Тьма под кронами. Сборник древесных ужасов

Тьма под кронами

Сборник древесных ужасов

Оглавление

От составителей

Виктория Колыхалова — «Прививка»

Александр Подольский — «Ветки»

Илья Пивоваров — «…и в конце не осталось слов»

Юрий Погуляй — «Древо»

Александр Дедов — «Забыть и оставить»

Андрей Сенников — «Врастая кровью»

Герман Шендеров — «Маленькой ёлочке холодно зимой»

Сергей Корнеев — «Мир в глиняной плошке»

Евгений Абрамович — «Ветер и листья»

Денис Назаров — «Плоды»

Владимир Чубуков — «Дыра»

Николай Романов — «Ёлочка»

Андрей Миллер — «Последний из»

От составителей

Если вам о чем-то говорят фамилии, расположенные на обложке — поздравляю, вы держите в руках книгу, которая гарантированно принесет удовольствие. Если не говорят, то хочу сказать, что вам очень сильно повезло. Я даже в чем-то завидую, потому что открывать для себя авторов уровня Владимира Чубукова, Александра Подольского, Николая Романова (и всех остальных, кто есть в книге, без исключения), это большая удача и радость. А уж если эти авторы собираются под одной обложкой и препарируют интересную тему, держитесь! Я бы не хотел оказаться ночью в том лесу, где под кронами могучих древних деревьев собралась тьма. Из этой тьмы, видите, на вас пытливо смотрят рассказы. Они ждут. Терпеливо ждут, когда вы откроете книгу. Так что вперед. Темные рассказы любят, когда их читают.

Александр Матюхин

Эта антология не просто объединила интересных писателей, многие из которых принадлежат к числу ведущих авторов русского хоррора. Хочу подчеркнуть — наличие у сборника центральной темы не означает его однообразия.

Напротив: вас ждут очень разные рассказы. Классический хоррор, темное фэнтези, этнические мотивы, сплаттерпанк, постапокалипсис. Обращение к широкому спектру вопросов — от переживания личных трагедий и вечных человеческих страстей до природы психических отклонений… А есть под этой обложкой и сюжеты, которые не заставят читателя погружаться в серьезные размышления, однако чертовски увлекут.

Какие бы именно мрачные истории вы ни предпочитали — уверен, во тьме под кронами найдется искомое!

Андрей Миллер

Виктория Колыхалова

«Прививка»

Анна нервно крутила на пальце тонкое кольцо с тремя бриллиантами. Сделанное на заказ, оно почему-то сейчас как будто стало мало. Металл туго обхватывал фалангу, впиваясь во влажную кожу, причиняя дискомфорт ровно настолько, чтобы отвлечь от тяжелых мыслей, но совсем ненадолго.

Мысли, колкие, царапающие, словно присыпанные пеплом угасавшей день ото дня надежды, не давали покоя ни днем, ни ночью. Мысли словно выстраивали тоннель, в который Анна заглядывала, чтобы разглядеть на его дальнем конце свою жизнь — такую, какой она себе ее представляла, какую хотела для себя: счастливую, обеспеченную, безоблачную и беззаботную. Эта радостная картина отдалялась все больше, тоннель из мрачных, тревожных мыслей становился длиннее, надежда рассыпалась в прах.

Кто бы мог подумать, что такая естественная вещь, как способность любой особи женского пола производить потомство, даст сбой именно в ее случае… У Анны был блестящий план, не самый хитроумный, но проверенный веками: красивая молодая женщина выходит замуж за породистого богача. Это, собственно, и не план был вовсе, а единственно возможный сценарий, которому Анна целенаправленно следовала с самого детства: музыкальная школа, ментальная арифметика, факультатив по культуре речи, бассейн, верховая езда, золотая медаль, модный вуз, фитнес, горные лыжи, регулярный и приличный контент в соцсетях, курсы стилистов, правильное питание и нутрициология… Она не была халявщицей, охотницей — «из грязи в князи», она трудилась долго и упорно, поэтому знакомство с Сергеем произошло, как защита диплома или назначение на должность, — естественно и закономерно, в нужное время и в нужном месте.

Сергей был запрограммирован, вшит в схему, вписан в сценарий на определенной странице. В стародавние времена это называлось «суженый», сейчас — OKR.

А вот об следующий пункт этой безупречной программы она споткнулась совершенно неожиданно: ее юная, тугая, розовая матка избавлялась от зародышей примерно на десятой неделе беременности. На этом рубеже эмбрион уже официально именовался плодом, шевелил ножками и ручками, избавлялся от хвостика и перепонок между пальчиками и исторгался из тела матери по совершенно непонятным причинам. За шесть лет четыре крошечных плода покинули ее организм один за одним, несмотря на все усилия врачей и баснословные суммы, потраченные на лечение в лучших московских и европейских клиниках.

Анна перестала теребить кольцо, попрощалась с милой девушкой в регистратуре и вышла из перинатального центра в промозглые мартовские сумерки. Мир вокруг восстанавливал свои привычные декорации. На парковке тускло отсвечивали стекла автомобилей, возле входа в метро кучка подростков устроила какую-то возню с громким матом и дебильным смехом, задубевшие тетки с мертвыми лицами раздавали флаеры и рекламки парикмахерских, таких же бюджетных и убогих, как они сами.

Анна обрадовалась, когда зазвонил телефон: звук словно стал спасительным канатом, выдернув ее из тоннеля мрачных мыслей.

— Ты уже все? — голос мужа был таким родным, уютным. — Еду за тобой?

— Да, мой хороший, — с улыбкой ответила Анна, — жду тебя.

— Поужинаем где-нибудь? — предложил Сергей, когда Анна села в машину. От нее пахло дорогими духами, морозцем и затяжным, тоскливым несчастьем.

— Не-е-ет, поедем домой, — отозвалась она, — Я приготовлю изи-ужин или закажем что-нибудь китайское или корейское… Посмотрим дурацкое супергеройское кино… А завтра суббота, у тебя выходной, завтра куда-нибудь сходим.

— Да, давай, только сначала высплюсь как следует, неделька была та еще.

Утро было таким, что им обоим хотелось как можно дольше оставаться в постели: на улице вдруг заморосил мелкий ледяной дождик, примявший снег и превративший садовые дорожки в аттракцион с весьма вероятным смертельным исходом.

Анна уже было приуныла, представив, что выходные с мужем пройдут лениво, скучно или, еще того хуже, Сергей опять соберет мужскую часть населения их поселка и до глубокой ночи воскресенья они не выйдут из бильярдной.

Но часам к трем мерзкие осадки сменило солнышко, быстро превратило тонкий ледок в хрустальные пазлы, плавающие в мутной холодной воде.

— Вроде бы можно выехать, — решил Сергей, прихлебывая горячий черный кофе и глядя в окно, — Куда рванем?

Анна уже сосредоточенно листала в телефоне сайты и приложения.

— А давай в музей?

— А, может, еще в мавзолей? — Сергей поперхнулся кофе.

— Ну, чего ты сразу!.. — Анна продолжала листать, — Вот! Можно на Крымский вал, Брюллова привезли из Русского музея. Мы с тобой в Питере сто лет не были, а картины сейчас здесь можно посмотреть — и «Сестер Шишмаревых», и «Всадницу»…

— В задницу? Сестер? Я не против, — не удержался Сергей и тут же расхохотался, наблюдая, как жена тщетно пытается сделать возмущенное лицо, но губы уже дрожат в ответной улыбке. — Ладно. Хочешь Брюллова, будет тебе Брюллов. Только тогда ресторан выбираю я. Лады?

— Опять ведь меня в бар потащишь, где какие-нибудь грязные, волосатые черти будут горланить про зеленые стекла.

— Обязательно! Живая музыка — это бесценно. И чем черти грязнее, тем живее музыка.

Анна передернула плечами, при этом ее улыбка явно давала понять — договорились.

Сергею нравилась ее манера вот так общаться без слов — жестами, взглядами, улыбками. Она вряд ли осознавала это, но ее лицо и тело были очень красноречивы. Именно эти ее движения-фразы неизменно приковывали к ней внимание, где бы они ни находилась. Она даже картины в галерее рассматривала «активно»: то складывала руки на груди, то заводила за спину, то трогала подбородок, то медленно разводила и сводила вместе ладони и стукала пальцы о пальцы, вставала на цыпочки, приседала, качала головой или дергала плечами… Сергей с удовольствием наблюдал за ней в эти моменты, он всегда знал, нравится ей картина или нет: Анна не просто смотрела, она вступала в диалог с художником и его произведением и начинался либо танец, либо яростный спор.

Постепенно уже все посетители галереи переключали внимание с живописи на эффектную рыжеволосую женщину и ее импозантного спутника, не спускавшего с нее глаз. Ими откровенно любовались. А однажды случился неприятный эпизод, когда какие-то божие одуванчики из вымирающего поколения интеллигентных москвичек начали вслух высказывать предположения, какие у них, должно быть, красивые детки… Анна в тот момент чуть не вскрикнула, как будто ее ошпарили кипятком, но быстро взяла себя в руки и повернулась к мужу с теплой улыбкой на лице, только кожа ее была пунцовой, почти сливаясь с цветом волос, и зрачки были как острые гвоздики в окружении стальной холодной радужки.

В тот раз Сергей понял, что одержимость жены ребенком — не бабская блажь, и никогда больше не возражал ни против чудовищных расходов на обследования и лечение, ни против всяческих процедур и экзекуций, которым Анна подвергала себя снова и снова…

На выставку Брюллова они не попали — какая-то нездоровая тяга московской публики к искусству образовала гигантскую очередь, а билетов онлайн, естественно, уже давно не было.

— Давай прогуляемся, — поспешно предложил Сергей, вглядываясь в решительное лицо жены и со страхом представив, что она сейчас займет очередь и они проведут несколько часов на холоде среди жаждущих видеть картины, похожих на впавших в прострацию наркоманов, людей, — Пойдем в Горьки-парк, там недавно что-то такое расцвело… я у кого-то в Инете видел… красивые такие, то ли подснежники, то ли гладиолусы…

— Может, гиацинты? — ухмыльнулась Анна.

— Во, точно! Гиацинты. Пойдем, посмотрим, селфи понаделаем.

Анна колебалась недолго, ей и самой уже не очень хотелось воспринимать искусство после пытки холодом и скукой.

Орденоносный парк был, как всегда, помпезен — даже без летнего лиственного буйства. Вечнозеленые насаждения вполне справлялись с функцией декорации к пестрым коврам из цветущих луковичных — крокусов, гиацинтов, ранних тюльпанов и нарциссов, эффектно окруженных, словно рамкой, бордюрами из тающего снега. Воздух был непривычно свежим для города. Сергей рискнул купить лимонное эскимо, Анна же предпочла кофе и каждый раз передергивала плечами, глядя на мужа, как будто ей было холоднее, чем ему.

Уворачиваясь от скейтеров и роллеров, отважившихся открыть сезон, они прошли довольно приличное расстояние и решили уже повернуть назад, так как все симпатичные клумбы были сфотографированы, а тени среди деревьев начали густеть, готовые разлиться в плотные сумерки. Зажглись фонари, и как по волшебству затихли детские визги, смех подростков, тявканье домашних собак; парк опустел.

Вдруг совсем рядом, за поворотом на соседнюю аллею раздался громкий звук — взвыла бензопила. Анна подпрыгнула от неожиданности, и даже Сергей на секунду застыл и начал в недоумении вертеть головой, видимо, в ожидании техасского маньяка. Но, слава богу, звук не приближался, а, наоборот, стал глуше — пилу явно использовали по назначению, вонзая в древесину. Через несколько минут раздался характерный треск, и в завываниях пилы послышались более высокие ноты — работа, видимо, спорилась.

Через несколько шагов, в аллее слева, под ярким фонарем, супруги увидели двух мужчин в рабочей униформе и темноволосую женщину в светлом пуховике, с толстой папкой под мышкой, сосредоточенно наблюдавшую за большим старым деревом, все больше и больше склонявшимся к земле под натиском пилы.

— Наверное, старое дерево или больное, — предположил Сергей, когда они проходили мимо.

Женщина в пуховике, видимо, услышав его слова, обернулась и, словно ей задали вопрос, сказала:

— Это сакура. Да, дерево очень старое, можно сказать, с историей, но вполне здоровое. Каждую весну очень обильно цветет… цвело.

— Почему же пилите? — остановилась Анна и зачем-то вступила в разговор.

— Новый план развития парка утвердили… В концепцию не вписывается. В этом секторе оставляют рябины, березы и краснолистные клены. Сакура, решили, ни к чему. Она здесь одна, а вот на Ленинских горах — целый японский сад. Сначала хотели перенести дерево туда, но решили, что это нерентабельно и нецелесообразно…

— Жаль, — посочувствовала Анна и уже было развернулась к Сергею, чтобы уйти, как женщина заговорила снова.

— Саженец мой дед привез из Японии, он там работал послом, — она повысила голос, потому что пила завизжала особенно громко и тонко, разрывая последние сантиметры древесной мякоти. — Был с каким-то официальным визитом в городке Мацуяма, в префектуре Эхимэ. Во время русско-японской войны там располагался лагерь военнопленных, и до сих пор есть небольшое кладбище с могилами около ста русских солдат. Японцы к солдатам хорошо относились, они там жили не как пленные, а больше, как гости… За кладбищем ухаживают и сейчас, служат православные панихиды… Вот деду тогда и вручили несколько саженцев в подарок. Он, как полагается по протоколу, привез их сюда, в Москву, но прижилось только одно деревце, вот это. Когда дедушка вышел на пенсию, часто водил меня сюда гулять, мне здесь очень нравилось, я даже в Тимирязевку поступила учиться и потом сюда устроилась на работу. И дочку свою тоже сюда водила… Это было наше, как бы семейное дерево, — на этих словах дерево с шумом обрушилось на землю, и пила замолчала, — Теперь вот ни семьи, ни дочки, ни дерева…

Старая сакура умирала на холодной земле в оглушительной тишине.

— А у нас тоже есть сад, а в нем — вишня… Простая, без истории. И яблони, — зачем-то сообщила Анна, наверное, чтобы как-то завершить разговор, уже почти совсем стемнело и хотелось поскорее в тепло.

Женщина посмотрела на нее с какой-то странной надеждой, как будто ее только что осенила идея.

— Может быть, я дам вам несколько веточек? Попробуйте на вашу вишню прививку сделать. В саду будет очень красиво, когда ветки окрепнут и зацветут. Сейчас как раз благоприятное время — сокодвижение только началось.

Анна вопросительно взглянула на мужа, тот пожал плечами и торопливо закивал, ему тоже хотелось побыстрее уйти.

Женщина подвела одного из рабочих к умирающему дереву и указала несколько мест, с которых он острым ножом срезал прививочный материал. Завернув ветки в листок, выдернутый из папки, женщина обратилась к рабочим:

— Все, ребята, на сегодня. Уже темно. Завтра распилите с утра.

— До завтра, Саюри Сергеевна, — рабочие собрали инструменты и удалились.

Услышав это странное имя, Анна вдруг вспомнила, что совершенно точно видела эту женщину раньше…

…«Плешка», первый курс университета. Их группа сдружилась сразу, все оказались веселыми, амбициозными ребятами, детьми из хороших семей. День посвящения в студенты решили отметить у Макса, наследника сети автосалонов, в загородном доме в Голицыно — шашлыки, кальяны, фейерверк, вино и мартини… Поздно ночью, когда уже все настолки стали казаться невыносимо интеллектуальными, спать, разумеется, никто не собирался, а танцевать уже не было сил, и хотелось более примитивных развлечений, кто-то предложил старую добрую «бутылочку». Сработало — веселье вспыхнуло с новой силой. Дошла очередь и до Анны, она лихо крутанула бутылку, и та указала горлышком на молчаливую Киру, хрупкую длинноволосую брюнетку с неизменным шипастым чокером на шее и всегда одетую в черное.

Девчонки вокруг захихикали, парни восторженно взвыли, предвкушая пикантное зрелище. Пьяная Анна решила их не подвести, приблизилась к девушке пружинистой походкой пантеры и томно заглянула в глаза. Затем отвела с ее лица прядь волос, и их губы соприкоснулись.

Губы Киры были сладкими, ароматными и мягкими, но какими-то вялыми, словно переваренная в компоте вишня. Нет, Анне определенно больше по вкусу властные, требовательные и жесткие мужские рты… Она отстранилась от Киры и рассмеялась, глядя на ее кукольное личико с широко распахнутыми карими глазами, в которых горел самый неподдельный восторг — ошеломленная девочка явно испытала сейчас нечто особенное… Может, это вообще ее первый поцелуй?..

Веселье продолжалось, все дурачились, как будто знали друг друга уже сто лет, даже самые тупые шутки вызывали взрывы пьяного хохота… Лишь Анне было немного не по себе от гипнотических взглядов странной девочки с вишневыми губами.

Наутро Анна еле добралась до универа ко второй паре, голова раскалывалась. Во время лекции ее телефон вдруг коротко звякнул, принимая сообщение, и Анна раздраженно схватила его, чтобы поскорее отключить звук, но, увидев сообщение, решила полюбопытствовать — кто отправитель. Сообщение было от Киры.

«Я взорвана катастрофой наслаждения». Анна раза три перечитала сообщение с рассеянной ухмылкой, а потом начала смеяться. Ничего не могла с собой поделать — это было жутко смешно и так нелепо… Такая нелепая романтика не вписывалась в представления Анны о любви, о жизни, о счастье. Она смеялась, зажимая рот рукой, но преподаватель все равно выгнал ее из аудитории.

А на перемене уже вся группа хохотала вместе с ней: случайный пьяный поцелуй на вечеринке, оказывается, может кого-то настолько впечатлить!

— Анька! — заходилась в визге Полина, крупная блондинка, с которой Анна ходила на фитнес, — Роковая женщина! Королева проклятых! Ах-ха-ха!

Ей вторил Никита, аккуратно подстриженный банкирский сынок:

— Так и знал, что все эти неформалки — лесбухи! А я все думал, чего эта Садако мне не дает, ломается, как целка?! Ну, ясно теперь, я Аньке не конкурент, у Аньки сиськи больше! О, а вот и невеста Франкенштейна! Только Франкенштейн по ходу обломается, так же, как я!

Все обернулись и, давясь издевательским смехом, проводили взглядом хрупкую фигуру в темной одежде. Кира прошла мимо них, ссутулившись, втянув голову в плечи и наклонив так низко, что длинные черные волосы полностью скрыли лицо. Вокруг нее словно сгустился вакуум, и она боялась вздохнуть, чтобы не разорвать себе легкие радостным ядом, который лился со всех сторон, из глаз и ртов сокурсников, которых еще вчера она считала своими новыми друзьями. С которыми готова была весело провести следующие несколько лет, а одного… одну из них даже впустила в душу…

Анна вспомнила эту историю, глядя сейчас в точно такие же карие глаза, как у Киры, только старше на много лет. Женщина протягивала ей бумажный сверток с ветками сакуры, вызывая в памяти похоже упакованные букетики, с которыми они пришли на похороны Киры. Тогда эти глаза были заплаканы и полны благодарности друзьям дочери, хорошо воспитанным девочкам и мальчикам из университета, которые пришли попрощаться с сокурсницей. Причины самоубийства никто не знал, Кира не писала предсмертных записок и ни с кем не делилась своими страшными планами. Никто из ее окружения не мог припомнить, когда вообще в последний раз общался с ней. Похоже, она просто устранилась из жизни людей сначала формально, потом физически. И никто бы этого не заметил, если бы не объявление о похоронах на доске возле деканата.

«Это важно! — подумала Анна, забирая срезанные ветки у матери Киры, — Это нужно. Может быть, это поможет… Какими же мы были жестокими дураками!..»

Возможно, смерть тихой несчастной девочки, такая незначительная по сравнению с грандиозными планами и стратегией построения безупречной жизни, и есть то «слабое звено» в расчетах, кармический кривой гвоздь?..

На следующий день Анна не без труда нагуглила обычного садовника среди россыпей объявлений и сайтов ландшафтных бюро, землеустроителей и прочих архитекторов пространств с шестизначными ценниками за 3D-визуализацию и прочий пафос.

Садовник оказался довольно опрятным мужчиной лет шестидесяти, с сизым носом, но без запаха перегара, представился Степан Андреичем и без лишних слов приступил к работе.

— На что прививка? На яблоню, сливу? — деловито осведомился он, рассматривая ветки.

— Я думаю, на вишню. — ответила Анна.

— На вишню? Можно и на вишню… Это черешня, значить?

— Да нет, это сакура. Приживется, как думаете?

Степан Андреич с интересом взглянул на Анну.

— Сакура? А на кой она? Не родит же.

— В каком смысле? — еле заметно вздрогнула Анна.

— Ну, известно, в каком. Сакура — бесплодное дерево. Цвести — цветет, а плодов не дает.

— А, да. Это ничего. Нам для красоты, пусть цветет. Сакура цветет красиво. Приживется? — повторила Анна вопрос.

— Для красоты, ясно, — садовник тут же утратил интерес, видимо, вспомнив, что имеет дело с малахольными толстосумами, — Приживется, никуда не денется. Уж будьте уверены. Я свое дело знаю. Не трогайте только прививку, пока листочки не покажутся. Да и потом лучше не трогайте. Природа — она такая, ей помогать не надо. Лучше не мешать, больше пользы будет.

Он извлек из сумки необычный секатор с фигурными лезвиями, оставляющими на срезе вишневых веток глубокие клинообразные выемки, в которые, как вилка в розетку, плотно вставил обрезанные тем же способом, но клином наружу, веточки сакуры. Замотал все синей изолентой и ушел, деловито спрятав в карман гонорар.

Анна любила этот сад. Сергей купил для них дом на окраине лакшери-деревни сразу после свадьбы. Стройка была заморожена прежним владельцем, каким-то разорившимся туристическим дельцом, и у молодоженов появилась возможность довести до ума неплохой проект и обустроить жилище на свой вкус, загнав до кровавого пота штуки три-четыре дизайнеров.

Сад был спроектирован в строгом соответствии с неписаными стандартами локальной «дольче виты»: обязательные хвойники, хосты в тени, штамбовые розы на солнце, каскадные переходы в окраске листвы и модные формы крон. Но самым уютным оказался тот уголок, где каким-то чудом сохранились две яблоньки, терновник и полудикая вишня. Сюда Сергей перенес чугунный садовый столик и диван-качели, и молодые супруги часто отдыхали здесь в выходные, после шумного барбекю, когда сытые гости в разной степени опьянения расходились наконец восвояси.

Анна поежилась, повозила носком унта из рысьего меха снежную кашицу под ногами, которая уже расползалась по самым тенистым уголкам сада, уступая место нежной травке и первоцветам. С крыльца сбежал Вилли, белоснежный померанский шпиц, и радостно тявкая, заскакал на ступеньках, не желая пачкать и морозить лапки, настойчиво требовал отнести его на сухое место в саду, чтобы сделать свои утренние дела.

Анна улыбнулась, взяла песика на руки и почувствовала, что все налаживается, все идет вполне неплохо. Она не неудачница! Ее тело молодо, и здоровья хватит еще не на одного ребенка. В конце концов, что может быть проще… Нужно просто успокоиться.

В этих приятных мыслях прошел день, а вечером она занималась с мужем сексом очень страстно, охотно и с удовольствием, чего давно уже не было. Анна испытывала какой-то веселый азарт, голод, ей хотелось оседлать мускулистое, распростертое над ней тело, что она и сделала, резко выдернув торс из мужниных объятий и обхватив бедрами его ноги, заставила его перекатиться на спину и уселась сверху, не прекращая волнообразных движений и влажно покусывая его горячую ароматную кожу.

— Да ты ведьма! — шутливо дунул ей в ухо Сергей, когда они оба тяжело дыша, повалились в шелковую прохладу простыней, — Рыжая бесстыжая! Ммм… Мне понравилось…

— Мне тоже, — улыбнулась Анна в ответ и уютно прижалась к нему, обвив руками широкие плечи. Давно она не испытывала такую симпатию к своему мужчине, ей было по-настоящему хорошо, спокойно. Возможно, в этот момент она была счастлива, она не знала наверняка, ей не с чем было сравнить; красные дипломы, кубки, медали и карьерные взлеты не в счет, это все-таки немного не то, а детей у нее пока не было… Пока.

Однажды летом они вышли поужинать на террасу — закат был особенно хорош. Анна держала в руках бокал шардоне и рассказывала Сергею про монастырь в испанской глубинке, посетив который, все бесплодные паломницы успешно беременеют в самом скором времени. Конечно, она не считает себя таким уж набожным человеком, тем более она точно не католичка, но — как говорится, почему бы и не…

Она перестала рассуждать и уставилась на мужа. Сергей возил вилкой по тарелке, рассеянно разбрасывая по краям мелких осьминожек, мидии и креветок.

— Сережа, если тебе эта паэлья надоела, так и скажи. Я вообще-то много чего умею готовить. Хочешь долму или хачапури по-аджарски?

— Не, не, Ань, давай что-нибудь попроще. Я недавно вспомнил, как бабушка ловко вареники лепила. Вкуснющие! С маслом и сметаной. Ты умеешь?

— Вареники? Запросто. Завтра приготовлю. С творогом?

— Можно и с творогом. Но бабушка с вишней делала, лучше с вишней.

— Ладно, вроде даже была замороженная… или на рынке купить?

— Зачем купить? Нарви в саду, у нас же своя есть. Разве не поспела еще?

Сергей спустился в сад и подошел к вишневому дереву, потрогал ветви, повертел головой.

— Странно… Должны же быть вишни, уже пора.

Анна встала рядом, всматриваясь в изумрудную мозаику листвы. Вишни не было. Ни красных ягод, ни светло-зеленых горошин завязей.

— А весной цвела же вроде, — продолжал расследование Сергей.

— И правда, странно, — согласилась Анна, — цвела, я помню. Красиво так! Как будто все дерево в бело-розовой пене было. Белое — где вишня, розовое — где сакура привита… Может, кто-то залез в сад и оборвал всю нашу вишню?

— Ага, точно. Не иначе Глинские, у которых два деревообрабатывающих завода в Карелии и верфь с прогулочными яхтами. Они — вороватые, как ни посмотри. Ты ложечки пересчитай на всякий случай.

Анна расхохоталась, а Сергей, ласково проведя по ее щеке рукой, направился в дом.

— Ну ладно, бог с ней, с вишней, посмотрим на следующий год. Вареники съем в любом случае, хоть с творогом, хоть с трюфелями, лишь бы как у бабушки — с маслом и сметаной.

Анна смотрела на его удаляющуюся широкую, надежную спину, и вдруг улыбка застыла на ее губах. Со стороны деревьев послышался тихий звук, интимное робкое чмоканье, словно садовый гном вдруг вздумал послать своей хозяйке воздушный поцелуй. Анна резко обернулась, но никого не увидела, хотя воображение успело нарисовать затаившегося в тени нахального извращенца, и она уже приготовилась звать мужа на помощь.

Женщина постояла еще какое-то время, до рези в глазах всматриваясь во тьму, маскирующую тайную жизнь сада, тихий шелест, шепоты и вздохи растений в самом радостном для них периоде вегетации. Листья почти беззвучно рассказывали о скрытой в черной почве жизни корней, об их каннибальских трапезах в толще перегноя, о костях животных и хитине насекомых, которые они нанизывали на себя по мере роста. Деревьям нравилось перебирать под землей эти сокровища, повторять их печальные посмертные изгибы, пронзать истлевшие скелеты, примерять на себя, как винтажные броши, и гадать о смутных смыслах коротких жизней и причинах тихих, незаметных для мира смертей.

Чем глубже прорастали корни, тем запутаннее и страшнее были секреты, навеки впечатанные в копролиты, и нужно было постараться, чтобы выскоблить, высосать из них твердые, как алмаз, сны и опознать давно остывшие страсти.

Эти полуночные истории передавались от дерева к дереву, каждое растение спешило сообщить о своих находках и переживаниях, об ушедших в небытие мирах, получивших шанс вернуться в виде неправдивых, приукрашенных воспоминаний и раствориться в ароматном сумраке среди свежей листвы — уже навсегда.

Все тот же тихий звук поцелуя вывел Анну из оцепенения, она заморгала, прогоняя с век легчайшую, как крылья бабочки, ночную мглу, и по-прежнему не обнаружив источник странных звуковых эффектов, ушла вслед за мужем в их теплый, уютно и ярко освещенный дом.

Вишен они не дождались. Странное дерево удивительно преображалось год от года: каждую весну белый вишневый цвет все больше уступал буйному розовому цветению сакуры. Нежные лепестки цвета летнего рассвета облетали под порывами ветра и устилали сад шелковистым трепещущим ковром.

— Разве так бывает? — задумчиво спросила Анна как бы саму себя, стоя на террасе и задумчиво перебирая сочную клубнику на хрустальном блюде.

— Как «так»? — Сергей ухватил за хвостик крупную сочную ягоду и с удовольствием съел, любуясь женой. Может ли быть что-то более прекрасное, чем молодая рыжеволосая женщина, поедающая клубнику…

— Я думала, что сакура будет расти только на тех ветках, где была прививка… — продолжала рассуждать Анна, — То ли эти ветки так сильно разрослись, то ли… Посмотри, от вишни уже и не осталось ничего.

Сергей вслед за женой окинул взглядом сад, где солировало мощное дерево с раскидистой кроной, на протянувшихся горизонтально ветвях которого будто отдыхала стая фламинго. Розовое ароматное облако волнообразно колыхалось совсем не в такт дуновениям ветра, извивалось, словно живое существо, в упорных попытках принять какое-то другое обличье…

— Отличное место для качелей! — вдруг беззаботно сказал Сергей. — Вон ту ветку видишь? Надежная. Качельки детские можно туда подвесить.

Анна рассеянно кивнула и продолжала всматриваться в тень, которую отбрасывала сакура. Тень тоже была необычной, неестественно темной для такого солнечного дня, она как будто отсекала свет, вычерчивая на земле идеальный круг застывшего черного цвета, в который, кажется, не залетали жуки, стрекозы, и даже мелкие птахи выписывали в воздухе дерзкие пируэты, не нарушая его границ…

— Вилли! Играть! — Анна схватила каучуковый мячик, и песик тут же стремглав подскочил к ней, предвкушая любимую забаву.

Мячик полетел через всю лужайку и пружинисто отскочил от ствола сакуры, а к нему уже несся Вилли, как белая струя пара под давлением. Песик влетел в теневой круг под деревом и тут же зашелся в визге, завертелся волчком и выкатился на залитую солнцем траву, отчаянно возя по ней мордой и жалобно скуля.

— Малыш, что такое? — Анна склонилась над песиком, и он жалобно и доверчиво положил ей мордочку на руки. Один глаз Вилли был словно запечатан красным сургучом. Сначала показалось, что глаза нет, он выколол его, наткнувшись на острую ветку, и теперь на месте озорной черной бусинки зияет вывернутая мясом наружу мертвая глазница… Но, когда Вилли перестал вертеть головой, стало понятно, что глаз цел, только залит каким-то клейким, вязким веществом.

— Блин! Это смола! — определил подоспевший Сергей, — Смола с дерева попала в глаз. И как его угораздило?

Приехавший по вызову ветеринар был крайне удивлен, такого случая у него еще не было. Он вколол песику успокоительное, потому что Вилли вертелся и дрыгался, как полоумный.

— Вы не могли бы подержать его, пока препарат подействует? — обратился ветеринар к Сергею.

Анна вдруг почувствовала дурноту, она поняла, что не сможет смотреть на все эти манипуляции. Она вышла из дома и сидела в кресле на террасе дотемна, пока мужчины возились с Вилли. Деревья в саду полностью погрузились в темноту, и об их присутствии можно было судить лишь по едва заметным колебаниям участков темноты, когда ночной ветерок шевелил их кроны. И только цветущая сакура была словно слегка подсвечена изнутри — статичное розовое облако, как будто пришпиленное булавками к черному бархату.

Анне вдруг показалось, что под деревом кто-то стоит. Неясная фигура больше всего напоминала одетую в светлое кимоно женщину — узкие плечи, небольшой рост и отсутствие талии.

Анна несколько раз моргнула, чтобы прогнать видение, но фигура никуда не пропала. Она не двигалась, но и не уходила. Позвать на помощь Анна не могла, не хотелось выглядеть истеричкой, когда Сергей и так занят с Вилли…

Она подождала еще немного, фигура не двигалась. Тогда Анна медленно, не спуская глаз со светлого силуэта, пошла через весь сад к сакуре, ступая босыми ногами по прохладной, росистой траве.

По мере приближения не появлялось никаких новых подробностей — фигура по-прежнему выглядела нечетким светлым прямоугольником, словно ровный мазок белил на черном холсте. Анна подошла почти вплотную, когда вдруг пугающий призрачный силуэт оказался выбеленным стволом дерева.

Анна чуть не рассмеялась от облегчения. Вот ведь! Вчера же соседи поделились с ними своим садовником, который опрыскал все деревья пестицидами и побелил стволы деревьев, чтобы отпугнуть вредителей. Как можно было про это забыть?!

Она улыбнулась, подняла голову вверх и посмотрела на цветущую крону изнутри. Это было прекрасно! Между ветвями было видно ночное небо с сияющими звездами, и аромат цветов кружил голову.

Сакура осыпала рыжие волосы женщины розовым конфетти цветочных лепестков, шептала что-то нежно и страстно. Дерево текло, и со всех сторон слышались тихие звуки поцелуев — мелкие капли яркой смолы с чмокающим плеском падали с черных ветвей на влажные от росы жесткие листья. Земля под ногами была испещрена этими красными язвами, воздух стал мутным, вязким и сладким, как вишневый компот.

Анна вдруг захотела остаться здесь навечно, быть всегда в этом месте, утратить способность передвигаться и обрести спокойную, полную тихих радостей жизнь длиною в столетия…

Словно сквозь сон она услышала звук открывающихся ворот и затихающий вдали шум мотора. Она продолжала улыбаться, когда к ней подошел Сергей и сообщил, что с Вилли все хорошо. Анна обвила его шею руками и поцеловала в губы долгим жадным поцелуем, словно хотела выпить его досуха. Сергей подхватил ее бедра и прижался к ней всем телом, вминая в ствол сакуры. Соитие было торопливым, яростным, и, когда он выплеснулся в нее, Анна почувствовала не только его объятия и не только его семя. Ее как будто подхватил сгустившийся ароматный воздух, проник в нее влажными соками и растворился внутри.

Позднее, уже лежа в постели рядом со спящим мужем, Анна отчетливо поняла, что ее пятая беременность будет особенной.

Стефания родилась в феврале, точно в срок и без каких-либо осложнений. Анна, глядя на новорожденную дочь, чувствовала такой прилив сил, что, казалось, могла бы родить еще с десяток таких же белокожих, крепеньких малышей с розовыми круглыми пяточками и рыжим пушком на макушке.

Последующие три года Сергей неизменно возвращался домой с некоторой опаской, потому что дом превратился в подобие цирка шапито: везде носилась Стефания, Стефания с Анной, Стефания с Вилли, Стефания с соседскими карапузами, с Анной и с Вилли… Жена каждый раз убеждала его, что именно так выглядит счастье.

Сегодня был день рождения Анны, 7 августа, и Сергей специально сделал небольшой крюк по пути домой, чтобы выбрать для жены букет не по фото в приложении, а по наитию, что-нибудь не формальное, а понятное только им. Может быть, гладиолусы… или гиацинты… Подарки он приготовил заранее — бриллиантовые серьги с опалами для жены и детские качели для дочери.

В саду уже был установлен шатер с накрытым столом, и первые гости уже бродили вокруг по саду.

— Папа! — к Сергею уже бежала Стефания, за ней, разумеется Вилли.

— Стешка! Привет, привет, доча! Качельки пойдем вешать? Папа качели для тебя привез. Будет весело!

Сергей подхватил на руки радостно визжащую дочку и пошел здороваться с гостями.

— Виктор, привет! — Сергей хлопнул по спине бывшего однокашника, теперь партнера, — Пойдем, поможешь мне с качелями.

Анна выглянула в окно, убедилась, что дочка с отцом, и продолжила хлопотать над сервировкой.

Когда все было готово, припоздавшие гости прибыли и все расселись за столом под белым пологом шатра, Сергей взял жену за руку и шутливо, нарочито торжественно обратился к ней:

— Дорогая Анька! Аннушка, жена моя, мать моих детей…

Оглушительный лай заставил всех вздрогнуть и повернуться в сторону сада. Вилли как безумный скакал под сакурой и заходился в паническом визгливом лае, переходящем в леденящий душу вой.

Сергей кинулся в гущу деревьев, и через секунду раздался его полный отчаянья крик.

Анна застыла, чувствуя, как этот крик прознает ее сердце — чудовищно больно, медленно, словно само время застыло и превратилось в лед. Не ощущая ног, она подошла к тому месту, где на ветке висели детские качели. С них свешивались неподвижные, посиневшие Стешкины ножки, рядом стоял на коленях Сергей и, опустив голову, то ли выл, то ли рычал нечто бессмысленное. Среди листьев виднелся какой-то красный блестящий шар. Залитая смолой голова девочки была как большая сочная вишня, сладкий плод бесплодного дерева.

Александр Подольский

«Ветки»

Иван Данилович любил чистоту и порядок. Он жил многолетними привычками и верил, что у каждой вещи должно быть свое место. Если кто-то из коллег по смене забывал вернуть заварочный чайник на полку или оставлял в раковине посуду, Ивану Даниловичу кусок не лез в горло. Стол в бытовке был сколочен из деревянных поддонов, и Иван Данилович, прежде чем выложить бутерброды с сыром и докторской колбасой, всегда стелил на него разворот «Советского спорта». Потому что по столу, когда в помещении никого не оставалось, бегали крысы. На глазах у людей они не позволяли себе такого непотребства, но кубики рафинада из общей упаковки пропадали исправно. Крысы воровали вообще все, что надолго оставалось без присмотра, а будь их чуточку больше, наверное, могли унести и саму бытовку.

Иван Данилович тщательно вымывал руки до и после туалета, постоянно возвращал на место передвинутое мусорное ведро и за четыре года использования телефона так и не снял с экрана защитную пленку. Над его бзиками подшучивали, не задумываясь о том, что именно такие люди наделены обостренным чувством неправильности. Там, где какой-нибудь Даниил Иванович прошел бы мимо складского ангара и ничего не заметил, Иван Данилович сразу понял: что-то не в порядке. Не так, как всегда. Неправильно.

На территорию складов ночь спустилась вместе с дождем. Повозилась на главной площадке у гаража с погрузчиками, да и расползлась по закромам базы. Зажглись прожекторы, в бытовке желтым пятном вспыхнуло окошко. За последней фурой запечатали ворота, проводили кладовщиков и спустили собак. Ждать утра здесь остались три охранника и пять дворняжек, с которыми даже на крыс ходить было бессмысленно. Но собаки лаяли так громко и дружно, что в глазах начальства выглядели самыми настоящими сторожевыми псами и обеспечивали себе неплохое довольствие.

Одним из охранников и был Иван Данилович. Он стоял перед вытянутым ангаром, в котором поместилось сразу три склада, и осматривал крышу. Дождь шуршал в морщинах его плаща, разбивался о козырек кепки с эмблемой ЦСКА и брызгами размазывался по стеклам старых очков. Иван Данилович глядел вверх и прислушивался к чувству неправильности. Двойные прожекторы высились над каждыми воротами и бурили тьму в обоих направлениях. Конструировали ангар отъявленные садисты — летом металлический корпус нагревался и пытал внутренности смертельной духотой, а зимой промерзал так, что не спасали никакие батареи. Сейчас же с выгнутой крыши, точно с горки, по стене катилась вода. В луже под козырьком третьего склада плавали пятна света. Но не только они. Там шевелились тонкие длинные тени, словно очертания веток, сбросивших листву. Иван Данилович протер очки и присмотрелся, потому как доподлинно знал, что на обшивке ангара нет и не может быть никаких растений. Однако теперь у прожектора на ветру что-то шевелилось.

Мощная лампа слепила глаза, пряча неясные контуры за электрической завесой. Иван Данилович искал лучшую точку обзора, когда прожектор сморгнул и на земле мелькнула паучья тень. Клубок веток, черное отражение того, что колыхалось сверху. Небо разразилось громом, и по металлической шкуре ангара с двойной силой затопали дождевые капли. Или же, подумалось Ивану Даниловичу, чьи-то маленькие ножки.

Будучи человеком въедливым и рациональным, Иван Данилович не мог просто так оставить странное происшествие. Ему требовалось объяснение. По ангару иногда гуляли птицы, кошки, забирались туда и крысы, но чтобы ветки? Какой силы нужен ветер, чтобы закинуть туда целый куст? Иван Данилович зашел в бытовку и снял с гвоздя мощный фонарь — почти что ручной прожектор. За столом на его месте сидел Пал Палыч и с разложенной скатерти-газеты читал о подготовке ЦСКА к дерби со «Спартаком». На «Советском спорте» виднелись мокрые следы чашки, отчего Иван Данилович сжимал ручку фонаря сильнее, чем того требовала ситуация.

Пал Палыч ему не нравился не только из-за красно-белых болельщицких пристрастий. Он, Пал Палыч, работал здесь уже пятнадцать лет, и этот факт, как ему, наверное, казалось, давал право нарушать личное пространство других (в основном, конечно, Ивана Даниловича), забывать о всяческих приличиях и вообще вести себя, как хозяин квартиры с нерадивыми съемщиками. В середине смены Пал Палыч добавлял в кофе коньяк, благодаря чему становился чересчур активным и веселым, поэтому от его инициатив всегда стоило держаться подальше.

Иван Данилович поправил кепку и вышел из бытовки. Он отправился к третьему складу и осветил крышу над прожекторами. Никакого облезлого куста, никаких веток там не было. Как и странных теней на земле. Иван Данилович шагал вдоль ангара и изучал крышу на предмет непонятных наростов. С плаща текло так же, как и с неба. В жирном луче фонаря капли сменяли друг друга так быстро, что казалось, будто они висели в воздухе. Всполохи молний подсвечивали ночь, вылавливая силуэты собак из темноты. У главных ворот под козырьком сторожки, покуривая сигарету, стоял Сашок.

Из-за нагромождения деревянных контейнеров залаяла Альма. Иван Данилович поспешил туда и уперся взглядом в плиту забора. Альма рычала и смотрела на самый верх, в переплетения колючей проволоки.

— Тише, девочка, тише. Не шуми.

Иван Данилович потрепал собаку по голове и поднял фонарь. В проволоке запутались ветки. Десятки тонких, с человеческий палец, но длинных, с полруки, прутиков, соединенных в одной крохотной точке. Иван Данилович вспомни внука, Олежку. Тот примерно так рисовал солнце: кружок, от которого к земле тянется много-много лучей. Вверх лучи у Олежки никогда не тянулись, все тепло он дарил людям.

Листьев на ветках не было, зато имелись почки — в одной из них, самой большой, и сходились все лучи неведомого солнца. Эта штука напоминала чучело гигантского паука, слепленное из оборванных сучков.

Иван Данилович любил засыпать под одну телепередачу по кабельному каналу. Там всклокоченный ведущий рассказывал о различных тайнах и мистификациях: рептилоиды среди нас, база НЛО на дне Бермудского треугольника, могущественные секты правят миром. В одном эпизоде речь шла о крупных свалках и их обитателях. Это целые помойные континенты, и крысы размером с собаку там дело привычное. Ивану Даниловичу запомнился одноухий бомж, который утверждал, что его цапнула метровая многоножка толщиной с батон колбасы. Якобы на отшибе большого города еще и не такие чудовища водятся. Когда ведущий с выпученными глазами начал во всем обвинять секретные эксперименты масонов, Иван Данилович отключился.

Альма продолжала лаять. Иван Данилович взял лопату и осторожно подцепил ветки. Что-то в них ему категорически не нравилось. По счастью, ничего не произошло. Иван Данилович подцепил их с другой стороны и вздрогнул. Почки открылись. Одна ветка обвилась вокруг полотна, остальные оперлись на нее и вмиг высвободились из проволоки. Иван Данилович отбросил лопату и приставшую к ней паукообразную тварь. Ударил светом вниз, почки моргнули. Альма прыгнула прямо на ветки, защелкали челюсти. Существо согнулось в многочисленных суставах-узелках, выбросило вперед пару конечностей и забралось на собаку. Альма зарычала, пытаясь скинуть тварь. Ветки шевелились, дергались — они залезали под шкуру. Альма упала на землю, завыла. Раздался хруст. Ветки вползли в нее целиком, под собакой растекалось черное пятно. Альма несколько мгновений хрипела и кашляла, а потом ветки вышли из нее сквозь плоть. Прицепились к кирпичной стене котельной, в две секунды взобрались наверх и исчезли в темноте.

Когда подоспел напарник, Иван Данилович не помнил.

— Как она попала-то сюда, зверюга эта гребаная? — спрашивал Пал Палыч, пока катил тачку с разорванным трупом Альмы к воротам. — Что за порода? Мать вашу, нужно дыру искать, псина ж небось бешеная.

Иван Данилович не стал рассказывать о ветках. Просто не смог. Соврал, что услышал грызню, а потом нашел Альму у котельной.

— Не знаю я, Пал Палыч. Ничего не знаю.

— Слышь, Данилыч, а это точно не из наших кто?

— Да точно, точно. Они в другой части базы бегали.

— И что делать-то теперь?

— Да не знаю я! Для начала Альму похоронить надо.

Сашок открыл одну воротину и принял у Пал Палыча тачку. На базу он только устроился и в свои сорок шесть для коллег-пенсионеров был салабоном, поэтому без лишнего ворчания брал на себя грязную работу.

— Ёптыть, ее как будто топором порубали. Мясо вон кусками, шкура… Чикатила напала?

— Собачила, — сказал Пал Палыч, — из-под заборчила.

— Так это, — заволновался Сашок, — а если она там меня и встретит? Не, я все понимаю, но когда такое дело…

Пал Палыч свистнул, и к воротам сбежались собаки.

— Вот тебе конвой, бери кого хошь.

Сашок в компании Джека и Лорда скрылся из виду, а Пал Палыч шепнул:

— Пойдем помянем, что ли.

Иван Данилович никогда не пил на работе и делать исключений не собирался. Хотя после увиденного выпить ему хотелось чрезвычайно. Не каждый день наблюдаешь смерть так близко, особенно столь страшную.

— А на воротах тогда кто? Закрывать нельзя, пока Сашок там.

— Ну, не хочешь, как хочешь. Наше дело — предложить.

Пал Палыч побрел в сторону бытовки, озираясь вокруг. Дождь кончился. В густой черноте над головой возникали прорехи. Иван Данилович подошел к открытой воротине и посмотрел на разбитую дорогу. Слева — ряды полузаброшенных гаражей, пустырь и лента железной дороги, справа — склады, еще склады, замороженные стройки. Их база располагалась в промзоне неподалеку от метро «Нагорная», можно сказать, на отшибе. И что-то вроде свалки рядом имелось. Значит, масоны виноваты?..

Иван Данилович устало приземлился на лавочку и только теперь, в свете лампы под козырьком сторожки, увидел, что покрыт бурыми пятнами. Он дернулся, вспрыгнул, будто оторвался от раскаленной сковороды, и скинул плащ. Сердце ухало, давило на ребра. Пальцы дрожали, между ними подсыхала кровь. Иван Данилович стал тереть ее, скрести ногтями, выцарапывать из морщин. Он всхлипнул, во рту сделалось горько. Медленно-медленно, ворочая внутренности, подкатывала горячая тошнота.

— В-вылезло… Что… — захлебываясь воздухом, шептал Иван Данилович. Он упал на колени и опустил руки в лужу. По щекам катились слезы, рядом, виляя хвостами, кружили собаки. — Откуд-да… В-вылезло…

Он поднял голову к деревьям. Ветер перебирал ветки, шумела листва.

— Где? Где?!

Вернулся Сашок и, подхватив Ивана Даниловича подмышки, усадил того на лавку. Спустя двадцать минут они пили чай за столом в бытовке и слушали сбивчивый рассказ о ветках. Ближайшая машина ожидалась через два часа, а рабочие — через час, так что о дежурстве у ворот временно позабыли. Иван Данилович привел себя в порядок в туалете и все-таки отхлебнул коньяку. К его удивлению, безумная история не вызвала смеха и подколок. Ровно наоборот.

— На той неделе перед сдачей смены убирался у котельной, — заговорил Сашок. — Гляжу, короче, у контейнеров хрень какая-то валяется. Типа как прутья из метлы вытащили и пучком бросили. Ну, я струей из шланга грязь по площадке гоняю, листья, туда-сюда, оборачиваюсь, а хрени уже нету. Сдристнула, ёптыть. А потом в углу нахожу разорванного вдрызг кошака. Свеженького. Вот и думайте.

Пал Палыч тоже видел ветки. Еще месяц назад.

— Когда крыс травил во втором ангаре. Разбросал эту дрянь по углам, а потом смотрю: крыса, жирная такая, прям на меня пялится с ящиков. Сидит и натурально пялится! Вот, думаю, совсем оборзели, и тут крыса эта напополам раскрывается, а из-под нее ветки во все стороны. И шмыг-шмыг по стене в дыру на потолке, помнишь, Данилыч, где в прошлом годе ласточкины гнезда разоряли? Вот там. Не то насекомое на полметра, не то растение живое, поди ты разбери, етиху мать.

Пал Палыч плеснул коньяку в крышку от термоса, жестом предложил коллегам и, когда те отказались, махнул одним глотком.

— Я потому и бухать тут начал! Когда знаешь, что где-то по территории ползает такая кракозябра, свихнуться можно. Причем я-то думал, что она по мелким гадам специалист. А тут — собаку задрала!

Иван Данилович был в полнейшей растерянности. Ветки никак не укладывались в его видение мира, сформированное годами, людьми и правилами. Их просто не могло существовать в его системе координат. Обычно Иван Данилович нехотя впускал в свою жизнь что-то новое, а тут новое влезло само. Грубо, через боль, сквозь смерть.

— Так. Если пойдем к начальству, в лучшем случае засмеют, — рассуждал он вслух. — В худшем, что скорее всего, спишут на пенсию. Этим только повод дай. Выходит, работу менять?

Пал Палыч хмыкнул.

— Нужны мы кому-то с тобой в таком возрасте.

— А вы чего, — сказал Сашок, — реально думаете, что эта хрень может и человека завалить?

Вспомнив, как ветки секунд за пять разорвали взрослую собаку, Иван Данилович кивнул. С котом и крысой было то же самое, и ведь они, в отличие от Альмы, вряд ли представляли угрозу. Эта жестокость казалась бессмысленной, неправильной. Ветки не ели, они убивали ради убийства.

Сменщикам сказали, что Альма убежала. Сашок ляпнул что-то про ветки, хотел проверить реакцию, но ребята виду не подали. Может, и не встречались они с этой напастью.

После смены Пал Палыч с Сашком потопали через железнодорожные пути в сторону Варшавского шоссе и автобусных остановок, а Иван Данилович поплелся по Электролитному проезду к «Нагорной». Он вернулся в привычный мир, в персональную зону комфорта, где все расписано по минутам и разложено по полочкам. Раннее утро, люди спешат на работу, а он идет домой. Знакомые лица, знакомые машины, знакомые запахи: газовая заправка, свежая выпечка у метро, духи толстухи-собачницы… Чувство неправильности кольнуло вновь, и Иван Данилович замер. Толстуха-собачница уже вторую неделю ходила без свиты. Обычно дворняги поджидали ее у выхода из метро и провожали до проходной офисно-складского здания, а женщина угощала их заранее приготовленными гостинцами. Если Иван Данилович встречал собачницу на полпути к метро, то переходил на противоположную сторону дороги, чтобы не пробираться через ее плешивое войско. Но в последнее время собак не было. Ни у подземки, ни в переходе у обогревателей, да и, похоже, нигде в районе. Сейчас толстуха шагала навстречу и что-то оживленно рассказывала такой же пышной брюнетке:

— …эти догхантеры, кто еще. Потравили, поубивали. Без ошейников, чтоб ты понимала, собачки бегали — вот и все, сразу виноваты…

Иван Данилович спустился в переход и купил свежий номер «Советского спорта». Он жил неподалеку, поэтому всегда ходил пешком. По пути заглянул в магазин, где взял блинчиков со сгущенкой, сока и два «киндер-сюрприза». Сегодня к Ивану Даниловичу приезжал любимый внук.

