Виктор Владимирович Королев

Анжелика Балабанова

pro & contra

известных личностей

Исторический роман-памфлет

Роман – это зеркало, с которым идёшь по большой дороге. То оно отражает лазурь небосвода, то грязные лужи и ухабы. Идёт человек, взвалив на себя это зеркало, а вы этого человека обвиняете в безнравственности! Его зеркало отражает грязь, а вы обвиняете зеркало! Обвиняйте уж скорее большую дорогу с её лужами, а ещё того лучше – дорожного смотрителя, который допускает, чтобы на дороге стояли лужи и скапливалась грязь.

Анри Стендаль «Красное и чёрное»

* * *

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателей запрещается.

© Королев В. В., текст, 2022

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2022

© ИП Соседко М. В., издание, 2022

Глава 1

«Отчего людины не летают?»

СЕЙЧАС мы с вами, уважаемый читатель, открутим назад лет сто пятьдесят и окажемся в старинном губернском городе Чернигове, что на севере Малороссии. Готовы? Тогда потопали.

Ближе к полудню мы вышли, наконец, к восточной окраине города. Ещё чуть-чуть, и окажемся в удивительном месте, где остановилось время, где пространство кривляется и искривляется, где полно иллюзий и аллюзий.

Улица, по которой мы идём, раньше носила имя Растеряевой. Кто это такая, чем знаменита – уже не вспомнить. Нравы сей улицы своеобразны, а характеристика всего города у знаменитого писателя позапрошлого века Глеба Успенского похожа на цинично-тягостное признание: «Чернигов вовсе не замечателен, скучен, безжизнен и безлюден». Да упокоится он с миром, раз не заметил при своей жизни одного важного события в истории Чернигова.

Классик давно не живёт в Чернигове, да и умер рано, но, знать, ему на смену в этом «скучном, безжизненном и безлюдном» местечке появился на свет последний ребёнок в семействе местного богача Исаака Балабанова. Малютку назвали с расчётом, тенденциозно и возвышенно – Анжеликой. Она-то и будет главным персонажем нашего дальнейшего повествования.

Каменный дом Балабановых стоял среди дубов прекрасного парка, недалеко от Красной площади. Раньше площадь именовалась Базарной, потом Красной, потом обратно Базарной – каждая новая власть возвращала ей прежнее имя, но такие пертурбации не помешали ей сохранить свои функции в первозданном колере и пыли.

В семье Балабановых было шестнадцать детей. Семейство считалось одним из самых богатых в городе.

Исаак Балабанов с молодости служил в земской управе. Как-то, проводя по бумагам очередную ревизию, обнаружил огромное бесхозное поле. Оно, конечно, всегда существовало, более того – хозяин у поля тоже был всегда. И не кто-нибудь, а сам генерал-губернатор Милорадович. По наследству земли отошли сыну его – тоже генерал-губернатору, только столичному.

Сынок был боевой генерал, все высшие награды европейских держав имел. Да в декабрьскую смуту 1825-го какой-то дурной отставной поручик убил его. Подло, в спину. Только об одном успел петербургский столоначальник распорядиться: дать вольную крестьянам своим. Вольные-невольные, а деваться им всё одно некуда.

Так и остались они на земле Милорадовичей. Так и жили, детей растили. А треть века спустя вышло по России освобождение крестьянам. Кончилось крепостное иго, а поле осталось. Как бы ничейное. Его и распахал под бульбу Исаак Балабанов.

Однако объект-то ещё не признан выморочным, за тую картошечку могли и посадить, в те времена строго было: схитил – пожалте, милейший, в казенный дом. А Исаак и так в казенном доме служил. Повинился коллегам в содеянном, и сам предложил оштрафовать себя – аж на десять целковых. И проект реляции самолично подготовил: «Предупредить купца Балабанова, что если в следующий раз засеет поле, то снова оштрафовать». Так и заплясала гопака хитрая аренда: с урожая тысяча рублей в год, а штраф десять. На первоначальный капитал купил свечной заводик да пивоварню, а уж с них пошла прибавочная стоимость.

Семья Балабановых происходила из ассимилированных – проще говоря, абсорбированных – евреев.

Тех, что веру приняли православную и за то получили право славить и словить всё, что ненадлежаще лежит или может испортиться. Порядок должен быть, орднунг, как немцы говорят. Иначе затопчут, и ты, непризнанный и голодный, падёшь дрючком пропертый…

Называться по православным святцам Исаак отказался, заявив при крещении:

– Имя человеку даётся один раз, и прожить надо так, чтобы не жёг позор и чтобы, умирая, мог сказать, как тебя зовут…

– Весомо, – согласился батюшка, укладывая под сутану пачку казначейских билетов.

Папаша Исаак (если уважительно, то закен, что значит «мудрый старик») Маркса не читал, не осилил даже первого тома, но чтил эпитет «прибавочная», и потому капитал его прибавлял, как на пивных дрожжах. Слыл в Чернигове культурным. Газету выписывал, в шахматы играл. Таких вокруг было немного: Ужасовичи, Соли, Зелемские да обрусевший Глебов.

Ужасовичи были соседями и самыми близкими друзьями. Их огромный дом смотрелся в окна огромного дома Балабановых, и когда в одном гуляли, в другом задёргивали шторы. Главы семейств, Исаак Балабанов и Шмуль Ужасович, ходили друг к другу без приглашений, женщинам же оставалось хвастаться своими нарядами и интеллектами на Красной площади или в лавках Алексеевского Пассажа (половина его «лабутиков» принадлежала Исааку; Шмуль же владел самым большим в городе питейным заведением, прозванным громадянами «Бар-сучья нора»).

С Солями Балабановы почти не общались. Анжелика училась с их младшей дочерью Бертой. Ходили вместе играть на фортепьянах. Анжелике не нравилась вечно сонная Берта Соль, не любила она и колотить по клавишам, но считалось, что они подруги-расподруги.

Со старшим Зелемским Исаак Балабанов решал какие-то хозяйственные вопросы, заседая в уездном собрании. Дел у депутатов всегда много: улицы мостить камнем, водопровод тянуть, столбы ставить под электричество – не сами, конечно, но руководить тоже ведь не просто, ежели всё честно делать. Зелемского он уважал с трудом, говорил про него кратко:

– Ни стыда, ни совести – ничего лишнего. Мздоимец. И и́мец носит соответствующий – Иона. Знать, родичи надеялись, что сыночек ихний с серебряной ложкой во рту всю жизнь проходит.

На стене в кабинете у Ионы Зелемского висел шутливый плакат для посетителей: «Дай, Джид, на лапу счастья мне!» Балабанов же мзду не брал, считал это недостойным бизнесом, а юдофобию – хуже любой фобии по одной причине. В Чернигове жили в ту пору три равнодольных нации: русские, украинцы и евреи. И никому на улицах не было тесно: где один прошёл, там и два других пролезали, не пинаясь.

Эти семейства были рады видеть друг друга всегда, но не часто. С ними можно было говорить о новых книгах и парижской моде, сыграть в шахматы или в лото. С ними – и ещё с Глебовым, обрусевшим коллежским асессором, человеком представительным и непьющим.

…Анжелика росла по строгому расписанию: иностранные языки, музыка, танцы, вышивание – всё, что потребуется женщине в будущем. Мать называла её Гелечкой, считая, что правильнее было бы дочь назвать Ангелиной. Для отца же она оставалась Желечкой – он старался фрикативно не гэкать, как делали все в Малороссии.

Папахен не пропускал ни одной ярмарки, торговыми днями пропадал в рядах, постоянно закупал всё новое оборудование для своего завода, ездил по ближайшим деревням, высматривал, выспрашивал, выменивал. Обычно возвращался домой затемно. Вот и нынче, снимая сапог с помощью специальной машинки, рассказывал младшенькой дочке:

– Около ворот какой-то нечёсаный малец окликнул меня: «Закен Исаак, отчего б вам не подать бедному еврею, если у того нет нынче средств?» Но, Желечка, этот босоногий мальчик-бродяга напрасно считает себя евреем – бедных евреев не бывает, запомни. И вообще – что это за фиглярство-фамильярство?!

Правый сапог был снят. Довольный папаша продолжил:

– Ведь едва стоит – рыло горит, ухи сивые – это сколько ж надо выпить сивухи да горылки, чтоб так распрекраситься? Хотя… пусть пьёт, каждая чарка копейкой капает нам в мошну. Круговорот спирта с водой в природе. Но только без амикошонства, помилуй Бог!

Альтруистом папаша не был. Может, и был, но не до такой степени, чтоб горылкой забесплатно поить кого ни попадья. Уважаемый всеми соседями человек, неподкупный депутат был. Хотя и местного, уездного мандата. Жалко – умер закен Исаак рано. Желечка долгое время его помнила как большого и честного. Потом на образ отца наложилось лицо матери, и он как-то стал стираться, исчезать под её вечно командный тон и нравоучения.

В семье Балабановых говорили в основном на иностранных языках. Русский язык Анжелике пришлось учить тайком по книгам, спрятанным от матери и гувернанток. Все эти гувернантки были иностранками, ни у одной из них не было ни серьезного образования, ни каких-либо интеллектуальных интересов. Ни одна из них не могла ответить на вопросы, которые начинали крутиться в голове подрастающего чада.

– Гелечка! Битте-дритте ауф дойч-штудиум! – кричала мать из дальней залы. Она видела сквозь стены.

Орднунг – это жизнь по часам с точностью до минуты. Глянув на часы, Брунгильда, позавчера выписанная из Германии, поправила пенсне и тепло поздоровалась первой:

– Гутен таг, фройляйн Ангельслика!

«Ангельс» у неё получилось гнусаво, как «Энгельс». И когда девочка спросила, кто это такой, гувернантка закатила в экстазе глаза и стала что-то быстро-быстро лопотать по-немецки. Анжелика с трудом поняла, что некий Фридрих со своим другом Карлом заложили основы чего-то, и призрак этого чего-то теперь путешествует по всей Европе.

Немка рассказала по секрету, что этот Энгельс был женат дважды, на родных сестрах. Сначала на старшей, потом на младшей. И всю жизнь Фридрих помогал своему другу материально, но не так давно Карл умер. Обе жены Фридриха тоже по очереди умерли. Ещё он основал в Германии партию социал-демократов, в которой она, Брунгильда, состоит уже пять лет.

– Если фройляйн Энгельслика расскажет это муттер, майне место станет жуткая тюрьма, – сообщила гувернантка, утирая слезу.

Русский язык Брунгильда знала очень плохо. Зато они очень хорошо поладили: Анжелика стала учить её русскому, а та взамен дала ей почитать тоненькую книжицу про этот самый призрак, для травли которого объединились все силы старой Европы. «Ильлегаль», в десять лет девочка познакомилась с этим словом.

Как только за дверью слышались тяжелые шаги матери, Анжелика громко вещала:

– Аллес ин орднунг! Дер винтер ист да!

Проколов не было. Была взаимовыгодная дружба.

Такая, что спустя лет пятнадцать постаревшая Брунгильда признает в пламенном ораторе на митинге немецких социалистов свою ученицу. Та не увидит её с высокой трибуны. А может, увидит, но не узнает. Может, и узнает, но не захочет видеть.

Сработал бартер и с француженкой.

– Кабан жрэ репу, а кон траву, – доносилось исключительно для маман. Да пораскатистее, с прононсом, с ударением на последнем слоге…

Языки иностранные давались юной мадемуазели легко. Успевала вообще по всем предметам. Каждый раз в конце мая мамахен устраивала Анжелике годовой экзамен. Так было и в этот раз. Шурша духами и муарами, маман уселась в мягких креслах.

– Год прошёл, пришёл медведь – на успехи посмотреть! – так она это называла. – Прожексьён кутюр, силь ву пле!

– Пле ву силь! – бедная дщерь протянула ей на суд свою вышивку.

Целый вечер она сидела над холстом. Растянула его на пяльцах, цветными карандашами набросала по материи рисунок, подобрала ниточки-мулине и за три часа проштопала всё цыганской иглой.

– Кес ке сэ?! – ахнула мамахен.

– Маман, дышите носиком! – без страха и упрёка отвечала девочка. – Это птица-феникс, восставшая из пепла! Так мне видится. И кто скажет, что на самом деле она не такая? В сей труд вложен год моих тягостных раздумий и почти столько же кропотливого труда…

Экзамен по музыке она тоже сдала. Онемевшая мать только кивнула головой, когда её Гелечка на двух языках повторила:

– Играю на фортепиано последний раз. Не моё это. Пусть музыкой занимается Берта Соль. И петь тоже не буду, я не стрекоза какая-нибудь…

Вот и всё. Домашнее обучение закончилось. Девочка выросла. И она просит – нет, она не просит, этот enfant terrible уже требует! – отправить её в гимназию. О, ужас! Вот бы слышал это бедный Исаак! Что скажут Ужасовичи?

Скандал был бессмысленно-беспощадным и долгим. Братья Анжелики держали молчаливый нейтралитет. А соседи Ужасовичи сразу согласились, что это ужас. Их тайная мечта породниться с Балабановыми развалилась одномоментно. Раньше они часто намекали:

– Городок у нас небольшой, порядочной девушке и выйти-то некуда, кроме как замуж.

Абрамчик, младший Ужасович, был в курсе, готовился, потирая мокрые ладошки. Но раньше он так тихо, вежливо и добросовестно ждал, а теперь перестал здороваться.

Желечка всё это странное лето очень много читала. Для дочери черниговского богатея в книжной лавке Марка Кранца всегда откладывали новинки – бесплатно и в неограниченном количестве.

К осени всё разрешилось. Мамахен списалась со старшей своей дочерью, которая давно была замужем и жила в Харькове. Рядом с её домом открыли светскую школу для девочек. Туда мать и согласилась отпустить несносное дитя.

– Вступительный экзамен по русскому языку ей не сдать, – ликовала она. – Вернётся шёлковой!

Эх, шелка да муары – страшно далеки вы от чаяний родного чада! Нормативную лексику великого и могучего русского языка Анжелика учила по книгам, а сверхнормативную слышала от кучера Игната и жены его стряпухи Фроси, когда те перекликались, яко Ромео с Джульеттой.

Короче, кучер уложил в тарантас старый кожаный чемодан, в который поместились два платья, бельё, дюжина книг, любимая кукла, корзинка Фросиных пирожков и кое-что по мелочи. Когда Чернигов остался позади, Желечка мягко спросила:

– Игнат, вы, похоже, не русский человек?

И добавила для крепости чуток сверхнормативного. Кучер хмыкнул, щёлкнул кнутом:

– Но, залётные! Малáя барыня быстрой езды желает!

И весь путь они тренировались в русской лексике. Малýю больше интересовали этимология и этногенез, а Игнат учил её семантике на примере мелких деталей конской упряжи. Этими познаниями Анжелика Балабанова очаровала приёмную комиссию.

Сказать, что в школе для девочек всё было в радость, – значит, не сказать правду. А суровая правда состоит в том, что любая школа ни на одном языке не рифмуется со словом «свобода». Это антагонисты.

В Харьковской школе для благородных девиц Анжелику выбешивало всё. Прежде всего – униформа. За голубые платья и белые передники, девочек звали «голубицами». Учителя носили синие платья без передников – это, понятно, «синявки». Ходить на переменах можно только в парах, больше трёх не собираться даже в общей спальне – дортуаре. А рядом, от кухни нестерпимо несёт протухшей рыбой, и потому всю ночь снятся медяки россыпью, и всякие шишиги болотные норовят под ночной чепчик залезть. А с раннего утра до позднего вечера – муштра.

Первый праздник выпал на Рождество. Все – от младших классов до выпускного – мучились страданиями:

– А бал будет? А кадеты будут?

Кавалеры будут настоящие! «Шерочки с машерочкой» отменяются. Мигом наладили себе причёски с завлекушками над ушками, серёжки достали из чемоданов. А старшая «синюга» как увидела да как заорёт:

– Всем перечесаться! А то отменю к лешакам Рождество!

Кадеты пришли строем. Они приглашали на танец в основном старших «шкод». Разрешался с партнёром только один тур, и мальчики очень скоро стали искать девочек помоложе. Один такой подошёл и к Анжелике. Танцевал он отвратительно, был ниже на голову, весь в перезрелых прыщах, ладони мокрые, дышал со всхлипами. Вот где ужас-то – хуже Абрамчика Ужасовича! Сразу пропала тяга к противоположному полу. Нету тяги, ушла в пол.

Потом, значительно позже, когда Анжелика станет номенклатурным революционером, ей при слове «кадет» мигом поплохеет до жути. И при знакомстве с лидером русских кадетов Милюковым она станет выискивать у него на лице прыщи, чем немало смутит будущего министра иностранных дел Временного правительства.

Но вернёмся к Харьковской школе. До Пасхи «голубицы» и «синявки» держали строгий пост, не пили, не ели – говели. Закон Божий суров, но это закон. С другими предметами Анжелике было намного проще. Особо уважала она логику, легенды и мифы Древней Греции, ритмику, статистику, обществоведение и ОБЖ. Шла круглой отличницей, неизменно избиралась старостой, минуя два класса, была переведена сразу в пятый за «поразительные лингвистические способности».

С отличным табелем и смытым настроением возвращалась она почтовым дилижансом в Чернигов на летние каникулы. Она уже большая, сопровождающих ей не надобно.

…Желечка просто не узнала родной город. А город не узнал её. За год оба выросли, изменились. Чернигов мостился брусчаткой, расцветал сиренью, сверкал газовыми фонарями и новыми деревянными тротуарами. Старый мост собирались ремонтировать, а выше по течению Стриженя, напротив семинарии, начали строительство второго моста.

Дома все сразу заценили её возрастной скачок.

– Ну-ка поворотись-ка, молодшая! Экая ты гарная зросла!

Братья радовались искренне, мамахен не очень, но тоже обняла. Даже Абрамчик Ужасович, увидев, поздоровался. И пришёл – якобы пластинку послушать, куплеты Сарматова про кота. Это ж таки тоже новость: Балабановы первыми в городе приобрели граммофон.

Короче, каникулы начинаются, путь к взрослой жизни открыт. Вперёд, Анжелика!

И она пошла. Первый адрес – книжная лавка Кранца. Впрочем, это уже не лавка, а целый магазин с библиотекой. Здесь ей рады с большой душой.

– О, юная госпожа Балабанова, с возвращением! Уж и не знаю, как к вам теперь обращаться! Желаете новинки, как всегда? Вышли крайние книги нашего земляка Глеба Ивановича Успенского, он сейчас в столице, нездоров, но новые тома его собрания сочинений у нас есть…

Пока хозяин паковал отобранные книги, Анжелика прошла в зал библиотеки. У дверей сидел за столом с какой-то книгой молодой мужчина. Тёмные густые волосы, вздёрнутый нос, чистое лицо, несвежая рубаха…

Он мигом повернулся к ней всем телом, спросил с улыбкой:

– Я не помешал вам?

– Нет, вы мне не помешали. Я здесь просто не была никогда, заглянула посмотреть, пока мне книги пакуют, – быстро ответила девушка и вышла.

Книги были увязаны. Пачка получилась неподъёмной, но виду не показала, попрощалась, вышла. Спиной услышала, как дверь магазина снова хлопнула.

– Давайте я вам помогу!

Тот мужчина, не дожидаясь ответа, быстро отнял ношу. Да она и не сопротивлялась. Он явно не ровня ей. Может, разночинец, а может, из бывших, крестьянин или того хуже беглый солдат или каторжник.

– Спасибо, панночка, что не боитесь меня, – как-то спокойно, без всякой иронии произнёс мужчина. – Можно поинтересоваться у вас, за что вы любите Успенского? Вам по душе «Нравы Растеряевой улицы»?

Он заметно окал. И у него получилось как-то тягуче: «Но-ро-вы».

– Я вам не панночка, я такая же православная, как и вы… Родилась в этом городе. Папа мой лично знавал господина Успенского, оттого и интерес. А вы, похоже, нездешний…

– Извините, не представился. Я цеховой Алексей Пешков, Максимов сын. Прибыл третьего дня из Нижнего. Крещён православным, ноне от церкви отлучён.

– Это за что же? Убили кого-то? – ахнула в подозрениях Анжелика.

– Да нет! – мужик как-то легко засмеялся. – Сам себя хотел, да архангел Иегудиил меня сохранил.

Он полез свободной рукой куда-то под рубаху и вытащил маленькую иконку.

– Православие его не жалует, как и самоубивцев. А по мне – как ещё посмотреть. Тому, кто усердно трудится, святой Иегудиил корону золотую обещает. А к лентяю другой стороной повернётся, там у него хлыст. Видите? Иегудиил – покровитель всех творцов, писателей и художников.

– Вы что-то пишете? Или рисуете?

– Рисовать – нет, я нонче по малярной части. А вот писателем стать – хорошо бы, мечта есть. Вот и хожу по Руси-матушке, смотрю, жизни учусь, запоминаю, записываю.

– Стало быть, бродяжничаете, судьбу проклиная? Подаянием живёте?

– Не-е, барышня, зря вы так, – мужик продолжал улыбаться, пряча иконку в карман. – Мы люди мастеровые, трудом живём. Любое дело делаем с душой, как для себя. Порой русскому человеку неведом восторг строительства жизни, и процесс труда не доставляет ему радости; он хотел бы, как в сказках – строить храмы и дворцы в три дня, и вообще всё любит делать сразу, если сразу не удалось, он бросает дело. А если каждый станет жить и работать по совести, если не воровать, то через двадцать лет все мы будем жить в самой счастливой стране. И так обязательно будет!

– Да это уже было! Некоторые люди аналогично думали, – возразила ему с иронией. – Ровно двадцать лет назад Парижская коммуна пала.

– Ого! Как же мне это нравится! – мужчина остановился и смотрел в упор на неё. – Девушка, вы так много знаете! Но я не понял: вы «за» или «против» равенства всех людей?

– Наверное, «за»…

– Вот это правильно! Потому что каждый человек рождён для счастья, как… птица для полёта! Пока – да, вы верно подметили: на мне рубашонка худая, и множество разных заплат. Но завтра я эту хламиду сниму…

– Архангел Иегудиил поможет?

– Сами. Мы сами построим наш новый мир! Это мы сегодня никто, а завтра станем всем!

Он помолчал.

– И знаете что, юная барышня, приходите завтра на лекцию в библиотеку? Приезжает интересный человек – Михаил Коцюбинский. Там не будет ничего нелегального и опасного, разговор о счастье…

«Надо же, какой-то бездомный дядька приглашает меня на лекцию в моём родном городе!», – хмыкнула про себя девушка.

Но вслух сказала как можно равнодушнее:

– Вот как? Постараюсь прийти!

Они как раз у дома её оказались.

– Спасибо, что помогли, – она протянула мужчине серебряную монетку.

– О, пятиалтынный! – тот не стал отказываться. – Хватит на новую рубаху. Премного благодарны.

…Дома Анжелика долго не спала, взбудораженная и усталая. Листала последние тома господина Успенского – ох, и правда, зачем это «несусветное перекабыльство»?

Вспомнила, как раньше ей было нелегко со слугами. Еженедельно с матерью ездили в храм, отвозили для бедных вещи, продукты. А однажды осенью Анжелика решила самостоятельно одарить дочь садовника тёплым шарфиком. Отозвала девочку за угол, собственноручно повязала подарок на шею. А та вдруг спросила, не утирая соплей:

– А валенок нет ли у тебя, барыня? А то дай свои – вы ведь богатенькие, у тебя, поди, трое платьёв, не мене…

«И прости нам долги наши, яко мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, и избавь нас от лукавого», – помолилась Анжелика на ночь. Только тогда уснула, подложив сухую ладошку под щеку.

Вечером другого дня первым делом она отнесла обратно в книжный магазин тома Успенского, спросила, нет ли у них чего-нибудь из произведений Фридриха Энгельса. На что хозяин удивлённо ответил:

– Идейного ничего не держим-с. Нам не нужно-с. Пока робеем-с.

Господин Коцюбинский её сразу поразил. Он прошёл к противоположной стене библиотеки быстрым шагом, повернулся к собравшимся и тогда только представился.

– Меня зовут Михаил Михайлович. Сам я из Винницы, лишь недавно был аттестован народным учителем. Сегодня хочу поделиться с вами своими мыслями о счастье человека…

Он смотрел в зал строго, так, словно прожигал взглядом каждого. Высокий лоб, усы, бородка, аккуратная причёска, скромный пиджак, галстук. Всё в нём было какое-то семейное, радостное, светлое. Такими, наверное, были язычники – они поклонялись богу Солнца и не ведали греха. Каждое утро – в радость, труд – в радость, дети – в радость. Бог Ярило не позволял никому из них печалиться и страдать.

– Сегодня много говорят о демократии, – начал лектор. – Но демократия всегда романтична. А романтичность – естественное настроение любого нормального человека. Романтизм – это вера в лучшее, это жажда мира и добра. Люди всегда пытались создать вокруг себя надёжную и внушительную атмосферу человечности, способную перевоспитать даже животное, привив ему нечто от души нашей. Мы не желаем зла и мук, мы жаждем добра и счастия. А в чём оно, счастье? Где оно?

Словно фокусник, он вытащил откуда-то из-за спины цветок.

– Посмотрите внимательно на этот цветок! Разве он не красив? Разве у вас не возникает в душе чувство благодарности к нему? Вот, вы даже не видите, как мгновенно преобразились ваши лица! У всех сразу, у каждого сидящего в этом маленьком зале. По-другому смотрят ваши глаза, вы улыбаетесь, переглядываетесь и что-то шепчете друг другу. Это красота распустившегося цветка мгновенно изменила ваше настроение, это он послал вам доброе тепло, он пожелал вам счастья. Чувствуете?

От самого господина Коцюбинского шло притягательное тепло. Он не был похож на школьных наставниц-«синявок»! Так и хотелось пред ним смиренно преклонить колени, покаяться в грехах и признаться в любви. Но…

– Но нас больше окружает дурное, чем хорошее, – продолжал оратор. – Мы все рождены для счастия и радости, а вокруг так много дурноты и гадости. Порой мы сами совершаем дурные поступки. И тот, у кого заснули ум, честь и совесть, потом мучается этими муками и скорбями. А чтобы не было мучительно больно, каждый должен задать вопрос: «Если я не за себя, то кто же за меня? А если я только за себя, то что же тогда я?» Ответив на него, вы поймёте, что есть такое демократия, вы увидите светлое будущее, солнце согреет вас своим теплом, и вся ваша жизнь наполнится счастьем…

Слова его проникали прямо в мозг, ложились на душу, как песня. Они звучали не бравурным маршем, ни томным романсом, это, скорее, был журавлиный клич, зовущий в дорогу. Такое ощущение появилось, похоже, не только у Анжелики.

– Может, есть у вас вопросы? Пожалуйста, задавайте, не стесняйтесь! – сказал в конце лектор.

– Скажите, пан Коцюбинский, – пропищала от окна Берта Соль. – Отчего людины не летают?

Зал засмеялся.

– Отчего мы не летаем, как птицы? – учитель был серьёзен и заботлив. – Да, сегодня не летаем. Но завтра человек обязательно полетит в небо, поднимется к звёздам, и там появится жизнь, и расцветут яблоневые сады. Пусть не мы, не нынешнее поколение людей – но наши потомки обязательно будут летать, как птицы, и жить дольше ста лет. Я верю в победу разума и силы человека над смертью. Смерть будет побеждена, когда большинство людей осознают цену жизни, поймут её красоту, почувствуют радость от каждого солнечного лучика. Пока же – давайте станем любоваться полётом птиц, майских жуков и божьих коровок…

– Хорошо, что коровы не летают, – пробасил сзади знакомый голос.

Анжелика обернулась. За ней сидел вчерашний мужчина. Был он в новой чёрной косоворотке, надетой, похоже, на голое тело.

Лекция закончилась. Проводили господина Коцюбинского аплодисментами, цветы подарили. На выходе Алексей Пешков поздоровался.

– Понравилось ли вам, барышня? Не жалеете, что пошли?

– Нет, Алексей, Максимов сын, не пожалела. Видно, что Коцюбинский добрый человек, настоящий народный учитель.

– Да. И добрый, и честный. Трудно жить ему.

– Это ещё почему?

– Быть честным человеком на Руси очень дорого стоит. А у него душа художника, он прямо рождён с органической брезгливостью ко всему дурному. Но только молча. Как у Льва Николаевича – непротивление злу насилием. Вы любите Толстого?

– Я только «Лев и собачка» читала.

– У-у, вы счастливый человек! У вас всё впереди! Толстой – это не человек, это глыбища!

Они шли по деревянным тротуарам. Он держался чуть сзади, ступал тихо, по-звериному. Она не была томима ни нежностью, ни робостью, спокойно цокала каблучками новых туфелек. Так и вышли на площадь.

– О, чёрт! Что это?! – Алексей, сын Максимов, замер в изумлении.

С другой стороны въезжала на Красную площадь венская карета о четырёх огромных колёс. Карету медленно тянули два вола, которыми правил возница, имевший облик весьма живописный. Поверх рубашки одет он был в кожаную безрукавку, похожую на кирасу, ниже штаны в крупную клетку, на ногах жёлтые сапоги со шпорами и широкими раструбами, на руках белые перчатки до локтей. На голове – широкополая шляпа с пером какой-то экзотической птицы.

– Это достопримечательность нашего города, предводитель уездного дворянства. Григорий, сын коллежского асессора Глебова, папиного партнёра по шахматам. Едет проверять строительство своего замка. Видите чудо-здание в лесах?

– Почему он похож на попугая в банановых лесах в далёком Парагвае?

Анжелика засмеялась.

– Это долгая история.

– Уж расскажите, умоляю. Мы ведь не торопимся?

– Ну, слушайте. Говорят, как-то в Италии увидал он удивительной красоты девушку. Но она оказалась принцессой из семейства Наполеонов, так что шансов у младшего Глебова не было. А тут ещё и соперник рядом. Родной дядя этой принцессы, чисто-блакитных кровей, обхаживает племяшку совсем не по-родственному. Глебов попытался объясниться с принцессой, но был взашей изгнан из её замка. Вернулся домой – и решил свой собственный замок построить. Один к одному, как у этой гордячки. Поначалу все черниговцы зависали у окон, когда ехал он по лужам в карете. Потом привыкли, пусть себе дивачит.

– Как интересно вы рассказываете! Мне так не умеется! Вы обязательно должны писать рассказы! – сын Максимов радовался искренне, как маленький. – Ваш язык такой богатый, нельзя его прятать! А вот хотите, я вам расскажу, откуда в русском языке появились беглые гласные?

– Да, этимология меня всегда интересовала.

– Давно это было. Двух молодых добропорядочных людей за свободолюбивые взгляды сослали в Сибирь под гласный надзор полиции. Они устроили побег. С тех пор и пошло – «беглые гласные».

– Смешно, – молвила спокойно Анжелика. – Очень смешно пока.

– Ну, не сердитесь, прошу вас. Антон Павлович Чехов не раз повторял: десять раз пошутишь, из них девять – совсем не смешно. Бывает. Уж больно ваша городская достопримечательность на скоморошный лад настроила. Так и хочется сказать: «Идёт идиот-идиотом! Конежностями едва шевелит! Морда плюшевая, жравчик ему подавай. А кому он сам-то нужен – жравчик плюшевый?» Город у вас прекрасный, так бы и остался жить здесь. Совсем не скверно вы живете, господа! Вольно у вас, интересно. Душа свернулась, развернулась – и так хорошо. Идёшь через реку – мост с тобой разговаривает, солнце улыбается, река смеётся…

– Это антропоморфизм чистой воды, – вдруг вырвалось у Анжелики. – Ещё расскажите, что дверь вам проскрипела: «Не уходи, побудь со мной!..»

– Какие вы слова иностранные знаете!

– Брэма «Жизнь животных» читала. И много других книг – это ведь источник знаний, не так ли? Иностранцам ни за что не понять, почему у нас «часы стоят, время идёт, а годы летят». Немцы смеются над русским словом «кастрюля», а мы всего лишь упростили их «кастеролле».

– Браво, барышня, браво! Сколько в вас разума! – он аж остановился, и чёрная косоворотка заиграла на плечах косой сажени, и сам он заискрил, стал чёрной молнии подобен. – А я даже не знаю, как вас зовут?

– Анжелика Балабанова.

– Вы интересная чудачка, Анжелика! Вырастете, станете знаменитой!

– Вы тоже.

На том и расстались довольно сухо…

Пройдёт девять лет. Она, уже самостоятельная и вполне взрослая, в начале февраля 1900 года будет ехать в поезде Брюссель-Париж. На одной из остановок купит какой-то литературный журнал на русском языке. Усмехнётся, увидев имя автора под рассказом – Иегудиил Хламида.

Интересно, что в то же самое время Алексей Пешков, сын Максимов, напишет в Ялту болеющему драматургу Чехову: «В Нижнем меня ничто не держит, я одинаково нелепо везде могу устроиться. Поэтому и живу в Нижнем. Впрочем, недавно чуть-чуть не переехал на жительство в Чернигов. Почему не переехал? Знакомых там нет ни души».

…В семнадцать лет Анжелика Балабанова окончила школу и уехала из Харькова. По возвращении в Чернигов мать настояла на её отдыхе за границей. Считала её образование законченным и надеялась, что пребывание в Швейцарии будет хорошим плюсом в «опчестве» при подготовке дочери к браку. Об этом «женском предназначении» Анжелике было сказано за неделю до смотрин. Справедливости ради надо сказать, что кандидатура Абрамчика Ужасовича рассматривалась лишь на случай, если лошадь вдруг понесёт и «харьковская выпускница» переломает себе ноги либо, стократ хуже, случится обратная ситуация.

Первый кандидат – закоренелый вдовец. Он был в меру лыс, подвижен и алчен. На невесту не посмотрел ни разу, вёл торговлю исключительно с мамахен и включительно недвижимость.

– Да шоб я так ни понимал! Я всё нормально понимаю. Я купец, а вы торгуете товар. И што я буду с его иметь? Ви што таки даёте за свой товар?

Дальше случился неожиданный блямц. Анжелика сидела напротив, скрестив ноги, в удобном кресле. И тут она лениво, по-королевски величаво встала, подошла вплотную к жениху и смачно припечатала его лысину ладошкой, чётко и беззлобно сказав на двух языках:

– Тебя, вельможный господин, невеста-лошадь ждёт в овин!

Ух, какой же кипеж был, с ума сойти! Но на все увещевания и требования извиниться девушка отвечала твёрдо: «L'amour perdu!» Что с французского переводится однозначно: «Свадьбы не будет!».

Два года Анжелике Балабанова пришлось бороться за независимость. Впрочем, вся её будущая жизнь будет борьба, а этот период, как потом она сама признавала, оказался не самым жестоким и трудным. Немало помогла и проверенная система бартера. Братьев много, она одна. И наследство одно на всех. А если от него отказаться, они могут её отпустить? Они согласились.

Потом осталось выцарапать у них ежемесячное вспомоществование. Сумела. Теперь всё – поцелуй мамахен, обними братахен и возьми билет на поезд куда-нибудь. В то время «золотая» русская молодёжь уезжала учиться всенепременно в Цюрих. Но одна из девушек, которую Анжелика сейчас натаскивала по немецкому и русскому, рассказала ей об университете, который открылся в Бельгии.

Новый университет в Брюсселе снился ей тем местом, где люди могли жить и говорить свободно, где их уважали и восхищались, куда съезжалась студенты со всей Европы. Это была свобода, а она, как сказал классик, лучше, чем несвобода.

Анжелика поехала…

Глава 2

«С Интернационалом воспрянет род…»

ГОСТИНИЦА у вокзала съела половину денег, выделенных братьями на месяц. Анжелика долго искала и, наконец, нашла комнату в мансарде под крышей. Подальше от центра, потише, зато до университета пешком четверть часа. Внизу хозяйка держала магазин, сама жила с детьми в задней комнате. Торговец из неё получился ýбыльный, так что постоялице обрадовалась.

Комната оказалась холодной, сырой. В сентябре ещё ничего было, а как пошли дожди, хоть ложись и помирай. Куда ни поставишь кровать, рискуешь проснуться в луже. По полу метрономом – кап-кап-кап. В ритме вальса, на три четверти. Из окошка дует так, что страницы открытой книги на столе листаются сами.

Окно мансарды выходит на узкую улочку, прямо на булочную. Утром слойки с марципаном пахнут особенно глумливо, лишают начисто рассудка, никаких дамских сил не оставляя. Зато – спасибо «принципу зато», что есть другая сторона – зато за час до закрытия там можно купить хлеб за полцены. Анжелика режет багет тонкими ломтиками на подоконнике. Это сухари к чаю, её завтрак и ужин. Брюссельская капустота в животе. Зато обедает она в университетской столовой.

Мамахен всенепременно сказала бы: «Петь-плясать не будешь, а выжить – может, и сумеешь». Интересно, что б она сделала, когда бы дочь вернулась? Торжествовала бы: «А я что говорила?!» Как странно всё же мир устроен! К возвращению блудного сына обрадованные родители ягнёнка зажарят на вертеле, а поменяйся вдруг пол у возвращенца – и сразу блудной дочери безжалостный допрос: «Ты где шлялась? С кем была?» М-да, надо бы с феминистками эту тему обсудить, их на курсе немало.

О, сколько радости и счастья подарили Анжелике первые дни учёбы!

Величественное здание, похожее на версальский замок, часы на высокой башне – это же настоящее чудо света! Она вошла в университет очарованной, околдованной, онемевшей, оцепеневшей. Это здесь она будет учиться? Да! Она здесь будет учиться, будет!

Девушек на курсе оказалось всего десять. Одна итальянка, две француженки, три немки, четыре из России – и пять десятков молодых людей неизвестной пока этимологии, но, похоже, голландцы в основном.

Небольшая аудитория амфитеатром. Новоявленные студенты Нового университета встали, когда за кафедрой появился пожилой профессор.

– Братья мои! О, я вижу, тут нынче и сестёр немало – здравствуйте все! Я сразу вас спрошу. Почему, ответьте, люди не наслаждаются мирной жизнью? Почему они равнодушно проходят мимо дивной красоты окружающей нас природы и не пользуются во всей полноте благостными дарами земли нашей, общей матери-кормилицы? Зачем народы беспрестанно враждуют друг с другом, когда можно было бы так прекрасно жить в мире – по-братски?

Седые вихры вьются дружелюбно, огромный лоб мыслителя сулит вам бездну знаний – профессор радостно, по-детски засмеялся, довольный, что поставил аудиторию в тупик.

– И это очень хорошо, что вы не знаете ответа! Для того и создан наш университет, чтобы дать вам фундаментальные знания, чтобы вы научились думать и находить ответы на любые вопросы, которые вечно ставит жизнь перед человечеством. Все занятия здесь будут проходить на основе принципа «свободного исследования». Это главный принцип светского гуманизма, он предполагает разнообразие мнений и уважение права отдельных личностей выражать собственные верования без всяких гражданских и юридических запретов или страха подвергнуться наказанию. Здесь каждый свободен высказать своё мнение, даже если оно непопулярно или неприемлемо для большинства. Вы поймёте, что именно в отдельной человеческой личности нужно искать ту побудительную силу, которая послужит для распространения гуманистических идей и примет участие в действиях сознательных масс, способных изменить мир к лучшему и сделать всех людей счастливыми…

Это был Элизé Реклю́. Учёный с мировым именем, гениальный географ и писатель, человек удивительной судьбы. За участие в Парижской коммуне арестован, но и в тюрьмах, закованный в кандалы, он продолжал писать статьи. Приговорён к пожизненной каторге на островах Новой Каледонии, где большинство осуждённых молили бога лишь о быстрой смерти. Как мог, подбадривал там своих несчастных собратьев. А в это время Чарльз Дарвин, глава созданного для его защиты международного комитета, телеграфировал в Париж:

«Мы осмеливаемся думать, что жизнь этого человека принадлежит не только его родной стране, но и целому миру, что, обрекая такого человека на страдания далеко от центров цивилизации, Франция нанесет себе большой ущерб и уменьшит принадлежащее ей по праву моральное влияние в мире».

Самые видные европейские учёные подписали петицию. И помогло! Вечную каторгу ему заменили изгнанием из Франции.

Через несколько лет выйдет первая книга гигантского труда всей жизни Элизе Реклю «Земля и люди». В 1893 году читатели получат 19-й том этой «великой географии». В том же году Бельгия пригласит его возглавить кафедру географии в университете. Но, переехав в Брюссель, Реклю успеет прочитать лишь одну лекцию: половина профессоров запротестовала против «революционера-коммунара», и начальство вынуждено было отказать ему. Учёный мир раскололся. Те, кто разделял гуманистические взгляды великого географа, решили создать свой университет – новый, открытый, свободный.

Скромная аудитория Нового университета бывала всегда переполнена на лекциях Элизе Реклю. Приходили с других факультетов, стояли в проходах. Впрочем, другие предметы (все они шли на французском языке) тоже были очень содержательными и интересными.

Как-то вечером, уже выходя из университета, Анжелика чуть не столкнулась с Реклю. Профессор энергично постукивал тросточкой перед собой, придерживая под мышкой толстенную книгу.

– Давайте я вам помогу!

Наверное, только настоящие французы могут так грациозно отдать даме тяжёлое, приподняв шляпу в почтении и в улыбке.

– А вы, мадмуазель, наверное, русская? Только русские предложат сразу помощь, – просиял профессор.

– Как хорошо вы говорите по-русски! – удивилась Анжелика.

– Выучил за полгода, когда жил в Сибири. Ваш покорный слуга объездил полмира и везде старался понимать язык других. Признать должен, что русские более гостеприимны и братолюбивы, чем другие народы. Когда-нибудь это признают все. Уверен, что ваша страна примет самое широкое участие в том безостановочном движении, которое несёт нас к новому миру. История наделит вас великими доблестями. Через несколько веков, когда утихнут современные страсти и забудутся все распри, вас начнут воспринимать иначе.

– Вы серьёзно так считаете? – воскликнула обрадованно Анжелика.

– Однозначно. Вы – нация, охватившая беспредельную равнину, и при этом ваш народ обладает качествами оседлого земледельца, который любит землю и с охотой её возделывает. Ни одна нация не будет содействовать настолько мощно, как ваша, нарождению будущего. Вы станете главными деятелями в развитии истинно человеческой цивилизации, основанной на свободе, равенстве, братстве. Вы – коммунары, а коммунары никогда не будут рабами… Кстати, что за брошюру вы брали сегодня в библиотеке?

– Это Плеханов. «Анархизм и социализм».

– Опять же вы порадовали старика! Георгий Валентинович – очень основательный теоретик. Нам с моим другом князем Кропоткиным в этой работе основательно досталось. Мы у Жоржа – эпигоны ранних анархистов, туманные угодники, не понимающие, где кончается «товарищ» и начинается «бандит». Он считает, что нас пора на свалку. Дескать, скоро пролетариат станет господином положения, ему достаточно будет нахмурить брови, достаточно дунуть, – и анархистская пыль исчезнет. Мы, конечно, не пыль на ветру, наш университет для того и создан, чтобы молодёжь могла узнавать, постигать логику и истину в столь многочисленных социальных течениях. Выбирать и строить новый мир – вам. Мой совет: слушать всех, а слушаться лишь сердца своего. Завтра Плеханов в Народном доме выступает с лекцией. Так что готовьтесь, читайте его брошюру и – верните мою книгу. О'ревуар!

…Ночью Анжелика долго не спала, читала Плеханова, потом статьи Реклю об анархизме – пыталась понять, «за» кого она и с кем не согласна. Разумеется, личность профессора-коммунара произвела на неё очень сильное впечатление.

Да, соглашалась она с великим географом: жизнь миллионов людей – это лишь незаметные явления всеобщей великой эволюции, увлекающей всех нас в своё бесконечное движение. Разве что-то значат эти маленькие явления, называемые сегодня революциями, – неважно какими: астрономическими, геологическими или политическими? Что могут эти едва заметные, почти призрачные движения? Миллиарды революций сменят друг друга в мировой эволюции, в существующем прогрессе Вселенной. Как бы велики или малы они ни были, все эти революции – лишь часть большого цикла бесконечного процесса, которое подчиняется движению Солнца и светил.

Нет, она против! Сердце подсказывало Анжелике, что в философии анархизма ей недостаёт каких-то важных элементов – отправной точки и причинной связи. И тут прочитала у Плеханова: «Если социальная наука в конце концов все-таки выбралась из этого тупого переулка, то она этим обязана Карлу Марксу». На этой фразе, наконец успокоенная, она уснула…

Её соотечественники, студенты из России, были в большинстве своём неплохо подкованы в теории и практике социальной борьбы. Многие из них вели активную работу в подпольном движении, и у них было мало общего с теми молодыми студентами, которые родились и выросли в благополучных, богатых семьях. Она почтительно смотрела на этих русских, которые могли часами обсуждать идеи Маркса, участвовали в митингах и демонстрациях.

Новый университет давал лишь основные понятия о политэкономии, философских течениях, механике капитализма, истории революционного рабочего движения. Всё чаще Анжелика ходила в Народный дом, где по вечерам кипели жаркие споры, где говорили о необходимости и неизбежности новой революции, в которой обязательно победит пролетариат, и именно он приведёт человечество к социальной справедливости. Эти люди для Анжелики были героями. Она боготворила их издалека. А они боготворили Плеханова. Они звали его, и он пришёл…

Она благоговейно смотрела на высокого красивого мужчину за трибуной и не могла отвести взгляда. Аккуратно одетый, Плеханов больше походил на местного аристократа, чем на русского революционера, спасавшегося за границей от царской охранки. Сейчас он казался Анжелике иллюзионистом, магом: «Пока вы тут верите всему, что я говорю, пока вы смотрите в мои глаза, а я в ваши, разгадка фокуса останется в моём рукаве».

Его красивое, умное лицо завораживало. Тёмно-карие глаза смотрели то сурово из-под густых бровей, то иронично, с лёгкой усмешкой. Он говорил так убеждённо и страстно, что не было никакой возможности и желания спорить. Кто-то попытался спросить его о деле Дрейфуса, кто-то о монистическом подходе к истории – сбить с темы Плеханова оказалось невозможно.

Он рассказывал о созданной им группе «Освобождение труда», о своих встречах с Фридрихом Энгельсом, о налаженных контактах с петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса» и его лидером Ульяновым, об участие в работе конгресса II Интернационала и докладом там о рабочем движении в России.

– Конгресс Второго Интернационала окончательно подтвердил разрыв между марксистами и анархистами, – звучал на весь зал его магнетический голос. – В отличие от всех течений утопически настроенной интеллигенции, мы, марксисты, убеждены, что промышленные рабочие в городах – даже в такой неразвитой стране, как Россия, – составят авангард любого революционного переворота, и он не за горами…

На сцене стоял уже не фокусник. Это выступал признанный основатель социал-демократической партии России, её представитель в Исполнительном комитете Второго Интернационала.

– Задача революционной интеллигенции сводится к следующему: она должна усвоить взгляды современного научного социализма, распространить их в рабочей среде и с помощью рабочих приступом взять твердыню самодержавия, – так закончил Плеханов своё выступление. – Революционное движение может восторжествовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода у нас нет и быть не может!

Он ушёл с трибуны под бурные, продолжительные аплодисменты.

Если бы кто-нибудь сказал тогда Анжелике Балабановой, что через несколько лет лектор, выступавший в тот вечер в Народном доме, станет её другом и товарищем, а она – его помощником и заместителем в Исполкоме Интернационала, она, конечно, не поверила бы. А если б ей предсказали, что позже она выступит против Плеханова и разорвёт с ним всякие отношения, она, скорее всего, рассмеялась бы в лицо.

…Обожала Георгия Плеханова тогда не она одна. И течений в революционном движении было тогда больше, чем нужно. Как ручейки, они с разных берегов пытались слиться в едином русле реки, но на пути вставали островки и острова, откуда с кручи вещали разные личности, один другого круче.

Приезжала на лекции мэтра студентка Цюрихского университета Роза Люксембург. Её узкое лицо светилось каким-то благородством, прекрасные глаза излучали живой ум. Начинала она, как и многие девушки-эмансипэ, с феминизма: освобождение женщины считала важной частью программы по освобождению человечества от гнета капитализма. Про Розу потом будут говорить, что судьба обездолила её трижды: как женщину в обществе, где главенствуют мужчины; как еврейку в антисемитском окружении и как калеку. Из-за родовой травмы она на всю жизнь осталась хромой, её рост не превышал ста пятидесяти сантиметров, голова казалось непропорционально большой, – тут поневоле задумаешься о нелёгкой женской доле.

Анжелика заревновала, когда сидящая рядом Роза громко сказала:

– Я люблю на Плеханова смотреть, просто смотреть, как он говорит, движется, его лицо мне безумно нравится.

– Феминизм – это лишь до первого мужчины, я уверена в этом.

Позже Анжелика поняла, что сказала это жестоко, хотя и была права. Роза взяла от короткой своей жизни всё. На тот момент она по уши была влюблена в литовского эмигранта Лео Йогихеса, который пытался приучить её к свободным отношениям «на время и без обязательств». Роза же мечтала о семье и детях. Она писала своему жениху:

«Собственная маленькая квартирка, своя библиотека, совместные прогулки, каждое лето – поездка на месяц в деревню, совсем без всякой работы! И, может быть, ещё такой маленький, совсем малюсенький ребёночек? Неужели мне никогда не будет это дозволено? Никогда? Вчера в Тиргартене у меня под ногами завертелось дитя лет трёх-четырёх… Словно громом меня поразила мысль схватить этого малыша, стремительно убежать домой и оставить его себе как своего собственного. Ах, дорогой, неужели у меня никогда не будет ребёнка?»

Жених «на время» отвечал ей без эмоций и без обязательств:

– Ваша задача состоит не в том, чтобы рожать детей и пасти гусей. Вам следует отдавать себя политической борьбе!

Роза страдала по-своему: день и ночь занималась наукой и стала чуть ли не первой женщиной, получившей учёную степень по экономике. Она была одним из организаторов социал-демократической партии Польши и Литвы, ей поручили возглавить редакцию газеты «Рабочее дело», печатного органа новой партии.

Вот так получилось, что маленькая революционерка с нелёгкой судьбой и железной волей стала для Анжелики Балабановой примером на долгие годы. Она подружилась с Розой, вошла в круг её друзей и знакомых. И себе твердила каждый день: «И я! И я тоже! Я так же буду!»

И пятьдесят, и сто лет пройдёт, а в жизни всё останется, как раньше. И стоит кому-то защититься, получить учёную степень, как все друзья и многочисленные знакомые одно и то же завистливо будут говорить: «Мне тоже предлагали писать диссертацию!» А чего ж не сел писать? Трудно показалось?

Анжелика себя не жалела. Жила впроголодь. Досрочно сдавала текущие экзамены в Новом университете. Моталась по Европе, собирая материал. Полгода просидела в библиотеке Британского музея в Лондоне. В Брюсселе продолжала ходить на вечерние лекции и митинги социал-демократов. Прочитала сотни «идейных» книг и статей на разных языках.

Три года спустя успешно защитилась. Первыми с докторской степенью её поздравили Роза Люксембург и Георгий Плеханов.

– А я к вам, уважаемая Анжелика, сразу с просьбой, – замялся Георгий Валентинович. – Не могли бы вы поехать в Париж, проводить в последний путь нашего общего друга Петра Лавровича Лаврова? Мне, к сожалению, не позволяют семейные обстоятельства и здоровье…

Плеханов очень уважал этого маститого учёного, общепризнанного лидера французской колонии русских революционеров. «С тех самых пор, как во мне начала пробуждаться „критическая мысль“, Лавров, Маркс и Чернышевский были любимейшими моими авторами, воспитавшими и развившими мой ум во всех отношениях», – сказал однажды он.

Через несколько часов Анжелика уже сидела в поезде. На одной из остановок она купит какой-то литературный журнал на русском языке. Усмехнётся, увидев имя автора под рассказом – Иегудиил Хламида. Как давно это было: Чернигов, странник Алексей Пешков, его предсказание, что она станет знаменитой…

Тысячи рабочих, крестьян, студентов – и не только «лавристы» – собрались у дома великого революционера-гуманиста. Все венки не поместились в его небольшой квартире, десятки их стояли прислонёнными к стене дома. Капал мелкий холодный дождь, пальцы пахли ладаном, все молчали. Потом похоронная процессия двинулась к Монпарнасскому кладбищу. Парижане с удивлением глядели из окон. А из толпы им кричали:

– Да здравствует революция! Да здравствует Интернационал! Да здравствует Коммуна!

И пели «Марсельезу». Большинство на французском, но многие – на русском языке, в переводе великого Лаврова:

– Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног…

Кто-то поднял красный флаг. Полицейские кинулись его отнимать. Это повторилось и на кладбище, где они пытались порвать на куски красные полотнища.

Выступая у могилы от имени французских социалистов, Поль Лафарг сказал:

– Обращаюсь и к вам, товарищи из России! Вы имеете право гордиться Петром Лавровым. Вечная честь русскому социализму, давшему рабочему классу всего мира этого героя мысли, столь кроткого и столь непобедимого!

После таких слов Балабанова не могла не выступить. Она говорила о гигантском значении великого наследия Лаврова для будущих общественных преобразований. Сказала, в частности, о роли и месте его «Исторических писем» в своей диссертации. В конце передала от Георгия Плеханова благодарность Лафаргу и французским социалистам за большую подготовительную работу очередного конгресса Второго Интернационала.

– Вы очень хорошо говорили, – тихо сказал сосед, мужчина с пышными усами. – Доходчиво, ярко. Я так не умею. Хотя и пытаюсь…

– Пытаетесь выступать перед людьми, я правильно поняла?

– Нет, пытаюсь стихи писать. Меня зовут Аркадий Коц, я горный инженер, родом из Одессы. Сейчас вот работаю над переводом текста «Интернационала» господина Потье.

– Могу ли я вам как-то помочь? Всё-таки я доктор философии и литературы. И французский язык знаю с самого рождения.

– Благодарю вас. Не откажусь. Приглашаю посетить мои скромные пенаты.

Они поехали к нему домой, и эмигрант из Одессы показал ей свои наброски. Глядя с надеждой в глаза, посетовал:

– До меня ведь уже многие пробовали перевести. Вот Екатерина Бартенева, подруга Петра Лавровича, старалась как можно ближе быть к оригиналу. Но её перевод совершенно невозможен для песни: «Нет для нас избавителя свыше, ни бога, ни царя, ни парламента!»

– Вы абсолютно правы, Аркадий! Не надо тут ни красивостей, ни точности! Музыка давно есть, текст должен ложиться в её размер, слова нужно пропевать. «Интернационал» – очень длинное слово, поэтому рядом должны стоять короткие слова. Для равновесия. И каждая строчка должен быть призывом, лозунгом. Как в «Манифесте» Карла Маркса, оттуда надо их брать! И обязательно учитывайте русский менталитет!

Они просидели над переводом часа три. Пока, наконец, не родились чёткие строки: «Никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь и ни герой!.. С Интернационалом воспрянет род людской…»

– Вот это уже хорошо. То, что надо! Этот текст будет жить веками, корнями прорастёт в сердце каждого русского человека. И его не вырвать иначе, как вместе с горящим сердцем!

У Аркадия Коца были переводы и других строк текста Эжена Потье.

– Посмотрите, пожалуйста, Анжелика, а вот это не пригодится? «Презренны вы в своём богатстве, угля и стали короли! Вы ваши троны, тунеядцы, на наших спинах возвели»…

– Моё мнение, Аркадий, что староцерковное слово «тунеядцы» здесь лишнее. У вас же там сказано: «Лишь мы на то имеем право, а паразиты никогда». Боюсь, что кое-кто и при этих словах будет смущенно голову опускать. Если не сейчас, то позже…

Они тепло попрощались. Балабанова торопилась в обратный путь. Великому географу Элизе Реклю исполнялось семьдесят лет. Она везла юбиляру подарок – старинную карту Парижа.

А ещё её ждали друзья-революционеры и работа во Втором Интернационале.

Глава 3

«И Ленин такой молодой…»

НЕЖДАННО и негаданно налетел со всех сторон капризный ветер разброда и шатаний. Похоже, надолго. Это был безжалостный, как огонь, вздорный и обидчивый период, где никто никого не собирался ждать и тем более слушать. Революционеры жили и созревали в разных странах, читали разную «тенденциозную» литературу и по-своему понимали, куда движется человечество, каким оно будет завтра, каким оно вообще должно быть – или не быть. Всё пытались ответить на эти вопросы, и каждый при этом считал себя мессией. Ни о какой демократии или централизме речь и не шла.

Шло осеннее обострение нового столетия. Суфражистки с плакатами «За равноправие с мужчинами, но без них!» били стёкла полицейских участков Лондона, в тюрьме объявляли голодовки. Обвиняли немецких феминисток, что те не делают так же. Клара Цеткин, редактор женской газеты немецких социал-демократов «Равенство», пыталась силой печатного слова успокоить мужененавистниц. В острых диспутах и на многолюдных митингах доходило чуть ли не до рукоприкладства. Цеткин мужественно держала оборону, а маленькая Роза Люксембург, тоже ставшая редактором газеты социал-демократов, только польских, буйных активисток строго предупреждала:

– Не лезьте, подруги, под руки подруге моей!

Им обеим проще, они влюблены. Маленькая «красная фурия» – в своего литовского эмигранта, не имеющего соцобязательств. А «дикая Клара» – в красивом тёмно-синем платье в пол, с ниткой кораллов на шее и неизменной фуражкой на голове – каждый вечер после работы торопится к своему молодому мужу. Ещё три года назад, ей было уже сорок, она без памяти влюбилась в бедного, отчисленного студента. Окружила его заботой и свела под венец. Разница в восемнадцать лет не помешала, Клара ведь ничего не крала. Из студента вырос талантливый художник, картины его хорошо продавались, хватило на большой дом и автомобиль. До драк ли тут? И за что можно бороться без мужчин? За право? Да что вы, право!..

По Европе бродит призрак. Это ещё не тяжёлая поступь Командора. Это стучат каблучками феминистки. Но они уже не в моде, и новый век на повороте без труда обходит их.

В том странном «нулевом» году, только-только вернувшись из Парижа с похорон Петра Лаврова, Анжелика решила ехать за своими воинствующими и влюблёнными подругами в Германию.

Попыталась учиться экономике в Лейпциге, но не понравилась чопорная, до неприятия упорядоченная атмосфера. Зато там, на вечерних собраниях, она встретила Августа Бебеля, вождя социал-демократической партии Германии, а его верные помощницы Роза Люксембург и Клара Цеткин стали самыми близкими подругами Анжелики.

Балабанова вернулась в Брюссель. Георгий Валентинович Плеханов попросил её помочь в организации V конгресса Интернационала, который планировалось осенью 1900 года провести в Париже. Ожидались важные решения, Плеханов собирался дать бой бернштейнианцам и прочим оппортунистам. Их девиз «Движение всё, конечная цель – ничто» очень многим импонировал, но категорически отвергался радикальными марксистами. Тем более что два российских лидера – вечный эмигрант Плеханов и вернувшийся из сибирской ссылки Ульянов – наконец-то нашли друг друга и решили создавать единую общерусскую газету.

Впрочем, первый раз встретились они пять лет назад. И тогда Плеханов сказал про 25-летнего революционера, брата казнённого цареубийцы:

– Этот молодой товарищ – очень умный, образованный и одарённый даром слова. Какое счастье, что в нашем революционном движении имеются такие люди – эрудированные, с целостностью революционного мировоззрения и бьющей ключом энергией. Ни с кем я не связываю столько надежд, как с молодым Ульяновым…

«Старик» (так партийные сотоварищи называли Владимира Ульянова) ответил алаверды:

– Плеханов – человек колоссального роста, перед ним приходится съёживаться. Это настоящий апостол русского марксистского социализма…

Обменялись они тогда не только комплиментами, но и своими книгами. Интересно, что обе книги, авторы которых так хвалили друг друга, редактировал Александр Потресов. Он всю свою жизнь будет стойко держаться социал-демократических взглядов и, может быть, благодаря этому переживёт обоих авторов, несмотря на тяжёлую болезнь с детства.

Не только два автора тут нашли себя, но и два руководителя. Плеханов вместе с Аксельродом, Засулич и Дейчем основал заграничную группу «Освобождение труда». А Ульянов сотоварищи в Петербурге сплотил все кружки в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».

Они решили издавать единую газету «Искра». Ссориться, конечно, не собирались, никто драку не заказывал. Вот тут-то она и приключилась. Два лидера не поделили редакторского портфеля.

Плеханов пригласил приезжих из России к себе на квартиру. Принял их радушно. Он явно гордился тем, что Фридрих Энгельс лично передал ему эстафетную палочку во Втором Интернационале. Рукопожатый другом Маркса, он был старше Ульянова на четырнадцать лет и не сомневался в своём превосходстве – дескать, воевал, имею право.

Его близкое окружение давно делилось на две группы – «плехалюбки» и «плехалюбцы». Верная жена Розалия, неприкаянная Вера Засулич и вчерашняя студентка Анжелика Балабанова относились к первой группе. Приезжие – ко второй. Ульянов прилюдно объявил, что он – плехановец. Хотя позже честно написал:

«Мы всегда думали так: редакторами будем мы, а они – ближайшими участниками… как потому, что „старики“ крайне нетерпимы, так и потому, что они не смогут аккуратно вести чёрную и тяжёлую редакторскую работу: только эти соображения для нас и решали дело».

Анжелике молодой Ульянов поначалу показался загримированным актёром, играющим строгого школьного учителя. Но все, не только она, мигом почувствовали, каким гипнотическим воздействием обладает этот лысый человек с рыжей бородкой и хитрым взглядом карих глаз. Он делал вид, что внимательно слушает собеседника, но так он только готовился окутать несогласного железной хваткой своих едких контраргументов. Словно только у него одного была истина в кармане. Он тоже не сомневался, что станет редактором.

Дважды участники совещания вставали из-за стола, дважды Розалия Марковна раздувала самовар. Короче, «Искра», ещё не появившись, чуть не погасла. Избрали всё-таки Плеханова. Но это был первый и, пожалуй, единственный случай, когда будущий Ленин пошёл на компромисс с патриархом марксизма. Он никак не ожидал, что патриарх тут же начнёт распределять обязанности каждого. Ух, как он разозлился!

«Ослеплённые своей влюблённостью, мы держали себя в сущности как рабы, а быть рабом – недостойная вещь, и обида этого сознания во сто крат увеличивалась ещё тем, что нам открыл глаза „он“ самолично на нашей шкуре», – писал будущий вождь.

Затаённая обида, только она, даст ему право обозвать «отца русского революционного движения» подлейшим перебежчиком. Но это будет через пятнадцать лет, а пока молодой Ульянов страдает, даже нервами болеет, оттого что сложилось не по его плану. И год пройдёт, он будет жаловаться на Плеханова приехавшей из России жене. Крупская напишет об этом так:

«Ох уж эта заграница! Грязи тут и интриганства столько! Я всё больше и больше уважаю группу „Освобождение труда“, у всех у них интересы дела на первом плане, одно только – Плеханов не чуткий человек, но и это выкупается его страстностью».

При всём разброде и шатаниях в воздухе висела тяга к объединению. Ещё не «воспрял весь род людской», но очередной конгресс Интернационала в том странном «нулевом» году состоялся. И принял он важное решение: образовать постоянно действующий исполнительно-информационный орган – Международное социалистическое бюро. Так и получилось, что вся организационно-техническая работа, включая обширную переписку, пала на трёх женщин. Газета «Искра» и петербургский «Союз борьбы» – это, понятно, Надежда Крупская; «Освобождение труда» – Вера Засулич, а новый орган и документация Второго Интернационала – Анжелика Балабанова.

Старшая была Вера Ивановна. Она единственная называла Плеханова по-свойски – Жоржем. Смеялась:

– Я уже «в людях» жила, а Жоржа ещё на свете не было! Не зря мой партийный псевдоним «Тётка»!

Ульянова она приняла с отменным участием и сердечной теплотой, обняла, как младшего брата. Но послушав их спор с Плехановым, сказала честно, глядя в хитрющие карие глаза:

– Жорж – борзáя: потреплет, потреплет и бросит, а вы – бульдог: у вас мёртвая хватка.

«Старику» Владимиру это сравнение очень понравилось. Жене Надежде он скажет:

– Вот ты увидишь Веру Ивановну, убедишься, что это кристально чистый человек!

Надежда пригласила на чай обеих – Веру и Анжелику. Они в тот вечер подружились. Крупская сразу увидела, как её незамужние гостьи тоскуют по женскому счастью, по семье. Три бездетные женщины – что ни скажи, отзовётся тройное эхо вечной боли. А что хозяйка замужем, так это разве счастье? Каждую минуту чувствовать, что женат он, ненаглядный, не на тебе, а на революции – что ж тут хорошего?

Но – прочь, долой все грустные мысли! Есть работа, есть хороший чай с десертом, есть подруги с душевным разговором.

– Мне как безотцовщине путь был один – в гувернантки, – солировала за столом откровенная Вера Засулич. – Но тут попал в руки нечаевский «Катехизис революционера», и я сказала себе: никогда! Лучше стать террористкой, чем учить сынков богатеньких заводчиков да фабрикантов. Вы в курсе, как в этой памятке делятся женщины?..

Народнический терроризм Нечаева был ещё в моде. Надежда и Анжелика с удовольствием слушали «Тётку».

– До сих пор помню двадцать первый параграф «Катехизиса», – продолжала Засулич. – Женщины делятся сообразно с полезностью их для революционного дела на три разряда. Первый – «бессмысленные, пустые и бездушные». Второй разряд – «горячие, преданные и способные, но ещё не дошедшие до настоящего революционного понимания». Третий – «вполне посвященные и принявшие всецело революционную программу».

– Вот вы смеётесь, – улыбалась Вера Ивановна вместе с подругами. – А я ведь почти точно цитирую. Дальше вот что сказано про нас, третьеразрядниц:

«Мы должны смотреть на них, как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно»…

Три «драгоценнейших сокровища» обнялись, словно родные сестры. В такой компании можно говорить и спрашивать что угодно.

– А расскажите про переписку с Карлом Марксом! – просили две сестры старшую.

– Давайте выйдем на летнюю веранду, а то Ульянов придёт и задаст жене, что в комнате курили! Там устроимся, и всё расскажу – про переписку с Марксом, про встречи с Энгельсом, про тюрьму и ссылку…

На вольном воздухе они слушали друг друга, делились своими впечатлениями о книге Чернышевского «Что делать?» – этим романом восторгались все. Засулич и тут удивила.

– Мы увидели светлое будущее в книге и до сих пор считаем, что революционеры, как Рахметов, должны спать на гвоздях, – Вера ходила вокруг стола, покуривая очередную папиросу. – Но что именно нужно делать для осуществления снов Веры Павловны? Нужно пересоздать существующий строй. Да, Рахметов – революционер. Все произносят это слово, но смысл в него вкладывают туманный, разнообразный. У одних – вечные слова о неустанной борьбе угнетённых против угнетателей. У других – призыв взять оружие в руки и под корень уничтожить богатеев. Кому-то именно это нравится во власти – возможность лишать людей жизни. Я стреляла в столичного градоначальника Трепова, больше убивать никого не хочу…

Она засмеялась.

– Не далее как вчера Жорж остудил меня, когда я за что-то яростно на него накинулась. А он так спокойно, иронично заметил: «Вера Ивановна, вы, видимо, приняли меня за Трепова!»

…Эх-х, никто из них и представить не мог, что созданная двадцать лет назад группа «Освобождение труда» скоро перестанет существовать. Пять первых русских марксистов, основавших её, так и не пойдут за Лениным. А те из пятерых, кто доживёт до 1917 года, не примут Октябрьскую революцию.

Особенно враждебно отнеслась к ней Вера Ивановна Засулич, назвав Октябрь контрреволюционным переворотом. «Нет у социализма в настоящий момент более лютых врагов, чем господа из Смольного», – утверждала она. Для старой революционерки новая власть была зеркальным отражением царской, лишь усиленной красным террором. Большевиков она считала «отвратительным, громогласно лгущим, властвующим меньшинством, стоящим над громадным большинством, которое вымирает от голода и холода». Именно так она и умирала в неотапливаемой питерской комнатке в конце зимы 1919 года.

Георгий Соломон, близко знавший Ленина, как-то спросил его о скончавшейся недавно Засулич. Владимир Ильич отозвался так:

– Есть детская песенка, точно написанная на Веру Ивановну:

«Жила-была старица

В тишине под дубом,

Пошла в баню париться —

Братья, возликуем!

И как баба умная,

Взяла пук мочала…

Песня эта длинная —

Начинай сначала!»

Для тех, кто, возможно, не понял всей тонкости такого юмора, Ильич добавил:

– Можно повторять снова и снова, как в песне «У попа была собака». Вот вам и вся Вера Ивановна…

Конечно, вождь мирового пролетариата имел в виду не то, как долго и тяжело умирала «старица». Скорее всего, он просто вспомнил, как на II съезде РСДРП в 1903 году Вера Засулич критиковала его за жёсткие формулировки партийного устава, за принцип демократического централизма, который, по её словам, диаметрально противоположен централизованной демократии. Особо досталось от неё и за диктатуру пролетариата, а этого Ленин ей не простил.

Он вообще не умел прощать и не терпел иных мнений. А уж фундамент его гигантского эксперимента – диктатуру пролетариата – трогать непозволительно никому, иначе можно договориться, что и террор не нужен, а тогда всё задуманное здание вообще может рухнуть в одночасье.

…На смену странному «нулевому» году с его разбродом и шатанием пришёл 1903-й. Все течения российского революционного движения разделились строго на большевиков – «твёрдых ленинцев» и на меньшевиков, пока ещё живых и ходящих в статусе «полуленинцев», то есть временных попутчиков.

И так продолжалось целых десять лет, до начала Первой мировой войны. Если забежать немного вперёд, то следует упомянуть два факта.

Первый случился в начале августа 1914-го – Анжелика уже работала редактором газеты Итальянской социалистической партии «Аванти!» и жила в Лозанне. В тот день она получила письмо от Плеханова с просьбой срочно приехать к нему в Женеву.

Как только она приехала, Георгий Валентинович резко спросил:

– Как вы и ваша партия относитесь к войне?

Вопрос удивил. Безусловно, великий марксист Плеханов должен был знать, что ответ естественным образом вытекает из её (как и из его собственного) мировоззрения.

– Мы делаем всё возможное, чтобы не допустить вступления Италии в войну и положить ей конец как можно скорее, – сказала Балабанова. – Что касается лично меня, то я, естественно, сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь в этом партии.

Его глаза гневно сверкнули.

– Значит, вы постараетесь не допустить вступления Италии в войну? А как же Бельгия? А где ваша любовь к России?

– Что вы хотите сказать, говоря о моей любви к России? Должно ли моё отношение к войне измениться, потому что в неё вовлечена Россия? Разве не вы раскрывали мне истинные причины войны? Разве не вы предупреждали нас, что эта бойня готовится и что мы должны противостоять ей? Разве сейчас вы за войну?

– Да, сейчас я бы вступил в армию и воевал бы против немцев…

Второй факт – это обыск на квартире Плеханова. Он приехал в российскую столицу в марте 1917-го. Ещё успел назвать бредом «Апрельские тезисы» Владимира Ленина. Успел предупредить, что «захват власти одним классом или – ещё того хуже – одной партией может иметь печальные последствия».

Осень у патриарха российского марксизма оказалась болезненной. Вот как об обыске на его квартире напишет Джон Рид в своей книге «Десять дней, которые потрясли мир».

«Петроградские антибольшевистские газеты вышли с заголовком: „У Плеханова температура 39°“. Плеханов жил в Царском Селе и лежал в постели больной. Красногвардейцы вошли в его дом, сделали обыск (искали оружия) и допросили старика.

– К какому классу общества вы принадлежите? – спросили они его.

– Я революционер и ещё сорок лет тому назад посвятил всю свою жизнь борьбе за свободу, – отвечал Плеханов.

– Всё равно, – заявил рабочий. – Теперь вы продались буржуазии.

Рабочие уже не знали пионера российской социал-демократии Плеханова!»

Негодование солдат и матросов по отношению к Плеханову было настолько велико, что советское правительство было вынуждено издать распоряжение «Об охране личности и собственности гражданина Георгия Валентиновича Плеханова».

Опасаясь за жизнь мужа, Розалия Марковна, перевезла больного Плеханова сначала во Французский госпиталь Красного креста, а потом в санаторий в Териоках (сегодня Зеленогорск), в Финляндию. 30 мая 1918 года Георгий Валентинович Плеханов умер и был похоронен на Волковом кладбище. На его памятнике высечены слова: «Он слился с природой».

Хотелось бы здесь заметить, что природа и пустота не терпят друг друга. Особенно природа.

Впрочем, нам логичнее было бы сейчас вернуться несколько назад, в 1903 год, когда после II съезда РСДРП стало ясно, что разногласия между большевиками и меньшевиками протокольно оформлены и теперь единства не будет никогда. Плеханов ещё был жив и страшно расстроен.

– Вы хотели продолжить учёбу? – спросил он. – Сейчас самое время.

Анжелика поехала в Рим.

Глава 4

«Пусть наука служит людям!»

ПЕРВОЕ, что Балабанову удивило в Римском университете, это полное отсутствие какого-либо формализма и строгого немецкого порядка – орднунга. Его, можно сказать, не было вообще. Вместо твёрдых правил – демократичность и «свобода полов».

Многие девушки, посещавшие занятия, были родом из богатых семей. Они ходили в сопровождении монахинь, выступавших в роли дуэний. Студентки садились за стол в университетской библиотеке – дуэньи обязательно устраивались за спиной и могли так сидеть часами, сторожа сумки, книги. Уберечь что-либо другое они были не в состоянии, потому что их патронессы под благовидным предлогом всенепременно ускользали на очередное свидание. Здесь форму и приличия желательно было соблюдать, хотя в свободе любви все придерживались вполне радикальных взглядов.

Любой студент – мужчина или женщина – мог остановить профессора в коридоре и задать свой вопрос. А если собиралась группа студентов-социалистов, чтобы обсудить что-либо насущное, можно было постоянно слышать одно и то же имя – Лабриола. Профессор этики и педагогики Антонио Лабриола читал также лекции по философии и истории философских учений. Он был марксистом, прекрасным знатоком трудов Маркса и Энгельса.

Молодёжь его просто боготворила. За его франтоватым, беспечным видом скрывался острый ум, глубокие знания практически во всех сферах жизни, прирождённый наставнический талант. В этом смысле он был немало похож на Плеханова. Однозначно все были влюблены в Лабриолу, все пытались хоть в чём-то ему подражать.

Он не пытался навязывать свои социалистические убеждения. Он вёл студентов по тернистым дорогам истории и лабиринтам философии, перекидывая мостики от прошлого к настоящему и будущему. Он приводил интересные факты и предлагал самим делать выводы. Он учил сомневаться, чтобы каждый мог сам заняться научным исследованием и выработать свой собственный критический подход к существующим общественным отношениям.

Анжелика, как и все девушки с курса, обожала Антонио Лабриолу. В своём дневнике она счастливым назвала день, когда заметила, что и профессор проявил к ней интерес, хотя всегда она сидела в дальнем углу. Лабриола, узнав, что она из России, стал чаще цитировать Плеханова, посматривая при этом на Балабанову. А когда узнал, что та занимается переводами, попросил принести свои работы. Это стало началом их дружбы.

Он не считал зазорным ходить в кафе со студентами после лекций. Все вместе они дискутировали за столиком, жадно впитывая его интеллект и иронические высказывания.

– Я вижу, что многие из вас нацелены на борьбу за истинную свободу рабочего класса, – говорил Лабриола с кафедры. – Но предупреждаю: я вас к этому подталкивать не буду. Преподавателя, использующего университет для пропаганды социализма, следует отправить в сумасшедший дом.

Лишь однажды, заканчивая семестр, обвёл аудиторию тёплым усталым взглядом и сказал:

– В лекциях я старался показать вам, что общество делится на эксплуатируемых и эксплуататоров. Те из вас, которые предпочитают бороться вместе с первыми против последних, выполняют великую, благородную задачу. Но в этой борьбе предоставьте науку в распоряжение масс! Пусть она служит людям! Вот мой наказ. Иначе победы не добиться…

Заканчивался учебный год. Как-то они оказались вдвоём в пустой аудитории. Лабриола подозвал Анжелику к преподавательскому столу и показал новую книгу по марксизму.

– Синьорина, я единственный в Италии социалист, – сказал он грустно, когда они поговорили о книге и она уже собиралась возвратиться на своё место. – Когда я умру, единственной останетесь вы. Вы должны быть исполнителем моей последней воли и стать членом нашей социалистической партии.

– Не далее как вчера я как раз думала о вступлении в партию, – тихо отвечала Анжелика, чуть смущённая от такого поворота.

Назавтра она подала заявление и была принята.

У Антонио Лабриолы было серьезное заболевание горла. Врачи категорически запретили ему курить, но он не обращал внимания на эти запреты. Незадолго до ухода из жизни профессор познакомил Анжелику с Леонидом Биссолати.

Это имя знала вся страна. Один из основателей, а затем и главный редактор «Аванти!», официального органа Социалистической партии Италии – вряд ли Балабанова рискнула бы сама познакомиться с таким человеком. И уж тем более сочла бы диким бредом, если б кто-то ей сказал, что через несколько лет она сама станет редактором этой газеты и будет голосовать за исключение из партии Биссолати.

Именно Леонид пригласил её в редакцию – только туда поступали свежие немецкие статьи по марксизму, которые Балабановой потребовались для реферата. Он разговаривал с ней, как с коллегой. Просил высказывать своё мнение по любому вопросу и обязательно критиковать его точку зрения. Когда она стала извиняться за то, что отняла у него так много времени, Биссолати сказал: «Я чувствую себя гораздо моложе, когда говорю с вами. Пожалуйста, приходите, когда захотите».

Социалистическая партия Италии тоже была разделена на два крыла – левое, которое агитировало за революцию, и правое, которое выступало за постепенные преобразования и реформы. Анжелике ближе был левый уклон, но она с удовольствием слушала и Биссолати, который возглавлял правое крыло. Вообще-то она хотела самостоятельности, хотела поработать пропагандистом, выступать перед людьми. Но где и как?

– А сама как думаешь? – спросили у неё в партийном комитете. – Выбирай страну и город и выступай, сколько хочешь.

Русские товарищи настойчиво советовали ей оставаться в Западной Европе: «У тебя нет опыта подпольной работы, о выступлениях перед рабочими в России речи быть не может. Эмигранты, вернувшиеся после учёбы в европейских университетах, считаются „заражёнными“ либеральными идеями и тут же попадают под подозрение. За каждым твоим шагом будет следить полиция. Арест тебе обеспечен».

Спросила у Биссолати, куда ей поехать.

– А вот как раз в газету пришло письмо от женщин из Швейцарии, – рассказал Леонид. – Там в городе Сент-Галлен тысячи итальянских мигрантов работают на стройках и на текстильной фабрике. Работа тяжёлая, опасная. Условия жуткие. Жалобы их никто не собирается слушать. Вот и поезжайте туда, разберитесь, потом напишете статью в газету.

Балабанова отправилась в Швейцарию, в Сент-Галлен.

Этот город расположен в так называемой немецкой Швейцарии, и немецкий язык там официальный. Народный дом, который служил штаб-квартирой местным профсоюзам, также был и местом сбора иностранных рабочих, среди которых преобладали итальянцы. Балабанова сразу поняла, в чём главные трудности, которые у них сложились как со своими работодателями, так и с товарищами по профсоюзу. Они элементарно не понимали друг друга.

Анжелика стал ходить по цехам, переводить встречи рабочих с хозяевами и разными начальниками. Многие проблемы были решены в тот же день. В Народном доме обрадовались, когда она сказала, что безвозмездно ещё поработает переводчицей. За это ей предоставили бесплатное жильё, а управляющий лично посадил её на фуникулёр и проводил до выделенной квартиры.

Наутро в Народном доме он удивил её необычной просьбой:

– Госпожа Балабанова, вы не могли бы сегодня вечером выступить на тему революционного движения в России перед членами немецкого клуба социалистов?

– Выступить? – переспросила она. – Но я никогда в жизни ещё не выступала перед аудиторией. Я не знаю даже, как начать.

– Вы же член партии, вдобавок окончили университет, – он продолжал настаивать в спокойной немецкой манере. – Мы оба социалисты. Разве вы не должны выполнять партийные поручения, подобно другим членам? Разве вы не должны подчиняться партийной дисциплине? Разве не должны нести научные идеи марксизма в массы?

– Хорошо, – с трудом согласилась Анжелика. – Но я не знаю нынешней ситуации в России и буду говорить просто в защиту идей социализма. Если потерплю фиаско – что ж, я вас предупреждала.

Весь день она проговаривала про себя выступление. Потом решила написать текст. Вспомнила совет Антонио Лабриолы: «Пусть наука служит людям!» Добавила научности, перечитала, осталась довольна. Через час снова взяла текст и ахнула: «Это никто не будет слушать! Это детский лепет!»

Решение пришло быстро. У хозяйки квартиры попросила собачку на вечер. «Всего несколько фраз, а потом все заметят, что и сказать-то мне нечего, извинюсь, и управляющий отпустит меня выгулять пёсика», – так она решила…

Балабанова начала говорить – и забыла про написанный текст. Она говорила больше часа, сорвав фантастический шквал аплодисментов. Бедная собачка осталась без прогулки. А сама Анжелика осталась в этом немецком кантоне на целых два года. Её теперь приглашали практически во все города. Она стала одним из самых популярных пропагандистов в Швейцарии. Порой ей приходилось выступать по четыре-пять раз в день на разных языках.

Однажды, когда Балабанова находилась в какой-то поездке, ей сообщили, что в Сент-Галлен приезжает молодая итальянская учительница, пылкий пропагандист социализма. Она бежала из Италии, спасаясь от тюрьмы за написанную ею статью. Анжелика ответила, что та должна поселиться в её комнате, а когда вернулась, первым делом спросила училку:

– Ты не феминистка? А то я феминисток как-то уже не очень…

Выяснились, что обе мечтают о борьбе, но не против мужчин, а с ними, вместе со всеми эксплуатируемыми, против ненавистного общего врага – эксплуататоров. Девушки сошлись и подружились.

Мария даже слышала про Плеханова и Энгельса. Анжелика стала её наставлять.

– А есть ещё русский Ленин. Он сказал замечательную фразу: «Нам нужна непременно политическая газета».

Вскоре они переехали из так называемого немецкого кантона в италоговорящий Лугано и поселились на берегу красивейшего озера. Здесь, в этом городе, была корпоративная типография.

– Как было бы здорово издавать газету на итальянском языке! – загорелась Анжелика. – Это будет специальная газета для работниц!

– Шкура неубитого медведя, – недоверчиво протянула подруга, занятая чем-то бытовым.

– Ну и что! – веселилась Анжелика. – Todo pasara! Шкуру пополам, Мария! Согласна?

Потом они долго выбирали название газеты. Балабановой хотелось, чтобы был намёк на «Интернационал», а подруга считала, что там обязательно должно быть слово «подруга». Получилось – «Su, Compagne!». В переводе что-то среднее между «Вставай, проклятьем заклеймённый…» и «А ну-ка, женщины!»

Маленькая газета имела гигантский успех. Её зачитывали до дыр. Дети специально учили матерей грамоте. Тираж разлетался по всей Швейцарии. Про необычную газету узнали во многих странах Европы.

Каждую пятницу Анжелика совершала «марш-броски». Так она называла еженедельные поездки из Лугано в какой-нибудь отдалённый швейцарский кантон, а то и в соседнюю страну. К понедельнику возвращалась в редакцию и три дня «отписывалась» для следующего номера газеты.

Однажды Балабанову пригласили выступить в Стабио, небольшом городке на границе с Италией. Она согласилась.

Лекция планировалась в зале для городских собраний, который находился в гостинице, но, когда Анжелика приехала, она нашла там лишь несколько кричащих, обозлённых на кого-то мужчин. С трудом выяснила, что местный священник назвал лекторшу «дьяволицей» и подговаривал группу активистов общины сорвать выступление. Полиция тоже была настроена против.

Друзья предложили ей отменить мероприятие. Балабанова ответила коротко:

– Я всего лишь хочу дать массам научный подход. А угроз я не боюсь!

Решила выступать прямо на площади, рядом с двухэтажным зданием церкви. Собралось человек пятьдесят – мужчины, женщины, дети. Едва Балабанова начала говорить, как с колокольни загудел церковный набат, остальные колокола в городе тоже стали звонить, словно при пожаре. Толпа закричала, перепуганные дети заплакали, полицейские стали разгонять людей:

– Расходитесь по домам! Не слушайте дьяволицу!

Анжелика поняла, что стоит ей сейчас замолчать, как начнётся страшная паника. Она подняла вверх руку и крикнула:

– Su, Compagne!

Странно, но шум мгновенно стих. А сзади чей-то голос басовито прорычал в толпу:

– Почему вы не даёте этой женщине говорить? Вы что, боитесь её? Такую маленькую – и боитесь? Она говорит правду. Я не социалист, но хочу знать правду. Кто хочет дослушать, идите за мной!

Этот мужчина повёл всех к большому сараю. Через десять минут здесь собралось чуть ли не полгорода, яблоку негде упасть. Снаружи остались лишь священник и его сторонники. Слышно было, как они выкрикивали проклятия и швыряли камни в стены сарая.

Балабанова говорила больше получаса и закончила свою речь под аплодисменты. Люди уже выходили из сарая, когда прибежал запыхавшийся мужчина без шляпы.

– Быстро! – закричал он. – Вы должны убираться отсюда! Сюда идут женщины с вилами и кольями. Они убьют вас!

– Дом доктора – вот единственное безопасное место, – сказал кто-то. – Если идти в обход, через поле, то успеем.

Они помчались по высокой некошеной траве так быстро, как только могли. Подол быстро намок, юбка липла к ногам. Анжелика уже задыхалась. Мужчины предложили взять её на руки, но она гордо отказалась.

В доме доктора они быстро забаррикадировались. Толпа снаружи, состоявшая теперь не только из женщин, но и мужчин, орала на улице, бросала в окна и двери камни.

Уже весь город знал, что «дьяволица» прячется у врачевателя. Наверное, это и спасло Балабанову. Потому что заказанный ранее экипаж подъехал сразу к осаждённом дому, а не к гостинице. Но разъярённая толпа поняла, что деваться лекторше некуда, она опаздывает на поезд, и сейчас пригодятся вилы и колья, чтобы расправиться с этой ведьмой и её защитниками.

– Я выйду одна! – решительно заявила Анжелика.

И вышла. Она стояла на ступеньках крыльца, гордо подняв голову и повторяя два слова:

– Su, Compagne! Su, Compagne!