Пяти часов сна хватало Ивану Даниловичу с запасом. В тринадцать ноль-ноль, одновременно с будильником, он проснулся бодрым и отдохнувшим. Ночной кошмар и последующая истерика казались какой-то нелепостью, даже теоретически невозможной в его размеренной жизни. Он принял душ, приготовил бутерброды с сыром и докторской колбасой, заварил чаю. Футбольная трансляция была намечена на половину второго. Обычно Иван Данилович смотрел игры ЦСКА с пивом, селедочкой и чесночными сухариками, но только не в день няньки. За шустрым Олежкой нужен был глаз да глаз — разумеется, трезвый. И эти полные смеха и открытий часы наедине с внуком не способно было заменить никакое дерби.

ЦСКА проиграл 0:3. Иван Данилович снял с плеч шарф «армейцев», вздохнул и выключил телевизор, на экране которого довольные спартаковцы поздравляли друг друга.

— Куплено все. Сдали матч, паршивцы.

Следующие полчаса Иван Данилович превращал смертельно опасную квартиру в худо-бедно пригодное для ребенка место. Проверял резиновые нашлепки на углах столов и тумбочек, запирал ящики, заново связывал ручки по обе стороны дверей, чтобы они, двери, полностью не закрывались, и Олежка ничего себе не прищемил. После футбола расположение духа было прескверным, а тут еще в окно застучал дождь. Значит, на горку сходить не получится.

Иван Данилович пожарил первую партию блинчиков и достал сок из холодильника. Расставил Олежкиных динозавров на столе, снял с верхней полки книжного шкафа сказки. Но внука не привезли ни в четыре, как обещали, ни в пять.

Дождь усиливался. Квартира Ивана Даниловича располагалась на первом этаже, и росшая под окнами береза при сильном ветре скребла стекло. Скребла ветками, точно паучьими лапами.

Иван Данилович смотрел во двор и слушал шум капель, что плясали на карнизе. Под лавкой у подъезда жались друг к другу кошки. Они выглядели довольными.

Ветки. Могли ли они стать причиной исчезновения собак? Иван Данилович слышал о догхантерах, но никогда их не видел, потому не очень-то и представлял, как те работают. А вот ветки он видел.

Олежка не приехал и в шесть. Иван Данилович со стационарного телефона позвонил себе на мобильный — все работало. Звонить первым и теребить кого-то он не любил, считал, что навязывается, да и неинтересно никому слушать стариковское ворчание. Иван Данилович покрутил в руках телефон и вновь подошел к окну. Зятек был парнем необязательным, всегда опаздывал, мог даже из кровати сонным голосом соврать, что уже подъезжает. Такой вот человек, ничего не попишешь. Говорят, женщины подсознательно выбирают мужчин, похожих на своих отцов. Иринка отчего-то выбрала полную противоположность Ивана Даниловича.

Ветер подул в сторону дома, и в окно уперлись ветки. Нужно спилить, подумалось Ивану Даниловичу. Они же не должны так близко к дому расти. Раньше эта неправильность его не раздражала, Иван Данилович даже подумывал примостить там кормушку для птиц. Выглянешь за окно, а на расстоянии вытянутой руки — жизнь, синички чирикают, семечки клюют. Но после ночной смены многое поменялось.

Телефон запиликал стандартной мелодией, но звонила не дочка, а один из сменщиков. Он как раз сегодня в ночь заступал, а тут вдруг попросил подойти. Иван Данилович сослался на то, что обещал посидеть с внуком, но сменщик, тоже, кстати, Олежка, не отстал. Дело касалось гаражей — начальство наконец-то дало команду на снос, поэтому нужно было что-то решать. Желательно поскорее. Иван Данилович сказал, что посмотрит по обстоятельствам, и повесил трубку.

Свет включать не хотелось. В квартире совсем потемнело, динозавры на столе перестали отбрасывать тени. Иван Данилович посмотрел на часы, секундная стрелка которых разгоняла тишину. Все правильно, раз звонил Олег, значит, он уже на базе. Начало восьмого. Иван Данилович собрал динозавров в коробку и спрятал в ящике. Снял с турника в коридоре самодельные качели, и тогда зазвонил телефон.

— Пап! Ну прости, прости, пожалуйста! Совсем из головы вылетело, хотела же позвонить!

— Да ничего, Ирин, все нормально. Как вы?

— Нас тут в гости просто пригласили, за город. Большой компанией поехали, с детьми, на трех машинах. Тут мужики стали футбол обсуждать, я сразу вспомнила, что не предупредила, блин.

— Все нормально. Жаль, конечно, но чего уж теперь.

— Как твои-то сыграли?

— Никак, дочка. Никак.

— Ну ладно, пап, я тогда тебе потом на неделе позвоню еще. А то тут шумят, сам слышишь. Пока, целую! От Олежки привет!

Дождь закончился, ветер стих, но ветки по-прежнему царапали окно.

Иван Данилович осмотрел дерево, двор. Все как обычно. Он плотно закрыл форточку, задвинул шторы, но звук не исчез. Скреб-скреб-скреб.

Он накинул плащ, кепку и вышел из дома. Влажные улицы блестели в огнях фонарей, грузовики, точно поливальные машины, рассыпали брызги по тротуарам. У метро играла музыка, слышались пьяные смешки, гремела ругань на ближнезарубежном наречии. В девять часов вечера в Москве все только начиналось.

Иван Данилович шагал по Электролитному проезду в сторону железной дороги и присматривался к кронам тополей, стараясь обходить их по дуге. Ветки могли забраться куда угодно, а деревья вдоль тротуара — отличное прикрытие. По левую руку за забором высился скелет недостроя, брошенный года полтора назад. Справа, за двумя стальными листами с табличкой «Территория охраняется собаками», ржавыми балками топорщился другой объект-призрак. Первый ярус давно накрыло кустами, стальные кости оплели растения. Природа пожирала промзону, перерабатывала все ненужное, и прямо сейчас Иван Данилович чувствовал себя таким же ненужным.

Возле гаражей Ивана Даниловича встречал Олег. Давно ходили разговоры, что все постройки в низине у путей будут сносить. У городского начальства были свои виды на эту территорию. А если процесс пошел, значит, через годик-другой не станет и складской базы.

— Короче, расклад такой, — говорил Олег. — Гаражей тут шестнадцать штук, как раз на четыре смены поровну. Отдельных людей для этой работы нанимать не будут, денег-то жалко. Вот, стало быть, весь хлам из них выгребать нам. Дневники прямо во время смены свою часть могут раскидать, а нам либо уже после на два-три часа задерживаться, либо кто как может. Не впотьмах же тут ползать с фонариком. Спешки нет, главное — до зимы управиться. С владельцами, где такие были, вопросы улажены.

Здешние гаражи были обычными контейнерами, чуть приличней гаражей-ракушек. Гробами из металлолома с таким же металлоломом внутри. Большая часть не использовалась уже много лет.

— А поздоровее найти они никого не могли? Вон ребята со складов за пару дней бы тут и управились.

— Господь с тобой, Иван Данилыч. Они же делом занимаются, деньги для фирмы добывают денно и нощно. Это мы, нахлебники, чаи гоняем и дрыхнем на посту.

— И то верно.

— Короче, когда вычистим все, свалку забьем, техника придет гаражи эти забирать. Ломать вроде как не планируют. Покрасят, да и поставят еще где-нибудь. Хотя это уже не наше дело.

— Вопрос-то в чем?

— А вопрос в том, как их по сменам распределить. Там ведь где пусто, где густо, а платят за каждый одинаково — аж штуку на всех. Мы с мужиками уже взяли первые четыре от ворот, они полупустые. Тут уж извиняй, повезло, что приказ пришел под нашу смену. А вот из остальных — выбирай любые. Кое-где среди хлама можно и полезного чего для себя урвать, просто покопаться надо. Погляди, короче, и мне скажи. Я вроде как главным по этой части назначен. Даже ключи от запертых выдали. — Олег протянул Ивану Даниловичу связку. — Иди, ознакомься. Тебе как местному преференции, ну и ночная смена за ночную горой. Ато завтра сутра набегут дневники, не до выборов будет.

Кто-то махнул бы рукой в сторону первых попавшихся гаражей, не забитых под завязку, и отправился домой отдыхать. Или просто-напросто убежал бы, памятуя о здешнем обитателе. Но только не Иван Данилович, у которого с детства чувство ответственности было сильнее чувства страха. Он попросил у Олега фонарик и перчатки, взял ключи и начал осмотр. Дело касалось не только его, но и коллег по смене. И раз уж ему выпала возможность облегчить всем работу, он должен сделать все четко и правильно. К тому же, не так страшен черт…

Иван Данилович, обходя гаражи, убеждал себя, что ветки не нападут на человека. В конце концов, крысы, кошки и даже собаки — это одно, а тут совсем другой разговор. Главное — шуметь. Греметь мусором, хлопать воротами, кашлять. Чтобы ветки услышали издалека, не сунулись. Они ведь все время убегали, значит, опасались. Иван Данилович считал, что такое поведение было вызвано обычным животным страхом перед более крупным существом.

На каждый гараж он тратил не больше пары минут. Отворил дверь или воротину, быстренько прикинул фронт работ, мысленно записал результат в кондуит и двинулся дальше. Мусора хватало. Кое-что можно было сдать на цветмет, но с таким количеством больше мороки, чем прибыли.

Внутри одного из гаражей луч фонаря упал на эмблему ЦСКА. Иван Данилович улыбнулся, осветил флаг армейцев на стене и решил тут задержаться. Гараж, несмотря на захламленность, был довольно уютным. В дальнем углу пылились стол с табуреткой и креслом, а чуть правее на коротких ножках стояла «буржуйка», врастая дымоходом в крышу. К одной из стен были привинчены полки, на которых под слоями паутины хранились запчасти, консервы, аптечка и даже игрушки. Иван Данилович снял оттуда пластмассового медведя, тряхнул его, и медведь закатил глаза. Коробки с пожелтевшими фотографиями, футбольный мяч с росписями-закорючками, дипломы и благодарности в рамках — здесь уместилась чья-то жизнь.

По крыше от стены до стены что-то простучало. Пробежало. Звукопроводимость была прекрасная — все равно что выйти под град с кастрюлей на голове. Тук-тук-тук. Иван Данилович посветил наверх — дыр не обнаружилось. Он сглотнул, поправил козырек кепки и обернулся к двери. В еле заметных отсветах уличных фонарей на изгибах ворот плясали причудливые тени. По земле, точно призрачный кисель, стелился туман.

Нужно шуметь, думалось Ивану Даниловичу, пока стук приближался к воротам, а тени вырисовывались в облезлые ветки. Стены этой железной коробки тут же разнесут любой звук, нужно как следует пнуть, громыхнуть что есть силы… Но силы покинули Ивана Даниловича. Их хватало ровно на то, чтобы светить в участок над воротами, где шевелилась тьма, где ее щупальца складывались в пальцы с бесконечным числом фаланг.

Со стороны пустыря донесся кошачий визг. Следом еще один. Похоже, самцы делили территорию. Тени дрогнули, стук прошелся вниз по стене и растворился в шепоте ветра в дымоходе.

Иван Данилович выбрался наружу и закрыл гараж, попав ключом в замочную скважину лишь с третьего раза. Туман загустел и оплел землю молочной паутиной. Осматривать последний гараж совершенно не хотелось.

— Ну что, Иван Данилыч, выбрал?

Из-за громыхания поезда Иван Данилович не услышал, как подошел Олег. Сердце в груди отстукивало тот же танец, что и ветки на крыше несколько минут назад. Быстро и противно.

— Да, Олежа, можешь записывать. Этот вот только не успел проглядеть.

— Ну так давай посмотрим, какие проблемы.

Олег забрал связку ключей и ловко скинул навесной замок. Скрипнул проделанной в воротах дверцей, шагнул внутрь и тут же вылетел обратно.

— Матерь божья, ну и вонища! Крыса, видать, сдохла. А то и не одна. — Он прикрыл дверь и состроил брезгливую рожу. — Тьфу. Не хватало нам еще падаль разгребать.

Последний гараж оставили на откуп дневным сменам, пусть между собой делят такое богатство. Олег зафиксировал в блокнотике выбор Ивана Даниловича и ушел на территорию. Иван Данилович заговорил было о странностях на базе, о звуках и тенях, но, увидев недоумение на лице Олега, перевел все в шутку. Ветки остались только их проблемой.

Олег забрал и фонарь, и связку ключей, но последний гараж запирать не стал. Иван Данилович поднял с земли кусок арматуры и от души постучал по стенкам. Нужно было проверить догадку. Когда гараж перестал гудеть, он включил фонарик на телефоне и шагнул в смрадную коробку. Дышалось с трудом, но задерживаться тут Иван Данилович не собирался.

В покореженной стене на уровне потолка была дыра. Ее рваные края загибались внутрь, напоминая ржавые челюсти. Иван Данилович вспомнил, что во время урагана два года назад на один из гаражей завалился столб. Он прошел чуть дальше и обнаружил закладку. За горой старых покрышек располагалось крохотное кладбище. Тела были в разной стадии разложения, поэтому не все можно было так сразу распознать. Пара голубей, собака, то ли гигантская крыса, то ли кошка с облезлым хвостом, а еще… Иван Данилович дернулся, ударившись коленом о мотоциклетную коляску, и взвыл. На полу покоился трупик ребенка.

Когда в дыре что-то завозилось, Иван Данилович вылетел прочь. До следующей смены ему предстояло многое обдумать.

Они собрались в бытовке. Пал Палыч налегал на коньяк, Сашок курил, пуская кольца дыма под потолок.

— Падальщик, значит. Ну тогда это многое объясняет, етиху мать.

— А не должны мы полицию вызвать, не? Или МЧС? — спросил Сашок. — Ребенок же, это тебе не пес чихнул, я извиняюсь. Пускай разбираются, ищут убийцу, а там, может, наткнутся на ветки эти чертовы.

— Дело говорит Сашок. Ты вообще уверен, что именно ребенка видел? Вдруг кукла какая?

Иван Данилович задумался. Было темно, он нервничал, задыхался от запаха, прислушивался к каждому шороху. Мог и напутать, нафантазировать. Но трупик этот до сих пор стоял у него перед глазами. Слишком реальный, чтобы быть выдумкой. Как бы ни хотелось обратного.

Закрыв ворота и оставив собак за главных, они двинулись к гаражам. Сашок прихватил с собой алюминиевый прут, Пал Палыч обновил батарейки в фонаре-прожекторе и теперь нервно гонял электрический кружок по всей округе. По путям буквально в паре десятков шагов то и дело грохотали составы, по направлению к метро светились огоньки, но в промзону спустилась непроглядная тьма, едва разбавленная подслеповатыми уличными фонарями. Цивилизация была рядом и одновременно бесконечно далеко отсюда.

Воняло так же, но трупов не было. Ни одного. Когда фонарный луч облазил каждый закуток гаража, то уперся в лицо Ивана Даниловича.

— Перепрятал… Учуял, значит, опасность. Засуетился, паразит.

Пал Палыч опустил фонарь.

— Умная срань.

— Так делать-то чего теперь? — спросил Сашок, проводя прутом по краям дыры. По входу в нору. — Идеи есть?

Иван Данилович сжал в кармане ключ от гаража с «буржуйкой». Идея была.

Пока Пал Палыч ходил за канистрой, Иван Данилович собрал сушняка у гаража, подготовил старых газет на растопку. Тщательнейшим образом проверил печь — особенно засов на дверце и заслонку. Похоже, ветки затаскивали добычу по стене, но хватит ли им сил выбраться из «буржуйки»? Иван Данилович надеялся, что нет. Одно дело — тащить, как те же муравьи, и совсем другое — выламывать железо. Дымоход был достаточно широким, но веткам хватило бы и мелкой щели. Главное, чтобы они учуяли запах.

На вид корпус гаража был целым, без дыр и лазеек, куда можно протиснуться — Пал Палыч прошелся с фонарем от и до. Снаружи крикнул Сашок, и ему открыли ворота. Он закатил внутрь тачку, вытер лоб и сплюнул.

— Последний раз я такой херней занимаюсь! Нашли, ёптыть, разорителя могил!

Альма выглядела — и пахла — ужасно. Она больше не напоминала собаку. В тачке лежал комок из грязной шерсти, сломанных костей и мяса, в котором что-то копошилось. Останки Альмы облили бензином и уложили в печь на сушняк, газеты и обломки деревянного манежа. Пал Палыч подцепил лопатой выпавший из «буржуйки» шмат, вышел из гаража и закинул его на крышу. Поближе к трубе.

Они заперлись на все засовы и стали ждать.

Фонарем по-прежнему руководил Пал Палыч, так что луч света беспрерывно гулял по гаражу и откликался на любой шорох снаружи. Запах бил в нос, норовил свалить, но они терпели.

Через три часа они сроднились и с запахом, и с темнотой. Сашок откинулся в кресле, сжимая в руке прут и зевая, как заведенный. Пал Палыч зафиксировал фонарь на столе и направил свет на печку. Иван Данилович крутил колесико зажигалки, наблюдая за тем, как от коротких вспышек раскалывается мрак.

По корпусу с той стороны что-то царапнуло. Труба шевельнулась. Сверху понеслось знакомое «тук-тук-тук». Сашок вскочил с места, Иван Данилович поджег свернутую в трубочку газету.

— Ну, с богом, — прошептал Пал Палыч, хватаясь за заслонку.

По дымоходу вниз заскользило, поползло, зашипело. Ветки опустились в Альму, засопели, будто внутри включился насос. Чавкнула гнилая плоть. Пал Палыч скрежетнул заслонкой, отрезая твари путь наверх. Глаза-почки раскрылись и уставились на Ивана Даниловича.

— Не спи!

Иван Данилович почувствовал жар на пальцах и пришел в себя. Он бросил горящий комок в печь, и огонь накинулся на добычу. Сашок тут же захлопнул дверцу, дернул ручку засова. В печи с жутким воем заворочалось нечто.

«Буржуйку» трясло, дым валил в гараж. На крыше загрохотал дождь. Пламя в печи пожирало ветки, но тварь ломилась наружу. Одна паучья лапа сумела пролезть под дверцу. Сашок охаживал ее прутом, когда петли не выдержали. Дверца отлетела в сторону, и из «буржуйки» в снопе искр вывалилось обугленное существо. Состоящая из одних только конечностей тварь шарахнулась в сторону и воткнулась в угол гаража. Многочисленные лапы перебирали в воздухе, цеплялись за стены и вскоре оказались на потолке.

— Ёптыть, — выдохнул Сашок.

Ветки упали на него и ввинтились внутрь. Сашок рухнул на колени, изо рта брызнула кровь. Через дыру в спине торчали черные лапы. Тварь зарывалась глубже. Пал Палыч шагнул к Сашку, но тот дернулся всем телом, заорал. На руках лопалась одежда, а с ней и кожа.

— С-с-с, — прошелестел Сашок, из последних сил указывая на канистру. — С-спал-лите…

Из его горла вырвалась ветка, и Сашок повалился на спину. Он умер. У Ивана Даниловича все плыло перед глазами, но он сообразил, что ветки оказались в ловушке. Им не хватало сил, чтобы выбраться из тела.

— Срань такая, гореть тебе, сука, с потрохами!

Пал Палыч опорожнил канистру на Сашка и придавленную его телом тварь. Росшие сквозь плоть ветки шевелись все медленнее.

— Сука!

Иван Данилович нащупал зажигалку. Он посмотрел на Пал Палыча, тот кивнул. Свет сдвинутого в суматохе фонаря разрубал гаражную тьму по диагонали, отсекая фрагмент с Сашком и ветками. В печи до сих пор полыхало, крошечные островки огня были и на полу. Барабанная дробь дождя стала оглушительной.

— Неправильно это… — прошептал Иван Данилович.

— Поджигай.

Иван Данилович присел и крутанул колесико над лужей бензина. Пламя волной прошлось до Сашка и принялось жевать труп. Ветки задергались, почуяв огонь. Зашипели. Тело Сашка шевельнулось, будто пытаясь подняться.

Иван Данилович сполз по стене и зажал уши, стараясь заглушить предсмертные крики твари. Ветки беспорядочно вырастали из тела Сашка и колотились об пол. Брызгами разлеталась кровь. Вокруг в каком-то страшном танце наползали друг на друга тени.

Все это неправильно, подумалось Ивану Даниловичу. Жутко. Смрад горелой плоти подгонял тошноту. Дым заволакивал гараж, мешал дышать. Нужно было выбираться. На свежий воздух. Под дождь.

И только когда Пал Палыч освободил ворота от запоров, Иван Данилович опомнился. Чувство неправильности проснулось в последний раз. Он слышал только удары дождевых капель о крышу, но не характерный шум. Не стелящееся по земле ш-ш-ш… Это понимание пришло в долю секунды. Так же быстро, как в Пал Палыча перебралось паукообразное существо с двери. Так же быстро, как оно протянуло внутри свои ветки и вырвалось сквозь кости, мышцы и одежду. Так же быстро, как живой человек превратился в разорванный на части труп, ожидающий «дозревания».

Не было дождя.

Не было догхантеров.

Не было одной неведомой твари на отшибе города.

Иван Данилович пытался подсчитать количество вползающих в гараж существ. На своих бесконечных ножках они двигались по полу, по стенам, по потолку. Спешили к нему.

Он бросил считать, когда ветки проткнули кожу сзади. Казалось, позвоночник пробирается вглубь тела. Извивается, роет ход. Внутри лопалось и рвалось. Иван Данилович упал на колени и заметил свою тень на стене. Он напоминал динозавра с большим спинным гребнем. Олежка таких очень любил.

Вспомнить название динозавра он не успел. Ветки вошли в мозг, и Иван Данилович умер.

Илья Пивоваров

«…и в конце не осталось слов»

Самолет врезается в здание небоскреба.

Кажется, что две картинки наложились друг на друга. Может, пилот пролетел мимо башен, и столкновения не произошло? Но на противоположном конце небоскреба вспухает огненное облако, и Сонины внутренности болезненно сжимаются. Люди, осознает она, оттуда вылетели люди, в мешанине из стекла, офисной мебели и обшивки. Их вытолкнул многотонный летающий пресс, и они просыпались смертельным дождем на тех, кто находился внизу…

Этот кошмар она видела не менее сотни раз с разных ракурсов. Глазами телеоператора: беззвучный взрыв, похожий на дешевый спецэффект. Глазами пилота: небоскреб приближается, пока не занимает все поле зрения, внутри видны ошарашенные люди, некоторые вскакивают, но убежать не успеют. Глазами офисного работника: случайная точка на небе, которая за несколько секунд вырастает в ревущую белую птицу.

Сегодняшний сон не похож на предыдущие. Внутри небоскреба зарождается зеленое свечение. В нем тонут люди, оно заливает кабину пилота и салон самолета, отражается в объективах телекамер. Что-то шелестит, рвется, раздаются крики. Соня не сразу понимает, что звуки не относятся к ее сну.

Она открывает глаза. Одна из стенок палатки прижалась к телу и истошно дергается. За ней кто-то сипит.

Соня охает испуганно. Сейчас полиэстровая ткань задушит в смертельных объятиях, забьется в глотку. Приходится по-червиному выдавливать себя наружу. Сосны вокруг упираются в небосвод, между ними плавают клочки желтого тумана. Палатка, смятая и изломанная, валяется рядом. Она переворачивается, и Соня видит незнакомого человека, точнее его спину. Туго натянутая футболка вся в бурых пятнах, под ней выпирают странные бугры. Незнакомец сосредоточенно душит кого-то, барахтающегося в недрах палатки.

— Костя!

Ружье, приходит в голову первая мысль. Осталось внутри, да и стрелять нельзя, иначе Костя пострадает. Соня вспоминает про топор. Опасается, что и за ним придется лезть в палатку, затем видит его воткнутым в ствол ближайшей сосны. Кое-как вытаскивает, замахивается и со всей силы опускает на спину незнакомца. Звук такой, словно рубят огромную тыкву. Человек даже не вздрагивает. Просто встает — рукоять топора описывает дугу — и направляется к ней.

Соня визжит и мчится прочь. Оборачивается и видит одутловатое лицо, приоткрытый рот, из шеи и щек торчат бурые отростки. А потом по лесу прокатывается грохот. Голова незнакомца раскрывается, словно цветок, разбрасывает багровую юшку.

Тело падает. За ним стоит Костя с дымящимся ружьем.

Соня опирается на ствол ближайшего дерева. Голова кружится, горло обжигает желчью. Кажется, сейчас наружу вывернется все тело целиком, извергнув кости и дымящиеся внутренности. До такой степени не хочется находиться здесь и сейчас.

Костя осторожно подходит, держа на мушке дергающееся тело. Из разваленной головы лезут красно-зеленые жгутики, зарываются в землю. Бугры на спине вспухают, рвут футболку, и оказывается, что это корешки. На их кончиках проклевываются ветки с крохотными листочками, распускаются бутоны цветов. Вскоре от незнакомца остается лишь гора зелени в виде человека. Ростки ползут вверх по топорищу, Костя выдергивает его.

— Пойдем, — говорит он. Не пытается утешить, просто идет к разоренному лагерю. Соня смотрит ему вслед, и тут из нее как будто вынимают пробку. Потому что мир расплывается, а слезы текут горячим потоком.

К черту лес. К черту Костю, кошмары, манкуртов, необходимость куда-то идти. К черту такую жизнь! Если бы сейчас ружье оказалось у нее в руках, Соня приставила ствол к подбородку и напитала кровью жадную зелень. Но вместо этого она бредет к лагерю, чувствуя себя старухой.

* * *

Весна в этом году началась рано. Почки набухли в феврале, к концу месяца все уже зазеленело. Не только на северо-западе: зацвела Сахара, в Гренландии заросли вереска и можжевельника подступили к льдам, и даже на Крайнем Севере выросло что-то карликовое. Соне было не до природы, на носу был диплом. Она тряслась в электричке, потом в метро, бежала в библиотеку или в универ. В апреле Петербург превратился в джунгли. Мох вылез из щелей в плитах и оккупировал гранитные набережные, трава наползала на асфальт. На заводе «Красный Треугольник», по слухам, обрушилась крыша в одном из заброшенных зданий — не выдержала веса разросшихся тополей. «Живых стен» в центре стало больше.

А потом появился туман.

Сперва зелень зацвела. Белые звездочки рассыпались по кустам, деревьям, траве. Цветы давали много пыльцы, которую ветер разносил по всем закоулкам города. Пожелтели здания, улицы и даже фонари. Джинсы обрели цвет яичного желтка, кеды приходилось мыть после каждого выхода на улицу. Впрочем, Соня показывалась из дома реже — заболели родители.

Сперва они сухо покашливали. Приезжали с работы, шумно сморкались, протирали слезящиеся глаза. Затем кашель стал гулким, словно звук далекой канонады. Увидев первые капли крови на платках, мама и папа позвонили в больницу, но линия отвечала короткими гудками. Оказалось, палаты переполнены, а врачи сбиваются с ног. Соня уговорила родителей остаться в постели, закрыла двери и окна, отмыла весь дом, законопатила все щели, которые нашла. Когда обклеивала бумажным скотчем рамы, бросила взгляд на улицу. У магазина напротив уселся человек в пиджаке — из носа и глаз текло, по желтушным щекам и подбородку пролегли темные дорожки. До мужчины никому не было дела. По безлюдной улице стелился желтый туман, автомобили проезжали мимо с поднятыми стеклами.

У мамы с папой поднялась температура. Они лежали на мокрых простынях и хрипели, разевая рот, словно рыбы. Через два дня их не стало. И умерли в один день, вертелось в Сониной голове. Оказалось, в этой фразе нет ничего романтичного.

Ночью они зацвели. В глазницах распустились ромашки, между зубов показались травяные иглы. Кожа лопалась, выпускала наружу усики изумрудного цвета. Соня смотрела, зажав руками рот, чтобы не закричать. Это обитало внутри ее родителей, питалось их плотью и кровью. Мамина кисть свесилась с кровати, оторвалась и упала на ковер, развалившись на части. Соня побежала в туалет.

Она собиралась остервенело, кидала вещи в рюкзак. В горле стоял тягучий ком, паника шептала: нужно уходить, быстрее. Но куда? В зеленый ад снаружи? Соня не знала. За то время, пока она собиралась, из ковра вокруг зацветшей конечности проклюнулись зеленые волосинки.

Мужчина, сидевший у магазина напротив, поднялся и пошел. Горло раздулось, будто что-то распирало его изнутри. Изо рта торчали коренья, болтаясь в воздухе при каждом шаге.

* * *

— Ты как, малая? — Костя останавливается, чтобы перевести дух. Опирается на исполинский корень, больше похожий на бревно. Тонкие жгутики тотчас же тянутся к одежде и рюкзаку, но Костя лишь устало вздыхает. Раньше он дергался, рвал подступающую зелень, но в итоге плюнул на это дело.

— Спать больше не хочу, спасибо, — Соня скидывает поклажу, вытирает разгоряченное лицо. — Вообще сомневаюсь, что засну в ближайшее время.

Костя хмыкает, расстегивает ворот рубашки. Солнце еще не в зените, но жарит вовсю. Ручейки пота щекочут шею, сбегают по спине. Вонь собственного немытого тела смешивается с удушающими ароматами цветов. Такое себе сочетание.

— Может, искупаемся? — предлагает Костя. — У меня мыло есть.

— С ума сошел? — Соня смотрит на залив, покрытый желтоватой ряской. Вдоль берега тянется каемка из пыльцы, смешанной с водорослями и всяким сором.

— Почему это?

— Ты же сам видел. Превратишься в одного из этих…

— Манкуртов? Думаю, на нас пыльца не действует. В противном случае мы давно проросли бы. Вспомни, как быстро погибли другие.

Соня помнит. Как шла по опустевшим улицам. Как стучалась в двери, но никто не открывал. Как заглядывала в окна и видела кусты, что тянулись из диванов и кроватей. Как заметила движение в магазине спортивных товаров и увидела мужчину лет сорока, деловито копающегося в отделе туристического снаряжения. «Привет, я Костя. Шаришь в палатках?»

— …поверь, мы бы давно уже погибли, — Костя отрывается от корня, за ним тянутся зеленые скрипучие макаронины. Он обрывает плющ, скидывает рюкзак. — Короче, малая, ты как хочешь, а я пошел. Живем только раз.

Он раздевается до трусов — плотный, кряжистый, спина покрыта черным волосом, голова и шея желтые от пыльцы. Подмигивает Соне и срывается с места, оставляя следы на песке. Забегает в воду и тотчас выныривает, фыркая и отплевываясь.

— Водичка как молоко парное. Многое упускаешь, малая.

Соня косится на ружье, которое лежит под ворохом одежды. В голове проносятся сцены из фильма ужасов: Костя напьется ядовитой воды и превратится в манкурта, какой-нибудь маньяк доберется до оружия, пока они купаются… распухшие, посиневшие лица родителей.

Соня отгоняет наваждение.

Если умру, то скорее окажусь рядом с ними, думает. И снимает футболку.

Когда она заходит в воду, Костя смотрит на нее чуть дольше, чем позволяют приличия. Соня словно видит себя со стороны: маленькая, щуплая… идеальная жертва. Генератор ужасов в голове крутит следующие фильмы: «Изнасилование», «Сексуальное рабство», «Стокгольмский синдром». Впрочем, если Костя захочет, куда ей деться? Соня поскорее заходит в воду. Когда выныривает, то видит, что Костя уплывает прочь, лежа на спине. Лицо у него мечтательное.

— Ну как, легче? Все же лучше, чем под солнцем коптиться.

— Да не говори, — она стыдится своих мыслей. Может, Костя и неровно к ней дышит, но ведет себя достойно. А вода, к слову, действительно теплая. Соня оглядывается на берег. К вещам никто не подошел, но реальность крутит свой ужастик.

По всему побережью, насколько хватает взгляда, раскинулись корни. Они похожи на щупальца гигантских спрутов. Чуть поодаль начинается сплошная стена деревьев. От вида исполинских стволов внутри Сони все сжимается. Чудовищные разлапистые ветки опасно колышутся в вышине. Деревья-великаны вызывают те же ощущения, что и монументальные здания советской эпохи — рядом с ними люди кажутся мелкими, незначительными.

Мир вокруг выглядит как старая фотография. Дело в пыльце, которая покрыла собой каждый квадратный сантиметр. Соня смотрит в сторону Петербурга, но видит лишь облако горчичного тумана. Не видно даже иглы Лахта-центра. Может, в нее врезался…

Что-то щиплет Соню за икру. Она вздрагивает — Костя? — но тот в добром десятке метров от нее. Он хмурится и как будто прислушивается к чему-то. Потом срывается с места и изо всех сил гребет к берегу.

— Малая, вылезай! Тут…

Соня хочет спросить, в чем дело, но кто-то кусает ее, снова и снова. Вспышки боли в боку, ягодицах и ногах. Рука задевает за холодное, шершавое, и Соня визжит. Плывет к берегу, ощущая, как под ладонями, под животом проскальзывают холодные склизкие тела.

Она выскакивает на песок, Костя следом. К его ноге прицепилась большая серебристая щука. Она разжимает челюсти и падает на песок. Белое брюхо раздулось, из него торчит коричневая ветка с набухшими почками. В глазницу забился комок водорослей. Вода в заливе бурлит, на поверхности появляются и исчезают разинутые рыбьи рты, плавники, хвосты.

Щука разлагается. Прорастает. Коричневые прутки прошивают тело, цепляются за песок, поднимают дергающуюся рыбину и как будто хотят унести ее обратно в залив, но Костя поднимает камень и бьет, бьет, бьет, пока на берегу не остается кашица из требухи, чешуи и изломанных веток.

* * *

Они продолжают идти по пляжу, больше похожему на полосу препятствий. Видимо, рядом располагался санаторий, потому что на пути все чаще попадаются мертвецы. Горки из листьев и стеблей валяются тут и там, тянутся к реке. В зеленой кашице белеют кости, черепа. От запахов тлена и цветов кружится голова. Солнце выжимает из тел последнюю влагу. Мир вокруг похож на гигантский парник. И только я не проросла, думает Соня, а другие умерли.

В памяти всплывает другой ясный день, впервые увиденный на мониторе компьютера.

Соня родилась 11 сентября 2001 года. Пока ее мама тужилась и старалась правильно дышать, люди на другом конце планеты горели, бросались из окон и выбирались на крышу, крича о помощи. Первая башня рухнула, а маленький комочек плоти покинул утробу и заплакал.

На каждом дне рождения подруги многозначительно вскидывали бровями: «Надо же, девять-одиннадцать». Соня не придавала дате значения, но в прошлом году заинтересовалась. И с головой окунулась в кошмар.

— О чем думаешь? — отвлекает от воспоминаний Костя. Соня ловит себя на том, что изо всех сил стискивает зубы. Верхняя десна саднит. — Утреннего товарища вспоминаешь? Или рыбалку?

— Хуже. Одиннадцатое сентября.

— А что было тогда… А! «Девять-одиннадцать»? Самолеты эти? Чего их вспоминать?

— Я бы знала. Просто крутится в голове. Как все происходило, сколько людей умерло и так далее.

— Зачем ты об этом думаешь?

— Пытаюсь понять, что толкает людей на чудовищные поступки.

— И к чему пришла?

— Не знаю, — Соня подныривает под очередной корень, — но такие вещи не укладываются в голове.

— А такие? — обводит он рукой берег.

— Спрашиваешь!

— Думаешь, откуда взялись эти растения?

— Не знаю. Может, боженька нас покарал.

— Веришь в него?

— Да не особо…

— Я вот думаю, — Костя останавливается, достает из рюкзака батончики, один протягивает ей, — бог здесь ни при чем. Скорее секретное оружие, биологическое. А дальше несложно догадаться, кто его применил. Список небольшой — Штаты, Китай, Корея…

— Ты насмотрелся «Рен-ТВ».

— А что, неплохой канал, — усмехается Костя. — Сюжеты бомбические. До сих пор помню передачу про лохнесское чудище, которое телепортировалось и убивало дельфинов звуковой волной. Мол, так оно и выжило. Такого в кино не покажут.

— Сейчас уже точно.

— Ага. Так вот, я думаю, что над нами споры распылили. Или какое вещество. Ну и зацвело все. У меня участок за городом… был. Лошади, козы, курочки, думал в этом году корову купить. В общем, их не стало. Они же травоядные все, ну и весь этот корм внутри них и пророс, — по Костиному лицу пробегает тень. — Не знаю, кто это сделал, но попадись он мне…

Они двигаются дальше. По пути Соня оглядывает молчаливую чащу, желтый туман между деревьев. Значит, виноваты террористы или военные. Ничего удивительного. Люди способны на любое безумие. Перед мысленным взглядом самолеты снова и снова врезаются в Лахта-центр, в здания Москвы-Сити, во все небоскребы мира.

* * *

На этот раз мир застыл.

Коробки домов пустуют, матовые окна поглощают свет. Каждая дорога закупорена автомобилями, но внутри никого. Не дрожат листки объявлений, не горят фонари. Город, покрытый пылью. Мегаполис-призрак.

Самолет будто приклеен к темному небосводу. Он никогда не влетит в башню. А внутри той разгорается уже знакомое Соне свечение.

Она вспоминает фильмы про инопланетян.

Свет заливает все вокруг. Здания отбрасывают жутковатые тени. Странно, но в центре свечения как будто виден прямоугольный силуэт.

Дверь.

Соня вскакивает. Она задыхается темноте, нужно выйти на воздух, иначе она умрет, она…

— Малая, чего не спишь? — раздается Костин голос.

— Мне нужно… Я… — Соня пытается сформулировать свои ощущения от кошмара. — Костя, нам не нужно идти в город. Там нас ждет, — зеленая дверь, хочет сказать она, но вовремя спохватывается, — что-то плохое.

В первый день встречи они договорились, что двинутся в Питер. Там найдут других выживших, потом решат, что делать дальше. Все это время шли к Лахтинскому разливу, от которого до города рукой подать. Теперь Соня не уверена, что это хороший план. Зеленая дверь, думает она, хочет, чтобы мы открыли ее.

— Погоди, Сонь, — кажется, или Костя впервые назвал ее по имени? — Отдышись, хорошо? Тебе кошмар приснился. Блин, мы и часа не проспали!

— Костя, давай свернем в другую сторону.

— Но куда? Назад не свернуть — все заросло.

— Может тогда дом займем какой-нибудь? Поживем там недолго. М?

— Но так мы никого не встретим. Охота тебе со мной, старым пнем, знаться.

— Ничего ты не старый, — она касается его руки, и Костя вздрагивает. Но не отстраняет ее. — Ладно… Ты прав, мне приснился кошмар. Может, нам стоит денек передохнуть. Слишком много всего за последнее время.

— Аминь, — Костя расстегивает палатку и вылезает наружу. — Подыши пока, а я… Малая!

Тон его голоса заставляет насторожиться. Соня находит ружье, проверяет, заряжено ли, снимает с предохранителя. Вылезает из палатки.

— Малая, обратно!

Поздно. Потому что она видит их.

Палатка окружена животными. В основном, это волки, хотя Соня замечает и пару лисиц. Они не скалятся, не лают. Если бы не ветер, который треплет их шерсть, она бы подумала, что спит. Хвосты еле заметно движутся туда-сюда, лапы тонут в песке.

Костя вздрагивает. Соня оборачивается и оказывается нос к носу с медведем. От царя зверей пахнет землей и цветами. Глаза поблескивают в темноте. Проектор в голове хочет поставить очередной ужастик, но ломается. Потому что медведь оглашает окрестности ревом и валит палатку. А потом движется на них.

— Вот же… — Костя забирает ружье, но не пускает его в ход, что кажется совершенно правильным. Потому что если выстрелить, медведь взбесится и… Волки расступаются перед людьми, дружно мотают облезлыми мордами в сторону Петербурга. Что-то холодное тычется в спину, толкает вперед. Соня визжит, но делает шаг, другой. Рядом, вцепившись в ружье, бредет Костя. Лицо у него растерянное.

Животные пропускают людей вперед. И идут следом.

* * *

Они движутся к городу остаток ночи и весь день. Соня мысленно благодарит Костю за идею спать полностью одетыми. В противном случае ступни были бы содраны в кровь.

Медведь остался у палатки, но волки идут следом метрах в десяти. Соня оборачивается и смотрит на крупного серого самца. Он нюхает камень, а затем поднимает взгляд на нее. Глаза волка мутные, из уха торчит ветка, словно антенна. Он мотает головой и щелкает зубами: идите вперед.

Залив больше не бурлит, но Соня замечает белые бока среди желтушных волн. Рыбы сопровождают людей вместе с волками, не дают забежать в воду. Из песка торчит обгорелое бревно. На верхушке уселся пеликан, с клюва свисает тина. Глаз, подернутый молочной пленкой, таращится на путников.

— У-у-у, образина, — Костя швыряет в птицу камнем, но та не реагирует. — Интересно, почему они не нападают?

— Эскорт, — Соня невесело усмехается. — Ты не понял? Нас ведут в город. Не похоже на биологическое оружие.

— Как раз-таки похоже! Нас конвоируют к захватчикам, а потом отправят в лабораторию — узнать, почему мы не проросли, — Костя вроде бы шутит, но Соне не смешно.

Болят натруженные ноги, ступни и вовсе пылают в кроссовках. Солнце сегодня закрыто тучами, но духота никуда не делась. Ладони ободраны о кору, спина одеревенела. Дважды Соня с Костей останавливаются, чтобы отдохнуть, но волки подбегают и пытаются укусить.

— Вот мы влипли, малая, — Костя закидывает ружье на плечо. — Ни вздохнуть, ни пернуть, как говорится.

Лес расступается. Они сворачивают к коттеджному поселку, проходят мимо строительного магазина. Из разбитых стеклянных дверей и окон выпростались деревья, асфальт вспучился, с ветки свисает покупательская тележка. Общества потребления больше нет, осознает Соня. Некому больше покупать товары, стоять в очередях, следить за скидками. Некому мусорить, убивать животных, стрелять в школах, стирать города с земли. Всему, что было связано с человечеством, пришел конец.

— Кроме шуток, как думаешь, куда нас ведут?

— Понятия не имею, малая, — лицо у Кости сосредоточенное. — Но выяснять, куда именно, я точно не хочу.

— Думаешь, стоит сопротивляться?

— Ну конечно! Если мы выжили, то не просто так. Значит, мы чем-то отличаемся от остальных.

— А что, если это случайность? Ну, знаешь, как сознание? Есть же мнения, что оно возникло случайно, и по сути, не нужно.

— Да, слышал такую точку зрения. Но суть эволюции в том, что каждый вид должен выживать.

— Но что если, — Соня даже на миг останавливается, — это стремление зашло слишком далеко? Мы расплодились по всей планете и начали ее убивать. Как рак. Истребили другие виды животных, изменили климат…

— Думаешь, к нам применили что-то вроде химиотерапии?

— Ага.

— Ну не знаю, — Костя пожимает плечами. — Думаешь, природа без предупреждения решила стереть людей с лица земли? Может, все так, но мы же с тобой остались. Наверняка есть и другие выжившие. А значит, можно отстроить все заново, не повторяя ошибок. Как считаешь?

Соня не отвечает. Она смотрит вдаль и чувствует, как земля уходит из-под ног.

Ее худший кошмар сбылся.

* * *

Соня помнит, как посмотрела репортаж о той самой катастрофе.

Время от времени она слышала или читала о том событии, но не придавала особого значения. Какой-то дом, какой-то самолет.

Но потом она решила погуглить, включила ролик. Запустила цепочку кошмаров.

Она помнит, как «Боинг» словно наложился на картинку здания. Как на миг показалось, что он пролетит мимо. Как на противоположном конце вспухло огненное облако — а значит, летающая махина весом в сто восемьдесят тонн пробила небоскреб, мгновенно убив всех, кто находился на ее пути. Те, кто оказался выше точки столкновения, либо сгорели в пожаре, либо выбросились из окон, либо оказались погребены под руинами.

Соня прочитала статью в «Википедии», просмотрела десятки видеороликов и фотографий. Масштаб события не укладывался у нее в голове. Она потеряла сон. Каждый раз, когда веки смыкались, память проигрывала кадры теракта, и Соня вскакивала в ужасе.

Она похудела, под глазами залегли круги. Жизнь оставалась такой же, но оказалось, в ней есть безумие. И чем дальше Соня копала, чем больше читала материалов, тем больше безумия находила. Взрослые взрывали жилые дома, дети расстреливали других детей. Бесконечная кровавая хроника, в которой одни люди считали, что имеют право посягать на жизнь других. Венчали эту череду убийств атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.

Сейчас желтый туман немного рассеивается, и Соня видит ядерный гриб, заслонивший солнце.

Темный столб обхватом в несколько кварталов переходит в облако невообразимых размеров. Сердце пропускает удар, ноги подкашиваются. Когда, когда это произошло? Почему они не слышали взрыв? Грохот должен был прокатиться по всей округе.

— Костя… ты это видишь?

— Да.

Он тянется к Соне, чтобы обнять, но та вырывается и бежит к волкам. Ищет палку или камень, но ничего не находит и с размаху пинает по продолговатой морде крупного серого самца. Тот огрызается. Через мгновение к ним сбегается вся стая.

— Зачем мы вам? Почему вы нас туда ведете? — кричит Соня, но волки лишь рычат и скалятся в ответ. Она падает на колени и рыдает.

— Малая, успокойся, — говорит Костя. — Это не ядерный гриб.

— Не хочу! Что?..

— Пойдем. Да цыц вы! — он поднимает ее и ведет прочь от рычащей стаи. — Малая, вдохни глубоко. Подумай, если б это была атомная бомба, то обломки бы по всей округе валялись. А здесь все чистенькое, целое. К тому же если есть столб дыма — значит, должны быть и пожары. Дымом бы воняло на всю округу, и этот лес сгорел бы к чертям.

Шок понемногу отпускает. Соня прислушивается к Костиным словам.

— Тогда что это такое?

— Не знаю.

Мало-помалу они возобновляют путь. Выходят на Лахтинский проспект, укрытый зеленым ковром. Корни берез-переростков вздыбили асфальт, повалили фонарные столбы и заборы прилегающих домиков. Машины закупорили дорогу, и без того похожую на полигон «Гонки героев». Далеко впереди темнеет «ножка ядерного гриба», с этого расстояния больше похожая на стену тьмы, протянувшуюся от земли до неба.

К этой стене бредут десятки манкуртов. Некоторые перебираются через заторы, другие предпочитают обходить. Соня замечает мужчину, который пытается проползти под грузовиком. Из тел торчат ветки, пальцы оплетены вьюном, одежда заплесневела. Костя и Соня останавливаются было, вспоминая недавнее нападение, но волки щелкают зубами возле самых ног. Приходится идти.

Дальнейший путь превращается в соревнование с манкуртами: залезть на капот автомобиля, пройти пару шагов, спуститься. И так далее, и тому подобное, много раз подряд. К моменту, когда они добираются до полуразрушенной кукурузины Лахта-центра, руки и ноги становятся резиновыми. Почему бы нас не убить, думает Соня, мы бы превратились в розы и виноград, и волкам не пришлось бы нас пасти. Может, остановиться — и будь что будет?

— Потерпи, малая, — Костя словно читает ее мысли. — Не расслабляйся, хорошо? Будь готова.

К чему? К неизбежной смерти? Они измотаны, голодны и не смогут убежать. Но Костя движется, будто внутри него спрятана туго сжатая пружина. Как будто опасность пробудила дремавшие в нем инстинкты. Соня же ощущает себя роботом, заряд в котором вот-вот иссякнет.

Чтобы отвлечься от усталости, она оглядывается. Над горчичными водами Лахтинского разлива парит создание, похожее на воздушного змея. Его крылья не похожи ни на птичьи, ни на крылья летучей мыши — скорее на обрывки ткани. Круглую голову венчает что-то вроде короны из вздымающихся к небу разветвляющихся прутьев. Может, это воздушный змей? Или чучело, надетое на дрона? Прежде чем Соня успевает испугаться, существо странно свистит и камнем падает в воду. Когда оно взмывает к небу, то оказывается, что у него есть щупальца. Тонкие, но жилистые, они сжимают трепыхающуюся рыбу. Существо летит к «кукурузине» и скрывается внутри.

Я сплю, думает Соня. Однако, боль, поселившаяся в теле, убеждает, что все реально.

Уже вечереет, когда Костя с Соней проходят мимо первых высоток. Немногие из них сохранили свой изначальный вид. На крышах раскинулись парки, из окон свисают лианы, подъездные дорожки окружены борщевиком. Еще недавно люди думали, что владеют этими домами. Возвращались сюда домой с работы, нянчили здесь своих карапузов, смотрели сериалы, трахались, спали. А потом оказалось, что мир — это огромная съемная квартира, и человечеству пора съезжать.

У каждого подъезда, в каждой арке стоят манкурты. Сутулые фигуры застыли на перекрестках, во двориках и на парковках. Глядя на них, Соня вспоминает сцену из «Матрицы», в которой Нео шел по городу, полному агентов. Она оглядывается — к свите сзади присоединились бродячие собаки. Ощущение нереальности происходящего усиливается с каждым шагом.

— Нам не сбежать, — нарушает она молчание.

— Вижу, — Костя мрачнее тучи. — Ничего, как только…

По району прокатывается гром. Рядом что-то влажно хлопает, а потом Костя заваливается вперед и падает лицом вниз. Что-то неправильное с его затылком, в нем разверзлась каверна, из которой хлещет кровь, она заливает траву, а затем и Сонины ладони, когда та пытается поднять Костю, ведь ему нехорошо, тело изо всей силы дергается, ботинки глухо стучат по земле, страшный-страшный звук. Рядом все еще грохочет канонада, Соня поднимает голову и видит, что кузов грузовика, припаркованного посреди дороги, распахнут, внутри стоят люди, что-то коротко вспыхивает в их руках, а животные позади валятся один за другим. Помогите, хочет сказать она, моему другу плохо, я не знаю, что делать, пожалуйста, и действительно, один пассажир выбирается из грузовика, он с ног до головы запакован в военную форму, на лице респиратор и очки, тесемки врезаются в кожу. Это все, что успевает заметить Соня, прежде чем на ее голову обрушивается приклад.

* * *

— Везем ее на КПП. Все живы-здоровы?

Реальность врывается с запахами машинного масла, крема для обуви и мужского пота. Голова пульсирует болью. Руки стянуты за спиной, Соня шевелит ими, и в запястья вонзаются невидимые иглы.

— Что со вторым?

— Убрали.

Хлопает дверь, заводится мотор, холодный пол трясется под ногами. Поднять веки кажется подвигом, но Соня делает над собой усилие и оглядывается. В кузове грузовика сумрачно, на скамьях по бокам сидят четыре солдата, поглядывают на нее. Лучше закрыть глаза.

— Это какие уже по счету?

— Вторые за эту неделю. Все прут и прут, только успевай отслеживать. Никого не пропустили.

— Ну и отлично, нам же лучше. Как там девчонка?

— Жива. Сейчас… — под носом оказывается нашатырь, и Соня вздрагивает.

— Куда вы меня везете? — вырывается у нее. Солдаты переглядываются. Лиц за респираторами не видно, но кажется, вопрос их веселит.