Это можно назвать чудом, но толпа замолчала. И Балабанова вдруг увидела в руках одной женщины знакомый листок. Это была их с Марией газета.

– Su, Compagne! – улыбалась Анжелика расступившимся перед ней женщинам.

Лошади встали на дыбы, рванули вперед. Она успела на поезд.

Это происшествие имело продолжение. Газета «Аванти!» опубликовала большую статью о случившемся в Стабио. Специально для этого города пришлось допечатывать тираж не только «Аванти!», но и газеты «Su, Compagne!». Социалистическая партия Италии открыла там филиал, и на очередных выборах в Стабио победили социалисты. Причем в состав муниципалитета вошла и женщина. Не из тех ли, что хотели заколоть вилами приезжую лекторшу? Да кто ж теперь сознается…

В италоговорящих провинциях Швейцарии был в то время силен католицизм. Монахини держали «пансионы», которые практически являлись женскими монастырями в окрестностях текстильных фабрик, на которых работали девушки. Жалованье этих девушек владельцы фабрик отдавали непосредственно монахиням. После вычетов платы за питание и жильё, штрафов за «прегрешения» и различных церковных пожертвований – что оставалось работницам? Практически ничего.

Анжелика и Мария встали на защиту этих «текстильных рабынь». Несколько номеров газеты «Su, Compagne!» было посвящено этой теме. Реакция оказалась потрясающей. Вся страна заговорила о судьбе бедных девушек. Серия газетных статей Балабановой была издана отдельной брошюрой. Правительство Швейцарии вынужденно вмешалось. Газета, социалисты и профсоюзные лидеры праздновали победу.

Неудивительно, что именно Балабанову послали выступить на съезде вольнодумцев, который должен был пройти в Риме в сентябре 1904 года. Он планировался как совещание рационалистов и научных сил всего мира. Ожидалось, что тысячи паломников отправятся в Италию для защиты антиклерикальной свободы. Папа Римский, который оказался затворником в Ватикане, приказал закрыть все католические церкви на неделю, пока будет проходить съезд.

Балабановой предстояло выступить с докладом о своём расследовании и предложить резолюцию, призывающую упразднить труд заводских работниц под патронажем монахинь. Ей даже обещали, что потом доклад опубликуют прогрессивные журналы по всему миру.

Анжелика не была в Риме с тех пор, как покинула университет. Город показался ей ещё красивее, а небо ярче и голубей, чем когда-либо. Солнце, музыка, множество флагов и огромные толпы оживлённых, поющих и смеющихся людей. Тысячи человек вышли на улицы, несмотря на запрет церкви.

Съезд проходил в здании университета. Заседания были бурными, словно шум улицы плавно перетёк в актовый зал. Люди входили и уходили из него, если видели, что им неинтересна тема или непонятен язык говорящего.

Балабанова была уверена, что, когда настанет черёд выступать, её никто не услышит из-за такого беспорядка. Однако когда она начала говорить, броуновское движение мало-помалу прекратилось. Шум стих. Её слушали в полной тишине, и зал пополнялся всё новыми людьми. Все места уже заняты, даже стоят в проходах, у дверей.

В конце Анжелика пыталась зачитать проект резолюции, но вспыхивающие аплодисменты заглушали её слова. А когда она предложила добавить туда призыв к упразднению частной собственности на средства производства, зал взорвался овациями и мгновенно принял резолюцию.

После выступления она зашла в кафе, куда в бытность студенткой часто ходила с Антонио Лабриолой и другими социалистами. С удивлением увидела, что оказалась в центре внимания всех, кто там присутствовал. Её снова встречали аплодисментами. А после возвращения в Лугано, друзья прислали ей десятки, – нет, сотни! – газетных вырезок с отчётом о её докладе на международном съезде.

«Приглашения выступить на других форумах полились рекой. Я стала знаменитой», – записала Балабанова в своём дневнике.

…В 1904 году на митинге в честь 33-й годовщины Парижской коммуны Балабанова была главным докладчиком. С первых минут она заметила, что её внимание отвлекает одна странная фигура. Этого молодого невысокого человека она никогда раньше не видела. Его горящие глаза притягивали, а неряшливая грязная одежда отталкивала. Он выглядел очень жалким. Массивная челюсть, горечь и беспокойство в черных глазах выдавали парня с головой: это очень неуверенный в себе и исключительно робкий человек.

Когда митинг закончился, Анжелика спросила одного из рабочих-активистов:

– Не знаете, кто этот молодой человек?

– Это безработный, на родине был, кажется, школьным учителем, сейчас скрывается от военной службы в Италии. Спит под мостом, голодает. Утверждает, что он социалист, но, похоже, ничего не знает о социализме. Сильно нуждается.

Анжелику почему-то очень задело положение этого молодого человека, и она подошла к нему, когда тот сидел в одиночестве в задней части зала.

– Товарищ, могу я что-нибудь для вас сделать? – спросила Балабанова. – Я слышала, что у вас нет работы.

Он ответил каким-то истеричным голосом, не поднимая глаз.

– Для меня ничего нельзя сделать. Я болен, я не могу работать, мне не на что жить!

Потом, помолчав, продолжил уже тише:

– Мне просто не везет. Несколько недель назад я мог заработать пятьдесят франков, но пришлось отказаться от них. Издатель в Милане предложил мне пятьдесят франков за перевод брошюры Каутского «Грядущая революция». Но я знаю всего лишь несколько слов на немецком.

– Но я знаю немецкий. И буду рада помочь вам, – сказала Анжелика.

– Вы будете мне помогать? – его голос снова приобрел истерические ноты. – С чего это вдруг?

– Почему бы и нет? Я социалистка. Так случилось, что я выросла в привилегированных условиях и имела возможности, которых вы были лишены. Безусловно, мой долг возместить…

Он был слишком слаб, чтобы противиться этому предложению, и все же было очевидно, что он презирает себя за то, что поддался на него. Она протянула ему руку и спросила:

– Как вас зовут, товарищ?

– Бенито Муссолини, – ответил он слабым голосом.

Глава 5

«Почему я должен страдать?»

ДОЛГИЕ десять лет продолжалось их знакомство. Целое десятилетие Бенито был для Анжелики, наверное, самым близким человеком. Позже она напишет в своих воспоминаниях: «Даже представить себе не могла, что отчасти благодаря моей помощи и сочувствию жалкий бродяга встанет во главе движения, которому я отдала свою жизнь, и что он окажется виновным в самом позорном предательстве нашего времени».

Вот стоит перед вами нервный двадцатилетний юнец – пиджак на голое тело, грязное полотенце вокруг шеи, потерянный бомжеватый взгляд. Вы смогли бы разглядеть в данном типе будущего лидера солнечной Италии? Вот-вот…

В своих воспоминаниях Анжелика Исааковна Балабанова будет говорить об этом человеке с неизменным презрением, называть его станет исключительно на «вы». Хотя в жизни чаще было, конечно, «мы» и «ты».

«Когда мы вместе работали над переводом брошюры, я видела, как много такая работа значит для него, как она стимулирует его амбиции. Он и сам не стеснялся признать, что презирает физический труд», – так она писала.

Его внутри раздирали нехилые противоречия. Так, великовозрастному бамбино не очень нравилось, когда его называли уменьшительно-ласкательно Бенито. А до Большого Бена он явно не дотягивал: всего на полголовы выше Анжелики. Фривольно-одесский вариант Беня этому уклонисту от армии был вообще непонятен.

Можно и просто Бен, но это как-то по-пролетарски, а он всё-таки сын учительницы, сам пытался в школе работать. И родился не в Риме, где скопище рабов испокон веков ублажали недобитую знать, а в самой революционной части Италии, где каждый второй – анархист. А отец-кузнец – тот вообще считал себя учеником Бакунина и примкнувшим ко Второму Интернационалу.

– Мир просто несправедлив ко мне, – сказал уклонист в первый же день, когда Балабанова вела его, как маленького, в муниципальную баню. – Ничего, мне недолго ходить униженным и оскорблённым. Очень скоро мои идеи выстрелят!

Пока никаких идей у подшефного не наблюдалось. И Анжелика быстро почувствовала его дикую нетерпимость к любому давлению и зависимости от кого-либо.

– Товарищ! Я ведь помочь хочу, я скорее коллега, чем учитель!

– Не называйте меня «товарищ»! И я сам учитель! – взъярился молодой человек.

Вчера он получил пятьдесят франков за перевод брошюры, и сегодня уже считал позволительным повышать на неё голос.

Бен менялся буквально на глазах. Прочитав «Манифест» Маркса, потащил Анжелику в пивной зал, где по вечерам собирались мужчины, с удовольствием выясняющие, кто кого из политиков больше уважает. Это место притягивало Муссолини. Он с наслаждением слушал. А через полчаса ввязался в спор, да так яростно, так энергично стал что-то доказывать какому-то интеллигенту с профессорской бородкой, что дело чуть не дошло до драки. По дороге домой она пыталась успокоить молодого спорщика.

– Да ладно! – рассмеялся Бен. – Я просто оттачиваю голос. Но этого бородатого философа я срезал, будет знать!

Кстати, позже и сам стал считать себя философом. Услышав про Гегеля, заинтересовался им:

– О, вот это интересно! Правильно он говорит, что мир делится на две части: Я и не-Я!

Книги по марксизму, которые Анжелика приносила, перестали его интересовать.

– Недостаточно быть бунтарём, – пыталась убедить она. – Невозможно уничтожить несправедливость, просто злясь на нее. Чтобы вести за собой, нужно многое знать, анализировать неудачи и успех. Читай больше!

А он отвечал ей:

– Вот эти две – Ницше и Шопенгауэра – возьму, а на остальные времени не хватит.

Его уверенность в себе росла день ото дня, он стал щепетильным к своей внешности, в манерах почти исчезла истеричность. Всё чаще Бен садился за письменный стол и делал какие-то наброски. «Это очень хорошо, пусть пробует свои силы, пусть учится», – думала про себя Анжелика.

Разница в семь лет позволяла Балабановой терпеливо относиться к его напыщенному эгоизму. «Его индивидуализм, восхваление силы и физической храбрости – это всего лишь компенсация собственной слабости, жажды личного признания и самоутверждения, – пыталась Анжелика сама себя убедить. – Все мачо такие. Сумятица в голове пройдёт, как только он почувствует себя по-настоящему равным другим людям».

Однако он не хотел быть равным кому-то. Он всегда хотел одного – стать первым.

По вечерам они теперь учили иностранные языки. Это давалось ему легко – благодаря абсолютному музыкальному слуху. Но Бен мгновенно забросил словари, когда в руки попался аккордеон.

Порой она возвращалась домой поздно, и он встречал её песней, только что подобранной на слух. В такие моменты ей казалось, что они будут счастливы. Да, счастье было так возможно, так близко. Не судьба. Нет, скорее, к счастью – столь неосторожно чуть не влюбилась по уши она.

А как хотелось ей сказать, да громко, вслух, как однажды Роза Люксембург, подруга лучшая, сказала, никого не боясь и ничего не тая:

– Собственная маленькая квартирка, своя библиотека, совместные прогулки, каждое лето – поездка на месяц в деревню, совсем без всякой работы! И, может быть, еще и такой маленький, совсем малюсенький ребёночек, а? Неужели мне никогда не будет это дозволено? Никогда?..

Анжелика из последних сил держалась. Твердила каждый день себе:

– Нет, на моей душе играть нельзя!

Купила ему скрипочку задорого.

Музыка, кстати, немало сблизила их. Бен стал чаще и откровеннее рассказывать о себе, о своём горьком детстве. Хотя на самом деле вряд ли оно было горше, чем у многочисленных детей итальянских работяг.

– Кем я только ни был! – себя жалеючи, вздыхал вчерашний бездомный. – Был бы верующим человеком, обязательно воскликнул бы: «Боже правый, за что?!» Я работал на стройках, грузчиком, посыльным на побегушках, ел на жалкие подаяния, меня несколько раз арестовывали за бродяжничество. И почему я должен страдать?!

Этот риторический вопрос молодой Муссолини задавал ей всё чаще, как только узнал, что она не из бедной семьи. «Горжусь, что рядом женщина из того класса, в котором по справедливости должен находиться я, равный ей или даже выше», – наверняка так он думал про себя.

Анжелика очень быстро стала для него единственным человеком, с которым он был самим собой, которого можно не бояться и кому не нужно лгать.

Как-то он провожал её на вокзал: Анжелика уезжала ненадолго в Женеву. Они шли по парку, и он рассказывал:

– Приехав сюда, в Лугано, я жил по горло в нищете. Однажды проходил мимо этого парка и был совсем несчастный от голода, думал, что не доживу до утра. Две пожилые англичанки сидели на скамейке и обедали – хлеб, сыр, яйца! Я не смог сдержаться, бросился на одну старую ведьму и вырвал еду у неё из рук. М-да… Хорошо, что она не сопротивлялась. Иначе я задушил бы их – обеих…

Он грязно выругался.

– Эй, а нельзя ли без этих дурных слов? – попыталась его остановить Анжелика. – Я ведь не мужичок из пивного зала!

А Бенито вдруг стал смеяться. Сунул руки в карманы нового пальто и залился, глядя ей в лицо и раскачиваясь всем телом.

– Да лучше бы я их убил! Ох-х, когда же придёт мой час реванша? Почему я должен страдать?

До самого вокзала они молчали. Впервые она села в поезд, не попрощавшись. И в Женеве всё из рук валилось. Возвращалась грустная. Ещё внизу услышала мелодию модной неаполитанской песенки:

«И сады листвой зелёной

Тянутся к тебе влюблённо,

Молит всё тебя остаться,

Каждый взгляд и каждый звук.

Но ты едешь, дорогая,

Даль зовёт тебя иная,

Неужели навсегда я

Потерял тебя, мой друг?

Не оставь меня,

Тебя я умоляю.

Вернись в Сорренто,

Любовь моя!»

Он играл на аккордеоне, сидя на стуле посреди комнаты и глядя на дверь. В окно, наверное, увидел, ждал. Отложил инструмент, встал. Глаза – как у раненого оленёнка.

– Чао! Верни наши отношения, prego!

И дальше были годы встреч и расставаний, учёбы и работы. После революции 1905 года эмигранты из России оживились, дел у Балабановой прибавилось. Уже в апреле следующего года в Стокгольме должен открыться съезд РСДРП. Плеханов загрузил её работой. То, что случилось на II съезде, весь этот раскол, деление на меньшевиков и большевиков, на твёрдых и мягких ленинцев, тот разброд и шатания, нужно немедленно забыть – все социал-демократы уже согласны. Нужно объединяться!

Она помогала и Ленину. Но тот в конце пятого года нелегально выехал в Петербург, и вся организационная подготовка к съезду пала на Надежду Крупскую и Анжелику – больше сотни делегатов, а ещё гости, забот немало.

В Швеции, на съезде, Балабанова видела, как неприятен Плеханову настрой Ленина, который открыто заявлял:

– Объединиться согласны, но никогда не спутаем два подхода. Это лишь формальное единство, на самом деле – ясная и чёткая размежёвка. И мы оставляем за собой право идейной борьбы с остальными социал-демократами.

Что-то подсказывало Анжелике, что идейная эта борьба пойдёт потом не на жизнь, а на смерть.

Муссолини не писал ей. От друзей она знала, что Бен тоже весь в работе. Его статью опубликовала газета «Аванти!», и он, страшно гордый, ходит по Лугано в новом галстуке.

А потом он вдруг проявился в Лозанне. И это был бы не Муссолини, если б не устроил грандиозный скандал. Всё произошло в католической церкви на лекции, с которой выступал перед молодёжью итальянский священник. И надо же было ему произнести сакраментальную фразу:

– Разве кто-то посмеет теперь утверждать, что бога нет?

Тут Муссолини и крикнул:

– Конечно! Я посмею!

И вышел к амвону.

Но прежде чем выступать, он попросил кого-нибудь передать ему на время часы. Положил их перед собой. Делая драматические паузы после каждого слова, провозгласил: «Я даю богу пять минут, чтобы поразил меня насмерть. Если он не накажет меня за это время, его нет, он не существует».

Все обмерли, считая секунды. А он вещал:

– Религия безнравственна! Она является физическим заболеванием. Верующие люди ненормальны! Излечите себя! Беритесь за дело! Гоните в шею всех эксплуататоров! Забирайте себе собственность, нажитую вашим трудом! Объединяйтесь в борьбе за свою свободу!..

Время вышло. Он вернул часы. Аудитория проводила его молча.

Бену понравился произведённый эффект. Ему внимали, он стоял выше других, смотрел на толпу сверху вниз. Это было главным. Муссолини поехал по разным городам с антиклерикальными лекциями. А к приезду Анжелики собрал свои выступления и издал брошюру под названием «Бога нет». Своё предисловие к брошюре Бенито закончил словами: «Верующие, Антихрист родился!».

Вернувшись, Анжелика попыталась поговорить с ним на эту тему:

– Стоит ли социал-демократу добиваться известности таком путём? Разве привлечь к себе внимание – это главное в нашей работе?

Друг её отвечал с легким пренебрежением:

– Я политик, и жаль, если кто-то не видит этого. А для политика самое важное – чтобы о нём говорили. Что угодно, пусть делают замечания, пусть критикуют – лишь бы говорили. Значит, его заметили как личность. Если перестанут говорить – это хуже некролога…

Да, Муссолини, бесспорно, заметили. Очень скоро ему запретили появляться в италоговорящих кантонах, а потом правительство Швейцарии распорядилось вообще выдворить его из страны как нарушителя спокойствия. Наверное, это было ошибкой. Потому что радикалы подняли целую кампанию в его защиту, а депутат от социалистов осудил решение правительства на Большом совете в Женеве. Все итальянские газеты опубликовали вопрос из его выступления:

– Хочу всех спросить: должна ли Швейцария, историей проверенное убежище для политических изгнанников и дезертиров, вернуть простого беженца Муссолини тираническому режиму, от которого он бежал?

Бенито мгновенно стал знаменитым. Как и мечтал. Выслан был не в Италию, а в Австрию. Оттуда не прекращал писать статьи для «Аванти!». Не прошло и года, как королевский указ гарантировал уклонистам амнистию. Его встречали в Швейцарии как триумфатора.

Анжелике уже сложно было скрывать свои отношения с такой неординарной личностью. Ленин позже сам высказался:

– Муссолини – это смелый человек и прекрасный лидер. Жаль, что упустили его. Он привел бы итальянских коммунистов к победе…

Да, наверное, привёл бы. Но – «в кузнице не было гвоздя». Лидер, да не коммунистов. Впрочем, фашистом он станет намного позже. А сейчас запланировал написать монографию по истории философии, чем немало позабавил окружающих, потому что получалось мало, а злился он много.

– Я открыл в ресторане меню – чуть с ума не сошел! Если бы вы только знали, что едят и пьют эти пьяные свиньи! Почему я не могу питаться так же? Почему я должен страдать? Как я ненавижу богатых! Как долго мне ждать?

Один случай Балабанова подробно опишет в своих мемуарах.

«За всю свою политическую жизнь я никогда не встречала человека, который так постоянно взывал к моему сочувствию, как Муссолини…

– Чего вы боитесь? – спросила однажды вечером, когда мы шли домой по пустынным улицам.

– Боюсь? – повторил он, останавливаясь и обводя вокруг глазами, которые, казалось, были полны ужаса. – Я боюсь деревьев, собак, неба, а также собственной тени. Да, своей собственной тени!

В этом месте он, казалось, взял себя в руки, пожал плечами и сардонически засмеялся.

– Я боюсь всего, всех – и себя самого!

Иногда он говорил о своем намерении написать что-нибудь „ужасное“, от чего волосы встанут дыбом, гораздо более ужасное, чем короткие рассказы Эдгара По.

– Когда я впервые прочитал Эдгара По в библиотеках Тренто и Лозанны, думал, что тут же сойду с ума, так я испугался, – говорил он. – Я никогда не стал бы читать его на ночь. Ужас!

Он опять останавливался и добавлял после паузы:

– Я тоже начал писать в такой же манере, мой сборник рассказов будет называться „Извращение“.

– Знаете, а ведь я ненормальный, – это заключение он повторял так часто, что оно стало лейтмотивом. – В какой сумасшедший дом меня заберут, когда я совсем свихнусь, не знаю, но я псих.

И он снова смеялся.

– Ну, конечно, вы сумасшедший, – обычно отвечала я. – Но оставьте в покое Эдгара По. И хватит постоянно болтать о своём безумии. Вы просто хвастаетесь им. Это что, так интересно? На мой взгляд, вы просто хотите, чтобы вам всегда сочувствовали».

…Для Балабановой 1907 год оказался сложным. Казалось, на сон остаётся не больше четырёх-пяти часов. Весной ей как делегату предстояло ехать в Лондон на V съезд РСДРП. Этот съезд должен был стать самым крупным и значительным форумом в истории российской партии.

Чопорные англичане с презрительным удивлением смотрели на шубы и меховые шапки десятков молчаливых мужчин, гуляющих по улицам и смиренно рассматривающих шпили местных зданий. А Анжелика удивлялась другому: как они здесь живут? Ведь изо дня в день одна и та же температура, плюс семь градусов – ни зимы, ни лета. Нет, в солнечной Италии лучше!

Съезд проходил в церкви. Настоятель храма Братства симпатизировал христианам-социалистам, но никак не ожидал, что спустя две недели споры не утихнут и арендаторы ни о чём не договорятся. В разгар прений он сам пришёл к этим странным эмигрантам, обсуждающим неизвестно что.

– Совет церкви Братства извещает, что вы можете пользоваться этим зданием ещё только два дня!

Плеханов, Горький и Балабанова были отправлены на переговоры, и они сумели добиться компромисса: на время церковных служб помещение должно освобождаться, а по ночам можно совещаться дальше. Сыграли свои роли максимальная горьковская известность, плехановская дипломатичность и прекрасное знание английского языка Анжелики. Разрешено делегатам совещаться, но не бесплатно. Настоятель, когда услышал, что денег нет, потребовал расписку – и чтобы абсолютно все поставили свои подписи.

Спустя лет двадцать Балабанова случайно узнает, что этот лист с автографами великих личностей лондонский батюшка выставил на аукцион, безумно обогатился и – оставил церковную службу.

Наслушавшись странных споров, насмотревшись на раздирающие партию противоречия двух лидеров, Ленина и Плеханова, сама в полном раздрае и недоумении возвращалась Анжелика домой.

– Неужели мы годами так и будем спорить? – сказал ей на прощанье Максим Горький. – Зачем нужно давить на тех, кто думает несколько иначе? Мы все разные, но дело-то одно делаем…

Она этого тоже не понимала. Ничего не смогла ответить старому другу.

Дома Анжелика по-прежнему помогала своему протеже. С её подачи Муссолини был принят в Социалистическую партию. Он забросил сборник своих рассказов-ужастиков, стал чаще публиковаться в газете «Аванти!».

Прошло не так уж много времени, и они оба были избраны делегатами на съезд итальянской партии. Исполком тоже решил, что хватит социалистам разделяться на два крыла и махать ими вразнобой. Левых оказалось больше, и правых – пусть даже они и правы – нужно исключить. Во главе с Биссолати. Если такая резолюция будет принята, значит, всё руководство партии и редактора центрального органа надо менять.

– Кто предложит резолюцию на рассмотрение съезду? – переглядывались члены левой фракции на закрытом заседании.

– А почему бы нам не назначить Муссолини? – предложил кто-то.

– Муссолини? Это не тот, которого из Швейцарии выслали за антиклерикальные выступления?

Вот пришёл твой час, твой звёздный час, Бенито Муссолини! Ты стоишь на трибуне, смотришь в зал и низвергаешь предыдущее руководство крупнейшей партии Италии, добавляя к тексту от себя:

– К чему чрезмерная чувствительность по отношению к коронованным особам? Да и кто они такие, насколько они полезные граждане вообще? Социалисты не могут позволить себе вечно молиться на них!..

Муссолини был избран в Исполком партии. Редактором «Аванти!» хотели назначить Балабанову. Но она предложила кандидатуру Бенито.

– Надо дать дорогу молодым! А Исполком поможет ему на первых порах. И я лично помогу.

Решено было сделать в газете двух редакторов. Только при таком условии Муссолини согласился.

Анжелика сразу же поняла его мотив. Нутро этого человека не могло отказаться от оказанной чести, но он физиологически боялся ответственности и знал, что Балабанова будет помогать ему, точнее будет всё делать за него.

Первое, что он сотворил, – убрал всех неугодных авторов и помощников. Неугодных, на его взгляд. А если требовалось написать передовицу или спорную статью, просил её сделать это. Умолял молча, глядя своими оленьими глазами. Иногда Исполком партии вызывал обоих редакторов на заседание или «на ковёр». Муссолини всегда говорил, что он болен, и не появлялся там.

Как же быстро он набирал вес! Лишь весной пятнадцатого года, перед вступлением Италии в мировую войну, Балабанова снова увидела его испуганным и жалким.

Бенито вбежал в редакционную комнату, весь дрожа. Лицо было бледно, а глаза полны ужаса. Он плюхнулся в кресло, закрылся ладонями и начал рыдать. Это не походило на прежние истерики, на этот раз было что-то другое, более сильное, чем обычный нервный припадок.

– Война! Война! – повторял он. – А готовы ли мы? Кто нам поможет?

– Успокойтесь! – привычно попросила Анжелика. – Никто воевать не собирается. Это в правительстве кто-то воду мутит, а мы с вами социалисты, и не должны поддерживать милитаристские призывы.

С тем и уехала в очередную командировку по делам II Интернационала.

Война перепутала все позиции социал-демократов, разделив их на «оборонцев», «интернационалистов», «пораженцев» и «центристов». Идеологом «оборонцев» стал Плеханов. Большевики по главе с Лениным выступили за поражение своего правительства и превращение империалистической войны в гражданскую. Италия целых полгода держала нейтралитет, и все надеялись, что обойдётся. Но… Передовая статья в газете «Аванти!» призвала народ присоединиться к интервенции. Более того, в статье утверждалось, что это – позиция Социалистической партии.

Исполнительный комитет созвал чрезвычайное заседание. Анжелика чуть ли не силой потащила туда и Муссолини.

– Зачем вы это сделали? – спросила она по дороге.

– А чтобы правительство перестало колебаться! – гордо заявил он. – Сейчас и партия, и депутаты будут вынуждены одобрить мою инициативу. – Им некуда деваться! Мой час настал! Хватит отсиживаться в окопах!

– Человек, говорящий так, не может быть членом Социалистической партии, – тихо сказала Анжелика, понимая, что это конец. – Он должен быть на фронте или сидеть в сумасшедшем доме.

Из партии Муссолини был исключён. С редакторов снят. Италия вошла в войну.

Лишь много позже Балабанова узнала, что в тот день в кармане у Бенито лежал чек на пятнадцать тысяч швейцарских франков. Его передовая статья – это заказ промышленников, заинтересованных в войне. Потом у Муссолини будет много подобных чеков в кармане…

Для революционеров любых национальностей и взглядов война, охватившая две трети государств, оказалась трагедией, наверное, даже большей, чем для тех, кто сидел в окопах. Она заставила их пересмотреть всю свою жизнь и решить: с кем ты, кто теперь твой враг, которого ты будешь ненавидеть до конца жизни. Вчерашние братья по крови стали кровными врагами.

На собрании русских социал-демократов в Лозанне Георгий Плеханов потряс Анжелику и всех присутствующих своей фразой:

– Что касается меня, если бы я не был стар и болен, то пошел бы в армию. Мне доставило бы огромное удовольствие поднять на штык ваших немецких товарищей!

Это был последний бенефис «отца русского марксизма» и закат всей эпохи II Интернационала.

Георгий Плеханов ещё приедет в Россию. Это случится на несколько дней раньше, чем знаменитый «пломбир-вагон» привезёт в Петроград Ленина и его товарищей. На Финляндском вокзале Георгия Валентиновича будет встречать немногочисленная толпа.

Выйдет вперёд семилетний мальчик, – он, когда вырастет, станет ректором Литинститута имени Горького – протянет первому русскому марксисту маленький букетик цветов. И всё, никакого броневика.

Балабановой среди встречающих не будет. Ленин попросит её остаться в Швеции, где она возглавит информационное бюро, закладывая основы для будущих дипломатических отношений между двумя странами. Больше года она прожила в этой стране, рассказывала о революции в России, готовила статьи на разных языках и рассылала их в газеты всего мира.

Ленин писал ей:

«Дорогой товарищ! Работа, которой вы занимаетесь, представляет собой чрезвычайную важность, и я прошу вас продолжать её. Мы рассчитываем на вас как на человека, оказывающего нам самую действенную поддержку. Не думайте о средствах. Тратьте миллионы, десятки миллионов, если необходимо. В нашем распоряжении много денег. Из ваших писем я понял, что некоторые курьеры не доставляют наши газеты вовремя. Пожалуйста, сообщите мне их имена. Эти саботажники будут расстреляны».

Балабанова не стала жаловаться и называть Ленину имена курьеров. Через неё большевики не раз пытались передавать деньги для создания коммунистических партий и газет в разных странах. Она отказывалась, категорически не желая этим заниматься. Денежные потоки шли через других людей.

Анжелика появится в России лишь тогда, когда Владимир Ильич позовёт её. Это случится в сентябре 1918-го, раны от выстрелов Каплан у вождя начнут уже заживать.

Глава 6

«Никто не сможет заменить вас»

СКРЫТЬ свои мысли легко – вы кладёте их в дальний ящик памяти и благополучно там забываете. Скрыть свои чувства сложнее, поскольку ими обычно делятся с кем-то, и забывать придётся уже обеим сторонам. А скрыть свои поступки, особенно если ты занимаешь важный пост, одному не под силу. Будешь полжизни собирать доказательства, что ты – это вовсе не ты, что тебя там вообще не было, и даже дороги туда не знаешь.

Доказать недоказуемое – можно. Но потом твою жизнь всё равно историки и писатели распишут по-своему, как им выгодно, как прикажут. Найдут и бытовой мусор, и станут копаться в постельном белье не хуже проводников железной дороги, когда поезд к конечной станции подходит. А то ещё и домой к тебе залезут, в шифоньере скелет найдут: «Ага! Это ли не искомое доказательство порочных связей, это ли не любовник, с прошлого столетия закрытый и забытый?»

Анжелика Балабанова никого и никогда не пускала в свою личную жизнь. Никого, особенно с немытыми руками и в сапогах. Даже в юности, когда влюбленность для всех – самое естественное состояние. Красивой она не была, а молодой – однажды было. Но влюблялась так, чтоб доказательств никаких и чтоб никто не догадался.

«В своей комнате я угостила его чаем, пока он продолжал говорить. После того случая он часто навещал меня. Для меня это были часы огромной радости – разделять мысли человека с таким опытом, такого мужественного! Около трех часов дня ему нужно было быть в парламенте, и я часто сопровождала его, расставаясь с ним только в самый последний момент».

Так было в Брюсселе, когда она училась в Новом университете…

Могла ли подумать тогда бедная социалистка Анжелика Балабанова – невысокая черноволосая женщина, не самая симпатичная, но знающая себе цену, гордая и принципиальная, но при этом добрая и отзывчивая, – что настанет время, всего каких-нибудь сто лет пройдёт, и поползут слухи, что она была любовницей не только Муссолини, но также Ленина и Троцкого?

Из какого шкафа скелеты вылезли? Из её же книги воспоминаний? Достаточно вам её словесного признания? «Когда мы прибыли в пункт назначения, Ленин сидел на балконе и грелся на солнышке. При виде его и от мысли, насколько близок он был к смерти, меня охватило волнение, и я молча обняла его». Ну и ладно! Обняла и обняла. Не задушила же в объятьях!

Да, Балабанова знала, видела Ленина близко. Прямо так и назвала одну из своих книг. Знала с 1900 года, когда он прибыл из России, один, ещё без жены. Их первая встреча, состоялась в квартире Плеханова, когда 30-летний лидер российских социал-демократов бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд. Анжелика тогда ещё подумала, что мужчины смотрят на женщин сверху вниз или наоборот, а этот глядел «исключительно по делу», прямо в глаза. Так буравят взглядом нашкодившего малыша родители, завуч по воспитательной работе или недовольные учителя-предметники.

Он назвался тогда «Стариком», хотя разница у них была всего-то семь лет. Он, похоже, мнил себя строгим учителем, а ей осталась роль молоденькой смышлёной ученицы. «Старик» побуравил её взглядом секунду и смягчился, стал добродушно-насмешливым, лишь правый глаз смотрел с прищуром, как у охотника. Она назвала его по имени-отчеству. А позже, после революции – только так. Когда на чай приходила «к Ильичам» (не раз бывало), старалась вообще не называть никак. Они с Надеждой Константиновной и без имён всё понимали.

Впрочем, эта первая встреча почти не осталась в её памяти. Если бы сейчас Анжелику спросили, что она назвала бы главным в Ленине того времени, вряд ли бы она смогла что-либо ответить. Скорее всего, сказала бы: «Не было у него никаких внешних черт, которые заставляли бы выделять „Старика“ среди революционеров его времени. Из всех русских эмигрантов он внешне казался самым бесцветным. Отличался разве что сосредоточенностью и безжалостной целеустремленностью». О, этого у него не отнимешь, если даже очень захочешь! Сейчас, после победы революции, – тем более не отнять.

Так что же получается – они знакомы уже восемнадцать лет? Почти полжизни осталось позади – и вот она выходит из автомобиля, который привёз её к дому с белыми колоннами. Чищены здесь только дорога и ступени, всё остальное засыпано толстым слоем золотых листьев. Начало октября. Тихое Подмосковье, бабье лето. Владимир Ильич с балкона махнул ей рукой. Господи, месяц назад она места себе не находила. Весь мир только и говорил, что лидер революции в России тяжело ранен и судьба большевиков предрешена.

Анжелика отметилась на первом этаже у охраны и в сопровождении какой-то женщины поднялась на второй этаж. Они с вождём молча обнялись.

– Вот это подарок! – обрадовался Ильич. – Архиважный подарок! Садитесь, рассказывайте, как там в Стокгольме дела! А то свежего человека тут редко услышишь, все стараются меня оберегать, говорят только о победах, хотя я знаю, что дела-то из рук вон плохи…

Надежда Константиновна уже ставила чай в подстаканниках, печенье. Она сильно постарела за этот год и выглядела более измученной, чем муж. Владимир Ильич, наоборот, оживлён, даже весел, лицо отдохнувшее, розовое. Приготовился слушать, приняв такую знакомую позу: здоровая рука подпирает подбородок, указательный палец у виска.

– Нуте-с, нуте-с! Всё по порядку!

Он довольно захмыкал, когда она сказала, что в Швеции все уверены: война близится к концу, поражение Германии и её союзников неизбежно. А когда откровенно засомневалась в победе будущих революций в странах Центральной Европы, он уже хмыкал по-другому, неодобрительно, но пока молчал, не перебивал.

– Говорю совершенно искренне, кроме итальянских социалистов никто российских большевиков не поддерживает!

– Вот с этим, дорогой товарищ Балабанова, невозможно согласиться, – Ленин не выдержал. – Убеждён, что пройдёт месяц-два, и коммунистическое влияние на рабочее движение в Европе возрастёт многократно. И мы этому должны помочь. Я очень надеюсь на вас…

Анжелика догадывалась, что Ленин сейчас сядет на своего любимого конька и будет убеждать её, как несколько лет подряд он твердил на всех совещаниях Циммервальдского движения, что империалистическая война должна перерасти в гражданскую, и это обеспечит пролетариату победу в революции. Так и случилось.

– Пусть нас, левых «циммервальдцев», меньше! Нам не привыкать! – Ленин уже не хмыкал, он улыбался, но как-то жёстко, не весело. – Мы соберём новый Интернационал, и все пойдут за нами. Разве вы не верите во всемирную социалистическую революцию?

Анжелике ничего не оставалось, как подтвердить:

– Да, я верю. Конечно, верю.

Этого оказалось достаточно, чтобы дальше говорил только Ленин. Как великий стратег, он за час расписал по пунктам и месяцам, что нужно сделать для сплочения международного рабочего движения, чем будет заниматься новый Интернационал и в чём его принципиальное отличие от двух старых.

– Это будет Коммунистический Интернационал, Коминтерн! И я вас вижу там секретарём. Предложение моё за основу принимается?

– Я, конечно, «за» – отвечала немного удивлённая и ошарашенная Анжелика. – Но мне так хочется съездить на Украину, повидать своих близких.

– А я вас не тороплю. Но и не отпущу, покуда не согласитесь, – переглянувшись с молчащей женой, он опять засмеялся.

Он всегда смеялся заразительно, от души. Не зря говорится: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

Пришла машина, чтобы отвезти её в Москву. Он отослал её обратно. Такое складывалось впечатление, что вождь заполучил игрушку, которая ему приглянулась, и расставаться с ней не желает. Анжелика попыталась перевести разговор на другую тему.

– Как ваше здоровье, Владимир Ильич?

– Я превосходно себя чувствую! – сказал, как отрезал. – Уже ездил на заседание ЦеКа. Сейчас, кстати, мне надо туда позвонить. Наденька, распорядись-ка насчёт обеда! За столом мы обязательно продолжим…

И он вышел в соседнюю комнату.

Только тут Анжелика увидела, что Надежда Константиновна едва сдерживает слёзы. Подошла, обняла её за плечи.

– Я, наверное, зря приехала?

– Да не в тебе дело, дорогая! Он же неугомонный. В домашней жизни ровный, а в политической – всегда возбуждённый. Поехал в Кремль, а там товарищ Свердлов уже занял его кабинет. Эту Каплан практически без суда казнили. И ещё сотни – ты представляешь, сотни! – совершенно неповинных людей расстреляны. Приехал с заседания ЦК, а температура опять под тридцать девять, слёг. Опять врачи. А Мальков, комендант Кремля, рассказал, что в ночь после покушения Яков Михайлович до утра в Володиных документах рылся, что-то искал. Кабинет его занял, в квартире нашей в Кремле зачем-то ремонт затеял. Температуру мы у Володи сбили, а я ведь чувствую, что чёрная кошка пробежала. Ходит молчаливый, только повторяет «так-так-так». А какое положение на всех фронтах – сама знаешь. В общем – жуть что творится. А Володя… Хочу сказать, что недавно я получила паспорт, фамилию решила оставить девичью. Мы с ним серьёзно поговорили насчёт Инессы. Он пообещал, что заберёт у неё свои письма…

Вернулся Ленин. Встревоженный и улыбчивый одновременно.

– Наши взяли Самару! Второй подарок за день! А вы что, опять эту Каплан оплакивали? Две пули её во мне сидят, и ещё две пули не попали. Пиджак в клочья, а пальто новое совсем, там две дырочки, Наденька заштопала, ещё поношу. Товарищ Анжелика, вы видели, какой у нас чудесный дом?

– Да, когда проходила, обратила внимание, что в соседней комнате целых два камина.

– С этими каминами получилось смешно. Мы к ним привыкли в Лондоне, там зачастую это единственное отопление. Я попросил затопить. Принесли дров, поискали трубы, не нашли. Ну, подумала охрана, у каминов, должно быть, трубы не полагаются. Затопили. Но камины-то эти, оказалось, только для украшения. Загорелся чердак, стали заливать водой, провалился потолок, пришлось перебираться в эту комнату…

Только за столом Анжелика поняла, как она голодна – столько времени в дороге. Обед был очень скромный, но Ленин настоял, чтобы она разделила с ним дополнительное питание, которые ему прописали врачи.

– Посмотрите, – сказал он. – Этот каравай мне прислали из Ярославля, а сахар и сало – от украинских товарищей. Они прямо требуют в письме, чтобы я всё это съел.

Крупская в честь возвращения подруги открыла хранившуюся для подобного случая банку варенья. Анжелика достала свои подарки, привезённые из Швеции – немного сыра, сгущенного молока и плитку шоколада. Владимир Ильич настоял, чтобы она забрала всё это в Москву и раздала товарищам.

– А лучше – детям! Детям!

Ей почему-то стало неловко, и она снова решила поскорее сменить тему.

– Я так много времени провела в Скандинавии, что чувствую: отстала от жизни, надо нагонять. Заново надо связи устанавливать – в Швейцарии, Италии, Германии…

Ленин почему-то возразил. Карие глаза его смотрели прямо, без прищура. Он опять буравил её взглядом, как нашкодившую ученицу.

– Просил бы не делать этого. Сейчас это опасно. Вас могут арестовать. А вы же знаете, что никто не сможет заменить вас.

– Но я хотела уехать лишь на короткое время, – уверила его Анжелика. – И даю вам слово, что не буду выступать ни на каких митингах. Если я не буду заниматься никакой политической работой, у властей не будет предлога для ареста. Через две недели я вернусь.

Он покачал головой. Видно было, как он недоволен.

– Обдумайте это. Уверен, что вы столкнетесь с трудностями. Ваше имя известно во всем мире. Будут неприятности. Вряд ли это нужно сейчас нашей партии…

Ленин оказался прав. Она не вернулась через две недели. Швейцария впустила её только после обмена на тех своих граждан, которых революция застала в России. И трудности начались сразу же, как только она пересекла границу. Проводник принёс местные газеты. На первых полосах её портреты и крупные буквы заголовков – «Известная революционерка Анжелика Балабанова везёт из России миллионы, чтобы устроить в Швейцарии революцию!».

В Берне ей невозможно было выйти из посольства. У здания постоянно дежурили десятки нищих, женщины с детьми, странные личности, выдающие себя за революционеров, и переодетые шпики. Все пытались сунуть ей в руки какие-то просьбы, провокационные листовки, пригласительные билеты.

Европа стояла на пороге революционных переворотов. Беспорядки в Германии напугали маленькую Швейцарию так, что паника понеслись по стране лесным пожаром. Население вышло на улицы, сотни людей окружили посольство РСФСР, скандируя:

– Вон большевиков из страны! Долой коммунистических агентов! Вон!

Уезжали все дипломаты из Швейцарии в день, когда в Компьене заключалось перемирие. Полиция сдерживала народ, пока дипмиссия грузила чемоданы в автомобили. А потом из здания вышла Анжелика, и толпа взревела:

– Отдайте её нам! Это Балабанова! Она во всём виновата!

Как провидец Ленин убеждал её, что это опасно! Как просил не ехать в Европу! А она сейчас взяла да шагнула вперёд, в эту беснующуюся толпу.

– Да, я Анжелика Балабанова, – заявила громко. – Чего вы хотите?

Вроде вполне безобидный вопрос, а озверевшие люди мгновенно прорвали оцепление. И не было бы уже больше ни женщины с такой удивительной судьбой, ни нашей книги. Но Балабановой и в этот раз повезло. Потеряла сознание и ничего не помнила потом. Сильно избитая, очнулась уже в поезде, который вёз домой всё швейцарское полпредство и… российское представительство в Германии – их тоже выдворили как большевистских агентов. Эх, не послушала вождя, наделала нам делов.

Судьба оставшихся в Берлине её друзей, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, окажется намного трагичнее. В январе их до смерти забьёт пьяная солдатня. Изувеченное тело Розы эти нелюди бросят в реку, а из её туфли станут пиво пить…

В Москве прибывшую делегацию разместили по экспроприированным богатым усадьбам. Дом, в который привезли Балабанову, оказался одним из самых роскошных. Она смогла подняться на второй этаж самостоятельно, но как только вошла в зал, в глазах помутнело. Что-то едва знакомое полезло из памяти, что-то очень беспокойное и унылое. Какая-то дурнота и холод. Загаженная мраморная лестница, гипсовые скульптуры «под Микеланджело», ангелочки над потолочной лепниной, розовые сервизы с цветочками, – такие любила её строгая мамахен, детям брать такие тарелки она запрещала. Здесь даже пахло, как в том, черниговском доме.