— Туда, где нет оранжерей.

Вскоре грузовик останавливается. Соню резко поднимают и волокут наружу. Она не сопротивляется. Снаружи тот же желтовато-зеленый ландшафт, вот только темная стена стала ближе. Соня окидывает ее взглядом и изумленно вскрикивает.

Не стена. Дерево, да еще какое. Мать всех деревьев. Ствол обхватом в несколько кварталов тянется прямиком в атмосферу. Далеко наверху раскинулась чудовищная крона. Если с нее упадет ветка, то похоронит под собой целый дом. Дерево похоже на дуб, вот только листьев на нем нет. От его вида душа уходит в пятки. Его, наверное, даже видно из космоса, думает Соня. Сложно представить, что в мире существует что-то настолько невообразимо огромное.

— Пойдем, нечего пялиться, — говорит кто-то. Соню ведут к огороженной территории. Сама она, наверное, не смогла бы идти. Ей хочется обмочиться, хочется упасть на колени и шептать бессвязные молитвы. Наверное, так чувствовали себя первобытные люди рядом с явлениями, которых не могли постичь.

— Давит на мозги, да? — спрашивает солдат, который ведет Соню под локоть. — Две недели назад начало расти, и вон смотри, как вымахало. А к нему все продолжают идти, из пригородов, а может, и из соседних областей. Паломники херовы.

Куда деваются все эти люди, хочется спросить Соне, но голова распухла от информации, хватит новых откровений. Кажется, если прозвучит еще хоть слово, то череп расколется изнутри. Но они молча доходят до контрольно-пропускного пункта. Это обычная будка с шлагбаумом, в обе стороны от которой тянется строительный забор. Охранник в респираторе машет рукой: проходите. Впереди вырастает серое здание.

— Заходи, — солдат открывает железную дверь. Внутри царит полумрак. В помещении стоят несколько кабинок, над каждой — еврокуб для воды. — Раздевайся. Одежду кидай в бак при входе.

— Что?

— Что слышала. На тебе пыльца. Если увижу хоть одно желтое пятнышко — загоню обратно, пока не отмоешься. Антисептики стоят на полке в каждой кабинке. Одежду сожжем. Еще вопросы?

— Вы так и будете здесь стоять?

— Тебе что-то не нравится?

Соня развязывает шнурки, освобождает запревшие ноги от кроссовок. Кровь прилила к лицу, стучит в висках. Вспоминаются Костины слова о том, что нужно найти других выживших. Но кто сказал, что эти выжившие будут рады видеть их? Она снимает джемпер, солдат пялится на нее, приходиться отвернуться. Наконец Соня остается в лифчике и трусах.

— Полностью раздевайся.

Она возится с застежкой, снимает лифчик, потом высвобождается из трусов, чувствуя на себе липкий взгляд. Вспоминается, как на нее смотрел Костя? Тогда на заливе она не испытывала такого ужаса, как сейчас. Чувствуя себя беззащитной, Соня шагает к душевой.

— Выкинь одежду. Я, что ли, должен ее собирать?

Показалось, или в голосе солдата прозвучала издевка? Соня разворачивается, кое-как прикрывается рукой, собирает одежду и идет к баку. Представляет себя со стороны — жалкую, послушную марионетку, над которой так легко издеваться. Она запихивает вещи в бачок, когда дверь распахивается, впуская троих человек.

— Ух ты, парни, у нас сегодня стриптиз, — говорит один из вошедших. Соне кажется, что она вот-вот потеряет сознание. Она разворачивается и почти бежит к душевым.

— Да, день не зря прошел. Девушка, давайте побыстрее, товарищу лейтенанту не терпится вас досмотреть.

— Пусть тщательно моется, нам пыльцы не нужно.

— Да уже все равно. Чую, долго не продержимся.

Солдаты продолжают разговаривать. Соня стоит в тесной кабинке ни жива ни мертва. Стенки душевой придвинулись слишком близко, воздуха мало. Как выбраться отсюда? Думай, думай! Нужно потянуть время. Включает воду, обнимает себя под холодными струями, зубы выстукивают дробь. Надо вымыться. Она тянется к бутыли с шампунем, выдавливает прозрачную жижу на ладонь. Интересно, так ли себя чувствовали осужденные на казнь? Понимали ли, что совершают эти простые действия в последний раз?

В соседней кабинке включается вода. Солдаты продолжают переговариваться, моются, шутят. Как будто сейчас обычный вечер в знакомом мире. Вот только эти люди убили Костю. Не выкрикнули предупреждение, не выстрелили в воздух. Почему? Потому что Костя был им без надобности, а вот ты нужна, вещает голос в голове. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, для чего.

Еще одна душевая начинает работать, и Соню вдруг осеняет. Военные оставили оружие рядом с одеждой, а значит… План безумный, но какой есть. Она приоткрывает дверцу. Вроде никого. Формы нигде не видно, но вот автоматы прислонены к стене. Медленно, стараясь не шуметь, Соня выходит. Оглядывается на другие душевые — дверь в ближайшую приоткрыта, виден поджарый мужской зад, по которому стекают водяные струи. Она разворачивается и на цыпочках идет…

— Далеко собралась? — голос солдата одергивает, словно хлыст.

— Я просто…

— Молчать! Парни, — пара человек выглядывает из душевых, — вы бы оружие так не оставляли. Наша девочка-то шустрая оказалась, к нему рванула.

— Ей же хуже.

Под дулом автомата Соню проводят в соседнее помещение. Здесь стоит пара столов в окружении офисных стульев, чуть поодаль — шкаф с бумагами. Одеться Соне не предлагают. Она только может затравленно наблюдать, как солдаты, веселые, мокрые, в свежей одежде, заходят по одному. Уходить они не спешат.

— Ну что? — обращается к Соне один из них. Она узнает его по голосу — тот самый лейтенант. На его руке красуется татуировка, зеленая змея, обвивающая локоть, — Говорят, ты тут нас убить хотела?

— Я не…

Удар обрушивается сбоку, быстрый и страшный. Соня оказывается на полу, правая скула жарко пульсирует, изо рта вытекает алая струйка.

— Знаешь, сколько вас тут таких? — голос лейтенанта как будто парит над головой. — Всегда по двое человек, мужчина и женщина. Всегда в компании зараженных, но сами здоровее нас. Нескольких даже вскрыли для интереса, и ничего особенного, только немного пыльцы в легких. Совпадение?

— Отпус…

— Заткнись! — сапог врезается в солнечное сплетение. От удара воздух в легких разом сгорает. Лейтенант продолжает. — Может, ты мне скажешь, на кой хрен вам сдалось это дерево? Почему другие дохнут, а вы, мрази, нет?

Даже если б Соне было что ответить, она не смогла бы. Потому что она вот-вот задохнется. Она разевает рот, словно рыба, выброшенная на берег. Лейтенант наклоняется и смотрит ей в лицо. В его глазах нет ни гнева, ни сожаления, ни единой эмоции. Пустой мертвый взгляд.

— Ясно. Как и предыдущие. Пользы никакой. Парни, она ваша.

— А вы?

— Пойду посплю. Херово мне.

Дверь закрывается. Военные продолжают улыбаться, но что-то меняется в их лицах. Не так ли, думает Соня, выглядят хищники, которые берут жертву в кольцо?

Один из солдат, белобрысый парниша ненамного старше ее самой, выдергивает из штанов ремень. Свет играет на отполированной бляхе. Соня смотрит на нее, не в силах оторвать взгляд. Так кролик таращится на приближающийся автомобиль.

— Ну что, — говорит парень, — будешь паинькой или сначала поиграем?

Бляха врезается ей в скулу.

* * *

Во сне Соня легче перышка. Она висит в воздухе прямо напротив темной стены, из которой вырывается зеленое свечение. В нем нет ничего страшного, оно лечит раны, ласкает кожу, шепчет: все хорошо, ты дома. И Соня знает: она едина со всем миром, она пшеница и ковыль, она созревает и питает землю, и черви с мышами барахтаются в ней. Из нее выходят, и в нее возвращаются.

Кто-то грубо трясет ее, и боль, дремавшая в уголках тела, кричит о себе. Перед глазами только стены, стулья и столы — мертвые уродливые предметы. Соню бьет озноб. Она поднимается с холодного пола и едва не падает, потому что мир неустойчив. Правый глаз заплыл и с трудом открывается.

Сложно сказать, где болит сильнее. Лицо превратилось в сплошную маску боли, в горле першит. Открой рот, сучка. Шире. Я кому сказал? Соня ощупывает десну, несколько зубов кровят и шатаются в деснах.

Что-то влажное упирается ей в спину и толкает вперед. Паника выжигает воздух в легких: это они вернулись, чтобы продолжить, только не снова, я не выдержу, не выдержу. Соня поворачивает голову и встречается глазами с медведем. На темной морде застыло хмурое выражение. Косолапый роняет какой-то продолговатый предмет на пол, затем подталкивает его к Соне. Это рука. На ней не хватает двух пальцев, еще один болтается на лоскуте кожи. Только сейчас Соня замечает, что рядом валяются бесформенные кучи, из них натекли лужи. Пахнет, как в мясной лавке. В животе урчит.

Медведь поворачивается к ней мохнатым боком и направляется к выходу, вальяжно переваливаясь на ходу. Хлопает дверь.

Из дальнего конца здания доносится музыка. За окном стрекочут цикады.

Соня встает и морщится: задница горит. По внутренней стороне бедра стекает теплое, вязкое. Голова трясется и как будто норовит повернуться в какую-нибудь сторону. Соня закрывает глаза, мечтая никогда их не открывать.

И видит зеленую дверь. Слышит зов, такой родной, знакомый. Надо идти, милая. Возвращайся. Скоро ты будешь дома.

Приходится пересилить себя. Сделать шаг. Другой. На третьем мир кренится вправо, и она валится на пол. Бесполезно. Как ходить сломанной игрушке? Но зеленая дверь светит под веки, не дает провалиться в забытье. Соня поднимается, хоть и кажется, что на ее плечи взгромоздился весь мир.

Снаружи сумрачно, пахнет пылью и чем-то сладким, ароматным. Будки контрольно-пропускного пункта больше нет. На ее месте дрожит аморфное желе. От него-то и исходит запах: сначала кажется, что это яблоко и мята, затем — что облепиха и фиалка. В животе урчит. Соня погружает руку в плод, зачерпывает полную пригоршню и ест. Чуть поодаль чавкает медведь, изредка фыркая.

Еда проваливается в желудок, сочная, сытная. Соня так и не понимает, что это. Вкус вина и гвоздики обжигает горло, перетекает в лакричную сладость. По внутренностям разливается приятное тепло. И Соня вдруг понимает, что насытилась, что голова не трясется, и что семя солдат внутри нее мертво и никогда не прорастет.

Она покидает пост и входит в покинутый город.

Здание заправки на ее пути обросло грибами. Похожие на распухшие языки, они покрывают каждый квадратный сантиметр стен. Пространство вокруг колонок оккупировали споровики. Букет лисичек, каждая размером с взрослого человека, высовывается из стеклянных дверей.

Те высотки, которые не оказались вытолкнуты гигантскими корнями, обветшали и выглядят так, будто вот-вот развалятся. На каждой стене красуется мурал, выполненный мхом плесенью и грибком: дверь, из которой тянутся зеленые лучи. Ненужное искусство. Послание для никого.

Соня поднимается в гору по лесенке из корней. В траве чернеют смартфоны, поблескивают часы, иногда виднеются кости. Вот куда девались все жители. Вот почему сюда шли манкурты. Соня берет в руки толстую ветку, торчащую из земли, сковыривает кору и почти не удивляется, когда видит красные человеческие мышцы. Синеву вен оплела повилика. Пальцы задубели, из-под коричневых ногтей пробиваются тугие побеги.

Соня продолжает путь. Спустя несколько тысяч ступеней она оглядывается и не узнает Петербург. Здания-сады, цветущие дворы, деревья в кольцах дорожных развязок. Пройдет еще немного времени, и бетонная короста отслоится, рассыплется в пыль. Как страшный сон, который затянулся на двести тысяч лет.

Ступени обвиваются вокруг ствола, и когда Соня думает, что путешествие никогда не кончится, из-за поворота выплывает дверь. Гаражная, покрытая облупившейся краской, она казалась бы совершенно прозаичной, если б не была утоплена в толще коры. Внутри как будто гудит трансформатор, а может быть, жужжит пчелиный хор. Ручка еле заметно подрагивает. На миг Соне становится страшно. Меня вели, осознает она, от дома к этому месту, все время. Рыбы и волки, медведи и манкурты. И теперь я должна… что? Вынести приговор, подписать вердикт? Она вспоминает родителей, хрипящих, беспомощных, с тоской в слезящихся глазах. Вспоминает Костю, дергающегося, с затылком, ввалившимся внутрь черепа. Вспоминает лейтенанта с татуировкой змеи, смеющихся обезумевших солдат.

И заходит внутрь.

Меньше чем через час лейтенант просыпается и бредет в туалет. Первые солнечные лучи освещают разбитое стекло на полу, смятое белье, шприц возле одной из тумбочек. Лейтенант сонно трет глаза. Казарма пропахла колбасой и сивухой, на койках храпят несколько человек.

Шаркая шлепанцами, он направляется в туалет. По пути решает заглянуть одним глазком в комнату переговоров. Интересно, как парни поразвлекались там с этой новенькой? Прошлые девки не протягивали и пары дней. Лейтенант пускает газы, и морщится от спазма в животе. Добирается до двери и открывает ее.

Поначалу он не может понять, что именно видит. Пол дрожит и уходит из-под ног. Прежде чем лейтенант успевает понять, что земля и в самом деле трясется, длинный и крепкий корень пробивает плитку и вторгается ему в задний проход. Лейтенант выгибается дугой, хватается за ствол, пытается выдернуть из себя, но дерево прорывается сквозь кишечник, дальше и дальше, пока человек не насаживается на сук, как рыба на острогу.

Следующие несколько кошмарных секунд он чувствует, что вес тела давит вниз, что корень продирается сквозь внутренности к горлу, что по ногам стекают кровь и фекалии. А потом дерево распускается внутри человека. Ветки прошивают межреберные мышцы, раздирают глотку. Слезы блестят в закатившихся глазах.

Из казармы доносятся крики. Корни душат военных, залезают в глаза и рты, рвут на куски, во все стороны летят кровь и куски дымящегося мяса. Вскоре здание рушится и проваливается под землю.

* * *

А в нескольких километрах к северу Костя просыпается. Асфальт под ногами ходит как палуба в качку, голова раскалывается. Он тянется к больному месту, нащупывает волокнистые стебли, затылок слишком мягкий, а потом Соня отводит его руку.

— Малая, что…

— Тише-тише, все закончилось, все хорошо, — она опускается на колени и целует его в губы. Пробирается под одежду, вспахивает кожу, и сама раскрывается навстречу, растворяется в нем, пока не становится невозможным определить, где кончается одно тело и начинается другое. А потом они замирают, непохожие, но все же объединившиеся, чтобы напитать собой пробуждающийся мир…

Юрий Погуляй

«Древо»

Я не заметил, когда все началось. Шел первый месяц лета, в городе воцарилось тепло, и небо стало чуточку светлее. Я одержимо мечтал об отпуске, которого не видел уже третий год, и все свободное время висел в телефоне, проглядывая различные предложения туроператоров. Приценивался. Разочаровывался. Вновь искал.

И крутился в ежедневной суете, как лемминг в центрифуге. Работа и мечты о путешествии, дорога домой с прикованным к экранчику смартфона взглядом, поздний отход ко сну, ранний подъем и новый цикл. Жизнь шла своим чередом по протоптанной колее, никак не соприкасающейся с окружающим миром.

Поэтому когда в лифте мне сказали:

— Дашенька моя тоже убегла. — Я вздрогнул от неожиданности и бесцеремонности чужого вмешательства в мой отработанный ритм. А также удивленный тем, что в лифте есть кто-то еще кроме меня.

Со мною поднималась крошечная старенькая Савельева с третьего этажа, когда-то давно я даже дружил с ее внучкой. В школе еще. В памяти осталась только фамилия.

— Найдется, не волнуйтесь, — выдавил я из себя растерянно.

— Нет, Юрочка. Третий день ее нет. Всегда на второй возвращалась, лапушка моя. Никогда так долго не гуляла. Скорее всего, там же она, где и остальные.

В тот момент я не понял ее слов. Для меня это все было банально и скучно. Старушка переживала за свою кошку, как и положено женщине, чьи дети давно улетели из гнезда и звонят лишь по праздникам, а муж, прожившей с нею почти полвека — ушел на встречу с Всевышним после инсульта.

— Ничего, вернется, — сказал я. — Это же кошка. Они всегда возвращаются.

Она покачала крошечной головой в смешной шапочке, посмотрела мне в глаза:

— На сердце неспокойно что — то, Юрочка. Дурное грядет, — устало и ужасающе серьезно произнесла она, вновь перепутав мое имя. Двери лифта открылись, Савельева вышла на площадку, и мы пожелали друг другу доброго вечера.

Только на следующий день, во вторник, я понял, о каких «остальных» говорила старушка с третьего этажа. Доска объявлений у парадной пестрела сообщениями о пропаже домашних любимцев. Собачки, кошки, попугаи. На самой двери, на уровне ручки скотчем кто-то прилепил записку с сердечками и фотографией пушистого персидского кота. Детской рукой на ней было старательно выведено: «Помогите найти Барина!».

В среду объявления покрывали дверь целиком. Здесь искали даже крысу Пирата и шиншиллу Шушу. Будто чья-то злая воля высосала из окрестных дворов всех любимцев разом, не глядя на породы и виды. А в четверг за ярмарку несчастья принялся наш дворник, коротышка откуда-то из Средней Азии. Я возвращался домой, когда увидел, как тот обдирает с дверей пугающие призывы о помощи.

— Черт знает, что происходит, а? — сказал я, остановившись.

Он вздрогнул, испуганно посмотрел на меня, затем быстро отвернулся и, втянув шею в плечи, принялся с ожесточением скоблить металл, отколупывая намертво прилипшую бумагу.

— Нелюбители домашних животных какие-то у нас объявились, похоже, хе. Есть любители, а есть, хе-хе, нелюбители.

У меня было настроение поболтать. Однако дворник что-то забормотал на своем тарабарском и веселья не разделил. Наоборот, его затрясло еще сильнее. Решив, что он просто не понимает меня — я приложил ключ к домофону и посмотрел на азиата в профиль. Коротышка был бледен, по лицу текли крупные капли пота, в глазах стоял такой ужас, что мне захотелось броситься наутек. То, что жило в зрачках дворника, страдало безумием.

— Дарахт… Дарахт… Ба гурба! Ороиш дарахт, — лихорадочно повторяли потрескавшиеся черные губы. Меня он не видел. — Ба начот. Дарахт.

Я ушел. Захлопнул за собой дверь в парадную и почти минуту стоял, слушая захлебывающий голос, беспрестанно повторяющий «Дарахт», и ритмичные скребки по металлу.

Шшш. Шшш. Шшш.

Будто у дворника выросли кошачьи когти и он стачивал их об железо. Мои пальцы заныли, и я потер кончики, разминая, прогоняя ощущение забившейся под ногти краски. Потом же поспешил домой, на шестой этаж, с испорченным отчего-то настроением и неприятным чувством тревоги.

Чертов скрежет преследовал меня весь оставшийся вечер. Я проходил по коридору мимо входной двери и не мог отделаться от мысли, что дворник до сих пор стоит там, внизу и скребет, скребет, скребет. Куски засохшей бурой краски забиваются под ногти, пальцы кровоточат, оставляют полосы на железе, колкие шипы вонзаются все глубже, глубже, а он бормочет свое «Дарахт» и не останавливается.

Я даже вышел на лестничную площадку, как будто вынести мусор, но на самом деле — прислушаться. Лязгнула крышка мусоропровода, стеклянные банки из-под томатов застучали по грязному ходу, удаляясь, раскалываясь, исчезая в горе помоев там, внизу. Я же слушал молчание парадной. Было тихо. Очень тихо. Непривычно для подъезда шестиэтажного дома. Скрежет раздавался только у меня в голове.

А еще в соседней квартире очень жалобно мяукала кошка.

Я постоял у окна, глядя на темнеющий двор и черные коробки гаражей, а затем вернулся домой, планируя быстро поесть, свалиться в кровать и посмотреть какую-нибудь драму. Я люблю драмы. Когда их смотришь один, в особо прочувственные моменты можно и слезу пустить, на душе сразу легче становится, светлее. И никакого удара по репутации — для всех ты по-прежнему суровый мужчина.

А после фильма (или под его звуки) было не менее ценным повернуться носом к стенке, обнять подушку (об этом тоже не хотелось бы никому говорить) и уснуть. Мой обычный вечер.

Но не сегодня. Кино показалось пресным, несмотря на Де Ниро и Брэдли Купера. Сон не шел. Зудели пальцы. Под ногтями будто что-то застряло.

Город уже спал, под окнами почти затихли автомобили, оставив пустые дороги с мигающими желтым светофорами для ночных гонщиков, а я лежал на спине, под одеялом, и смотрел в потолок. Мне казалось, что внизу опять заскребли по железу заскорузлые ногти. Я приподнялся на локте, вслушиваясь и кляня себя за богатое воображение.

Ночь изменилась. Я вдруг отчетливо услышал в ней голос. Он шел не с улицы, не из соседского телевизора. Невнятный, с мужской хрипотцой и женской мелодичностью. Но сколько я не вслушивался — не мог разобрать ни слова. Пульсирующая, неразборчивая речь пропитала ночь, стала темнотой. Проникла и в меня тоже.

И я восторженно замер, чувствуя, что еще чуть-чуть, и мне откроется истина, которую доносил до меня неведомый. Еще самая капелька, и мне станут известны ответы на все вопросы. Вообще на все. Слова вот-вот должны были обрести смысл и изменить мою жизнь. Дыхание замерло в груди, сердце сладко заныло. Боже, как я ждал этого осознания. Как тянулся к нему!

Пьяный крик с улицы выдернул меня из объятий темноты. Я в гневе бросился к окну и, только распахнув его, очнулся. Сильно тряслись руки. Я стоял мокрый от пота, задыхающийся. От частых ударов в груди кружилась голова. Ноги подкосились, я сел на пол, держась рукой за грудь. Сердце заныло, застучало. Голос исчез и оставил после себя лишь липкое ощущение страха. Ужаса перед тем, что этот неведомый, обещающий волшебство, вернется.

И мне это понравится.

Борясь с дурнотой, я побрел на кухню, где влез в коробку с медикаментами. Порылся в ней немного и вытащил упаковку фенозепама. Остаток с последнего нервного срыва. Дурное средство. Но мне помогало. Всегда.

Я забросил крошечную таблетку в рот, запил ее водой, вслушиваясь в темноту. На улице запел пьяный мужчина, и его заунывное, при этом маршевое «Звезда по имени солнца» казалось воплощением одиночества в ночной мгле.

Он ведь спас меня. Гулящий пьяница в сонном мегаполисе. С этими мыслями я забрался под одеяло, и когда пришла теплая волна феназепама — провалился в сон.

Утром на лестничной площадке мне повстречался сосед. Мы иногда здоровались за руку, но даже не знали имен друг друга. Выглядел он неважно: под глазами в мешки собрались плохие мысли, лоб хмурился.

— Привет…

— Доброе, — максимально бодро ответил ему я.

Лифт дополз до нашего этажа, хрустнул, остановившись. Двери распахнулись, и я прошел внутрь.

Сосед остался на площадке. Он смотрел прямо перед собой и шевелил губами.

— Едешь? — спросил я. Он вырвался из плена дум, торопливо шагнул в лифт.

— Ночью кот окно разбил, представь? — вдруг сказал он. — На кухне. Там у меня не стеклопакеты стоят. Высадил форточку! Вот как?!

— Ничего себе!

— Жена говорит — весь день норовил слинять. Я когда с работы пришел — она его даже в комнате заперла, чтобы между ног не прорвался. Вечером чуть не рехнулись от его канючинья. Я бы выпустил, но ты читал, да? Внизу? Вот, не стали выпускать. А ночью скотина выпрыгнул. Насмерть. Фигня это все, что они на четыре лапы падают. Фигня. Я вышел… И… Там увидел…

Он резко замолчал. Мы вышли на первом этаже. Спустились по лестнице. Он посмотрел на меня с сомнением, будто хотел чего-то спросить, но я опередил его:

— Доброго дня. Все будет хорошо!

И торопливо, делая вид, что безмерно опаздываю, поспешил на автобусную остановку. Я не хотел, чтобы он сказал лишнее. Не хотел ни минуты больше пребывать в его компании, чтобы не коснуться темной паутины, окутавшей соседа. Она была у него в волосах, она высовывалась из рукавов и вязкими дорожками оплетала ноги.

Сосед ее не видел. Да и была ли эта липкая субстанция на самом деле — мне знать не хотелось.

Иногда, пока важные слова не сказаны, можно сделать вид, что ничего не было. Можно немножечко оттянуть неприятный момент.

В течение занятого заботами рабочего дня я то и дело возвращался в памяти к ночному страху. И каждый раз шумно вздыхал, прогоняя мысли. Коллеги притворялись, что не замечают этих резких, свистящих вздохов, но я-то видел, какие косые взгляды они бросали в мою сторону.

Начальник несколько раз поднимался из-за своего стола и вопросительно поднимал левую бровь, а я лишь виновато улыбался. Тревога грызла сердце. Предвестники старых, почти забытых панических атак бродили вокруг меня и сжимали грудь. Мне казалось, что на этот раз это не нервы. Что на этот раз мне ударит прямо в сердце. Что сейчас-то оно и содрогнется в последний раз. Под конец рабочего дня, страшась остаться в офисе в одиночку, я быстро собрался и поспешил на улицу, к людям, и бродил по летним проспектам допоздна. Когда же ноги сами вывели меня к двору, то торопливо пересек его, поднялся к себе и сразу же принял таблетку.

После чего около часа лежал на кровати, вслушиваясь — пробьется ли сквозь пелену седативных тот странный зов. Гул не вернулся. Да и дом молчал, лишь урчали под окнами двигатели пролетающих мимо моей жизни автомобилей. Я даже не заметил, как уснул.

А ночью меня разбудил крик на лестничной площадке. Я открыл глаза. Во тьме мигали зелеными огоньками электронные часы. 03.43. Приснилось?

Словно в ответ мне вопль повторился, но сейчас он звучал как-то тише… Слабее. Я опустил ноги на теплый ковер у кровати, нащупал тапочки и, стараясь не шуметь, прошел к двери, прислушался.

Подъезд молчал.

Может, все-таки показалось?

Я вслушивался в тишину, не смея открыть дверь, и в какой-то момент мне послышалось жалобное всхлипывание. Кто-то там, снаружи, тихо-тихо плакал, из последних сил, а потом вдруг отчетливо проскулил:

— Не надо… Я никому не скажу…

Я узнал соседа, у которого ночью выпрыгнула кошка. Взялся за ручку двери, планируя выйти на площадку, но не решился. Сжался весь, вслушиваясь. Всхлипывания прекратились.

Показалось? Если бы крик мне не послышался, то наверняка кто-нибудь уже бы и выбрался проверить. Ведь не может весь подъезд стоять, как я, у двери и трястись от неуверенности?

Игра воображения?

Отстояв так несколько минут, в тишине, я вернулся назад и забрался под одеяло. Затем вновь поднялся и запер дверь в комнату. На всякий случай.

Наутро я не воспользовался лифтом. Что-то потащило меня по лестнице пешком, и, пробегая пролеты, я озирался в страхе, что увижу причины ночного крика. Мне хотелось найти доказательства собственного безумия. Успокоиться и начать его лечить. Так много проще жить, когда все определено. Когда все знаешь.

На площадке между первым и вторым этажом пол еще не высох от недавней уборки. Редкой, надо сказать, у нас в подъезде.

Мне стало дурно. Запах хлорки смешивался с каким-то сладковатым ароматом, от которого тем не менее кишки скручивались в тугой комок. Я когда-то был на бойне и… Там пахло так же.

Не помню, как оказался у выхода из парадной. Не помню, как вышел наружу. Свежесть утра чуть привела голову в порядок, и я услышал, что слева от меня кто-то возится. Обернулся. Дворник запирал дверь в мусоропровод и, увидев меня, поспешно отвел взгляд. Вытер руки об штаны спецовки и заторопился к себе в гараж, выделенный под домовые нужды. Застучала металлом старая тележка, которую он с видимым усилием толкал перед собой. На ней подпрыгивал пластиковый бак, накрытый мокрой мешковиной.

Я чуть было не подскочил к нему, чтобы содрать грязное тряпье. Я был уверен, что найду в баке труп соседа.

Но ничего не сделал, лишь проводил дворника испуганным взглядом. Вызвать полицию? Что я им скажу? Арестуйте его, пожалуйста?! Он азиат, он странно себя ведет? Потому что мне так кажется? Потому что я принимаю седативные? Просто поверьте мне?

Я же сам себе не верил. Но сосед…

Дворник почувствовал мой взгляд и обернулся, испуганно втянул шею в плечи и налег на тележку.

Соседа я больше не видел. Несколько раз звонил в дверь, один раз даже за полночь, но мне никто не открыл. Хотя я был уверен, там кто-то дышал. Кто-то смотрел в глазок на меня и дышал.

Я стал следить за дворником. Осторожно, памятуя о возможной судьбе соседа. По вечерам выходил на лестничную площадку, вроде бы просто покурить (хотя до этого даже не пробовал сигарет), но на самом деле наблюдал за двором. За моим притихшим и опустевшим двором, в котором по-прежнему появлялись ночные собачники. Как и раньше ползали в поисках парковки разнообразные автомобили и возвращались с работы люди. Но при этом все было уже иначе, уже не так.

Жители двора теперь всегда торопились. Иногда даже срывались на бег, чтобы побыстрее оказаться в парадной. Хозяева волокли рвущихся с поводков питомцев по газонам и спешили назад, под защиту стен. Никто ни на кого не смотрел. Никто не спрашивал друг друга — что происходит. Каждый был поглощен чем-то…

Несколько раз я сталкивался с соседями по парадной, и они будто не замечали меня. Торопливо открывали замки, звеня ключами, и скрывались в квартирах. Пару раз я прислушивался к тишине в их жилищах, но не мог различить ни звука.

Они словно прятались, и этажи больше не знали ни звука ссор, ни крика детей, ни какой-либо музыки. Это пугало меня. Я не прекращал пить феназепам, и даже добавил таблетку утром, но все равно не мог перестать думать об этих странностях. На работе вел себя как настоящий зомби, и дошел до того, что начальник решительно отправил меня в отпуск.

Я не сопротивлялся, хотя уже и не хотел никуда ехать. Потому что мне нужно было следить за дворником. Потому что на фоне удивительного страха, поглотившего людей, по двору смело перемещался только азиат! У него даже осанка выправилась.

И уже через несколько дней наблюдений я отметил для себя отдельную схему в его жизни, отличную от обычной.

Очень часто и подолгу он пропадал за гаражами. Там еще с моего детства образовался мертвый угол между старым бетонным забором (начинающимся от жилого дома и до гаражей), самими гаражами, школьным забором и школьной же хозяйственной постройкой из белого кирпича. В детстве, когда школу еще не обнесли заборами, я похоронил там хомяка. А в подростковом возрасте мы постоянно бегали туда в туалет, и с тех пор иначе этот закуток я и не воспринимал.

Поначалу я было решил, что и дворник ходит туда по нужде, но иногда он находился там часами.

После недели наблюдений я решился и, пока никого не было рядом, торопливо спустился, как был — в домашних тапочках, и заглянул в этот закуток. Под моими ногами что-то хлюпало, воздух пропитался удушливой кислятиной нечистот, но я упорно прошел глубже, пока не увидел будку, высотой метра три, сколоченную из фанеры и досок. На двери висел большой замок. Я приблизился, чувствуя, как в воздухе проступает запах гниения. Когда до строения оставалось метров десять — смрад уже выворачивал мне желудок. Я остановился, закрыл нос рукавом и всмотрелся в странное строение, вокруг которого росла непомерно пышная для каменного города трава. Высокая, изумрудная, и чудовищно вонючая.

Она извивалась. Сначала я подумал, что это ветер, но после пригляделся и понял, что зеленые стебли тянутся ко мне. Они чувствовали меня.

И, клянусь Господом Богом, в зелени, облепившей будку, что-то шевелилось!

Я торопливо попятился, не отводя взгляда от извивающейся ярко-зеленой травы. Мерзкие изумрудные волосы скользили по фанере будки, будто оберегали ее, гладили.

В себя я пришел лишь на детской площадке, напротив злосчастного забора. Сел на скамейку и уставился на бетонное сооружение, за которым лизала будку жуткая трава.

Что-то скрипнуло совсем рядом, и я даже подпрыгнул от неожиданности. В нескольких шагах от меня на старых качелях сидела маленькая девочка, лет девяти. И под натянутой до бровей красной тканевой шапочки сверкали бирюзовые глаза.

— Привет! — сказал я. — Почему ты одна?

Мне безумно хотелось отвлечься беседой, пусть и с ребенком. Тем более что здесь не было того липкого страха, преследовавшего меня эти дни.

— Мама сказала, что нельзя говорить с незнакомцами, — очень серьезно ответила она и шмыгнула носом. — Кроме дворника.

— Да я живу вооон в той парадной!

Она посмотрела в указанную сторону и одинокое недоверие содрогнулось. Во взгляде появилась надежда.

— А почему вы в тапочках?

Я посмотрел на отсыревшие ноги в зеленых шлепанцах из «Икеи». Содрогнулся.

— Так получилось…

— Вы странный…

— Да, наверное, — растерянно согласился я. — Наверное, странный. А почему ты одна тут?

— Никого не отпускают гулять. Говорят, эпидемия свинки. Что такое свинка?

— Это такая болезнь… — все вокруг было как во сне. Как черно-белое кино, необычайно унылое на фоне той зеленой травы.

— Покачать тебя?

Она закивала, и я поднялся со скамьи. Взялся за холодное сидение. Качели жалобно заскрипели.

— Почему тебя мама отпускает, раз эпидемия?

Я смотрел на ее затылок в красной шапочке с мордочкой зеленого динозаврика. Яркое детство на фоне серого забора. Мои ноги пропитались чужой мочой, в ноздрях застрял смрад будки, таящейся по ту сторону, и я все еще чувствовал живой интерес травы к себе.

— Я не знаю. Мама сказала, что я уже взрослая и могу гулять одна. А других мне слушать не надо. Что так я буду самодостаточной! Что за мною присмотрят. Дворник присмотрит.

Она второй раз сказала о нем. Второй раз!

— По-моему, это больше не моя мама, — тише сказала девочка. Качели скрипели, каркала одинокая ворона, а с проспекта по ту сторону моего дома пролетали автомобили.

— Почему?

— Она не улыбается. Они все не улыбаются. И все смотрят туда.

Не нужно было указывать направление. Я понял, о чем она.

— Как и вы, — добавила она. — Но вы другой, у вас смешные тапочки.

Я хмыкнул.

— И вы улыбаетесь.

Девочка повернулась, вцепилась тоненькими пальчиками в качели.

— Вы слышите дерево?

— Кого?

— Дерево. Оно там, — в этот раз девочка ткнула рукой в сторону забора. — Мама говорит с ним во сне, но потом говорит, что я все придумываю. Что я должна молчать, иначе оно разозлится.

— Почему ты думаешь, что она говорит с ним?

— Я его видела. Оно растет в ящике, пушистое-пушистое, и на нем игрушки. Тоже пушистые. Оно меня зовет, но я притворяюсь, что не слышу.

— Ты была… Там? — я имел в виду будку.

— Во сне! А вы его разве не слышали? Если не спать ночью, то его все слышат. Но не признаются! Им нравится.

— Полина! Немедленно домой! — прервал нас недовольный окрик из окна.

— Мама зовет, — девочка спрыгнула с качелей и побежала к парадной. Потом вдруг обернулась и звонко крикнула:

— До свидания.

Я стоял, ошеломленный странным разговором, и смотрел на забор. Внутри меня останки смелого юноши, которым я был когда-то, требовали пойти немедленно к той будке и вскрыть ее. Перебороть отвращение перед запахом и увидеть правду. Убедиться, что нет ничего инфернального и мне просто выпала судьба поговорить с больным ребенком. Больной мужчина нашел больную девочку. Так бывает.

Потому что нет никого, зовущего по ночам. Нет голоса, не было тех криков в парадной, и все мои заморочки — это всего лишь результат стресса.

Однако бунтарь внутри притих, и я отправился домой, где под работающий телевизор сидел на кухне за кружкой остывшего чая и пытался понять, что же происходит. Пытался разобраться в себе и отыскать хоть капельку отваги, способной выдернуть из сомнений. Сделать шаг.

«Ты болен» — говорил внутренний голос.

«Нет, что — то определенно происходит. Ты видишь это»

«Это болезнь! Борись с ней. Осознав ее — ты уже на пути к выздоровлению. Тебе надо обратиться к специалисту. Таблетки не панацея»

«Но дворник, девочка»

«Мнительность. Ты в синяке на ноге теперь увидишь проявление рака»

Подобные безмолвные монологи преследовали меня и до этого, утихая только после таблеток. Но на этот раз я понял, что говорю вслух. И замолк в испуге. С трудом дождался десяти часов вечера, проглотил лекарство и запил его стаканом воды.

Мне приснилась Полина с качелей и ее красная шапочка с зеленым динозавриком. Девочка шла по ночной улице, взявшись за руку дворника, и оборачивалась на стоящую под фонарем маму.

Которая уже не была ее мамой.

Наутро я, прихватив с собой ледоруб (остался еще со студенческих туристических времен) отправился к будке. На лице моем играла улыбка, потому что когда перестаешь думать и начинаешь действовать — всегда становится легче. Просто надо найти опору для первого шага.

Пусть даже это будет сон.

Я быстро миновал спящий двор, свернул за синий гараж, проскользнул по натоптанной тропке за школьный хозблок и встретил дворника. Он стоял на коленях перед распахнутой дверью будки. Жалкий, перепуганный и благоговеющий. Я крадучись подходил к нему, и чем ближе становился, тем отчетливее слышал запах гниения. Азиат же в священном восхищении беспрестанно лопотал что-то на своем языке и не замечал моего приближения.

Вонь стала нестерпима. От нее крутило наизнанку, и я терялся в догадках, что же могло вызывать столь ужасный запах. Трупы? Боже, тот крик ночью!

Мне вдруг вспомнился ночной сон, и образ убитых детей ясно возник перед глазами. Я живо представил себе разлагающиеся тела подростков в ящике дворника. Несмотря на утреннюю июньскую прохладу — рубаха моментально вымокла от пота. Рукоять ледоруба скользила в ладони. Ритмичные причитания безумца в тишине родного двора погружали в потустороннее состояние, когда балансируешь на грани и не понимаешь, где сон, а где уж явь. Плюс еще этот чертов шум в ушах от таблеток.

Я заглянул в будку, поверх головы дворника.

Полина была права. Там, укрытое от солнечных лучей, росло похожее на елку дерево. На пушистых ветвях извивались многочисленные гирлянды, и по лампочкам бегали сине-зелено-красные волны. Мне стало жутко от вида растения, запертого листами фанеры в убогом подобии гроба. Больше всего на свете захотелось, чтобы дверь в будку захлопнулась.

Однако я подошел еще ближе и увидел те самые меховые игрушки, о которых (как она могла знать?) говорила Полина. Дворник заплакал, опустил лицо в ладони, а я сделал еще один шаг и застыл. На ветвях висели отрезанные кошачьи головы. Пасти скалились в посмертной агонии, и сквозь них торчали неестественно длинные иглы дерева.

— Какого… — хрипло сказал я, и дворник замолчал. Спина его напряглась, и сам он весь будто собрался перед прыжком.

— Я звоню в полицию! — жалко предупредил я и свободной рукой полез в карман.

— Нет! — фальцетом воскликнул он. — Нет!

Он резко обернулся и кинул мне в лицо ворох хвои. О, она оказалась совсем не мягкая, наоборот, я вскрикнул от боли. Кожа вспыхнула от множества ядовитых уколов. В голове помутилось, будто в ней включили профилактику с белым шумом, но дурнота быстро ушла. Я отпрянул, выставил перед собой ледоруб, вот только когда пришел в себя — азиат все еще стоял в дверях будки и в ожидании смотрел мне в глаза. Испуганно, с надеждой.

— Тебе конец, — сказал я и шагнул к нему.

Он пронзительно закричал в отчаянии, сел на корточки и закрыл голову руками. Лишь в последний момент я удержался от того чтобы не вонзить острие ледоруба в затылок азиата. Вместо этого ударил его ногой в лицо. Дворник повалился на бок и поджал колени к животу, заслонился руками, отражая мои побои и жалобно взвизгивая. Боже, никогда в жизни не испытывал подобной слепой ярости. Перед глазами болтались на ветвях головы кошек, мне в лицо вновь летела колючая хвоя, и все напряжение последних дней изливалось в череде ударов по извивающемуся на земле человеку. В висках кузнечными молотами барабанила кровь, и каждый пинок немного унимал алое безумие, делал все сильнее далекий голосок разума, который вопил «Стой! Остановись!». Однако прекратил я, только когда меня оттащили в сторону. Это были два парня из соседнего подъезда. Мы с ними никогда не дружили, а в школьные времена даже сталкивались лбами. Один лохматый, вечно набычившийся, с белесыми бровями, почти незаметными на выгоревшем от солнца лице, а второй в кепке на стриженом затылке.

— Стой, сук! Стой! — непрестанно повторял Бык. Он со времен школы набрал как минимум полсотни веса. — Стой, сук! Стой!

— Эй, братишка, ты как? Ахмет-Махмуд? Слышь? — говорил за моей спиной второй. Потом он как-то странно и страшно ахнул.

— Сань? Ты че? — спросил Бык.

— Ниче, — немного растерянно ответил тот. Меня рванули назад, что-то вскрикнул Бык. Перед глазами возникло лицо Сани. Я уставился на множество красных свежих оспин, будто ему в морду сунули что-то колючее.

Что-то с иглами.

Взгляд стриженого был пуст.

— Дарахт заифтар, — услышал я позади всхлип дворника. — Лозим духтари.

И тут меня вырубили под возглас:

— Сань, сук, вали его!

Я не знаю, когда прибыла полиция и кто вызвал «скорую». Но когда пришел в себя — хмурый, небритый врач «неотложки» задал мне несколько вопросов, посветил в глаза ручкой-фонариком и махнул рукой двум патрульным. Те подняли меня с газона и без лишних церемоний повели к припаркованному неподалеку полицейскому «Патриоту».

Я выворачивался из их хватки и кричал о дереве в будке. Я кричал об обезглавленных кошках, но на меня старались не смотреть. Взгляды плавали вокруг, и замирали на мне, только если я отворачивался. Случайные прохожие и зеваки шептали про себя «безумец-безумец, смотрите, это сумасшедший», и только сидящий у машины «скорой помощи» окровавленный дворник не прятал глаз. Он смотрел на меня с удивлением, с настороженностью и молчал. Полицейские же не просто игнорировали мои вопли, но и держали как-то брезгливо, с опаской. Из меня же рвались проклятья, вызванные страхом и отчаяньем. В такие моменты понимаешь, что стоит помолчать, но тебя уже несет, и ты в панике повторяешь самому себе: «Нет! Не вздумай этого говорить, не надо!» и сразу же выкладываешь мысли на всеобщее обозрение.

Но потом я увидел кое-что и заткнулся. Бык и Саня Стриженый стояли у гаража, у тропинки к будке, уверенно перегородив проход к Древу. «Это они» — запоздало понял я. Они что-то наговорили про меня полицейским, пока я валялся на загаженном собаками газоне. В чем-то убедили их, а мои крики лишь усугубили ситуацию. Я сыграл на руку Древу.

Исколотые лица парней были направлены в мою сторону все то время, пока автомобиль полиции выезжал со двора. Во взгляде ребят появилась чуждость, схожая с безумием азиата. Яд… Дерево взяло их, и у него не вышло подчинить меня своей воле. Почему?

«Может, все дело в таблетках?»

В отделении я уже не спорил, не сопротивлялся. Сказал, что был не в духе, что слегка повздорил, был не прав и обещал исправиться. Я винился так истово, как мог. Меня отпустили поздним вечером, незадолго до закрытия метро (дворник не стал писать заявление), хотя после навязчиво бодрого лейтенанта, со мною долго говорил не менее навязчиво добрый мужчина в штатском с мягким, но невероятно цепким взглядом, за которым таились белые стены и успокаивающие уколы. Мне удалось убедить его в своей адекватности. Хотя, признаюсь, сам я в ней сомневался.

Когда я покинул участок и вышел на ночную улицу, то минут пятнадцать стоял под фонарем, неподалеку от крыльца отделения полиции, и боялся сдвинуться с места. Мне казалось, что исколотые рядом, что они ждут меня. Что стоит ступить во тьму и дороги назад не будет.

Июньская ночь дышала теплом и покоем. По улицам, несмотря на поздний час, прогуливались туристы, приезжающие в мой город каждое лето. Они улыбались, смеялись, а меня била дрожь ужаса перед будущим. Я не понимал, как бороться с Древом и его стражами. Мне даже некому было рассказать о своих опасениях. Я оказался совершенно один против родного двора. Против места, которое должно придавать сил, а не тревожить. Дарить ощущение безопасности и чего-то неотъемлемого. Ведь на крыше того самого гаража я когда-то болтал ногами, будучи ребенком. Сто раз заглядывал в закуток, где теперь выросла дьявольская будка, а школьником постоянно колотил мячом о белый кирпич хозблока. Что у меня оставалось теперь?

Ночь я провел на вокзале. А утром позвонил оттуда в ЖЭК и оставил жалобу на незаконные посадки во дворе. Весь вечер метался по городу, желая вернуться домой, но не решаясь на это. Они ведь ждали меня, наверняка ждали!

Вечером же еще раз позвонил в ЖЭК, и приятный женский голос в телефоне рассказал, что нарушений по моему адресу не выявлено. Я спросил у девушки, не было на лице проверяющего, когда тот вернулся в бюро, красных точек от игл. Та повесила трубку, а я рассмеялся так, что привлек внимание прохожих. Они старательно отводили глаза от хихикающего незнакомца с мобильным телефоном в руках.

Меня всегда страшили книги и фильмы о безумцах. Есть нечто инфернальное в том, как человек уходит в несуществующий мир и не понимает этого. Для всего остального он лишь очередной псих в лечебнице, но его-то вселенная меняется. Он то остается в ней. И ему никуда не деться.

Мой визит вспугнул дворника, это очевидно. И он что-то сказал такое тогда, торопливое, нервное. Что-то проговорил, обращаясь к Быку и Саше… Проклятое «дархат» и что-то еще. И это значило — нельзя останавливаться, нельзя сомневаться. Надо действовать. Надо остановить его. Даже если они ждут меня — я обязан что-нибудь сделать.

Двор встретил меня молчанием. Он пропитался тревогой, и прохожие старались в него не заворачивать. Я торопливо проскочил мимо забора и юркнул за гараж. Где столкнулся с Быком. Он преградил мне дорогу, многозначительно скрестил руки на груди. В правой был зажат мой ледоруб.

— Я хочу увидеть его, — сказал я и соврал. — Оно звало меня.

— Иди отсюда, сук, — отрезал Бык. Пустой безумный взгляд бегал по моему лицу, на губах подрагивала улыбка человека, который знает многое, но не спешит делиться. Улыбка приближенного к тайне. — Еще рано.

Я сделал шаг вперед, стараясь заглянуть ему за плечо. Рука с ледорубом напряглась, Бык пошевелился, и мне не оставалось ничего, кроме как отступить. Я услышал шаги сзади и обернулся. Женщина лет сорока, с припадающей на задние лапы немецкой овчаркой, остановилась у угла гаража, окинула нас, стоящих на тропе, измученным взглядом и ушла прочь.

— Оно соберет вечером. Мы все сделали. Теперь будет как надо, — сказал Бык. — Но сейчас рано, сук. Вечером. Ты должен знать.

Я кивнул, невероятно напуганный тем, как легко он принял меня за своего. Сделал несколько шагов прочь.

Мне вновь показалось, будто в траве вокруг будки что-то шевелилось. Но теперь оно было больше. Точно. Значительно больше.

Чудовищно больше.

И рядом с изумрудными зарослями лежала какая-то красная тряпка с зеленым пятнышком. Я никак не мог понять, почему она меня так тревожит. Почему кажется такой знакомой. Снедаемый тревогой вернулся в квартиру, последний оплот моей старой, хорошей жизни. Запер вторую дверь, накинул цепочку. А потом еще и придвинул стул к ручке.

Что это была за тряпочка? Почему она меня так зацепила?

Около полуночи в парадной одновременно захлопали двери квартир, провожая покидающих их владельцев. Я забился в ванную, но даже там слышал эти проклятые удары. Эти призывные тамтамы.

Началось. Что-то началось. И я не нашел в себе сил спуститься. Вскоре все резко утихло, и дом словно вымер.

А потом мне в дверь постучали.

Резкий звук в темноте бросил меня в ледяную испарину. Первым желанием было притвориться, что меня нет дома, но эта трусость вдруг возмутила меня. Весь вечер сердце нагревала ненависть к себе и презрение, и неожиданно пришло понимание, что спрятавшись я предам последнее, что у меня осталось — родные стены. Поэтому я, не скрываясь, подошел к двери, захватив с собой нож. Поджилки тряслись, в горле стало сухо, но я выцарапал из него: «Кто?»

Никто не ответил. Мои пальцы, будто по чужой воле, скинули цепочку. Глухо стукнул отодвинутый стул, чавкнула дерматином, открываясь, вторая дверь. Через глазок я увидел, что на площадке стоит бабка Савельева. Седые лохмы торчали дыбом, обкусанные губы шевелились. Она затравленно озиралась по сторонам и, услышав мою заминку, прижалась к двери.

— Юрочка, откройте! Откройте, умоляю вас!

Я впустил ее внутрь, почувствовав себя заговорщиком. Плотно прикрыл дверь. От Савельевой пахло старостью и немытым телом. Она подслеповато щурилась, разыскивая во тьме мое лицо.

— Вы знаете, что с моей кошечкой? Знаете, что с Дашенькой, да? — забормотала она и, не дав мне ответить, продолжила. — Элла Леонидовна говорила, что знаете. Что вчера, когда вас увозили, вы кричали… О Дашеньке. Вы знаете? Она мертва?

— Я не уверен… Вы слышали… Двери?

Перед глазами вновь возникли кошачьи головы в ветвях. Белые зубки оскаленных мордочек. И следы от иголок на мясистом лице Быка.

— Она каждую ночь мяучит на балконе. Что-то говорит, но я не открываю. Мне кажется, это не она. Что она теперь с ним.

— С кем?

Она отшатнулась, заискивающе улыбнулась, отчего состарилась еще лет на двадцать. Я напугал ее глупым вопросом, бросил назад в сомнения. В думы, что не реальность изменилась, а сознание. Столкнул с табуретки разума, на которой и сам-то с трудом держался.

— С деревом? — поспешил я уточнить, но Савельева уже открыла дверь и спиной вывалилась на площадку. Слепо нашарила кнопку вызова лифта.

— Скажите же! С деревом, да? Вы тоже его слышите? Вы слышали двери? Вы знаете, что происходит?

Она перестала улыбаться и устало сказала:

— Все меняется, Юрочка, — лифт захлопнул пасть, проглотив ее, и потащил вниз, на третий этаж.

Я смотрел на закрывшиеся двери и трясся, как в лихорадке.

— Я видел ее голову на том дереве! Я видел ее, — вырвался крик. Эхо прокатилось по немым лестничным пролетам. Секунды прошли как часы. Снизу донеслось старческое шарканье, и грохнула железная дверь.