Она чуть не упала в обморок, когда в спальне увидела большой семейный портрет хозяев этого неприветного дома. С фотографии на неё смотрел родной брат. Тот самый, который посылал ей в Брюссель ежемесячное вспомоществование взамен на отказ от наследственной доли. Лет десять назад кто-то писал ей, что брат удачно женился на богатой москвичке. Почему хозяев этого дома больше нет и где они, она догадалась сразу. Нет, ни минуты она здесь не останется!

Анжелика спустилась вниз и на извозчике доехала до гостиницы «Националь», номера которой в то время резервировались для членов правительства. По её мандату за подписью Чичерина нашлась вполне приличная комната. Удалось ещё и поужинать в вегетарианской столовой со странным названием «Я никого не ем».

Про судьбу брата она старалась не думать в тот вечер. А назавтра – тем более. Потому что весь следующий день она проведёт в канцелярии Наркоминдела и выйдет оттуда лишь поздно ночью. В городе не горел ни один фонарь, и сменившийся часовой у наркомата предложил проводить Анжелику до гостиницы. Пока шли, он всё рассказывал, что творилось после революции на его родине.

– Я сам родом-то с Украины, с Чернигова. Ещё война не закончилась, а город дезертиры захватили. Вот где был террор-то! Во все дома врывались. Там жила одна семья богатеев местных – так всех убили, пока грабили. Мужчин постреляли, а старуху и малолеток шашками порубали. Я помню, товарищ, что у них была такая же фамилия, как и у вас, – Балабановы…

В гостинице она рухнула на постель, не раздеваясь. Не было сил. «Никто не сможет заменить вас». А кто заменит ей родных? В чём они виноваты? Почему безвинные люди должны умирать, гибнуть тысячами? Почему тюрьмы переполнены заложниками? И чем же тогда большевики отличаются от левых эсеров, провозглашавших террор главным методом борьбы?

Она неотрывно смотрела в тёмный потолок, по которому изредка пробегали сполохи: окно выходило на Манеж, и оттуда, от Кремля, порой доносились выстрелы и взрывы. Она безумно хотела забыться, уснуть, но сон не шёл, мучал её страшными картинами последнего месяца. Даже с закрытыми глазами было страшно. Что делать? Господи, что делать?..

…Вот она украинка, француженка, вот уже немка, полька, итальянка, англичанка, вот снова русская, опять немка, опять русская. «Ты кто?» – «Я невеста твоего жениха» – «Какого жениха?» – «Я не знаю своих женихов. Они меня знают, а мне нельзя их знать: у меня их много» – «Ты кого-нибудь из них выбери себе в женихи, только из них, из моих женихов. И ты родишь много детей, и их поколение будет жить при коммунизме…»

Стоп! Это же не её сон! Это Веры Павловны сон, из книги Чернышевского! А ей не надо ни женихов, ни снов чужих! Ей хватает грязи реальной жизни, её завтра ждёт нескончаемая работа – осталось меньше ста дней до первого конгресса Коммунистического Интернационала. А до рассвета всего два часа – и за дело приниматься надо. Это Россия, детка, нынешняя власть шуток не лю…

Сквозь полудрёму пришёл ей образ: власть – это дерево. «Да, дерево, – прошептала Анжелика сама себе. – Три главные ветви: законодательная, исполнительная и судебная. Но важнее всего – ствол. Куда он повернёт, на кого покажет чёрным своим зрачком, того и очередь водить. Недолго, до очередного поворота. Есть ещё надуманная власть – четвёртая, это пресса. У неё своя задача: изменить прошлое к лучшему, а серое настоящее раскрасить светлыми красками будущего. Коллективный организатор, коллективный пропагандист и такой же коллективный агита…»

С трудом Анжелика очнулась от этих стрёмных снов.

Пока она ездила по Европе, в Москве многое произошло. Город вообще стал другой. Магазины пусты. Стригут в парикмахерских бесплатно, но не охотно. Трамваи бесплатны, но не ходят. Лекарства бесплатны, но они давно исчезли из аптек. Жильё бесплатное, но оно по ордерам, и нечем топить. Бани бесплатны, но нет воды. Одежда бесплатно, но полагается не всем, а только избранным.

Хлеба нет. Есть диктатура пролетариата и красный террор. Есть члены партии. Они есть и будут есть – и пить. Анжелика слышала, как за стеной, в соседних номерах, собираются люди и что-то шумно празднуют. Кричат: «Да здравствует революция! Будем жить по-пански! Грабь награбленное!» И орали песни хриплыми пьяными голосами: «Долго нас голод томил – черные дни миновали, час искупленья пробил!».

А ей тогда казалось, что те, кто возглавил и провёл революцию, должен нести ответственность за хаос и дезорганизацию переходного периода, должен не только разделять физические неудобства народа, но даже больше жертвовать во имя будущего. Иначе свобода в стране умрёт, права была Роза Люксембург, останутся бюрократия и коррупция.

Нет, это ей не казалось – она была уверена в том, что большевики не имеют морального права так поступать, так жить. Ей было невыносимо стыдно и за свой комфортный номер в «Национале», и за спецпаёк, положенный как работнику наркомата. Она приходила в свою комнату только ночевать, а дополнительный паёк не стала забирать вовсе.

– Ну и зря не берёте! – удивился дежурный в спецраспределителе.

– Прошу передать Международной организации помощи революционерам. Всё – в пользу МОПРа! Или детям!

– Мне же придётся доложить начальству, оно либо себе заберёт, либо кому-то другому достанется!

Всё равно не взяла. Как в Брюсселе, резала хлеб на дольки, клала на подоконник, утром пила пустой чай с такими сухарями. Когда наступили холода, пошла в распределитель за зимней одеждой. Тот же самый дежурный осклабился:

– Я же говорил! Сейчас самую лучшую шубу вам найдём!

Принёс шикарную, лисью. Она отказалась, взяла простое пальто на вате. Уходя, слышала, как дежурный процедил напарнику:

– Чудит баба! Не наш человек!

…Предполагалось, что организационную работу будущего Третьего Интернационала будет вести председатель ВЦИК Яков Свердлов. Однако ленинское «так-так-так» в Горках оказалось выигрышной шахматной партией, продуманной вождём на двадцать ходов вперёд.

Прежде всего, он обнулил Брестский договор. Слишком дорого обошёлся голодающей России этот «грабительский» мир. Контрибуции, конечно, не вернёшь (а это два эшелона золотых слитков), но почти треть пахотных земель, пять тысяч заводов и фабрик снова наши, российские!

По настоянию Ленина, в середине ноября ВЦИК своим постановлением денонсировал Брестский мир. Это постановление станет практически последним серьёзным документом, которое подпишет Яков Свердлов. Тридцатого ноября Ильич создаёт Совет рабочей и крестьянской обороны. Председателем нового органа назначается глава правительства РСФСР, то есть предсовнаркома Ленин. Совету придавались неограниченные полномочия и верховенство над всеми другими ветвями власти.

Суть ленинской многоходовки состояла в том, что в составе СРКО Якову Михайловичу не нашлось места. Товарищ Свердлов был отправлен в командировку на Украину. Без него открылся 2 марта 1919 года учредительный съезд Коминтерна, он не был председателем и не вошел в его руководящий состав от РСФСР. А вернулся из Харькова уже тяжело больным. «Испанка» – так было официально заявлено.

Перед смертью Ильич навестил товарища по партии. Не побоялся заразиться. Наверное, жал ему руку, желал скорейшего выздоровления, говорил приободряющие слова, типа «никто не сможет заменить вас». Хотя кто знает, о чём они говорили? И уж точно, Яков Михайлович не признался на смертном одре, что в его сейфе лежат сто тысяч рублей золотыми монетами царской чеканки, килограммы ювелирных изделий с бриллиантами, пачки ценных бумаг и ассигнаций, а также чистые бланки паспортов и несколько уже заполненных на имя самого Свердлова.

«Смерть вырвала из наших рядов незаменимого товарища по классовой борьбе. Он был наиболее отчеканенным типом профессионального революционера», – скажет Ленин на похоронах. Но, как известно, незаменимых у нас нет. Не пройдёт и месяца, как советскую власть станет представлять Михаил Иванович Калинин. Это его отправят в Кронштадт успокаивать бастующих матросов, и он вдруг возомнит себя самым главным в стране, начнёт грозить им «железным кулаком пролетариата» и «высшей мерой социальной защиты». Короче, своим картавым языком спровоцирует жуткую кровавую баню…

Потом, конечно, его «пропесочат» вышестоящие товарищи, да так, что на двадцать лет забудет «всероссийский староста» о месте Советов на древе власти. Поймёт, что для него нет важнее дел, чем на выборах обеспечивать победу нерушимого блока коммунистов и беспартийных и «самолично орден Золушкам вручать».

…А Балабанова в Москве не задержится. За «самовольную отлучку» Ленин пошлёт её в Петроград, якобы помогать товарищу Зиновьеву, главе Союза коммун Северной области. А чтобы это не выглядело местью мелкого помола, выдал ей мандат наркома иностранных дел в правительстве Григория Евсеевича.

Провожая Анжелику, нарком Чичерин честно сказал:

– Там намного хуже, чем в Москве. Нет даже самого необходимого. Холодно, голодно. В гостинице не будет ни полотенец, ни стаканов, ни ложек – везите всё с собой. Знаю, вас это не остановит, так что – в добрый путь!

Глава 7

«Кому война, а кому – мать родна»

КОМНАТУ освещает лишь свеча на столе. В комнате трое: только что назначенная наркомом иностранных дел Союза коммун Северной области Анжелика

Балабанова, переводчица Люба Русакова и её муж, член Петросовета Виктор Серж. Впрочем, Серж – это с недавних пор его литературный псевдоним, по документам он Кибальчич. Виктор читает начало своей будущей книги.

«Мы ступили в объятый смертным холодом мир. Искрящийся снегом Финляндский вокзал был безлюден. Площадь, где Ленин с броневика обратился к толпе, теперь являла собой белую пустыню в окружении мёртвых домов. Прямые широкие проспекты, мосты через замёрзшую и заснеженную Неву – казалось, город покинут, и только местами, словно фантомы в безмолвном забытьи, возникали то худой солдат в серой шинели, то продрогшая женщина в платке.

Ближе к центру было заметно некоторое призрачное оживление. Неспешно скользили по белому насту запряжённые истощенными лошадьми розвальни. Автомобилей почти не было. У редких, насквозь голодных и холодных прохожих были синюшные лица.

Под красными флагами шагали оборванные солдаты с винтовками за спиной. Вдоль проспектов и застывших каналов дремали дворцы, самые внушительные возвышались над площадями былых парадов…»

Он читал таким поставленным, артистичным голосом, словно со сцены. Без него стол был бы пустой – кипяток из привезённых стаканов да пара сухарей. Анжелика уезжала из Москвы днём, естественно, паёк не взяла. А в Петроград приехала на следующий день, ближе к обеду. И в местном распределителе ей сурово сказали:

– Уж вы-то должны знать, что день приезда и день отъезда считается как один день! Так что вам не положено!

Хорошо, что она случайно в коридорах Смольного познакомилась с Любой Русаковой – удивительно позитивной двадцатилетней девушкой. Когда Анжелика узнала, что та имеет прекрасное образование и знает несколько языков, сразу захотела перетянуть её к себе, в секретариат Союза северных коммун. А когда узнала её фамилию по мужу – Кибальчич, так вообще никаких сомнений не осталось.

Они только что поженились. Виктор был племянником того самого черниговского Николая Кибальчича, который «гремучим студнем» вместе с Софьей Перовской, Андреем Желябовым и другими народовольцами убил «царя-освободителя» Александра П.

У всех родственников Любы жизнь сложилась интересно. Младшая сестра стала женой поэта Даниила Хармса, брат возьмёт псевдоним Поль Марсель и станет известным композитором.

– Шурин при встрече всё жену мою нахваливал, – добродушно посмеивался Виктор. – Лицо, говорит, у неё, как у мадонны, а губы… губы алые, как маки, хоть песню про Любу сочиняй…

Коса репрессий 30-х годов коснётся их всех, но пока ещё судьба настроена благосклонно.

Хорошо, что Анжелика сегодня встретила её в Смольном. И вечером они пили морковный чай, и ещё у них было полфунта чёрного хлеба. Тут пришёл Любин муж и выложил из сумки три яблока, банку консервов, круг колбасы, пачку чая и бутылку вина.

– О господи! Откуда такая роскошь?!

Виктор смотрел на гостью оценивающе: можно ли ей доверять? Люба тут же познакомила их.

– Отлично! Наслышан о вас, Анжелика Исааковна. От вас секретов нет. По поручению товарища Зиновьева я занимаюсь некоторыми делами по хозяйственной части. Теперь, стало быть – и для Петросовета, и для Союза коммун Северной области.

– Так откуда же всё это? С ума сойти!

– Простая коммерция. У честных бандитов из Хельсинки мы покупаем оружие. Они передают нам винтовки и револьверы на «спокойном» участке фронта в обмен на царские сторублёвки. Финны верят, что скоро эти деньги снова будут в ходу. Керенки они не берут. Но не знают, что мы в подвалах Наркомпроса печатаем деньги пачками со старых клише. За удачную сделку мне положен дополнительный паёк. Но об этом – никому ни слова! Заваривайте чай, и будем отмечать нашу встречу.

Анжелика долго смотрела, как чаинки опускаются на дно стакана.

– Надо же – у Владимира Ильича глаза такого же, чайного цвета…

Свеча горела на столе. Все трое молча ели.

– А хотите, почитаю свои наброски к будущей книге? – спросил доверительным шепотом Виктор.

– Конечно, я «за», очень хочу.

Он достал тетрадь, начал с расстановкой, поставленным голосом:

«Элегантные барочные фасады резиденции императорской фамилии алели цветом бычьей крови; здания театров, генерального штаба, бывших министерств благородством белых колоннад в стиле ампир подчёркивали глубину пустынных пространств. Высокий золочёный купол Исаакиевского собора, опираясь на массивные колонны красного гранита, витал над покинутым городом как символ былого великолепия. Мы созерцали мрачные стены и золочёный шпиль Петропавловской крепости, стоящей на берегу Невы, думая о том, сколько революционеров со времен Бакунина и Нечаева боролись и погибли в этих застенках, чтобы открыть дорогу нам…»

– Талантливо, – признала Анжелика. – Это ведь не исповедь?

– Больше похоже на несвоевременные мемуары. Хотя, возможно, и исповедь тоже.

Анжелика процитировала по памяти:

«Вы не умеете исповедываться, Серж. Скажите, почему они хлопотали о деньгах, какие расходы их беспокоили, каким потребностям затруднялись они удовлетворять?»

Муж и жена дружно засмеялись.

– Это же из романа Чернышевского! Мы тоже помним его чуть ли не наизусть!

…Злата Лилина прислала за Балабановой машину. Для Анжелики подготовлен номер на выбор: в «Доме Бенуа» или в Воронцовском дворце. В конце записки жена Зиновьева, как всегда остроумно, писала: «Во дворце тебе, дорогой товарищ Балабанова, будет страшно красиво, но холодно – комнаты там не отапливаются».

Анжелика хорошо знала Злату по эмиграции. Эта маленькая женщина с короткой стрижкой, живыми и жёсткими серыми глазами была секретарём большевистской группы РСДРП в Берне. А раньше – сотрудничала с «Правдой», вышла замуж за Григория Зиновьева, оттеснив на второй план первую его жену Сарру Равич. Они с Саррой поменялись планами без скандалов и при молчаливом согласии Гриши (он же – Евсей-Гершен). Первая жена ушла на второй план, а вторая стала первой. Так бывает. Настоящие марксисты не воюют в своём доме, они мечтают о революции в мировом масштабе. Обе женщины до Октябрьской революции неоднократно избиралась делегатками большевистских съездов и разъездов.

Злата Лилина была очень жизнерадостной, она обожала острить и смеяться. Веселый характер прекрасно сочетался у неё с неудержимой деятельностью. Любое своё выступление, статью или даже записку она всегда заканчивала шуткой. Ленин в своё время (до Инессы Арманд) был просто очарован ею. Дело кончилось тем, что Злата любо-дорого досталась лучшему другу, а первая жена поехала весной 1917-го с бывшим мужем, его новой женой и их сыном Стефаном в одном купе домой, в Россию. Без каких-то там признаков мелкобуржуазной ревности или недовольства. В соседнем купе «пломбир-вагона» ехал Ленин с Крупской и Инессой Арманд. Всё чин-чинарём. Они домой едут – принеси им чаю, мальчик!

Анжелика побаивалась первой жены Зиновьева Сарры Равич. Она отличалась от Златы мрачноватым характером: чуть что не по ней, губки поджаты, бровки домиком – и спасайся кто может. Когда в Петрограде бывший муж Сарры стал первым человеком, спастись от тяжёлой пролетарской длани товарища Равич удалось лишь счастливчикам. Не счесть, сколько врагов революции лично она уконтрапупила. Зиновьев назначил её наркомом внутренних дел Союза коммун Северной области.

Балабанову кооптировали туда наркомом иностранных дел. Предсовнаркомом этого новообразования РСФСР сделался, естественно, Григорий Евсеевич Зиновьев, а членами правительства, кроме жён его Лилиной и Равич, стали такие известные большевистские личности, как Урицкий, Крестинский, Володарский, Молотов.

Что за странный такой Союз – в отличие от Советского Союза, спросите вы. И будете правы. Потому как об этом Союзе коммун Северной области в учебниках истории почти не пишут. Ларчик открывается просто. Петроград всё ещё оставался столицей, новая власть в феврале 1918-го объявила, что переезжает в Москву временно. Но кого-то надо оставить в городе, который практически окружён немцами, в котором бывшие служащие откровенно угрожают саботажем, поскольку уже успели массово разочароваться в большевистских лозунгах.

Доверить «колыбель революции» вождь мог только лучшему другу. Председатель Петросовета Зиновьев согласился «пострадать за народ». Нормально, Григорий. Но взамен он потребовал неограниченных прав и расширения подконтрольной территории. Так и вошли в Союз коммун восемь близлежащих губерний, чуть ли не половина европейской территории страны.

Вошли «добровольно-принудительно» – без референдума, но зато и без контрибуций. А лучший друг вождя сразу стал третьим человеком в стране (после Ленина и Троцкого).

…Утром Анжелика не стала вызывать машину, пошла пешком в Смольный. Петроград походил на заброшенное кладбище. Будто ураган пронесся по городу. По грязным и пустынным улицам холодный ветер гонял клочки бумаг и прочий мусор. Пахло помойкой. Редкие люди, словно живые трупы, брели по проспектам. И не было в качающихся фигурах ни цели, ни желания жить.

И всё это – в звенящей полной тишине. Она была парализующей, замогильной. Бои на фронтах, вроде, закончились, но большевики твердили: война империалистическая должна перерасти в гражданскую, это неизбежно. И эта неизбежность выбешивала людей.

«Питер стал столицей холода, голода, ненависти и безразличия. За один только восемнадцатый год население города сократилось в четыре раза», – вспомнила Анжелика слова Виктора Сержа. Ей сделалось страшно. Никогда ещё она не чувствовала себя такой маленькой и беспомощной.

После убийства главного чекиста Урицкого попасть в Смольный было нелегко. Охрана долго проверяла её мандат, созванивалась с кем-то. Наконец матрос, весь обвешанный пулемётными лентами, с красным бантом на бушлате, провёл её к «вождю номер три».

За столом огромного кабинета Григорий Зиновьев и его жена Злата завтракали.

– О, кого мы видим! – Григорий Евсеевич встал из-за стола, протягивая руки. – С приездом, дорогой товарищ Балабанова! Сколько лет, сколько зим!

Вид он имел чрезвычайно самоуверенный. Тщательно выбритый, бледный, с несколько одутловатым лицом, густой курчавой шевелюрой, в которой не было ни сединки. Серо-голубые глаза его радостно сверкали.

Лилина тоже была искренне рада. С ней Анжелика не виделась со Швейцарии, с Зиновьевым, наверное, год. Злата не изменилась – всё такая же улыбчивая. Супруги потянули её к столу.

– Пока ваши новые мандаты оформляются, подсаживайтесь, угощайтесь. Вот финский сервелат. А это жидкий сыр – мажьте на булку, не стесняйтесь! Фрукты берите! Позвольте, я вас обнесу хорошим вином – из царских подвалов?

…Мм-да-а. Такая роскошь при таком повальном голоде. Откуда? Откуда эти лакейско-барские замашки? Тоже в обмен на фальшивые банкноты? Нет, ничего не стала она спрашивать у хозяев кабинета.

Григорий Евсеевич разлил по хрустальным бокалам запашистую мадеру.

– Ну-с, за встречу! Между прочим, любимое вино тёзки моего – Григория Распутина! Он мадеру тазиками пил. И чем мы хуже его или Гришки Отрепьева, а? Или, может, рому желаете, покрепче?

– Тяжёлые времена, – только и смогла выдавить из себя Анжелика.

– Да уж! Хотя в июле семнадцатого нам было тяжелее – на волоске судьба нашей революции держалась, – хозяин кабинета многозначительно пригладил свою шевелюру, он как-то заметно опьянел. – Нам с Ильичом пришлось в Разливе прятаться, в шалаше жили на острове. Вдвоём, да… Володя мёрз по ночам, я согревал его своим телом. Я слышал, как бьётся сердце вождя. Сердце революции! Товарищ Троцкий правильно сказал после покушения на Ленина: «Наряду с фронтами, которые у нас имеются, у нас создался еще один фронт – в грудной клетке Владимира Ильича, где сейчас жизнь борется со смертью, и где, как мы надеемся, борьба будет закончена победой жизни». Вы же знаете товарища Равич? Мы с её помощью быстро навели порядок в городе, пачками расстреливали врагов революции…

Анжелике показалось, что даже Злата заёрзала на мягком стуле, недовольная такой откровенностью мужа. Улыбаясь натянуто, Лилина попыталась перебить его хвастовство.

– Мы тут плотно занимаемся с беспризорниками. Всех выловили, взяли на учёт. Пусть они с малолетства воспринимают азбуку марксизма. И всех родителей заставим отдать детей нам, советскому государству. Это наше будущее, и мы не позволим, чтобы дети воспитывались на чуждых идеях и неправильных книгах. Я вот сейчас лично переписываю детские сказки и книги специально для рабоче-крестьянской молодежи. Вот, к примеру, почему все героические дела Робинзон Крузо один совершает? Это у автора серьёзная политическая ошибка, это недооценка народных масс. Мы издадим новую книгу, я специально перепишу концовку, аборигены острова начнут строить новую жизнь…

В дверь вовремя постучали. Балабановой принесли новый мандат. С фотографией и крупными буквами «Проход всюду». А также за ней отныне закреплялся автомобиль. Стала прощаться.

– Когда вам что-нибудь нужно будет, телефоньте мне напрямую, не менжуйтесь! – сказал Зиновьев.

– Мы работаем, и будем до последнего часа работать! – пыталась что-то досказать и Злата Лилина. – Школы открываем, детские дома, общедоступные театры…

К мандату дали и карточки на продовольственные пайки. Там же, в Смольном, Анжелика отоварила их. Прав был Чичерин: в Северной столице совсем не то, что в Москве. В ежедневный паёк входили фунт чёрного хлеба и вяленая вобла. Выдавали девушки в красных косынках и длинноволосые молодые люди в очках. Каждому они говорили: «Голод повсюду. Пока вот так, но мировая революция идёт нам на помощь». У Балабановой спросили: «Чего ждет немецкий пролетариат, почему не берёт власть в свои руки?»

Анжелика хотела ответить, но тут какая-то девушка в крестьянской одежде громко спросила раздатчиков:

– А уксус есть? Мне нужен уксус для маринада!

Ох, как же закричали женщины в очереди! Как они накинулись на неё!

– Да кто ты такая?! Чьих будешь?!

– Я служу у товарища Зиновьева, – отвечала девушка.

И не было в её ответе ни страха, ни сомнений. Она спокойно и с какой-то даже наглостью заявила, что уксус заказывали ещё позавчера, что город вполне способен прокормить одного человека, а право на особое питание её хозяин имеет, потому что много работает.

– Хозяин?! – взревела толпа. – Мы для кого революцию делали? Она разве не покончила с хозяевами? Опять у барина всё, а у нас ничего?!

Анжелика поскорее ушла оттуда. Она чувствовала, как горят её щёки от стыда за съеденный кусок белого хлеба с иностранной колбасой. Сказать ей было нечего. Да и некому.

Вечером, после работы её снова зазвала к себе Люба Русакова-Кибальчич. Муж, сказала она, придёт за полночь. Он по распоряжению Зиновьева копается в архивах царской охранки, ищет и изымает всё, что может хоть как-то скомпрометировать большевиков. Балабанова поделилась с Любой своими переживаниями.

– Ой, Анжелика Исааковна, а мне-то как стыдно! Что мы питаемся лучше, чем все. Что у нас квартира такая хорошая, и печка есть, тепло в комнате, когда все вокруг мёрзнут. Я отказалась бы от всего этого – так ведь, как говорится, «ест и пьёт, а кормит двух», ребёночка мы ждём. Голова кругом, да ещё эти аресты, прямо с ума схожу. Вчера помогала с переводами Алексею Максимовичу Горькому, чуть в обморок там не упала.

Они пили чай, и Люба неторопливо рассказывала.

– Меня туда муж зазвал, он писателя знал ещё с Нижнего Новгорода. Его квартира на Кронверкском проспекте, полная книг, показалась мне тёплой, как оранжерея. Сам он, высокий, костистый, слегка сутулится при ходьбе. Внешность заурядная, видно сразу человека из народа, морщинистое лицо землистого цвета с выступающими скулами, большой тонкогубый рот, широкий нос, короткие усы щёточкой. Он показался мне старым, ворчливым, полным грусти и болезненного сострадания. Вы ведь и раньше его знали?

– Да, – призналась Анжелика. – Мы много лет знакомы. Встречались по работе.

– Мне показалось, что он очень критично настроен к новой власти. Есть, говорит, только отдельные личности – нормальные, неподкупные, одинокие среди хаоса. Остальные опьянены властью, они какой-то кровавый деспотизм возрождают. Это прямо его слова, сама слышала…

Анжелика не прерывала Любу. Каждое слово молодой девушки отдавалось в её душе камертоном созвучия и боли.

– Он говорил, что деревня грабит город, требуя какой-нибудь, пусть даже бесполезный, предмет за каждую горсточку муки, тайком привезенную мужиками. «Обратно они тащат в свою деревенскую глушь золоченые стулья, канделябры и даже рояли! Сам видел, как они везли на подводах уличные фонари!». Вот так он заявил. Не поеду туда больше, мне страшно…

Анжелика встала, обняла девушку. Ту колотило от страха.

– Не за себя, за Виктора и за ребёнка нашего боюсь, – шептала Люба. – Расстреливают ведь десятками без суда и следствия…

С трудом уложила Любу в постель. Не стала ждать возвращения её мужа. Надо идти к себе. На душе было пасмурно и тревожно. И, конечно, Анжелика знать не могла в тот вечер, что пройдёт совсем немного лет, и Виктора арестуют как сторонника антимарксистской оппозиции, и Люба лишится рассудка от страха за его жизнь. Муж выживет, а она так и закончит жизнь в сумасшедшем доме.

Они не раз ещё вечеряли вместе. Виктор недавно вернулся из Москвы.

– Там прямо муравейник! – зло ухмылялся он. – Ежедневно появляются всё новые комитеты, советы, дирекции и комиссии. Кругом нищета, голод, а власть подкармливает чиновников, которые только макли бьют, обсуждают на своих бесчисленных заседаниях абсолютно нереальные прожекты. В комиссариатах сидят странные люди в смокингах с чужого плеча, они тебя гоняют из одной канцелярии в другую.

– Я там встречался с секретарём президиума ВЦИК товарищем Енукидзе, – глаза Сержа улыбались под круглыми стёклами очков. – Этот рыжий грузин с квадратным лицом и осанкой чистокровного горца выслушал меня, согласился, что бюрократия расцвела, как майский куст. У нас, говорит, смешались все недостатки старой и новой России. Я спросил его: «Как вы думаете, мы продержимся? Временами мне кажется, что революция в агонии». Он расхохотался: «Вы нас просто ещё не знаете. Мы во много раз сильнее, чем кажемся. И у нас кто не работает, тот не ест…»

Они сели ужинать. Опять чёрный хлеб, картошка, чай. Деликатес – полфунта сливочного масла, премия от председателя Петросовета Зиновьева за ценные документы, найденные Виктором в архивах царской охранки. Он там, в подвалах, целыми днями сидел в одиночестве и сейчас никак не мог наговориться.

– Кстати, о работе. Не хотите, Анжелика Исааковна, присоединиться? Горький предложил совместно заняться изданием «Всемирной литературы». Он подкармливает у себя дома стареющих литераторов, работать они не могут уже и пытаются спастись от действительности, переводя Боккаччо, Гамсуна, Бальзака. За это пайки не дают, а вот под косу красного террора попасть – легко. Поехали завтра к «буревестнику» в гости?..

Речист этот энергичный молодой человек, уговорил. Уже было темно, поэтому на Кронверкский проспект поехали на автомобиле, закреплённым за Балабановой. Хоть и недалеко, но так безопасней, уж больно безжалостны мародёры на улицах. Жизнь человеческая уже и копейки не стоит.

Горький очень обрадовался их приезду.

– Это как же здорово получается! – басил он. – Мы с вами встречаемся раз в пять лет, чтобы убедиться: вы всё та же энергичная и ироничная молодая женщина, ставшая знаменитой революционеркой, а я только и делаю, что пишу одну книгу за другой…

– Да нет же! Мы же тогда в Чернигове говорили о знаменитости, и тут мне за вами не угнаться, – смеялась Анжелика. – Но я помню ваши слова и на пятом съезде в лондонской церкви, и ваш прогноз в четырнадцатом году…

– Нуте-с, нуте-с! И какой был прогноз? – Горький прямо по-ленински это спросил.

– В Лондоне вы всех нас поразили убеждённостью: «Буря, скоро грянет буря!» Это за десять лет до революции! А в четырнадцатом предсказали: «За этой войной последует другая, еще более кровавая и разрушительная. Снова люди будут превращать города в груды мусора. Снова испортят, разроют, отравят трупами тысячи квадратных километров плодородной земли, вырубят и выжгут леса…»

– Вы всё это помните?! – ахнул хозяин. – И что вы мне ответили?

– Сказала, что наш народ достоин лучшего, поскольку нострадамылся!

Все засмеялись. Горький приобнял её.

– Вы всё такая же, милая Анжелика! Как мне хорошо с вами!

– Как нам хорошо с нами! – поправила она.

И снова все довольно рассмеялись. Сели втроём за стол – остальные подопечные «буревестника» давно разбрелись по своим комнатам.

– Я в партию большевиков вступил намного раньше, чем вы, дорогие мои Анжелика и Виктор, – Горький наливал чай из самовара. – Выбор мой сделан, я буду с ними до конца, но сохраню свою свободу, не отрекусь от способности мыслить критически. Никто не может заставить человека пойти против совести и молчать, когда сердце обливается кровью от несправедливости.

– К примеру, не далее как вчера мы с Чуковским были вызваны в Наркомпрос к товарищу Лилиной, – продолжал басить в усы хозяин квартиры. – Открылось заседание, на нас набросились со всех сторон: почему это мы не приписаны к секциям, подотделам, парткомиссиям? Корней пытался возразить: «Мы работаем над изданием ста томов русской и зарубежной классики. Блок, Гумилев, Замятин… „Всемирная литература“ – это вклад петроградской интеллигенции в просветительскую работу». Ох, и досталось же нам! Нарком просвещения орала: «Пригрели буржуазную сволочь, недобитых монархистов! Вы что, мозгом нации себя вообразили? Развели тут, понимаешь, чуковщину!» Еле ноги оттуда унесли…

Горький грустно качал головой. Потом слабо улыбнулся гостям.

– Владимир Ильич говорил, что революции в белых перчатках не делаются. Война-то кончилась, а у нас тут по-прежнему фронт, реки крови льются. Мрак и вихорь. Для кого война, а для кого – мать родна. Мода на любовниц пошла, вы в курсе? Лев Давидович пригрел свою пассию, Ларису Рейснер, сделал комиссаром генерального штаба, дал ей власть над всеми матросами и кораблями. А раз она власть, значит можно устраивать званые ужины с рябчиками и ананасами на царских сервизах – и за спиной каждого гостя стоит слуга в белых перчатках. Представляете? Революционный режим выпустил на волю варварство – вот что я скажу вам.

…Ехали домой молча. Безрадостно. И жизнь последующих дней была безрадостной, тупой и тревожной. Анжелика целыми днями отвечала на сотни телефонных звонков, чаще всего от жён незаконно арестованных людей, выступала перед солдатами, вернувшимися с фронта, участвовала в бесконечных заседаниях по распоряжению Григория Зиновьева.

Руководство Петросовета жило в гостинице «Астория» под защитой пулеметов, установленных на первом этаже. Там же была столовая исполкома Союза северных коммун, где по талонам давали мясной суп из конины. Там обычно столовались Бакаев, председатель ЧК, Елена Стасова, секретарь Центрального Комитета, и Сталин, почти никому в ту пору не известный.

Семья Зиновьева жила на втором этаже. Неслыханная привилегия: гостиница отапливалась, а ночью «Астория» сияла огнями, словно океанский лайнер, возвышающийся над темными площадями. Поначалу ходили слухи о немыслимой роскоши «наверху», об оргиях с артистками балета. С теми, кто распускает такие слухи, расправлялись нещадно. Да и вообще – стало правилом чуть что, брать заложников, а через сутки расстреливать их.

«Осторожные зрители молча кутались в шубы.

И какая-то женщина с искажённым лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

Закидали их ёлками, замесили их грязью

И пошли по домам – под шумок толковать,

Что пора положить бы уж конец безобразью,

Что и так уже скоро мы начнём голодать…»

Красный террор усиливался, и порой Балабановой казалось, что партия, членом которой она является, живёт в глубоком страхе и внутреннем убеждении, что все активисты будут физически уничтожены в случае поражения. Оттого и зверствует сильнее: поражение становится всё более возможным и вероятным. Что это? Пир во время чумы?

Глава 8

«Ты что творишь, товарищ?!»

НЕОЖИДАННО Ленин по прямому проводу попросил Балабанову срочно выехать в Киев, чтобы помочь Христиану Раковскому, который тогда выполнял функции председателя Совета народных комиссаров – должность такая же, как у Ленина, только на Украине.

Понятно, что в начале февраля 1919 года дела там были аховые, или, как сказал бы вождь, архиаховые. Власть менялась каждые два месяца. А тут образовалось как раз окошечко, и упускать такую возможность большевики не хотели. Немцы сами ушли, Петлюру прогнали, Раду распустили, белых отбили, с «зелёными» атаманами договорились. Шатко ли, валко ли – но власть взяли. Как её удержать? Вот и послал туда Ленин верных своих друзей – Подвойского и Антонова-Овсеенко, что Зимний в октябре семнадцатого брали. Они люди военные, пусть оборону держат. А власть по горизонтали и вертикали пусть Раковский строит, он тот ещё дипломат, знает, что, как, почём и почему.

Болгарин Христиан Раковский, «единственный европеец в партии», как называл его Ленин, был выдающимся социал-демократом. С 1903 года вместе с Горьким он пытался хоть как-то примирить большевиков с меньшевиками. Буржуазное происхождение ничуть не мешало ему работать за десятерых. И сейчас, став предсовнаркома Украинской республики, взвалил на себя всё. Он и наркоминдел, и наркомвнудел, и начальник всех прочих дел, кроме военных.

Потому Ленин и попросил Балабанову взять у него функции народного комиссара иностранных дел. А за внутренние дела пожурил Раковского: мол, недостаточно внимания уделяете «массовидности террора, потворствуете таким гадинам, как меньшевики и эсеры, а это признак расхлябанности». В общем, на приезд Балабановой возлагались большие надежды.

Оказалось, что главная её задача – навести порядок с документами. Христиан просто зарылся в них. По-русски он говорил и писал плохо, хотя пять европейских языков знал в совершенстве. А когда ему надоедали все входящие и исходящие бумаги, он просто закрывался в кабинете, расслаблялся, потягивал красное вино и курил сигары, к которым привык с молодости. До утра телефон его молчал. А вот Анжелике в приёмной приходилось чуть ли не до рассвета заниматься всей этой бумажной канителью.

Интересно, что представителей новой власти на Украине Владимир Ильич выбирал явно не с потолка. Трое его посланцев – Подвойский, Антонов-Овсеенко и Балабанова – были родом из Чернигова. Несмотря на некоторую разницу в возрасте, они прекрасно знали друг друга.

Владимир Антонов-Овсеенко, сын капитана пехотного полка, в семнадцатилетнем возрасте порвал с родителями, заявив: «Вы люди старых, царских взглядов, знать вас больше не хочу; связи по крови ничего не стоят, если нет иных». Впрочем, сам потом стал царским офицером. Темпераментный, бесстрашный и хладнокровный в минуты опасности, он мог принимать мгновенные и самые неожиданные решения. Внешность его – узкое лицо с тонкими усиками, длинные волосы, очки – как-то не вязалась с обычным представлением о полководце. Но сейчас именно он командовал Украинским фронтом.

С Николаем Подвойским они были совершенно разные по характеру. Этот – спокойный, основательный, методический в работе человек. Несмотря на то, что Николай не был до семнадцатого года военным, во всей его деятельности чувствовалась системность. Собственно, он являлся одним из организаторов Красной Армии и первым наркомом по военным делам. Позже Лев Троцкий себе все лавры забрал, а Николая отправили на Украину руководить наркоматом военных и морских дел.

Подвойский привез с собой из Петрограда целый эшелон сотрудников, чем вызвал явное недовольство местных большевиков. Они с первых дней опасались, что пришлые начальники не поймут специфики момента и обязательно наломают дров. Так и вышло.

– Долой! – орали на улицах солдаты. – Долой!

Ломку новая власть начала с памятников. Сносили царские, ставили новые, наспех сколоченные из фанеры. Несогласных увозили куда-то под охраной. Причём всё это делалось по приказу наркомата военных и морских дел, а председатель совнаркома Раковский старался в эти дела не влезать. Именно на этот период пришелся и так называемый «зеленый потоп» – массовое выступление разношёрстных атаманов, примкнувших было к красным. А у «зелёных» лозунг известный:

– Бей белых, пока не покраснеют! Бей красных, пока не побелеют!

Антонов-Овсеенко мотался по линии фронта, а Подвойский в Киеве накачивал дополнительными правами свой разбухший до гигантских размеров наркомат. По его приказу были опечатаны склады и запрещен любой товарообмен. Военные взяли под контроль таможню. Экономика встала. В Москву полетели срочные телеграммы Подвойского о финансовой и материальной помощи. А Раковскому – жалобы местных на беспредел военных. И то, и другое шло через Балабанову, она вела теперь секретариат украинского совнаркома.

Анжелика была просто в шоке. И это творят большевики?! Солдаты мёрзнут в окопах, а красные командиры выписывают якобы для армии ажурные чулочки?! Что-то мог бы или захотел бы исправить Христиан Раковский, но не успел, она переправила письмо жалобщиков напрямую Ленину:

«Богатейшую таможню расхитили из-за военных властей и глупейших и возмутительных приказов тов. Подвойского. Разврат ужасающий! За время после освобождения Одессы промышленность последней получила не менее 50 миллионов рублей. Армия имеет отсюда и оттуда, и всё же денег у солдат нет. В 9/10 всех здешних безобразий виновато пылкое воображение тов. Подвойского. Надо или его убрать, или совершенно обезвредить. Но обезвредить его (заставить заниматься только военным делом) практически невозможно – его надо убрать. Только тогда можно будет бороться с военными, которые, помимо денег, требуют официально дамское бельё, туфельки, панталоны и особенно дамские ажурные чулочки».

Подвойского снимут. Но репрессий он избежит. Отчасти потому, что много лет после Гражданской войны будет возглавлять физкультурное движение в стране, и парады спортсменов на Красной площади придутся по вкусу Иосифу Сталину.

Анжелика не увидит этих демонстраций мускулов, граций и полуграций. Через два дня после той телеграммы её и Раковского вызовут в Москву на международную коммунистическую конференцию. Раковский должен был представлять федерацию социал-демократов Балкан, а Балабанова – выступать в роли секретаря Циммервальдского движения.

Работа конференции уже началась к тому времени, когда они приехали, и ей сразу показалось, что даже яркие речи Ленина, Троцкого и Зиновьева не могут поднять это мероприятие на высоту настоящего социализма в международном его понимании. Она смотрела в зал на делегатов и гостей, и у неё не проходило чувство, что здесь не тот дух, не та атмосфера. Её друзей – из делегатов конференции она лично знала почти всех – напрягали постоянное давление и несогласие большевиков с любыми другими точками зрения.

– Большевики торжественно провозглашают: победа коммунизма во всем мире близка, создание Всемирной Федеративной Республики Советов неизбежно! – неслось с трибуны.

А в зале удивлённо переглядывались люди, с таким трудом сумевшие пробраться через пограничные заставы только что воевавших сторон. Делегаты никак не могли понять, зачем большевики ведут явную линию на раскол, почему они считают социалистов лишь временными своими союзниками.

С участниками конференции получилось как-то странно. Тридцать пять делегатов отбирались по согласованию с большевистским Центральным комитетом. Но и те страны, где даже в зародыше не было коммунистических партий, также оказались в списке. Так, американец голландского происхождения, несколько месяцев проработавший в Японии, представлял и Нидерланды, и Америку, и Японию. От демократов Венгрии числился какой-то военнопленный, который позже скрылся с большой суммой похищенных денег. Французский коммунист в последний момент показался Кремлю подозрительным, его тут же заменили социал-демократом левого толка и дали тому аж пять решающих голосов.

В центре президиума сидел Ленин, а по обе стороны от него – Гуго Эберляйн от Германии и Фриц Платтен от Швейцарии. Позади них на стене висело огромное красное полотнище с крупными буквами на разных языках: «Да здравствует Третий Интернационал!»

И снова выступал Ленин, он явно обкатывал тезисы своего будущего доклада, проверяя реакцию зала и ожидая поддержки:

– Смехотворная попытка соединить систему Советов, то есть диктатуру пролетариата, с Национальным собранием, с этой диктатурой буржуазии, эта попытка разоблачает до конца и убожество мысли социал-демократов, и их мелкобуржуазную реакционность, и их трусливые уступки неудержимо растущей силе новой, пролетарской, демократии. Защита буржуазной демократии под видом речей о «демократии вообще» и нынешние вопли и крики против диктатуры пролетариата являются прямой изменой социализму…

Ожидаемой поддержки зал не высказал. Гуго Эберляйн прямо из президиума выразил решительный протест, когда организаторы предложили считать данное собрание первым съездом нового Интернационала (бедный Гуго – в тридцать седьмом «большой брат» ему это припомнит). Одобрительный гул прошёл по рядам.

Тут же объявили перерыв. Ленин со сторонниками исчез в соседней комнате.

Анжелика пошла здороваться с Платтеном.

– Фриц, а вы-то как считаете? Зачем раскалывать международное рабочее движение, зачем оказывать давление на социалистические партии? Разве на штыках свободу можно удержать? Кто не с ними, тот враг, да? Подскажите Владимиру Ильичу, вы же его спаситель!..

Конечно, они оба знали, что только благодаря связям Платтена и под его личную ответственность удалось Ленину с тридцатью ближайшими соратниками проехать через всю Германию. Тогда, в конце марта семнадцатого года, будущий вождь мирового пролетариата готов был притвориться глухонемым шведом, лишь бы возглавить революционный переворот, так что «пломбир-вагон» – это не только спасение, но и роскошь.

А настоящим спасителем Ленина молодой швейцарец стал год назад, когда в Петрограде закрыл собой вождя от пуль террористов. Был ранен в руку. Крупская тогда подарила ему карманный браунинг с надписью «За спасение нашего Ильича».

Но сейчас он должен честно ответить на вопросы Балабановой.

– Фриц, скажите, зачем такое давление на социалистов? Зачем нас вынуждать к диктатуре? Зачем этот красный террор?! Столько крови уже пролито – зачем? Интернационал должен объединять, а пока все видят только раскол и диктат большевиков!

Фриц отвечал ей убеждённо, твёрдо, по-ленински:

– Террор?! Да какое значение имеют всего лишь сто тысяч жертв, если это обеспечит пролетариям счастье на столетия вперед!

«А если этой жертвой ты сам будешь?» – хотела спросить Анжелика, да передумала. За «незаконное хранение браунинга» (как ни старались следователи, другой статьи не нашлось) Фриц получит в 38-м четыре года, отсидит их полностью. Не зная, что делать с таким человеком дальше, начальник лагеря вспомнит большевистскую аксиому: нет человека – нет проблемы.

– Какое сегодня число? – спросит швейцарец Платтен перед казнью.

– Двадцать второе апреля.

– Надо же, в день рождения Ленина!

Такие будут его последние слова… Но это произойдёт через двадцать с лишним лет. А сейчас в кремлёвской комнате продолжается международная коммунистическая конференция, и более половины её делегатов возражают против немедленного создания прямо здесь нового, Коммунистического Интернационала. И тогда президиум начал атаку с другого фланга.

После индивидуальных консультаций с лидером российских коммунистов делегаты с мест стали вдруг наперебой критиковать всё сделанное Циммервальдским движением, называть социалистов «недалёкими пацифистами и колеблющимся элементом с мелкобуржуазным уклоном» и требовать, чтобы все наработанные контакты и документы были переданы новому Интернационалу. Подавалось это под соусом «демократического централизма», который так нравился Ленину.

Гвоздь раскола вбивался в крышку всего международного социалистического движения. Яростно, зло, неустанно. И тут Балабанова вспомнила, как недавно, когда она вернулась после неудачной поездки в Швейцарию, они с Владимиром Ильичом впервые не поняли друг друга.

Двое военнопленных, итальянцы из Триеста, готовились тогда возвратиться домой. По поручению Ленина им выдали специальные мандаты и большую сумму денег – на создание коммунистической фракции. За три минуты разговора с ними Анжелика поняла, что они абсолютно ничего не знают о левом движении. Со своим протестом она решила идти прямо к Ленину. Сказала серьёзно, без всяких намёков на старую дружбу:

– Надо забрать назад деньги и мандаты! Эти люди просто наживаются на революции. В Италии они провалят все явки и нанесут огромный вред!

– Для развала социалистической партии, – спокойно ответил Ильич, – они вполне годятся. Это нам и нужно.

Потом, кстати, Балабанова узнала от своих итальянских друзей, что эти два посланца Москвы потратили доверенные им деньги в ресторанах и борделях…

Да что ж ты делаешь, товарищ?! Столько людей было арестовано и страдало в застенках, столько времени, сил и средств ушло, чтобы объединить всех социал-революционеров, создать и укрепить партию в этой стране, столько сочувствующих давали свои квартиры для нелегальных сходок – и всё теперь напрасно?! Лишь потому, что итальянцы не хотят вооружённого переворота, гражданской войны и диктатуры пролетариата? Не хотят этого страшного, непредсказуемого эксперимента над всей нацией?!

Эти вопросы читались у неё на лице, когда она узнала результаты голосования. Международная коммунистическая конференция постановила: «Всё, что в Циммервальдском союзе было по-настоящему революционного, переходит к Третьему Интернационалу. Первый съезд Коминтерна принимает решение о том, что Циммервальдский договор аннулирован».

В зале продолжались дебаты. Анжелика, как и ряд других участников, не признаёт это решение. В разгар споров на сцену выбегает делегат. Запыхавшись, будто с поезда, он кричит:

– Я только что прибыл из Европы! Товарищи! Капитализм там рушится, массы восстают, мир на грани революции, мир ждет, что Москва укажет путь к победе!

Он исчезает так же неожиданно, как и появился. Но его дикая выходка за минуту изменила настроение. Зал возбужден, все кричат, требуют немедленно учредить Третий Интернационал. Президиум мигом принимает резолюцию и выбирает вождей. Ленин рад. Он стоя призывает рабочих мира «сплотиться под знаменем Советов и вести революционную борьбу за власть и диктатуру пролетариата».

Так родился Третий Интернационал, Коминтерн. Ленин, Троцкий, Зиновьев, Платтен и Раковский были избраны членами его первого бюро. Анжелика Балабанова отказалась голосовать.

– Нелегитимно так решать судьбу международного движения! – твердила она.

Но её уже никто не слушал. Большевики ликовали. Манифест, видимо, заранее разработанный и представленный членами нового бюро, осуждал и правое крыло, и центристов всемирного социалистического движения, объявлял, что империалистическая война переходит в гражданскую войну, и призывал рабочих всего мира «сплотиться под знаменем рабочих Советов и повести революционную борьбу за власть и диктатуру пролетариата».

И тут Ленин передал Анжелике записку: «Возьмите слово и объявите о присоединении итальянских социалистов к Третьему Интернационалу».

На том же клочке бумаги она нацарапала ответ: «Я не могу этого сделать. У меня нет с ними связи. Вопрос об их лояльности не стоит, но они должны говорить сами за себя».

Немедленно пришла другая записка: «Вы должны! Вы их официальный представитель в Циммервальдском движении. Вы знаете, что происходит в Италии».

Балабанова поймала его взгляд и отрицательно покачала головой. Да, в России победила революция, но разве большевики имеют право самым жёстким образом требовать от зарубежных товарищей того же? Впрочем, «товарищами» те считались вчера, когда все вместе собирались на съезды. Сегодня они уже «попутчики с мелкобуржуазным уклоном». А завтра кем станут – врагами? И кого же первыми вы от имени народа назовёте врагами? Уж не тех ли, кто делал революцию? В своих рядах врагов начнёте искать?

В перерыв она подошла к Чичерину.

– Вы знали, Георгий Васильевич, что всё было предрешено заранее?

– Знал, уважаемая Анжелика, – отвечал нарком иностранных дел. – Ещё когда в конце января по радио приглашал наших зарубежных товарищей на конференцию – вы тогда в Петрограде были. Знал, конечно. Но и вы знаете, что Владимир Ильич всегда добивается исключительно того результата, который продумывает в своей голове.

Появился вдруг рядом Лев Троцкий. Улыбнулся Балабановой радостно.

– Поздравляю! От души поздравляю с назначением!

– С каким?!

– Вы будете секретарём исполкома Коминтерна! Владимир Ильич вас предложил. Я первым проголосовал «за»…

Лев Давидович потянул её за собой, в комнату, где что-то писал Ленин. Тот только глянул на Балабанову, не дав ей рот открыть, прищурил, как обычно, один глаз, словно прицелился, и спокойно заявил:

– Партийная дисциплина существует и для вас тоже, дорогой товарищ, – слегка махнул рукой, водящей по бумаге. – Это решение Центрального комитета. Обсуждению не подлежит. И я надеюсь, что вы не будете создавать нам трудности в отношении тех, с кем вы должны сотрудничать.

…Едва она успела вернуться в гостиницу, зазвонил телефон.

– Товарищ Балабанова, в связи с вашим назначением секретарем Третьего Интернационала Владимир Ильич проинформировал товарища Раковского о том, что высшие интересы движения требуют вашего присутствия здесь, и что вы не можете возвратиться на Украину…

Требуют – так требуют. Она готова подчиниться. Возражения здесь, похоже, не принимаются. Здесь только два мнения: моё – и неправильное.

Первым, кого Анжелика назавтра встретила у входа в Кремль, оказался Георгий Соломон, которого она знала ещё по загранице.

– О, Анжелика, как приятно вас снова видеть!

Георгий был искренне рад. Сразу видно, искренне радуется человек или скрывает зависть, неловкость или затаённую обиду. Соломон был старше её лет на десять, поэтому считал возможным называть Балабанову по имени, Анжелика платила ему тем же. Слово «товарищ» они оба не любили часто употреблять, хотя принадлежали к партийной элите, а там нужно соблюдать все условности.

– Я теперь в наркомате торговли и промышленности, замом у наркома Красина, – затараторил Георгий. – Дел сейчас очень много. А с созданием Коминтерна вдвое прибавится.

– Вы уже в курсе?

– Конечно. Не далее как вчера получил от председателя Петросовета Зиновьева письменное распоряжение. Не сочтите за наглость, но, может, позавтракаем вместе? Мне есть что рассказать вам…

Вряд ли бы она согласилась, но ей было безумно любопытно, что за распоряжение по линии Коминтерна успел отдать наркомату торговли Григорий Евсеевич Зиновьев. Анжелика пошла с Соломоном.

Наркома Леонида Борисовича Красина она тоже прекрасно знала. Ещё по заграничным съездам РСДРП. Знала и то, что Октябрьская революция его так напугала, что он написал своей жене: «Все видные большевики (Каменев, Зиновьев, Рыков и др.) уже откололись от Ленина и Троцкого, но эти двое продолжают куролесить, и я очень боюсь, что не избежать нам полосы всеобщего и полного паралича, анархии и погромов. Вся эта революционная интеллигенция, кажется, безнадёжна в своём сектантстве».

Об этом Анжелике рассказал Ленин, когда она навещала его в Горках.

– Ничего, казнить не будем, – приватно добавил Владимир Ильич. – Красин одумается и ещё поработает на нас. Он хорошие деньги приносит.

Позже Балабанова напишет в своих воспоминаниях: «Ленин очень часто, к сожалению, выбирал людей не в силу их качеств, а в силу их недостатков, потому что эти недостатки лишали их возможности не покоряться ему».

Почему Ленин был так откровенен с ней? Почему они так доверяют ей? Почему сейчас Соломон делится с ней секретным распоряжением? Наверное, чувствуют, что полученную информацию Балабанова никогда не станет использовать во вред кому-либо…

Распоряжение было подписано самим Зиновьевым. Вот что там было: «Прошу выдать для надобностей Коммунистического Интернационала имеющему прибыть курьеру Коминтерна товарищу Сливкину двести тысяч германских золотых марок и оказать ему всяческое содействие в осуществлении им возложенного на него поручения по покупкам в Берлине для надобностей Коминтерна товаров».

– И что дальше, Георгий?

– И сегодня с раннего утра ко мне является без доклада, и даже не постучав, этот курьер. Развязный молодой человек, не здороваясь и не представляясь, усаживается в кресло и, имитируя позой «самого» Зиновьева, говорит: «Вы и есть товарищ Соломон? Очень приятно. Я Сливкин, слыхали? Это я курьер Коминтерна или правильнее – доверенное лицо товарища Зиновьева. Еду по его личному поручению».

– И вы стерпели такое?

– Да я по натуре вообще не люблю наглецов. Молчал и в упор глядел на него. И Сливкин стал как-то увядать, что-то мямлил. Повторил всё, что в распоряжении Зиновьева было. Заверил клятвенно, что отчет о расходовании двухсот тысяч марок представит лично председателю Коминтерна. Отправил я его к главному бухгалтеру. Что ж, документы-то у него в порядке…

– Да кто он такой, этот Сливкин? – не выдержала Анжелика.

– По-моему, просто прохвост, доставала. Всем всегда угождает. Но дамы, особенно петроградские, от него просто без ума. И жёны председателя Петросовета – в первую очередь. Одна просит мыла «Коти» и духов парижских, вторая – женского белья всех цветов радуги. Там просительниц немало. Он едет за границу и всё им привозит. За валюту, естественно.

Соломон замолк, а Балабанова почему-то подумала: «Да как же так? Двадцать тысяч выделено на издание теоретического наследия Плеханова, и двести тысяч – на духи и женское бельё?!» Но проглотила свой риторический вопрос.

Довольно скоро ей пришлось ехать в Петроград. Нужно было визировать у Зиновьева материалы съезда Коминтерна, в типографии вычитывать гранки, проверять редактуру и переводы статей, вести переписку с иностранными секциями. И тут она впервые увидела, как быстро меняется внешность и внутренняя суть её начальника. Меняется буквально на глазах.

Григорий Евсеевич сильно пополнел. Или опух? За время, что они не виделись, Зиновьева словно «поставили на откорм». Весной семнадцатого года он возвращался в Россию худым и даже измождённым, ещё минувшей зимой был подвижен и строен, а тут отъелся на спецпайке так, что даже соратники за глаза именовали его «ромовой бабой». Пуговицы на пиджаке не сходятся, лицо раздулось, кудри спутались, под глазами чёрные круги.

Балабановой тут же доложили доброхоты-шептуны:

– Наш-то повара себе выписал – бывшего царского! Сыночку настоящий браунинг подарил, малец в школу на мотоцикле ездит, учителей «мелкобуржуазными сволочами» обзывает и пистолетом пугает. И слова ему не скажи – мать-то народный комиссар просвещения, министр по-старому! За что боролись? Вот куда народные деньги идут!

– Да уж, – качала головой Анжелика. – Шерше ля фам, трувэ ля ржан.

– Да он и так уже полгорода отшершеляфамил! Тот ещё женолюб, девок своих приказал грязно не называть, они теперь «содкомы», содержанки комиссаров, стало быть…

Интересно, что председатель Коминтерна (Союз коммун Северной области был благополучно упразднён) предпочитал теперь выступать перед солдатами и рабочими, не выходя из автомобиля. Так и вещал, срывая голос:

– Мы все, как один, умрём в борьбе за всемирный союз Советов, за единую мировую коммунистическую партию! Сохранится только половина населения. Что касается вычитаемого остатка, то нам нечего ему предложить: он должен быть уничтожен. А могилы павших в революционной борьбе будут навечно священны, рядом мы сажали и будем сажать яблони!..

«Последнее слово у вас явно лишнее, вы не оговорились?» – подумала про себя Анжелика, но тут же выгнала из головы эту крамолу. Вслух спросила у стоящего рядом Троцкого:

– Это что, мода такая – с пассажирского сиденья выступать?

– Мода, да не у Григория Евсеевича! – тот засмеялся в ответ. – Это у солдат мода появилась: если лектор не нравится, мигом его в тачку, мимо строя под улюлюканье провезут – и в ближайшую канаву вывалят. Товарищ Зиновьев этого очень боится…

Её работа под началом Зиновьева с самого начала не заладилась. Анжелика с удивлением обнаружила, что темы, обсуждаемые на ежевечерних заседаниях, имели мало отношения к проблемам нового Интернационала. Становилось всё очевиднее, что методы, которые председатель исполкома и другие большевики имели в виду, опасны и разрушительны для рабочего движения за рубежом. Им не нужны были лояльность и взаимоуважение, им легче было уничтожить всё наработанное другими и создать на руинах послушную секту, зависящую от решений Коминтерна. Зачем что-то обсуждать, когда можно подкупить несогласных или приказать им? Вот что их устраивало.

…Она всё чаще отказывалась ездить с лекциями на заводы. Слишком хорошо понимала, что происходит в душах рабочих, чтобы говорить с ними о чем-либо, кроме хлеба. Люди были настолько истощены, что падали на улицах. Политика военного коммунизма убивала страну. Аресты и расстрелы заложников шли каждую ночь. Об этом ей шепотом сказали Кибальчичи. Они по-прежнему подкармливали Анжелику.

Однажды в кабинете Балабановой появился московский гость – Георгий Соломон.

– Приятная неожиданность! Какими судьбами?

– Да вот приехал по поручению наркома Красина разбираться с этим Сливкиным.

– Что ему ещё надо?

– Он прислал телеграмму из Берлина, что прибывает с «ответственным грузом» для нужд Коминтерна, и потребовал, чтобы к пристани были немедленно поданы два вагона для перегрузки приобретённого товара. А там как раз под разгрузкой стоял пароход со срочным грузом: зерно, сельхозорудия, станки. Тоже всё за валюту куплено, целый состав – там однопутка, спятить его мы не можем. И на очереди ещё маршрутные поезда. Сливкин шлёт в совнарком «молнии». Кремль на стороне Зиновьева, требует разобраться.

– Понятно, кто спятил, – попыталась улыбнуться Анжелика.

– Да, это могло бы быть смешным, но оказалось грустным. Конечно, разобрались и разгрузили этого галантерейного торговца. Десятки людей бросили свои дела и, сгорая от стыда, плюясь от ненависти, помогали разгружать пароход Сливкина.

– И что он там привёз?

– Как и было заявлено, «ответственный груз для нужд Коминтерна». Ананасы, мандарины, разные фрукты в сахаре, окорока, колбасы, икра – всякая снедь, деликатесы. Вина ящиками и бочками, сигары. И конечно, галантерея: платья, женское бельё, духи, пудра, всякие инструменты для маникюра и чёрт его знает, что ещё…

Оба молчали. Сказать было нечего.

– Мне очень горько, ведь неправильно всё это, – тяжело вздохнув, продолжил старый друг. – Перед самым моим отъездом сюда заместитель Дзержинского, Борис Бреслав, сам убеждённый чекист, рассказывал мне, как на его глазах произошла сцена, которую он не может забыть. Он находился в Смольном, когда к Зиновьеву пришла какая-то депутация матросов, три человека. Зиновьев принял их, а когда они стали спрашивать с него за все безобразия, что в городе творятся, выскочил из кабинета, позвал охрану и приказал: «Вывести этих мерзавцев во двор через чёрный ход, поставить к стенке и расстрелять! Это контрреволюционеры, предатели!»

– И вы знаете, Анжелика, – Георгий прокашлялся. – Солдаты беспрекословно подчинились, штыками погнали вниз по лестнице эту тройку депутатов. Да ещё кричали: «Бегом, твари!» А матросики всё вопрошали удивлённо: «Ты что творишь, товарищ?!» Даже во дворе ещё слышно было: «Да что ж вы твори…» Потом залп – и всё. Без суда и следствия…

– А что-нибудь хорошее есть в нашей жизни? – Балабанова смотрела на Соломона побелевшими от ужаса глазами.

– Есть. Триумфальное шествие Советской власти…

Глава 9

«Расстались, расстались мы с тобой!»

НИКАКОГО триумфального шествия Советской власти не было. Ни в марте, ни по прошествии его. Был апрель девятнадцатого года, и была страна, с трудом пережившая страшную зиму. Больше ничего. Ни хлеба, ни света, ни светлого будущего.

Шла Гражданская война. Жизнь сильно упала в цене. ЧК уничтожала КЧ – классово чуждых. Судьба интеллигенции, этой межклассовой прослойки, висела на волоске. Суть красного террора разъяснялась просто: «Первым долгом следователь должен у арестованного спросить: к какому классу он принадлежит, какого происхождения, какие у него образование и профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого».

Не пережить бы межклассовой прослойке такой «зачистки», если бы Емельян Ярославский, главный идеолог партии, ни описал её будущее в газете «Правда»: «Воображаю только Карла Маркса или тов. Ленина в руках такого свирепого следователя. „Ваше имя? – Карл Маркс. – Какого происхождения? – Буржуазного. – Образование? – Высшее. – Профессия? – Адвокат, литератор“… Чего тут рассуждать ещё, искать признаки виновности, улик! К стенке его – и только».

Кто-то что-то понял, полегче стало. Писатели, пригретые и прикрытые Горьким, выжили. Не все, конечно, Гумилёву, например, не повезло. Но до тридцать седьмого оставалось ещё целых восемнадцать лет, это хоть и неполная, но жизнь. Можно сказать, подарок.

…Москва готовилась к Первомаю. Улицы и площади украсились кумачом и искусственными цветами. Задача была – «привнести праздник в живую толпу», это курировали специально обученные люди. В Сокольниках они установили шесть триумфальных арок и пирамиду, изображающую старый строй. Вечером её предполагалось публично сжечь.

Из кривых московских переулков доносился недружный пьяный хор:

«Москва златоглавая,

Звон колоколов,

Царь-пушка державная,

Аромат пирогов.

Конфетки-бараночки,

Словно лебеди, саночки.

Эй вы, кони залётные! —

Слышен звон с облучка.

Гимназистки румяные,

От мороза чуть пьяные,

Грациозно сбивают

Рыхлый снег с каблучка…»

Над Красной площадью аэропланы разбрасывали прокламации. У Лобного места встал нехилый памятник «Степану Тимофеевичу Разину с ватагой». На его торжественном открытии Ленин сказал краткую речь. Он иногда косился на монумент, скульптуру явно не заценил и быстро исчез в неизвестном направлении. Надежда Константиновна предложила Анжелике:

– А мы с тобой пойдём чай пить в честь праздника! С сушками!

И снова, как много лет назад, они сидели вдвоём и откровенничали по-женски. Обе боготворили одного мужчину, и у них давно не было никаких тайн друг от друга.

– Володя специально послал её в Париж с миссией Красного Креста. Он мне в очередной раз пообещал порвать с ней. И послал вообще-то целенаправленно – вроде как на её родину. Она сама думала, что там останется. Даже письмо прощальное написала дочери. А вышло так, что нашу миссию французы арестовали якобы за подрывную деятельность. Это тяжёлая статья, их могли вообще не выпустить из тюрьмы. Владимир Ильич просто рассвирепел, кричал по телефону Чичерину: «Это в высшей мере несправедливо! Передайте им, что иначе высшая мера социальной справедливости будет применена ко всей французской миссии в Москве!»

Надежда не плакала, глядела молча в пол и лишь иногда отпивала чай.

– На днях она возвращается. Что дальше будет, не знаю. Председателем совнаркома Московской губернии она уже была, не справилась. Женотдел в ЦК специально для неё Володя создал. Наверное, теперь моя очередь куда подальше ехать. А её, скорее всего, – к тебе, к давней подруге…

Ох, мудрая Надежда Константиновна, как в воду ты глядела! Придётся тебе плыть на агитпароходе по Волге и Каме, читать лекции крестьянам да устраивать массовые «древонасаждения», позже известные как субботники.

На лекции народ не шёл, а посмотреть на жену Ленина – выстраивались в очередь. Правда, глянув, тут же молча сходили на берег.

Крупская была очень расстроена, аж сердце прихватило. Лежала в каюте и… решила остаться, не возвращаться в Москву. Наверное, так и сделала бы, если бы не письмо мужа:

«Дорогая Надюшка! Узнал, что приступ болезни сердца у тебя всё же был. Значит, ты работаешь не в меру. Надо строже соблюдать правила и слушаться врача. Иначе не будешь работоспособна к зиме! Не забывай этого!.. Сегодня узнал о взятии Екатеринбурга… Остаться на Урале?! Как ты могла придумать такое? Прости, но я потрясён. Прошу больше отдыхать, меньше работать. Крепко обнимаю и целую».

«Надюшкой» он называл её очень редко, только когда был счастлив. Значит, сейчас он счастлив, и ей нужно срочно возвращаться, пока весь существующий мир не разрушился до основания.

А Инессу… Да, Инессу Арманд Политбюро ЦК РКП (б) выдвинет на работу в секретариате исполкома Коминтерна. К своей давней подруге Балабановой.

Анжелика Исааковна считала себя в какой-то степени виноватой в тайном романе вождя. Это ведь она, можно сказать, соединила их с Ильичом руки в далёком 1910 году. Дело было так.

По поручению Плеханова она вела всю организационную документацию к очередному, VIII конгрессу Второго Интернационала в Копенгагене. Из Заграничного бюро РСДРП ей передали письмо некоей француженки с просьбой поучаствовать в конгрессе. Ленин просил сделать ей пригласительный билет. Но сначала надо было проверить автора, не провокатор ли?

Через французских товарищей Анжелика быстро выяснила всё. Автора звали Инесса. Была замужем за сыном купца, родила ему четверых детей. Ушла от мужа к его восемнадцатилетнему брату, родила ещё одного ребёнка, увлеклась революционными идеями, вступила в партию социал-демократов, побывала в ссылке, бежала, похоронила второго мужа и теперь мечтала о профессиональной революционной работе.

Пригласительный билет на конгресс Интернационала был отправлен ей с надёжным курьером. Так что Инесса Арманд слышала в Копенгагене все выступления Ленина. И слышала, как лидер российских меньшевиков Гурвич-Дан со злостью сказал в перерыве:

– Ленин губит партию. И поди-ка, справься с ним. Нет больше такого человека, который двадцать четыре часа в сутки был бы занят революцией. У которого не было бы других мыслей, кроме мысли о революции. Который даже во сне видит только революцию…

Вот и всё. Дальше она появилась в Париже. Ленин познакомил её с женой, и Инесса быстро стала другом семьи. Надежда Константиновна нашла ей работу – отдала часть переписки с членами партии в Европе. А Ленин, как только открылась партийная школа в парижском пригороде Лонжюмо, сделал её завучем. Ни для Анжелики, ни для Крупской страстный роман Ленина и Арманд к тому времени уже не был секретом.

Надежда не раз откровенничала с Балабановой. Рассказала она и про своё решение.

– Я устала… Стараешься-стараешься, а всё равно – словно негодная, неполноценная. И подружилась с ней, а она уже напрямую мне: «Жизнь втроём – это же нормально, это тоже возможно». Я сказала Володе: «Тебе надо выбрать». Он обещал порвать. Мы уехали в Польшу, так она – за нами хвостом. И постоянные письма, записочки. Всё, решила тогда, ты оставайся, а я возвращаюсь в Россию…

Обе они не знали, что в тех письмах-записочках – лишь через сто лет их содержание станет известным. Но обе знали и видели, что Владимир Ильич неоднократно пытался прекратить отношения с этой красивой, любвеобильной и весьма не глупой женщиной. Пытался Ленин неоднократно и безрезультатно.

Первый раз «провёл расставание», как он сам выразился, в тринадцатом году в Польше. Тогда-то Надежда, уставшая и доведенная до отчаянья, попросила его сделать, наконец, выбор. А Инесса тут же написала ему пронзительные строки:

«Расстались, расстались мы с тобой, дорогой! И это так больно. Я ясно сознавала, как никогда прежде, какое большое место ты занимал в моей жизни. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда я тебя очень любила. Я и сейчас обошлась бы без поцелуев, только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не причинило боль».

А следом, чуть позже, тоже навзрыд:

«Вчера не было письма от тебя! Я так боюсь, что мои письма не попадают к тебе, – я тебе послала три письма (это четвёртое) и телеграмму. Неужели ты их не получил? По этому поводу приходят в голову самые невероятные мысли. Крепко тебя целую. Я написала также Надежде Константиновне».

– Я не стала отвечать ей, – Надежда сказала это Анжелике тихо и спокойно. – Ни к чему. И так всё понятно. Знала, чувствовала, что у них всё серьёзно. В следующем году опять решила уехать. Но Володя сказал, что попросил Инессу вернуть все его письма. Осталась. Не могу его бросить, это было бы предательством. Ты же понимаешь… А потом – война началась, мама заболела. Она что-то чувствовала, хотя я никогда с ней не делилась – иначе устроила бы дикий скандал зятю. Не помню, ты была на её похоронах?

– Нет, – покачала головой Анжелика. – Я тогда в Италии работала.

– Это случилось весной пятнадцатого года. И потом ещё два долгих года до Февральской революции, когда всё стало меняться, как в калейдоскопе. Эта поездка в закрытом вагоне через всю Германию. Инесса с нами в одном купе. Столько дней в замкнутом пространстве, их переглядки, постели рядом – да кто ж такое вытерпит? Я смогла. И дальше – всё вынесу. Ради него, его душевного равновесия, ради нашего революционного дела…

Так и будет, так и будет! Всё, как Крупская высказала в неожиданном своём откровении. Вот они снова вдвоём в номере Анжелики, на четвёртом этаже гостиницы «Националь».

– Отсюда такой прекрасный вид на Кремль! – Надежда позвала её на балкон. – Вон там, напротив Манежа, Володя попросил коменданта Малькова поселить свою сестру. А в квартире напротив – Инессу. Мы тогда жили в Кремле. И как вечер – «мне нужно через Анну статью передать, скоро вернусь». Анна работала тогда ответственным секретарём в «Правде», и я ещё с Женевы знала, что она покрывает их связь. Короче, все всё знали, и все молчали…

На балконе пахло весной. Сытные волны от ларьков накатывали порой с Охотного ряда, но запах цветущей сирени из Александровского сада всё равно перебивал. Они вернулись в номер.

– Да, Володя пытался «провести расставание». Но как только её увидит – всё! Глаза сразу, как у больного. Сам-то молчит, конечно, но я всё по глазам его читала всегда. Галоши ей покупал. С издевательским названием – «Треугольник». И когда он Инессу с миссией Красного Креста отправил, я сразу поняла, что это последний шанс для него. С глаз долой, от греха подальше. Теперь вот Инесса с тобой работать будет…

Да, теперь они работали вместе, Анжелика и Инесса. Выпуск журнала «Коммунистический Интернационал» требовал новых рабочих рук. Беременной Любе Русаковой-Кибальчич было тяжело одной переводить статьи на несколько языков. Даже Горький помогал журналу.

Каждый раз, когда Анжелика приезжала в Петроград, писатель жаловался на Зиновьева.

– Они пачками людей арестовывают. Считают, что я специально извожу их своим заступничеством. Для них любой интеллигент – это контрик. Я и к Ленину иногда обращаюсь, Владимир Ильич никогда не отказывает. А Григория Евсеича это просто бесит. На прошлой неделе он принял меня, а разговаривать не стал. Поигрывает в кресле кисточками шелкового шнурочка, это у него теперь галстук такой. Я ему про расстрелы невиновных, а он молчит, ухмыляется глумливо. А растолстел-то как! Сидит с надменным видом, выставив брюхо, словно китайский божок. Не желаю больше слышать о нём!..

Анжелика молча похвалила себя, что на встречу с Горьким не взяла Инессу, хотя приехали они в Петроград вместе. Приехали, естественно, не белыми ночами любоваться – работали с утра и практически до утра. Откровенничать по-женски не было у них ни времени, ни желания.

А лето надвигалось тревожное, жаркое, душное. Новая власть в колыбели революции просто чудом не задохнулась.

В ночь на тринадцатое мая началось наступление Юденича на Петроград. Пали Ямбург, Псков, Гатчина, Царское Село. Целый полк перешёл на сторону белых, позже гарнизоны фортов Красная горка, Серая лошадь и Обручев также выступили против Советов. В считанные дни противник вышел к Пулковским высотам.

В качестве чрезвычайного уполномоченного в город прибыл Иосиф Сталин. Ещё пару месяцев назад он появлялся иногда в столовой Смольного. Худощавый, молчаливый, похожий на кавалерийского унтер-офицера, он почтительно смотрел на Зиновьева и больше молчал. Теперь это был другой Сталин. Ему ЦК поручил защиту Петрограда, предоставив неограниченные права. Теперь это был самый главный в городе человек.

И он отвёл угрозу очень быстро. Запаниковавший поначалу Зиновьев удивился, как молниеносно Сталин провёл массовую мобилизацию. Причём воевать люди шли с желанием. Тут немало сыграло и то, что красноармейцы получали повышенные пайки и право дважды в месяц бесплатно отправлять продовольственные посылки своим родным. Даже Виктор Серж добровольно записался в Петроградский коммунистический батальон.

Через полтора месяца белых отогнали, мятежные форты сдались. Третьего июля провожали Сталина в Москву: пленум ЦК выразил полное удовлетворение его деятельностью и решил направить его на Западный фронт. В кабинете председателя Петросовета собрались узким кругом: сам Зиновьев, его жена Лилина, ответственные работники исполкома Коминтерна Балабанова и Арманд, а также чекист Берзин. Стол был накрыт богато, но Сталин отказался от угощения.

Он обошёл всех, пожал руки, главу Петрограда даже приобнял. И кто мог знать тогда, что всего лишь через семь лет этот немногословный, суховатый человек лишит Григория Зиновьева всех постов и скажет:

– Он оказался сволочью!

Впрочем, до «большого террора» и расстрельных приговоров ещё далеко, кошка ещё поиграет с мышками. Пока расстались по-доброму.

…В середине лета началась реорганизация исполкома Коминтерна. Из оргбюро, которое полгода занималось абсолютно всеми делами, было выделено четыре человека. По решению ЦК в малое бюро вошли: чекист Ян Берзин, мадьярский социалист Эндре Руднянский, управделами Коминтерна Густав Клингер и представитель компартии Николай Бухарин.

Два слова о каждом. Бухарин – как кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) был куратором с партийных позиций, так положено. Клингер – с первого дня обеспечивал Коминтерн всем материально-необходимым. Руднянский – тот самый венгр, который позже скроется с большой суммой казённых денег. Берзин – будущий начальник разведупра РККА.

Для Анжелики места в этом тесном мужском коллективе не нашлось, практически секретариат подчинялся теперь Берзину. Она больше не секретарь исполкома. Но для обид просто не было времени.

Когда Юденич оказался в двадцати километрах от Петрограда, Григорий Евсеевич вызвал Балабанову. Она пришла как раз в тот момент, когда из кабинета председателя выносили тяжелые ящики.

– Поедете в Москву, доложите в Кремле, что на всякий случай всё самое ценное перевезено в надёжное место, – коротко приказал Зиновьев. – У вас глаза честные, будете свидетелем.

Что он прочитал в её глазах, неизвестно. Но она чуть не ляпнула вслух: «Инструменты для маникюра, женское бельё, духи и прочее для нужд Коминтерна – не забыли положить?»

Свидетелем быть пришлось. Но на этот раз не по поводу «злоупотреблений служебным положением вышестоящего руководства». В её офисе уже вольготно расположился новый секретарь, бывший латышский пастух Ян Берзин – больной, вспыльчивый человек, тщеславие которого тешил его дипломатический пост (несколько месяцев он был полпредом в Швейцарии). Анжелика просто развернулась и молча вышла.

Она прекрасно понимала, что её стараются выжить из исполкома. Любыми путями – интригами, ложью, подставами, заигрыванием и запугиванием. Но она твёрдо знала также и то, что те, кто использует такие методы, со временем окажутся рабами своих нечистоплотных средств. Дальнейшее сотрудничество с Зиновьевым означало, что она должна стать его сообщницей. У неё почти не было иллюзий относительно своего будущего. Но она решила ещё побороться.

Положение под Петроградом было настолько угрожающим, что все члены партии были мобилизованы на военную службу или пропагандистскую работу. Балабанова поехала пропагандистом на фронт. В течение трёх недель по пять раз в день ей приходилось выступать перед солдатами. Потом один из них напишет письмо в «Правду»:

– Товарищ Балабанова говорила так, что у нас слёзы лились, словно каждому в душу заглянула!

Потом белых разбили, отогнали. В первый день затишья она свалилась в горячке. Валялась в постели, не могла встать, когда зазвонил телефон. Зиновьев медовым голосом справлялся о её здоровье:

– Я слышал, что вы плохо себя чувствуете, товарищ Балабанова. Я хотел бы навестить вас вместе с женой. Я также хотел бы, чтобы вы знали: Центральный комитет принял решение – вы снова можете заниматься вашей работой в исполкоме Коминтерна.

– Заниматься своей работой?! – вскипела Анжелика. – Сначала вы как председатель исполкома должны мне объяснить, почему я вообще уволена с секретарей!

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа. «Вот же мерзавец! – долго Балабанова не могла успокоиться. – И как это характерно для него! Окружил себя людьми, которые бегают перед ним на задних лапках, помогают ему плести интриги, и с их помощью он смело избавился от меня. А как только Центральный комитет увидел негативные отклики на мою отставку и решил исправить ситуацию, тут же готов льстить и лебезить. Ещё и жену прихватить для уверенности».

Как только поправилась, поехала в Москву. Уговорила себя, что ничего страшного не произошло. И окунулась в работу с головой.

А в конце июля новый её начальник Ян Берзин напишет в Центральный комитет РКП(б): «Мы с Ник. Ив. Бухариным решили отправить на Балканы одного абсолютно надежного старого товарища (латыша) и дать ему для болгарских, сербских и др. коммунистов один миллион рублей».

Вряд ли бы Анжелике стало известно про это письмо, но управделами Густав Клингер при ней заказывал шагреневую кожу с реквизированных диванов – это нужно, пояснил он, для изготовления специальных сапог, в каблуки которых мы запрячем бриллианты на миллион.

– Бриллианты для диктатуры пролетариата?! – ахнула Балабанова. – Густав Каспарович, да когда же мы наконец поймём, что революцию нельзя экспортировать? Даже с помощью денег! Ленин сказал: «Государство сильно сознательностью масс». А мы пытаемся силой революцию продавить. Штыками можно воевать, но нельзя на них строить демократию…

– Это вам к Яну Карловичу надо, – потупился старый немец. – Или к Григорию Евсеевичу сразу.

Она пошла к Берзину. Тот был очень удивлён и сердито спросил:

– Если вы не верите в мировую революцию, то зачем работаете в Коминтерне?

– Мы уже отправляли за границу людей с большими ценностями, – попыталась она оправдаться. – Они либо частично уходят не на партийные дела, либо при аресте изымаются.

– А это уже наша забота, чтобы всё надёжно прошло. Занимайтесь своими делами…

Теперь уже никто не стеснялся её, занимаясь финансовыми делами. На середину августа, согласно справке, подписанной Берзиным и Клингером, было «получено через ЦК РКП(б) шесть миллионов сто сорок тысяч рублей и на один миллион триста пять тысяч ценностей. Всего – 7 445 000 рублей».

Сколько ушло заграничным коммунистам и сколько «прилипло» – никто теперь не скажет. Но аппетиты росли с каждым днём. Уже через десять дней Ян Берзин писал из Москвы Зиновьеву:

«Дорогой Григорий! Переговорив с Владимиром Ильичом, мы пришли к заключению, что 5 миллионов мало, что нужно увеличить отправляемую сумму до 20 миллионов франков (приблизительно 1 млн фунтов стерлингов). Сегодня Елена Дмитриевна Стасова поедет в Питер и привезет вам деньги и ценности. Половину сохранить как резервный фонд, а остальное немедленно распределить между коммунистами Зап. Европы и Америки… Я лично против Б[алабановой], я знаю, как трудно работать с нею вместе. Кажется, будет найден другой исход. Не знаю, как Вам излагали тт. Бухарин и Клингер наши конфликты, – я „подавал в отставку“ только с демонстративной целью, а именно, чтобы расшевелить Ник. Ивановича и урегулировать отношения с ЦК. Но если бы осталась здесь Б[алабанова], то мне пришлось бы уйти волей-неволей».

Она старалась ездить в Петроград как можно реже. И Инессу пыталась больше не брать. Но, к несчастью, оказалась там, когда Юденич предпринял второе наступление на город. Анжелика как раз сидела в гостях у Кибальчичей. Они выбирали имя для будущего ребёнка. Женщины пили чай, Виктор – вино. Потом он взял гитару, тихонько запел:

«Я сегодня напьюсь – наливайте вина,

Я сегодня напьюсь – погасите огни.

Ты прости, что в моей голове седина

Появилась за эти короткие дни…

Пусть в глазах твоих светлые слёзы стоят,

И вечерние травы касаются плеч,

Это я виноват, это я виноват,

Что тебя, как Россию, не смог уберечь.

Над большою дорогой не всходит луна,

И давно на лугах облетели цветы.

Я сегодня напьюсь – наливайте вина,

Не гасите огни – я боюсь темноты…»

– Какие пронзительные, гениальные слова! – воскликнула Анжелика. – Это ваши?

– Нет, к сожалению. Мне прислали недавно. Автор – Алла Кузнецова из Омска. Они уже больше года под Колчаком. Тяжёлые бои там идут. Да и у нас не блестящие дела. Похоже, затишье кончилось…

Затишье кончилось. Сталина не было. Вместо него прибыл Троцкий. Ещё в поезде он написал статью о перспективах вооруженной борьбы на улицах города. Не исключая прорыва белых в Петроград, Лев Давидович рассуждал спокойно: «Достаточно двух-трех дней уличной борьбы, чтобы прорвавшиеся банды превратились в запуганное, затравленное стадо трусов, которые группами или поодиночке сдавались бы безоружным прохожим или женщинам».

Конечно, Анжелика и Люба Русакова весело посмеялись, представив, как они выйдут на улицу, чтобы брать в плен белогвардейцев. Но весёлого в те дни было мало. Люба даже переехала на первый этаж, поближе к пулемётчикам, чтоб не так страшно. Устроила себе ложе в медпункте у окна, заложенного мешками с песком.

– Здесь буду рожать! – заявила она.

В середине октября вышло постановление Совета Обороны – удерживать город во что бы то ни стало до прихода подкреплений. «Победа будет за нами!» – так писал Ленин. Всю надежду партия возлагала на председателя Реввоенсовета Льва Троцкого.

За минувшие два года Балабанова встречалась с Троцким довольно часто. Он всегда был волк-одиночка. Хотя Лев Давидович перед Октябрём и присоединился к большевикам, те относились к нему с затаённой враждой и недоверием. Возможно, помнили об острой критике их позиции в прошлом, но сильнее, несомненно, опасались соперничества с таким ярким оратором. Как никто другой, Троцкий мог поднимать массы своим темпераментом, блестящим умом и «революционным утюгом».

Да, он нравился Анжелике. Лев Давидович всегда вызывал симпатию у женщин, которые видели в нём брутального вождя львиного прайда. Но его высокомерие исключало даже намёки на теплоту в личных отношениях, а непреложная дистанция лишь подчёркивала: «Равенства между нами нет и быть не может». Он всегда был «спокойный и ядовитый, уверенный в своей силе», как писал о нём Джон Рид в книге «Десять дней, которые потрясли весь мир».

Однажды Троцкий заметил Балабанову, когда она, смертельно уставшая, бледная и голодная, едва не засыпала за столом.

– Дорогая Анжелика, позвольте мне налить вам чаю? – наклонился он участливо.

За ней так давно никто не ухаживал. Она молча кивнула.

Чай был крепкий и божественно сладкий.

– А вы? – спросила она.

Ярко-голубые глаза смотрели сквозь пенсне внимательно и строго.

– Разве я давал повод думать, что пить чай мы будем вместе?

И ушёл. Расстались они. Давно это было. С тех пор – никаких обид, одно восхищение, как Троцкий может легко и победно решить любую проблему.

Лев Давидович и с Юденичем разобрался победно – конечно, с помощью присланной Лениным подкреплений. Говорили, что Троцкий применил тогда все меры революционной жёсткости. Но как бы там ни было, осенью девятнадцатого года белые не смогли войти в Петроград.

…Балабанова вплотную занималась организацией Западноевропейского секретариата Коминтерна. Международных контактов становилось всё больше, и эта новая структура должна была связать компартии России, Германии, Франции, Бельгии, Швейцарии, Италии и Польши. Это была её идея, её стихия – там её знали все, и она знала всех.

Именно там, на конференции, Анжелика впервые услышала из доклада Берзина, что представители зарубежных бюро будут приглашены в Москву для получения инструкции по развёртыванию агентурно-разведывательной деятельности.

Это был шок, окончательный крах всех её мыслей и идей, её веры в будущее социалистическое общество в России. Всё стало понятно: ей просто не по пути с ними дальше. Впрочем, её кандидатура в руководстве новой структуры даже не рассматривалась. А назавтра Анжелика Балабанова с удивлением получила официальное распоряжение ЦК компартии – отправиться в санаторий.