Страх и любопытство провели меня на пол-этажа ниже, к окну во двор. Я привычно прижался к стенке и посмотрел вниз.

Двор был переполнен людьми. В сумерках, под одиноким фонарем у помойки я видел почти всех жителей нашего микрорайона. Я узнал уборщицу из школы, где учился, увидел бывшую одноклассницу, к которой когда-то питал нежные чувства, но удостоился лишь пьяного секса на десятилетии выпуска. Увидел ту женщину, что гуляла с собакой сегодня.

Они толпились у синего гаража, где стоял проклятый дворник и два его новых помощника — Бык и Саня Стриженый. Они чего-то ждали.

Через открытое окно не доносилось ни звука. Двор молчал. Впитывал. Я вернулся назад в квартиру, запер все замки и принял двойную дозу лекарства, чтобы забыться, но все равно ворочался до двух ночи, слушая тишину и страшась шагов на лестничной площадке. Шагов и звонка тех, кто был когда-то моими соседями, но теперь служили Древу и пришли за мною. В момент засыпания мне почудился далекий вскрик, но химия уже подействовала, и я ушел в темноту.

Тем вскриком была вышедшая в окно хозяйка Дашеньки.

Мне сказал об этом участковый. Он, бледный, нервный, все утро крутился в поисках свидетелей и к десяти часам присел на лавочке возле парадной и закурил. Я увидел это со своего наблюдательного поста и торопливо спустился, сделав вид, что просто вышел подымить сигареткой. Сел рядом, в своих чертовых зеленых тапочках, и мы разговорились. Охотно, как солдаты после боя. Солнечный день прогнал ночной ужас, и я уже не мог гарантировать, что те люди во дворе были на самом деле. Однако смерть Савельевой…

Мы с участковым болтали, а из окон на нас смотрели соседи. Молчаливые, внимательные. Я старался не показывать вида, что замечаю их силуэты.

— Будто никто не работает, — сказал мне участковый после короткой беседы. На вид ему было не больше двадцати пяти, приветливые голубые глаза смотрели весело и с легкой хитринкой. — Все по домам сидят, едритые колобахи. Никто ничего не видел, не знает. Лишь смотрят. У меня, клянусь, в груди екает от этих взглядов. Жуть какая-то, а не подъезд. Вроде не так раньше было. Ты сам-то здесь обитаешь?

Я кивнул. Он внимательно посмотрел мне в глаза и хмыкнул:

— Порядочный, раз не сталкивались. Я-то всех шумных тут уже повидал. И теперь, смотрю, все смирные стали. Молчаливые. Хорошо, конечно, что не дебоширят, как раньше, а все равно жутковато.

— Она часто ссорилась с дворником, — мой взгляд упал на кобуру участкового. — Савельева. Что-то они не поделили.

— Да? И что?

— Не знаю, что-то там, за гаражами, — идея вывести представителя закона на будку показалась мне интересной.

— Да? — опять повторил он. Глянул в сторону гаражей. — Ну, пойдем, посмотрим, что они, колобахи, могли не поделить.

Я шел следом, едва сдерживаясь оттого, чтобы не подгонять неторопливого участкового. Мне страшно хотелось рассказать про исколотых, про дерево в будке, про кошачьи головы в ветвях, про людей на улице ночью. Про что-то в густой траве.

Но скажи я хоть слово — он наверняка бы озаботился вызовом «неотложки». Поэтому я молчал. Молчал, когда участковый свернул за гараж. Молчал, когда Бык без лишних слов ударил удивленного полицейского ледорубом в голову, и та с жутким хрустом и хлюпаньем раскололась надвое. Кровь брызнула в лицо «исколотому», труп участкового упал на землю и его ноги заплясали в агонии, а я в тот же миг рванулся к кобуре. Схватил пистолет, дернул его на себя и оторвал оружие вместе с цепочкой и хлястиком на штанах. Отбежал прочь от окровавленного Быка, который нарочито медленно стряхнул серо-красную кашу с лезвия ледоруба.

Мне хотелось заорать так громко, как не способен кричать человек. Я обернулся, в поисках прохожих, и увидел уже знакомую собачницу с овчаркой. Но она и ее пес безучастно смотрели на труп полицейского, словно на земле развалилась куча мусора, а не человек.

Из окон дома на меня пялились люди. В каждом проеме, со второго по шестой этаж, стояли женщины и мужчины, старики и подростки, и все они следили за мною. Все как один.

Палец сам щелкнул предохранителем «Макарова» Я передернул затвор, поднял оружие и направил ствол в грудь Быка. В глазах того появилось удивление.

«Не дергайте, жмите плавно» — когда — то сказал мне инструктор по стрельбе, и я сделал так, как он учил. Отдача наполнила меня восторгом. Пуля отбросила Быка на землю и я, не колеблясь, пошел к будке.

Уже недалеко от нее я вновь увидел ту красную тряпку, так запавшую мне в память. Она лежала на границе с изумрудной травой. И только в этот момент я узнал в ней шапочку с динозавриком. В глазах потемнело.

Позади раздался рык: хозяйка пса, оскалившаяся от гнева, бежала ко мне. Я вскинул пистолет.

Бах!

Она споткнулась и ткнулась лицом в землю. Затихла. Пес с визгом убежал.

А я застонал от ужаса.

Потому что в траве у будки, оплетенная стеблями, лежала Полина с качелей. Хищная зелень опутала ее с ног до головы, проткнула кожу во многих местах и… питалась.

А вокруг в траве шевелились иссушенные, оплетенные и все еще живые домашние любимцы. Те, которые пока не украсили собой ветви Древа. У девочки под стянутыми веками лихорадочно метались глаза, будто она видела плохой сон, но никак не могла проснуться.

Сверху послышался звон, и из окна выпрыгнул пожилой мужчина с воплем:

— Назад! Назад, святотатец!

Он грохнулся на землю в пяти шагах от меня, и я услышал хруст переломанных костей. Прыгун взвыл от боли.

Бах!

Я промахнулся мимо дужки замка, пуля пробила фанеру и исчезла в будке.

Бах!

Замок лязгнул, и я рванул дверь на себя. Запах гнили чуть не сбил меня с ног. Древо ощетинилось иглами, встречая меня. Десятки кошачьих голов оскалились, закачались. Я стоял в зловонии и смотрел на врага, внезапно осознав, что у меня нет никакого плана. Что я лишь догадываюсь, как бороться с растением, поработившим мой двор. Нужно было подумать об этом заранее. Купить бензина или хотя бы взять с собой топор.

Древо почувствовало мою слабость и восторжествовало сквозь многоголосый вой слуг, спешащих ему на помощь. Пенсионер со сломанными ногами орал от боли, но подползал ближе, извергая проклятья. Люди в окнах исчезли, никто не повторил его прыжка, и сейчас они толкались на лестницах. Торопились ко мне.

Четыре патрона в обойме…

Я шагнул в будку, и иглы впились в меня. Вонзились в ладони, охватившие теплый ствол. Яд сцепился во мне с химией феназепама, и разум вновь устоял. Ранки зажглись болью, и я рванулся назад, ломая дерево. Ветви оплели тело, трава била по ботинкам и жалила кожу, проникая под штаны, а я обхватил ствол руками и раскачивался взад-вперед. Иглы тонкими пальцами искали мои глаза, лезли в ноздри. Древо вопило о помощи, и ему обезьяньими криками отзывались его слуги, бегущие со всех концов двора.

Ствол треснул, дерево поддалось, но тут в глазах потемнело от страшного удара в голову. Я обмяк, и меня потащил прочь здоровенный бугай, живший в доме за детской площадкой. Он визжал от ненависти, а я цеплялся за ветки, и те извивались под пальцами, выскальзывали. Древо треснуло еще раз; мужик выдернул меня из будки и бросил на землю.

От удара из груди выбило дыхание, я лягнул великана ногой в живот, перевернулся на спину и прострелил ему голову. У гаража появился растрепанный дворник. Он стоял на четвереньках и по-звериному скалился, безумный взгляд цеплялся за Древо в будке. Хрипло крикнув, азиат обезумевшим животным, не вставая на ноги, поскакал в мою сторону.

Бах. Он взвизгнул и скорчился на земле. Я же пополз к будке. Из нее торчала одна из ветвей и длинная хвоя на ней, попав под лучи дневного света, извивалась, как брошенные на угли черви.

— Не нравится, — сквозь туман в голове прошептал я, ухватился за ветку левой рукой. Направил пистолет в сторону прохода у гаража.

Слуги уже не бежали. Они стояли с ошеломленным видом, плечом к плечу и не понимали, почему оказались здесь. Не понимали, что видят перед собой и зачем так спешили. Древо не питало их больше. Не кружило им головы. Оно умирало.

Я потянулся выше, схватился за следующую ветку и потянул ее к себе. Никогда в жизни не слышал ничего мелодичнее этого треска.

Дерево вывалилось из будки, стукнуло меня по голове и оцарапало лицо. Движение игл замедлялось.

— Дяденька, — послышалось откуда-то снизу и слева. Я повернулся и увидел открытые глубоко запавшие глаза девочки Полины.

— Оно меня ест… — испуганно и чуть слышно прошептала она бледными губами. Трава вокруг нее обмякла, ослабила хватку.

— Оно больше не будет, — сказал я.

У гаражей завопила от ужаса женщина. Где-то завыла приближающаяся сирена.

Рука с пистолетом опустилась сама собой.

После долгих и утомительных экспертиз, следствий, судов я перестал сомневаться в своем здравомыслии. Воспаленный мозг не придумает столько бюрократии. Но в конце концов дело закрыли, и мне удалось избежать принудительного лечения. Не стану зачитывать вердикты врачебной комиссии и следственного комитета. Я их и не помню, если честно.

Куда важнее для меня было желание разобраться в том, с чем я столкнулся там, за гаражами. Но у меня не вышло. Никто не смог дать мне внятного ответа. Ни биологи, ни зоологи. Чаще всего над моими вопросами просто смеялись, иногда выставляли вон с охраной. В интернете моими вопросами интересовались лишь натуральные безумцы. Поэтому я перестал искать, решив довольствоваться личными выводами.

Скорее всего, тот дворник был лишь первой жертвой Древа. Может, бедолага нашел его где-то, прикоснулся, и оно взяло его. Заставило служить себе. Заставило кормить животными (их полуразложившихся тел много нашлось в той пышной траве вокруг будки), а потом найти пищу повкуснее, сытнее. Дерево впитывало в себя жизнь и росло, становилось могущественнее. Если бы не таблетки, я тоже нашел бы себя в служении ему.

И тогда оно переварило бы девочку — Полину, высосало бы ее до конца. А потом слуги притащили бы следующую жертву. Затем еще одну… А дальше? Оно бы зацвело? Дало бы плоды?

Мне страшно об этом думать. Я рад, что победил его. Да, оно отравило мой двор, в конце концов пришлось продать квартиру и переехать (я не мог больше смотреть в глаза соседям, которые уже побывали на той стороне).

Теперь я живу в кирпичном коттедже на холме, в двадцати километрах от Дубово (какое, оказывается, жуткое название). Вокруг моего дома нет ни одного дерева, а в аптечке всегда лежат спасшие рассудок лекарства. Конечно, пришлось пойти на нарушение закона, чтобы приобрести нужные запасы — но зато теперь я спокойнее сплю.

И почти не думаю о самой будке, о том, что Древо не могло вырасти в ней самостоятельно. Что кто-то его там посадил, оберегая от губительных солнечных лучей. Что в мире сотни тысяч таких темных закутков, где уже сейчас из-под земли может тянуться тонкий стебелек с шевелящимися мягкими иголками.

Почти не думаю.

Но всегда готов.

Александр Дедов

«Забыть и оставить»

— Вот так, Кшиштоф, выучишься ты на ксендза в своем университете, познакомишься с монахами, попробуешь их пиво, а мое потом будешь вспоминать да рожу кривить, — седой толстяк с деревянной ногой и повязкой на правом глазу громыхнул кружкой по стойке. — Ну а пока — пей. Без пойла в этом аду рассудок упорхнет сизарем, а в черепе говно одно останется. Пей — крепкое, еще и от заразы хорошо.

Кшиштоф, сутуловатой и тощий паренек в зеленой робе, сделал решительный глоток и крякнул от удовольствия. Пиво приятно обожгло горло, но во рту остался только вкус хмеля и ячменя, никакого спирта.

— Зря прибедняешься, пан Томаш. Бывал я у монахов, когда практику по истории богословия в Гальзицком монастыре проходил. Пиво отменно варят, спору нет, да вот крепкое и вкусное чтобы — такого у них нет. Уж поверь.

Томаш, отодвинув в сторону свою булаву, облокотился на стойку и хитровато улыбнулся.

— Знаю я вас, пьянчужек, что угодно скажете, чтобы еще кружку выпросить. Да я и так налью, оно все за счет короля. Так что жри, пей, марай бумагу, но смотри в оба: люди здесь долго не задерживаются, и сам понимаешь — не оттого, что им просто надоело.

— Знаю-знаю, поэтому же и приехал. Отец-наставник столько всего рассказал: я спать не мог, об одной только вашей крепости и думал. Полгода ждал, пока обоз в горы поедет. Дождался!

— Ученый человек, он все равно что безумец…

Кшиштоф решил не продолжать этот разговор ни о чем, он с удовольствием допил пиво; Томаш немедленно убрал пустую посуду и тут же поставил новую кружку.

— Ксендзом будешь, значит?

— Так точно, пан Томаш, буду.

— Знаешь, мы вот тут вдвоем с тобой в пустой корчме… В общем, я вот живу на свете, живу. Много зла сделал, и, наверное, сделаю еще немало, но вот яд греха в душе носить тяжело… Я ведь сам сюда вызвался, чтобы искупить… И тут тружусь, чтобы служилому люду жилось попроще, и руки еще могут! — Томаш схватил булаву и зловеще ею потряс. — Исповедь можешь устроить? Как положено, чтобы с молитвами и поклонами, чтобы с епитимьей…

— Я бы с радостью, пан Томаш… Да меня ж еще не рукоположили, не могу таинства проводить…

— Жаль, — ответил Томаш с искренней грустью. — Обидно… Жаль…

Кшиштоф хотел ответить что-то ободряющее, но замер; в животе расплескалась лужа ледяного кипятка, волосы тут же встали дыбом. Позади него из-под каменных плит раздавалось мелодичное «койт-уф-ирррь, койт-уф-иррь», будто бы диковинная помесь птицы и лягушки медленно торила себе дорогу наверх.

— А ну, отойди! — Гаркнул Томаш, сгоняя Кшиштофа с табурета. Толстяк чудовищно хромал, но весь его облик был настолько решительным, что сразу становилось ясно — человек знает свое дело. Томаш крепкою рукой схватился за стальное кольцо и с видимым усилием приподнял каменный блок. Из тьмы на него зыркнули светящиеся зеленые глаза. Койт-уф-ирррь!

— О курва! И сюда залезли, мать вашу растак…

Томаш ударил булавой, влажно хрустнуло. Что-то с воем полетело глубоко вниз, но спустя мгновение в темном проеме, слишком узком для того, чтобы существо могло протиснуться целиком, появилась рука. Тощая, с зеленоватой кожей. Кшиштоф мог поклясться, что ногти этого существа сделаны из древесной коры.

Рука слепо ощупывала пространство, пока не случилась встреча с карающей булавой; еще один уверенный тычок в темноту стальным навершием, еще одна тварь полетела вниз.

— Помоги мне, доходяга. С одной ногой не управлюсь!

Томаш пытался снять с балок объемистый бочонок, но деревянная нога не сгибалась; толстяк, безусловно — очень сильный человек, не мог ухватиться поудобнее.

— Да поторопись же ты, выкидыш суслика! Живее!

— А, да…

Койт-уф-ирррь! Койт-уф-ирррь! — звук был совсем близко. Кшиштоф встал позади бочонка и уперся спиной в холодную стену, толкая тяжесть на Томаша. Толстяк же потянул изо всех сил, и спустя мгновение тяжеленная штуковина уже с грохотом каталась по полу.

Койт-уф-ирррь! — в темном проеме светились уже три пары зеленых глаз. Они подкатили бочку; Томаш сбил пробку булавой, и в темноту хлынула прозрачная, как слеза ангела, жидкость. Воздух наполнился спиртовым духом.

Томаш снял со стены факел, прицелился и метко метнул комочек огня в шевелящуюся темноту. В сию же секунду из проема в потолок ударил столб огня, на мгновение полутьма корчмы оделась в рыжее. Из-под пола раздались истошные крики, в воздухе запахло жжеными листьями и горелым мясом.

— Ну что, недоксендз, все еще хочешь узнать этих тварей поближе?

Кшиштоф залпом допил пиво и, громко крякнув, стукнул кружкой по стойке.

— Да…

— Ученый человек, он все равно что безумец…

* * *

Никогда прежде Кшиштоф не чувствовал себя столь отвратительной обузой. Простое дело — однажды вместе со всем обозом подготовиться к поездке до Треугольной крепости, и совсем другое — самостоятельно собираться к каждой вылазке за стену, ко встречам с патрулями, которые Кшиштоф ждал, как сошествия Господа с небес.

Со временем он привык облачаться в промасленный кожаный комбинезон, привык к узкой полоске зрения клювастой маски. Привык к крепкому духу чесночной настойки, которой пропитывали тряпки в «клюве» маски. Этот ритуал — выход за стены крепости, включал в себя множество элементов, которые тяжело запомнить с первого раза. Если хочешь вернуться живым из разведки, нужно соблюдать ряд предосторожностей, но Кшиштоф по своей природной неуклюжести и неопытности нарушал многие из этих правил. И каждый раз, когда он возвращался обратно — в уют несокрушимых стен, когда пил крепкое пиво пана Томаша, он неизменно испытывал стыд и ненависть к себе. Его раздражало брезгливое снисхождение путевых соглядатаев, которые терпели Кшиштофа только из-за одного обещания ордена найти лекарство от древесной хвори.

— Ну, ты сам посуди, ученый человек, — говорил Марек, старшина соглядатаев. — Какой резон искать лекарство? Здесь самая безопасная дорога для обозов, идущих с юга на север. Уж поверь, человек с большой дороги куда опаснее древесных тварей. Купцы платят за проезд, купцы платят за охрану, окрестные деревни платят налог за то, что мы оттягиваем заразу от их пахотных земель. Так какой резон?

Марек был умным человеком, пусть и необразованным, и это раздражало.

— Спокойная жизнь, пан старшина, — отвечал Кшиштоф неуверенно. — Разве это не самое главное?

В ответ матерый соглядатай лишь презрительно фыркал, сдувая пивную пену с пышных рыжих усов.

Древесная хворь, без сомнений, была явлением богопротивным, но и она подчинялась законам природы. Ближе к осенней жатве больных становилось больше, в лесах встречались не только зараженные люди, но и животные. Лес начинал расти с чудовищной скоростью: если в обычное время прочищать дороги приходилось пару раз в месяц, то в сентябре специальные бригады соглядатаев, облаченные в диковинные многослойные комбинезоны, жгли дрова (настоящие, «живые» дрова) и смолу трижды в неделю. Был в этом особенный, ни с чем не сравнимый ужас: проснуться поутру и смотреть, как солнце расплескало рассвет по молодым деревцам, плотным кольцом обступившим Треугольную крепость.

Это утро выдалось холодным: на траве появился первый иней, но Кшиштофу все равно было жарко. Комбинезон не пропускал воздух, и жар от собственного тела устраивал баню через каких-то полчаса. Студент чувствовал, что рубаха и портки промокли насквозь.

В авангарде шли соглядатаи с алебардами, следом за ними шли вооруженные фальшионами факелоносцы, замыкали же отряд арбалетчики, среди которых шел и Кшиштоф.

— Сейчас утро, — из-за маски обычно звонкий голос старшины Марека звучал будто бы из-под воды. — Если кто заразился, будут сонные. Таких брать запросто!

Соловушки, как называли их местные, появились только на третьем часу пешего обхода. Четверо доходяг, облаченных в худые бязевые рубахи, покачиваясь шли сквозь высокую траву.

Койт-уф-ирррь! Койт-уф-ирррь! — услышал Кшиштоф знакомые трели.

Все четверо тащили за собой длинные куски пеньковой веревки.

— На кой черт им веревка, Марек? — негромко спросил Кшиштоф.

— Суеверный люд говорит, что это в издевочку над нашим богом-висельником. Дескать, дьявол эту хворь создал, чтобы осквернить удавку, наш священный символ веры. Но опыт мой говорит другое. А ты и сам посмотри!

Кшиштоф смотрел. Хворые крестьяне с неожиданной прытью зацепились за ветки и резво, почти по-кошачьи, забрались под самую крону кривого и высокого, как дом, дуба. Каждый из них привязал веревку к толстой ветке, сплел неаккуратную удавку, а затем они слаженно, почти в единое мгновение, прыгнули.

— Так вот, — продолжил Марек. — Опыт мой говорит, что сверху оно удобнее, когда труп созревает: пыльца вырывается из пуза, а ветер ее по округе разгоняет. Ты только не спеши радоваться, ученый человек, — усмехнулся Марек. — Они и без пыльцы страсть какие злые. Им дьявол велит кусать много людей, прежде чем одеревенеть. Так, кончай болтать. Пали!

Арбалетчики закрутили синхронно ручки кранекинов, громко захрустела тетива. Когда арбалеты были заряжены, факелоносцы подпалили тяжелые болты с горючими наконечниками. Зашипела смола, тоненькие струйки дыма взвились в небо.

— Пали! — настойчиво повторил Марек.

Синхронно щелкнули арбалеты; нужно было отдать должное мастерству стрелков: двумя выстрелами им удалось поджечь всех четверых Соловушек, благо — те висели близко друг другу и пламя легко перекинулось.

— Ими бы печи растапливать! — усмехнулся один из арбалетчиков. — Горят получше сухого торфа!

Соглядатаи еще немного поболтали и двинулись дальше. Кшиштофу казалось, что они, привыкшие к спиртовым парам, натренированные к жаре и холоду, специально чеканят шаг все быстрее и быстрее, чтобы показать студенту, насколько он жалок.

— Я не могу в этой маске, подождите… — из последних сил крикнул Кшиштоф.

Соглядатаи остановились, но не для того, чтобы подождать свою обузу. В траве, придавленный мертвой лошадью, кряхтел монах.

— Да чего же вы стоите, еретики! — кричал толстощекий старикашка с крючковатым носом. Он смешно перебирал тоненькими, не к тучному телу, ручонками. — Это по-божески, о курва-мать? Это по-людски, я вас спрашиваю?

Соглядатаев забавляла эта картинка. Они дружно гоготали, обмениваясь сальными шуточками.

— А ты, отец, крепок на язык, как я погляжу, — сказал Марек подсовывая алебарду под тушу лошади. Он кивнул второму соглядатаю, и тот повторил то же самое. Они навалились, кряхтя, раскачали тушу и приподняли ее, чтобы монашек мог вылезти.

— Я и на тумак крепок! Поглядел бы я, сын мой, каков и ты в кулаке! Да ситуация, вишь ты, поганенькая. Меня тут четверо, о курва-мать, ограбили.

— Это не тощие такие да грязные, в рубахах дырявых? — спросил арбалетчик.

— Они, о курва! Моя Марточка их копытами бить, всегда меня защищала, а они ее загрызли! О курва-мать, прямо на меня упала! И чего им надо было? Веревку только с тюков взяли.

— Тебя-то самого не тронули? — спросил Марек, оглядывая монашка, закатывая тому рукава.

— Нет, нет, слава Богу, нет! — Монашек отряхнул робу и порхнул рукавами. Весь облик его тут же напитался благообразием, будто бы какое-то мгновение назад не сквернословил и не упоминал он такую-то мать. — Прошу прощения, Панове. Я, вишь ты, испугался. Это дьявол говорил моими устами.

— Несомненно, — Марек сделал над собой усилие, чтобы не прыснуть со смеху. — Что ж, преподобный, вам повезло. Мы возьмем вас с собой, но ближайшие недели вам предстоит провести в карантине.

* * *

В треугольной крепости считали, что спирт — лучшее упреждающее древесную хворь средство. Сотник Ярослав любил говорить, что только благодаря пойлу так мало его людей погибло от древесной хвори.

Как и обещал Марек, монаха отправили на карантин, и кажется, отец Чеслав был этому несказанно рад: где-то в скупых крепостных закромах нашлась перина на гусином пуху, трижды в день старику приносили ковшик чистейшего виноградного спирта, который отец Чеслав, крепкий сукин сын, запивал грютом.

— Ух! — закатывал глаза монах. — Вишь ты, как хорошо… Но воля слаще! Сколько мне тут сидеть еще?

— А пес его знает, — отвечал Марек, подавая жирному монаху копченую свинину через узкое окошко в двери. — Почтового голубя отправили в пресвитерию. В одну сторону только верст двести с полтиной. Ждем ответного письма, а там уж как старейшины вашу судьбу решат, отец Чеслав.

Монах картинно вздохнул и всплеснул руками, затем уронил зад на койку и прихлебнул грюта.

— Что ж, если Господь шлет мне испытание, я готов его принять. Он повесился на березе за наши грехи, а потом целую вечность томился у дьявола в котлах за каждого из нас. Негоже, вишь ты, на плохонькое пиво жаловаться. Ей богу грех!

— Вы, отец, только при корчмаре Томаше так не говорите. Он вспыльчивый и булава всегда при нем…

Отец Чеслав нырнул крючковатым носом в кружку, понюхал, затем сделал щедрый глоток.

— Пожалуй, лишку хватил. Спирт отличный, и грют хорош, но не монастырский, вишь ты…

Марек собирался уже закрыть окошко в двери камеры, как отец Чеслав окликнул его.

— Стой! Марек, скажи мне. Честно скажи: в бога веруешь?

— Ох уж эти вопросы… От случая к случаю, отец Чеслав.

— Да-да-да, — затараторил Монах. — Зато честно, вишь ты. А если я тебе случай подкину?

— Ну…

— Шпиль у крепости голый. Надобно бы символ божий, удавку, повесить, чтобы господь видел!

Марец цокнул языком и нарочито громко хлопнул окошком, повернув ключ в замке.

* * *

Осеннее буйство больного леса вошло в цвет. Больше никто из путевых соглядатаев не выходил за стены, в крепости стало необычайно людно. Однако это вовсе не означало, что борцы с древесной хворью утопали в праздности и лени; напротив — работенки прибавилось. И все горючие материалы, накопленные за относительно спокойные месяцы, теперь пошли в ход.

Твари храбрели ночью, и с наступлением темноты Кшиштоф наблюдал, как рой за роем огненные болты и стрелы выкашивают неплотные шеренги оживших деревьев. Они ползли медленно — какие-то жалкие дюймы, но уверенно. И в этом крылось еще одно отличие от божественной природы: эти существа, кажется, не боялись умереть. Твари подходили близко, гораздо ближе полета стрелы, и просто стояли, давая себя уничтожить. Они словно бы ждали команды, какого-то одного им понятного знака. В воздухе воняло горелым мясом, стоял горький дым от сырой древесины, и наутро под стенами треугольной крепости оказывались целые дорожки золы. Это бы, пожалуй, придало уверенности, но зола — отличное удобрение. И вечером как по расписанию под стенами толпились все новые и новые чудища.

Кшиштоф заскучал взаперти. Он старательно выписал в дневник все наблюдения за хворью и хворыми, однако же вынужденное затворничество заставляло искать компании. Сотник Ярослав говорил, что к прежнему ремеслу особые отряды чистильщиков и путевые соглядатаи вернутся только к декабрю.

Единственным образованным человеком в крепости кроме, разумеется, Кшиштофа, был отец Чеслав. Старшина Марек разрешил студенту спускаться в каземат, но при одном условии: обязательно облачаться в защитный костюм.

Отец Чеслав уже две недели питался только виноградным спиртом, грютом и копченой свининой. Кажется, монах пребывал в добром здравии и даже стал немного шире, чем прежде.

— Они меня специально тут держат, — жаловался монашек. — Вишь ты, Кшиштоф, король ведь в эту крепость специально безбожников набирает. Потому что верующий человек испугается, вишь ты, когда с сатанинским отродьем лицом к лицу. Я вот испугался… Это поэтому они меня тут держат! Чтобы не путался под ногами, о курв… — отец Чеслав осекся. — Я уже, наверное, бочку спирта выпил, а они все меня в клетке… Вишь ты, Кшиштоф, не выпустят они меня, пока люди из пресвитерии не приедут. А когда это будет? — отец Чеслав глотнул грюта из кружки. — Да и будет ли?

В коридоре темницы раздался грохот: кто-то катил бочку. Спустя мгновение в свете факелов замелькал широченный силуэт, послышался ритмичный стук дерева о камень. Корчмарь Томаш пришел.

— Все, преподобный отец, это последний для вас бочонок грюта. У меня полторы сотни соглядатаев хотят горло промочить не меньше вашего, а вы пьете за четверых.

Монах заложил руки за спину и сталь прохаживаться по своей тесной камере. Соглядатаи отворили дверь, и Кшиштоф, облаченный в защитный комбинезон, помог закатить пиво.

— Вишь ты, — неуверенно каркнул отец Чеслав, — хороший у вас грют… Но не монастырский, не монастырский…

Когда хромой Томаш уковылял достаточно далеко, а тюремный соглядатай вернулся за свой стол — спать, отец Чеслав подозвал Кшиштофа. Стук-стук-стук, — постучал он в закрытое окошко.

— Кшиштоф?

— Отец Чеслав?

— Ты же будешь ксендзом! Удавка, Кшиштоф. Богоугодное дело, вишь ты, отлагательств не терпит! Сделай, пожалуйста…

Привычка к опасности притупляет чувство страха, с ней пропадает осторожность. Когда знаешь, что изо дня в день богопротивная стихия пробует крепость на прочность, когда человеку каждый раз удается выйти победителем из этой схватки, начинаешь думать, что так будет всегда.

Кшиштоф привык засыпать под мерное щелканье арбалетов, легкий хруст подступающего леса; звонкое «койт-уф-иррь» стало почти что колыбелью.

Местные говорили, что к декабрю хворый лес ослабеет, а к февралю уснет, и тогда начнется тяжелая и изнурительная работа: находить и сжигать.

Кшиштоф с нетерпением ждал лютых морозов, записывал в дневник все, что смог вспомнить со своих вылазок.

Вечерами, лежа в своей постели, он думал, что прав Марек: и вправду ведь — зачем королю лекарство? Ответ напрашивался сам собой: чтобы лечить соглядатаев! Несомненно, спирт и травяные настои могли предупредить болезнь, но если человек захворал крепко — тут уж пойло не спасет. Кшиштоф вел записи, наблюдая в вылазках за хворым людом. У болезни были стадии: сначала человек бредил, затем рвал на себе одежду, бился в судорогах, после его тело покрывалось бледно-зелеными, остистыми отростками, ну а под конец он искал место повыше, чтобы повеситься. Повешенный раздувался, как утопленник, его живот взрывался, осыпая округу едкой пыльцой, а после вчерашний висельник перегрызал свою удавку и искал мясо, чтобы потихоньку превратиться в шагающее дерево…

Но одной ноябрьской ночью, когда непогода разбушевалась не на шутку, заразный лес впал в неистовство. Шагающие человекоподобные деревья стали очень уж резвыми, Соловушки перестали бояться огня и продолжали карабкаться по стенам, даже охваченные пламенем.

Сидя в своей комнате на верхнем этаже донжона, Кшиштоф едва мог справляться с накатывающими волнами ужаса. Протяжный, низкий гул шагающих деревьев, истеричное «койт-уф-иррь» Соловушек и Пустобрюхих. Кажется, где-то фоном подпевал сам дьявол.

Надежда на солнце пропала; при свете дня лес, обычно спящий в это время, продолжал наступать. Припасы стремительно истощались, а волны богопротивной хвори все плотнее и плотнее обступали стены треугольной крепости.

«Господь всемилостивый, благодарю тебя за каждый глоток воздуха, что ты мне оставил, — молился Кшиштоф. — Прошу тебя, когда встречу я смерть лицом к лицу, прими меня быстро. Амен».

В молитвенном жесте Кшиштоф схватил себя левой рукой за шею, затем провел ладонью вниз и крепко сжал кулон-удавку… Удавку!? Сами собой вспомнились увещевания отца Чеслава. Может, прав старый пропойца? Может, правда стоит пробраться к шпилю, пока все заняты обороной? Он все равно некомбатант, а так — хоть какая-то надежда.

К обузе-студенту уже давно все привыкли, поэтому никто не обратил внимания на то, как он пробрался на склад и взял моток веревки. Когда стемнело и бесконечная эта битва становилась все ожесточеннее, никто даже не глянул на тощего доходягу, карабкающегося на шпиль донжона. Ну, или почти никто…

Кшиштоф был слабым человеком; его руки не привыкли держать что-то тяжелее гусиного пера, несколько месяцев с путевыми соглядатаями сделали его чуточку сильнее, но все же недостаточно сильнее для уверенного лазания по заледенелой крыше.

Украденная веревка была достаточно длинной для того, чтобы соорудить себе некое подобие страховочного троса. Остаток Кшиштоф обмотал вокруг пояса и, набравшись мужества, полез вверх.

Кшиштоф жутко боялся высоты, но страх перед хворым лесом был сильнее. Он громко вскрикнул и чуть не сорвался с края, когда несколько человекоподобных деревьев ударили в стену. Под пальцами проскользнул снег, Кшиштоф покатился вниз, ему едва хватало сноровки, чтобы, растопырив ноги и руки, зацепиться за щели между черепками кровли. Студент тяжело дышал, несмотря на собачий холод, ему было жарко. Оказавшись наверху, он трясущимися руками сплел удавку: восемь витков и два узла — так велело Священное писание. И пока Кшиштоф вязал удавку на шпиль, его вдруг осенило:

«Треугольная крепость стоит на самой высокой в этом крае горе… Их гонит инстинкт! Вот почему они так самоотверженно лезут в огонь: получив Треугольную крепость, зараза получит все Венцелесское воеводство!»

Несколько особенно крупных шагающих деревьев упали в крепостной ров прямо перед воротами, образовав мост. Мост получился кривой, шаткий, шевелящийся, но Соловушкам и деревьям поменьше хватило и этого. На стене испуганно суетились люди, щелкали арбалеты, шуршали во тьме горящие болты.

Кшиштоф вскрикнул, когда увидел несколько Пустобрюхих, медленно, но очень уверенно ползущих по стене. Одних сбили арбалетами, других столкнули вниз длинными пиками, но одно было ясно: это лишь начало. Твари только набираются смелости.

Спускаться оказалось еще сложнее: Кшиштоф едва не сорвался, нащупывая мыском сапога оконный проем. И все же он сделал это! Шпиль больше не голый!

Кшиштоф поспешил облачиться в свой громоздкий комбинезон, сунул в клюв маски новых проспиртованных тряпок, и вышел за дверь. Он очень хотел поскорее спуститься в карантинные казематы, чтобы сообщить: шпиль больше мне голый! Не голый, о, курва-мать! Даже под землей, в сыром мраке казематов, слышалось эхо бушующей битвы. Но отец Чеслав спал. Из-за массивной металлической двери доносился мощный храп.

— Отец Чеслав! — постучался студент. — Преподобный!

Монах крякнул спросонья и как-то странно свистнул.

— Кшиштоф? Чего тебе, сын мой?

Студент тяжело дышал, его легкие горели огнем от бега по бесконечным лестницам.

— Шпиль… Больше не голый. Твари уже об… Обнаглели. По стене ползают. Я повесил удавку, отец Чеслав. Давайте помолимся…

Тучный монах как-то сразу приободрился. Он громко топал по влажному каменному полу и старчески кряхтел.

— Ты должен меня выпустить! — неожиданно громко крикнул монах. — Сей час же! Мы должны намолить удавку, Кшиштоф! Господь должен явиться на виселицу, иначе все зря, зря!

Сердце бешено стучало в груди; хотелось как-то расквитаться с этим ужасом, хотелось помочь. Чтобы Господь действительно пришел к своей епитимье…

— Но… Карантин…

— О! Вовремя ты об осторожности заговорил. Выпусти меня, и мы пойдем молиться. Я, вишь ты, уже сколько недель спирт пью? Если что во мне и было, то давно сдохло. Выпусти меня, выпусти, выпусти!

— Да сейчас, ох… Где-то тут должен быть ключ. Соглядатаи сегодня все на стене. Не мог же он…

Кшиштоф заглянул в один из ящиков стола, за которым любил спать соглядатай, и чуть было не вскрикнул от радости: связка ключей была на месте.

— Сейчас-сейчас! Какой от этого каземата? Ах ты ж… Так, этот нет. А этот? — Кшиштоф перекатывал по стальному кольцу ключи, пока не нашел нужный.

Он второпях отворил дверь, встав в стороне от проема и давая монаху выйти.

Отец Чеслав неторопливо зашлепал мягкими кожаными ботинками, развалистой, вальяжной походкой двигаясь на свет. Кшиштоф отметил, что монах чудовищно растолстел; из темного каменного мешка вышло сначала пузо, а уж потом его хозяин.

— Преподобный?

Монах вел себя странно; он как-то по-птичьи склонил голову и уставился на Кшиштофа. Они глядели друг на друга так несколько мгновений, бесконечно долгих мгновений. От жуткого осознания беды будто бы кишки кипятком обдало: отец Чеслав — не человек!

«Койт-уф-иррь», — пропищал монах. Третье веко, похожее на прозрачные зеленые листочки, застлало ему глаза. Одним ловким движением монах вскинул руки, и они стали длиннее чуть ли не втрое. Кшиштоф только и успел понять, что его плотно приложили головой об камень. Сознание потухло сразу же, как костерок, залитый ведром воды.

* * *

Разбудило настойчивое, вездесущее воркование. То были десятки потревоженных голубей: они недовольно ворчали на своем птичьем языке. Их потревожили! Им не дали выспаться!

Кшиштоф разлепил глаза и тут же ойкнул: тело прострелило острой болью, звякнули кандалы. Морщась, он помог себе сесть. Рядом с ним на тюке соломы сидел сотник. Поза его была расслабленной, как у дикой кошки перед броском. Он будто игрушку крутил в руке тяжелый с виду полуторный меч.

— Проснулся, говна кусок. Ничего сказать не желаешь?

Кшиштоф силился собрать мысли в кучу: удавка на шпиле донжона, отец Чеслав, удар…

— Подойди к окну, ученый человек, — сотник Ярослав произнес это с горькой усмешкой. — Полюбуйся!

После темноты рассветное солнце ослепляло, но когда глаза привыкли, Кшиштоф увидел монаха, мерно раскачивающегося на пеньковой удавке. От голубятни до шпиля было аршинов пятьдесят, но и отсюда было заметно, что брюхо тучного монаха разорвано поперек и похоже теперь на увеличенный вдесятеро бабий срам. Камень башни покрывал толстый слой пыльцы, а в пяди от распоротого брюха мертвого монаха клубилось и медленно оседало тусклое облачко.

— Для ученого человека ты очень, очень глупый! Если бы ты мог помножить одно на другое, — сотник пытался кричать, но из-за маски он лишь громко бубнил, — то понял бы, почему удавки здесь запрещены! Знаешь, говна кусок, я ведь не хотел тебя сюда пускать, как чуял… Тебя сюда взяли только после личного письма епископа, да и то, я подозреваю, только потому, что он заканчивал тот уже университет, что и ты. Ученые люди, курва мать! Из-за тебя могут заболеть некомбатанты, что всю ночь подносили нам стрелы и точили новые пики. Водоносы, конюх, повар: все они выходили на улицу, пока было темно. И неизвестно: надышался ли кто… Потому что не для всех в крепости есть костюмы и маски…

Сотник встал со стула, долговязый и длиннорукий, он был похож на могучий старый тополь. Кшиштоф все ждал, когда его ударят, но сотник так и не тронулся с места.

— Знаешь, я бы с огромным удовольствием выпотрошил тебя как поросенка. Но церковь платит за своих должников: поэтому мы и терпели преподобного, поэтому я не трону и тебя. Как только все уляжется, пресвитерия троекратно покроет все наши расходы. Ну а пока, говна кусок… Сиди здесь и не давай повода передумать.

Сотник вышел за дверь, громко зашуршал по дереву железный засов. Кшиштоф остался один на один со своими мыслями. И видит бог: ему сейчас очень хотелось повернуть время вспять и там — в прошлом — самому себе хорошенько вмазать по роже!

* * *

Кшиштоф дни напролет сидел в голубятне. Здесь было душно, пахло птичьим пометом и плесенью. Иногда сюда заходил фельдъегерь и снимал письма с лапок испуганных птиц. Раньше этот немолодой мужчина ходил в черной униформе, а теперь, как и все — облачился в глухой кожаный комбинезон. Старик строго оглядывал крохотные сверточки на лапках голубей, внимательно оглядывал сургуч — целый ли? — смотрел на Кшиштофа и качал головой. За окулярами маски Студент не видел глаз фельдъегеря, но мог поклясться: тот смотрит на него с презрением. Этот человек обладал крайне мерзким характером, и обычно их с Кшиштофом общение ограничивалось новостями: кто сегодня заболел, сколько умерло, сколько трупов сожгли.

Фельдъегерь рассказал, как сожгли в казематах все лавки и нары, как ошпарили кипятком стены. Еще фельдъегерь любил повторять, что сотник Ярослав специально его подселил к почтовым голубям, потому что чтение государственной почты — тяжкое преступление.

— Я клянусь тебе, мальчишка, — приглушенно скрипел голос фельдъегеря. — Одно письмо — и у Ярослава впервые в жизни гнев возьмет верх над жадностью. На его месте я бы тебя четвертовал, но он все ждет, что церковь выкупит своего лучшего студента-медика. Но всего одна печать… Только дай повод…

Кшиштоф очень боялся, что фельдъегерь сам сломает сургуч и доложит сотнику, но его манера речи, жесты и любовь к смакованию подробностей будущих пыток лишний раз говорили о том, что старику просто нравится издеваться.

— Из тебя бы вышел отличный инквизитор, пан фельдъегерь, — сказал Кшиштоф заискивающим тоном. — Ты и без каленого железа умеешь делать больно, одними лишь словами…

— О! А я им и был когда-то. Сколько преступлений против короны раскрыл… Скольких шпионов поймал, скольких допросил лично… У меня говорили даже безъязыкие! Я теперь старый для такой работы, но моя рука хорошо помнит молоток… Однако же есть своя прелесть в том, чтобы хранить секреты, а не выведывать…

Тон фельдъегеря смягчился. Видимо, слова Кшиштофа подарили приятные воспоминания и перенесли мысли старика в прошлое.

— Вот, — фельдъегерь протянул вскрытый сверток. — Прочти.

Глаза Кшиштофа забегали по бумаге. Текст был коротким, но студент, не веря написанному, прочитал письмо снова и снова, пока не убедился в том, что это не шутка.

— Не может этого быть…

В письме пресвитер Венцелесского воеводства красивым убористым почерком сообщал, что Староружское аббатство уже лет тридцать как заброшено, а отец Чеслав Дикоминец и вовсе умер сотню лет назад. Его могилу недавно разорили, и пресвитер советовал разобраться с самозванцем «по всей строгости закона».

— Хворый лес приготовил нам ловушку… Но как он воскресил мертвого?

Фельдъегерь пожал плечами.

— Этого ты точно уже не узнаешь. Тебя либо зарежет сотник, либо заберет пресвитерия. Письмо мы уже отправили. Думаю, вылетишь ты из университета.

— Скорее всего…

— И что будешь делать? — спросил фельдъегерь искренне, в его словах не читался сарказм.

— Я люблю книги. Наверное, пойду дальше по стопам богослова. В монахи подамся. Может, в другом воеводстве, а может и в другую страну уеду. Как господь распорядится…

И лучше бы и правда господу распорядиться, потому что Кшиштоф прекрасно понимал: сам он с этой задачей справится куда хуже.

Ночью на треугольную крепость случилась новая атака. Гремя кандалами, Кшиштоф подошел к окну и глянул в низ: на стене суетились соглядатаи с пиками и арбалетами, некомбатанты работали во дворе. Было шумно; не каждая столичная ярмарка бывает столь же громкой.

Каждая новая атака была ожесточеннее предыдущей, и Кшиштоф боялся думать, сколько деревень разорила зараза. Все новые и новые Соловушки, десятки Пустобрюхих и деревьев, выросших из человеческой плоти и костей.

— Лезут! Здесь лезут! — крикнул арбалетчик на стене. К нему без всяких промедлений бросились несколько пикинеров и принялись методично сбрасывать Соловушек со стены. То тут, то там раздавались истошные крики.

В дверь голубятни ударили, затем снова и снова. Хлипкая личинка замка не выдержала, и дверь слетела с петель.

— Вот ты где, курва! — по голосу Кшиштоф узнал старшину Марека. — Ты! Я сразу сказал Ярославу, что толку с тебя не будет… Епископ заставил, церковь заставила… Вечно вы лезете в наши дела! Пятьдесят лет мы здесь потом и кровью приносим короне золото! А вы…

Марек сделал шаг назад и, чуть ли не падая, выудил фальшион из ножен. Он явно был пьян, и пьян изрядно. Кшиштоф не умел драться, ноги сковали кандалы, но состояние Марека внушало некоторую надежду. По крайней мере, «ложиться и умирать» он не собирался!

— Я всего лишь хотел изучить лесную хворь, я хотел помочь с лекарством…

— Ты помог, сукин ты сын, очень помог! Из-за тебя пришлось сжечь двадцать человек. Ты же знал, что теперь у нас в казематах крематорий? А! Откуда тебе…

Марек расстегнул ремни на затылке и небрежным движением снял маску. Рыжие пряди тут же рассыпались по его плечам. Из-за пазухи старшина достал фляжку и сделал глубокий глоток.

— Хороший спирт! Кхя, — крякнул Марек. — Старина Томаш знает свое дело… Я прежде не убивал здоровых людей, но когда-то же стоило начать, верно?

Марек занес над головой фальшион, и Кшиштоф попытался уйти. Он попятился назад, и в какой-то пяди от его бока просвистел клинок. Старшина чертыхнулся и ударил снова, и снова мимо.

Кшиштоф хотел пойти полукругом, так, чтобы оказаться за спиной своего визави, а потом шмыгнуть в дверной проем. Но он запутался в цепи, споткнулся и упал кулем на пол. Марек снова занес карающий фальшион, и Кшиштоф зажмурил глаза, готовясь умереть. Но услышал он лишь глухой щелчок, а затем грохот падающего тела. Где-то совсем рядом звякнул клинок.

— Вставай, ученый человек, — пробасил знакомый голос. — Давай руку.

Кшиштоф размежил веки и увидел над собой тучного человека в защитном комбинезоне. Вареная в масле кожа плотно облегала его круглое бочкообразное тело, человек держал булаву, у него не хватало ноги. Без сомнения — это был корчмарь Томаш.

Кшиштоф подал руку, и толстяк рывком поставил его на ноги. Затем он дважды ударил булавой, так, чтобы цепь отлетела от кандалов.

— Пойдем. Они скоро протаранят ворота. У нас мало времени.

Для одноногого толстяка Томаш был очень уж шустрым. Корчмарь прекрасно знал крепость, и легконогому и тощему Кшиштофу иногда приходилось заметно прибавить шагу, чтобы поспевать. А Томаш все говорил и говорил…

— Мне Ярослав все рассказал за кружкой грюта. Но я ему не верю… Никому из них! Нет в них благородства, потому что я видел, на что они способны. Деньги, Кшиштоф, они готовы на все, лишь бы их работа была важна, лишь бы король продолжал их опекать… Ты думаешь, они защищают? Да хер там! Я был корчмарем в одном из хуторов, наш голова отказался платить им «налог на поле». У нас было в достатке крепких ребят, что сами могли отбить хутор от Соловушек, что были в дружбе с пойлом, что могли подпалить эти богомерзкие древеса… Соглядатаи на поводках и в намордниках привели Соловшек, я видел! А потом спустили и сбежали… Их было много, о, курва-мать… Слишком много для одного хутора. Дружина головы билась насмерть, а я хотел увести семью, но не вышло… Их было слишком много, Кшиштоф, слишком много… Я смотрел, как они жрут мою семью, как поедают жену и двух сыновей… Я сбежал, как трус сбежал… Спрыгнул с водопада и переломал себе ноги! Течение вынесло меня верстах в сорока от хутора, соглядатаи ничего не заподозрили. Я сказал, что из столицы, что на обоз напали, что умею варить пиво и гнать спирт. Такой человек им был нужен, и вот я здесь!

Томаш громко хромал по каменным ступеням, уводя студента на первые этажи донжона — в корчму.

— Но, курва-мать, я до сих пор помню, как нас взяли в кольцо, как твари чавкали моей Мартой, Збышеком, и Гжегожем… Струсил, оставил я их, а куда мне было податься? Соглядатаи меня потом выходили, ногу, переломанную в щепки, оттяпали… А я им спирт, пиво, харчи вкусные… Куда мне было податься, Кшиштоф?

Томаш плакал и ревел басом. Этот человек носил в душе целый океан горя…

— А потом появился ты, Кшиштоф. Ты сделал то, что я сделать побоялся. Ты уничтожил эту выгребную яму… Идем, я выведу тебя.

Он миновали несколько крутых лестниц и спустились на первый этаж — в корчму.

— Вяжи веревку и спускайся, — скомандовал Томаш. — Уходи, пока есть время.

Кшиштоф послушался, встал на пустой бочонок и повязал веревку на балке над колодцем. Пару недель назад через этот лаз пытались пробраться Соловушки, но им не хватило места. Томаш поддел несколько камней кочергой и отбросил их в сторону, чтобы можно было пролезть. Свечной фонарь освещал лишь несколько аршинов вокруг, и студент с опаской поглядел в сырую тьму подземелья.

— Мы использовали эту пещеру, чтобы избавляться от отходов, — пояснил корчмарь. — Ты тощий, за пару минут спустишься. И я надеюсь, что ты выберешься, ученый человек.

— А… А как же ты, Томаш?

— Я останусь здесь. Видать, господь давал мне силы жить только для того, чтобы я встретил тебя, дохлая ты гадюка. Можешь сделать одну вещь для меня?

— Конечно. Все, что угодно…

— Не забывай мое пиво, Кшиштоф. А когда станешь ксендзом, отпой меня, жену и сыновей. Ну, давай, лезь уже!

Напоследок толстый корчмарь, следуя священной традиции, схватил себя пятерней за шею, скользнул рукой по груди и сунул ее за пазуху — к удавке. Кшиштоф повторил то же самое и заскользил вниз по веревке.

Казалось, что он протискивался сквозь узкий желоб целую вечность, но вот в сыром мраке подул свеженький ветерок, зажурчал подземный ручей. Кшиштоф шагал сквозь невысокую пещерку навстречу первым лучам солнца. Он вышел наружу — в лес, и по мху на древесных стволах определил север.

Где-то совсем рядом рыскали хворые твари, но что им теперь один человек? Инстинкт гнал их к треугольной крепости, к заветной высоте, что поможет получить власть над всем этим краем. А Кшиштоф хотел лишь одного: убраться отсюда подальше, забыть и оставить эту проклятую землю. Он планировал жить долго и никогда больше не приближаться к лесу.

Андрей Сенников

«Врастая кровью»

Нет у любви никаких крыльев, подумала Оксана.

У любви тряский ход, четыре зубастых колеса, и переедет она любого.

* * *

Они остановились за Верх-Чемулой, в деревне, названия которой на ржавом указателе никто из пассажиров «Нивы» не разобрал. Степан заглушил двигатель. Девчонки на заднем сидении зашевелились.

— Приехали? — спросила Оксана, не скрывая раздражения.

— Нет, — ответил Степан. — Разомнемся. Дальше дороги почти нет.