– Мне жаль с вами расставаться, – ядовито ухмыляясь, сказал Берзин.

– Мне тоже, – ответила как можно спокойнее. – Но я не больна и не настолько стара, чтобы отдыхать в такое время.

Эту фразу она повторила и в самых высоких кабинетах ЦК.

– Послушайте, товарищ Балабанова, – услышала в ответ. – У нас есть работа, которая безусловно удовлетворит вас и которая имеет чрезвычайную важность для нас. Мы хотели бы, чтобы вы возглавили агитпоезд, который мы подготавливаем для отправки в Туркестан…

Вот это да! А они сами-то понимают, что человека, знающего пять европейских языков и ни одного тюркского, нет никакого смысла посылать в Среднюю Азию? Что женщину там никто не будет слушать, её просто забьют камнями?

Или именно таким образом они и хотят расстаться с ней? Не персики же есть отправляют её туда…

Глава 10

«И, как один, умрём в борьбе за это!»

ПОЕЗДКА с агитпоездом в Туркестан означала долгие недели, если не месяцы изматывающего путешествия по отсталому, тифозному краю. Это просто самоубийство. Что, на это и рассчитывали вышестоящие товарищи? С глаз долой, из сердца вон?

Двадцатый год вообще выдался богатым на гибель людскую. Большие потери несла Красная армия в тяжёлых и длительных боях на всех фронтах Гражданской войны. Тысячи перебежчиков от красных к белым и обратно становились «бактериологическим оружием», потому что у белых не было прививок от тифа, чумы, оспы и прочей холеры. Смерть безжалостно косила людей, урожай у неё был в том году просто чудовищный.

В середине января 1920 года Ленин подписал декрет об отмене смертной казни по всей стране, за исключением зоны боевых действий. Документ ещё не был опубликован, а в переполненных тюрьмах уже знали о нём и массово ликовали:

– Конец террору! Да здравствует жизнь!

Жизнь у кого-то, может, и будет ещё здравствовать, но не у всех. Ночью самых подозрительных и «сословных» в обеих столицах вывезли за город и расстреляли. Сотни… Утром люди читали в газетах списки расстрелянных и выли от ужаса. Один из чекистов позже рассказывал:

– Мы считали тогда, что если народные комиссары повернули вспять и начинают проявлять гуманизм, это их дело. Наше дело – навсегда разбить контрреволюцию, и пусть нас потом расстреляют, если захотят!

Похоже, каждый знал, что делал, и догадывался, что с ним будет. Да и сам декрет очень быстро отменили. Казнили Колчака – и конец декрету. Нет декрета – нет проблем.

Братоубийственная война ещё не кончилась. Какой тут санаторий, какой агитпоезд? Большевики срочно созывали второй конгресс Коминтерна. К подготовительной работе подключилась и Анжелика. Но…

19 января Политбюро ЦК вновь рассмотрело запрос Балабановой по поводу её поездки с агитпоездом. Решение было кратким: «а) командировку в Туркестан отменить; б) т. Балабанову от должности секретаря исполкома III-го Коммунистического Интернационала освободить».

…Вот и всё! Она давно была готова к окончательному разрыву. Но хотела ещё напоследок посмотреть в глаза человеку, кто так подло обошёлся с ней. Зиновьева она поймала в кремлёвском коридоре.

– Григорий Евсеевич, у вас что, смелости не хватило сказать мне?

– А мы… м-мы думали, что Троцкий вам всё скажет, – каким-то женским, высоким голосом начал он, пряча глаза. – Партийную дисциплину никому не позволительно…

Она не стала слушать его жалкий лепет. Повернулась, пошла – и вдруг спиной почувствовала, какая же она стала свободная! Как же легко дышится! Без них… Хотя руки ещё тряслись, сердце колотилось, ноги не знали, куда идти. Она плохо помнила, что на выходе её остановил Джон Рид, недавно приехавший на конгресс Коминтерна. Он молча, не здороваясь, сунул ей в руки какой-то конверт.

Домой! В обжитый номер гостиницы! Упасть, не раздеваясь, на кровать – и лежать, тупо глядя в потолок. Не шевелясь, ни о чём не думая. Потому что пока не о чём думать. Будущего нет, всё – в прошлом. Вся жизнь, все сорок три года. Финита. Занавес…

Ближе к ночи она заставила себя встать, сходить за кипятком, заварить чай. Достала конверт. Там не было письма, только фотография. Молодой, красивый Джон Рид сидел с сигаретой в руке и понимающе смотрел на неё. На обороте было написано: «Анжелике Балабановой – лучшему революционеру, которого я знаю в России».

Надо же! Джон! Такие слова от человека, который лично встречался со всеми вождями революции!

Она не раз виделась с ним с тех пор, как он вернулся в Россию из Америки. Их влекло друг к другу общее отчаянье и разочарование – хоть они ещё не могли признаться себе в этом. Джон, этот элегантный выпускник престижного Гарварда, ездил по охваченной огнём стране, выбирая самые опасные места. Он общался с крестьянами, солдатами и матросами, заводскими рабочими и шахтерами, делил с ними все невзгоды, холод и голод. На родине его двадцать раз арестовывали, шесть раз было разгромлено издательство, взявшее на себя смелость напечатать его книгу «Десять дней, которые потрясли мир». И вот он снова в России – голодной, холодной, бурлящей!

Анжелика видела, как с каждой встречей он становится всё более напряжённым, подавленным, усталым. Больше всего его бесили безразличие и цинизм нарождающейся советской бюрократии на всех уровнях. Он особенно расстраивался, когда видел, что его собственные усилия и усилия его соратников пропадают зря из-за равнодушия, нечистоплотности и некомпетентности новых руководителей.

– Они хотят избавиться от вас до приезда иностранных делегаций, – сказал он ей после возвращения из Петрограда. – Вы слишком много знаете.

– Но я не давала повода сомневаться в своей лояльности! – воскликнула Балабанова.

– Они не сомневаются в вашей честности. Но вот её-то они и боятся…

Последний документ, который попал в руки Анжелике по работе, была просьба представителей западноевропейских бюро ко второму конгрессу Коминтерна. Они просили ЦК РКП(б) взять на себя главное бремя материальных издержек исполкома Коммунистического Интернационала. Ответ был утверждён Политбюро ЦК: «Российская коммунистическая партия большевиков считает долгом величайшей чести прийти на помощь братским партиям всем, чем может». Сумма не называлась. Гораздо важнее, что оба документа были написаны одной и той же рукой. Зиновьевский почерк Балабанова знала прекрасно. Инессе Арманд, оставшейся работать в секретариате, она не сказала ни слова. Той было некогда, она помогала готовить доклад о работе Коминтерна на IX съезде партии.

…Понаехали в Москву иностранные гости. До открытия конгресса оставалось три недели, когда руководство партии поручило Зиновьеву для приехавших из-за границы делегатов организовать экскурсионную поездку по Волге. Представителями от России делегировали Анжелику Балабанову и Соломона Лозовского.

Гостей разместили в каютах первого и второго класса. Они долго ходили по пароходу, удивляясь богатому убранству. Светлая общая столовая с мягкими стульями, белоснежные скатерти, картины на стенах. Посредине салона первого класса – фонтан и аквариум с рыбками. Всё делегатам было в диковинку. Многие вообще первый раз плыли по реке.

Анжелика прекрасно понимала, что её отправили на пароходе с Лозовским лишь потому, что они оба владели несколькими иностранными языками. Но она была очень рада увидеть здесь своих «подопечных» – половину из них Балабанова знала лично, а остальных по переписке.

Первый вечер прошёл шумно. Гости строго соблюдали сухой закон, но песни пели дружно, на разных языках. «Интернационал» и «Марсельезу» знали все. К полуночи угомонились. Соломон пригласил самых стойких в столовую на свою лекцию о работе красных профсоюзов. Желающих оказалось немало. А пятеро верных друзей во главе с Балабановой поднялись на галерею первого класса, где удобные диванчики расположились вдоль борта, а красные ширмочки защищали от ветра.

– Самого молодого сейчас пошлём за самоваром! – смеялась Анжелика, устраиваясь поудобнее на мягком диване.

Все посмотрели на финна Юкку Рахья. Тот торжественно сознался:

– Через две недели я вступаю в возраст Христа.

Русский язык он знал хорошо.

Но Джон Рид оказался ещё моложе. Они пошли оба. Джачинто Серрати, глава итальянской делегации, на соседнем диване с увлечением стал листать книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Джон, уходя, предупредил:

– У меня единственный экземпляр. И тот на английском языке. Подарить не могу. Надеюсь, что и на других языках будет издана.

– Пауль, расскажите мне о Розе Люксембург, пожалуйста, – попросила Анжелика главу немецкой делегации Пауля Леви.

Тот подсел к ней. Они были знакомы недавно, но от этого немца, от его выразительных глаз веяло такой искренностью и добротой, что Балабанова сразу поняла, почему её подруга так сильно любила этого человека.

– Я знаю, что вы дружили с Розой, – начал Пауль своим мягким южно-саксонским говорком. – Она и Клара много рассказывали о вас. Роза любила вас. Она не умела делать что-то вполсилы. Всегда жила, как говорят немцы, на большую ногу. Она и в Лео Йогихеса влюбилась без остатка лишь потому, что тот, кроме революции, ничего знать не хотел. Муж «на время и без обязательств». А она спрятала свои женские мечты о семье и детях, вся отдалась делу социалистического движения. Кстати, она никогда потом не говорила плохо ни о нём, ни о сыне Клары Цеткин. Костик был вторая, но такая же безоглядная любовь её. Вы же знаете, что Клара была против их встреч? Ещё бы, ведь четырнадцать лет разницы. Но Роза на всё пошла. Она дала своему Костику заряд на долгую жизнь, они по-доброму расстались. Так получилось, что третьим стал я. Она любила, смеясь конечно, повторять старую немецкую пословицу «Хорошего должно быть по три». Я был её адвокатом на двух процессах, а потом она стала писать мне. Очень добрые, просто волшебные письма. И мы встретились. Всего полгода подарила нам судьба. Не зря говорится, что счастье и стекло бьются одинаково легко. Теперь моя задача – найти тех нелюдей, которые убили мою Розу и Карла Либкнехта. И Лео Йогихеса – он вскоре был застрелен прямо в тюремной камере. Нельзя, Анжелика, безнаказанно убивать людей. Даже если они думают иначе. Я собираюсь на конгрессе Коминтерна серьёзно критиковать Москву: зачем они пытаются слепить нашу жизнь по своему образцу? Они торопят нас с революцией, но это безумная затея, немцы ещё не готовы к перевороту, погибнут тысячи невинных людей. Ради чего, Анжелика, скажите мне? Ради идеи всемирного советского государства? Но это же нонсенс!..

Балабанова не знала, что ему ответить. Хорошо, что вернулись с огромным самоваром Джон Рид и финн Юкку. Расстроенный Пауль, скрывая слёзы, извинился, отошёл к корме парохода и долго стоял там, глядя на чёрную воду.

Медленно проплывали редкие огни на берегу. Было очень жарко. Вкусно пахло яблоками. Они пили чай втроём. Юкка курил у самого борта. Серрати, держа в одной руке книгу Рида, другой отчаянно жестикулируя, пытался что-то выяснить, путая английские слова с итальянскими:

– Нет, Джон, ты мне честно скажи: ты серьёзно считаешь российскую революцию авантюрой? Ты же вон что пишешь… – он быстро нашёл нужное место. – «После целого года существования Советской власти всё ещё модно называть восстание большевиков „авантюрой“. Да, то была авантюра, и притом одна из поразительнейших авантюр, на какие когда-либо осмеливалось человечество…»

– Джачинто, – смеялся Рид. – Вы оправдываете своё имя – очень внимательно полистали мою книгу! И очень приятно, что вы не согласны. Там, не сомневаюсь, со многим будет не согласен и Ленин, и другие вожди революции, но это моя книга, моё мнение. Вы ведь тоже имеете своё мнение и будете отстаивать его? Вы уже ознакомились с ленинской программой «21 условие» вступления в Коминтерн?

Джачинто Серрати долго протирал пенсне, собираясь с мыслями.

– Да, мне как руководителю итальянской делегации выдали этот документ, – наконец начал он. – И мы с товарищами уже отчасти обсудили его основные положения. Сразу скажу: мы собирались на втором конгрессе объявить о своём вхождении в Коминтерн. Но всех без исключения не устроила общая тональность ленинских условий. Откуда у российских коммунистов такая агрессивность по отношению к нам, вчерашним союзникам? Как можно объяснить строгое требование удалить с ведущих партийных постов всех, кто хоть капельку мыслит иначе, кто ставит на первое место экономические реформы и выступает за приоритет социального равноправия и свободы слова? Без этого мы не имеем права на объединение? Не слишком ли жёстко, товарищи? А что дальше? Кто не с вами, тот враг? Словом, руководство Итальянской социалистической партии решило пока воздержаться от членства в Коминтерне. Мы останемся на своих постах и будем выполнять свой долг, который означает – право каждого открыто выражать свое мнение. Мы сами будем оценивать ситуацию в нашей стране и выбирать меры, которые следует принять для защиты социализма в Италии.

– Ну всё, вы пропали! – шутя хлопнул его по плечу Джон Рид. – Вам предстоит испытать на себе страшную силу ленинской полемики! Ленин и мёртвого убедит в своей правоте! Все ваши сомнения он сметёт с той же лёгкостью, с какой железнодорожный поезд отбрасывает щепки!

– Мёртвого, может быть, и убедит, – пробормотал задумчиво Серрати. – Но пока ещё ужасно хочется пожить, поработать…

Какая-то немузыкальная пауза образовалась. Нарушил её молодой финн Юкка Рахья.

– Вы меня простите, английский язык я знаю плохо – можно я буду говорить на русском?

Все дружно закивали. Они понимали по-русски.

– Вы, наверное, знаете, что нас, Рахья, три брата. Эйно, – он средний, на два года раньше меня родился – был в семнадцатом году связным у товарища Ленина. А потом мы с Эйно доставляли из Финляндии в Россию разные предметы роскоши и продукты. Короче, контрабандой занимались. Всё отдавали руководству – на создание финской Красной армии. В награду получали небольшой паёк. Но – странное дело: чем больше мы добывали, тем меньше был наш паёк и тем богаче жили руководители. Они питались в лучших ресторанах Петрограда, расплачивались валютой из денег, украденных из Финляндского банка. Мы с товарищами задали им вопрос, просили объясниться, но за критику нас стали всячески притеснять, в том числе исключая из партии. И теперь ни я, ни мои братья не знаем, как и когда закончится такая несправедливость. Пропасть между рядовыми членами партии и руководством становится всё глубже. Но я всё равно верю, что мы будем жить долго и счастливо…

М-да-а… Долго жить у них не получится. Ни у кого, кроме Анжелики Балабановой.

Первым погибнет как раз Юкка Рахья. Через два месяца его застрелят те самые финские руководители, критиковать которых он посмел. Убьют его и семерых его товарищей. Ещё десять человек будут ранены в той жуткой бойне в петроградском «Доме Бенуа». Старший брат, Яакка Рахья, после ранения поправится, но умрёт в 1926 году. А средний брат Эйно, бывший связной Ленина, проживёт после этого ещё много лет, но в тридцать шестом, предчувствуя скорый арест, сделает всё, чтобы не видеть этот свет.

Джон Рид сразу после конгресса Коминтерна отправится на съезд угнетённых народов Востока. Возвращаясь в Москву, он купит какой-то фрукт на дагестанском базарчике. Это или что другое, но официальная версия будет краткой – тиф. Он не доживёт пять дней до возраста Христа.

Через шесть лет после поездки на пароходе умрёт лидер итальянских социалистов Джачинто Серрати. Он, как и предсказывал Джон, испытает на себе «страшную силу ленинской полемики». Луначарский, нарком просвещения, обзовёт его «революционно-оппортунистической амфибией». Вроде, культурненько. Но наркому покажется мало, и он добавит: «Клеветник, лжец, предатель, фальшивый до дна человечек». Серрати, устав от травли, решит всё-таки примкнуть к коммунистам. По пути на закрытое партсобрание он умрёт от разрыва сердца.

Пауль Леви, один из основателей компартии Германии (вместе с Розой Люксембург и Лео Йогихесом), как и обещал, выскажет своё мнение на втором конгрессе Коминтерна: «Зачем вы пытаетесь слепить нашу жизнь по своему образцу? Зачем торопите нас с революцией? Это безумная затея, немцы ещё не готовы к перевороту, погибнут тысячи невинных людей! Так могут поступать только негодяи и дешевые политиканы!» Он будет исключён из компартии, но изберётся в рейхстаг и станет популярным в Германии депутатом. В своих выступлениях он предостерегал от ошибок коммунистов, добивался поиска и наказания убийц Либкнехта и Люксембург, а также предупреждал об опасности зарождающегося нацизма. Погиб в Берлине в 1930 году, выпав из окна пятого этажа при странных обстоятельствах.

…Хотя вот в эту самую минуту они все ещё живы. Они плывут на пароходе. Над тихой Окой поднимается туманный молчаливый рассвет, и сквозь него просвечивают башенки Рязанского кремля. Делегаты-интернационалисты спят в каютах, набираясь сил перед полемическими боями. У слабо верящих в торжество мирового коммунизма шансов нет.

Жизнь продолжалась, и жить очень хотелось. Больше по ночам эта пятёрка не собиралась. Главная причина – никому не известные молодые люди хвостиками прицепились к руководителям иностранных делегаций.

В Нижнем Новгороде их ждали письма. Анжелике написала Инесса Арманд.

«Работы очень много, дорогая моя подруга. Головы невозможно поднять. Радек и Зиновьев постоянно проверяют меня. Иногда и не по делу заходят. Карл Радек пытается рассмешить, а Давид Рязанов, наша „опрокинутая библиотека“, вчера вдруг заявил, глядя на меня: „Говорят, что английский парламент всё может; он не может только превратить мужчину в женщину. Наш ЦК куда сильнее: он уже не одного очень революционного мужчину превратил в бабу, и число таких баб невероятно размножается…“ Как мне хотелось его одёрнуть! Но ты же меня знаешь. Вот если бы ты была рядом, вдвоём мы быстренько поставили бы его на место. Неуч и невежа, право! Хотя неучем его не назовёшь – считается в стране главным по науке… Мне многое нужно тебе рассказать. Приезжай скорее. А то я словно умерла, ощущаю себя просто живым трупом».

Делегатский пароход вернулся в Москву по расписанию. Соломон Лозовский отчитался в ЦК довольными отзывами, его похвалили. Позже его, уже генерального секретаря Профинтерна и директора Госиздата, понятное дело, тоже расстреляют. Кроме «пятого пункта», ему припишут согласие с распоряжением Политбюро об издании сочинений Троцкого…

Торжественное открытие второго конгресса Коминтерна состоялось 19 июля 1920 года в Петрограде, в тронном зале царского дворца. На конгрессе Балабанова впервые присутствовала не в качестве делегата, а лишь переводчика. После вступительной речи Зиновьева, приветствий зарубежных делегатов и избрания президиума был заслушан доклад Ленина о международном положении и основных задачах Коминтерна. Затем делегаты переехали в Москву, где работа конгресса была продолжена. Условия приёма в Коминтерн с трудом, но утверждены. Цели определены: установление диктатуры пролетариата во всём мире. Задачи ясны? За работу, товарищи! Да здравствует всемирная Советская Федерация!

«Мы на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем!» – громко скандировали делегаты. И пели, добавляя иностранные и просто странные акценты в простые слова:

«Смело мы в бой пойдём

За власть Советов,

И, как один, умрём

В борьбе за это!»

Разъезжались гости предельно довольные. Хозяева, похоже, радовались тоже до предела. Все устали от постоянных дискуссий, планетарных целей и глобальных задач.

Через неделю после конгресса, в середине августа, Инесса вдруг откровенно рассказала Анжелике о письме Ленина:

– Смотри, что мне пишет Владимир Ильич. «Дорогой друг! Грустно было очень узнать, что Вы переустали и недовольны работой и окружающими (или коллегами по работе). Не могу ли помочь Вам, устроив в санатории? С великим удовольствием помогу всячески. Если едете во Францию, готов, конечно, тоже помочь: побаиваюсь и даже боюсь только, очень боюсь, что Вы там влетите. Арестуют и не выпустят долго. Надо бы поосторожнее. Не лучше ли в Норвегию (там по-английски многие знают), или в Голландию? Или в Германию в качестве француженки, русской (или канадской?) подданной? Лучше бы не во Францию, а то Вас там надолго засадят и даже едва ли обменяют на кого-либо. Лучше не во Францию… Отдыхал я чудесно, загорел, ни строчки не видел, ни одного звонка. Охота раньше была хорошая, теперь всё разорили… Если не нравится в санаторию, не поехать ли на юг? К Серго на Кавказ? Серго устроит отдых, солнце, хорошую работу, наверное устроит. Он там власть. Подумайте об этом. Крепко, крепко жму руку. Ваш Ленин».

– И что ты решила? – спросила Анжелика.

– Ничего пока. Думаю.

И пока кто-то думает, кто-то другой уже всё решил. В тот же день на бланке председателя Совнаркома Ленин выписал мандат:

«17 августа 1920. Прошу всячески помочь наилучшему устройству и лечению писательницы, тов. Инессы Федоровны Арманд, с больным сыном. Прошу оказать этим, лично мне известным, партийным товарищам полное доверие и всяческое содействие».

Предсовнаркома ещё раз телеграфировал Серго Орджоникидзе, чтобы тот побеспокоился о безопасности и размещении Арманд в Кисловодске. Поручил своим секретарям помочь с её отправкой на Кавказ. Никакая ни Франция, ни Норвегия, ни Голландия, даже ни Германия – «в качестве француженки, русской (или канадской?) подданной». Мужчина всё решил, мужчина сделал. С благими намерениями дорога выбрана. Билеты куплены. Только, похоже, в один конец.

Всем известно, что Инесса Арманд заразилась холерой в Беслане, где ей пришлось остановиться на обратном пути из Кисловодска. У них (в Москву ехали ещё пятеро, считая детей) кончились продукты. Она пошла чего-нибудь купить на пристанционном базаре – скудном, грязном, непотребном. Интересно, что, кроме неё, никто из попутчиков не заболел. Когда поезд подъезжал к Нальчику, ей стало совсем плохо. Там она и умерла.

В Москву ушла телеграмма: «Вне всякой очереди. ЦЕКа РКП Совнарком Ленину. Заболевшую холерой товарища Инессу Арманд спасти не удалось точка Кончилась 24 сентября точка Тело перепроводим в Москву Назаров».

Только вот «перепроводить тело в Москву» удалось не сразу. Практически Ленину самому пришлось заниматься организацией похорон. Тогда ведь смертей было много, хоронили чаще без гробов. А тут Кремль потребовал и вагон, и свинцовый гроб. Телеграммы одна за другой летели на Кавказ – бесполезно. Пока вмиг постаревший, чёрный от горя Ленин не пригрозил устало: «Расстрелять саботажников, но найти».

Через полмесяца траурный вагон прибыл в Москву. От Казанского вокзала до Дома Союзов гроб несли на руках. В первом ряду шли Ленин и Крупская, бывший муж Александр Евгеньевич Арманд, сыновья и дочери Инессы.

Потом Коллонтай напишет в мемуарах: «Мы шли за гробом, Ленина невозможно было узнать. Он шел с закрытыми глазами, и казалось – вот-вот упадет, в любой момент может лишиться сознания. Его фигура выражала столько скорби. Он весь как-то сжался, плакал».

Делегации от фракций Коминтерна и московских районов несли венки с алыми лентами. Впереди – огромный венок из живых белых цветов с надписью на траурной ленте «Товарищу Инессе от В. И. Ленина». Траурный марш Шопена играл оркестр Большого театра. Колесница, взятая из царских хранилищ, тронулась по направлению к Кремлёвской стене, где было решено похоронить Арманд. Под «Интернационал» и троекратный пулемётный салют гроб опустили в могилу.

Крупская в январе 1924 года предложила Совнаркому похоронить Ленина рядом с Инессой.

Ей было отказано.

Глава 11

«Запрещается выражать своё мнение…»

ГРУСТНЫЕ мысли вертелись в голове Анжелики Балабановой, когда она бесцельно и задумчиво ходила-бродила по изогнутым московским улочкам.

«Как быстро социалистическая революция переродила человека! В душах новых людей появилась безрассудно-слепая вера в коммунистическое будущее, но исчезли честность, скромность, милосердие. Добро поменялось местами со злом. Смиренность народа обернулась свирепостью. Откуда такая жестокость? На глазах исчезают традиции русской культуры, и никакая борьба за всеобщую грамотность не заменят накопленных веками культурных слоев. Социально-государственный строй всё больше похож на военизированную машину угнетения. Понятно, что без такого переворота в душе народа великий стратег Ленин не смог бы осуществить своего плана. Да, пролетариат может построить государство с помощью своей диктатуры. Но этот строй не будет демократичным, потому что свобода не сможет удержаться на штыках…»

Физическое состояние Балабановой становилось всё более ноющим, болезненным. Она по-прежнему выступала на заводах с лекциями, и приглашений у неё – более чем достаточно. Но говорить с трибуны ей было всё сложнее и тяжелее: высказать то, что думаешь, или стать соучастницей того, с чем не согласна, – как поступить?

Она всё ещё жила в «Национале», который называли Первым Домом Советов: здесь разместились многие видные члены партии и Совнаркома. Обед в гостинице обычно состоял из рыбного супа, куска такой же рыбы и полфунта хлеба. При выходе надо было сдать ложку и вилку – без этого не выпускали. Раз в неделю выдавали дополнительные продукты: сахар, растительное масло или изюм, селёдку и иногда икру – на экспорт её больше не отправляли, так что и гражданам кое-когда перепадало.

Она имела право обедать в Кремле, но никогда не делала этого. Наверное, напрасно – слабела Анжелика на глазах.

Когда человеку плохо, обязательно найдётся тот, кому ещё хуже. Помочь Балабановой было некому, а вот ей пришлось выхаживать – сначала овдовевшую Луизу Брайант, жену Джона Рида, а потом приехавшую в Россию Клару Цеткин. Обе оказались в глубочайшей депрессии, и Анжелика не отходила от подруг ни днём, ни ночью.

Потом Луиза уехала, и Анжелика перебралась с вещами к Кларе.

– Если ты согласишься, тебя могут назначить секретарём Международного женского движения, Анжелика, – сказала как-то она, вернувшись из Кремля. – Ты будешь независимой от других организаций Коминтерна…

Она говорила это, а в глазах стояли завистливые слёзы.

– Нет, – покачала головой Балабанова. – Я не соглашусь.

Клара была ещё слаба, но её звали выступить перед массовыми аудиториями. Приезжали на автомобиле, сам Зиновьев под руки доводил её до трибуны.

– Посмотрите на этого седого ветерана международного рабочего движения, – говорил он, представляя Цеткин слушателям. – Она живое доказательство того, что все страны одобряют стратегию и тактику нашей большевистской партии. Да здравствует Коммунистический Интернационал!

Вскоре её назначили руководителем Международного женского движения. Теперь её везде встречали бурными овациями. Балабанова видела, что уже только ради этих аплодисментов она и выступает. Когда Анжелика высказала это Кларе, та стала на неё кричать и попросила вернуться в гостиницу. Короче, «живое доказательство» нашло себя, вылечилось от депрессии…

В Россию собиралась приехать делегация итальянских рабочих, и нарком иностранных дел Чичерин попросил Балабанову помочь Радеку в подготовке. Когда Анжелика пришла в офис, Карл Радек как раз доказывал «абсолютную необходимость» создать гостям привилегированные условия и снабжать их лучшими винами и напитками, которые в то время были запрещены в стране. Балабанова с ходу горячо запротестовала:

– Зачем нужна эта показуха? Вы думаете, что в Италии рабочие только и делают, что едят деликатесы и пьют заморские вина? Что нам скрывать? Разве они не могут несколько дней пожить так, как наш народ живет годами? Нам совсем не нужно подкупать этих людей! Это непорядочно и не по-коммунистически!

Радеку это зверски не понравилось. И он сделал всё, чтобы отстранить Балабанову от приёма гостей. Но прислал ей пригласительный билет на грандиозный прощальный банкет. Дескать, «хоть поешь там». Она не пошла.

С каждым днём ей становилось всё тоскливее. В таком болезненном состоянии и всё более редких выходах из гостиничного номера прошла невесёлая, грязная по-московски зима.

Когда по весне Анжелике сказали, что на третьем конгрессе Коминтерна снова потребуются её услуги переводчика, она отказалась. А чтобы показать, что совсем не болезнь здесь причиной, явилась на одно из первых заседаний.

Ленина она застала сидящим на ступеньках у сцены, он что-то торопливо записывал в блокнот. Владимир Ильич удивился, увидев её, но тут же обрадованно улыбнулся.

– Я здесь не как участник, – сказала Анжелика, сразу опережая его вопрос. – А присутствую лишь для того, чтобы подчеркнуть свой бойкот данного мероприятия.

Ленин посмотрел на неё каким-то усталым и грустным взглядом.

– Товарищ Анжелика, неужели вас жизнь так ничему и не научила? Или вы уже не верите в мировую революцию?

Она отошла, не ответив. Ничего не могла сказать человеку, который, единственный, обладал секретом прямо-таки магнетического воздействия на людей и неоспоримого господства над ними. За Лениным беспрекословно шли широкие массы, он был бесспорным вождем. И каждый человек интуитивно видел в нём редкостный сгусток железной воли и неукротимой энергии. Фантастическая вера Ленина в своё предназначение мессии становилась фанатичной верой масс в победу революционного движения. И никто уже не видел – не хотел или не успевал увидеть – в этом стремительном движении серьёзные недостатки, отвратительные черты, ростки коррупции и вседозволенности, которые через поколения могли дать чудовищные всходы…

Уже ближе к полуночи, выходя из Кремля, она случайно встретилась с Лениным. На нём было всё то же старое пальтишко, с памятными дырками от Каплан, заштопанными заботливой женой. Анжелика решила пошутить.

– А помните, Владимир Ильич, как год назад вы на этом самом месте бревно несли на субботнике? Пройдёт лет пятьдесят, и тысячи человек будут уверять, что помогали вам нести это бревно!

Ленин даже не улыбнулся.

– Это неправильно! Архинехорошо! Каждый должен нести своё бревно! Что, к тому времени не останется мусора в России? Других дел не будет? И вообще не надо из меня икону делать!

Как раз они подошли к выходу. Красноармеец с ружьём на плече кивком головы разрешил Балабановой пройти, а Ленина остановил:

– Ваши документы, товарищ! Женщину я знаю, а вас нет.

Они уже шли по Моховой, когда Ленин сказал:

– Теперь-то вы осознаёте, что являетесь выдающимся членом Коммунистического Интернационала?

Он, наконец, улыбнулся, и они распрощались. Не стала Анжелика высказывать Ильичу своё мнение о злоупотреблениях руководителей Коминтерна, их казнокрадстве и прочих безобразиях. Просто не знала, нужно ли ему мнение её.

За спиной Коминтерна прятались гигантские деньги, миллионы золотых рублей. Политбюро и советское правительство в то время беспокоил не голод своего народа, а возможность контролировать рабочее движение в мире. Ни одна революционная партия в любой стране не могла соперничать с таким мощным аппаратом и с его ненасытными вождями, потерявшими ум, честь и совесть.

Это Балабанова понимала с каждым днём всё яснее. И оттого жизнь её становилась всё тоскливее.

Сразу после третьего конгресса Коминтерна она встретилась с Максимом Горьким. Наверное, у каждого есть старый друг, который появляется рядом, когда тебе плохо, когда уже совсем невыносимо, и сил больше нет. Друг такой, которому можно поплакаться в жилетку и рассказать всё-всё-всё. А он просто обнимет тебя и будет успокаивающе повторять простые слова:

– Да – они, они… Да – ты, ты… Мы, мы, мы…

Анжелика рассказала писателю про Зиновьева.

– Даже слышать не могу о нём! – басил старый друг. – Этот партийный начальник всё время норовит запустить свою грязную лапу не только в карман государству, но и в душу. Он позорит род людской!

Усы его сильнее затопорщились.

– И как хорошо, что есть другие люди в партии большевиков! Которые не жалеют себя. Не жалеть себя – это самая гордая, самая красивая мудрость на земле. Да здравствует человек, который не умеет жалеть себя!

– Это вы о Ленине, дорогой мой Алексей Пешков, сын Максимов? – заставила себя улыбнуться Анжелика.

– Ленин вообще особенный. Он не комиссарит. Он взял Землю в руки, как глобус, и ворочает её, как хочет. Но хотение его идёт от жестокого сознания революционного долга. О себе он всегда мало думал. В нём удивительно сочетаются черты гения и человека необыкновенной простоты и скромности. Смотрите, дорогая Анжелика, что он мне написал вчера: «Алексей Максимович! В Европе в хорошем санатории будете и лечиться, и втрое больше дела делать! Ей-ей. А у нас ни лечения, ни дела – одна суетня. Зряшная суетня. Уезжайте, вылечитесь. Не упрямьтесь, прошу вас. Ваш Ленин».

– И вы едете?

– Да. И вам советую. Надеюсь, там встретимся…

К концу октября, уже после отъезда Горького, Балабанова твёрдо решила порвать все отношения с Коммунистическим Интернационалом. И тоже – уехать из России, просто получить визу в Москве и присоединиться к итальянской делегации рабочих.

После нескольких попыток Анжелика поняла, что заиметь визу ей не удастся – лично «петроградский наместник» Зиновьев приказал перекрыть ей все пути.

Она записалась на официальный прием к Ленину. Как только он усадил её в кресло, выпалила:

– Владимир Ильич, я уже год как не у дел! И потому решила уехать за границу. Прямо сейчас, немедленно! Но у меня нет даже маленького клочка бумаги, удостоверяющего личность.

Ленин сделал вид, что не заметил серьёзности ситуации.

– Нет документа, удостоверяющего вашу личность? – спросил он несколько игриво. – Да кто же вас не знает? У вас «проход всюду», любой часовой вас в лицо знает и молча пропускает! Но если вы действительно хотите получить документ, удостоверяющий личность, я с удовольствием выдам такую справку…

Он никогда так раньше с ней не разговаривал. Как-то слишком игриво и одновременно тепло, ласково. И написал – не на бланке, а на обычном листе бумаги. Там были такие слова:

«Товарищ Анжелика Балабанова в течение многих лет была членом партии. Она одна из самых выдающихся активистов Коммунистического Интернационала. Вл. Ленин».

Заметив её удивление, Ленин сказал:

– Как же вам трудно угодить, дорогая Анжелика! Однажды мы предложили вам стать послом в Италии, вы отказались. И сейчас, если мы не допустим вашего отъезда из России, вы будете огорчены. Так что же в моей записи вызывает у вас возражения?

– Возражения? – повторила за ним Анжелика. – Какие могут быть возражения? Любой коммунист отдал бы десять лет своей жизни, чтобы получить такой документ из ваших рук, но для меня…

– Что я ещё могу сделать, чтобы удовлетворить ваши желания? Чем порадовать вас? Почему вы хотите уехать?

– Вы прекрасно знаете, почему. По-видимому, России не нужны такие люди, как я.

– Вы нужны нам! – горячо воскликнул он. – Таких людей мало!

Владимир Ильич сказал это так серьёзно, что потом, вспоминая ту встречу, Балабанова всегда говорила:

«Ленин в последние годы жизни начинал уже понимать, что может случиться с революцией. Он презирал некоторых своих соратников, но никогда не показывал этого, пока нуждался в них. Например, Зиновьев был его самым близким товарищем; но в октябре семнадцатого, когда Григорий Евсеевич засомневался в необходимости восстания, Ленин немедленно отмежевался от него, заявив, что Зиновьев трус. Ильич презирал Радека за непоследовательность, но он поощрял именно эту его черту, когда считал, что она полезна для дела. Он не любил Троцкого из-за его сложного характера. Но когда понял, какую услугу Троцкий может оказать революции, поднял его на самый высокий пост в государстве…»

– Давайте не будем тратить время, – сказала Анжелика, вставая. – Я должна уехать. Меня ждут итальянские товарищи. Но мне нужны решение партии и виза… Вы не знаете, что решил Центральный комитет по поводу моего отъезда?

– Не знаю, – ответил он. – Но если хотите, я скажу, чтобы они сообщили вам как можно скорее.

Несколько дней спустя после этого разговора она получила запечатанный конверт, на котором сверху было написано крупно: «Совершенно секретно». Внутри лежал текст на бланке, гласивший:

«Товарищу Балабановой разрешается покинуть Россию под свою ответственность. Ей запрещается выражать своё мнение, в устной или письменной форме, по итальянскому вопросу».

Это уже какая-то мистика, но итальянскую визу ей так и не дали. Выезд разрешили только в Швецию. В день своего отъезда Балабанова получила доказательство того, что Ленин, хоть и отказался от неё как от бесперспективного политического соратника, лично не затаил на неё зла. Когда Анжелика вернулась домой, распростившись с некоторыми своими товарищами, ей сказали, что Владимир Ильич звонил дважды, пока её не было. Анжелика позвонила к нему в кабинет, но его не оказалось на месте. Тогда она спросила секретаря, не знает ли она, зачем Владимир Ильич звонил:

– Знаю, – ответила секретарь. – Нет никакого секрета. Товарищ Ленин хотел узнать, не может ли он оказать вам какую-либо помощь. Он знает, что вы не здоровы, и беспокоится, не лучше ли вам уехать при более благоприятных обстоятельствах. И он хотел, чтобы у вас были необходимые для поездки и проживания деньги.

– У меня есть всё, что мне нужно, – сказала ей Анжелика. – Но, пожалуйста, передайте товарищу Ленину мою искреннюю благодарность и наилучшие пожелания…

Кто мог знать, что вождю мирового пролетариата, этому великому человеку, осталось полноценно жить и работать всего полгода. Один из последних документов, который подпишет Ленин, будет увеличение бюджета Коминтерна на 1922 год. В середине марта Политбюро ЦК определит его в размере 2,5 миллиона рублей золотом. А через месяц эта сумма по просьбе Зиновьева будет увеличена более чем на четверть…

Анжелика Балабанова уедет из России в самом конце 1921-го. Три с половиной года назад она оказалась в охваченной огнём стране и, не жалея себя, стала помогать свершившейся социалистической революции. Через пятнадцать лет она напишет в мемуарах так: «Я покинула Москву, уже погрузившуюся в самодостаточное псевдореволюционное насилие».

Глава 12

«Двадцать пятое, первый день…»

В КАРМАНЕ единственного жакета Анжелики Балабановой лежал членский билет Российской коммунистической партии. Она также оставалась в рядах Итальянской социалистической партии. И не видела ничего противоестественного в этой плотно слежавшейся дружбе. Единственное, что ей мешало по пути в Стокгольм, – это морская качка. Кто-то из команды парохода заботливо посоветовал:

– Попробуйте в каюте громко петь или читать стихи – помогает!

И эта маленькая женщина, вцепившись в край стола, читала нараспев под ритмичные удары волн своего любимого итальянца Джакомо Леопарди – сначала в оригинале, а потом в свежем переводе русского эмигранта Константина Бальмонта:

«Итак, теперь ты навсегда утихнешь,

О сердце, утомлённое моё.

Погиб обман последний, крайний, тот,

Который я считал в себе бессмертным.

Я чувствую, что умерла не только

Надежда на обманы дорогие,

Погасло их желанье. Успокойся

Навеки. Ты довольно трепетало.

Нет ничего, чтоб стоило твоих

Движений, и земля не стоит вздохов».

Только в Стокгольме она поняла, что могут сделать три с половиной года напряженной работы и полуголодного существования с нормальным, здоровым человеком. Первым делом местный врач спросил её:

– Мадам, вы были в тюрьме?

Уже «мадам», а не «товарищ»? О как! Ага, щас она начнёт вам грязью обливать «совдеповскую тюрьму народов», клеймить «большевистский ад» – не дождётесь! Да, есть в российской новой власти «тварищи», что требуют от повара в столовой: «Мне в отдельной кастрюле свари, не то – к стенке!» Но и в шведской семье не без урода, и к стенке шведской ставят тоже. У вас нет революции, а в России есть, там наркомы продовольствия падают в голодный обморок. И пленум большевистский на днях постановил: «Нужны срочные меры по охране здоровья партверхушки, причём предрешить необходимость выделить специального товарища для наблюдения за здоровьем и условиями работы партверхушки».

Пролетая над гнездом этой самой «партверхушки», любой «специальный товарищ для наблюдения» заметит невооружённым глазом: в Кремле начинается нечто, похожее на «гонку с выбыванием». И будет прав.

В начале апреля двадцать второго года была учреждена должность генерального секретаря ЦК РКП(б). На неё, по предложению Зиновьева и Каменева, назначается Иосиф Сталин. Первоначально эта должность понималась как техническая, и потому не интересовала «вождя номер два» Троцкого. Ленин не возражал. Лишь сказал устало: «Сей повар будет готовить только острые блюда». А 25 мая с Ильичом случился первый инсульт.

Сразу же после этого сформировалась «тройка» в составе Каменева, Зиновьева и Сталина. Для борьбы с Троцким. Трое на одного. И жаль, что Зиновьев с Каменевым не поняли, что скоро будет «один на двоих», а потом вообще – «Кавказ подо мною, один в вышине…»

Впрочем, это будет чуть позже. А пока Балабанова живёт в Стокгольме и чувствует, что неприязнь к ней нарастает, шведы не гнутся, им засланный коммунистический казачок не нужен. Вот-вот приедет сюда послом давняя подруга Александра Коллонтай, но чем она поможет?

Поговаривали, что эта феминистка настолько была влюблена в Ильича, что оставила ради него мужа – матроса Дыбенко, который в 1917 году так ласково попросил членов Учредительного собрания разойтись, потому что устал их караулить. Ленин сделал Коллонтай наркомом соцобеспечения, а после смерти Инессы Арманд она возглавила женотдел ЦК и стала сочинять что-то про «гендерный вопрос при социализме и свободную любовь», представляя себя на месте Надежды Константиновны. Тут она переступила черту, вождь разозлился и отправил её «с глаз долой, от греха подальше».

Она вообще женщина странная, мягко говоря. Как-то её спросили, не жалеет ли она – дворянка, дочь генерала – о супружестве с малограмотным матросом? Коллонтай гордо ответила: «Я жалею об этом каждый день, зато каждую ночь поздравляю себя!» Чего у неё не отнять – честная была.

Нет, ничем она Балабановой не поможет. Эта дипломатическая «валькирия революции» так расшатает моральные устои скандинавов, что и десятилетия спустя в каждой шведской семейке будет кто-то лишним.

Анжелика решила перебираться в Австрию. Несмотря на растущую инфляцию, там жизнь дешевле, можно найти работу. После развала монархии большую часть государственных постов заняли знакомые социалисты, их партия получила большинство в республиканском парламенте. Теперь каждый восьмой житель Вены – социал-демократ. Это же рай, о котором раньше только мечталось! В этой привлекательно загнивающей буржуазной демократии можно, по крайней мере, думать вслух и сочинять стихи.

«На солнечной стороне узкой венской улочки —

Гнутая спинка стула, запах утренней булочки.

Войны здесь нет, есть бетховенские сонаты.

Разве ты не об этом мечтала когда-то?»

Спустя десятилетия Анжелику Исааковну Балабанову будут называть «первой в списке коммунистов-невозвращенцев». Об этом она, конечно, никогда не думала, скажи ей про первенство, сочла бы такое сравнение кощунственным.