— Да? — усмехнулся Виктор. — А до этого, значит, была?..

— Магазин налево, удобства направо, — сказал Степан и выбрался из машины, доставая сигареты.

— Удобства?!

Степан не ответил.

Солнце едва перевалило за полдень. Деревенские дома пригнулись под палящими лучами, тщетно прикрываясь обугленными тесовыми крышами. Горячий воздух стоял плотно и неподвижно, обволакивая тела нагретой ватой. Пахло пылью, пересыхающей травой и скотиной. От машины несло жаром, как от печи. Щелкал двигатель. На горячем капоте нахально расселся солнечный зайчик, заглядывая в глаза. «Нельзя долго стоять», — подумал Степан, щуря глаз от табачного дыма. — «Через пятнадцать минут внутри станет как в душегубке».

Двери машины распахнулись, попутчики выбирались наружу. Вика и Оксана с брезгливым сомнением смотрели на дощатый сортир за остатками павильона автобусной остановки: когда-то в райцентр ходил рейсовый; по расписанию…

— Там, наверное, воняет, — наморщила нос Оксана.

— Может, в кустики лучше? — поддержала ее Вика, улыбаясь и убирая прядь волос за ухо.

Степан покачал чернявой головой.

— Не лучше, — сказал он и добавил туманно — Сами выходить не захотите…

Виктор тоже курил и смотрел через дорогу на приземистое здание с выцветшей вывеской «Продукты». Капля пота катилась по виску…

— Жарко, — сказал он, — Может, по пиву?

Степан пожал плечами: воды бы лучше купил. Упаковка «Козела» в двадцать банок лежала в багажнике, заваленная всяким походным барахлом. Хоть залейся. Теплое, конечно, но извините…

— Много не бери, — сказал он. — А то местные бухарики привяжутся…

Виктор недоверчиво хмыкнул, добил «бычок» и пошел через дорогу, озираясь. Улица казалась пустой из конца в конец. Пыль, поднятая колесами их «Нивы», неподвижно висела в мареве над дорогой, листья на деревьях не шевелились. Из жидкой тени под забором за приезжими лениво наблюдал кудлатый барбос с репьями на гачах. Живот пса тяжело вздымался и опадал. Розовый язык вывалился набок и висел вялым ошметком.

Девчонки наконец решились. Степан глянул им вслед и отвернулся. Что если его чувство к Вике — самообман? Пронзительная ясность первых дней знакомства теперь ушла, уверенность пообтрепалась, пережеванная сомнениями, словно сигаретный фильтр…

Нескладно все получилось.

Вика потащила с собой Оксану, Виктор напросился, демонстративно не замечая его намеков. Он ведь не самый большой его друг. Виктор-то… Ну, работают в одной клинике, едва пересекаясь. Какой-то общий кружок знакомств, центром которого, если разобраться, была Вика, а по сути — ничего общего. Оксана Степану просто не нравилась. Нескладное, коротконогое тело — страшный сон ортопеда. Вечно напряженное, хмурое лицо. Взгляд, внезапно обращавшийся внутрь. Белесые брови и поросячьи ресницы, россыпь веснушек на щеках. Курносая. Говорит всегда невпопад, но с претензией на особенную духовность. Посматривает свысока, движения нарочито плавные, замедленные — «выступает, словно пава», — а руки дерганные, беспокойные, и по-паучьи тонкие пальцы что-то перебирают в воздухе…

Легкая неприязнь возникла еще при первом знакомстве. Именно из-за этой странной моторики. Нет, еще глаза. Бледно-синие, мутноватые, цвета снятого молока — синьки, и привычка смотреть близко, в упор, обдавая холодом.

Он даже поделился своим наблюдением с Викой, но та только отмахнулась:

— Ты что?! Ксанка дико талантливая! — сказала она и посмотрела так, словно он кинул комок грязи в Венеру Милосскую. — Знаешь, как ее преподы обхаживают!

«Беда с этими художниками», — подумал Степан, а рот сам собой растягивался в улыбку, — «Ты им про Фому, а они тебе про Джоконду».

— Далеко собрался, чикче?

Степан вздрогнул и выронил окурок. По другую сторону машины стоял низкорослый дедок в драном подбушлатнике поверх клетчатой ковбойки. Выгоревшая солдатская шапка без кокарды давно обтрепалась и усохла до размеров тюбетейки. Безбровое, безволосое лицо, причудливо изрезанное глубокими морщинами, напоминало кусок кедровой коры. Рот, словно затесь, и черные уголья раскосых глаз. Лет через шестьдесят его лицо будет таким же. Думать об этом было неприятно. Потом до него дошел смысл вопроса. Пока он подбирал слова, морщины на лице старика раздвинулись и сложились заново: он сунул в рот длинную тростниковую трубочку, от обугленной чашки потянулся забористый дымок.

— На Кожух, олмон-па…

Лоб покрылся испариной. Звуки толпились в горле, ворочались в памяти, словно гудящие пчелы. Уф, а ведь отец учил когда-то…

— Кожух течет длинно, — заметил дедок между двумя зловонными облачками из трубки. Пых-пых. Он обошел машину, оглядывая ее всю, словно перекупщик на авторынке: зубастый «Борис Федорыч» на «мудах»; экспедиционный багажник с люстрой и мешками в перекрестье ремней; лебедка на переднем силовом бампере; шноркель; гусиная лапа хай-джека торчит за запаской на задней двери.

— Дельно собрался, дорого, — сказал дед, остановившись рядом со Степаном и заглядывая ему в лицо остывшими угольками глаз. — Пожалуй, далеко уедешь. Кожух течет длинно, но не везде стоит бывать. Особенно такому чикче, как ты…

От старика несло самосадом и пыльной ватой. Степан заметил вельветовые джинсы, заправленные в драные ичиги. О чем это он болтает?

— Не пойму тебя, олман-па, — сказал Степан. Вика еще стояла возле удобств, дожидаясь очереди, за спиной старика Витек тащил в охапке с полдюжины запотевших банок с «семеркой», сигарета свисала с нижней губы. — Я бывал там много раз…

Ему очень захотелось, чтобы настырный и язвительный дед растворился в вязком горячем воздухе, как дымок его вонючей трубочки. Чего пристал?! Степан обошел старика и открыл Виктору багажную дверь. Скатка из палатки и спальника немедленно выкатилась ему в руки, обнажив оружейный чехол, в лицо дохнуло жаром, но на полке место было. Виктор освободился от ноши.

— Абориген? — указал он подбородком, глаза влажно блестели, лоб покрывала испарина: одну «семерку» он явно сплющил, не отходя от стойки.

— Будешь?

Степан мотнул головой.

— Не боись, — осклабился Виктор, — Ментов поблизости не наблюдается.

Он протянул банку пива, но Степан брать ее не стал. Дело-то вовсе не в ментах.

Виктор хмыкнул, сорвал кольцо и, прихлебывая, направился к аборигену. Степан закрыл дверь, остальные так и оставались открытыми все это время, отчего «Шевик» напоминал зеленого жука-мутанта.

— Хау! — сказал Виктор. Он возвышался над стариком, словно утес над водой. — Дерсу Узала, однако. Белку в глаз бил?

Степан дернулся было, а потом мстительное и злорадное чувство заставило его вытащить новую сигарету. Пусть побеседуют. Он привалился к запаске, задымил и стал смотреть вдоль пустой улицы. Хлопнула дверь туалета. Степан не обернулся. Пес под забором тяжело уронил голову на лапы, из магазина кто-то вышел и побрел переулком, ссутулив спину. Степан стряхнул пепел, усмехнулся: надо же, городского пижона Витька стращал, а привязались к нему, да еще старый тельмучин.

— Ты чего, папаша, молчишь? — услышал он. — В горле пересохло? На, вот, холодненького… Огненная вода, хе-хе… «Девятки» не было, извини…

— Эй, не хами! — одернул Степан пижона, но вяло, без огонька.

Он вышел из-за машины вперед, к водительской дверце. Фильтр сигареты намок от слюны и горчил. К его удивлению, старик молча принял банку пива и сунул ее, не глядя, в карман подбушлатника. Початую. Трубочка мерно пыхала. На дарителя старик не смотрел, выражение лица казалось бесстрастным, хотя Степан заметил тень озабоченности. Или насмешки?

— Да ладно, я так, угостить хотел, — сказал Виктор.

— Поедем, что ли, — сказал он чуть погодя, утерев губы. — Вон нимфы наши идут…

Он обошел старика, словно столб, и забрался в машину. Степан с неприязнью заметил, что старик — тельмучин, не отрываясь, смотрит на девчонок. Нет, не так. Он смотрит именно на Викторию: длинные ноги в узких джинсах, голый живот под красным топом, сильно натянутым высокой грудью; белую шею и длинные распущенные волосы: черные, блестящие. Вика улыбалась, лицо Оксаны хранило все тоже брезгливо-страдальческое выражение. Степан обреченно вздохнул.

— Садитесь, — сказал он и добавил неожиданно для себя. — Витек там пива купил холодного.

Вика уселась на заднее сиденье, с интересом рассматривая аборигена с трубкой. Оксана сильно хлопнула дверью и сразу же открыла окно. Окинув быстрым взглядом машину — все ли в порядке? — Степан опустился на горячее сидение и потянул дверь на себя.

Старик придержал ее за рамку окна и что-то быстро забормотал, шевеля морщинами. Углы рта опустились, чашка трубки прыгала вверх-вниз. Степан разбирал звуки, казавшиеся знакомыми, но стоило ему только попытаться вникнуть в их смысл, как все сливалось в какофонию. Заломило виски.

Он торопливо кивнул и завел двигатель. Старик тут же отпустил дверь, и она закрылась с сухим щелчком, словно переломили кость.

— Чего он там бормочет? — наморщил лоб Виктор.

Степан выжал сцепление.

— Откуда я знаю, — сказал он, трогаясь с места.

Жирная пыль немедленно поднялась в воздух. Облака скрыли фигуру тельмучина в боковом зеркале. Горячие волны ворвались в салон через открытые окна.

— Что это было? — прокричала Вика.

Виктор повернулся к ней.

— Степка родню встретил, — сказал он с серьезным видом. — Зацепи мне пару баночек, пожалуйста. И давайте спрыснем это дело. А, Ксанка?

— Я не хочу, — услышал Степан, а потом почувствовал, как девушка за спиной наклонилась к нему.

— Ты не понимаешь родной язык? — спросила она.

Он пожал плечами. Машина миновала последний дом. Впереди, в стороне от дороги маячили фермы недостроенного коровника, обглоданные солнцем и непогодой. Улица превращалась в проселок, теряющийся где-то между близких деревьев. Там, в густой тени грязь и лужи блестели как антрацит. Зашипели открываемые банки.

— У меня паспорт такой же, как и у тебя, — сказал Степан, голос звучал ровно, — Матери я не помню. Когда отец пропал в тайге, мне было девять. В поселке, где мы жили, среди тельмучин родни не нашлось. Ее нигде не нашлось. Впрочем, это все равно. В медучилище я узнал, что у аппендикса не бывает национальности… Так, теперь все пристегиваемся и наглухо закрываем окна…

— Это еще зачем? — поинтересовался Виктор.

Степан усмехнулся.

— Увидишь…

* * *

«Но-шпа» помогала плохо.

Спазмы, предвестники близких месячных, не уходили надолго. Оксана морщилась всякий раз, когда тягостное, тянущее ощущение, словно кто-то осторожно затягивал узелки на маточных трубах и сдавливал яичники, возникало внизу живота далеким эхом. Девушке мерещилось, что от нее уже несет менструальной кровью, как от зарезанной свиньи. Тряска и духота в машине самочувствия не улучшали. Плотный, горячий воздух при открытых окнах неприятно подсушивал кожу на лице, ерошил волосы и забивал пряди дорожной пылью. Ужасно! Вику, уговорившую ее на эту поездку, хотелось придушить. Ее жизнерадостный, довольный вид раздражал, а смутные подозрения, что Вика пригласила ее только для того, чтобы не оказаться наедине со Степаном, или, что вернее, одной между Степаном и Виктором, то есть — в качестве никому не нужной четвертой вершины романтически-любовного треугольника, откровенно задевали.

Нет, формально они ехали на натуру. Степан обещал Вике показать какое-то супер-пупер-офигенное место у слияния Кии и Кожуха. «Место силы», как выразилась Вика, падкая на всякую эзотерику и рериховские пейзажи. Уговаривая Оксану, она делала большие глаза и переходила на проникновенно-восхищенный шепот, но в поездке все это отдалилось, и Ксана все чаще замечала тяжелый взгляд Степана, преувеличенно-беззаботный щебет подружки и развязное поведение Виктора. Как они все ей надоели!

Оксана отворачивалась и смотрела в окно, односложно отвечая на реплики попутчиков. Ей хотелось очутиться дома, свернуться калачиком на диване и прикрыть глаза, пережидая недомогание. Мама бы хлопотала вокруг, приносила чай, гладила по плечу…

Окружающие пейзажи откровенно угнетали. Бескрайнее вылинявшее небо с редкими облаками, за которые взгляд цеплялся, словно утопающий за корягу. Бесконечные сопки, покрытые черно-зеленой тайгой, как мхом. Поля вдоль дорог, ровные, как столешница в мастерской. Оксана закрывала глаза, прячась от назойливых образов, которые никак нельзя было воплотить чуткими пальцами в какие-то формы: «художку» она заканчивала по классу скульптуры.

От тоски она начинала буравить взглядом затылок Степана, но быстро прекращала это занятие. Степан казался ей сродни пейзажам: такой же бескрайний, бесцветный, совершенно не за что зацепиться ни взглядом, ни ощущением. Только на мгновение ей показалось, что он открылся, смутился даже, но наваждение быстро прошло.

После остановки в деревне, когда дорога, пропетляв разбитой колеей, исчезла в зарослях суховатой травы, в которых колдобины и ямы прятались как львы в саванне, нападая вдруг, стремительно и неумолимо, ей захотелось ненадолго умереть.

* * *

Отвратительное настроение Виктор заливал пивом. Нет, Стычки со Степаном он не боялся. Ну, схлестнутся разок, экая беда! Реакция Вики на разрыв его тоже беспокоила мало: не она первая. Это даже хорошо, что рядом с ней в этот момент окажется неудачливый, но верный обожатель, готовый подставить плечо, жилетку и позвать за собой, «в даль светлую». В этом смысле Виктор выбрал идеальные декорации для расставания.

Признаться, он не особенно бы форсировал события, но…

Вика была беременна. О чем и сообщила ему две недели назад, сияя от счастья, после чего переключилась на необходимость как можно скорее объясниться со Степаном, который как раз — она это чувствует, — готов к решительному шагу, для чего и придумал эту особенную поездку к священному месту. Она на самом деле придавала большое значение подобным вещам.

Дурочка.

Он смотрел на нее — возбужденно-радостную, с блестящими глазами, которые, как ему казалось, уже наполнялись первобытной мудростью прародительницы человеческого рода, и глупели с каждой секундой, словно мозг ее уже разделился на двоих, — не в силах согнать с лица приклеенную улыбку человека, оглушенного внезапной новостью. Не приходилось сомневаться, как эту гримасу воспринимает Вика: благодарно-немой восторг новоиспеченного отца. Господи, какая дура!

Машина клюнула носом в очередную яму, накренилась, натужно ревя двигателем, комья грязи полетели из-под колес, а Виктор непроизвольно смял полупустую жестянку в кулаке так, что на шорты плескануло. Черт! Он покосился на Степана — губы сжаты в нитку, раскосые глаза прищурены дальше некуда, маленькие кисти на баранке вздулись венами, — и поймал себя на том, что уважает тщедушного, но жилистого, словно сыромятный ремень, водителя за его искусство.

Дороги за деревней не было. Временами казалось, что и направлений. Слева время от времени мелькала чешуйчатая под палящим солнцем гладь воды, и сопки на другом берегу реки карябали прозрачное небо верхушками пихт и елей. Сухая трава стояла вокруг рыжей стеной. Чудовищно огромные комары слепо бились в боковые стекла, сопровождая «Ниву», как дельфины корабль. Понятно, зачем Степан велел закрыть окна. Вентилятор ревел, но едва справлялся с духотой внутри салона, обдувая сухим и колким ветром разгоряченные тела. Виктор лизнул губу, покатав на языке соленый привкус, и вспомнил о Вике. О крупных каплях пота в ложбинке между грудей. О пряди черных волос, прилипших к виску, о покрасневшем кончике носа, словно она плакала…

Чертовка!

Надо признать, что врачебный апломб сыграл с ним дурную шутку. Он слишком привык доверять лекарствам, а точнее — вагинальным таблеткам, и забыл, что даже лучшие не дают стопроцентной гарантии от нежелательной беременности…. Или желательной?!

Он повернулся, заглядывая в чистые и честные глаза под тонкими бровями. Вика заулыбалась, отвела взгляд к окну, непослушная прядь волос отправилась на место. Остренькие эльфийские ушки порозовели.

Нет, Виктор бросил взгляд вперед, в мешанину крупных камней, грязи и травы перед капотом, слишком глупа. Да и молоденькая совсем. И в этом тоже была проблема. Он не знал, как начать разговор об аборте. Ее коровий взгляд обезоруживал, лишал невысказанные аргументы силы, убедительности и в тоже время — Виктор чувствовал это всеми фибрами, — не оставлял никакой надежды уладить досадную неприятность без огласки. Обиженные дети мстительны и не знают меры, а художественные натуры склонны к экзальтации.

Санта-Барбара, нах…

Разве он что-то обещал?! Клялся?! Это же просто секс с нагрузкой в виде гормонального коктейля. Чистая химия. Дофамин, серотонин, окситоцин, вазопрессин и прочие эндорфины. Чуток того, малость этого — вот и вся любовь. Надо же было вляпаться?! Но ему тридцать. Он здоровый мужик, не петтингом же ему с Кариной заниматься. Какой, к Гиппократу, петтинг?

«Виктор», — у Сурена тяжелый взгляд, какой, наверное, и должен быть у главврача областной клинической больницы, — «Я тебя очень прошу. Как мужчину прошу. Карина у меня единственная. Я ее один растил. Любишь — хорошо, люби, но потерпи до свадьбы. Девочка университет заканчивает, хочу, чтобы в Москву поехала, в Гнесинку ей надо, но одного ребенка как пустить, а? Не тот город, с мужем пусть едет… Да и мне свой человек в Минздраве не помешает. Это сейчас ты заведующий терапией, а там…»

Коньяк щекотал горло и грел нутро. Приятно грел и кружил голову перспективой…

«Я — современный человек, и все понимаю — с мужчиной разное случается, но не огорчай мою девочку… Хорошо?!»

Хорошо. Конечно, хорошо!

И такое попадалово! Это криз, доктор… Передозировка дофамина и жестокий отходняк.

Неделю Сергачев ходил, словно во сне. Вот он ведет Вику к знакомому гинекологу, УЗИ подтверждает факт трехнедельной беременности. Он тупо разглядывает ультразвуковой снимок в коридоре, пока Вика сдает мазок на патогенную флору, кровь на многочисленные анализы, и в простроченной глубине бело-черных разводов пытается разобрать день и час, когда его настырные сперматозоиды обошли губительно-кипящее химическое облачко и ворвались в глубины матки. Тщетно. Повторный визит он перенес еще хуже, с резиновой улыбкой выслушал, как все у будущей мамы замечательно, и с той же улыбкой, выпроводив Вику за дверь, попросил старого знакомого рассчитать необходимую дозу мифепрестона и простагладинов.

— Надеюсь, ты хорошо понимаешь, что делаешь, — сказал ему в деревянную спину гинеколог. — В любом случае, препаратов я тебе не дам…

Он понимал.

Но таблетки лежали сейчас у него в кармане, и это оказалось самым простым.

* * *

Лекарственный аборт Виктория перенесла хорошо.

Особенно ей нравилось слово — лекарственный. Лекарство помогает, лекарство лечит. Избавляет от болезней и приносит облегчение. Так все и было. После приема таблеток, просидев минут сорок в коридоре женской консультации — не той, куда ее привел Витенька, — она не почувствовала ровным счетом ничего, вплоть до того момента, когда процедурная сестра не споткнулась о ее ногу.

— Ты еще здесь? — спросила она, поправляя на блестящем подносе какие-то склянки.

— Да, — сказала Вика.

— Все нормально? Что-нибудь необычное чувствуешь?

— Нет.

— Ну, так иди домой. Доктор тебе все расписал…

Вот тут ее проняло. Только накатившая волна жаркой слабости не имела ничего общего с физическим состоянием. Сидя на жесткой кушетке, упираясь взглядом в серую, облупившуюся краску на неровно оштукатуренной стене, слыша запах дезинфекции, впитавшийся в бесцветный линолеум, морщины на котором напоминали жировые складки на животе столетней старухи, она вдруг поняла, что поступает совершенно правильно. У нее все получится. Пока она готова принимать Виктора таким, каков он есть, принимать его небрежные ухаживания, сброшенные звонки, подарки и снисходительные знаки внимания, чужую помаду на рубашке и женские волосы на лацкане пиджака; она готова принимать его сперму в себя, но отдавать — это нет. Свой шанс она станет использовать налегке, а ребеночка — еще заслужить надо.

Она вернулась в общагу с пакетом, забитым прокладками с пятью капельками на упаковке, обезболивающим в сумочке, и бумажкой в кармане джинсов, в которой невнятной докторской рукой были начертаны инструкции на случай, если случится то-то и то-то, или не случится этого и того. Конкретики она не помнила, а разобрать гинекологические письмена не смогла бы и под страхом смерти. «Будет больно», — единственное, что застряло в голове. Боли Вика боялась. Едва ее первые предвестники замаячили в глубине живота, Вика сделала себе укол «кетонала», пристроила «конягу» между ног, и улеглась на кровать. Если бы кто-нибудь сказал ей, что обезболивающее как раз уменьшает синтез простагладинов, ответственных за сокращение матки и, соответственно, изгнание плода — она послала бы его на хер.

Остаток дня и часть ночи прошли в полузабытьи. Сильных болей не было, но лихорадило прилично. Жар, холод, сменяя друг друга, грызли Викино тело от макушки до пят. Внизу живота то бралось комком, то распускалось, отбрасывая длинные, ветвистые отростки приглушенных болей, которые отзывались во всем теле острыми покалываниями. В какой-то момент с нее полило, как из ведра, с комковатыми сгустками. Слабость наваливалась внезапно, нетерпеливо и жадно, словно насильник в темном подъезде. Запах в тесной комнатке стоял, как на бойне. Вика поднималась с постели деревянной куклой, чтобы сменить прокладку, казалось, от скрипа суставов можно оглохнуть. Хорошо хоть соседок не было: девчонки разъехались на выходные по домам.

Она забылась под утро.

Последней осознанной мыслью было, что она не станет носить ребенка, даже если Виктора не удастся удержать.

Облегчение обрушилось на нее как стена.

* * *

До места добрались на закате.

Солнце садилось за сопки воспаленным, оплывшим глазом. «Нива», перемахнув неглубокую заводь и хрустя галькой, выскочила на намывную косу, которую пронырливый и горластый Кожух натаскал в Кию мощным течением.

— Вот, теперь — приехали, — сказал Степан, выключая передачу. — Выгружайтесь…

Пассажиры торопливо и молча полезли наружу, словно моряки, которым не терпелось почувствовать под ногами твердую землю, вместо шаткой палубы. Степан затянул «ручник», заглушил двигатель и с удовольствием выбрался следом, разминая натруженные икры — дорога в этом году стала хуже.

Теплый ветерок пах водой, таежными травами и хвоей. Устье Кожуха пряталось под высоким берегом в густой и глубокой тени. «Ведьмин палец» — причудливо выветренная наклонная скала, — нависала над руслом половинкой исполинских врат. Тень ее вершины, раздробленная волнами, тянулась почти до самой косы, оранжевые закатные блики плясали на воде, рдея, словно угли в костре.

— Ой! — выдохнула Вика.

В воздухе повисла изумленная тишина.

— Это… оно? — произнесла Оксана чуть погодя. Благоговейный страх звучал в голосе медными звонкими нотами.

Степан не повернулся. Он видел это много раз. На свежего человека Место Силы — Илгун-Ты, или Мировое древо, — всегда производило подобное впечатление, от которого волосы шевелились на затылке, и кожа становилась гусиной, зрячей…

В закатных отблесках крона исполинского кедра пылала.

Дерево тянуло узловатые ветви в фиолетовое небо, словно собиралось взлететь. Перевитый ствол в несколько обхватов бугрился струпьями коры. В складки словно чернил налили. Кедр выглядел старше окружающей тайги, земли и неба на несколько веков, и склон под Илгун-Ты казался лишним тому подтверждением. Берег там раскололся надвое глубоким оврагом. Кедр врастал в земляные стены оголенными корнями, тянулся ко дну, и бледно-охристые змеи, словно проклятие Лаокоона, опутывали дряхлую бревенчатую хижину с провалами крохотных окон и низким дверным проемом, теперь, вероятно, почти заросшим дикими травами. Мох и лишайники ползли по стенам к просевшей крыше. Струпья кровли топорщились вороньими перьями. Тени за избушкой жадно шевелились. Темнота в окнах присматривалась к непрошеным гостям. Чем ниже солнце опускалось за сопки, тем тяжелее и пристальней становился взгляд.

От места, где Степан остановил машину, до Илгун-Ты было метров двести.

— Жить захочешь — еще не так раскорячишься, — хохотнул Виктор и нервно сглотнул смешок. Хмель слетел с него как прошлогодний лист. Девчонки молчали. Степан повернулся к ним, мельком глянув в начало косы.

— Завтра все хорошенько рассмотрите. Устраиваться надо, пока не стемнело…

— А это ничего, что мы… ну, так рядом здесь? — спросила Оксана. Она хмурилась, глаза влажно блестели, казалось ей тяжело дышать.

— Ничего, — Степан улыбнулся и повторил. — Ничего…

Зашевелились, задвигались, но оцепенение проходило нестерпимо долго. Виктор неуловимо стал походить на Оксану. Тот же взгляд внутрь себя; застывшее лицо, обычно подвижное, чувственное; заторможенные движения. Его приходилось окликать дважды, и повторять то, что, казалось, должно быть ясно с первого раза: натяни, занеси правее, зацепи за кольцо. Палатку ставили час вместо обычных тридцати минут. Да, она была большая, шестиместная, с двумя спальными отсеками под общим тентом, но на самом деле проблем с установкой было меньше, чем могло показаться: все продумано, пригнано, практично и понятно даже ребенку.

Девчонки в это время бестолково копались в сумках, перебирая вещи, словно собирались на светский раут, а не повечерять на природе. Они перешептывались, оглядываясь в густеющие сумерки, с которыми, казалось, тайга подступала ближе, а овраг под Илгун-Ты шире разевал пасть. Крона гигантского кедра тихонько растворялась в фиолетовом небе, теряя ясные очертания. Ветерок уносил прочь заблудившихся комаров. Степан подвесил светодиодную «летучую мышь» под купол тента, и темнота прильнула вплотную к границе света, стерла окружающее, как ластик стирает карандашный набросок, оставив только звуки и запахи: плеск воды по камням, ароматы таежного цвета и речных водорослей; шелест травы и листьев вдалеке, далекий крик птицы — глухой, сонный.

Они сдвинулись ближе, внутрь освещенного круга, плотнее, как пещерные предки теснее прижимались друг к другу у костра, чтобы почувствовать себя сильнее перед ночью, что топталась у порога, пряча в рукавах неведомые опасности. Забавно, думал Степан, но работает. Голоса девчонок зазвучали громче, Виктор расслабился, обаяние его вновь обрело вес и притяжение, затянуло в свою орбиту даже Оксану, а анекдот про мужика, медведя и «медвежью» болезнь вызвал приступ гомерического хохота. Дружно сдвинули пивные банки. В ознаменование. Быстро сгрузили походный скарб с багажника и этюдники девчонок. Виктор накачал матрасы, болтая без умолку. Оксана стелила одеяла и спальники, хихикая, как первокурсница на студенческой вечеринке, когда хочется всем понравиться.

— Это что? — спросила Вика, принимая у Степана небольшой тюк, кажется — последний.

Он спрыгнул с дверного порога.

— Это? — Степан забрал у нее мешок, мимолетно касаясь девичьей руки, — Это очень важная штука. Без нее я бы нипочем не решился вас сюда притащить…

— Нет, ну, серьезно…

— А я и не шучу…

Степан зажег поисковый прожектор-люстру на багажнике и повернул сноп яркого света вдоль косы, в подветренную сторону. Галька походила на лунный грунт — серая, сухая. Он неспешно направился туда, увлекая за собой Вику, и остановился метрах в пяти-семи от машины.

— Здесь, — сказал он торжественно, опустил мешок под ноги и принялся развязывать узел на горловине. Девушка заходила рядом кругами, чуть не приплясывая.

— Фу, Степка! — фыркнула она через пятнадцать минут, когда небольшая кабинка-полог утвердилась на растяжках, а Степан установил внутри раскладной стульчак с рулоном туалетной бумаги в боковом кармане.

— Сама за мной увязалась, — парировал он, — А потом, до ближайших кустиков — только вброд. Можно, конечно, и по косе, кругом, но если, к примеру, мне приспичит, то я могу и не донести…

Вика хихикнула. Он вынул из упаковки один из двойных пакетов: внешняя оболочка очень прочная и плотная; внутренняя — с наполнителем. Степан вновь скрылся внутри кабинки.

— Ну вот, — сказал он через минуту, — Удобства и все такое…

— Ты все продумал, да? — сказала Вика. Это не было похоже на вопрос. Искры смеха погасли в интонациях, — Ты заботливый…

Свет бил ей в спину, лица не разглядеть. Вика шагнула к Степану — под ногой хрустнула галька, — положила ладонь ему на грудь, потянулась и чмокнула в щеку: мягко, горячо.

— Да ладно, — пробормотал Степан, приобнимая девушку за талию, — Пойдем…

Уходить как раз не хотелось. Хотелось притянуть гибкое тело к себе, сжать в объятиях; видеть ее лицо близко, ловя отблески света в уголках глаз, пока опустившиеся ресницы не погасят отраженное пламя и… получить, наконец, ответ. Что он не ошибся, что все делает правильно…

Он почувствовал, как ее пальцы на груди дрогнули, готовые отстранить, оттолкнуть; напряглась спина, голова чуть откинулась назад.

— Пойдем, — повторил он, опуская руки, сделавшиеся чужими и неуклюжими, и ощущая жгучий стыд за неуместный пульсирующий бугор в паху, — А то окажемся единственными, кому эти удобства нынче не понадобятся…

* * *

Хрустели сухарики. Степан ловко орудовал складным ножом опасного, хищного вида. Рассыпая чешую, с треском разваливался вдоль хребта копченый омуль, словно кастаньеты, щелкали колечки пивных банок, мурлыкала магнитола в машине. Воздух увлажнился и посвежел, Широкий полог палатки с наветренной стороны опустили. Костер не разводили, — где по темноте сушняк найдешь? — но газовую плитку зажгли. Голубые язычки покачивались в неспешном танце с рваным, неуклюжим ритмом.

Они сидели за раскладным столом внутри палатки. Какое-то время Оксана пыталась подсчитать, во что обошлась их гиду экипировка, мебель, посуда, и прочее туристическое снаряжение. Ее отец увлекался пешими походами и очень берег то немногое, что смог позволить себе купить на скромную зарплату школьного учителя, так что цену окружающим вещам она хорошо представляла, и сколько времени с ними проводят вне дома — тоже. У Степана все было очень добротным, но не с иголочки. Вряд ли парень домосед…

Украдкой Оксана продолжала его разглядывать. Короткая стрижка, скуластое малоподвижное лицо грубоватой лепки с характерными чертами коренных сибирских народов — будь то шорцы, тельмучины или хакасы, — но смягченные, вероятно, славянской кровью: прозрачно-синие глаза, точеный, почти женственный профиль. Странное сочетание, наводящее на мысли об опасности, точно такие же, какие внушала ей окружающая тайга: бескрайняя, глухая, затаившаяся; лишь на поверхностный взгляд — скопление знакомых деревьев и кустов. За ней чувствовалась бездонная глубина и дикость, способная поглотить их маленькую группу в пол присеста.

И чего такой человек в Вике нашел? Ну, красивая. Умеет себя подать. Рисовальщица хорошая, слов нет, рука набита. Вот только работы ее всегда казались залитыми лаком: застывшим, потрескавшимся, мертвым. Она их не чувствовала. Голая техника, скелеты.

Алкоголь снял мышечные зажимы. Оксана, пожалуй, даже увлеклась за компанию с Виктором. Степан пил мало, а Вика больше делала вид, что показалось Оксане странным. Потом она забыла об этом.

— …заканчивали ординатуру, — рассказывал Виктор. — Последнюю неделю, по существу, жили в больнице. Ну, и пили, само собой. Спирт…

Он говорил много и громко, стягивал внимание на себя, как одеяло, а взгляд при этом был отсутствующий, словно он не байки травил, а пытался доказать теорему Ферма. Оксану забавляло это странное противоречие, пока она не пришла к простой и очевидной догадке: Сергачев сбит с толку, а то и напуган. С чего бы?

— …не помню, когда вырубился: только, вроде, стакан держал и бац! Темнота! Очнулся от холода, зуб на зуб не попадает, башка трещит, во рту сухо и гадко. Глаза разлепил. Что такое?! Пелена серая перед лицом: мутная, холодная. К лицу льнет, о щеку трется. Себя не пойму: не то сижу, не то лежу; верх-низ, все попуталось, только шаги слышу. Осторожные такие, крадущиеся…

Илгун-Ты.

Оксана поежилась, словно ее накрыла вязкая и холодная тень. Дерево-то никуда не делось. Оно парило на задворках ее чуткого сознания, не в темноте — как сейчас, в реальности, — в оранжевых лучах умирающего солнца. Образ резкий и четкий, словно продавленный в бумаге кохиноровским карандашом с твердостью пять эйч, не меньше…

— …проняло. Заорал я, короче. Ну, как заорал — замычал. По лицу себя пятерней лапнул и сел. Муть серая с лица сползла. Вижу лампочки бледные, желтушные, под потолком короткого коридора, в конце — двери железные. Вдоль стены две каталки стоят, и я сижу на третьей, простыня скомкалась на коленях. За спиной орет кто-то, да противно так, истошно и тонко, как пальцем по стеклу…

Она видела каждое движение ветвей, наклон иголок, изгибы корней и трещин в коре. Переплетенные сучья и вороха опавшей хвои в изломанных складках оврага. Паутинные клубки дикого шиповника. Чуткие пальцы едва заметно зашевелились, повторяя линии, продавливая вязкий воздух в провалы двери и окон нелепой избушки, застрявшей в корнях, как муха в паутине.

— …уроды не придумали ничего лучше, как уложить меня на каталку, накрыть простыней и отвезти к больничному моргу — протрезветь на холодке. За каким мертвяком туда понесло сестру-хозяйку — ума не приложу, но меня она заметила…

Что-то отозвалось на ее прикосновения, коснулось виска колким холодком. Змеи-корни зашевелились, стягиваясь в клубок. С треском провалилась крыша, и остатки кровли взметнулись изломанными крыльями, под дождем опадающей хвои. Слюдяные чешуйки коры закрутились вокруг ствола пепельным смерчем. Ветхий сруб пополз враскат, мох отваливался слоями, как мертвая кожа, и домишко вдруг вмялся внутрь, выстрелив окрест желтой щепой…

Оксана вскрикнула.

За столом рассмеялись.

— Я не хотел никого пугать, — сказал сквозь смех Виктор, — Как и в тот раз. Но кричали похоже…

Она краснела безобразно, пятнами. И сейчас чувствовала жгучие кляксы на щеках и шее. Кислая горечь заполнила рот. Оксана потянулась к стакану с подсыхающими островками пены на стенках, но, коснувшись стекла пальцами, отдернула руку.

— Кому пришло в голову построить там дом?! — выпалила она перед собой. Алкоголь притупил внутренний слух, и слова упали резко, перестуком, словно рассыпанные по столу гвозди.

Смех оборвался. В тишине пламя газовой плитки шипело как клубок растревоженных змей. Ночной мотылек с треском бился о лампу под потолком. Кия тихонько гладила гальку в густой темноте за палаткой.

Сергачев покосился на Вику, та пожала плечами.

— Это очень старый дом, — сказал вдруг Степан. У Оксаны обмякли плечи — как камень с души. С затаенной радостью она мимолетно подумала, что никто не спросил, о каком доме она говорит. И где это — там? Вообще, о чем? Никто. Ни Виктор, улыбка которого застыла и напоминала теперь болезненный оскал. Ни Вика, чьи глаза заблестели жадными тревожными сполохами болезненного любопытства, она, наконец, почувствовала. Мертвенный лак треснул и осыпался, обнажая нервы и способность воспринимать невидимое.

— Ему лет сто, может, больше, — проговорил Степан закуривая. Он смотрел на свои руки, на струйку сизого дыма и, кажется, продолжать не собирался.

— Разве можно жить в таком месте? Под всем… под этим, — Оксана не закончила. Мысль о тоннах дерева над головой вгоняла в тошноту.

— Нет, — ответил Степан, — Строго говоря, это не совсем жилье. Скорее — храм, и никто кроме Олман-ма Тай жить здесь не может…

— Кого?

— Мать-Которая-Знает, ну, ведунья по-русски. Что-то вроде жрицы Дерева Истины…

— Начинается, — Сергачев не скрывал презрительной усмешки, — Ведьма из Блэр: Сибирская страница.

— Ш-ш-ш, — Вика сделала сердитые глаза.

Виктор отсалютовал ей пивной банкой.

— Виктор! — Оксана нахмурилась и вновь повернулась к Степану, — Расскажи, что знаешь. Почему-то ты привез нас именно сюда.

Тот вздохнул.

Сергачев демонстративно уткнулся в смартфон: сигнала здесь не было, только в игрушки погонять. Степан заговорил.

— Тельмучины верят, что Илгун-Ты, Мировое Древо, проросло из зерна Истины, которое Унгмару, бог Света, случайно обронил на землю, возделывая свой небесный сад. Упав, зерно раскололо горы, и должно было погибнуть на мертвой каменистой почве, но Кельчет, Мировой змей и властитель подземелий, натаскал в расщелину земли из глубоких нор и напоил почву подземными водами. Так появилось Илгун-Ты, что тянет ветви к Свету, а корни — в самое сердце Тьмы…

Степан замолчал. Лоб собрался морщинами, темные глаза почернели и стали походить на крохотные кусочки угля, как у того старика в деревне. Сигарета догорела до фильтра, он не заметил.

— Хочешь сказать, это то самое дерево? — Оксана постаралась скрыть разочарование. Дурацкая байка. Никакое дерево столько не проживет.

— Что? A-а, нет, вряд ли оно то самое, первое, но это неважно…

— Почему?

— Разве ты не чувствуешь? — Степан пожал плечами с видом «я все сказал», чем напомнил Оксане краснокожих героев Купера. С ответом она не нашлась.

— И все? — прервала затянувшуюся паузу Вика.

— Говорят, через Илгун-Ты можно обратиться к Богу: с просьбой, вопросом — не имеет значения.

— Как это?

— Нужно прикоснуться к дереву и спрашивать, ну, или просить. Спрашивать и слушать. Слушать дольше. Если сразу Бог не ответит, то, как правило, оставляют подношение-памятку на ветке. Здесь это давно делали на обнаженных корнях: цветную ленту, ремешок, шнурок, что угодно, что можно привязать. Там, — Степан мотнул головой, — под крышей — их целые завесы. Некоторые очень старые, с тех времен, когда и сруба не было…

— А звери здесь есть? — спросила Вика, тревожно всматриваясь в темноту за палаткой. Кажется, ей захотелось в туалет.

— Звери здесь не ходят, — заметил Степан, — Пожалуй, и птицы облетают дерево стороной…

— Почему?

— Не знаю.

— И поэтому у тебя в багажнике «Вепрь» лежит, а на поясе «Диверсант», — встрял вдруг Виктор.

Степан дернулся. Сергачев смотрел бесхитростно: я, мол, не рылся в вещах, но трудно не заметить.

— Человеку тоже долго находиться рядом нельзя, поэтому послезавтра мы уедем… — сказал Степан.

— Почему? — Оксана отмахнулась от непонятной реплики про кабана, тем более что Сергачев вновь уткнулся в экран.

Степан медленно отвернулся от Виктора.

— Могу только повторить, что мне рассказывал отец. Я был маленький, но помню, — сказал он. — Представь, что ты начинаешь понимать, слышать, видеть и чувствовать все вокруг: каждый камень, травинку, каплю воды; лес и горы, небо и землю; зверя и человека, свет и тьму. Не только сейчас и то, что рядом, но от сотворения мира и до его конца. Каждого и каждое, что приходило в жизнь…

— Сума сойти! — воскликнула Вика.

— Именно, — подтвердил Степан. — Сомневаюсь, что человек может вынести подобное и остаться в здравом уме. «Сопричастность Божескому не может продолжаться долго, не потревожив рассудок».

— А как же эта женщина? — у Оксаны вновь все стянуло в узел внизу живота.

— Не знаю. Это опять же все рассказы, байки. Возможно, Олмон-ма Тай уже не совсем человек. И почему должна здесь находиться — непонятно. Я, конечно, у отца спрашивал, что да как.

— И что?

— Да ничего. Говорил, что последняя погибла, когда в двадцатые здесь, в устье Кожуха бойцы уездной ВЧК настигли остатки уходящей за кордон банды штабс-капитана Мельникова. Был бой, ну и… Олман-ма Тай убили. Случайно или намеренно — неизвестно. Кажется, с тех пор тот утес — Степан мотнул головой в сторону реки, — и называют «Ведьмин палец», а почему? — кто знает… Еще говорят, что Дух Олмон-ма Тай всегда витает поблизости: не то охраняет людей от их желаний, не то ждет инкарнации… В космогонии тельмучин таких полубожеств десятки, как и легенд об одержимости неприкаянными душами, Сунесу, или куда более сильными духами — Бурханами, стражами священных мест, хозяевами лесов, гор, озер или рек. С этой точки зрения — Олман-ма Тай никогда не была человеком, точнее, тело женщины только носило дух особого Бурхана, охраняющего портал между Нижним миром и Верхним…

В палатке повисла вязкая тишина, готовая расступиться, пропуская в круг света ражих мужиков, заросших дурноволосьем, насквозь пропахших кровью, железом и порохом; с лицами, одинаково распухшими от укусов мошки и искаженными ненавистью и страхом. Ужас сидит у них на плечах уродливой обезьяной. В глазах муть неприкаянных душ — убийц, насильников, осквернителей…

А над ними плывет в небе густая крона Илгун-Ты, и изба, застрявшая в корнях между добром и злом, все так же пустоглазо и хмуро глядит на то, что было, есть, и всегда будет…

Последняя мысль показалась Оксане чужой, не ее, словно кто-то безнадежно уставший и старый забрался в голову. Кто-то похожий на старика с лицом как печеное яблоко и зловонной трубочкой в безгубом рте.

Она снова едва не вскрикнула, когда тишина не расступилась, а с треском лопнула, а Вика нечаянно пнула ее под столом. Сергачев открыл очередную банку, приложился длинно.

— Дорогой доктор, — сказал он, утерев подбородок и тяжело глядя на Степана. Углы рта дергались. — А вы часом шаманский бубен на прием не носите, а? Перед диагнозом не камлаете?

Глаза у Виктора наливались злобой, плохо прикуренная сигарета рассыпала искры.

— Мировое древо, кровавая чека, боги… Ты где бога видел, кроме как в операционной со скальпелем?! А? Видел?!

— Витя!

— Что, Витя?! — отмахнулся он, — Ну, привез девчонок на пленер к черту на рога, так еще и постращать надо всякой хренью! М-м-мать ее, которая знает…

Он вытянул руку и неловко сложил пальцы в «фак» прямо перед лицом Степана.

— Вот тебе Ведьмин палец! Как?! Ничего?..

«Да он же просто пьян мертвецки», — дошло до Оксаны, — «В хлам!»

— Мальчики, — проблеяла Вика.

— Давайте спать, — сказал Степан. — Засиделись мы…

Он поднялся, отворачиваясь от Сергачева как от пустого места. Виктор уронил руку и сгорбился на стуле. Бледные скулы пошли пятнами…

— Главное — без последствий, — произнес он невнятно, не то извиняясь за пьяную выходку, не то пытаясь объясниться.

* * *

Темнота жалась к углам, подсвеченная зеленоватым светом ночника за тряпичной стенкой, и, казалось, сжималась в вязкий кисель, плотный настолько, что заблудившийся комар никак не мог добраться до человеческих тел, и отдаленный писк его напоминал злобный плач.

Вика плавала в полудреме — зыбкой, тревожной, — и ее непрочная ткань легко рвалась, то плеском волны, то слабым шелестом, то мягким ударом ветра в тугую ткань тента, то нечаянным сонным всхлипом Оксаны. Мысли давно перетекли в путаные образы, бестолково сменяющие друг друга. Злое лицо Виктора с белыми — в нитку, — губами, незнакомое ей раньше, как обратная сторона луны, изрытая безобразными кратерами, впадины заполняли густые зловещие тени. Вика была космонавтом — одиноким, затерянным, в раздувшемся скафандре, — распятым в безвольном полете над безжизненной поверхностью так похожей на изрытое оспинами лицо мертвеца. Она задыхалась, с каждым ударом сердца паника нарастала, и ожидание, что мертвец вот-вот откроет мутно-синие глаза и упрется в ее жалкую фигурку пьяным взглядом Сергачева, обдавало все тело непереносимым ужасом. Вику бил такой озноб, что выворачивало суставы, а потом она, судорожно комкая ткань спальника, обрушивалась с зеленоватый сумрак палатки, в явь, с испариной на лбу и бешено колотящимся сердцем. Ныла поясница, словно она действительно упала навзничь с большой высоты.

Тихо посапывала Оксана. Снаружи что-то скрипнуло, совсем рядом. Вика затаилась, вслушиваясь до одури в безостановочный гул крови в висках, и вздрогнула, когда звук повторился. Она едва успела испугаться, тут же сообразив: Степан ворочается в машине. Да, он устроился на ночлег в «Ниве», разложив сиденья. После нелепой и злой вспышки Виктора, о совместной ночевке бок о бок не было и речи. Вика передернула плечами. Если бы Сергачев на нее глянул с такой тяжелой пьяной ненавистью — она, пожалуй, описалась бы от страха. Смутные планы в отношении Виктора казались полной нелепицей, если не дурью. Чего она, собственно, хочет? Подержать красавца на коротком поводке какое-то время? Как бы он ей не показал такой же «ведьмин палец», еще до того, как станет ясно, что никакого ребенка уже нет…

Щербатая луна вновь закачалась перед глазами, расплылась кривой усмешкой.

Вика провалилась в сон, словно сорвалась с обрыва…

* * *

Посыпались камешки.

Черное с коричневым. Вокруг все окрашено сепией. Илгун-Ты напоминало умершее на корню дерево: перекрученный ствол, омертвевшая кора, окаменевшие корни, засохшие иглы, которым давно следовало опасть. Небо над деревом тянулось подгоревшей карамелью во все стороны, насколько хватало взгляда. «Ведьмин палец» склонился ниже над застывшей рекой. Над устьем, в расщелине весели грязно-ватные клубки неподвижного тумана.

Оксана переступила с ноги на ногу. Галька под ногами не шевельнулась, словно склеенная.

В дверях сруба зашевелилось, темнота вытолкнула наружу низкорослую фигурку в длинной — до пят, — рубахе: узкие плечи, спутанные пегие космы закрывали половину сморщенного как печеное яблоко лица цвета окружающих камней; агатовый глаз влажно сверкнул среди глубоких морщин, щель рта надломилась.

Олман-ма Тай заговорила. Звуки рассыпались как камешки со склона за Илгун-ты, морщины на ее лице шевелились, складываясь в пиктограммы такие же непонятные как финикийские письмена и такие же древние.

Оксана замотала головой, отступая.

Морщины на лице старухи задергались, на сморщенной шее в вырезе рубахи натянулись жилы. Женщина затрясла головой, выплевывая камни-звуки в сторону девушки целыми россыпями. Слова били в грудь, кололи лицо. Оксана подвернула ногу и шлепнулась на задницу. Старуха вытянула руку вперед, продолжая что-то выкрикивать надтреснутым голосом. Оксану замутило.

Указательного пальца у Олман-ма Тай не было.

С обрубка капала черная кровь…

* * *

Сергачев проснулся от ужаса и несколько минут таращился в зеленоватый сумрак, слушая, как колотится сердце.

Во сне он дал Вике таблетку. Она запила ее стаканом воды, глядя доверчивыми глазами, влажными, со слезой. И пустыми. Через несколько секунд красивые брови надломились, лицо побелело и сморщилось, словно бумажный лист, рот потерял форму, губы посерели. Она упала на колени, цепляясь одной рукой за его джинсы, а другую прижимая к животу. Он смотрел в запрокинутое лицо, оцепеневший, не в силах сглотнуть вязкий комок в горле, и видел, как стекленеют глаза, мутнеет радужка, сжимаются зрачки и вновь распахиваются, словно черные дыры.

Вика уронила руки и завалилась набок. Галька под застывшим телом окрасилась кровью. Пятно ширилось, перекатываясь по голышам жадной волной. Виктор не мог пошевелиться. Багровое настигло его рывком, вцепилось в штанины темными брызгами и поползло вверх живой, чавкающей кляксой. Ноги отнялись почти сразу, руки отяжелели и повисли плетьми. Сергачев мучительно вытягивал шею, но через несколько секунд распахнутый в крике рот захлестнуло вязкой жижей с привкусом меди…

Он едва отдышался. Похмельная голова гудела, словно улей потревоженных пчел, лицо потное, липкое. В палатке стояла духота, переполненный мочевой пузырь гнал наружу, а в желудке лежал кусок льда размером с кулак.

Какой же он идиот!

Только кретин взялся бы всерьез подумывать о спасении карьеры, совершая шаги с куда более серьезными, чем случайная беременность тупой сучки, последствиями. Это даже не незаконный аборт, за который в пиковом случае ему может светить до пяти лет зоны с лишением права заниматься определенной деятельностью на многие годы. Угадай-ка, какой? А?!

Нет, он собирался — в мыслях, во всяком случае, — сделать, по сути, операцию. Обманным путем, без согласия пациентки, в полевых условиях. Операцию с высокой степенью риска возможных осложнений, не имея под рукой никаких средств борьбы с ними, кроме парацетамола в автомобильной аптечке. Просто сказочный долбодел! Глупее было бы только взять Степкин карабин и снести девчонке башку.

Виктор рванул молнию на пологе и полез наружу.

Ночник заливал мертвенным светом аккуратно сложенные стулья и стол. Мешок с мусором влажно блестел черными складками у входа. Сергачев увидел свой силуэт в окне автомобиля: взъерошенные волосы, одно плечо выше другого, сгорбленный и помятый. Он с отвращением всмотрелся в темноту над крышей «Нивы» — где-то там незадачливый ухажер изладил удобства, — сплюнул и, хрустя галькой, поплелся к воде.

Он долго мочился в реку, с мстительным наслаждением, едва ли не насвистывая. Резь внизу живота уходила, а с ней и досада на собственную тупость. Виктор вдруг успокоился, впервые за несколько дней. Какая-то часть мозга еще перебирала в памяти результаты анализов Вики, прикидывала время выведения мифепрестона из организма, оценивала тяжесть реакций, вероятность обильного кровотечения и необходимость немедленного хирургического вмешательства; время, за которое они могли добраться до ближайшей больницы или хотя бы выбраться из глухомани до первого человеческого жилья, — другая отстраненно и холодно ждала, когда тревожные мысли, что занимали его так долго, уйдут, и очевидное решение его мнимой проблемы появится на свет божий, как статуя из камня, от которого отсекли все лишнее.

Ему ничего не надо делать.

* * *

Поутру, до того, как первые солнечные лучи принялись выжигать вязкий туман в прибрежном тальнике, Степан сбегал на перекат и натаскал хариуса на завтрак. Он ловил на самодельных «мух», ощущая поклевки рукой, через леску и удилище. Поплавок на короткой и мелкой перекатной зыби — чистая декорация. Перебрав несколько наживок, Степан остановился на той, которую хариус принялся увлеченно хватать.

С первой добычей, легкое возбуждение прошло, но обычного умиротворения, даже безмятежности отчего-то не наступило. Белесое небо над сопками набухало рассветом, как грязная вата свежей кровью. Кия беззвучно катила свинцовую рябь и с оттягом хлестала под колени. Тайга по берегам застыла почерневшей коростой, распадки сочились туманными языками, словно гноем.

«Не проси много, твое желание может исполниться».

Так отец говорил, но голос в голове был скрипучий и старый, пропитанный дымом самосада и похмельным смрадом деревенской сивухи. Над бровью кольнуло, Степан смахнул комара, словно грубый мешок с головы сдернул. Краски стали ярче, вернулись звуки — плеск воды и шелест тальника, — крупный хариус метался на конце лески, дробя реку хвостом в прозрачные брызги. Степан машинально подтянул рыбину к себе, неловко прижал к бродням…

Вот что старый тельмучин бормотал!

«Не проси много…»

Надо же…

Отец Степана — чистокровный русак, но на тельма — наречии коренного народа, некогда кочевавшего по югу области, территории размером с треть Франции, — говорил свободно. По-другому было нельзя, видимо. Он служил егерем в Алтуфьевском охотхозяйстве, пропадал в тайге подолгу и куда чаще встречал тельмучин, правящих иргишь от долины к долине в предгорьях Янецкого Алатау вслед за последними оленями, чем белого человека, будь то охотник, геолог или браконьер. Он и Степана таскал с собой лет с пяти. Как рюкзак, на спине, когда пацану становилось тяжело идти. «Смотри в оба», — говорил он, посмеиваясь, — «Глаза на затылке — штука в тайге полезная». И он смотрел. Смотрел, как осыпается роса, сбитая с кустов, как смыкаются тяжелые лапы пихт, запечатывая тропы, по которым они пробирались, как сверкает серебряная паутина в ветвях черемухи, усыпанными крупными ягодами — сладкими и терпкими, вяжущими рот горьковатым послевкусием. Он учился угадывать просветы в, казалось бы, глухой стене плотного подлеска, видеть их, как аутист видит закономерность в беспорядочной мешанине символов на книжной странице. Он научился обходить буреломы раньше, чем научился правильно переходить дорогу, а мед диких пчел попробовал до того, как его угостили первой шоколадкой. И комплекс от клещевого энцефалита Степану ставили задолго до первой прививки от гриппа. Отец рассказывал обо всем, и отвечал на любой вопрос, кроме одного: «А где мама?»

В такие минуты лицо его деревенело, он тяжело и долго молчал, глядя в сторону, а потом говорил: «Не проси много, твое желание может исполниться»… Ну, если вообще что-нибудь говорил.

Хариус под рукой затрепыхался, плавники кольнули ладонь, и рыбина плюхнулась в воду.

Солнце вполглаза пустило Степану зайчика над макушками сопок. По воде рассыпалась рыбья чешуя, подкрашенная холодной кровью. Он прикрыл лицо ладонью и увидел на берегу Сергачева с банкой пива в руке. Виктор вяло махнул рукой. Чего это он в такую рань? Не рассвет же встречать?

Степан неловко подхватил лесу, дернул плечом: сумка с уловом оттягивала, достанет не только на завтрак…

Он побрел к берегу, пересекая течение.

Ведьмин палец погрозил в спину: «Не проси много…»

* * *

Ствол «Вепря» уставился Сергачеву в лицо черным глазом.

Маслянисто блестел магазин, белая искра сорвалась с затвора. За прицельной планкой — мутное пятно вместо лица стрелка: взгляд-то прикован к темноте, на дне которой сидит смерть, за секунды до того, как толкнуться вперед, ударить кувалдой, сминая кости и хрящи, сдирая лоскуты кожи со скул горячими пороховыми газами, вышибая глаза, уже лопнувшие как перезрелые виноградины. Вряд ли дробь продырявит лобные кости, да и незачем, энергия удара уже расплющила мозг о внутренние стенки вместе со всем эфемерным содержимым, что составляло его такое важное и единственное Я на всем белом свете…

Виктор открыл глаза и тут же зажмурился.

«Белый» свет оказался приглушенного бутылочно-зеленого цвета, но резал как бритва. Неосторожное движение отзывалось в голове острым болезненным спазмом, коротким и ветвистым как молния. Боль глухими раскатами металась от виска к виску, сердце стучало часто и глухо.

Пивное похмелье одно из самых тяжелых. Это вам любой доктор скажет…

Хорошо бы сейчас с пол-литра томатного сока с одним яичным желтком, столовой ложкой лимонного сока, щепоткой красного перца и пятьюдесятью граммами коньяка… Ну или пару таблеток алка-зельцера в стакане холодной воды.

Ничего этого под рукой не имелось, а имелся как раз восьмизарядный гладкоствольный карабин «Вепрь» на базе ручного пулемета Калашникова в багажнике «Нивы». Виктор из такого стрелял. По бутылкам. Резкая, сильная отдача, кислый запах пороха и ружейной смазки. После первого раза синяк не сходил с плеча неделю…

А что, если Степан его просто застрелит?! Тупо и страшно, как в пьяном предрассветно сне. Психанет и застрелит к такой-то матери. Которая знает…

Виктор приоткрыл один глаз и поднес ладони к лицу. Пальцы дрожали и пахли копченой рыбой. Рыхлый тошнотворный комок подкатил к пересохшему горлу и не спеша опустился обратно в ноющий желудок: «Не расслабляйся, браток». Сергачев с отвращением опустил руки на смятый спальник.

Полог палатки не шевелился. Вокруг — ни малейшего шороха. Речка, казалось, текла в паре километров, напоминая о близости лишь сыростью да слабо различимым запахом болота. Вздохнув, Виктор пополз наружу, решая, чего ему больше хочется: покурить, опохмелиться или обрыгаться. По обыкновению он выбрал нечто среднее.

Через полчаса, чувствуя себя вполне сносно, он вышел к воде. Степан торчал на перекате, размеренно взмахивая удочкой. «Добытчик», — усмехнулся Сергачев. Рыбак немедленно сделал подсечку, и на конце лесы затрепыхалось серебром. Степан подтянул улов к себе, неловко прижал к бедру и замер, обратив лицо к Виктору, словно тот застал его за каким-то тайным, запретным занятием. Или мыслями…

Сергачев вскинул руку в приветствии и безвольно уронил, отмахиваясь от призрачного лица над прицельной планкой, которое вдруг обрело вполне узнаваемые черты.

* * *

Оксана начала делать наброски еще до завтрака.

Она проснулась с рассветом не нарочно, от слабых болей внизу живота. Завозилась, осторожно выбираясь из мешка, прислушиваясь к сонному дыханию Вики. Поднялась, пригибая голову и, поеживаясь от утренней свежести, скопившейся на стенках палатки тончайшим слоем конденсата, смущаясь и краснея от близости посторонней — пусть и спящей, — девчонки, приладила на трусиках прокладку. Торопливо привела одежду в порядок, подозрительно косясь на черные спутанные пряди поверх Викиного лица и выбралась на зябкий предрассветный воздух.

Она возвращалась к палатке от туалета — Степану памятник можно поставить за эту штуку, — когда солнце за спиной выглянуло из-за сопок, ощупывая лучами землю перед собой как слепец. Оксана посмотрела вперед-верх и замерла.

Макушку Илгун-Ты окунули в кровь. Густая зелень хвои стала черно-багряной, как кончик кисти, напитавший в себя кармина, которым Мировое древо готовилось чертить на блеклой изнанке неба загадочные иероглифы.

Оксана позабыла обо всем: о том, что надо почистить зубы и умыться, о болях и чувстве голода, утренней сырости и прохладе. Она потянула за ремень свой этюдник из общей кучи сумок под тентом и расположилась за палаткой, торопливо набрасывая углем на листы картона то, что видела. Краски менялись быстро. Оксана переносила оттенки мягкой пастелью и немедленно брала новый лист: черно-красная хвоя и пылающая охрой кора в просветах на ветвях и стволе, словно дерево тлело от верхушки к корням; ветерок уносил в сторону воображаемый пепел короткими и случайными угольными штрихами на картоне и катышками пастели.

Сергачев распахнул оба полога в переходной тамбур. Она не заметила. Не слышала, как он что-то говорил и открывал пивные банки. Облака на картонах тлели горящей ватой, а верхушка Мирового древа вспарывала накаляющееся небо так, что, казалось, из прорехи сейчас посыпятся откровения. Оксана работала не переставая, взгляд метался от дерева к листам, сравнивая, запоминая оттенки, перенося их на картон чуткими пальцами, которые, казалось, и сами запоминают все, что потом должно воплотиться в лепной скульптурной работе. Да, глина тоже хранит краски, нужно только суметь их передать…

Солнечные лучи заново подпалили обугленные струпья кровли, клочья тумана потянулись в тень за срубом, обвивая корни призрачными нитями, сырые тени шевелились как щупальца. Оксана перебралась метров на пятьдесят вперед, оступаясь на крупных голышах, и не замечая болезненных ударов этюдника по лодыжке.

Крона Илгун-Ты закрыла треть неба, рассвет стек на землю рыбьей кровью, над уцелевшими облаками густо наливалось синим. Прозрачный воздух сделал детали выпуклыми, осязаемыми на расстоянии: чешуйки коры, хвойные иглы порыжелые на кончиках; узловатые шишки в сочленениях ветвей; смолянистые, духмяные наплывы в трещинах. Избушка тоже приблизилась, но смотрела все также хмуро, хотя дневной свет растопил изрядную часть пугающего муара.

Солнце поднималось, выжигая краски в бледные раскаленные полутона. Угольные линии в набросках становились резкими, плотными. Оттенки — гуще, мрачнее тоном, словно Оксана переносила на бумагу темноту из расщелины за избушкой. Ломило пальцы. Пастель крошилась крупными комочками. Девушке пришлось дважды выдвинуть стержень угля из цангового держателя. Когда блестящие губки зажима плотно смыкались на грифеле, что-то так же плотно и больно сдавливало внизу живота. Перед Оксаной ложился чистый лист. Готовые скетчи лежали поверх папки, прижатые камнем, и вяло шевелили уголками под легким ветерком. Оксана замечала движение краем глаза, отвлекаясь. С каждым разом ей все больше казалось, что бледно заштрихованное, вытянутое пятно в дверном проеме избушки напоминает человеческую фигуру…

— Ну ты даешь, подруга!

Чужая рука легла на плечо. Оксана вдохнула так, что зашлось сердце, горло выдавило жалобный писк. Ей показалось, что указательного пальца на бледной кисти нет…

* * *

Жуткий завтрак. Оксана механически жевала и прилагала титанические усилия чтобы не оборачиваться на Илгун-Ты. Обожглась чаем. «Хариус? Какой хариус? А, рыба… Класс. Спасибо». Во рту стоял вкус пастели, графита и отчего-то смолы. Горькой.

Вика улыбалась, но выглядела плохо: очень бледная, круги под глазами, заостренные скулы, и волосы поблекли. Тонкие пальцы нервно подрагивали, сжимая кружку, парок стелился по-над янтарной поверхностью и срывался с края — бесцветный, уже холодный, похожий на взгляд Сергачева, который потихоньку напивался, неловко сидя на стуле, словно его бросили как сломанный манекен. В кукле что-то продолжало ломаться с металлическим позвякиванием и щелчками, голова ее вдруг наклонялась в сторону резко, покачиваясь на гуттаперчевой шее. Она подносила пивную банку ко рту мучительно долго, рывками и, когда резиновые губы вытягивались приложиться к краешку, неживые глаза безвольно проворачивались в глазницах, устремляя взгляд нарисованных зрачков к кончику носа.

Степан, по обыкновению, казался близкой деталью пейзажа. Пугающе близкой, как Мировое древо, выточенной из его змеевидного корня в грубом подобии человеческой фигуры. «Что? Куда «идешь»? Ах, наброски… Только пойдем к самой избушке, к подножию…»

Вике было все равно откуда начинать. По виду, ей бы и вовсе не хотелось начинать. Наброски Оксаны оставили ее равнодушной. С одной стороны, техника рисования у нее была лучше, с другой — неясно, куда подевались эзотерическая восторженность и возбуждение новообращенной. Может быть, ее смущал Степан, который вызвался помочь с этюдником и теперь молча вышагивал рядом, выбирая, возможно, момент для объяснений. По дороге Оксана чуть отстала, задержавшись собрать свои принадлежности и полиэтиленовый пакет с бутылкой воды, парой полотенец и прокладками, с которыми в преддверии месячных она не расставалась, как астматик со своим ингалятором.

Степан с Викой медленно приближались к избушке, не похоже, чтобы они разговаривали. Ведьмин палец с другого берега клонился к человеческим фигуркам: не то грозил, не то предупреждал. «С любимыми не расставайтесь…», — пробормотала Оксана. Господи, неужели так бывает? И человек, способный по живому, спокойно и методично резать скальпелем, видеть в крови только досадную помеху, которую нужно немедленно убрать с операционного поля, так же немеет в присутствии избранника, как и романтически настроенный вьюнош. Ох! Она еще не влюблялась всерьез. Чему только радовалась, не питая особых иллюзий по поводу свой внешности. На месте Степана она имела бы жалкий вид…

Оксана двинулась вперед, Илгун-Ты вырастало с каждым шагом, как Чудо-дерево, крона закрывала все большую часть неба, рельефнее становились контуры ствола и ветвей, запах смолы и хвои сильнее, гуще. А еще тянуло землей — влажной, холодной, подгнивающим деревом и сырым мхом…

Воздух под деревом был густым и липким, как патока и, казалось, звенел. Звенел тоскливым и злобным комариным писком. Голодным… Избушка слепо уставилась на пришельцев провалами оконец. Мох — черно-синий, — полз по щелястым венцам ошкуренных бревен под самые окна. Концентрические кольца на торцах бревен напоминали мишени. Справа от сруба, у самого угла, в землю врастал один из исполинских корней, но их еще было много: за домом — самые мощные, колоннообразные, — в расщелине, в сырой глубине которой еще клубилась ночная тьма, несколько корней потоньше вонзались прямо в скат крыши; корни-щупальца впивались в склоны. Палая хвоя устилала все вокруг ржавым ковром.

Один взгляд вверх, в хаотичное переплетение сучьев, и голова норовила зарыться в плечи. Тело цепенело, стоило только задуматься о прочности корней-колонн, подпирающих исполинский ствол.

Они остановились метрах в десяти от сруба.

Степан опустил этюдник на гальку, присыпанную хвоей.

— Я пойду?

Никто не ответил. Оксана осторожно опустилась на свой стульчик, Вика возилась рядом, устраиваясь.

* * *

Он провожал троицу взглядом, тщательно считая шаги. На счете «сто» Виктор поднялся, аккуратно поставил початую банку на стол и подошел к машине. «Закрыл или нет?». Палатка надежно прикрывала его от случайных взглядов, но он медлил, зацепив ручку задней двери. Указательный палец легко, словно лепесток ромашки, касался запорного крючка. Подушечка пульсировала. Виктор выдохнул, вдохнул и, задержав дыхание, плавно надавил.

«Двадцать два»…

Остальное сделал быстро.

Через две минуты Сергачев сидел на том же стуле, в той же позе, только початая банка в руке была новой, и сердце колотилось, как на первом занятии в анатомичке.

* * *

Идея зажглась минут через двадцать бездумной возни углем по картону.

Она сделает прозрачную плоскость из оргстекла — нулевая отметка, уровень земли, — с отверстием посередине. Через него пропустит проволочный каркас, который позже обрастет глиной. Плоскость визуально поделит фигуру в соотношении два к пяти: две части каркаса над плоскостью, три — под. Или больше? Оксана прикинула высоту будущей скульптуры и пропорции на отдельном листе, сделала грубый набросок. М-да, может получиться. А если верхушку Мирового дерева обкорнать?! Да-да! Мертвый ствол с обрубками ветвей, грубая фактура шелушащейся коры. Избушка, застрявшая в корнях как высушенная голова-амулет в хижине амазонских индейцев. Голова Матери-которая-знает! И ветвистая, мощно развитая корневая система под землей-плоскостью. Живая… Много больше той части, что над поверхностью. До божественной истины нечем достать, нечем дотянуться. Проси — не допросишься. Остались только тьма и глубина…

У Оксаны пересохло во рту.

Ей понадобятся детали. Много деталей.

Девушка отложила общий набросок, взяла чистый лист.

Глубокие трещины на бревнах, сухие языки отслоившейся коры, мох между венцами похож на сплющенную, почерневшую губку. То, что издали казалось травой — яркие пятна лишайника, ползущего по краям дверного проема — неопрятного, непомерно растянутого рта, из которого тянет плесенью и глухими проклятьями. Свет робко заглядывает в пустые глазницы окон, катаракта паутины «дышит» в углах. Получится передать? А как? Внутри чудится движение, осторожное — чтобы не спугнуть, — хищное.

Оксана поспешно сморгнула, но морок остался как ожог на сетчатке. Перескакивал за взглядом по крыше, скользил в прорехах кровли по обнаженным ребрам стропил из окаменевших жердей. Метался по бумаге за кончиком угля, толкая под руку. Линии выходили неточными, много лишних. Оксана прикрыла глаза. Светлое пятнышко под веками медленно гасло, словно погружалось в глубину, и наконец застряло за глазами крохотным комочком боли. Запястье ныло. Девушка почувствовала солнечно тепло на плечах, слабый ветер тихонько трогал пряди волос и едва касался разгоряченного лица. Оксана выпрямила спину и поднялась — размяться.

Она потопталась, глянула в сторону Вики, испытывая неловкость, словно подглядывала. Лист перед Викой был чистым, карандаш — такой же, как у Оксаны, — зажат в руке, голова склонена к плечу, волосы закрывали лицо. Она не сделала ни одного штриха. Оксана отвернулась. Бывает, хотя странно.

Расслабиться и отвлечься не получалось. Слишком много впечатлений. И немая громада над головой. Оксана обхватила себя за плечи, пальцы непроизвольно подрагивали. Она прошлась, приближаясь к хижине, палой хвои под ногами становилась все больше, вскоре она совсем заглушила шаги. О таких — беззвучных, мягких, — она мечтала, играя с двоюродным братом в разведчиков на обрывистых склонах песчаника, у пересохшей речушки на родительской даче. У Димки получалось, и он всегда выигрывал, бесшумно подкрадываясь, а у нее всякий раз замирало сердце за мгновение до того, как сильные загорелые руки обхватывали ее сзади, зажимая рот…

Оксану охватил озноб, и она поспешно отступила с колотящимся сердцем, пока под ногами вновь явственно не захрустело. Отдышалась, пережидая нелепый испуг.

Облака стали плотнее, редкие прорехи в ватном одеяле неохотно пропускали солнечный свет, и день утонул в серой гамме. Кожух ворчал в устье, стремительные мощные струи огибали и поднимались на нескольких крупных валунах под зеленовато-серой толщей и с глухим перестуком волочили по дну мелкую гальку. Девушка посмотрела в сторону лагеря, палатка казалась очень маленькой, даже игрушечной. Степан и Виктор неподвижно сидели под тентом, секунды текли, минуты огибали окаменевшие силуэты, как вода — камни в реке, выдавая подспудное напряжение. Она вернулась к своим наброскам.

Пальцы заскользили по-над линиями чуть касаясь, он сравнивала перенесенное на бумагу с тем, что видела сейчас. В углах, рубленых «в лапу», бледные тени сползли вниз, но объема это не добавляло, скорее наоборот. Для скульптуры не так критично, но нужно учитывать, как будет падать свет при показе. Оксана подправила несколько штрихов. Задерживаться на этом больше не имело смысла — больше половины ее будущей работы чистая фантазия…

Или нет?

Ботаник из нее никакой, но если исходить и здравого смысла и того, что видят глаза, то корни у восьмидесятиметрового гиганта уходят на чудовищную глубину. Оксана провела несколько линий… Основа пирамидальная… Может, придать объему неправильную форму человеческого сердца?

На листе возникали корни-фигуры змееподобных существ, переплетенных друг с другом: рогатые ящеры, тритоны, змеи с треугольными головами, драконы с кожистыми крыльями и шипастыми хвостами; чешуйчатые капюшоны; разверстые пасти, проглоченные хвосты; выше…

…у тритонов прорастали человеческие ноги; змеи обхватывали тонкими музыкальными пальцами рыбьи головы с вытянутыми щучьими пастями; широкие бедра раскрывались, как у бесполой фигуры на барельефе майя, поддерживая клыкастую голову вымершей рептилии; раздвоенный язык обвивал мускулистое предплечье, а гребенчатые — талии, словно пояса; русалочьи хвосты и тяжелые полушария грудей, выше…

…тела, слитые воедино; линии бедер, ягодиц, напряженной спины; сомкнутые руки на затылках; трепетные пальцы на груди; волосы, струящиеся по плечам и лицам; переплетенные конечности, глубокие тени, раскрытые в крике рты, сомкнутые веки…

Оксана выронила карандаш. Резкая боль стянула внутренности внизу живота тугим узлом. Дыхание перехватило, жаркий воздух с запахами земли и хвои, приник к лицу словно маска. Она почувствовала, как из нее… хлынуло. Медный запах крови мгновенно забил ноздри. В животе распустилось сразу же, обмякло. На лбу выступил пот, но боль ушла, уступив место панике: «Протекла!»

Колебалась она недолго, больше укрыться было просто негде.

— Я сейчас, не ходи за мной, — Оксана подхватила пакет. — Я быстро…

Оступаясь, она как можно быстрее пошла к избушке. Сумрак в дверном проеме отпрянул от входа.

* * *

Три таблетки по двести миллиграммов Сергачев по очереди размял в донышке пивной банки, предварительно наколов зеленовато-желтые окатыши на мелкие кусочки ножом. Мятый стандарт запихал в упаковку и все спрятал в нагрудный карман рубахи. Порошок ссыпал в пустую кружку и залил водой наполовину. Поболтал ложкой, легко постукивая о стенки.

Вика следила за его манипуляциями влажными глазами.

Он подал ей кружку, зачем-то заглянув внутрь и понюхав. Кружка пахла копченой рыбой. Мелкодисперсная взвесь бешено крутилась в крохотной воронке.

Она пила долго, аккуратно. Облизнула пухлые губы, смахивая язычком желтые крошки, Виктор почувствовал легкую щекотку на пульсирующей головке, словно она слизывала капли спермы…

Вика отставила кружку.

— Зачем ты нас убил? — спросила она, улыбаясь. К зубам прилипли желто-зеленые крошки. Она пересела к нему на колени, обхватив шею руками. Поерзала ягодицами и зашептала, прижимаясь губами к уху, — Зачем ты нас убил?!!

Сергачев попытался откинуть голову, она не пустила, прильнула телом, тяжелая грудь под топом давила, запирая дыхание, тонкие руки с такими нежными пальцами сдавили череп железными обручами, горячий язык вполз в ухо, словно червь:

— Зачем ты нас убил?!!

Виктор вывалился из пьяной дремы под палаточный тент, в кресло, с банкой пива в руке. Теплый ветерок гладил потное лицо, в ухе было щекотно. Он взмахнул рукой, отгоняя какую-то мелкую летающую дрянь и торопливо ощупал карман на груди. Коробочка была на месте, но ему пришлось подавить желание немедленно достать ее, открыть и взглянуть на стандарт. Степан сидел на стуле с другой стороны стола и смотрел на Сергачева, вздернув бровь, словно ожидал ответа на какой-то вопрос.

«Зачем ты нас убил?»

Сергачев едва не рассмеялся.

— Прости, что? Ты что-то сказал?

— Я говорю, не хочешь пострелять? — Степан пил чай, картонный язычок болтался на ниточке с краю кружки, словно маятник, отсчитывающий секунды до…

— В кого? — усмехнулся Виктор. Правильный вопрос был другим, но с губ невольно слетело именно это.

— По банкам, Витя, по банкам. Не думал, что ты так много пьешь…

— Я на отдыхе, — Сергачев пожал плечами и отвернулся. Далеко две фигурки сгорбились у этюдников. Уродливый кедр нависал над ними, как языческое божество. — Чем тут еще заниматься? Рисовать я не умею, рыбачить не хочу, купаться холодно, из «Вепря» я стрелял…

«И Вику уже трахал», — закончил он про себя.

— Ну, как знаешь… — Степан поднялся, — А я, пожалуй, хоть расчехлю для порядка.

«Расчехли, расчехли… хе-хе…».

— Погоди, погоди, — Виктор поставил банку на стол, — Погоди, сядь…

— Зачем?

— Разговор есть.

Почему нет? У него слегка вспотели ладони, и напряжение вытеснило хмель. Голова сделалась звонкой, пустой. Виктор пару раз сжал ладони, потом расслабил руки на подлокотниках, приняв обманчиво ленивую позу.

— Ты вроде по Вике сохнешь.

Полу-вопрос, полу-утверждение Степан проигнорировал. Они смотрели друга на друга, не мигая. Сергачев все же закурил. Если бросится сразу, можно швырнуть сигаретой в лицо — отвлечь…

— Хочу, чтобы ты знал. Я с ней спал несколько раз. Ничего такого — просто секс…

Виктор помолчал. Выражение лица у Степана ничуть не изменилось, он казался расслабленным, как и за минуту до этого. Похоже, ничего нового он не услышал, хотя по его смуглой азиатской физиономии ничего не разберешь…

— В общем, она беременна. Это случайно вышло, ты знаешь, дурацкий процент на прокол есть у любой химии…

На эту новость Степан тоже не отреагировал: не раздувал ноздри, не сверкал глазами, не сжимал кулаки и грудь понималась не чаще и не выше обычного. За «Вепрем» он тоже не кидался — уже плюс.

— Она аборт делать не хочет, — соврал он без запинки. — Может — противопоказаний нет, — но не хочет. И от меня-то ей ничего не надо, понимаешь?

— А тебе?

Голос у Степана звучал ровно.

— Что — мне?

— Тебе что надо, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Да вразумил бы ты ее, раз уж она тебе не безразлична. Меня она не слушает…

Ложь текла свободно, даже вдохновенно. Сожаление, сочувствие и даже забота — все уместилось. И слышалось…

— Ну и мудак же ты, — констатировал Степан. Он по-прежнему не шевелился.

— Ой, это почему?! — удивился Виктор, реакция Степана начинала его беспокоить, что-то не так все, не так. Одно хорошо — дурные, пьяные сны похоже, не в руку — да они и до обеда только сбываются, — Никто никого не обманывал, все честно, а от случайности никто не застрахован.

Пиво в початой банке согрелось, и Сергачев выплеснул его за палатку, на камни. Достал из бокса с сухим льдом новую.

— Да я, наверное, тебе даже объяснить не смогу.

— А ты попробуй…

Щелкнуло кольцо, Сергачев с удовольствием макнул губы в плотную мелкую пену.

— Была охота, — Степан поднялся, Виктор внимательно следил за каждым его движением, — Воду в ступе толочь…

Он вышел из палатки. Виктор послушал удаляющийся за спину хруст гальки и смял пустую банку в кулаке. Как многозначительно и пусто. Ни о чем. Точки не получилось. Получилось мутное, невнятное многоточие. Правильно говорят: «у влюбленных в голове тараканы ползают». Только вот с влюбленностью не очень понятно, а тараканы как раз в наличии. Вопрос — какие? Наверное, только Мать знает, которая знает… Зачем Степан хотел привезти сюда Вику? Одну только Вику — это же ясно. Привезти в дичь, в глушь, к подножию уродливого дерева-переростка и увечной скале в качестве вида за окном. Объясниться? Очень романтично. Ружьецо под рукой, прозрачные реки — кисельные берега, запеченный хариус в постель, племенной тотем… Чингачгук, мать его, Великий Змей, последний из могикан… А ведь он, Сергачев, на его божество, Галатею пустоголовую, только что помочился, хуже — признался, что в нее спускал. И что? А ничего… Нет Чингачгуку охоты. Шаманить станет, по всему видно. В Верхний мир сходит, в Нижний… Намекнуть бы Сурену, что за лекари в его больнице страждущих пользуют…

Правда, до Сурена еще добраться надо.

Виктор не выдержал и обернулся. Степан стоял рядом с Викой. Оксана куда-то запропастилась, ее сутулая спина больше не маячила за этюдником, складной стульчик опрокинут. Ну вот, кажется, объяснение идет полным ходом. «Каков будет ваш положительный ответ?» Не человек — омут. С тихими чертями…

Воздух вокруг загустел. На лбу выступил пот. Капля скатилась и застыла в уголке глаза крохотным осколком. Тяжело опираясь на руки, Виктор вытащил себя из кресла и вполз в палатку. Пошарил в скомканном спальнике влажными ладонями, вытащил на свет коробку с патронами и магазин.

— Лучше иметь ствол и не нуждаться в нем, чем нуждаться и не иметь, — пробормотал он и принялся быстро снаряжать магазин толстенькими краснокожими патронами.

Восемь.

* * *

Она приводила себя в порядок торопливо, едва касаясь разгоряченного тела. Вода в бутылке хлюпала и обжигала холодом нежную кожу, стекая розовым. Рыжая хвоя под Оксаной темнела расширяющимся пятном цвета запекшейся крови. Дыхание срывалось, сердце стучало оглушительно, и, казалось, было готово замереть навсегда, стоит только чьей-то тени заслонить прямоугольник света, падающего из дверного проема.

Дура! Как она могла согласиться на эту поездку?! Вика с ее амурами. Что б им пусто было!

В неудобной позе, что в других обстоятельствах показалась бы просто нелепой, быстро затекли ноги. Оксана кое-как обтерлась салфетками, деревянными пальцами брезгливо свернула прокладку в плотный брикет. Торопливо оделась, уже задыхаясь от жалости к себе, злости и презрения к бабьему естеству. Хотелось заплакать. Она разогнулась, убирая в пакет мусор и испачканные трусики, глаза, привыкшие к полумраку, утратили туннельное зрение с белым пятном света в конце. Из серой тени вокруг к Оксане потянулись длинные языки…

Она слабо охнула, озноб прокатился по телу, комкая судорогой мышцы и выворачивая суставы.

Иссохшие просьбы, увядшие мольбы, полуистлевшие желания; нестройный, шепчущий сквозь время, хор призрачных голосов, скользящий в разорванных струнах надежд и упований. Они проступали в сумраке гроздьями, пучками, плотной паутиной из бесцветных тряпиц, плетеных веревок, шнурков, сморщенных ремешков, клочков пыльной шерсти, сваленных в невесомые и бесцветные нити, чьи концы чутко шевелились в воздухе, потревоженном ее присутствием. Внутри избушки корни Илгун-Ты были бесстыдно голыми, бледно-желтыми, словно кривые ножки огромных поганок, и источали слабый грибной запах. Блики света из прорех в крыше, скользили по ним мерцающими светляками и уползали в темные углы, прячась в узлах, переплетениях, трещинах, в ватных клубах безобразно распухшего под крышей, душного облака умерших грез, прогорклых сожалений, и пыльных раскаяний.

У Оксаны мгновенно пересохло во рту. Язык колкой щепкой царапал стиснутые зубы. В голове пульсировало и гудело чужим, несмолкаемым, плотно вплетаясь в грохот крови, и сминая ее, как она стискивала в пальцах податливую глину. Она зажмурилась. Пятна света и черноты плавали под горячими веками. Оксана перестала чувствовать собственное тело и вес. Тошнотворный ком перекрыл дыхание. Она заскулила, не слыша себя, лишь слабо ощущая плаксивую гримасу на мокром лице, потом и это ощущение исчезло, словно она стала чем-то мимолетным внутри маленькой высушенной головы, застрявшей в корнях Мирового Древа, вросла кровью в вавилонским шепот, повисла связкой мутных, затянутых катарактой лет, бусин на древесном корне. Через заштопанные паутиной глаза-окна, она смотрит на солнечный день, запятнанный кляксами облаков; этюдник и листы набросков под круглым голышом, углы трепещут и загибаются под ветром; Вика сгорбилась на стуле, волосы упали на лицо; за плечом девушки стоит Степан, и губы его шевелятся, грязно-зеленые, изломанные крылья из еловых лап торчат за его спиной, хвоя осыпается под ноги ржавым дождем.

Крик забился в горле. Оксана упала на колени, голова мотнулась, и девушка прикусила язык. Вспышка боли заставила распахнуть веки. Она вновь зацепилась взглядом за прямоугольник солнечного света у входа и ползла к нему, глотая соленую кровь. Хвоя колола ладони. Хрустел складками пакет, который она волочила за собой. Сопли стекали на подбородок, на что она не обращала внимания, пока голоса Вики и Степана не подтащили ее к свету как шкодливого щенка за поводок, и не расколотили болтливую тишину под ветхой крышей вдребезги…

* * *

Ландура, старая тельмучинка, у которой маленький Степка оставался в поселке леспромхоза, когда отец не брал его с собой в тайгу, называла мальчишку Кельчет-И-Тек. Ему нравилось, а отец рассердился и что-то долго выговаривал походящей на деревянного идола бабке. Старуха смотрела бесстрастно, беломорина в сморщенном рте размеренно дымила. Когда егерь замолчал, лицо Ландуры долго оставалось неподвижным, а потом по морщинам прошла рябь. Она вынула папиросу и сказала по-русски, хотя остальной разговор шел на тельма:

— Ты ничего не можешь изменить.

И равнодушно отвернулась.

Отец увел Степана и больше у Ландуры не оставлял. Были другие семьи и люди. В благодарность за присмотр отец таскал из тайги лосятину, рябчиков, глухарей, поленных тайменей, лесной мед и короба с белыми — один к одному, — грибами. Степану у чужих не нравилось. Дети его задирали и не принимали в свои игры. Взрослые сторонились, смотрели хмуро и, кажется, были готовы сами одарить егеря, лишь бы он больше не приводил к ним своего сына.

В семь лет Степан оправился в Алтуфьевский интернат. Без сожалений и слез. Отсутствие родителей других детей всю неделю, а то и месяц уравнивало его с другими и было легко вообразить, что их рассказы о доме и близких — выдумки. Что-то вроде сказок Ландуры о Верхнем и Нижнем мире, Унгмару и Кельчете, лесных духах, людях-зверях, мертвом лесе Лыма, где на ветвях развешены колма — берестяные туеса с прахом мертвых; о Берчиткуле — таежном хозяине; о болотном упыре Керигуле с выводком дочерей-рыб, что заманивают неосторожных в самую трясину, а наигравшись отдают отцу, который высасывает из человека кровь, а неприкаянную душу — Сунесу, — отпускает бродить по тайге. Об Олман-ма Тай, что однажды нашла в тайге израненного охотника, выходила его и полюбила, зная, что будет наказана… Их было много, этих рассказов. Степан скучал по ним, как скучал по тайге, и в Бурханов верилось легче, чем в собственную мать.

Дважды Степан убегал из интерната. Без особых проблем добирался до поселка, избегая дорог, людей, и стучал в рассохшиеся двери старой избенки. Ландура открыла только в первый раз, потому что во второй открывать было некому, а сама Ландура уже, наверное, покоилась в лесу мертвецов в колма, а ее дух весело прыгал с ветки на ветку, вселившись в юркого соболька с такими же черными и блестящими, как у самой бабки, глазками. А может, дух ее прямиком отправился в Верхний мир на поля Унгмару…

Отец находил Степана сам. Возможно, он единственный точно понимал, где искать. И почему. Смерть старой тельмучинки оборвала одну привязанность Степана, он ощущал горькую пустоту внутри, которую нечем было заполнить или понять. Он плакал тайком, отвернувшись, а за окном машины тайга пятилась угрюмо и молча, плотнее смыкая еловые лапы, словно изломанные крылья. На крыльце интерната он в последний раз разговаривал с отцом о матери. Он вообще последний раз с ним разговаривал, а точнее, попросту прогнал, когда постаревший егерь затянул свое: «Не проси много…»

Через два месяца инспектор по делам несовершеннолетних, худая как палка, остроносая тетка в накрахмаленной до хруста форменной рубахе, сообщила Степану, что его отец считается пропавшим без вести. Бант на ее шее напоминал мертвый и почерневший осиновый лист, готовый рассыпаться ломким тленом, стоило ей ниже наклонить голову. Еще через шесть месяцев она же показала ему постановление районного суда о признании Дерябина Олега Степановича — его отца, — умершим, и сунула в смуглые ладошки свидетельство о смерти с печатью и подписями.

К тому времени, когда его отправили в Кирчановск, в областной приют, Степан уже знал, что Кельчет-И-Тек на русском означало «змееныш», и увозил с собой из короткого детства очень немного: потери, вину и предательство. Кто кого предал, и кто перед кем виноват — думалось смутно, только ворочался в груди холодный и горький комок из несказанных слов…

…такой же, что, наверное, душил Вику невесть сколько времени. Сколько же сил ей понадобилось, чтобы это скрывать весь вчерашний день? А может, и дольше? Но, кажется, они кончились. Приближаясь, Степан насмотрелся на согнутую спину, опущенные плечи, растрепанные, неприбранные толком с самого утра волосы. Он остановился за спиной девушки. Она не обернулась. Лист на этюднике перед ней слепил отраженной солнечной белизной. Место Оксаны пустовало. Степан вздохнул. Его затея провалилась с самого начала из-за присутствия посторонних. Оставалось утешаться тем, что здесь у Илгун-Ты его чувство окрепнет, усилится. Уверенность сделается постоянной, сомнения отступят, и позже он найдет возможность приехать сюда с Викой вдвоем…

Сейчас, он смотрел ей в спину и не чувствовал ничего.

— Он мне рассказал, — начал Степан и сбился.

Вика не пошевелилась. Паузу заполняли шелест ветра да плеск воды. Степан с надеждой повертел головой, высматривая вторую художницу — оттянуть ненужный разговор, все это в общем-то его не касается, — и вдруг выпалил:

— Ты его любишь?

Девушка вздрогнула и выпрямилась. Потом плечи ее затряслись, но вместо рыданий, Степан услышал грубый, злой смех. Она запрокинула голову — волосы рассыпалась по спине неряшливыми прядями, — и замолчала разом как перегоревшая лампочка.

— Послушай, Степа, — сказала Вика, не оборачиваясь, — А я не знаю, как это. Меня никто не учил, ты понимаешь? Родители? Пара деревенских пьяниц: слюнявые поцелуи пополам с перегаром, похабная ругань и такие же похабные слезы в похмельном раскаянии. Милота и няшность…

Она поднялась, пошатнувшись и обернулась. Лицо было жестким, застывшим и белым, как лист на этюднике, только под глазами угольные тени. Рот — некрасивый, углы дергаются, — растягивался в гримасу…

— С пятнадцати лет я живу одна. Смазливая деревенская девочка в большом городе — хреновое сочетание…

— Я…

— Нет уж погоди, я договорю, — она заложила прядь волос за ухо характерным жестом, который сейчас выглядел так, словно отбрасывал за спину все возражения. — Обычно тебя просто хотят трахнуть, слегка подпоив. В лучшем случае покормят — хорошо, если не «кислотой», — но и тут логика невеселая: чем больше вложений, тем сильнее должна быть отдача. Так что мой первый сексуальный опыт больше похож на изнасилование, чем на девичью мечту о любви…

Он растерялся. Девушка перед ним походила на Вику, которую он «узнал», не больше, чем черт на младенца: сухие, потрескавшиеся губы, синеватые тени в носогубных складках и лихорадочный блеск глаз.

— При чем здесь любовь, — сказал он и подумал: «Ей плохо. Физически плохо…».

— Откуда мне знать? Я одно поняла: чтобы спать с кем-то, а уж тем более рожать кому-то детей, нужно по крайней мере этого хотеть…

Намек был прозрачным, как вода в Кожухе, не скрывающая жесткое каменистое дно.

Степан скривился.

— Он же просто мудак. Ни ты, ни твой ребенок ему не нужны…

— Я знаю, — сказала Вика, — Но тебе это очков не добавляет, уж извини…

Она сделала движение рукой, похожее на утешительный жест, но Степана не коснулась. Веки покраснели, Вика моргнула и, качнувшись, быстро пошла к палатке…

А до него вдруг дошло, и ясность — та самая, первая, — полыхнула остро, аж слезы выступили. Ломило переносье, он ничего не видел, а рот сам собой растягивался в улыбке.

* * *

Выходить было мучительно стыдно. Оставаться и ждать — никакой возможности. Волосы на затылке шевелились, озноб скоблил кожу как теркой. Оксана чувствовала за спиной движение, голова вжималась в плечи, словно за секунду то того, как Димкины руки обхватят ее и зажмут рот.

Вот только Димку убили в каком-то безымянном ауле под Гудермесом во Вторую Чеченскую и привезли домой в запаянном ящике. А она знала. Теперь знала. Ударной волной Димке размозжило грудь и переломало ключицы. Обломки ребер проткнули кожу. Правый рукав сорвало, и шуршащий подлесок зеленки присыпал его прошлогодней листвой и щепками, вместе с оторванной кистью, распухшей и потерявшей форму, словно скомканная красная варежка. Осколком срезало пол-лица, черная кровь запеклась в височной впадине, обломки зубов влажно блестели меж синюшных жгутов челюстных мышц… Она обещала проводить его в армию и не пришла, побоявшись, что вцепится в него и не отпустит. Никогда…

Теперь он стоял за спиной Оксаны, подкравшись как всегда неслышно, скалясь и подрагивая от предвкушения…

Оксана пискнула и выскочила на свет.

И подавилась воплем. Степан не ушел. Не побежал за Викой. Не побрел к воде, сломленный унижением. Не сел на камни, спрятав лицо в ладони, сотрясаясь плечами. Нет, он стоял у этюдников, слепо таращась на Оксану и лыбился во все десны.

У нее закружилась голова, девушка сделала несколько шагов на ватных ногах и остановилась, когда взгляд Степана сфокусировался на ней. Углы рта опустились, темные глаза прояснились, одна бровь приподнялась. Обычный Степан, ровный и флегматичный. Почудилось ей все?

— Ты чего?

Оксана помотала головой, кое-как добрела до этюдника и плюхнулась на стул. Ветер с реки шевелил волосы, гладил прохладной ладонью лоб, стирая испарину. Шелестела бумага… С последнего наброска на Оксану внимательно смотрела пустыми глазницами сморщенная голова в переплетении корней…

— Можно?

Она не слышала, как он подошел. Ну и что, пусть смотрит. С нее достаточно. Домой. Несколько минут Оксана разглядывала свои испачканные ладони, в линии жизни правой — залегла рыжая хвоинка. Она колупнула ногтем…

— Что ты в ней нашел? — спросила Оксана. Она хотела поднять голову, обернуться, но взгляд зацепился за Ведьмин палец, который, кажется, наклонился сильнее, словно упругие струи Кожуха подкосили утес окончательно, и он вот-вот рухнет, сползет крошащимися обломками в реку, открыв под собой пустоту и черноту. Она не знала Вику. От слова «совсем». Улыбчивая, красивая, склонная к мистике и легкомысленным заявлениям, которые выдавались за эксцентричность — оболочка, натянутая на изломанный каркас; паутинный кокон, облепивший сухой и мертвый куст, — Извини, я не нарочно подслушала. Просто…

— Я узнал ее.

— Что?! Как это?..

Оксана подняла лицо и прищурилась. Слепило солнце. Он шутит, что ли?

Фигура пожала плечами.

— Похоже на дежавю… Воспоминание о прежней жизни… или будущей. О том, что случится, уже случилось… Как будто я давно врос в нее кровью, и узнал родного человека, которого никогда не видел.

Оксана приставила ладонь ко лбу козырьком, пытаясь разглядеть выражение его лица. Нет, ну не хочешь отвечать — не надо. Зачем стебаться?

— Похоже, ты слишком часто здесь бываешь — пробормотала она, отворачиваясь. — Разве это любовь?

— Я этого не говорил, — в голосе проскользнуло удивление, но только на миг, — А потом, на этот счет есть множество мнений. И все они… правильные.

— То есть?

Ей не очень хотелось знать на самом деле. И разговаривать. Она принялась собирать наброски, небрежно укладывая их в папку. Вряд ли она станет что-либо из этого делать. Жаль только времени, и придется искать другую тему для курсовой…

— Вика ведь не так уж и не права, на самом деле…

Оксана закрыла этюдник, осталось сложить его, отнести к машине и по приезду домой выбросить наброски вместе с воспоминаниями о нелепой и жутковатой поездке.

— Спроси у ста человек, что такое любовь, и получишь сто невнятных определений. Прочти сотню книг и узнаешь те же мысли, в огранке изящной словесности, но даже лучшие из них — это просто слова. Слова — не важны. Значение имеют лишь поступки…

Оксана слепо ощупывала пальцами потертую фанерную поверхность этюдника…

— Вот, наш замечательный заведующий терапией мечется между людусом и прагмой, между тягой к удовольствиям и разумным расчетом, но спроси ты его о любви, он скажет, что это всего лишь гормональная целеполагающая мотивация к образованию парных связей. Нельзя сказать однозначно, что он неправ, вот только на деле от его понимания любви остаются вот такие вот Вики…

— А ты?! Что считаешь ты?!!

Она поднялась, заглядывая Степану в лицо близко, в своей обескураживающей манере…

— Я думаю, — сказал он, — Все сводится к способности себя отдавать…

Тонкий птичий крик разнесся над водой, отразился эхом, расколовшись о Ведьмин палец, и рассыпался по гребешкам водяной зыби солнечными бликами. Оксана поискала глазами чайку над рекой и по вдруг застывшему лицу Степана поняла, что никаких чаек здесь нет и быть не может.

Кричала Вика.

* * *

Она задыхалась от ярости.

Стискивала смешные девчачьи кулаки так, что белели суставы. Злость наполняла сердце легкостью, словно гелий воздушный шарик. Камень, свалившийся с души там, у дурацкого этюдника, прямо под ноги Степану, больше не давил, и вмятину от него залило ослепительно белой яростью. Горячей, как лужица расплавленного олова, которым она с удовольствием бы залила Степану рот, чтобы не лез, куда не просят. Он же заставил ее, просто вынудил оголиться, точно так же, как это сделал тот, первый… Только вместо угроз и уговоров, обещаний, пузырившихся в бокале дешевого шампанского и раскатившихся к утру пыльными катыхами в темные углы холодного номера пригородной гостиницы, прибег к любопытствующему сочувствию, от которого хотелось сбежать не меньше, чем от омерзительной раздвоенности и утраты себя, цельной, размазанной по жесткому сукну дешевого покрывала. По согласию…

Козел!

Ныла поясница, и каждый шаг отзывался колющей болью, которая постепенно охватывала талию обжигающим поясом. Вику трясло от бешенства. Палатка впереди раскачивалась, и осоловелый Сергачев, развалившийся в кресле с банкой пива в руке, походил на пресыщенного удовольствиями скота на палубе собственной яхты: бессмысленный взгляд и брезгливо опущенные углы рта.

Ему было скучно.

Он, конечно, расслышал хруст гальки под ее ногами. Ветер немного утих, и Кия катила волны мягко, почти беззвучно. Зной растекался в воздухе травяной патокой, и облака залипли в небе неподвижно. Вика сбивалась с шага, когда под ноги подворачивались крупные камни, и взмахивала руками, словно марионетка, которую пьяный кукловод дергал за ниточки, не выплывая из уютного беспамятства. У кукловода были тонкие беспокойные пальцы, как у Оксаны, и опухшие, полуприкрытые веки Сергачева. Вика закусила губу. Он не собирался на нее смотреть, и объясняться не собирался. Для него она уже была в прошлом: измерено, взвешено и… отброшено за ненадобностью. Разбирайтесь сами…

Хлопнул полог палатки, картонная бирка от чайного пакетика глухо постукивала по кружке при малейшем дуновении воздуха, пластиковый стаканчик перекатился между тарелок, оставшихся на столе после завтрака, искра солнечного света застряла в капле на прозрачном боку. Виктор не шевелился и дышал ровно.

Это она строила на нем расчет. Она притворялась.

А он ее просто трахал.

Вика открыла рот и выпустила беззвучный крик одним долгим судорожным выдохом. Жилы на шее натянулись струнами, ребра сжимали легкие, выталкивая ярость наружу, и, оказавшись на свободе, она рванулась, заслоняя собою все, как Илгун-Ты заслоняло корявыми ветвями небо за спиной.

«И поэтому у тебя в багажнике «вепрь лежит?»

Слово звучало опасно. Коротко, жестко и звонко, словно маслянистый щелчок. Вика прошла под тентом между палаток, мимо Сергачева — кажется, он подобрал ноги, — убыстряя шаг. Огненно-зеленые блики скользили по бокам машины, как языки пламени, выжигавшего ее изнутри. Вики прищурилась и вытянула руки вперед, горячий воздух тек между пальцами. Она должна что-нибудь сделать прямо сейчас. Ручка багажника обожгла пальцы, она надавила на скобу, потянула дверь.

Ружейного чехла, который она заметила еще в городе, внутри не было. Смятый спальник, аптечка, насос, бухта троса свернулась оранжевым удавом в углу, блестящий и приплюснутый замок багажного ремня сонно приподнял змеиную голову, сверкнул желтой искрой: «Что, подруга, облом?»

Лоб Вики обсыпала испарина, злость и разочарование рвали поясницу. Она выпустила багажную дверь, и та сочувствующе толкнула девушку в плечо, закрываясь. Вика пошатнулась, взгляд застыл на маленькой лопатке с короткой гладкой ручкой и шишкой на конце. «Он опять тебя поимел», — Вика сомкнула холодные пальцы на ручке. — «Они оба тебя поимели»…

Черенок горячо пульсировал в кулаке, лакированная поверхность влажно блестела.

«Ты ведь не хотела этого, правда?! А когда не хочешь, остаются следы. Ссадины, даже разрывы…»

Вика вздрогнула. Медленно повернулась через плечо освобождая дверь. Лопатку она не выпустила. Сухо щелкнул замок. Жаркое марево качалось перед глазами, за текучим воздухом шевелились зеленые пятна, придавленные ватной и бледной синевой.

— Эй, — позвал неуверенный голос Виктора.

Она втянула голову в плечи и, прижимая лопатку к животу, пошла к походному туалету.

«Такой заботливый…», — грубая усмешка рвала рот, — «Все продумал. Кроме этого…»

Голова горела, кожа на предплечьях пошла мурашками, бедра сжимались и колени глухо ударялись друг о друга на каждом шаге.

«Тебе и говорить-то ничего не надо будет, только молчать и плакать. А они пусть рассказывают. В крохотных безликих кабинетах с решетками на окнах, где от драного линолеума воняет дезинфекцией, а стулья намертво втиснуты между столами или вовсе прикручены к полу; поют хмурым мужикам, смахивающим на бандитов; скучающим, сонным, с опухшими лицами; отвечающих на звонки, беспрестанно сменяющих друг друга; перебирающих листки экспертиз и бланки протоколов. Рассказывают про Илгун-Ты и Ведьмин палец, зачем было столько алкоголя, кто сколько выпил, кто где спал и с кем, зачем брали с собой оружие, зачем понадобилось ехать так далеко; что стало причиной к самонанесению, по вашим заявлениям, гражданкой Гуминой травм и повреждений столь интимного характера…»

Поясницу словно полоснули ножом. Вика выронила лопатку, судорожно вдохнула, ноги подкосились. Боль и страх рванулись к горлу, все закружилось, каменный берег встал на дыбы и понесся на Вику многотонной фурой. Ее жалобный крик взлетел над Кией и заглушил звон стали о камень.