Как член коммунистической партии «в течение многих лет и одна из самых выдающихся активистов Коминтерна» она получила приглашение в российскую дипмиссию на торжественный приём по случаю 5-летия Октябрьской революции. Специально подчёркивалось, что в меню – икра и шампанское. Именно это её смутило, напомнило банкеты в кабинете «питерского царька» Григория Зиновьева. Но всё равно пошла.

Любезно поговорила с полпредом Александром Шлихтером, которого знала ещё с Лондонского V съезда партии. Рады были ей и другие товарищи. А вот делегации венских рабочих, что тоже пришли поздравить, в дипмиссии были не рады – их просто не пустили. Принципиально ушла с ними и Анжелика.

Потом Шлихтер неоднократно звонил ей:

– Товарищ Балабанова, а у меня для вас письмо из Москвы. Если вернётесь в Россию, вам предложат должность, от которой невозможно будет отказаться…

Письмо не показал, на провокацию она не поддалась, и потому осталась в живых.

Анжелика снимала скромную меблированную квартирку на окраине Вены. Получала массу писем со всей Европы, к ней часто приезжали гости. Самым радостным был, конечно, визит Виктора Кибальчича. Его жена Люба сидела с маленьким сыном, сама неважно себя чувствовала и передала старшей подруге только записку с самыми сердечными словами. Виктор считался уже известным литератором, много печатался под псевдонимом Серж.

Стола в комнате не было, спиртовка и чашки для гостей стояли на подоконнике, там они и пили чай, придвинув к окну стулья. А внизу, по булыжной мостовой, рядами ехали на расцвеченных велосипедах шуцбундовцы – это военизированные отряды социал-демократической партии направлялись на митинг к городской ратуше.

– Простите за сравнение, Виктор, но вот так же мирно начинался и марш чернорубашечников на Рим, – с грустью сказала Анжелика. – Ведь без единого выстрела Муссолини стал премьер-министром. Мне иногда кажется, что наши ошибки в коммунистическом движении играют на руку фашистам.

– Я тоже об этом часто думаю, – отвечал гость. – Насилие стало обыденностью, а всеобщий страх – прекрасная почва для национализма в его самых отвратительных формах. Был в России популярный лозунг пять лет назад: «Царству трудящихся не будет конца!» Помните? И кто получил царский трон? Над кем рабочие нынче царствуют? Похоже, без царя нам никак, а ему нужна защита. Как ни крути, тоталитаризм – в нас самих.

– Вы полагаете, что мир не может обойтись без тирании? Что коммунизм возможен только через диктатуру пролетариата и физическое уничтожение всех несогласных?

– Анжелика, вы всё такая же романтическая натура, преждевременный человек, – улыбался по-доброму Виктор. – Верите в милосердие, честность, благородство, порядочность. В этом вы с моей женой очень похожи. Кстати, мы до сих пор вспоминаем тот апельсин и плитку шоколада, что вы прислали из Москвы на рождение сына! Люба даже всплакнула от такого подарка…

Они ещё не раз встречались, уже втроём. Обсуждали, как жёстко и безапелляционно председатель Коминтерна Зиновьев требует от немецких коммунистов начать революцию. Даже дата восстания уже назначена – как в России шесть лет назад, двадцать пятого октября. Но ничего же не было готово, но пришлось подчиниться. И даже маленькие победы у коммунистов случились – так, в Гамбурге они сумели на время захватить власть.

Всё закончилось полным крахом, арестами и многочисленными жертвами. И, словно в насмешку, тощий вчерашний ефрейтор устроил мини-переворот в Мюнхене. Перестрелка в пивном зале, два десятка убитых – и будущий фюрер ухмыляется на мостовой в ожидании тюрьмы: «Ничего вам со мной не сделать – скоро наступит наше время!»

…«Золотой перекрёсток» декабрьской Вены сияет огнями. Ещё тепло, снега нет. Наслаждается, ликует местный люд, скоро двадцать пятое число, Рождество. Весело перезваниваются трамваи на площади. Пахнет счастьем и мандаринами.

У Оперного театра Анжелика купила газету – и ахнула. Крупный заголовок на первой полосе равнодушно извещал: «Вождя российских большевиков Владимира Ленина разбил второй апоплексический удар. Состояние его безнадёжно».

О, если б знать могла она, как безжалостно, зло и ненужно убивали гения! Ещё боялись сказать ему напрямую, так через жену, по телефону – с грубостью и угрозами. Как же они торопились поделить власть! У бедной Надежды Константиновны случилась истерика от такого хамства, она рыдала, каталась по полу. А что Ленин мог сделать, как защитить её мог? Никак. Разве что написать письмо съезду: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека». Но письмо его не дошло до адресата.

«Он умер российскою холодной зимою,

И ангелы – „за“, и архангелы – „за“.

Его, как Спасителя, слезами умоют,

И слёзы замёрзнут, залепят глаза…

По чёрной дороге Россия ступала,

Права позапрятаны, и попран был Храм.

И в смертные дроги судьба его пала

Кровавыми пятнами на головы нам…

Так кто ж мы такие? И в чём наша сила,

Что наши мессии уходят от нас?

Жива ли Россия, и – будет Россия?

Никто не ответит, и Бог не подаст».

После грандиозных похорон Ленина Политбюро ЦК приняло вдруг решение перезахоронить на Красной площади и Карла Маркса. На первый взгляд, ничего тут такого нет. Все уже привыкли, что «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Хотя, если с другой стороны взять, оно верно, потому что всесильно – разве так может быть? Дети и родственники Карла Маркса этот алогизм решили просто, заявив: «То, что строится в СССР, к Марксу никакого отношения не имеет».

Пришли другие времена, мой друг, поверь…

Наверное, первым заметил стремительно надвигающиеся перемены глава Моссовета Лев Борисович Каменев. Весь год, пока Ленин болел, он председательствовал на заседаниях Политбюро ЦК. Чувствовал себя вполне уверенно: как-никак двадцать лет дружбы с Ильичом и женитьба на сестре Троцкого – это козыри.

На празднование Нового года он пригласил к себе домой Сталина. Предложил тост за здоровье ещё живого тогда Ленина. И в спокойном взгляде янтарных глаз Иосифа Виссарионовича прочитал: «Год, а всего три». Так и случилось: через год, в январе 1924-го, Сталин заявил с трибуны конференции: «Ошибка Троцкого в том и состоит, что он противопоставил себя ЦК и возомнил себя сверхчеловеком». Одного козыря Каменев вмиг лишился, а через три года лишится вообще всего.

…Историки-исследователи ещё долго будут выяснять, кто первый сказал фразу: «Революция пожирает своих детей». Но имеет ли это большое значение? Пожирает, пожирала и, скорее всего, будет пожирать. На то она и революция. Жравчик плюшевый, как выразился один писатель.

Кто не с нами, того и сожрём. Если ты колеблешься или хоть в чём-то против, сразу ты – Баба Яга. Мы тебя не просто «пропесочим», мы о тебе разгромно-обличительную статью в газете напечатаем. А то и потяжелее статью пришьём, и президиум-тройка тебя сожжёт глаголом: «Партбилет ложь!»

Очень скоро Анжелика Балабанова получит из советской дипмиссии газету «Правда», в котором прочтёт указ об исключении её из рядов Российской коммунистической партии за «меньшевистский подход». В этом же номере содержалась статья Емельяна Ярославского, который стал главным специалистом по обличению в печати неугодных Политбюро ЦК.

– Странно как, – успокаивающе скажет ей Виктор Кибальчич. – Революция сначала пожирала своих детей, теперь, видимо, дошла очередь до родителей. Новых членов принимают массово, а основателей партии исключают. Эти четверть миллиона пролетариев, что приняты в РКП(б) после смерти Ленина, они что, специально ждали кончины Владимира Ильича? У нас любить умеют только мёртвых? Или я чего-то не понимаю?..

Балабанова стала первой из «выдающихся членов партии», которых «Правда» обличила как предателей-оппозиционеров. Вторым будет Троцкий, третьим – Зиновьев. «Гонка с выбыванием» только начиналась.

…Лев Давидович Троцкий стремительно поднимался на вершину славы и популярности. Ленин знал, чувствовал, что новую власть никто не сможет защитить, кроме Троцкого. Красную армию тот создал, «вытащил из небытия», как потом признавал Ильич. А после Гражданской войны, которая была победоносно завершена двадцать пятого октября 1922-го, Троцкий круто занялся экономикой. Кожаный костюм и сапоги сменил на белую униформу без знаков отличия. Плюс светлые ботинки и широкая плоская фуражка, тоже белая. Вот он какой – председатель Реввоенсовета, неоспоримый «вождь № 2», большой любитель смотреться в зеркало истории. Коллеги по партии принимали его с восхищением, но без любви. А сам он никогда не снисходил до панибратства. Его всегдашняя суровость и неукоснительная требовательность постоянно подпитывали завистников и недоброжелателей.

Этот самоучка был эрудитом во многих областях знаний, его энергии и способности мгновенно принимать решения хватило бы на десятерых. Да, было время, когда Ленин называл его «иудушкой». Однако когда заболел, оставил ему чистые бланки председателя Совнаркома со своей подписью – мол, делай, что считаешь нужным.

Лев Давидович знал себе цену, и бережливо собирал всё написанное, продиктованное стенографистам – это для собрания сочинений, для потомков. Хранил все записки и телеграммы. Например, эту, посланную ему в предпоследний день августа 1918-го: «Свияжск Троцкому Немедленно приезжайте Ильич ранен Неизвестно насколько опасно тчк Полное спокойствие тчк Свердлов». Лев Давидович тут же развернул свой бронированный спецпоезд в Москву, но, увидев «полное спокойствие» Якова Свердлова, сразу понял, что делать и кто виноват.

В экономику он вникал основательно, глубоко и с разных сторон.

«Мы тут все зачитываемся планом Троцкого по восстановлению разрушенного войной хозяйства, – писал Анжелике вернувшийся в Россию Виктор Кибальчич. – В духовной нищете последнего времени было лишь два просвета – две небольшие, но ёмкие книжки Льва Давидовича с требованием „Нового курса“ и анализом „Уроков Октября“. Обе сразу же смешаны с грязью нашей официальной прессой. Мы тайно собирались в одном из пригородов, чтобы читать и обсуждать эти живые страницы…»

Далее Виктор, старательно избегая имён, сообщал эзоповским языком, что «Уроки» ещё в вёрстке легли на стол «оставшемуся треугольнику», где два трусливых катета, а гипотенуза – «вообще никто». И весьма призрачно намекал, что Лев Каменев, отвечавший за публикацию, решил прежде посоветоваться со Сталиным. Тот посоветовал печатать. Каменев дуплетной ловушки не понял, издал книгу Троцкого – потом расстрельный приговор объяснит ему, кто есть кто и что такое дуплет.

Началась методичная травля Троцкого. Двадцать пятого октября 1924 года была объявлена всероссийская «литературная дискуссия».

«Дорогой Виктор, – писала Кибальчичу Анжелика. – Я по-прежнему много преподаю, перевожу и сама пописываю, стараюсь занять себя, но на душе очень тревожно. Недавно прочитала у одного модного поэта: „Когда я итожу то, что прожил, и роюсь в днях – ярчайший где, я вспоминаю одно и то же – двадцать пятое, первый день…“ Каюсь, даже полезла в книги по нумерологии. Лев Давидович сейчас в опасном положении. Вот мне и показалось: может, это небесное проклятье висит над ним? Прямо какая-то мистика у него с датой „25 октября“. Родился в этот день. Находясь в тюрьме, „заказал“ революцию на 25-е. Ровно через год на заседании ЦК предложил освободить из-под ареста офицеров, взятых в заложники, призвал этих военспецов в РККА, и благодаря этому 25 октября 1922-го закончилась Гражданская война. 25 октября следующего года – поражение революции в Германии, о победе которой он мечтал. Сейчас вот – опять та же дата. Или я уже с ума схожу? Но ведь и Зинаида Гиппиус считает цифру „9“ своим перстом Провидения. Её стихи я читаю. Пишите мне, Виктор. Любочке огромный привет. Ваша А. Б.»

Балабанова не знала, – да и никто не мог знать, – что через три года, 25 октября 1927-го, Льва Троцкого исключат из партии. Специально подгоняли под 10-летний юбилей социалистической революции? Кто ж теперь скажет.

Мистика? Скорее, памфлет. Не зря Бернард Шоу называл Троцкого «королём памфлетистов». Вот только смешного становилось всё меньше. Приближалась довольно страшная пора. Можно сказать, это были её только первые дни…

«Мне удалось переговорить с нашим опальным другом, – сообщал Балабановой в ответном письме Виктор. – Вот его слова: „Передайте милой Анжелике мою благодарность за заботу. В году триста шестьдесят пять дней, и каждый из них – наш. Раздутый бюрократический аппарат сейчас из кожи лезет, чтобы извратить результаты Октября. Предоставим пустобрёхам брехать в пустоте. История всё расставит по своим местам…“ От себя могу добавить, что Леона очень смешит, когда его называют „неразоружившимся троцкистом“. И не сдаётся, хотя его запретили где-либо печатать».

Дальше Виктор писал откровенно, словно прощаясь:

«Позади годы сопротивления непрекращающемуся давлению тоталитарного режима. Революция вступила в фазу реакции. Любой, кто выступает за свободу слова, получает клеймо „неразоружившегося“, потенциального врага народа. Подполье потерпит поражение по двум причинам: неограниченная власть полицейского аппарата раздавит всё, а наша теоретическая и сентиментальная верность партии сделает нас уязвимыми. Руководители побежденной оппозиции сняты с постов и арестованы. В Ленинграде на свободе остались только я и Александра Бронштейн, в Москве – старый и больной Борис Михайлович Эльцин, бывший председатель губсовнаркома на Урале, да его сын, но и их вот-вот посадят. Наш с вами питерский начальник отправлен в ссылку. Ещё вчера про него ходил анекдот: „На XXX съезде 90-летний Зиновьев, поддерживаемый медсестрами, будет звонить в председательский колокольчик“. А вот поди ж ты – исключён из партии…»

М-да, вся жизнь стала похожа на скверный анекдот. Что, товарищ Зиновьев, «партбилет ложь» и тебя коснулось?

Глава 13

«Это наша судьба, это наша дорога…»

ГРИГОРИЯ Зиновьева, этого «вождя номер три», перед ссылкой в очередной раз исключили из партии. Понимая, что кошка уже наигралась с мышкой и следующего раза не будет, он шлёпнулся в обморок со словами: «Я этого не переживу!» Но нет, прожил ещё несколько лет. И даже нашёл себе в далёкой кустанайской ссылке работёнку по душе – стал переводить на русский язык программную книгу фашизма «Майн кампф». Вот уж действительно – каждому своё.

Первая его жена, Сарра Равич, в 1918–1919 годах комиссар внутренних дел, прославившаяся жестокостью в Северной столице, старалась хоть как-то подсластить жизнь бывшему мужу: она работала в Воронежском тресте кондитерских изделий и регулярно посылала Григорию конфеты. Вторая жена к тому времени умерла от неизлечимой болезни. Третья жена почти двадцать лет помоталась по тюрьмам, реабилитации мужа она не дождалась.

Незадолго до казни Григорий Зиновьев писал Сталину: «В моей душе горит желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это… Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял всё, что я готов сделать всё, чтобы заслужить прощение…»

«Родные» в душу не заглянули, в теле тоже ничего не захотели увидеть – расстреляли «ленинградского царька».

Для Анжелики Балабановой он никогда не был «родным». В своих мемуарах она отзывалась о нём так:

«Трудно писать откровенно о человеке, который умер самой позорной смертью: был казнён революционной властью по обвинению в предательстве и контрреволюции. Теперь, когда те люди, которые трепетали перед ним и льстили ему, присоединились к его очернителям, не так-то легко выражать своё мнение о нём, как это было тогда, когда за то, что я сделала, эти же самые люди – и сам Зиновьев – заклеймили меня контрреволюционеркой. После Муссолини, которого я все-таки лучше и дольше знала, я считаю Зиновьева самым презренным человеком, с которым я когда-либо встречалась».

…Основоположники марксизма-ленинизма увидели, как по Европе бродит призрак коммунизма. Он бродил-бродил, забродил, был испит до дна, но перед уходом в небытие определил сознание масс на десятилетия. Несколько поколений призрак укрыл пропагандистским саваном. Диктатура партии нарисовала жизненный путь каждому, культивируя одномыслие: «Это наша судьба, это наша дорога – пионер, комсомолец, потом коммунист».

– Господа-товарищи, вы не дальтоники? – неизвестно кого спрашивала в дурном сне Анжелика. – Тогда вы должны были увидеть, как на смену красному террору стали вылезать новые бациллы – призрак коричневой чумы. И эта совсем не «детская болезнь левизны» оказалась в миллионы раз страшнее «юношеского максимализма» европейской социал-демократии. Свой патогенный злобный лик этот новый призрак уже показал в Германии и Италии и теперь двинулся в центр Европы, на безмятежную Австрию, рыча при этом: «Аншлюс! Аншлюс!»

Она жила ещё в Швеции, когда европейские социал-демократические партии попытались объединиться. Они искренне считали, что дух Второго Интернационала остался в прошлом, а от вступления в Третий Коммунистический наотрез отказались. Так и назвали свой Интернационал – «Двухсполовинный». Вот такой был вызов социал-демократов против «расширения Коминтерна на запад».

Анжелика не поехала на «примирительную конференцию трёх Интернационалов», которая собралась в немецком рейхстаге. От Коминтерна там присутствовали Николай Бухарин, Карл Радек и Клара Цеткин – вроде бывшие её друзья, но желания видеть кого-то из них не было, да никто и не приглашал её, если честно.

Балабанова уже считала, что примирение социалистов и коммунистов – это «шаг вперёд и два назад», попытка усидеть на двух стульях сразу. Предостерегала руководителей «Двухсполовинного» Интернационала от сорняков коммунистической бюрократии, способной задушить любые ростки свободы. Призывала к объединению на истинно демократической платформе.

Все два года в австрийской столице Анжелика Исааковна работала по старой привычке – до изнеможения. В тёплой и спокойной Вене социалисты считались тогда духовными вождями всемирной социал-демократии. Отто Бауэр, один из руководителей «Двухсполовинного» Интернационала, пользовался таким же непререкаемым авторитетом, как и мэр города, тоже член партии социалистов.

Не раз Анжелика предупреждала его об опасности союза с Германией. Приводила в пример Муссолини.

– Не волнуйтесь, товарищ Анжелика, – успокаивал её Отто. – У нас фашизм невозможен. Австрийские рабочие сплочены, у них отлично развито классовое самосознание. Посмотрите, сколько тысяч собирают митинги, какие массовые демонстрации проходят в городах! Партия социал-демократов очень популярна. И наш народ не потерпит никакого Муссолини, этого дешёвого актёра и авантюриста…

– Вы полагаете, что в Италии не было таких демонстраций? – с горечью спрашивала Балабанова. – Боюсь, что вы мало знаете о том, как фашизм пришел к власти в Италии и что он на самом деле представляет собой. Когда террор начнётся, многие из тех, кто приветствует партию социалистов сейчас, завтра могут стать не только пассивно-равнодушными, но и агрессивно-враждебными…

Она как в воду глядела. Всё чаще сборища фашиствующих молодчиков заканчивались погромами. Убили рабочего, который сделал им замечание. Застрелили ребёнка. Убийц арестовали, но суд тянулся уже долгие месяцы…

Анжелика Исааковна была избрана секретарём Социалистического рабочего Интернационала, появившегося на смену «Двухсполовинному», и в начале 1926 года она переехала в Париж, где обосновалась штаб-квартира нового объединения. Там и узнала о продолжении венской трагедии. Рабочие, возмущенные мягкими приговорами, вынесенными убийцам, подожгли Дворец правосудия. Во время трёхдневных беспорядков, которые за тем последовали, погибли десятки человек, сотни были ранены.

Собственно, с того момента судьба Австрийской республики была предрешена, её присоединение к Германии (аншлюс) стало неизбежным. Отто Бауэр сбежит от фашистского режима сначала в Чехословакию, потом в Бельгию. Умрёт он от сердечной недостаточности незадолго до начала Второй мировой войны…

С въездной визой у Балабановой проблем не было: полпредом СССР во Франции стал её давний знакомый по работе в Киеве Христиан Раковский. Кроме него, у Анжелики в Париже не нашлось никого из старых друзей. Кто-то умер, кто-то сидел в тюрьме или отказался от политической борьбы, Лев Троцкий и Виктор Серж и сотни других знакомых пытались выжить в российских ссылках. Всего пять лет прошло, а из ленинской гвардии – никого. Разве что Александр Потресов. Тот самый, который начинал с Владимиром Ульяновым ещё в петербургском «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса».

Они вместе создавали «Искру». Дружили Ленин и Потресов крепче, чем порой родные братья. Не разлей вода были до 1903 года, пока Александр Николаевич не заявил на II съезде РСДРП, что он не признаёт гегемонии пролетариата в будущей революции. С ним согласилось тогда большинство. С тех пор это большинство стали именовать меньшевиками, а те, кто в меньшинстве оказались, добавили к названию партии маленькую букву «б» в скобках и – потом победили. В девятнадцатом году петербургская ЧК хотела расстрелять меньшевика Потресова – вмешались Горький, Луначарский, Красин, да и сам Ильич смилостивился, хотя по-прежнему оценивал бывшего друга лаконично:

– Экий подлец этот Потресов!

Когда Ильич умер, Александр Николаевич с горечью писал: «Болезнь и смерть избавили Ленина от печальной участи до конца расхлёбывать кашу, заваренную им».

Хотел этот несломленный меньшевик выехать для лечения за границу, ему разрешили – но только в обмен на подлинники ленинских писем и прочие архивные документы…

К этому больному «аристократу духа» и ехала сейчас на городском автобусе секретарь Социалистического рабочего Интернационала Анжелика Балабанова – такой же твёрдой породы революционер, несгибаемый социал-демократ и политический эмигрант.

Парадную дверь скромного дома на набережной Сены открыла супруга «аристократа» Екатерина Николаевна, тоже «политическая» со стажем. Она провела гостью к мужу.

– О, Анжелика! – Потресов попытался приподняться в кровати. – Сколько лет, сколько зим! Как я рад!

Туберкулёз позвоночника не лишил его оптимизма, про него всегда говорили, что из всех «твёрдых» искровцев он самый твёрдый, хоть и романтик. Огромный лоб, спокойный мудрый взгляд – в нём было что-то величавое, притягивающее, отцовское.

– Очень, очень рад! – повторил Александр Николаевич. – Как вам удалось вырваться оттуда?

– Ленин выписал индульгенцию, – усмехнулась Анжелика.

– Надо же! Можно сказать, что и мне он помог, точнее его письма. Ленин умер, а письма его живут. И кашу, им заваренную, России ещё долго вкушать. Боюсь, не увидим того счастливого дня.

– До сих пор вспоминаете Владимира Ильича недобрым словом? В обиде на него?

– Вовсе нет! – Потресов легко, по-доброму засмеялся. – Завёл страну в такой тупик, откуда только он сам и смог бы вывести. Но вот умер. Великий человек! Великий социальный экспериментатор, организатор и жертва страшного катаклизма, по масштабу разрушений не имеющего равного в истории. Но надо признать, что Ильич не виноват, виновата отправная точка – диктатура пролетариата. М-да… Я только что закончил книгу воспоминаний. Осенью должна выйти, как раз к десятилетию Октября. Хотите, прочитаю, каким Ульянов показался мне поначалу?

– С удовольствием послушаю.

Он протянул руку к прикроватной тумбочке, не глядя взял толстую папку, быстро нашёл нужную страницу.

– Ленину только что минуло двадцать пять лет, когда я его увидел в первый раз… Но он был молод только по паспорту. На глаз же ему можно было дать никак не меньше сорока – тридцати пяти лет. Поблёкшее лицо, лысина во всю голову, оставлявшая лишь скудную растительность на висках, редкая рыжеватая бородка, хитро и немного исподлобья прищурено поглядывающие на собеседника глаза, немолодой сиплый голос…

Потресов поднял на Балабанову внимательный взгляд, продолжил:

– Настоящий типичный торговец средних лет из какой-нибудь северной Ярославской губернии, и, во всяком случае, ничего от радикала-интеллигента, каких так много устремлялось в те годы в рабочую среду, начинавшую тогда шевелиться… У молодого Ленина на моей памяти не было молодости. И это невольно отмечалось не только мною, но и другими, тогда его знавшими. Недаром в петербургском «Союзе борьбы» того времени, этой первичной ячейке будущей партии, его звали «Стариком», и мы не раз шутили, что Ленин даже ребенком был, вероятно, такой же лысый и «старый», каким он нам представлялся в том году…

Больной снова поднял глаза:

– Не слишком ли круто?

– Да я помню характеристики и покруче, из ваших же статей, – спокойно ответила Анжелика. – Сами-то их помните? «Готтентот и совершенно исключительный образчик примитивизма – чрезвычайно пришедшийся ко двору примитивизму России».

– О, да! – и смеялись уже оба, да так громко, что Екатерина Николаевна пришла полюбопытствовать.

Потом они пили чай втроём, вспоминали Женеву, Лондон, Брюссель. И, конечно, Москву.

– Часы на Спасской башне играли «Интернационал», помните?

– Кстати, Анжелика, автор этой музыки живёт не очень далеко от Парижа. Бедствует сильно. Я обещал как-нибудь навестить Пьера, да вот обезножил совсем. Не съездите к нему в Сен-Дени? Неблизкая дорога, но вы не против?

– Я – «за»! С удовольствием! – мигом отозвалась гостья.

В один из воскресных дней Балабанова поехала к Пьеру Дегейтеру. Глядя из окна автобуса на богатые поля, виноградники и сады с созревшими плодами, вспоминала свою первую поездку в Париж, на похороны Петра Лаврова. И ту недолгую встречу с Аркадием Коцем, когда они вместе создавали русский текст «Интернационала». Жив ли горный инженер Коц, не бедствует ли он, как сейчас автор музыки коммунистического гимна?

Судьба у Пьера Дегейтера сложилась непросто. Родился в Бельгии в семье рабочих. Потом семья переехала во французский город Лилль. Школу окончил только начальную, пошёл работать на завод учеником токаря. С юности увлекался музыкой, в армии служил в оркестре.

Пьеру было уже сорок лет, когда мэр Лилля попросил его написать музыку к словам Эжена Потье («Интернационал» исполняли раньше на мелодию «Марсельезы»). Написал, и шесть тысяч листовок с нотами были изданы. Только вот ни славы, ни денег музыканту они не принесли.

Дело в том, что у Пьера был брат Адольф, который посоветовал Пьеру не ставить имя на листовках:

– Оставь только фамилию – если что, полиции труднее будет тебя найти!

А сам объявил себя автором музыки и стал получать авторские отчисления. Чем популярнее становился гимн, тем больше Адольф получал.

Пьер – к мэру: «Как так? Помогите!». А мэр тоже поступил мерзко: за бесценок выкупил у вдовы Эжена Потье авторские права на слова к гимну. То есть они богатели, а бедный Пьер едва сводил концы с концами, не получая ни сантима. Продолжалось так больше двадцати лет, пока Адольф не написал брату покаянное письмо, с которым Пьер и выиграл суд. Случилось это незадолго до приезда Анжелики Балабановой к старому музыканту.

…Сен-Дени представлял собой фабрично-заводской посёлок, жители которого давно забыли про чистый воздух. В кривых узких улочках с их вечными грязными лужами легко было заблудиться. Но местные жители знали, как пройти к стоящему на откосе домику Дегейтера. Этот добрый человек и мебель чинил соседям, и музыке учил их детей – всё за гроши.

Старик жил с внучкой, ему почти восемьдесят лет, один бы он не справился. Подаркам обрадовался, как дитя. Вкус шоколада здесь, похоже, давно забыли.

– Но сыр и стакан красного вина на ужин теперь обязательно! – смеялся довольный Пьер.

Он даже пытался ухаживать за гостьей, спросил галантно:

– Не будете возражать, если я вас обнесу рюмочкой божоле?

Под молодое вино он и поведал Анжелике свою печальную историю с авторством музыки. И сам слушал внимательно. Аж со стула старик вскочил от удивления, когда она рассказала в ответ, что под его музыку ложится спать и просыпается с рассветом вся советская земля.

– Вот бы побывать в Москве, послушать куранты! – вырвалось у него.

– Пьер, а давайте напишем письмо в Кремль с такой просьбой?

– Да я малограмотный, можно сказать…

– Ничего, я помогу. И передам письмо куда надо. Бумага чистая найдётся?

Уже начинало смеркаться, когда Балабанова с готовым письмом отправилась в обратный путь. На следующий день отвезла просьбу старого музыканта полпреду СССР Христиану Раковскому. Письмо в тот же день ушло диппочтой в Москву.

А через месяц Анжелике позвонила внучка Дегейтера.

– Ой, что творится, вы не поверите! – тараторила она. – Сам товарищ Сталин пригласил деда в Москву! Вот! Деду даже плохо стало. Хотели в больницу положить, отказался. Приезжали из советского посольства, доктор сказал, что будет раз в месяц обследовать и лечить!

Пьер Дегейтер скоро поправится и летом следующего года приедет в Советский Союз. Делегаты и гости VI Конгресса Коминтерна будут стоя приветствовать композитора. Он дирижировал концертом, в котором сводный хор исполнял «Интернационал». А на следующий день на Красной площади под его руководством пели гимн Страны Советов тысячи участников Первой всесоюзной спартакиады. По морщинистым щекам старого музыканта текли слёзы. Он блаженно улыбался.

В том же году, как раз к восьмидесятилетию, правительство СССР назначило Пьеру Дегейтеру пожизненную пенсию. Последние четыре года оказались самыми счастливыми в его жизни…

…Ещё до отъезда Дегейтера в Москву Анжелика Балабанова получила письмо из Италии. Это был ответ Максима Горького на её поздравление с 60-летием писателя. Они практически никогда не писали друг другу, да и встречались случайно, раз в несколько лет. Последняя встреча была перед отъездом «Алексея Пешкова, сына Максимова» на лечение за границу.

Анжелика тогда плакалась писателю в жилетку и рассказывала про Зиновьева, а Горький всё перебивал:

– Слышать не могу о нём! Весь род людской позорит! Это главная ошибка Ленина!

И ещё посоветовал тоже уезжать:

– Надеюсь, там встретимся.

Встретиться не удалось. Горький вскоре основался в Италии. Балабанова даже не пыталась получить туда въездную визу – новый глава правительства Бенито Муссолини прекрасно знал, с каким презрением она пишет о нём в своих статьях. А вот виллу Горькому выделил в Сорренто – посчитал, что слава всемирно известного писателя теперь Италии только на руку.

Дуче про старуху Изергиль читал и думал, что всё у «буревестника» и дальше будет про девушек и смерть, про соколов, ужей и глупых пингвинов. А роман «Дело Артамоновых», законченный Горьким в 1925 году, Муссолини не понравился. Посчитал, что «неизбежность революции и её победы там почти на каждой странице».

Анжелика жила ещё в Австрии, когда прочитала в газете про обыск на вилле Горького в Сорренто.

Ранним осенним утром всех домочадцев разбудили крики и такой страшный грохот внизу, словно в двери колотили прикладами. Так и оказалось. Десятки карабинеров окружили виллу, приказали оставаться на своих местах, врывались во все комнаты. На протесты жильцам был предъявлен официальный ордер на обыск. Причина – обвинение в шпионаже.

Обвинялся не писатель, а баронесса Мария Будберг, которая жила на вилле. Ни для кого не было секретом, что она не только секретарь, но и гражданская жена писателя. Так что дело здесь не в морали.

Видимо, таким образом великий дуче решил показать свою власть и намекнуть Горькому: «Я тебе дал такую шикарную виллу, надежд моих ты не оправдал – так что передавай пламенный привет своей подруге Балабановой!»

Его никто не выгонял, вилла с бесподобным видом на море осталась за писателем, он по-прежнему получал ежемесячное содержание и гонорары за издание сочинений. Он просто оказался в изоляции. К Горькому никого из «опасных» гостей не пускали, просматривали всю его почту.

Шестидесятилетие писателя в 1925 году прошло без посторонних. Но зато он получил тонны писем и телеграмм со всего света. Весь март и до самого Первомая в Советском Союзе проходили торжественные собрания и выставки, в театрах ставили спектакли по его произведениям, в клубах, школах и прямо на заводах сотни агитаторов читали лекции и доклады о вкладе Максима Горького в дело строительства социализма.

Из Италии его выдавливали, а в СССР ждали. Отказаться от приглашения, подписанного лично Сталиным, у него не было никакой возможности. Тем более что вождь якобы проговорился: «Либо встретим его как великого пролетарского писателя, либо привезем сюда в гробу».

Обо всём этом Горький и писал Анжелике в ответ на её поздравление с юбилеем. В конце поставил короткую приписку: «Вынужден ехать».

Потом все газеты мира публиковали отчёты о встрече писателя в СССР. Как восторженная толпа несла его с вокзала на руках. Как, не дав отдохнуть с дороги, повезли в Большой театр на торжественное собрание по случаю десятилетия Коммунистического университета. Как там Иосиф Сталин с небольшого постамента, чтобы вровень быть, пожал писателю руку. И долго, пряча в усы улыбку, держал её, чтобы сотни камер успели запечатлеть торжественность момента. Алексей Максимович растрогался. Газеты показывали его слёзы крупным планом на первых полосах…

С каждым днём в штаб-квартиру Социнтерна приходило всё больше политических беженцев из Италии. Анжелика снова стала редактором газеты «Аванти!» Порой ей казалось, что она, как когда-то Горький, живёт на маленьком итальянском острове. Сотни людей заходят к ней, покупают родную газету, рассказывают новости. Вокруг такая знакомая речь, такие добрые лица. Только вот новости, что приносят люди, очень страшные.

Чернорубашечники напали на Народный дом в Риме и подожгли его. Одному мужчине удалось выпрыгнуть из окна второго этажа и скрыться. И он спас красное знамя, что развевалось на крыше дома. Фашисты узнали про это и два года искали его по всей Италии.

– Каждую ночь мне приходилось ночевать в другом месте, – рассказывал Анжелике этот немолодой уже мужчина. – Два года я жил, держа в руке револьвер. Сейчас пальцы с трудом разгибаются. Зато знамя наше спрятано в надёжном месте…

Всё более тревожные новости шли из Германии, Австрии, других стран Европы. Лишь в Советском Союзе время бежит вперёд – вся страна ликует и смеётся, включившись в соцсоревнование за досрочное выполнение первой пятилетки. Оппозиционерам и вредителям – бой! Будущий генеральный прокурор страны Вышинский лично возит Горького по заводам и фабрикам, где рабочие требуют смертной казни всем участникам «Шахтинского дела».

– Алексей Максимович, вы должны поддержать народ – так же, как люди поддерживают вас!

Горький отмалчивается. И просится обратно в Италию, чувствуя себя разбитым и больным. Словно кто-то зовёт его: «Вернись в Сорренто!» А он и ответить не может, задыхается. Уже осенью его отпустят подлечиться, но потом уже не отпустят никогда. «Шахтинцев» расстреляют без него…

Однажды Анжелика встретила знакомую фамилию в советской газете. Прочитала странное стихотворение Маяковского: «Новый год! Для других это просто: о стакан стаканом бряк! А для нас новогодие – подступ к празднованию Октября». Не в том дело, что «потёмкинской» лесенкой написано – это бы ладно! Хуже, что к искусству, к поэзии эти строки не имеют никакого отношения. «После этого надо вставать на задние лапки и ждать поощрения, – подумала тогда Балабанова. – Автор, выпей яду, застрелись!» Потом она будет долго замаливать этот грех. А в тот декабрьский вечер у неё самой родился стих:

«И жизни чашу мы до дна испили.

И горькою, и сладкою была она,

И жалко нам тех стариков,

Бездушных, алчных стариков,

Которым не даны

Ни жажда та,

Ни чаша та».

Естественно, родились эти строки у Анжелики на итальянском языке. В эту страну её всегда тянуло, но сегодня попасть ей в Италию было невозможно: там вовсю хозяйничают фашисты. Нет туда дороги, не судьба…

Глава 14

«Дух социализма нельзя убить!»

АНЖЕЛИКА мучилась бессонницей. Когда часами не могла заснуть, почему-то вспоминала слова старого монархиста Кропоткина, «серебряного князя русской революции»: «Открыть эру красного террора – значит признать бессилие революции идти далее по намеченному ею пути…» От всех своих бывших друзей из России Балабанова получала в письмах одно и то же: «Террор всё сильнее, нас уничтожают физически, идут повальные аресты».

Она не забыла, как Троцкий определял «красный террор». Это «орудие, применяемое против обреченного на гибель класса, который не хочет погибать». Да, никто не хотел погибать ни в семнадцатом году, ни позже. Как сказано в партийном гимне: «Ни царь, ни бог и ни герой…» Вот с них и начали, по очереди. Сначала в подвал свели царя со всем семейством. Потом «разграбили золото русских икон и стащили в высокий бурьян купола». Что, настала очередь героев? Так ведь у нас, коли прикажут, героем становится любой, хоть всех подряд бери…

Однажды Анжелике приснился какой-то странный лес, непроходимо дремучий. По нему, словно загоном, охотники идут с ружьями и корзинами в руках. Главный из них будто бы кричит:

– Всех подряд не брать! Как говорится, «партбилет ложь», но не ложь в корзину все яйца. Несогласных нужно убеждать: чем дальше в лес идём мы по грибы, тем выше обостренье классовой борьбы. Лишь белых под корень резать и тех дворян, у кого кровь сголубá!

Рядом вроде пискнули в ответ:

– А если кто только-только покраснел, что с теми делать? А с членами семьи изменников родины, сокращённо – чсиротами, как быть?

Дальше во сне всё было ужаснее, чем наяву. Кто-то в образе революции стал пожирать своих детей…

Сразу после смерти Ленина началась «всесоюзная перепись» официальной истории, которая отныне подавалась на стол как вечная борьба добра со злом. Благодаря такому раскладу возвеличивалась роль одного, отдельно взятого человека, и чем выше на божничку поднимался его вполне приличный образ, тем твёрже закреплялись авторитет и неприкосновенность «продолжателя великого дела коммунистической партии». Он и победил в борьбе за «монопольное право на Ильича».

Диктатура партии стояла на непоколебимом фундаменте марксизма-ленинизма – диктатуре пролетариата. Понятно, что сам Ленин никогда к пролетариям не относился, да и было его, пролетариата, в 1917 году раз в десять меньше, чем крестьян. Но заявленная диктатура – это цель, которая оправдывала любые средства, это мощное орудие меньшинства против большинства. Вот и вся логика, вся суть красного террора.

Когда большевики оказались в большинстве, власть остановиться уже не могла, да и не хотела. Вспомнили о тех, кто стоял у истоков этого грандиозного эксперимента, дошла трапеза до отцов-основателей. Поехали «чёрные воронки» за ними. Заработало древнее правило: чем меньше свидетелей, тем добродушнее прокурор.

…Это всё снилось Анжелике. Никто не может даже представить себе, какие беспросветно страшные виденья могут являться пятидесятилетней одинокой женщине! Или всё это было наяву? Но нет. Стоило ей забыться на мгновенье – и снова, всё тот же страх Господний…

В России начали казнить интеллигенцию. Не раз по-пролетарски намекали этой прослойке, что она «гнилая». Кое-кого из тех, кто не понял, отправили в бессрочную эмиграцию. Это Ленин слабину дал: при разработке Уголовного кодекса РСФСР решил посоветоваться с товарищами. «По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу)», – так дословно написал «вождь номер один». Так и сделали: расширили применение расстрела, а кому-то заменили высылкой за границу.

Льву Троцкому в каком-то смысле повезло. «Вождь номер два» – слишком большая величина в прошлом, а будущий вождь был тогда ещё слишком маленькая величина. «Философские пароходы» с гнилыми интеллигентами уплыли без «демона революции». А он поехал в ссылку поездом (впрочем, в следующую ссылку его потащит уже пароход – с символичным именем «Ильич»).

Почему Сталин позволил «главному перерожденцу» выехать из страны, почему не убил его, – ответ простой. Он боялся, что за смерть Троцкого отомстят тысячи фанатов этого фанатика. А после убийства Кирова вождь уже ничего и никого не боялся. И Троцкого ликвидировал бы, но тот успел переехать из турецкой ссылки во Францию. Анжелика хотела встретиться с ним, когда Льва выслали из России, но тот сам не знал, где завтра окажется, и не афишировал свои постоянные переезды.

К Балабановой приходили в Социнтерн люди, которым можно было доверять. Они и сообщили ей, что в Париже десятки агентов ОГПУ ищут Льва Давидовича, так что пока ему приходится скрываться в разных местах у надёжных товарищей. Маргарита Росмер, муж которой был редактором газеты левой оппозиции, подключила Анжелику к подготовке совещания, на котором Троцкий все-таки хотел появиться и объявить о необходимости создания нового, «правильного» Интернационала – уже четвертого.

С супругами Росмер Балабанова была знакома настолько давно, что знала о них почти всё. Альфред Росмер возглавлял французскую делегацию на втором конгрессе Коминтерна, был избран в президиум исполкома, участвовал в той памятной поездке на пароходе по Оке и Волге, которой руководила Анжелика. Позже Альфред и Маргарита Росмеры работали в Профинтерне, в двадцать пятом вернулись на родину, во Францию.

– Лев Давидович просит привлечь к работе в Четвёртом Интернационале известных личностей, – передавала Маргарита привет от Троцкого. – Может, Милюкова? Он возглавляет Союз русских писателей и журналистов, редактирует газету «Последние новости», самое значимое печатное издание эмиграции в Париже. Или Мельгунова? Этого несгибаемого историка здесь уважают все. Он ведёт затворническую жизнь, не любит, когда его отвлекают, но могу вас рекомендовать.

Милюкова Анжелика видела однажды, когда бывший в то время лидер кадетов возглавлял министерство иностранных дел во Временном правительстве. Что-то в нём тогда отталкивало её – настолько, что и теперь не появилось желание встречаться. А Сергей Петрович Мельгунов ещё в Москве поражал всех гениально-яркими выступлениями на своих судебных процессах. Ему грозил расстрел, но каждый раз на судей необъяснимо магически действовала его спокойная уверенность в правоте. Он с легкой иронией опровергал все обвинения, оперируя только фактами. Даже сами руководители ВЧК помогали ему поскорее выйти из тюрем.

Анжелика приехала к нему домой. Поначалу они сухо повспоминали общих знакомых, потом гостья высказалась о его книге «Красный террор в России», и разговор пошёл живее.

– Коммунистическое правительство в России опирается на инстинкты масс и ведёт народ по пути нового социального устройства. Этого я, конечно, никогда не отрицал, – спокойно, словно рассуждая про себя, говорил хозяин кабинета, сквозь очки внимательно разглядывая гостью.

– Но я всецело им сочувствую, потому что этот путь ошибочен, а методы деспотичны, – он говорил чётко, с каким-то выверенным синкопированным ритмом. – Нельзя строить социализм для людей таким немилосердным, диктаторским путем. Право на это я отрицаю у кого бы то ни было.

– Полностью согласна с вами, Сергей Петрович, но считаю очень важным разделить понятия «социализм» и «коммунизм».