* * *

Оксана не спрашивала, а он на секунду почувствовал себя голым.

Степан не просто часто бывал в устье Кожуха. Он был уверен, что родился здесь, у Ведьминого пальца, возможно, прямо там — в корнях Илгун-Ты, — под рассохшейся кровлей. В его свидетельстве о рождении в графе «мать» стоял прочерк, потому что женщина, из чрева которой он появился на свет, была носителем Бурхана охраняющего Мировое древо и последней — действительно последней, но не той, о которой он рассказывал, — Олмон-ма Тай.

Нелепая уверенность, в которую прекрасно укладывались все двадцать с небольшим лет его сиротской жизни вместе с пропавшим невесть-куда отцом, Ландурой и ее сказками, прозвищем Кельчет-И-Тек и способностями диагноста, которые нельзя было объяснить ни медицинскими знаниями, ни опытом практикующего врача. Тихое помешательство, старательно выстроенное кирпичик за кирпичиком, как дорожка, в конце которой его ожидало что-то, чего он не понимал.

Пока.

Он не испытывал неловкость из-за того, что все, включая Вику, решили, что он в нее влюблен. Его это даже устраивало. По-настоящему беспокоили только известные причины проникновения Бурхана в духовное тело человека: осквернение священных мест или кладбищ, тяжелое потрясение при изнасиловании, жестокое избиение, катастрофа или другая страшная трагедия.

Научить было некому.

Шаманские практики тельмучин старательно обходили любые, даже самые отдаленные возможности контакта с Бурханом, могучей, неукротимой сущностью, вполне способной откликнуться на неосторожное камлание или призыв, что не сулило заклинателю ничего хорошего. Бурхан обладал собственной волей, неподчиненной ни Унгмару, ни Кельчету, и был связан лишь основой миропорядка, сохраняющей свет во тьме и тьму в свете.

Степан брел наощупь, одержимый своей навязчивой убежденностью и ведомый чувством «узнавания» — ослепительной вспышкой, оставляющей на выжженной сетчатке внутреннего глаза багровые прожилки кровных связей, которые говорили о любви не больше, чем остатки плаценты и пуповины о духовной связи матери и ребенка.

Да, Вика была не единственной.

Старшая медсестра приемного покоя третьей городской больницы, где он проходил практику после двух лет обучения в медицинском университете, поехала с ним в устье Кожуха без вопросов. «На природу» — ей было достаточно. Тридцатидвухлетняя замужняя женщина не очень понимала, что с ней происходит. Степан — немногим больше. Он не помнил ее имени, да и не хотел вспоминать. У него уже была «Нива», не «шевик» — короткая инжекторная версия старого доброго Ваз 2121, - которую он с трудом мог вести из-за нахлынувшего обморочного «узнавания»…

Ему не пришлось долго терзаться — «а что дальше?».

Под Илгун-Ты она повела себя так, словно хотела, чтобы Бурхан вселился в него.

Они совокуплялись неистово, рыча как животные и царапая друг друга. Отсветы костра скользили по ее влажной от пота коже юркими саламандрами. Она извивалась под ним, но внутри была горячей и сухой, как песок в пустыне, пока не ударила его по лицу и замерла в ожидании. В глубине зрачков шевелились бездны. Она замахнулась снова. Он перехватил ее руку, ошеломленный, которую она тут же притянула к себе, положив его ладонь на шею, сжала, бешено толкая тазом навстречу. Лицо ее плыло и плавилось, меняя очертания, шире становились скулы, менялся разрез глаз, мягко очерченные надбровные дуги проступили упругими валиками, мокрые волосы липли к вискам и шевелились, словно змеи. Степан изо всех сил прижимал к земле бьющееся тело, когда она вдруг пролилась горячо, маслянисто, а из перекошенного рта с почерневшими губами вырвался торжествующий сиплый крик.

Содрогаясь от чудовищной отдачи, он кончил, словно расстрелял измочаленное тело короткой очередью.

Нити, как ему казалось еще несколько часов назад, накрепко связывающие их, истончались и рвались старой пыльной паутиной. Остывали тела, испарина становилась холодной, похожей предсмертный пот. Он испытывал мучительный стыд и ужас, словно Эдип. Женщина на смятых покрывалах казалась Сфинксом, загадки, которого он не разгадал. Пахло потом, спермой и отчего-то кровью. Холодно. Смертно.

Выстрелило полено в костре, угольки отлетели в сторону и тихо рдели в темноте злыми глазками. Степан слышал чужое дыхание рядом, и не мог пошевелиться. Саднила прокушенная губа, кровь потихоньку скапливалась во рту. От «узнавания» осталась глубокая дыра, словно что — то вырвали из нутра с корнем — длинным, ветвистым, — как корни Илгун-Ты. И тревожно-испуганный взгляд женщины, которой приходилось (приходилось не раз, это же ясно) изменять мужу, чтобы погасить жар неудовлетворенности от привычного домашнего секса, пресного и постылого, — эту пустоту заполнить не мог. Он ошибся. Его чувство оказалось обманом.

Какое-то время он жил с этим, словно с дополнительной системой сосудов в теле, пустой и пересохшей, как арыки в заброшенном ауле. Пока не появилась Вика. Девчонка с эзотерической мечтательностью, эльфийскими ушками и характерным жестом, которым она закладывала за них непослушные, перетравленные готскими красками пряди волос. Ее близость пролилась по его пересохшим руслам мощным кровяным потоком, заполнила до краев и наполнила жизнью увядшие надежды. Все, что ему потребовалось сделать — привезти девчонку сюда, что бы она провела ночь, одну ночь под ветвистым кровом Илгун-Ты.

И все.

Ни камланий, ни обрядов, ни жертв, ни подношений, ни молитв, ни насилия. Бурхан уже вселился в нее. Незадачливого ухажера отшивал другой человек. Вернее, уже не совсем человек, но это не важно. Важно, что он получит все ответы о себе: почему, зачем, как, для чего. Получит от существа, плотью от плоти, которого не является, но духом…

* * *

Вика приподнялась на локтях и ее вырвало.

Подбежавший на крик, Сергачев бестолково топтался в метре от девушки. Она тяжело перевернулась на спину. Нити рвоты запачкали щеку, волосы прилипли в уголке рта.

— Эй, ты чего?

Спьяну мысли ворочались тяжело, реакции никакой.

Девчонка не ответила. Лоб покрывала испарина, плечи вздрагивали, ее трясло. Она согнула ноги в коленях и уронила их набок. Руки прижались к животу. Совсем как в его сне.

«Зачем ты нас убил?»

Виктор осоловело моргнул, отступил на шаг — и вовремя. Мимо, уже падая на колени, скрежеща галькой, пронесся Степан. Пыли не было, песок под галькой — сырой, черный, — не взвился, словно уже напитался не то речной водой, не то кровью из его сна.

— Вика! — услышал он. — Смотри на меня! На меня смотри! Что?!

Он цапнул ее за запястье, нащупывая пульс.

— Болит…

Она едва успела повернуть голову набок, ее снова вырвало. Лицо посерело, носогубный треугольник отливал белым. Степан стирал желто-зеленые потеки со щеки.

— Живот?!

Солнце, перевалившее за полдень, многократно отражалось в бисеринках пота на лбу. Взгляд Вики блуждал, пока не уперся в Сергачева, губы зашевелились.

— Вика! — подбежала Оксана. Ее возглас и тяжелое дыхание заглушили слова.

«Зачем ты нас убил?!»

Виктор отступил еще на шаг.

— Что?! — Степан наклонился.

Вика подняла руку, дрожащий палец ткнул в сторону Сергачева, а потом, в тишине, нарушаемой лишь сиплыми вдохами Оксаны и плеском воды, он услышал:

— Это он. Он сделал…

Все, выпитое за утро и день, подкатило к горлу кислым бурлящим комком. Степан повернул к нему лицо, белое, бешеное. Радужка — как два кусочка угля в голове снеговика.

— Я… — сглотнул Сергачев, губы дернулись улыбнуться и обвисли.

Степан выпустил руку Вики и разогнулся. Пальцы, испачканные рвотой, шевелились, как у Оксаны: по-паучьи, ищуще.

— Что ты сделал?!

— Я, — Виктор безуспешно боролся с волной слабости, страх пробежал вдоль позвоночника ручейком пота. — Я ничего…

Он пропустил бросок Степана. Веки только сомкнулись один раз, а тот уже висел на Сергачеве, сминая в горстях нагрудные карманы рубахи. Вскрикнула Оксана. Виктор ухватил запястья нападавшего, ворот давил шею, а потом перед глазами взорвалось, хрустнуло, и болью ударило в затылок. Его отпустили тут же. Перед глазами плыло и кружилось, на губы, подбородок полилось — горячо, солоно. Жутко слезились глаза. Он отплевывался кровью из сломанного носа. Ноги подгибались, Сергачева шатало и, когда мозг перестал бултыхаться в черепе, словно желток в яйце, он сообразил, что Степан попросту боднул его.

Он ждал новых ударов, но в глазах прояснилось.

Смятая упаковка мефипрестона, желто-зеленая, как Викина рвота, лежала в ладони Степана на остатках левого нагрудного кармана его рубахи. Сергачев несмело потрогал прореху против сердца, а потом Степан разорвал упаковку и вытряхнул на свет блестящий стандарт-блистер. Пустой.

Таблеток не было. Виктор открыл рот, глаза полезли из орбит. Тошнотворный ком ухнул вниз, в желудок, а слова ринулись к горлу, столпились, забили рот вместе с кровью.

Тихо постанывала Вика.

— Знаете, доктор, — произнес Степан, глядя Сергачеву в лицо жестко, словно пощечинами хлестал наотмашь, — А ведь больше вас так называть не будут…

Виктор в очередной раз сплюнул кровавые сгустки и набрал в грудь больше воздуха, но Степан уже отвернулся…

* * *

Мысли скакали, как жабы на болоте.

Побочные эффекты мефипрестона он помнил плохо, и противопоказания — едва-едва. Инструкции в коробке не было. Черт! Если он дал ей таблетки, надо немедленно ехать до первой больницы… Пульс слабый, наполнение плохое… Рвота, боли в животе, кожа холодная… Лихорадка, испарина… Мифепрестон с осторожностью применяют у астматиков, и вообще с обструктивными болезнями легких… у курящих женщин после тридцати пяти… Дьявол! Не то.

— Что с ней?

Оксана задышала над плечом. Он отмахнулся.

— Вика, — позвал он. — Вика, он давал тебе что-нибудь?

У нее задрожали ресницы, лицо скривилось.

Надо ехать, надо… Воспаления половых органов… Гиперчувствительность?.. Почечная недостаточность?

— Вика, ты в туалет сегодня ходила по-малому? Сколько раз? Вика?!

Но отечности нет. Тошнота и рвота может быть при уремии. Гиперкалиемия? Пульс слабый, но ровный, аритмии нет. И все же интоксикация… явная.

— Оксана, неси аптечку. Она в багажнике…

А если надпочечники?! Гидрокартизон нужен, внутривенно, сотню. И капать физраствором. И снова картизон, через сутки, еще сотню, а то и двести. Кардиомониторинг постоянно… Да, может быть. Надпочечники. Но тогда плохо…

— Вот.

Оксана что-то совала в руки. Зачем? Аптечка — это нервное. Лабораторию из нее не развернешь, а без точной диагностики и немедленной терапии быстро наступит шок и кровоизлияние в надпочечники. Перемещать ее нельзя: строгий покой, горизонтальное положение… Пульс участился, в нитку, кожа липкая и холодная, похоже давление ни к черту… Она сейчас слабей котенка…

— Вика, — позвал он.

Не отвечает, глаза закрыты. Степан приподнял веко: зрачок расширен, но на свет реагирует, взгляд блуждающий, без фокуса — сознание нарушено. Думай, коновал! Ведь что-то же ты можешь сделать! В голове гудело и ухало, у самого пальцы ледяные. Этого не может быть сейчас! Особенно сейчас…

Идиот!

— Оксана, сумку мою быстро! На водительском…

У него же преднизолон есть! И антишоковое! Захрустела галька, за спиной захлопали дверьми. Степан надорвал рукав спортивной курки Вики и с хрустом, раздирая ткань по шву, обнажил бледную руку. Из аптечки достал жгут, быстро наложил на предплечье, похлопал по сгибу. Вены бледные и тонкие, как нити, едва проступили…

Рядом плюхнулась сумка. Степан дернул за молнию, запустил руку внутрь, подал Оксане:

— Открывай, — закатал рукава, подставил ладони, — Лей!

Вытер полотенцем.

— Вытряхивай все…

На гальку посыпалось разноцветьем коробок и бинтами. Мезатон… Инъекцию делал подкожно, в обнаженный красным топом живот. Прижал ваткой, отбрасывая шприц. Что там с венами?

— Вскрывай! — перебросил упаковку Оксане.

Мимоходом отметил, как сноровисто, без суеты она надрывает полупрозрачный блистер, аккуратно извлекает шприц, пальцы твердые, ловкие. Он сломал ампулу с преднизолоном. Приготовил укол. Вновь пошлепал по локтевому сгибу, ни черта толком… Ладно, некогда. В вену попал с первого раза, медленно вдавил поршень. Все! Сорвал жгут… Сейчас все из машины выкинуть, оставить только водительское сидение, накидать спальников поровнее… И капельницу можно, физраствор есть. Хуже не будет. Оксану непременно с собой, присмотрит…

У Вики в уголке глаза набухла слеза. Нос заострился, тени на щеках легли глубже. Разом запали виски. Она вытянулась в струнку — он видел, когда люди вот так вот вытягиваются, окончательно, без возврата, — выдохнула.

И остановилась.

Пульса не было. Всхлипнула Оксана, в отдалении бормотал Кожух. Ветер шевельнул волосы надо лбом Вики, облака тенями ползли по ее лицу. И его сердце продолжало биться, сильно и ровно, толкая по телу то, что было в нем от несчастливой, склонной к мистике деревенской девчушки и его собственной неведомой матери, но уже неживое, остывающее и ядовитое, как некроз.

* * *

Когда Степан начал делать массаж сердца, Виктор отступил за машину, а потом — боком, боком, по-крабьи, — перекатился к палатке. Кровь унялась, но ощущение, что у него вместо носа выросла килограммовая свекла, клонило голову к земле. Начали заплывать глаза…

Значит, все это был не сон. Вернее, не все — сон. Он действительно растолок таблетки, но как умудрился подсунуть их Вике — решительно не помнил. Но это теперь не важно. Он нащупал в складках спальника карабин. Надо выбираться. Черт его дернул тащиться в магазин в той деревеньке?! К старику вязаться?! Вспомнят ведь. Все вспомнят. Навороченную внедорожными ништяками Ниву вспомнят, девок и высокого симпатичного балагура в клетчатой ковбойке…

«Хау! Дерсу Узала! Белку в глаз бил, однако!»

— Дыши, Вика! Дыши!..

Сергачев прижал к себе «Вепря». Как в кино, ей-богу! Тяжесть оружия убеждала: нет, все взаправду, по-настоящему, доктор.

«А ведь больше тебя так называть не будут…»

Нестерпимо стало себя жаль. Как же так все запуталось-то? Отличное место в клинике, хорошие перспективы и на работу, и на жизнь… Необременительную работу и обеспеченную жизнь. Туго накрахмаленный халат и обязательный чай от сестрички. И лимон, нарезанный аккуратными дольками. От сестрички тоже вкусно пахнет, и под халатом у нее ничего нет, кроме всегдашней готовности, необременительной, без особых претензий, в рамках, так сказать, служебных обязанностей, но за отдельные привилегии, для него пустяковые. Все просто и ясно: дофамин, серотонин…

Ничего этого теперь не будет.

И даже петтинга с Кариной не будет…

Он покатал внутри спальника оставшиеся патроны. Он же ничего не делал! Он не давал этой дуре никаких таблеток! Когда?! Ну, вытряхнул их из блистера по пьяни, может быть, даже растолок, но давать — нет! Не было этого… Она умерла от чего-то другого, от другого!

У патронов были скользкие бока. Не маслянистые, а именно скользкие и жирные, какими бывают некоторые виды пластика. Они глухо перестукивались под плотной тканью: «Докажи, докажи, до-ка-жи!»

Виктор вздохнул, кое-как натянул ветровку, бумажник с водительским удостоверением положил во внутренний карман. Сначала нужно еще добраться до мест, где тебя станут слушать. Слушать и разбираться. Где можно подключить связи, позвонить, заплатить, в конце концов… Пока снаружи только тараканий царь с мертвой возлюбленной на руках под деревом Истины и испуганная девчонка-художница с бурным воображением.

Но выходить надо…

Солнечный зайчик сидел на капоте «Нивы», пуская слепящие лучики. Сергачев, держа карабин наперевес, осторожно обошел машину спереди, вытягивая шею. Вика лежала там же и в той же позе, только голова запрокинута: ну да, он же ей вентиляцию, наверное… Смятым комком поодаль валялась сумка, разноцветным конфетти разбросаны коробочки с лекарствами, пакеты, бинты. Резиновый жгут свернулся дохлой змеей прямо на камнях, нагретых солнцем. Степан сидел на коленях рядом с трупом и таращился на свои руки. Оксана сгорбилась в сторонке и беззвучно плакала.

Воздух тек в легкие, густой, как сметана. Сергачев навалился грудью, ноги не гнулись, под подошвой хрустнуло. Степан поднял голову.

— Что, Витя, надумал-таки пострелять?

Узкогубый рот перекосило, словно топором рубанули. Оксана охнула.

— Послушай, послушай, — заговорил Сергачев. — Я ей ничего не давал, понял?! Понятия не имею, что там с ней случилось…

— Конечно, — отозвался Степан, отводя руку за спину и кренясь, — Ну, разумеется…

— Мы должны ехать в город, сейчас же… Там разберутся…

— Нуда…

Он что-то взял там, за спиной. Звук скребущего по камням металла насторожил Сергачева, и нож на поясе — в чехле камуфляжной окраски, — притягивал взгляд. Щипало заплывшие глаза, вспотели ладони, карабин в руках сделался скользким, и мокрый палец все никак не мог толком упереться в планку предохранителя.

— Мы поедем, — Степан поднялся на одно колено, — Только сначала…

В опущенной руке Виктор увидел лопатку, ту самую, которую зачем-то взяла Вика перед тем, как…

— … ты отдашь мне оружие, — закончил Степан и встал.

Он двинулся в обход Вики прямо на Виктора.

— Не, не, не… — Сергачев хотел покачать головой, но воображаемая свекла вместо носа превратила простое движение в американские горки, перед глазами все закачалось, понеслось: облачное небо, поросший пихтами берег, галечная коса и тальник, моргающий светлой изнанкой острых как бритва лезвий. Степан в этом мельтешении двигался рывками, попадая в размытый фокус, словно освещался стробоскопической вспышкой. Ближе. Еще ближе…

Закричала Оксана. Виктор дернулся на крик. Большой палец, сорвал-таки предохранитель. Степан с перекошенным лицом озарился новой вспышкой. Совсем рядом. Он прыгнул. Сергачев рванул спуск. В руках дернулось, грохнуло. Кисло и дымно запахло порохом. Степана ударило и отбросило назад, лицом вниз. Лязгнула о камень лопатка. Носы ботинок вспахали галечный берег. Тело замерло в ногах Вики. У правого бедра растекалась черно-красная лужица…

Частый, чавкающий хруст просочился сквозь эхо выстрела, застрявшее в голове.

Сергачев вскинул приклад к плечу, повел стволом.

Оксана, запрокинув голову, словно олениха, мчалась по косе в сторону заводи. Виктор положил палец на спусковую скобу. Помедлил несколько секунд. Как же все так запуталось, а? Потом поймал в прицел скачущую фигурку, и между двумя ударами сердца, прошептал: «Двадцать два»…

Выстрелов не услышал, только дважды толкнуло в плечо.

Кофта на боку Оксаны взорвалась клочками, брызнула каплями. Тело швырнуло ничком…

— Ехать надо, — пробормотал Сергачев белыми губами, и лизнул запекшуюся кровь.

Потом всхлипнул, медленно осел на камни и сунул дымный ствол в рот…

* * *

— Оксана. Оксана!

Солнце цеплялось за Ведьмин палец умирающими лучами, но еще слишком яркими. Она прикрыла глаза рукой, слабой и вялой, как пустой пожарный рукав у кабинета истории искусства. И такой же тяжелой. Правый бок онемел, юркие червячки щекотно копошились под кожей. Ее подташнивало.

— Оксана.

Она повернулась на голос.

Серая маска с грязными ручейками пота на щеках склонилась над ней. Безгубая щель рта, черно-раскосые прорези глаз над блестящими скулами, узкий подбородок с пучком щетины. Степан. На себя не похож. Наверное, потому что мертвый.

Их обоих застрелили из-за того, что Вика умерла…

Легкие вдруг сжались, затряслась челюсть. Оксана уронила руку, бешено вращая глазами, и попыталась сесть.

— Тихо, тихо… Он угнал машину… Тихо, его здесь нет…

Она не верила, не могла понять глухой речитатив: «Его нет… нет здесь…». Слабо отбивалась от рук — он выстрелит! он же сейчас выстрелит! — удерживающих ее, едва замечала, что червячки в боку вспухли колючими ежами — тело справа вообще казалось чужим и отдельным, словно под ребра примотали черствый батон. Потом диафрагма задергалась, протяжный всхлип вырвался из перекошенного рта, сменившись беззвучным плачем, только слезы быстро срывались с мокрых ресниц. Оксана обмякла. Переплетение ветвей Илгун-Ты на фоне закатного неба, как пятно Роршаха. Первое, что приходило в голову — смерть.

Ежи нехотя сдувались, но в груди горело, словно она еще бежала неуклюже, оступаясь в рыхлой гальке, и ноги наливались тяжестью как в дурном сне.

— Пей…

Край кружки коснулся рта, холодная вода обожгла зубы и небо, полилась на подбородок…

Она закашлялась. Кружилась голова…

Осторожный шорох, судорожный выдох сквозь зубы и наступила тишина. Стал слышен плеск воды, шепот тальника. Одну щеку грело, подсыхающие слезы тянули кожу, галька больно давила на лопатки и затылок. Под веками плавали красные круги.

— Послушай, — голос Степана доносился от земли, глухо, — Помощи нам ждать неоткуда. Связи нет. Пойдешь сплавом вниз по течению…

Оксана повернула голову и открыла глаза.

Степан лежал на спине, валетом к ней и первое, что она увидела — бедро, перетянутое ремнем, рваная штанина в опаленных клочках, заляпанная кровью и набухшая алым повязка. К горлу подступил горький комок…

— Рана у тебя неопасная, основной заряд ушел в сторону…

— Нет…

— Что мог — я сделал, но этого недостаточно…

— Я не могу, нет. Нет! Каким сплавом!? Одна…

Степан грубо ухватил ее за колено, сдавил.

— Помолчи!

Она вздрогнула, и он убрал руку. Помолчал.

— Извини… Слушай. Я не знаю, почему он нас не добил, но он может и опомниться. И крови много. Запах. Рано или поздно из тайги кто-то на него выйдет…

— Ты же говорил…

— Говорил, но кровь — слишком большое искушение… Нам повезло еще, я всегда разгружаю экспедиционник — стойки жалко…

— Что?

— А? А, нет, ничего… Возьмешь телефоны, свой и мой, пробуй звонить. Какая тут зона покрытия, я не знаю: может, через километр сигнал будет проходить, а может, придется идти до самых Узелков…

— Чего?

— Деревни, в которой мы останавливались. Там паромная переправа — не пропустишь. Сплавом идти туда сутки. Долго, но грести не советую — воспалится рана. Ты меня слышишь?!

— Да…

— Сплав ерундовый, течение не сильное, порогов нет. Плавника тоже. В худшем случае может вынести на излучине к берегу. Старайся держаться основного русла, но даже если заснешь — не страшно. Темноты тоже не бойся. Судоходства нет, моторку услышишь издалека: кричи, зажги фонарь, что-нибудь… Помогут. Повезет — встретишь рыбаков. Расскажешь, что да как… Получится дозвониться до полиции — направь сюда, в устье Кожуха. Скажешь, от Узелков на Верх-Чемулу и далее на Кирчановск по трассе сто девять может двигаться автомобиль «Шевроле-Нива» — запомни номер, — с вооруженным преступником за рулем… Сергачев Виктор Павлович… Хотя и машину, и карабин он скорее всего бросит… Нет, не знаю… Здравого смысла в его поступках немного, предугадывать бесполезно…

Оксана всхлипнула:

— Зачем он…

— Не думай об этом…

Она едва не рассмеялась. Думать!? Разве она может думать?! Она поехала на пленэр с подружкой и двумя взрослыми людьми. Не случайными, не гопниками — знакомыми врачами областной больницы. А теперь лежит на берегу с простреленным боком, а Вика умерла. Виктор что-то сделал, и она умерла, а потом…

— Я боюсь…

— Это не поможет…

— Но я не хочу одна! Ты…

— Нет, я не могу. Я ее не оставлю… здесь, а лодка мала…

Степан помолчал немного.

— У меня бедро разворочено, — сказал он глухо, — Очевидно, трещина в кости и перебита артерия. Ослаблю ремень — умру в течение нескольких минут. Не буду ослаблять хоть чуть-чуть каждый час, полтора — начнется некроз тканей. Впрочем, угроза сепсиса остается в любом случае. Нужна экстренная помощь в стационаре… Хочешь плыть в перегруженной надувной лодке с трупом и почти мертвецом, что очень скоро станет заходиться в бреду?.. Я себя наколол всякой всячиной, конечно, но…

Степан сдавленно хохотнул и закашлялся.

— Много очков мне это не добавило, — сказал он, отплевавшись, — И хватит болтать! Лодка сама не накачается…

* * *

Он не стал ждать, пока надувнушка скроется за поворотом. Слишком долго. Времени почти не осталось. Быстро сорвал с себя рубаху. На внутренней стороне предплечьев, у локтей — фиолетовые пятна. Степан смял багрово-синий трицепс, сразу под рукавом майки, подождал, пока не выступит бледным, белокожим, — усилие выдавливало мертвую кровь из сосудов, — отпустил. Пять часов Вика лежит на спине, руки вытянуты вдоль тела. На лопатках, ягодицах, задней поверхности бедер у нее — то же самое.

Сумерки густели, словно в воздухе разливали чернила. Ветерок трепал тенты на палатках. Взрытая колея от колес Нивы огибала лагерь двойным рвом и тонула в густой тени раньше, чем ныряла в заводь. Странно, что Виктор угадал брод…

Степан перевалился на живот и пополз к Вике.

Мертвая кровь свинцовой дробью колыхалась в локтях, правое колено бороздило гравий, левый ботинок вытянутой ноги вспахивал берег. Ферменты выгрызали клеточные мембраны, жидкости тянуло к земле. Ньютон был счастливый дядька, ему только яблоко на голову упало. Закона, по которому живое уподобляется мертвому, он не открыл…

Мысли путались. Если это вообще мысли. Аутолиз идет полным ходом. Клетки мозга, содержащего много воды, разрушаются в первую очередь. Печень тоже, но с эти он как-нибудь смирится. Моргать стало тяжело, занемела челюсть и плохо крутится шея. Филаментные белки застывают в одном положении. Черт, роговица сохнет… Он ощупывал камни перед собой почти вслепую. Пальцы натыкались на коробочки бесполезных лекарств, шуршащие упаковки, тугие валики стерильных бинтов и отбрасывали…

Лицо Вики смутно белело.

Он не ошибся. Никак не думал, что настолько. Глупо. Глупо забывать, что у каждой медали две стороны, а у его избирательной эмпатии может оказаться побочный эффект — смерть наживую. Степан хрипло рассмеялся, воздух из легких карканьем вырывался сквозь немеющую гортань. Странно. Сердце еще бьется, основные рефлексы не угнетены, но суставы уже теряют подвижность, деревенеют мышцы…

Сколько это еще будет продолжаться? Во что он превратится? Кто знает…

Кто знает?!

Ветер в темноте зашумел, призывно застучал ветвями Илгун-Ты. Избушку в корнях было уже не разглядеть, лишь явственно чернел дверной проем.

Степан приподнялся на руках, озираясь. Идти он не сможет, нести Вику — тем более. Остается одно — ползти и тащить волоком тело на чем-то вроде… Вот! Отстегнутый и аккуратно сложенный с утра полог от тамбура палатки: двойная пропитка, полиэфирное волокно… Он провозился минуты две, расстилая у тела полотнище. Голый живот Вики, к которому он прикоснулся, перекатывая скованное окоченением тело на ткань, казался теплым. Обман. Еще, возможно, подмышками или в паху… Нет, это его собственные руки холодны, как вода в Кие. Степан завязал узлом края полога над головой девушки. Переполз в ноги, ухватил углы, примерился, потянул…

Да, не быстро.

Он потащил тело по прямой, ногами вперед, прихватив у палатки подвернувшийся под руку фонарь. Плохо гнулась неповрежденная нога. Присвистывала по гальке ткань палатки, тальник шелестел в темноте, хрустели камни под каблуком, мелкая волна плескала на берег тихо, невидимо. Сырость плыла по-над берегом, постепенно пропитывая все вокруг. Эскизы Оксаны, на которые о натолкнулся, отяжелели как лоскуты мертвой татуированной кожи: человеко-звери, зверо-люди, фантастическое нагромождение линий и переплетение штрихов; безглазая голова с распахнутым ртом под нахлобученной изломанной крышей. Пахло мокрым песком и углем…

Степан посветил фонарем вперед. Уже близко. Мох на стене сруба шевелился, провал двери казался шире. Опавшие иглы торчали между камнями, словно мертвая трава, залитая запекшейся кровью; застревали между пальцами. Подтягиваясь на локте, он непроизвольно сжимал ладонь в кулак, ломая сухой, рыжий тлен и почти не чувствуя уколов. Над головой, в темноте скрипело и перестукивалось. В проеме избушки покачивался полог из темноты…

Он сомкнулся за ними беззвучно, колыхнувшись затихающими кругами, замер, как замирает стоячая вода, забывая об упавшем камне навсегда. Степан полз от входа, пока не уперся плечом в стену, и отпустил волокушу. Пальцы остались скрюченными. Он их не видел, не чувствовал. Просто умирающий мозг запомнил это ощущение — зажатой в горсти комок ткани, — и других не получил. Запах земли и хвои, мха и плесени стал сильнее…

Иссохшие просьбы, увядшие мольбы, полуистлевшие желания; нестройный, шепчущий сквозь время, хор призрачных голосов, скользящий в разорванных струнах надежд и упований. Они были тут, в темноте, свисая гроздьями, пучками, переплетаясь плотной паутиной из бесцветных тряпиц, плетеных веревок, шнурков, сморщенных ремешков, клочков пыльной шерсти, сваленных в невесомые и бесцветные нити, чьи концы чутко шевелились в воздухе, потревоженном их вторжением. Ему не нужно было зажигать фонарь, чтобы увидеть бесстыдно голые корни, бледно — желтые, словно кривые ножки огромных поганок, источающих ядовитый грибной запах…

Зачем он здесь? Он не помнил. Все, что казалось ясным — двадцать, тридцать? — минут назад исчезло. Распалось разрушенными нейронными связями, переварено ферментами и смешалось в бессмысленную жижу, постепенно заполняющую черепной свод, по закону, с которым со смертью близкого человека, умираешь и сам.

Степан зажег фонарь. Воздух засветился. Шевелящиеся тени заметались по мшистым стенам. Подношения раскачивались. Голые корни отливали слоновой костью. Тело Вики, прикрытое складками палаточного полога, шевельнулось. Он замер, сдерживая слабое дыхание. Нет, показалось. Что-то с глазами, хотя роговица живет еще семьдесят два часа после остановки сердца. В свете фонаря бескровное лицо девушки отливало серебром…

Разве он любил ее?

Какая теперь разница? Ее или женщину, родившую его на свет. Любил со всей силой нерастраченной сыновней привязанности и копившейся год за годом ненависти брошенного ребенка…

Так или иначе, все свелось к способности отдавать… Хотя бы и жизнь. Толку, правда, немного…

Рот скривился в усмешке и застыл.

Может, надо попросить? Дотронуться до белых костяных змей, сжать волокнистые хвосты умирающими пальцами и пустить оставшуюся искру под корявую кожу до самой последней иглы, царапающей небо. Попросить и слушать, слушать…

«Не проси много, твое желание может исполниться».

Голос отца состарился, как надтреснутый шепот тельмучина в Узелках, но звучал так же непреклонно и окончательно, как в последний раз. Эхо замерло в неподвижном воздухе — плотно, тяжело, — бери, режь его на куски, руби. Пальцы, почти потерявшие чувствительность, нащупали на поясе чехол со складным ножом. Не-е-е-т, не рубить… Ему тоже надо сделать подношение. В его теле осталось так мало жизни, что он запросто может не услышать ответ. Это должно быть что-то посерьезнее обрывка полотна, он же не удачи в охоте хочет…

«Не проси много…»

К черту! Искалеченную ногу он не чувствовал совсем. Остальное тело казалось чужим, отдельным от потока остывающего сознания, и едва реагировало на команды. Степан опустил взгляд, выцарапывая нож из чехла, и… оторопело уставился на нелепый, чудовищно-гротескный бугор в паху.

Лезвие выскочило из рукоятки с маслянистым щелчком.

Нет, это не игра света и теней. Это…

Степан вспорол пояс штанов. Камуфляжная ткань пошла с хрустом, прорехой до середины бедра… Он сталкивался с подобным. Да, доктор, встречал… Это, конечно, не эрекция. Спастическое сокращение седалищно-кавернозных мышц, непосредственно переходящее в трупное окоченение… Чаще всего у лиц в реактивном состоянии. Как у него…

Через пару недель, когда гнилостные газы соберутся в лакунах пещеристых тел — все будет выглядеть еще хуже. Или нелепей.

Мутная слеза выкатилась на щеку. В сырых тенях зашевелились ленты, качнулись ремешки, щелкнули бусы. Степан завалился набок и пополз обратно к Вике. Луч фонаря метался по сторонам, выстукивая на обнаженных корнях рваный ритм. В полосы света сыпались кусочки коры и слюдяно поблескивали. Главное, не просить много — нитка холодной слюны тянулась к подбородку, — ровно столько, чтобы хватило наказать…

Он принялся срезать одежду с тела, стараясь не смотреть на расплывшиеся полушария грудей с торчащими черными сосками, голубоватую кожу в паутине багровых вен; не замечать лиловых пятен на предплечьях и бедрах; синеву под ободранным лаком ногтей и холодный, белый блеск под едва сомкнутыми веками. Она следила за ним сквозь ресницы с неряшливыми комочками туши. Углы бледного рта прятали скверную улыбку.

Воздух в хижине загустел, в прорехи крыши сочилась темнота. Мох на стенах шевелился, дрожали нитяные волоски на белесых корнях. Степан не чувствовал своего дыхания. Какие-то слова рвались из горла, потерявшего способность вытолкнуть их рта, и темноту вспарывало сдавленное мычание.

Скрипели венцы сруба, на голый живот Вики сыпалась труха, которую он безотчетно смахивал деревянной ладонью… Все. Только не останавливайся, не думай, не останавливайся… Степан быстро сделал два длинных надреза на своем бедре. Кровь едва выступила, черная, вязкая. Боли почти не было. Он чиркнул два раза поперек, подцепил острием ножа полоску кожи, ухватил пальцами. Ямка стремительно наполнилась кровью, струйка роняла капли в черную хвою. Степан рванул кусок кожи вверх, обнажая трепещущее мясо…

Его подношение. Слезы текли быстрее: не то от боли, которую он не чувствовал, не то от предстоящего ужаса. Глаза почти ничего не видели. Свет фонаря слабел с каждой секундой.

Он махнул рукой, захлестывая ближайший корень мокрой, кровяной петлей, желтеющей остатками жировой ткани. Отпустил, с удовлетворением наблюдая, как его жертва втягивается в общее мерное раскачивание, шевеление, дрожь… и навалился на труп, глухо мыча проклятия вперемешку с мольбами.

Темнота обступила, нависла и вдруг расступилась, выпуская шевелящиеся отростки белесых, мерцающих корней. Шелестела хвоя, с чавканьем расступалась влажная земля, освобождая невидимые бородатые корни с окаменевшими комочками земли и красными кольцами срывающихся червей. Щупальца корней потянулись к содрогающимся фигурам. Один отросток обвил лодыжку Степана, другой проткнул ягодицу, брызнул, выходя у поясницы, черными ягодами крови, взвился, нацелившись острием, и опал, проткнув правое легкое. Степан выгнул спину, приподнявшись на руках, уже оплетенных жгутами грязных корней. Кровь ударила из разинутого рта, выплескивая захлебывающийся крик вверх, сквозь щели в крыше, до самых кончиков игл, царапающих черноту невидимого неба. Корни, корешки, отростки сновали вокруг тел, намертво сшивая плоть. Мертвую с еще живой…

Крик оборвался влажным клекотом. Степан уронил голову.

Вика открыла мутные глаза.

* * *

Машину на «механике» Сергачев водил только в автошколе. На полном приводе не ездил никогда и о дополнительном рычаге на торпеде вспомнил только, когда прочно усадил «Ниву» на брюхо в безобидной на вид луже. Воспоминание не помогло. Двигатель натужно ревел, в салоне пахло паленым сцеплением, зубастые шины кидали комья грязи на стекла. Под днищем ревело и клацало. Потом двигатель заглох, машина дернулась и замерла как издохший крокодил.

Приехали…

Виктор сглотнул вкус оружейного масла и потянул с пассажирского сиденья новую банку пива. Тайга за грязными окнами темнела без единого просвета. Стоило отвести взгляд, и деревья крохотными шажками заступали дорогу, замирая всякий раз, как только его взгляд обращался к ним. В лобовом стекле, перечеркнутым дугообразными полосами несмываемой грязи от дворников, лес стоял плотной стеной, немой и мрачной — не подступись.

Он запрокинул голову. Никак не удавалось смыть привкус вороненого металла и горький запах пороховой гари. Маслянистый аромат страха и панического изумления. Он ничего этого не хотел! Ничего, что случилось! С какой стати убивать себя?! Молодого, успешного, у которого все впереди… Из-за какой-то беременной бляди, которой вздумалось отдать концы за сотню верст от ближайшего нормального сортира? Он-то здесь причем? Он только оборонялся от свихнувшегося придурка, иначе лежал бы рядом с Викой с лопаткой в башке…

«А Оксана?»

Стрелки приборов укоризненно касались красных предельных черточек на шкалах. Подсветка медленно угасала.

Сергачев сунул в мокрые губы сигарету и зашарил по карманам рубахи в поисках зажигалки. Пальцы наткнулись на прореху слева. Кожа ощетинилась волосками. Сосок на груди сморщился и походил на безобразную черную родинку. В уцелевшем кармане что-то было: твердое, округлое, постукивающее. Не зажигалка, но…

Виктор запустил руку глубже, ухватил и рассмотрел в бледном свечении приборной панели… желто-зеленую таблетку с налипшими табачными крошками. Три таблетки. По двести миллиграммов. Он отвел взгляд. Зажигалка валялась в нише у рычага коробки передач. Сергачев закурил, тайгу в запотевшем окне затянуло дымом — слоистым, синеватым и сырым, как кладбищенский туман. Через секунду Виктор рванул ручку двери и свесился в проем.

Его стошнило пенной струей с привкусом жженого хлеба. Желудок содрогался, словно собирался вытянуть кишки вслед за последними каплями горькой желчи. Наконец Сергачев откинулся на спинку сидения и утер дрожащей рукой перепачканный рот. Это все нервы. Нервы, никотин и алкоголь…

Он вдруг рассмеялся, хрипло и зло. Лицо в зеркале заднего вида исказилось. Заплывшие глаза и нос, забитый засохшей кровью, перепачканный подбородок. Дофамин и серотонин, доктор, окситоцин и прочие эндорфины. Чуток того, малость этого — и все может закончиться сломанным носом, тупой отдачей в плечо, пороховой гарью и подсыхающей на камнях кровью…

Чистая химия!

Смех оборвался, сдавило горло. Мысли путались, конденсат на лобовом стекле матово уплотнился, словно Сергачев еще лежал на каталке у морга, под простыней, промерзший и пьяный, раздавленный амнезией и смутным чувством вины, ощущая спинным мозгом приближение опасности…

Он коснулся карабина, привалившегося к подушке пассажирского сидения. Маслянистая поверхность ствола кольнула холодом. Виктор помедлил, сунул в рот очередную сигарету и начал снаряжать магазин. Он заполнил оба. Один патрон остался в стволе и еще три на сиденье. Ровно два десятка…

И что теперь? Да, он не имеет прямого отношения к смерти Вики. Он хотел дать ей таблетки тайком, но не стал даже толочь их: выдавил из блистера и потом сунул в другой карман, чтобы тут же забыть об этом. Вместо этого он подстрелил двоих. Пусть одного в порядке самообороны, но два выстрела в Оксану — ничем не объяснить… Потом он бросил раненых, не убедившись… В чем? Что они живы или мертвы? Ранены не опасно или умрут наверняка?..

Виктор вставил магазин на место. Погладил ложе. Придется возвращаться. Жаль, что он не имеет ни малейшего представления, как пользоваться лебедкой. Можно повозиться, конечно, но время. Время…

Он выбрался из машины, закрыл ее. С сомнением посмотрел в загустевшие до черноты сумерки. Сумеет пройти по следу? Не сбиться? Километров десять он проехал точно… Фонаря нет, но глаза, кажется, привыкли к темноте. Небо в просветах над головой очистилось, верхушки серебрил лунный свет. Виктор двинулся по колее, толкая грудью ночную прохладу. Штанины быстро вымокли до колен, под подошвами чавкало.

Что он станет делать, когда доберется до места стоянки, Сергачев не знал.

Или делал вид, что не знает.

Часа через два он сбил ноги. Кроссовки отяжелели от налипшей грязи. Сухие участки дороги сменялись влажными, с непересыхающими лужами. Виктор с удовольствием опустился на придорожный пень с расщепом, стащил обувку, мокрые носки. Морщась, осмотрел кровавые пузыри. Странно. Дорогущие «найки», предназначенные для бега, оказались совершенно непригодны для ходьбы. Он сидел, курил, вытянув ноги, прикидывая, что большую часть пути уже прошел…

…и не сразу понял, что слышит, настолько привык к затаенному безмолвию здешней тайги. Кажется, треск. Частый треск ломающихся сучков, короткий шелест и все затихло. Виктор поднял с колен карабин и сполз с пня, напрягая слух. Ничего… Земля неприятно холодила ступни. Он всматривался в деревья, лунный свет осторожно касался листьев, путался в мокрой траве, блестел в крохотных лужах. Потом исчез, словно его спугнул дробный топот, сменившийся влажными шлепками. Ближе, совсем рядом, за поворотом…

Сухо щелкнула планка предохранителя. Виктор стал на одно колено и вскинул карабин к плечу, направляя ствол на звук. Глаза слезились от напряженного всматривания, плечи окаменели. Сердце ухало, кровь била в виски — весомо, с оттягом…

По кустам хлестануло, словно плетью. Посыпалась труха. Качнулись тяжелые лапы придорожной пихты. Качнулись и разошлись податливыми волнами.

Сергачев закричал: тонко, по-заячьи. Глаза вылезли из орбит. Палец свело судорогой на спусковом крючке. Отдача молотила в плечо. За грохотом выстрелов он слышал, как дробь звонко и смачно вгрызается в дерево, рвет открытые участки плоти. Вспышки выстрелов рваным ритмом выхватывали из темноты и лунного света четырехногое, многорукое, заплетенное в доспехи из корней и ими же наспех сшитое, с выломанными суставами, вывороченными ступнями; скрюченными пальцами и острыми локтями… Болталась синюшная, переполненная черной кровью женская грудь. Безжизненно клонилась в сторону темноволосая, коротко стриженая голова. Другая — с глазами-бельмами и оскаленным ртом, — безостановочно клацала челюстями. Крошились на острые осколки, перепачканные кровью зубы. Жидкие, свалявшиеся пряди раскачивались за острыми эльфийскими ушками…

Упругие корни с запахами земли обвили ствол умолкшего карабина и вырвали из ослабевших рук. Виктор отшатнулся, не в силах двинуться с места, но не упал. Когтистые пальцы с остатками потрескавшегося лака на ногтях воткнулись под ребра через дыру в рубахе — кожа разошлась, как гнилое тряпье, — удержали на ногах, потянули к себе. Жесткая, грубая ладонь сдавила мошонку. Руки — женская и мужская, пронизанная строчками перевитых корешков, — ухватили голову, сдавили виски. Между синих губ Викиной головы и осколков зубов выскользнул толстый и непомерно длинный язык, в бахроме бледных нитяных наростов.

Сергачев захрипел. Пальцы под ребрами пустили корни в легкое, переплетаясь с бронхами. Яички лопнули, словно перезревшие виноградины. Виктор широко разинул рот. Вены на шее вспухли жирными дождевыми червями. Жилы натянулись струнами. Дикий крик ударил по ним, отчаянно и коротко. Ищущий язык скользнул ему навстречу поверх зубов, окунулся в лужицу горячей крови, заполняющей рот. Крик-кашель бил черным гейзером в мертвое лицо Вики…

Кончик ее языка разорвал кожу под подбородком, кокетливо завернулся вокруг челюсти. Глаза Сергачева закатились, сохраняя на сетчатке последний ее оттиск, отлетающей в шлейфе кровяных брызг и ошметков кожи. Волевой и мужественной. Отдельной навсегда…

* * *

Нет у любви никаких крыльев, подумала Оксана, вслушиваясь в далекий, полный животной боли крик. В плотном сыром воздухе, по-над водой, он нагнал ее суденышко, закачал на короткой мелкой волне и застрял-затих в глухом распадке темнеющего берега. Кажется, она узнала голос Степана…

«С любимыми не расставайтесь, Всей кровью прорастайте в них…»

Ее лихорадило. В боку пощипывало и ныло. Боль потихоньку начала ворочаться под повязкой, пуская ветвистые корни под кожу. Оксана привалилась к прохладному резиновому боку и закрыла глаза. Под веками раскачивалась крона Илгун-Ты, расплывшейся, как пятно Роршаха, кляксой. Первое, что приходило в голову — любовь…

«В итоге все сводится к способности отдавать,» — сказал Димка, кивая изуродованной головой. — «Даже если это никому не нужно…»

Он сидел в лодке напротив. Такой же искалеченный, каким лежал в запаянном гробу. Кровь в лунном свете блестела, как нефть…

«Но как же?» — удивилась Оксана. — «Какой в этом смысл?»

«Особенно — если это никому не нужно», — сказал Димка, помолчал и добавил, — «И нет у любви никакого смысла. Как крыльев…»

Глаза его провалились чернотой, остатки волос сползли на лоб почерневшими струпьями. Борозды от осколков, затянуло шевелящимся мхом. Кожа сморщилась и почернела, роняя полупрозрачные чешуйки в рыжую хвою. Жгуты мышц распались в бледные, извилистые корни, источающие слабый грибной запах. Челюсть отвалилась. Темнота в зияющем проеме вытолкнула наружу низкорослую фигурку в длинной — до пят, — рубахе: узкие плечи, спутанные пегие космы закрывали половину сморщенного как печеное яблоко лица; агатовый глаз влажно сверкнул среди глубоких морщин, щель рта надломилась.

Олман-ма Тай заговорила. Морщины на лице старухи задергались, на сморщенной шее в вырезе рубахи натянулись жилы. Женщина затрясла головой, выплевывая звуки и вытянула руку вперед, продолжая что-то выкрикивать надтреснутым голосом.

Указательного пальца у нее не было.

С обрубка капала черная кровь…

— Ты ничего не можешь изменить! — разобрала Оксана…

…она очнулась от холода, по пояс в воде. В панике захлопала ладонями по вялым, потерявшим упругость, бортам. Берег нависал над головой черными кронами деревьев. Небо очистилось, лунный свет лег на воду дорожкой зеленоватого серебра и упирался в спущенный борт, зацепившейся-таки за что-то острое в воде. Кия тайком, по-воровски выгребла из лодки то немногое, что Степан посчитал нужным дать Оксане с собой. Весла уныло обвисли в уключинах. Она перевалилась через борт и ударилась коленями о близкое дно. Оскальзываясь на илистых камнях, торопливо выбралась на берег. В тряпичных туфлях чавкало. Вода текла с одежды ручьями. Телефоны не подавали признаков жизни.

Оксана тяжело опустилась на колени, глядя в черную воду. В боку кто-то ковырялся раскаленными пальцами. Повязка сползла. Крупная дрожь сотрясала окоченевшее тело. Она никогда отсюда не выберется. Станет деталью пейзажа. Неряшливым мазком на холсте. Артефактом, вроде глиняного черепка с глазурью на каменной россыпи, отшлифованной растаявшим ледником. Она умрет здесь… В безликом месте, похожем на десятки других по обоим берегам равнодушной речки: узкий галечный берег; плотная стена леса; заросли тальника, спускающиеся к самой воде. На физических картах такие места закрашивают однотонной до оскомины зеленой краской. Извивы речной линии неотличимы друг от друга. Просторное кладбище, размером с парочку Франций…

Вопль ужаса — близкий и тонкий, как вязальная спица, — проткнул Оксану насквозь. Она съежилась в комок, но грохот первого же выстрела сшиб ее лицом вперед, на камни. Сергачев! Он вернулся! Он нашел ее, чтобы убить…

Пальцы в ране сжались в кулак. Выстрелы раздавались один за одним. Голову рвало от грохота. Мама! Мамочка!..

Оксана вскочила на ноги и тяжело побежала по берегу. Стрельба прекратилась, но крики — сначала резкие, громкие, потом сдавленные, — толкали в спину. Тянулись за ней шлейфом, сковывали движения, как в кошмарном сне. Она не разбирала дороги. Слезы залили лицо. В груди жгло огнем. Ноги подгибались. Деревья на берегу скрипели и раскачивались. Вода в реке волновалась, и серебряные блики скатывались с гребней, выползая на берег и застывая серыми мертвыми голышами. Дыхание сбилось. Воздух с хныканьем рвался сквозь стиснутые зубы, застревал в пересохшем горле короткими всхлипами…

А потом берег встал перед ней стеной. Оксана врезалась в него грудью, со всего маху, неловко подвернув руки, и проехав щекой по холодным камням. Темнота в глазах стала беспросветной и плотной, беззвучной, но они были там. Иссохшие просьбы, увядшие мольбы, полуистлевшие желания. Душное облако умерших грез, прогорклых сожалений, и пыльных раскаяний. Где-то в нем прятался Димка, искалеченный, неживой и бесконечно любимый беззаветной детской любовью, безутешной и преданной, как обещание, которое никогда не будет выполнено…

«С любимыми не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них…»

Кровью?! Кровью?!!

Глаза Оксаны под закрытыми веками беспокойно задвигались.

На берег, из-за деревьев, в полосу лунного света скользнула корявая, кособокая тень…

Герман Шендеров

«Маленькой ёлочке холодно зимой»

— И-и-и эту елочку взяли мы домой! — проскрипел Митрофан, точно ствол дерева, треснувший на морозе.

— Да где б ее только взять-то? Весь подлесок повырубили!

Идея добыть дочке на Новый год настоящую елку уже не казалась Олегу такой блестящей. Утопая по колено в сугробах, он битый час шатался по лесу под предводительством местного тракториста — тот уверял, что отлично знает местность и поможет подобрать настоящую лесную красавицу. Пока же на пути им встречались только ободранные зверьем сосны да пеньки.

— Щас-щас, еще малеха углубимся!

— Да куда уж углубляться-то? Заиндевеем нахрен!