– Да, уважаемая Анжелика Исааковна, разделять эти понятия необходимо. Да они и сами себя разделяют: первый «изм» в СССР получается уродливо-тоталитарным, а второй так и останется эфемерно-фантастическим. Но жить в такую эпоху и молчать – значит, принимать на себя моральную ответственность за совершающееся на земле. Современники обязаны во имя своей личной чести протестовать против творящегося ужаса. И я все силы как писатель направлю к тому, чтобы большевики не вошли в историю с хорошим именем. Однако при этом я избегаю в своих книгах ставить вопросы теоретического характера. Они безбрежны. Меня интересуют прежде всего факты, их тоже великое множество. Считаю себя независимым писателем, но при этом всегда был и остаюсь социалистом. Дух социализма нельзя убить.

– Так, может, вы присоединитесь к нашей работе?

– Позволю себе ответить категорично: нет! Я прекрасно осведомлён о вашей деятельности в Социнтерне и догадываюсь о намерении господина Троцкого встать во главе мирового революционного движения. Но это – продолжение революционной политики большевиков. Любая революция в конце концов приходит к террору, начинает уничтожать людей во имя очередного «светлого будущего».

– Но ведь прошло немало лет…

– Да, уже немало. Семь лет назад вышла моя книга о терроре. А сегодня с горечью вынужден признать, что красный бык стал, пожалуй, ещё чудовищнее, ещё кошмарнее, чем казался раньше. Этот зверь из бездны готовится к новому прыжку. Очень скоро он прыгнет. Так что мы не имеем морального права забывать идейных вождей того зверинца и тех палачей, которые вчера творили свои кровавые дела и осуществляли свои больные фантазии.

– Ваше отношение к господину Троцкому мне понятно, – Анжелика попыталась сменить тему разговора. – А что вы можете сказать о Горьком? Это ведь ближе вам как писателю?

– Он, безусловно, талантлив. И трудолюбив. Но этот известный писатель, не только сочувствующий русскому коммунизму, но и имеющий с ним прямые связи, снимает ответственность с творцов террористической системы и переносит её на народ. Мол, темнота народная, но не народная психология, не народная мысль сотворила идею, взлелеянную большевиками. И сам запутался, сам стал заложником этой системы. Жаль его. Боюсь, что карающий меч революции дотянется до его шеи очень скоро.

– Так пессимистично?

– Насколько я знаю, ему уже не разрешают вернуться в Италию. Москва стала золотой клеткой для него. Как оттуда вырваться, даже представить себе не могу. Да и вообще ситуация в Европе такая нынче, что лучше через Атлантику перебираться. Чего и вам от души советую…

Они попрощались.

Последняя фраза писателя-историка несколько дней не давала покоя Анжелике. Она по-прежнему заведовала канцелярией Социнтерна и являлась лидером Итальянской социалистической партии. Она прекрасно знала: Лев Давидович мечтает, чтобы обе эти организации перешли под крыло будущего IV Интернационала, под его крыло.

И он очень был разочарован результатами совещания: присутствовало полтора десятка партий и групп, из них всего три согласились немедленно войти в Четвёртый Интернационал. Сам он не появился в Париже. Полиция уже не ручалась за его безопасность, и бывший «вождь номер два» в середине 1935 года выехал в Норвегию…

От Виктора Сержа надёжный человек передал Анжелике письмо.

«Горький вернулся в СССР ужасно переменившимся, – старый добрый друг всегда помнил, что Анжелику интересуют новости о писателе. – Он отказался выступить в защиту приговоренных к смерти по „Шахтинскому делу“. Он писал плохие статьи, полные режущих софизмов, оправдывая чудовищные процессы советским гуманизмом! Что происходило в его душе? Нам было известно, что он продолжает брюзжать, раздражителен, что обратная сторона его суровости – протест и страдание. Мы говорили друг другу: „Однажды он взорвется!“ И он действительно, в конце концов, незадолго до своей смерти разругался со Сталиным. Якобы назвал его негодяем. Все его сотрудники исчезали в тюрьмах, а он ничего не говорил. Литература гибла – он молчал…»

Дальше Виктор писал откровенно, зная, что в чужие руки письмо не попадёт:

«Я случайно увидел его на улице. Один, откинувшись на заднее сиденье „линкольна“, он показался мне отделённым от улицы, от московской жизни, сведённым к алгебраическому символу самого себя. Он не постарел, но похудел, высох, с бритой костистой головой, покрытой тюбетейкой, с заострёнными носом и скулами и запавшими, как у черепа, орбитами глаз. Аскетичный, бесплотный персонаж, в котором живо лишь стремление существовать и мыслить. „Возможно ли такое, – задавался я вопросом, – чтобы на шестидесятом году жизни человек высох, стал бесплотным, окостеневшим, как глубокий старик?“ После этой встречи я попытался увидеться с Алексеем Максимовичем, но его секретарь (из ГПУ), здоровенный тип в пенсне, ничтожество с донельзя подходящей фамилией Крючков, закрыл передо мной дверь…»

Это письмо Балабанова получила в мае, а 18 июня 1936 года Максим Горький скоропостижно скончался. В официальном некрологе, который напечатали на первых полосах центральные газеты, сообщалось, что «буревестник революции и верный друг всех советских граждан скончался от воспаления лёгких». Среди тех, кто нёс урну с прахом к Кремлёвской стене, был и Сталин.

А на следующий день – случайно ли это? – открылся первый из «московских процессов». Судили 16 видных революционеров, в том числе Григория Зиновьева, Льва Каменева и других видных товарищей. Всех обвиняемых суд приговорил к расстрелу. Никого из них она не оплакивала.

Недели через две Анжелика узнала, что скончался её бывший начальник по наркомату иностранных дел Георгий Чичерин – уникальный дипломат и кристальной честности человек. А вскоре в канцелярии Балабановой раздался телефонный звонок.

– Мне нужно с вами встретиться, чтобы передать предсмертную просьбу от Георгия Васильевича, – сказал приятный мужской голос. – Только разговор этот сугубо приватный. Если не возражаете, я заеду за вами, куда скажете.

Они долго петляли на машине по городу. Наконец в лесопарке мужчина пригласил Анжелику прогуляться.

– Спасибо, что не спрашиваете моё имя и верите мне, – начал мужчина. – Чичерин очень уважал вас и жалел, что вы отказались стать послом в Италии. Ему тяжело жилось последние годы. Георгия Васильевича окружало плотное кольцо провокаторов и шпионов, не давали ему работать и спокойно жить. Поэтому он и просил передать, что в вашем окружении тоже появились кремлёвские агенты. Копии всех документов, касающихся Четвёртого Интернационала, вся переписка с Троцким – ложатся на стол Сталину. Будьте предельно осторожны – это просьба Чичерина.

– Известно, кто эти люди?

– Пока нет. Кто-то из близкого окружения Льва Седова, старшего сына Троцкого.

Они замолчали. Потом мужчина сказал раздумчиво:

– Вы же с Горьким дружили? Вся обслуга писателя работала на НКВД, любой его шаг тоже докладывался Сталину. Писатель стал опасным, заставить его молчать никак не получалось. Ликвидировать, но бескровно – так приказал хозяин Кремля. Существовала специальная лаборатория, где экспериментировали с опасными вирусами. Видимо, один из них и занесли в дом Горького. Заболел повар, его жена, горничные. Им поставили одинаковый диагноз – ангина, увезли, машину после этого долго мыли. От конфет, которыми его угостили, умер один из секретарей Горького…

– Это просто чудовищно! – вскрикнула Анжелика.

– Это страшная, жуткая правда, но – правда. В истории болезни Горького обнаружена записка, в которой упоминается некая вакцина, – незнакомец продолжал вышагивать, глядя перед собой. – Её якобы ввели больному писателю. Назавтра у него пошла кровь горлом, и он скончался. Отравление – при вскрытии лёгкие были, как камень. И будто бы генсек за день до этого вызвал Ягоду, сказал: «Горький умер. – Когда? – Вчера». И Ягода вышел из кабинета. Вот так…

Мужчина высадил потрясённую Анжелику на автобусной остановке. Попросил ни с кем не делиться. Да она и сама никогда не занималась таким «дележом», предпочитала прокручивать любую информацию ночами в голове и лишь потом принимать решение. Кое о чём из разговора с таинственным незнакомцем она догадывалась. Да и Маргарита Росмер на днях прошептала ей тайно, без свидетелей:

– У меня последнее время такое чувство, что за нами кто-то шпионит. Уж поверьте! Мы с мужем такую школу нелегальной работы прошли, что за километр чувствуем предателей…

А через пару дней Балабанова впервые заметила слежку и за собой. Оказалось, это так страшно – ужас! Два угрюмых типа в каких-то клетчатых пиджаках и «гороховых» тёмных брюках, меняясь каждые десять минут, следовали за ней по пятам, словно тени. И ты тоже уже не человек для них, а тень, живой труп. Куда бы Анжелика ни заходила в магазины, один из преследователей обязательно ждал её у выхода. На Елисейских полях она пыталась оторваться от них в торговых рядах и вышла с другой стороны – филёр уже стоял там.

Она отказалась от всех намеченных встреч и, усталая, пошла домой. Шпики проводили её до подъезда, уселись в автомобиль, решив караулить до утра.

Анжелика до рассвета не сомкнула глаз. К утру решилась. Заказала такси и, не обращая внимания на «хвост», поехала в полпредство СССР.

Полпред Потёмкин принял её в своём шикарном кабинете. Усадил в мягкое кресло и первый спросил:

– А помните, как мы – Надежда Константиновна Крупская, вы и я – обсуждали в «Национале» программу единой трудовой школы? Почти двадцать лет прошло, столько перемен…

Заметив, что гостья не может отвести взгляд от фотографии на его столе, сказал доверительно:

– Я ведь до Парижа два года был полпредом в Италии. Уверяю вас, если бы не сложившиеся дружеские отношения с Муссолини, вряд ли бы мы подписали с ним договор о дружбе и ненападении. Он и подарил мне своё фото с надписью на память.

– Можно взять в руки, посмотреть поближе? – спросила Анжелика тихо.

– Да конечно! – хозяин кабинета передал ей рамку с фотографией и слегка улыбнулся. – Он ведь тоже, как и вы, был редактором «Аванти!».

…Надо же! Те же глаза, тот же горящий взгляд, те же жёсткие губы, огромный крутой лоб. На неё смотрел человек, которого она знала с юношеских лет, про которого неоднократно писала с неизменным презрением. И от лица этого мрачного, чем-то обиженного человека она сейчас не могла оторвать глаз.

– Я хочу уехать отсюда. Как можно скорее, – едва разжав зубы, смогла произнести Анжелика.

– Вот как? И куда же?

– В Соединенные Штаты, – она вернула портрет. – Вы поможете мне?

– В Штаты стало намного сложнее. Квота на русских иммигрантов теперь просто мизерная из-за событий в Испании. Очередь большая, придётся ждать. Попробую переговорить с коллегой Трояновским – вы ведь тоже знаете его?

– Нет, мы не знакомы, но слышала о нём немало хорошего.

– Попробую максимально ускорить. Но – не обещаю. Если получится, немедленно дам вам знать.

В секретариате полпредства Балабанова оставила все необходимые документы. Всё, назад пути нет. Остаётся только ждать.

Ждать пришлось недолго. В августе Троцкий был заключён под домашний арест в своей «гостеприимной» Норвегии. «Демон революции» бомбардировал заграницу просьбами о политическом убежище, но везде получал отказ. Цезарю оставалось ожидать, когда в его дом войдёт Брут. Единственное, что он успел сделать, – попросил сына Льва спасти свой архив, передать часть документов в парижский Институт исторических исследований, что на улице Мишле. Знали об этом только три человека.

А в ночь на 7 ноября (понятно, что не случайная дата!) взломщики разрезали автогеном металлическую дверь, проникли в Институт и похитили документы Троцкого. Естественно, что свидетелей не нашлось.

Девятого ноября Балабановой сообщили, что въездная виза в США получена. Пароход уходит из Гавра в полдень двадцатого. Она успела по-доброму со всеми попрощаться. Написала письмо и Троцкому, знала, что Маргарита Росмер найдёт возможность передать ему.

Перед самым Рождеством, уже в Нью-Йорке, Анжелика купит у гостиничного портье газету и узнает, что русского «демона революции» Троцкого согласилась принять Мексика. Он уже на пути к американскому континенту.

Балабановой очень повезло с жильём. В комитете помощи репатриированным нашлись люди, которые знали её фамилию по социал-демократическому движению. Они предложили ей отдельную квартирку в небоскрёбе на 59-й улице. Честно предупредили, что это хоть и самый центр Манхэттена, «центрее не бывает», никто не хочет туда селиться, потому что там нет спальни, только одна вытянутая, как пенал, комната. Зато дешево, и Центральный парк рядом. Анжелика, не раздумывая, согласилась. Ей 59 лет, и улица 59-я – это добрая примета. Такой вот приятный новогодний подарок от «дяди Сэма».

Едва устроилась, не раскладывая вещи, пошла гулять по городу. Первое, что её поразило, – люди. Они улыбались. Улыбались всем встречным – как в деревне! Видимо, они были счастливы, что кончилась Великая депрессия, что жизнь прекрасна, и это радостно и удивительно. Город сверкал праздничными огнями, у Рокфеллер-центра гигантская ёлка переливалась всеми цветами радуги, в Таймс-сквере стеклянный шар отсчитывал последние часы уходящего года.

А в Советском Союзе 37-й год начался со второго «московского процесса». Судили Карла Радека и ещё шестнадцать человек. Того же ранга.

Анжелика очень часто сталкивалась с Радеком по работе в наркомате иностранных дел. Именно он первым сообщил ей о победе революции. Это случилось в Стокгольме в октябре семнадцатого. Карл всегда был для неё необычным психологическим явлением, но никогда – загадкой. Как личностью им одинаково восхищались и одинаково презирали. Он сам называл себя плохим оратором и блестящим журналистом, вульгарным политиком и – он легко соглашался – безнравственным человеком. «Точно так же, как есть люди, не различающие цветов, Радек не воспринимал моральные ценности», – так Анжелика писала позже о своём бывшем начальнике, секретаре Коминтерна.

Этот невысокий, щуплый, но юркий, беспокойный и язвительно-остроумный мужчина был душой любой компании. Рыжие бакенбарды, неизменная трубка, удивительная способность разговорить и рассмешить любого, стать лучшим другом для смертного врага – вот что такое Радек. «Амикошонец, босоногий мальчик-бродяга», – так наверняка отозвался бы о нём папахен Исаак Балабанов, царство ему небесное.

При всём своём фиглярстве-фамильярстве Карл Радек пользовался у женщин невероятным успехом. И сам любил всех, а красивых особенно. И посмотреть любил, и по-взрослому уболтать. Сейчас его, наверное, назвали бы креативщиком. А в то время, в середине двадцатых, – естественно после смерти Ленина, который уж точно бы не допустил такого – Карл придумал движение «Долой стыд!» Обнажённые парочки спокойно ходили по московским улочкам. На женщине из одежды были только серёжки, у мужчины – только плакат с этими бесстыдными словами.

А сам с Ларисой Рейснер любовался этим зрелищем из автомобиля. Красавица Лариса досталась ему после всех своих многочисленных романов и после Троцкого – «вождь номер два» увлёкся племянницей Черчилля, а «чайку революции» отдал Радеку, который стал истово её переучивать. «Карл взялся за мою запущенную голову, обложил меня книгами, расшевелил в моей ленивой и горькой душе творческие струны», – так писала Лариса о своём последнем возлюбленном.

Рейснер умерла от тифа в феврале 1926 года, а незадолго до этого Радек заявил с партийной трибуны, глядя в лицо Сталина:

– Мы диктаторская партия в мелкобуржуазной стране!

Чем, собственно говоря, и подписал приговор. Через десять лет он и получит свои десять лет. Почти всех остальных по второму «московскому процессу» расстреляют. Говорливый Радек оказался ещё нужен Сталину – для следующего суда. Его убьют чуть позже, уже в тюрьме.

Сотни старых большевиков будут расстреляны в сорок первом, сразу после начала новой войны. Наверное, не сотни – тысячи, сотни тысяч. И большинство из них наверняка утверждали, что дух социализма нельзя убить. Правильно классик заметил: «Смерть в России пахла иначе, чем в Африке»…

Впрочем, многое из этих деталей Балабанова узнала лишь из писем, которые получала от своих многочисленных друзей уже в Америке.

Глава 15

«Я иду к тебе!..»

В СЕРЕДИНЕ февраля 37-го Анжелика получила от Троцкого ответ на своё парижское прощальное письмо. Ах, как она ждала его, как рада была ответу! Как же ей приятно смотреть на эти знакомые завитушки некоторых букв, на этот чёткий, аккуратный почерк, на эти поправки и исправления в поисках единственно нужного слова. Она несколько раз перечитала послание.

«Милая Анжелика! Вчера получил Ваше письмо, прочитал его и, представьте себе, не понял, кто пишет; подписи не разобрал, показалось: „Ох! Ответьте!“ Ещё раз прочитал: почерк знакомый, слова знакомые, а догадаться не могу. Наконец, спохватился: да ведь это же Анжелика! И чистосердечно обрадовался, если вообще в это подлое время можно ещё радоваться.

Разумеется, я ни на минуту не сомневался, что в вопросе о борьбе со сталинскими гнусностями Вы будете полностью и целиком с нами. Как раз после Вашего письма вскрыл другое письмо из Нью-Йорка, где говорится о Вас и немножко о Вашем… пессимизме. Этому письму я не поверил. Возмущение, негодование, отвращение – да. Пожалуй, временная усталость, – всё это человеческое, слишком человеческое, – но я не верю, что Вы могли впасть в пессимизм. Это не в Вашей натуре.

Что значит пессимизм? Пассивная и плаксивая обида на историю. Разве можно на историю обижаться? Надо её брать, как она есть, и когда она разрешается необыкновенными свинствами, надо месить её кулаками. Только так и можно прожить на свете. Да зачем Вам об этом говорить, милая Анжелика? Вы и сами об этом знаете. Главный вывод, по-моему, из всего происшедшего таков: надо строить на новом месте из свежих элементов, из молодёжи…

Вы пишете, что Вам впервые в жизни „стыдно“ за происходящее у нас. Чувство стыда испытываешь, когда считаешь данный круг, данную группу хоть немножко „своими“. С этим чувством надо покончить. Бюрократия – чуждый и враждебный нам мир. „Стыдиться“ за их сверхчеловеческие подлости мы можем так же мало, как за пьяные дебоши в непотребном заведении. Надо твёрдо прийти к выводу о необходимости строить новый чистый дом на новом месте, из новых кирпичей: тогда пройдёт чувство „стыда“ за обитателей старого дома, ставшего непотребным…»

…Какой же Лев Давидович целеустремлённый человек! Он просто давит людей, пытаясь за руку, за шкирку вытянуть любого на свою сторону, словно утопающего в болоте. Убедителен, слов нет. Пишет, как дышит, а дышит Троцкий только воздухом революции, всемирной перманентной революции. Яростный, несгибаемый демон. Повести за собой полки – наверное, никто так не может. Нет, она так не умеет – ни писать, ни убеждать.

И ведь при всей своей велеречивости Лев Давидович поразительно галантен и бережен. Никогда не скажешь, даже не подумаешь, что он может быть жестоким, когда дело требует того. Каждого десятого в целом полку приказал расстрелять за трусость. Было ведь? Зато порядок навёл быстро. И победил.

Анжелика почему-то вспомнила вдруг, что автомобиль Троцкого подавался к подъезду начальника минута в минуту. Все тогда удивлялись:

– Как так получается у вас, откройте секрет?

– Это новый водитель, я ему сказал, что старого лично застрелил, потому что он опоздал на две минуты, – нарком военных дел, затянутый в чёрную кожанку, не улыбался. – И вот уже месяц по новому водителю часы можно сверять. Я сам не мог секрета понять, пока он не признался, что у Спасской башни выжидает, а оттуда езды ровно минута…

Балабанова тоже успела немного подзабыть почерк Троцкого. Ведь почти всё, что раньше попадало из его рук, было напечатано на машинке. Он чаще диктовал сложившиеся в голове тексты, а когда секретари не успевали за его мыслью, принял на работу несколько стенографисток. Сколько у него было таких помощников? Теперь все они сгинут в лагерях?..

Анжелика Исааковна прошлась по своей новой квартире, порадовалась ещё раз приобретённой на распродаже мебелью и села за стол писать Льву Давидовичу письмо, благо обратный адрес он указал – не свой, конечно, а контактный, нейтральный, но надёжный.

Вечное перо «Parker», купленное вчера в каком-то гараже за пару долларов, само писало. Оно понуждало к откровенности, и слова ложились на бумагу доверчиво и чисто, словно лирический стих после долгой прогулки по парку. Анжелика писала о своих сомнениях в возможность нового Интернационала поднять пролетариат на мировую революцию. Она рассказывала подробно, с каким настроением живут люди здесь, как они приветливы и счастливы.

Словом, делилась пережитым и наболевшим, как это бывает всегда у близких друзей после разлуки. В конце высказала растущий страх перед фашистским союзом Берлина и Рима – в последнее время это её беспокоило даже больше, чем репрессии в советской России.

Письмо ушло. Ответ пришёл лишь в конце июля.

«Дорогая Анжелика! Ваше принципиальное письмо я в своё время получил. Не ответил я на него отнюдь, разумеется, не из-за недостатка внимания. Но я убедился из письма, что теоретические и политические разногласия наши настолько велики, что полемика в виде частных писем способна только вносить огорчение, отнюдь не содействовать сближению. А так как я сохранил к Вам старые личные симпатии, то я и решил не пускаться в полемику…»

М-да, из «милой Анжелики» она превратилась в «дорогую». Глянула в конец письма – ни слова про «обнимашки», что тоже в общем-то ерунда на постном масле. Но даже подпись другая. Друзьям Лев Давидович обычно выписывал буковки тщательно «Л. Троцкий». Для оппонентов и зарубежных деятелей ставил две закорючки: «L», похожую на альфу греческого алфавита, и «Т», похожую на обычную букву «Т». В этом письме стояла альфа.

«То, что Вы пишете сейчас по поводу американских „троцкистов“, кажется мне в высшей степени неопределённым, – продолжал Троцкий. – Идёт неизбежная борьба разных политических группировок. В такой борьбе всегда есть излишества, ошибки и прямые глупости. Поскольку мог, я старался смягчать трения, чтоб обеспечить работу расследования в наиболее благоприятных условиях. Что касается вопроса о социалистической партии, положение оказывается иным. Там дело идёт не об отдельном конкретном вопросе, а о программе и обо всей политике. Борются разные тенденции. Борются не на жизнь, а на смерть. Разумеется, эта борьба не может не найти острого отражения внутри всех рабочих организаций, в том числе и Социалистической партии Америки…»

Каждое слово било, изощрённо и жестоко хлестало по щекам – куда исчезли его галантность и бережность? Вчера ты был ангел, сегодня снова демон? И что тебе я сделала? Анжелика чувствовала себя нашкодившей глупой ученицей, а грозный учитель всё пытался наставить её на истинный путь.

«Вы пишете, что политические разногласия Вас не интересуют, что Вы возмущены „интригами“ – такой постановки вопроса я не могу ни признать, ни понять. Для меня вопрос решается именно политическими разногласиями. Что Вы называете „интригами“ и кого вы называете „лучшими людьми“, мне не ясно. В письме я не нахожу ни одного конкретного факта, ни одного имени, ни одного примера, не говоря уже о политических принципах, которые Вы сознательно устраняете…»

И дальше:

«Прибавлю ещё одно соображение: сталинские подлоги разоблачают ныне сами себя. Всякий, кто прямо или косвенно связан с ними, будет посрамлён. Наоборот, кто хоть косвенно принимал участие в разоблачении подлогов, будет гордиться этим. Я не требую, чтобы кто-то менял свои идеи или методы. Но со своей стороны не собираюсь жертвовать ни крупицей своих взглядов или методов. Что касается Ваших страхов перед осью Берлин-Рим, повторю одно: фашизм – это специфическая диктатура финансового капитала, которая вовсе не тождественна с империалистической диктатурой как таковой. Вот всё, что я могу Вам сказать. Желаю Вам бодрости и здоровья».

И альфа-закорючка вместо подписи. Всё, конец. Лев Давидович Троцкий попрощался с Анжеликой Балабановой.

А вскоре всем стало не до выяснения отношений, обид и пессимизма. В Советском Союзе смертельная коса «большого террора» убивала тысячами и ссылала в лагеря десятками тысяч. В Испании республиканцы терпели одно поражение за другим, уступая националистам. В Европе фашисты начали массовую кампанию по «очищению человеческой расы от недочеловеков».

Анжелика решила писать книгу о своей жизни, вспоминая и переживая заново каждый прожитый день. Она по-прежнему ходила на все совещания и собрания Социалистической партии Америки, но там ситуация была примерно такая же, как в РСДРП в начале века – после разброда и шатания быстрый переход к поклонению перед одним человеком, Троцким.

На одном из таких собраний к ней подошла темноволосая, уже немолодая женщина:

– Извините, вы же Балабанова? Я не ошиблась? – спросила она на английском. – Мы встречались на конгрессе Социнтерна в прошлом году.

Это была Голда Меерсон, «представительница из Палестины».

Зная, как тяжело с валютой у всех приезжих в США, Анжелика тут же пригласила Голду в кафе. Там они быстро нашли общий язык.

– Помните, как рыдала испанская делегация, умоляя спасти Мадрид?

– Конечно, помню, Голда. Но какими судьбами вы здесь?

– Мы пытаемся избавить от гибели всех евреев, которых можно ещё спасти. Идёт геноцид, массовое уничтожение нашей нации. Немецкий фашизм вынес миллионам людей смертный приговор, и он уже приводится в исполнение. Мы делаем всё, чтобы нам разрешили защитить кого сможем и привезти их в то единственное место, где они были бы желанны и счастливы.

– Вы боретесь за независимое государство?

– Конечно. Это наша мечта. Даже не мечта, а план. Мечта – это что-то неосуществимое, а здесь мы уверены: всё получится. Не сейчас, так через десять лет.

– А сейчас что?

Голда, спросив разрешения, закурила. По лицу, по усталым глазам видно было, как ей непросто по жизни.

– Сейчас мы собираем средства для морских перевозок. Нам надо готовить людей для работы в море, подобно тому, как их много лет готовили к работе на земле. Корабли, которые мы купим или зафрахтуем, помогут перевезти десятки тысяч человек, которым в Европе сегодня угрожает неминуемая смерть. И пусть меня ругают все, кто хочет, но это лучше, чем принимать соболезнования.

– Сколько в вас оптимизма, Голда! Позавидовать можно!

– Анжелика Исааковна, дорогая, пессимизм – это роскошь, которую евреи не могут себе позволить.

Вы же точно такая же. Это досталось нам от родителей. Папа мой любил повторять: «Всё, что в дом, – хорошо, что из дома, – плохо». А у меня с детства ценностные ориентиры были другие. Росла бунтаркой, выросла обыкновенной еврейской мамой. Только вот дети мои – по всему свету разбросаны. Их миллионы. И мы хотим вернуть их на землю обетованную живыми и здоровыми, вместе с родителями.

– А у меня нет ни семьи, ни детей, – сказала Анжелика, глядя прямо в глаза гостье.

Голда встала и молча обняла Балабанову. Тут же они выяснили, что обе родились в России с разницей в двадцать лет.

– Вот вы и будете моей мамой, согласны?

И они снова обнялись. Не плакали. Великие личности редко плачут. Впрочем, они никогда не узнают, что обе войдут в топ-500 великих женщин всех времён и народов.

Дома Анжелика глянула на себя в зеркало и усмехнулась: «Ну что, старомодная идеалистка? Вот ты и стала мамой женщины, которая тебе поначалу показалась далеко не молодой. Пора, пора тебе мемуары писать!»

Она с удовольствием помогала Голде Меерсон в сборе денег. Когда-то в Лондоне они с Максимом Горьким соревновались, кто больше принесёт в партийную кассу – и как же он был расстроен, что Анжелика победила! А Ленин только посмеивался: «Ничего, Алексей Максимович, всё равно Савва Морозов больше даст! Нам ведь чужого не надо, а своё заберём, чьё бы оно ни было!»

…В феврале 1938 года при загадочных обстоятельствах умер старший сын Троцкого Лев Седов. Без такого помощника Лев Давидович никогда не смог бы издавать свои книги и журнал. Лев-младший был беспредельно предан отцу, унаследовал от него абсолютную веру в революцию, обладал фантастической работоспособностью и уникальным организаторским талантом.

Только три человека знали, где в Париже хранится архив Троцкого, украденный в ночь на 7 ноября 36-го, только трое: сам Троцкий, его сын и верный секретарь сына Марк Зборовский. Лев Львович ещё успел написать отцу: «Ситуация такая, что нужно быть предельно осторожным. Адреса не знает никто, кроме нас и доверенного человека».

Через полгода после гибели Льва Львовича учредительный конгресс IV Интернационала всё-таки состоялся. Помог с его организацией всё тот же Зборовский. Он и представлял на конгрессе «делегацию» СССР в единственном числе. Троцкий снова отсутствовал, хотя конспирация была соблюдена по максимуму. Понятно, что всех участников конгресса ждала нелёгкая судьба. Всех, кроме Марка Зборовского, который после убийства Троцкого переехал в Нью-Йорк и благополучно дожил там до старости.

Об этом агенте НКВД советские газеты, разумеется, не писали. А об убийстве «демона революции» сообщили так: «В могилу сошёл человек, чьё имя с презрением и проклятием произносят трудящиеся во всём мире, человек, который на протяжении многих лет боролся против дела рабочего класса и его авангарда – большевистской партии».

Больше всего Балабанову в этом издевательски-пропагандистском некрологе удивила явная клевета – что Троцкий «стремился арестовать и физически уничтожить вождей пролетариата Ленина, Сталина и Свердлова».

Грустного вокруг было много. Война началась тяжёлая, она всосала в себя все континенты, всё человечество. В жизни Анжелики это уже вторая мировая война. Жуткие потери, миллионы человеческих жизней, постоянная боль, которую с трудом сдерживает душа, не давая пролиться слезам, разрешая лишь избранным словам лечь на белый лист бумаги.

«Я много жизней прожила,

Себя, других огнём я жгла.

Огнём поныне я горю.

Я счастья народного прекрасную зарю

Во мгле заката серого видала,

Сестру и брата призывала

К заре идти. И цепи я молила сбросить

Всех тех, кто в рабстве ещё носит их».

Балабанова вспомнила, как в начале Первой мировой социалистическое движение почти во всем мире охватила волна шовинизма и желания воевать до победного конца. Почти во всех странах социалисты проголосовали за военные бюджеты. Узнав об этом, Ленин сказал: «С этого дня я перестаю быть социал-демократом и становлюсь коммунистом». А спустя десять лет уже Сталин заявил: «Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма».

Как же захотелось Балабановой сейчас ответить им: «А я перестала быть коммунистом. И теперь, когда революция обесчестила себя, убедилась в правильности своей позиции. Я до конца жизни останусь социал-демократом, интернационалистом и пацифистом. Хватит убивать инакомыслящих! Не надо давить людей, не надо никого и никогда обманывать. К социализму существует лишь один путь, и это – путь правды!»

Анжелика удовлетворённо отмечала, что на этот раз социалистические партии во всех странах едино поднялись против фашизма. И открытия второго фронта долго ждали не только в СССР. Здесь в Америке, все видели, как тяжело воюет, истекая кровью, советский народ, и все догадывались, что Запад поможет лишь тогда, когда Красная армия сама погонит нацистов. Это случилось, и все стали с нетерпением ждать, когда Сталин доведёт до самоубийства главного фашиста.

В конце зимы сорок пятого Анжелика получила письмо от Виктора Сержа. Десять лет писатель провёл в советских ссылках и тюрьмах, там бы и остался навечно, если б не помощь Ромена Роллана и других прогрессивных французских писателей, создавших целый международный комитет в его защиту. Сталин лично разрешил Виктору с сыном уехать в Мексику. Жена писателя – Люба Русакова, добрейшей души человек, – давно умерла в психиатрической больнице.

– Невыносимо, по-детски хочется увидеться, – писал Виктор Анжелике. – Приезжайте в гости, будем очень рады!

«Я лечу к вам», – отбила она короткую телеграмму.

Балабанова первый раз в жизни летела самолётом. Страха не было – чем ближе к старости, тем меньше страхов. Она с любопытством смотрела в иллюминатор и, как ребёнок, радовалась удобству кресел, вежливому и внимательному обслуживанию, вкусному завтраку в красивых упаковках. Хочешь пить – нажми кнопку, хочешь плед – пожалуйста. Ей даже показалось, что к ней, пожилой уже женщине, внимание стюардов было особенным. Боже, как приятно!

– Первый раз летите? – доброжелательно спросила молодая соседка.

– Да, – улыбнулась Анжелика Исааковна. – Но мне не страшно.

– Сколько же вам лет, бабушка?

– Шестьдесят семь.

– Ох-ай-я! – вскрикнула девушка. – А я решила, что вам…

– И сколько, вы решили?

– Ну-у, лет шестьдесят пять, максимум шестьдесят шесть, – соврала закрасневшаяся соседка.

Обе женщины сразу задумались, замолчали. Каждая – о своём. Одна о том, какими некрасивыми становятся к старости люди. Другая о том, что и ей однажды довелось быть молодой. Теперь обе притворялись, что спят.

В Мехико Анжелика взяла такси: не захотела беспокоить писателя и догадывалась, что живут они отнюдь не богато. Зато какой радостной была их встреча! Виктор выскочил в чём был, крепко прижал Анжелику к себе. Она оказалась ниже его на две головы – старенькая, располневшая на американских фастфудах женщина. Они так, обнявшись, и вошли в дом, где на них удивлённо смотрел молодой человек с чёрными усиками, в очках.

– А это мой сын, Владимир! – радовался Виктор. – Помните, как вы с Любой выбирали ему имя в Петрограде? Вы тогда настояли, чтобы назвать в честь Ленина, помните? Вот он вырос какой! Двадцать пять лет скоро. Говорят, талантливый. Но Льву Троцкому подражает, такой же бунтарь-революционер…

– Па, – остановил его сын. – Давай-ка не будем трогать политику. Тем более что мы оба прилетели сюда на хвосте кометы после убийства Льва Давидовича.

Продолжая говорить на испанском, обратился к гостье:

– Можно я буду называть вас просто tia? Это и «тётя», и «подруга» – в общем неплохо. А меня зовут здесь Влади. Это тоже неплохо, si?

Они мигом подружились. Анжелика смотрела на этих двух мужчин с детским восторгом, понимая, что находится в доме безусловно талантливых людей – отца-писателя и сына-художника. Месяц назад Влади доверили оформление только что открытого Французского Института Латинской Америки – стенопись, витражи. Сейчас он был весь в работе. Словно знал, что спустя годы станет всемирно известным, а в Мексике его назовут «гением света и тени», Человеком тысячелетия в области изобразительных искусств.

Неделя пролетела быстро. Прощаясь, Виктор растрогался, что-то ему подсказывало, видимо, что больше они не увидятся. Так и случилось: через два с половиной года он скоропостижно уйдёт из жизни, сказались долгие годы тюрьмы и гонений.

Влади подарил Анжелике свой автопортрет. Черты кумира, и правда, явно просматривались: только глаза и подбородок не от Троцкого, а так – демон и демон. Бунтари-нигилисты, наверное, все такие…

Дома её ждал сюрприз. Итальянская делегация вернулась с международного совещания в Лондоне, где была высказана идея – восстановить социал-демократический Интернационал. И в полном составе итальянцы прилетели в Штаты, чтобы найти поддержку на американском континенте. Сейчас они отмечали в гостинице освобождение от нацистов Болоньи, в понедельник возвращались домой, а на воскресенье назначили большую конференцию, куда пригласили и Анжелику Балабанову.

Она с удовольствием пошла на эту встречу. Там много её знакомых, с кем она встречалась в Париже, когда работала в Социнтерне и в газете «Аванти!». Для них Балабанова была не только редактором главного печатного органа, но и старейшим членом социалистической партии.

Её посадили в президиум. В зале собрались человек пятьсот, в основном американцы, но были также и из других стран Латинской Америки. Доклады шли на английском, испанском, итальянском, а один раз ей даже пришлось переводить с французского. Анжелика с удовольствием взяла на себя эту знакомую работу.

Посредине одного выступления из-за кулис вдруг вышел мужчина, забрал у докладчика микрофон и крикнул в зал:

– Итальянцы, радуйтесь! Только что передано телеграфное сообщение: дуче казнён! Главный итальянский фашист Муссолини пойман красными партизанами и расстрелян! Ура, товарищи!

Зал гремел овациями, люди кидали вверх шляпы, кричали, обнимались, плакали. Никто не обратил внимания на маленькую пожилую женщину в президиуме, которая, упав лицом на стол, в голос рыдала и билась в истерике. Все подумали, что она просто так громко радуется…

Целый год Анжелика Исааковна приходила в себя. В сорок шестом решила возвратиться в Италию. До Рима добиралась долгих полтора месяца. Чего только не передумала за это время!

Каюта на пароходе досталась маленькая, душная. Она часто выходила на палубу, усаживалась с пледом в плетёное кресло и смотрела на океан. Почему-то вспоминалась целеустремлённая и немолодая Голда Меерсон, согласившаяся стать названной дочерью. Уже и мировая война закончилась, уже Организация Объединенных Наций не прочь признать новое государство, а Голда всё воюет. За своих дочерей и сыновей, рассыпанных по свету. Их нужно спасти, собрать вместе, научить их жить. А что потом? Потом они тоже пойдут сражаться до победного?

– Голда, – спросила её Анжелика. – Вы так и будете воевать? Почему?

– Причина простая, – ответила та. – Нам приходится воевать сегодня, чтобы наши дети не знали войны завтра.

«Война – самое страшное, что только может случиться. Она уничтожает величайшую драгоценность на свете – человеческие жизни. И забирает она жизнь почему-то всегда у самых лучших», – так думала Балабанова. Она смотрела на мерно поднимающиеся и опадающие гигантские волны, потом дремала. А когда открывала глаза, опять думала о только что закончившейся войне и об этой простой истине, открытой Голдой Меерсон. Пройдёт немало ещё времени, Голда станет и послом, и министром, и председателем правительства. Она сменит фамилию на Меир. Так посоветовал ей Давид Бен-Гурион, отец-основатель государства Израиль.

В день своего 85-летия Анжелика Балабанова сфотографируется с Бен-Гурионом. Этот снимок обойдёт первые полосы многих европейских газет: две известные личности – немолодой мужчина, рост которого ровно 152 сантиметра, и женщина, на полголовы ниже его. Что ж, великие люди нередко бывают маленького роста.

Это будет её последнее фото.

До самого конца своей жизни Анжелика Исааковна не позволяла себе отдыхать или лениться. Она написала и издала более десяти книг, сборники её стихов вышли на пяти разных языках. Балабанова участвовала в работе всех конгрессов Социалистического интернационала. Однажды, ей в тот день исполнилось семьдесят восемь лет, она долго добиралась до Вены и опоздала на открытие международного конгресса Социнтерна. Решила войти в зал тихонько. Как раз выступал Клемент Эттли, один из самых выдающихся британских премьеров XX века. Увидев её, он воскликнул:

– Минуточку внимания! В зал входит живая легенда, само олицетворение социализма! Прошу всех поприветствовать госпожу Балабанову аплодисментами!

«Став социалистом, я беспрекословно присягнула на верность этой идее. Предав её, я стала бы соучастником преступлений против человечества, но я готова была вытерпеть самые мучительные пытки, чтобы не совершить такой низости», – напишет она в своих воспоминаниях.

Двадцать пятого ноября 1965 года, чувствуя близкий конец, она спокойно попрощалась с друзьями, с каждым в отдельности. И в последний миг ещё успела чётко сказать по-итальянски: «Я иду к тебе!..»

Похоронили её на Римском некатолическом кладбище Тестаччо, которое по праву считается одним из самых красивых и значительных в мире. Здесь, в самом центре города, недалеко от набережной Тибра, обрели своё последнее пристанище знатные люди из самых разных стран. Выходцев из России – почти тысяча. В их числе – «маркиза социализма» Анжелика Исааковна Балабанова. Она нашла вечный покой в Вечном городе…

Всё, эта книга прочитана. Мир вам!

О других книгах автора

«Самый страшный день войны»

Когда начала читать, удивилась, что о подвиге молодых девушек-зенитчиц у ворот Сталинграда написано без эмоций. А потом поняла: так автор помогает книгу дочитать до финала без валерьянки, не хватаясь за сердце. Он намеренно из читателя не вышибает слёзы. Хотя я плакала. О таких произведениях говорят: «Их нужно читать всем».

Ольга Счастливая

«Жизнь и удивительные приключения Арчибальда Керра, английского дипломата»

Книга меня потрясла. Никто ещё так не писал! Насыщенно, остроумно, динамично, хочется читать и читать! Покоряет слог, наслаждалась им. Столько всего интересного узнала! Просто забываешь обо всём на свете! И тема никем ранее не освещалась. Каждому слову автора веришь, он сегодня единственный писатель, который удивил меня.

Нина Соколова

«Киселёвы: Три брата, две сестры. Век XIX»

Поражают удивительная легкость и в то же время насыщенная плотность изложения. Автор пишет увлекательно, ярко, он то погружается в глубины истории, то выныривает в наши дни, легко, иногда с долей иронии, проводя аналогии между словами и поступками людей разных эпох. Остаётся удивляться, как автор смог создать такое сложное историческое полотно. Впору историю России изучать по этому роману.

Марина Зейтц

«По следам Пушкина»

Автор какой-то новый жанр открыл: как многогранный кристалл, в котором – смотря как к свету повернешь – и правда, и апокрифы так тесно переплетены, так намешаны, что и не знаешь, верить или нет! А читается взахлёб. Все персонажи ожили, заговорили во весь диапазон – от рая до преисподней, окликнули то ли в былом, то ли в будущем…

Владимир Плюхин

«Генерал Милорадович»

Прочитал на одном дыхании. Как автору удалось коротко и энергично показать славного человека, настоящего героя и в то же время обозначить подлость нации! Молодец. Я бы в школе заставил читать в обязательном порядке эту книгу. Чтобы знали, что богата Россия великими именами, пусть даже забытыми и полузабытыми.

Сергей Корниенко

«Еликанида и Анна»

Очень понравилась книга. Думаю, что такое «ответственное задание» могли выполнить только русские женщины, с их полным самопожертвованием, привычкой к тяжелой работе, не умеющие жалеть себя. Как же мне было жалко их, этих женщин, убивавших себя на этой плотине, по сути, никому не нужной все четыре года войны!

Надежда Мареева

Content

Виктор Владимирович Королев
Анжелика Балабанова
pro & contra
известных личностей
Исторический роман-памфлет

Глава 1 «Отчего людины не летают?»

Глава 2 «С Интернационалом воспрянет род…»

Глава 3 «И Ленин такой молодой…»

Глава 4 «Пусть наука служит людям!»

Глава 5 «Почему я должен страдать?»

Глава 6 «Никто не сможет заменить вас»

Глава 7 «Кому война, а кому – мать родна»

Глава 8 «Ты что творишь, товарищ?!»

Глава 9 «Расстались, расстались мы с тобой!»

Глава 10 «И, как один, умрём в борьбе за это!»

Глава 11 «Запрещается выражать своё мнение…»

Глава 12 «Двадцать пятое, первый день…»

Глава 13 «Это наша судьба, это наша дорога…»

Глава 14 «Дух социализма нельзя убить!»

Глава 15 «Я иду к тебе!..»

О других книгах автора