— Щас-щас, — бормотал проводник. Энтузиазма тому хватало на двоих, как, похоже, и тепла. Кто бы мог подумать, что обещанная водка греет не хуже настоящей?

Олег мрачно взвесил топор в руке: еще один «щас», и в ведре вместо елки будет стоять Митрофан. Наст, похожий на сахарную глазурь, царапался, мороз кусал щеки и нос, борода заиндевела — хоть сейчас Дедом Морозом на утренник к Настюхе. Но и детский сад, и утренники остались далеко позади, в городе. А здесь — лишь поселок на десяток дворов, лес без конца и края и вышка мобильной связи, которую Олега командировали обслуживать. Спасибо, хоть дом нормальный предоставили. Задумавшись, мужчина и сам не заметил, как отстал от проводника, засмотрелся на что-то пронзительно-зеленое на фоне серых сосен и белого снега.

— Слышь, Митрофан!

— Ау! — проводник успел пройти почти сотню метров вперед.

— А чего это там зеленеет?

— А? Где? Да мало ли…

— Что мало ли? — Олег аж скрипнул зубами от досады — вот это проводник. Проворчал в бороду:

— Хрен тебе, а не магарыч!

— Да нет там ничего! — ответил как-то просяще Митрофан, но Олег уже не слушал — легко перемахнув через овраг, он зашагал в сторону зеленого пятна.

— Ничего, Настюх, будет у тебя елка! Не хуже, чем в Кремле! — бормотал он, проваливаясь по колено в снег. Где-то за спиной сопел, догоняя, Семен.

— Ну? Что ж ты, мать твою, за проводник? Сколько кругами ходили? А тут такое перед носом!

«Такое» действительно впечатляло. Двенадцать зеленых, как бутылочное стекло, красавиц стояли, образовывая идеальный круг. Повыше, пониже, самая маленькая была едва по плечо Олегу. Разлапистые, ровные, как на открытке — иголочка к иголочке, слегка припорошенные снегом, точно отряхнул кто. Олегу на секунду подумалось, что такие елки грех даже украшать. Сами по себе нарядные.

— Аж глаза разбегаются! — рука сжала рукоять топора в предвкушении работы.

— Не надо, пойдем, — несмело потянул Олега за плечо Митрофан, — Неможно здесь…

— Слышь, Дед Мороз-красный нос, ты охерел? Ты если переживаешь, что если я елку нашел, то я тебе бутылки зажму — так ты не ссы! Помоги лучше выбрать.

— Хер с ней, с горькой, Валерич, пойдем, я тебе другую найду, в сто раз лучше!

— Куда уж лучше? — усмехнулся тот, примеряясь топором к тоненькому стволу ближайшего деревца. Окинул взглядом — высоковата, в потолок упрется.

— Неможно рубить тута. Все знают, неможно.

— Да что ты заладил, «неможно-неможно»! Объясни по-человечески!

— Невестина Роща это, — сглотнув, пояснил Семен. — Неможно здесь. Не наше это.

— Невестино? Это деревня соседняя? В смысле «не наше»? А чье тогда?

— Не людское это! — отчаянно выпалил Митрофан. Олег вгляделся в лицо мужика — не дурит ли? Глаза большие, напуганные, сизый нос шмыгает, поджилки едва не дрожат — вроде всерьез. Откуда-то сверху будто бы опустился полог — не дул ветер, не скрипели на холоде деревья, даже снег, казалось, перестал хрустеть под ногами. На секунду Олег усомнился — а правда, стоит ли лезть в бутылку? В конце концов, это всего лишь новогодняя елка! Еще не поздно до райцентра смотаться — пластиковую купить. Да и можно разок без елки… Ну уж нет! Раз Настюхе обещал…

— Бабкины сказки! — рыкнул Олег, направляясь к полутораметровой елочке в дальней части Невестиной Рощи. Самая низкая в кругу, она застенчиво ютилась меж двух рослых сестер — таких не то что домой, на Красную Площадь поставить не стыдно. А у Настюхи будет свое маленькое деревце.

— Не надо, — вякнул из-за спины Митрофан. Олег ответил ему стуком топора о тоненький ствол. Хватило пары ударов, чтобы тот с грустным треском надломился и зеленая царевна завалилась набок. Из обезглавленного пня тут же засочилась красная густая жидкость, такая же стекала со среза елки на девственно-белый снег. — Кровь! Кровь!

— Не истери! — буркнул Олег в замешательстве. — Какая кровь? Смола красная, вот и все. Помоги тащить! Да не цапай ты так, ветки поломаешь!

Митрофан схватился за елку цепко, истерично и, будто спрятавшись за ней, принялся отступать из Невестиной Рощи в овраг. Олег же из любопытства ткнул варежкой в «кровоточащий» пенек — липко. Наверняка смола.

* * *

Бутылку свою Митрофан все же получил — нечего местных обижать, им здесь еще всю зиму куковать.

— С наступающим вас! — подобострастно улыбнулся он, демонстрируя желтые зубы.

— И вас, Митрофан Семенович! — бросила Анна через плечо, сбрасывая нарезанный лук с доски в салатную миску. — Остались бы у нас отмечать! Я, вон, оливье нарезала! Чего одному-то в праздник сидеть?

— Да нет, Анечка, спасибо, я не один, я с президентом…

— Ну, Митрофан, — скрипнула дверь, из сеней дохнуло холодом — вернулся с улицы Олег. В руках его топорщилась ветками красавица-елка. Подпиленный теперь до нужной длины ствол уже не кровоточил — засох бурой коркой, — Давай тогда, с наступающим тебя! В этом году уж не увидимся!

— И вас, Олег Валерич, — угодливо кивнул мужик, приник к уху Олега, обдав кислым духом давно не чищенных зубов, шепнул интимно. — Верни ты эту елку, Олег, не дури! Не наша она, не наша!

— Ты б, Митрофан, поаккуратней с огненной водой-то. Так ведь можно не с президентом, а с генсеком выпить, — покачал головой Олег. — Давай, обращайся, если что!

Митрофан покачал головой, бросил взгляд на елку, запахнул поплотней бушлат и шмыгнул за дверь, прижимая бутылку к груди, что младенца.

— Настюха! — пробасил Олег на весь дом, да так что жена поморщилась. — Бросай мультики, гляди, какую папка красоту принес!

— Ревешь, что медведь! — по-доброму проворчала жена, пряча улыбку. В глубине небольшого бревенчатого дома раздались дробные шаги, распахнулась дверь.

— Папка! Ух ты! Она настоящая? — белокурая девчонка лет шести в одиночку «окружила» отца, не давая ему сдвинуться с места. — Ай, колючая! А куда мы ее поставим? Давай у телевизора? Или нет, лучше за диваном! А игрушки у нас где? Можно я буду украшать?

— Угомонись уже! — смеясь, отвечал Олег, — Давай ставить!

Тащи ведро!

Елку решили поставить напротив телевизора, так, чтобы с одной стороны стола был его выпуклый экран, а с другой — зеленая лесная красавица. Заранее подготовленные бутылки с песком плотно зафиксировали ствол в ведре, и вот деревце уже украшало комнату, создавая атмосферу праздника. Воздух наполняли запахи хвои и смолы, пробуждая в Олеге его детские воспоминания. Взрослые, шампанское, белая скатерть, атмосфера волшебства… Расчувствовавшись, он взял один мандарин из вазы на столе и безжалостно надломил его, чтобы мельчайшие капельки разлетелись по комнате. Выключил свет, щелкнул кнопкой на гирлянде, украшающей стену, нагнулся к Насте, сказал:

— Закрой глаза. Вдыхай. Чувствуешь?

— Угу, — серьезно ответила та.

— Запоминай. Это — Новый год.

— Па-а-ап… — протянула девочка растерянно. — Ты слышишь?

— Что? — Олег вслушался — на кухне стучал о доску нож, Яковлев из телевизора ругался на заливную рыбу, за окном завывал ветер. — Что слышу?

— Елочка плачет…

* * *

Анна с хлопком закрыла последний контейнер. Олег страдальчески взглянул на нее:

— Слушай, Ань, без этого никак?

— Вот, за окно поставь, — в руках Олега оказался огромный металлический судок с жидким еще холодцом. — Ты же знаешь, она — одинокий пожилой человек, едва ходит. Вот скажи мне, Буркалов, ты бы хотел в старости остаться на Новый год совсем один?

— А мы ей кто? Дети, внуки? Я вон, чтоб без стакана воды не остаться, детей строгаю, — игриво ухватив жену сзади за грудь, Олег уткнулся ей подбородком в шею, засопел. — Можем еще одного настрогать!

— Иди нам лучше дров настрогай, папа Карло! — усмехнулась Анна, — А вечером обсудим!

— Ладно, Настюху-то зачем с собой тащить?

— Ну, во-первых, подаю ей хороший пример, во-вторых я одна это все не донесу. Ты, кстати, тоже мог бы…

— Ой, мне еще дров надо наколоть! — Олег демонстративно накинул бушлат. — Да и терпеть меня эта старая сука не может — разве что вслед не харкает!

— Кто старая сука? — пропищала Настя.

— Никто! — с нажимом сказала Аня, выразительно глядя на Олега. — Ну что, детка, готова идти к бабушке Фросе?

— Да! Только шапочку мне завяжи! — девочка подняла голову, демонстрируя болтающиеся шнурки.

— А ты, Буркалов, — продолжила жена, яростно затягивая бантик на подбородке дочери, — постарайся не ссориться с теми, кто может время от времени с Настей посидеть. Если, конечно, надеешься настрогать еще детей.

— А детей строгают? — спросила девочка.

— Точно! Как Буратино! Ну, бери сумку — вот, мама поставила, и пойдем.

Анна накинула пуховик и шагнула в сени, обернулась на поникшего плечами мужа. Вернулась, чмокнула в бородатую щеку.

— Все, давай, Олежа, гостинцы занесем и обратно, будем вместе елку наряжать!

— Чур, я буду наряжать! — раздалось уже с улицы.

— Давай, Ань, не засиживайтесь, три часа осталось! — ворчливо бросил Олег. За ворчанием он прятал странную, подтачивающую нервы тревожность. То ли все дело в болтовне Митрофана — этого старого алкаша, то ли в суматохе перед праздником. А может, в тоскливом всхлипывании, которое Олег изо всех сил старался принимать за телепомехи.

* * *

Стемнело рано. Казалось, метель налетела из ниоткуда, прогнав Олега домой, прочь от поленницы. Впрочем, дров на сегодня должно было хватить с лихвой. Первым делом Олег, конечно же, заглянул в холодильник — безнадежно. Сельдь под шубой не тронешь — заметно будет, а оливье без майонеза — совсем не то.

Набрав с пяток мандаринов, мужчина уселся перед телевизором — пережидать метель. За спиной, наполняя дом хвойным духом, стояла елка. Олег то и дело горделиво оглядывался и подмигивал сам себе — вот, мол, добытчик, какую нашел! «Первый канал» показывал повтор «Иронии Судьбы». Переключать не хотелось — тоже новогодняя атмосфера. Конечно, Рязанов — великий режиссер. Сколько ни смотришь — а каждый раз взгляд не оторвать. Чего только стоят сцены с Ипполитом в душе и Мягковым, который «что это вы меня роняити-ити». Умел фильм и нагнать грусти — прямо сейчас Женя Лукашин шагал через метель и в унисон с Талызиной читал стихи под вой метели:

«…С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них, —

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!»

— Да-а-а… Не расставайтесь, значит, — повторил Олег, вдруг почему-то резко заскучав по девчонкам. Выглянул в окно — ба! Темным-темно, хоть глаз выколи! Сколько же их не было?

Вскочив, Олег сунул руку в карман, извлек мобильник и быстро нашел нужный номер. Из соседней комнаты запиликало.

— Собака! — выругался он, — Чинишь-чинишь эти вышки, а они…

Ладно. Наверное, девчонки, как и Олег, просто решили переждать метель дома у старухи, вот и все. Сейчас они наверняка уже на пути домой.

Почему-то эти мысли его ничуть не успокаивали. Взгляд упал на елку и мужчина издал горестный стон — та порыжела местами, хвоя осыпалась с одной стороны. Обжигаясь и матерясь, он перетащил деревце на другой конец комнаты — подальше от калорифера.

— Надо было все-таки за диваном… — с досадой произнес мужчина, вновь выглянул в окно. Мозг пронзила тревожная мысль — как же девчонки-то по этой темени доберутся? На все село один фонарный столб, и тот грозой повалило. Может, сидят сейчас с этой полоумной Ефросиньей и ждут, пока он догадается их встретить?

А чего, собственно, гадать? Вот фонарик, вот бушлат. Наскоро запахнувшись, Олег вынырнул в сахарную сказку. Нетронутые сугробы поблескивали в свете звезд, луч фонарика терялся в бесконечной тьме леса, что упирался в чернильное небо кромками деревьев.

— Аня! Настя! — позвал Олег, изо рта вырвалось облачко пара и улетело прочь. — Где вы?

За пригорком вдалеке поблескивало желтым неверным светом единственное окошко покосившегося дома. Олег выдохнул с облегчением — небось, сидят еще, его дожидаются. Надо будет их с улицы позвать, глядишь, старуха поленится во двор выползать, чтобы его, «хлыща городского», грязью полить.

Снег уютно хрустел под ногами, звезды сияли ярко и как будто превращались в осыпающиеся на землю снежинки. Олег украдкой высунул язык, поймал одну — как в детстве. Дорога была прямая, без ям и поворотов, так что взрослый мужчина на миг закрыл глаза, чтобы вновь почувствовать себя ребенком. Вот он идет с мамой по улице, снежинки кружатся, оседают на носу, бровях и варежках, мороз щиплет за щеки и нос, снег хрустит под ногами:

Хруп-хруп. Хруп-хруп. Хруп — хрршш-хруп. Хруп-хрршш-хруп.

Стоп! Откуда здесь этот странный третий звук? Открыв глаза, Олег направил луч прямо перед собой, и тот заплясал, задрожал вместе с рукой, потерявшей твердость. Сраженный ступором, он наблюдал за странным голым существом, что разгребало в стороны колотый наст, точно пытаясь до срока докопаться до захороненной под снегом весны.

— Аня? — хрипло произнес он, закашлялся. Взгляд выхватывал какие-то отдельные детали — разбросанная одежда, какие-то темные пятна на снегу… Что это, кровь? — Аня! Где Настя? Что происходит? Ты меня слышишь?

Женщина, казалось, не обращала внимания на своего мужа, продолжая голыми руками ворошить снег. На бедрах и щиколотках расцветали темно-черные язвы. Кожа же сливалась по цвету со снегом, в котором увлеченно ковырялась Аня своими изрезанными в кровь осколками наста руками. Лицо ее было почти синим, а губы беспрестанно шевелились, будто произнося какую-то одну ей известную молитву. Олег машинально наклонился, чтобы вслушаться в еле различимое сипение:

— Здесь-здесь… Здесь-здесь…

Ее руки перебирали кусочки льда, пропускали через себя снег, и тот проходил сквозь пальцы, забирая с собой, точно терка, лоскуты отмершей кожи.

— Что здесь, Аня? — прокричал Олег ей в самое ухо, но женщина даже не дернулась. — Почему ты раздетая?

Краем глаза он заметил желтый дутый пуховик на снегу, подцепил фонариком и накинул на плечи жене. Та машинально сдернула его и зашептала чуть громче:

— Жарко… Очень жарко… А Настя здесь… Здесь… здесь была…

Олег невпопад вспомнил, что человек, умирая от гипотермии, испытывает сильный жар — кровь приливает к коже. По позвоночнику пробежал озноб. Нужно было найти Настю.

— Аня, где Настя? — истерично закричал Олег, схватил жену за руки, притянул к себе. — Где она?

— Здесь… — шептала Аня в ответ, глаза ее бегали, не встречаясь с взглядом Олега. — Здесь была… Сейчас найду… Здесь-здесь!

Олег зарычал от отчаяния. Что делать? Бежать, искать Настю и оставить жену умирать на морозе, или отвести ее домой, рискуя жизнью дочери? Что с ней могло случиться? Ее утащили волки? Она убежала в лес? Или Аня просто сошла с ума? В конце концов, он решил:

— Иди домой, Ань. Иди. Я сам найду. Сам, хорошо? — увещевал он, пытаясь изо всех сил заглянуть жене в глаза. — Я найду, иди домой.

— Найдешь? — спросила она с надеждой, впервые поймав его взгляд. В стеклянных зрачках мелькнула на секунду осмысленность.

— Найду, — пообещал Олег. Теперь Аня не сопротивлялась, когда он вновь накинул ей на плечи пуховик. Женщина попыталась придержать его руками, но ее пальцы не двигались. Медленно, шатко, она зашагала прочь, оставляя на снегу следы голых пяток.

Олег посмотрел ей вслед. Дойдет ли? Или все же стоит проводить…

Нет! Нужно искать Настю!

Перейдя на бег, он уже через минуту был у калитки на участок «бабушки Фроси». Заросший кустарниками, теперь он казался небритой щекой великана — повсюду из снега торчали черные голые ветки, которые хлестали Олега по лицу, пока он бежал к двери в сени. Постучал он исключительно номинально, почти тут же распахнув дверь.

В пыльных и темных сенях он едва не снес батарею пустых банок, пахло старушечьими лекарствами.

— Ефросинья Прохоровна! — позвал Олег, дав петуха от волнения. — Настя у вас?

— Что, Буркалов, явился? — раздался скрипучий фальцет. — Ну заходи, коль пришел.

— Ефросинья Прохоровна, моя дочь у вас?

— Зайди, говорю тебе! — фальцет злился. — Через порог разговаривать не буду!

С неохотой Олег все же зашел в темную кухню. Единственный источник света — масляная лампа на столе, рядом — вскрытая банка сайры и кусок черного хлеба. Сама же хозяйка сидела, сгорбившись над ведром, и меланхолично чистила картофелину. Даже при таком освещении Олег смог заметить, что овощ черный от гнили. Старуха подняла взгляд на незваного гостя, сощурилась — не то презрительно, не то близоруко.

— Ну, чего пришел? С праздничком поздравить? Нешто подарок в сенях оставил? Так заноси, не стесняйся!

— Ефросинья Прохоровна, я… — Олег замялся. — А мои жена и дочь у вас были?

— Да вас, Буркаловых дождешься… Кабы не Митрофан, околела б старушка с голоду, аккурат в Новый год, а вы и рады… — привычно заворчала бабка, но вдруг осеклась. — Потерял кого?

— Дочка пропала, — выдохнул Олег.

— Значит, не соврал Митрофанушка… — с досадой крякнула хозяйка. — Нешто ты и правда ель из Невестиной Рощи припер?

— Да причем тут эта гребаная роща? — Олег вспылил, саданул кулаком в стоящий рядом сервант, тот скрипнул, накренился.

— Ты, дурак, если дочь спасти хочешь, так слушай, да мебель чужую не тронь! — Ефросинья понюхала картофелину, сморщилась и бросила ее целиком в ведро. — В роще той не просто ели, то Карачуна невесты.

— Какого нахер Карачуна? — от происходящего голова шла кругом, и Олег чувствовал, что еще немного, и в этой деревне будет на одного сумасшедшего больше.

— Бог это. Старый и злой. Его раньше девками молодыми задабривали. Привязывали такую зимой в лесу к дереву, а после находили околевших, с полным нутром снега. Потом Русь покрестили, а Карачуна позабыли. Заместо невест ему ели поставили — пущай с ними забавляется. А ты, дурак, ель ту срубил. Невесту, значит, у него украл. Поди домой, возьми невесту, да отнеси обратно в рощу. Глядишь, Карачун и сжалится.

— Да вы… Вы не в себе! Больная! — выпалил Олег, отступая в сени. Споткнулся обо что-то и грохнулся на банки, чувствуя, как осколки впиваются в ладони. Вскочил, упал снова.

— Невесту верни, говорю, — раздалось с кухни, — Покуда не поздно. Покуда год не сменился.

— Пошла ты в жопу! — выкрикнул он, с горем пополам выбираясь на улицу. Включив фонарик, он рванул в сторону дома, то и дело останавливаясь, чтоб выдернуть особенно болезненно впившийся осколок. Он бежал, не различая расстояния, осознавая, сколько времени потратил на безумную старуху, вместо того, чтобы искать Настю.

Вот что-то темное мелькнуло в снегу. Анин Сапог. Вот один, вот второй. Шерстяное платье, колготки… След размером с тарелку он заметил не сразу. Это был гигантский отпечаток копыта, в котором нога самого Олега казалась почти детской. Из одного такого отпечатка Олег шагнул во второй, а из него — в третий. Осветив дорожку следов фонариком, он едва не взвыл от отчаяния — следы вели в лес.

— Карачун, — прошептал он, будто бы смакуя слово, обретшее теперь новый смысл. Точно спринтер, Олег рванулся с места — лишь бы скорее оказаться дома. Он едва успел обратить внимание на силуэт, что копался в снегу у порога, лишь кольнуло слух обреченное «Здесь-здесь».

Елка почти осыпалась. Голые ветки торчали во все стороны, рыжая хвоя щедро усеивала ковер. Вынув деревце из ведра, Олег закинул умирающую елочку на плечо и выбежал прочь из дома, а из работающего телевизора в спину ему донеслось президентское:

— Уважаемые граждане России, дорогие друзья…

Путь до Рощи Невест отыскать было легко — Карачун, точно в насмешку, оставил непрерывную цепочку следов. Олег огромными прыжками перескакивал от одной ямы к другой. Елка уже больше не всхлипывала, она обвисла, высохла, ощущалась будто старый веник. Ресницы заиндевели, адреналин больше не позволял игнорировать мороз, и Олег, выбежавший на улицу в одном лишь бушлате, уже не чувствовал ни ушей, ни рук.

Вскоре вдалеке в свете фонарика показалась Роща Невест. Окрыленный близостью цели, Олег ускорился, но напрочь забыл об овраге, споткнулся и ухнул весь в сугроб, но морального права останавливаться у него не было. В несколько шагов с залепленным снегом лицом он выбрался на площадку средь двенадцати… нет, одиннадцати елей и сбросил свой груз на землю.

— Вот она! Забирай! Я принес, слышишь? — вопил он сорванным голосом в ночь, — Вот она!

Лишь спустя несколько секунд он догадался посмотреть на свою ношу. На снегу, перекрученный и изломанный, лежал небольшой, почти детский скелетик. Берцовые кости были обрублены посередине, будто топором.

«Почему будто?» — подумалось невпопад.

Поднимая глаза туда, где раньше росла срубленная им ель, Олег уже предполагал, что увидит. Настя была вкопана по колено в снег. То, что поначалу показалось кровавой коркой, оказалось молоденькой зеленой корой, что медленно покрывала тело девочки целиком, а выломанные наружу ребра и кости предплечий торчали на манер ветвей. Устало Олег опустился на колени перед дочерью, стянул с плеч бушлат и осторожно повесил его на плечи новой «елочки». После чего сел на снег, оперся головой о бедро Насти и печально затянул:

— Маленькой елочке холодно зимой…

Сергей Корнеев

«Мир в глиняной плошке»

ич

Прежде чем приступить к дню, полному трудов, господин Мамору устраивается за широким столом, поверхность которого совершенна пуста и оттого удобна для любой важной и сосредоточенной работы. Столешница темного коричневого лака вся в трещинах и царапинах. Раз в пять лет он отправлял стол реставратору, который заботился о мебели, не смея убрать ни одну из морщин.

Господин Мамору располагает перед собою четыре драгоценности рабочего кабинета. У правой руки — кисточка из беличьей шерсти. У левой — брикет туши, которую приготовил сам: часть сажи сосновой смолы, часть сушеной гвоздики, растертой в мелкий порошок, часть каменного угля, перемешанного с древесным. И все это замешано на рыбном клее, который он вываривал из маслянистых плавательных пузырей; чешуи, соскобленной с рыбьей шеи; плавников, от которых пахло сразу ряской и ледяной водой. Брикет туши с оттиском дерева-бонсай располагается на подставке, которую шинадзинские свиньи называют мо-чуан. Пусть каллиграфия пришла из Китая, но только на родине Солнца стала искусством. Тушь твердая, как камень, и черная, как мир, который покинула богиня Аматерасу.

Чуть выше кисти для письма — тушечница: окатыш гальки, в котором по специальному заказу вытерли углубление с шероховатыми стенками, в котором так удобно смешивать тушь и каплю воды.

И наконец, прямо перед ним — лист рисовой бумаги такого легкого кремового оттенка, что любой по незнанию решил бы, что она просто белая. Бумагу, что иронично, доставляют из магазинчика на Рю дела Верери в Париже.

Вначале кончик кисти заносится точным перпендикуляром над серединой листа. В запястье болезненный изгиб. После — определенный мазок определенного иероглифа укладывается под определенным углом. Каждое движение описано в руководствах, не следовать которым — навлечь позор на кисть, тушь, тушечницу, бумагу и самого пишущего.

Смотрю на веточки тонкие

И ствол коренастый —

Мир в глиняной плошке.

Тушь ровно ложится на поверхность бумаги. Бумага мгновенно впитывает краску, запечатлевая написанное. Строчки вульгарные, банальные настолько, что даже красивые. Господин Мамору остро чувствует неразделимую связь самых возвышенных и самых низких сторон бытия. Поэтому и способен к своей работе. Он чинно поочередно убирает драгоценности рабочего кабинета в лаковый футляр и относит в спальню на специально отведенную им полку.

Вернувшись за рабочий стол, он водворяет на столешницу аккуратный глиняный горшок с чахлым деревцем. Веточки, тонкие, как кровеносные капилляры, усыпаны фиолетовыми с белесой мутью ягодами. Это его самый первый идам. Он держит его подле себя, чтобы помнить о смерти. Любому невежде, неизвестно как оказавшемуся в доме мастера, можно с легкостью соврать, назвав деревце калликарпой, за ягоды прозванное Красивоплодником.

На фиолетовой кожице нет ни единого пятнышка, которое можно принять за зрачок, и все же, когда ты не смотришь на растение напрямую, кажется, что оно следит за тобой. На зыбкой грани бокового зрения можно уличить осторожное движение, плавное, как змеиный извив, с которым деревце в глиняной плошке поворачивается, чтобы лучше следить за человеком. Выжидает роковой оплошности двуногого существа.

Можно приступать к трудам.

ни

Господин Мамору — мастер бонсай. Вывеска, имя, занятие. Любое из слов — маска, но даже срывая их одну за другой, не доберешься до истинного лица.

Он разложил на столе инструменты с тем же тщанием, с которым недавно извлекал писчие принадлежности. Ножички и секатор, кусачки и обрезки толстой проволоки, пассатижи и паяльник, грабельки и латунные ножницы с длинными острыми лезвиями, крюк и метелочка из жестких ивовых прутьев, вымоченных в щелоке, бокорез, зажимы. Все они были упакованы в длинный чехол-скатку.

Идам, что он извлек в последнем из путешествий, напоминал Hawortia reindwartii. Мясистые листья сплелись в тугой колосс, который тянулся вверх: десяток длинных зеленых языков обвивали друг друга в страстной жажде и голоде. Тонкие корни, похожие на паутинку, растирали камни в песок, и если бы стеблю дали расти к свету, оно поглотило бы Солнце. Узор из белых бородавок по листьям напомнил ему ритуальные шрамы-точки у отсталых черномазых племен.

Он взял в руку стригальные ножницы, полотно которых покрылось от старости красными оспинами ржавчины. Но отточенные лезвия отражали холодный свет, подобно зеркалу. Соединительная скоба удобно легла в ладонь. Сначала он отсек языки, ползущие от тела прочь, на волю. И тут же, пока они обильно истекали прозрачным соком, прижег паяльником. В воздухе разлился сладкий аромат тонкацу.

Он кромсал, вытягивал и срезал лишнее, опасное. Наконец кастрированное и купированное растение унялось. Тогда Мамору пересадил его в глиняную посудину, которую выполнил для него гончар из Карацу. Еще один мастер с лицом, скрытым за гардеробом масок.

сан

В дверь позвонили.

Мамору ожидал гостя. Кинув быстрый взгляд на электронные часы, удивился пунктуальности. Зеленые сегментированные цифры на табло показывали ровно 11:00. От людей он обычно не ждал точности. Экран видеофона моргнул синеватой картинкой. У калитки ожидал невысокий мужчина с длинными черными волосами, длинными же висящими усами и в солнцезащитных очках.

— Ждите меня еще ровно пять минут, — сказал господин Мамору и нажал отбой.

На пороге он привычно окинул взглядом оранжерею. Каждое растение на своем месте, и ни одна из глиняных плошек из Комацу не пропала. Он вышел на улицу и закрыл дверь на кодовый замок. Быстрым шагом пересек сад.

Гостя он принял в «рабочем кабинете». Безликая комната-пенал. Серый цвет стен, высокие окна, дающие много света, и бежевые полосы офисных вертикальных жалюзи. Один стол — алюминиевый с серой пластиковой поверхностью — и два стула. В этой комнате не должно быть уютно, только разговор по существу. Мамору торговал особым товаром, который не предполагал ни рекламы, ни уговоров, ни тем более торгов. Если человек дошел до этой комнаты, то лучше было не думать, на что он готов пойти дальше.

— Признаюсь, получить ваш контакт было непросто.

— Я приложил к этому немало усилий.

— То, что меня интересует, должно быть незаметным, легким и воистину губительным. Нашей организации требуется показать…

— Не стоит пояснять мне ваши цели. Меня это не интересует.

— Но вы же понимаете, что погибнут люди?

— Люди — рогу, бревна, не более. Меня не заботит их судьба.

— Да, я вас понимаю. Мне просто было интересно узнать, насколько вы осознаете, частью чего являетесь.

Гость смотрел на Мамору в упор, черные очки скрывали пристальный взгляд не лучше, чем экран из промасленной бумаги. Сквозь темные стекла зрачки горели, как уголья.

— Я никогда не приглашаю в дом проповедников. Неужели сегодня я допустил ошибку?

— Что вы, нет, простите. Лишь повторю требования: скрытность и смертоносность. И, по возможности, никакой крови. Что-то, что будет тихой смертью, похожей на сон.

— Сколько целей?

— Надеюсь, несколько сотен.

Они уточнили последние детали, Мамору сформировал защищенный криптосчет, на который Гость должен был перевести оплату, и встреча закончилась. Уже на пороге, показывая свое доверие хозяину дома, Гость шел впереди, подставив спину.

— И все же, вот, вы торговец смертью.

— Я продаю оружие. Убивает не меч, а рука, в которую он вложен.

— Естественно. Ваши мечи особенно знамениты своей безропотностью.

Гость не пришелся по нраву господину Мамору. Он был… Впрочем, что господин Мамору подумал о давешнем посетителе, никто не узнал. Но его деятельность не претила взглядам Мамору на человечество. Такие лишь ускоряют неизбежное падение тел в землю. Дом озарили всполохи красного света. Пульсировала спрятанная в ниши светодиодная подсветка. Охранная сигнализация издала аккуратный тихий звоночек. На сегодня больше назначено не было.

си

Ямадзаки следил за Мацумото от самой штаб-квартиры секты.

Он преследовал нелепого с виду человечка, чьи дурацкие висячие усы напоминали о гонконгских фильмах про боевые искусства из семидесятых. Будто слепой, человечек не расставался с черными очками. Но при том шел по городу чрезвычайно запутанным маршрутом, менял такси, линии метро и переулки.

Ямадзаки стал его тенью.

Вслед за ним он незаметно пересек весь город и сел на тот же синкасэн на вокзале «Токио». Поезд-пуля набирал скорость плавно, но неостановимо. Казалось, его бегу нет предела. Пейзаж за окном смазался и потерял фотографическую точность. Дома, зеленые поля, опоры мостов и серый гофрированный металл заборов наслоились друг на друга в муаровом узоре. Он достал из кармана наушники и кнопкой, прямо с проводка, запустил спокойную музыку Клиффа Мартинеса.

Частного детектива наняла группа родителей, чьи дети попали в секту. Некоторых уже не было в живых. Ямадзаки и не надеялся справиться в одиночку, его задачей было раскопать как можно больше грязного белья, чтобы сдать его полицейским. Пусть разгромом займутся те, кто сильнее.

Мацумото был правой рукой Солнцеподобного, как называл себя лидер секты. Пролить кровь или сломать позвоночник, отобрать у матери младенца и посадить на иглу. Мацумото отдавал приказ, и боевики на зарплате выполняли грязную работу. Он планировал и руководил кровопролитными расправами между церквями, и потому носил непривычное для религиозных объединений звание — Министр внутренних дел и обороны. Какого же было удивление Ямадзаки, когда он прочитал табличку над входной дверью, за которой исчез Мацумото.

Мамору Окиура

Бонсай

Потратить целый день на петляния по всему Токио и забраться в соседнюю префектуру ради идиотских карликовых деревьев? Видно, Мацумото путал следы по привычке. И все же проверить было необходимо.

Сквозь окна он видел кабинет, где расположились двое мужчин. Просветы между полосами штор порезали человеческие фигуры на лапшу. Детектив достал из рюкзака устройство для дистанционной прослушки. Пусть Мацумото всего лишь покупает уродливое растение себе в спальню, но Ямадзаки должен был знать цену. Он использовал телеметрический микрофон, который регистрировал вибрацию стекла и переводил в звук речи.

А вот это было интересным.

У простого мастера бонсай на окнах стояла виброглушилка.

Когда Мацумото покинул здание, Ямадзаки решил прекратить слежку и лучше изучить дом мастера бонсай. Он обошел ограду со стороны узкого переулка и, подтянувшись на заборе, в два легких прыжка очутился по ту сторону.

Человека, который защитил дом от прослушки, следовало опасаться. Ямадзаки вжался в забор и прежде, чем сделать аккуратные шаги по траве, внимательно осмотрелся. В фундамент дома, почти у самой земли, были вмонтированы крохотные черные кругляши. Никогда не заметишь, если не знаешь, на что смотреть. Инфракрасные датчики, вроде тех, что встраивают в бампер автомобиля для парковки. Идти напрямик нельзя, засекут. Отдельно стояла оранжерея зеленого, под окислившуюся бронзу, каркаса. Пригнувшись, Ямадзаки пробежал к ней. Система безопасности господина Мамору сразу засекла нарушителя.

Ямадзаки пересек сад по газону, прячась в тени забора и высоких кустах спиреи. Камеры безопасности перемещались на оси вслед за крадущимся человеком, автоматически регулируя фокусировку.

Господин Мамору извлек из тайника небольшой черный футляр.

Детектив в три размашистых шага достиг стенки оранжереи, беззвучно ступая по мягкому газону. Земля приятно пружинила под ногами, ортопедические мизуно делали из самого неуклюжего человека атлета. И все же последний пятачок земли на мгновение показался ему твердым. В тот же миг металлические скобы выскочили наружу, рассекая тонкий слой декоративного дерна. Все произошло так стремительно, что Ямадзаки не успел осознать, что попался в капкан. К вывернутой на девяносто градусов щиколотке словно приложили пакет колотого льда. Он заторможено пялился на искалеченную ногу и понял, что теряет сознание.

Мужская фигура беззвучно возникла сзади, словно выросла из-под земли. Сильными пальцами господин Мамору схватил шею нарушителя и зафиксировал. Хватка была такой цепкой, словно рука хозяина сада — еще один капкан. Он глубоко погрузил тонкое жало шприца в шею Ямадзаки и подхватил подмышки мгновенно обмякшее тело.

го

Детектив очнулся от чудовищной боли, которая разрывала ногу. Он видел сломанную лодыжку, но не чувствовал ступни. Она была, но все ощущения из нее исчезли, словно это призрак конечности. Зато область перелома пылала болью, каждый удар сердца отдавался в культе, откуда по всему телу растекалась жаркая волна агонии. Казалось, что в кость вкрутили раскаленные болты и продолжили завинчивать.

Хотелось кричать. Но он не мог. Его губы были намертво склеены. Во рту стоял резкий химический вкус — обжигающая кислинка. Тонкая кожа на губах горела от химического ожога. Его запихнули в клетку, подходящую для крупного пса. Но человек внутри помещался только согнутым в три погибели.

Мамору пристроился снаружи на деревянном табурете-лесенке из IKEA и пристально вглядывался в Ямадзаки. Молча. Его верхнюю губу исказила гримаса брезгливости. Ямадзаки был для него пятном птичьего говна, растекшегося на лацкане пиджака.

— Я полагаю, что хозяин частного владения волен установить меру наказания. Вы нарушили не покой сада, но мой распорядок.

Мамору согнулся над самой клеткой, чтобы выплюнуть свои слова. Его мертвый взгляд, как электрический разряд, растекся по металлическим прутьям и тряхнул пленника. Ямадзаки различил на железной сетке, выкрашенной зеленой краской, бурые пятна.

— Сейчас, я вернусь к своим намеченным делам. А после — к вам.

Мамору поднялся и ушел в другой конец оранжереи. Из скрюченного положения детектив мог видеть искаженную фигуру, не спеша копошащуюся среди карликовых деревьев, расставленных на столах. Свет, тени и искривленная перспектива собирались в лабиринт образов и неясных картин, которые дорисовывал мозг. Крошечные кроны бонсай то пронзали мужскую фигуру насквозь, то прорастали из рук, плеч и боков уродливыми раковыми наростами, а то разрывали кожу черепа, чтобы украсить голову короной узловатых ветвей. Ветви извивались, как змеи.

Мамору завершил обычные приготовления, навел порядок в оранжерее и настроился на рабочий лад. Он устроился на циновке в специально заведенном месте, где прозрачный скат крыши и стены были сведены под необычным углом, специальным геометрическим узором из плоскостей. Стекло здесь искажало солнечный свет, порождая собственное внутреннее сияние. Отбирало у солнечных лучей их живительное сияние.

В бронзовой чаше, начищенной до блеска, но с черными оспинами по ободку, он разжег благовония. Растер в ладонях маслянистые комки смеси и добавил к углям. Едкий и тяжелый запах повис в воздухе, легкие обожгло, а по телу разлилась усталость. Плечи и руки опустились, безвольно поникнув. Следом согнулась и шея. Тело было тугим коконом, тяжелым одеялом, из-под которого горбом выпирала душа. Мускулы, артерии и требуха были обременительным багажом для путешествия в те края, куда направлялся Мамору. Словно узник, спрятанный в мешок, он натягивал ткань собственного тела, чтобы сделать в ней прореху и выбраться наружу. Он вдыхал ранящий легкие дым и погружался все глубже в состояние транса.

Вдох.

И он выдыхал себя сквозь пещеры ноздрей.

Вдох.

И он выдыхал себя сквозь микроскопические поры.

Вдох.

И он вырывал себя наружу.

Позвоночный столб натянул кожу между лопатками. Плоть треснула и подалась. Освобождаясь от поношенного костюма тела, скелет-призрак выбрался наружу. Кровь легко стекала с костей, обнажая их сияющую белизну. Прекрасный остов возвышался над бедным тряпьем плоти.

Скелет отражал солнечный свет и оттого блистал, как дискотечный шар. Нереально. Сюрреалистически. Прекрасно! И только глаза, глубоко посаженные во впадинах черепа, сохраняли вещественную тяжесть. Скелет-призрак обратился весь в пожар белого света и исчез в ослепляющей вспышке.

року

Ямадзаки видел хозяина, сидящего на циновке. Разлапистые перья монстеры и расстояние мешали рассмотреть детали, но детектив мог наблюдать фигуру, согбенную к полу. Когда человек наконец упал, Ямадзаки громко замычал сквозь склеенные губы. Ответа не последовало.

Вдруг посреди зеленого Ада оранжереи распрямился скелет, сотканный из яркого света. Вспышка ударила по глазам и, как могучая волна, набегая на берег, поднимает песок и камни, так боль переворошила воспоминания. Давно, студентом, Ямадзаки видел фильм: черно-белый кадр на весь экран — женский глаз разрезают опасной бритвой. Эта сцена, как кошмар, преследовала его с тех самых пор. Свет ударил по глазам с той же болью, какую он нафантазировал однажды и на всю жизнь.

Галлюцинации?

Ямадзаки не понимал ситуации, в которой оказался. Но тело хотело жить, и мозг пытался найти выход. Он навалился всем телом на прутья клетки и те обнадеживающе прогнулись. Ямадзаки толкнулся головой и плечами. Но для хорошего удара размеры тюрьмы были слишком малыми. Если изловчиться, он мог бы садануть ногой. Искалеченной. Из-за перелома в щиколотке она удачно согнулась и укоротилась. От одной только мыли о боли, которая последует за ударом, все тело прошиб крупный пот. Белье промокло насквозь.

Скрюченное положение мучило его тем сильнее, чем больше проходило времени. Кровь с трудом наполняла согнутые конечности. Сначала они немели, а затем резкая боль, словно кисть или колено в месте сгиба пилили ножом. Слезы бессилия катились по лицу детектива.

А снаружи клетки цвела сильная и зеленая жизнь. Растения предъявляли свои крупные листья, словно фокусник раскрытые ладони — вот они мы, здесь, не запертые. Пышная гроздь белых шарообразных цветов свисала почти вплотную к прутьям. Цветы заглядывали внутрь, изучали пленника. И Ямадзаки, привлеченный их вниманием, вдруг вспомнил голос Ханако-сенсей, его учительницы из младших классов. В тот день она рассказывала им о растениях, из которых делают бумагу.

Аралия…

Золотой солнечный свет заливал классную комнату, и больше всего он хотел сбежать гонять мяч с Аки и пацанами.

Аралия…

Но Ханако-сенсей была так мила и знала столько всего интересного.

Аралия…

Ямадзаки-тян заблудился меж майским светом, превратившим пылинки в золотых светлячков, и коралловыми губами учительницы.

Ара… ли., я… И это «яаааа» было долгим и текучим, как мед.

Ямадзаки перенесся во времени. Таким ярким было воспоминание. Голова Азэми-тян, сидящей перед ним, густо пахнет шампунем. Если втянуть воздух классной комнаты, то на языке почувствуешь привкус мела. Ноги в форменных брюках потеют от неподвижного сидения за партой и наступившего не по календарю лета.

Арали… яааааа

Маленькая нижняя челюсть Ханако-сенсей тянется вниз… И вниз… И внизззз…. Ее лицо — ужасная маска Щелкунчика, которую обтянули человеческой кожей! Губы и щеки растягиваются в прямоугольный провал. Челюсть опустилась до самой груди, когда изнутри вылезло блестящее осиное жало…

Ямадзаки встрепенулся и задел искалеченной ногой прутья! Боль привела его в чувства. Он закричал, и мир лопнул в звуке его голоса, как витрина, в которую метнули кирпич. Действие клея на губах ослабло, и он смог разомкнуть уста. Тонкая кожа губ легко разорвалась, и рот наполнился кровью. Он сплюнул прямо сквозь прутья на листья Аралии.

На несколько мгновений он провалился в сон. Или потерял сознание?

Сверху на него смотрела гроздь Аралии. Тонкие стебли держали шары из десятка белых цветков, из сердцевины которых торчали тычинки, похожие на улиточные глазки на рожках. Тычинки плавно двигались из стороны в сторону и молниеносно прядали, наткнувшись на препятствие. Растение разглядывало Ямадзаки.

Детектив хотел жить. Его тело хотело жить. Единственным препятствием была боль. Но ведь попавшие в капкан звери отгрызают себе лапу. Вместо того, чтобы рассуждать, управление телом перешло к древним отделам мозга, которые контролируют основной инстинкт.

Он ударил по прутьям искалеченной ногой.

Еще раз.

Еще.

От перелома поднялась волна испепеляющей боли. В артерии залили расплавленный металл, а вместо костей вставили раскаленную добела арматуру.

Но продолжал бить, бить и бить.

Наконец черная капля припоя лопнула и один из прутьев сорвался с крепления.

сити

Когда Мамору вновь открыл глаза, то уже пересек границу.

Небо было цвета подбрюшья ската. Небеса казались твердью, белым колпаком в черную точку, который опустили на безрадостный мир. И только где-то по другую его сторону горело жаркое солнце, но не могло пробиться внутрь, согреть своими лучами, разбивалось о небесный свод. Свет стекал по небу, как по куполу, во все стороны. Внутри было холодно. Все здесь было серым, словно слепленное из золы. И бесчеловечно. Но не пустынно.

Еще в детстве Мамору открыл в себе способность путешествовать между мирами. Ребенком он видел странные и пугающие сны, в которых пытался бежать, но вяз в сыпучем прахе, из которого состоит здесь почва. И странные цветы поворачивали к нему свои головки, точно он был солнцем. Цветы тянулись к нему, чтобы высосать тепло.

Пыльная земля до сих пор хранила следы его детства. Петляющий узор маленьких ног и глубокие борозды, которые он оставил пальцами, цепляясь за землю.

Мамору прошел дальше. Здесь не бывало никого, кто бы затоптал его следы. А здешние обитатели не имели ног. На «Поляне, с которой начинаешь путь» — он так прозвал ее за то, что всякий раз переносился в ее окрестности — росло напоминание о тех, кого он когда-либо брал с собой. Сюда он перенесет и ищейку, проникшую к нему в дом. Но только после того, как тот ему все расскажет. Мамору умел заставить людей говорить.

На Поляне рос величественный гриб, высотой в три человеческих роста. Его шляпка блестела, словно натертая маслом, как у только что извлеченного из скорлупы каштана. Но под ней гименофор, наоборот, чахлый и губчатый, похожий на фильтр выкуренной сигареты и размокший в луже.

Гриб звал. Манил случайного путника, неуклюже прикидываясь кем-то, похожим на человека. Его дряхлое и пористое тело покрыли наросты, очертаниями отдаленно похожие на людей.

Словно гриб поглотил их и держит внутри себя. На том месте, где у гомункулов мог бы быть рот, расширялись и сужались черные дыры гигантских пор. Только отчаявшееся и одуревшее от одиночества существо рискнет приблизиться к грибу. Каждый — от десятилетнего Дзиро-тян до ублюдка Такаси — кого Мамору оставлял здесь, в конце концов шел к грибу.

И это было странно тем, что в этом пепельно-сером мире каждый хотел убить человека. Почему всех забрал гриб? Для Мамору гриб был лучшим предупреждением о смерти. И он обходил Поляну по широкой дуге, протоптанной за годы странствий.

Он шел в свой сад.

Странные и неименуемые растения, что произрастали здесь, были неприметными на вид и непритязательными к условиям. Под небом этого мира они, что пастушья сумка на Земле — росли везде и были настолько привычны взгляду, что стали растениями-невидимками. За долгие годы Мамору научился различать между собой чахлые стебельки, куцые языки трав и кустарники, покрытые корой, похожей на кожу высохшей лягушки.

Даже просто ступать меж этих трав и разноцветий надо с осторожностью. Мамору тщательно выверял каждый шаг, словно шел по осколкам стекла. Стекла от склянки со смертельным ядом. Даже камни здесь могли быть живыми.

Мамору быстро нашел то, за чем пришел. Ствол низенького дерева был похож на вздувшуюся кишку. Но толстое у корней, к макушке оно истончалось. От ствола, покрытого тонкой корой чахлого серого цвета — каким бывает кожа человека, умершего не более трех дней назад — отходили тонкие ветки-проволочки. Каждая из них заканчивалась растопыренными хворостинками, похожими на иглы морского ежа уни. Деревце ростом не доходило Мамору даже до колена. Но словно заняло вызывающую позу: «Подходи! Ну, рискни!» На ветках-иглах росли тугие горошины, в скупом свете этого мира неотличимые по цвету и текстуре от коры. На первый взгляд они походили на древесные бородавки. Но стоило перенести такое деревцо через границу миров, и под солнцем Земли наросты оказывались ягодами, излучавшими колдовской фиолетовый цвет с белесой мутью изнутри.

Мамору опустился на колени напротив растения и развел руки, загребая воздух по сторонам. Он занял атакующую стойку, готовый в любой момент броситься на противника. Он дышал размеренно, приготовляясь убивать не руками, но разумом. Сколько бы раз он ни пробовал пронести через границу садовый инструмент, чтобы облегчить добычу, ничего не получалось. Только живое существо могло пересечь грань.

Он распрямил правую ладонь, туго прижав пальцы друг к другу, и представил, что его рука превратилась в садовый совочек с остро отточенной кромкой штыка. В стародавние времена самураям позволялось носить два меча: короткий вакидзаси дозволялся каждому и сопровождал хозяина даже в помещении, и длинный катана отличал самурая от простолюдинов: можно было носить только на улице. Мечи ожидали заткнутыми за широкий пояс, острой кромкой кверху. Миямото Мусаси писал, что победить можно с длинным клинком, но выиграть бой можно и с коротким.

«Эти вещи нельзя объяснить», — писал Мусаси.

Но тот, кто хотел понять — понимал, что даже меч для победы не нужен.

Мамору молниеносно выбросил правую руку к корням деревца. Он думал о гадюке мамуши, бросающейся на жертву. О стриже, в полете обгоняющем поезд. О намерении убить, разящем из мыслей прямо в сердце противника.

Почва была рыхлой, но не пух. Пальцы вошли в нее легко, но мелкие камешки, сор и острые песчинки разрезали кожу. Ноготь на среднем пальце наткнулся на корень и, выгнувшись назад, содрался, обнажив мягкую ткань ложа. Мамору будто сунул руку в кипяток.

Левой рукой он сграбастал основание ствола в крепкий кулак и, подведя правую ладонь под корни, вырвал деревце из рассыпчатого грунта. Растение кричало. Не так, чтобы его можно было услышать ушами, но нутряным визгом, который вибрацией проникал под кожу. От него внутри было больно и тяжело. Мамору казалось, что его аорту перепиливают тупым ножом.

Пора уходить. Грузной походкой, пошатываясь, он возвращался на Поляну.

хати

Господин Мамору по следам вернулся к месту, куда перенесся в этот раз. Пока он шел, на пыльную землю падали ленивые жирные капли крови с пальцев правой руки. Поверхность жадно впитывала их. Вырванное с корнем растение он прижал клевому боку.

Чтобы вернуться, надо было представить себе в малейших деталях место. Циновку, запах курений, то, как солнце проходит сквозь зеленые листья, и тяжелый жар парника. Так ученики школы Сингон-сю медитируют на просветленный образ Идама, чтобы самим достичь просветления.

Вдох.

И он открыл дверь в своем разуме.

Вдох.

И через эти врата вошли странные существа.

Вдох.

И он увидел их пляски. Черви, которые были крупнее, чем Солнечная система, свивались в тугие живые канаты, поддерживающие космос.

Вдох.

И черная богиня, по телу которой, как раковые опухоли, вырастали лица, улыбалась ему. Он знал, что однажды она накормит алчущие рты его мясом.

Вдох.

* * *

Ямадзаки ломал стены своей тюрьмы. Он несколько раз терял сознание, пока нога не превратилась в бесчувственный обрубок, чурбан, который он использовал как таран. Холодный пот пропитал всю одежду, отчего та липла к телу и придавливала к полу.

Верхний край и бок сетки, наконец, оторвались.

Ямадзаки, словно краб, выкарабкался на трех конечностях сквозь образовавшуюся дыру. Колкие края прутьев жестко огладили по спине, отпуская.

Он валялся на бетонном полу, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. Рыба, выброшенная на берег. Но медлить нельзя. Он оперся на кадку со сторожившей его Аралией. Белая гроздь цветов склонилась ниже. Детектив с яростью схватил их и сорвал со стебля, раздавливая бутончики в кулаке.

Руку прожгла невыносимая боль.

Крапивный укус, только в тысячу раз сильнее. Будто кислоту залили под самую кожу. Ладонь тут же отекла и стала лиловой. Но и растение, побеспокоенное атакой, резко отпрянуло.

Ямадзаки не смог встать и пополз на кособоких четвереньках. Ступня безжизненно волочилась по полу. Вместо ладони он опирался запястьем. В прорехи между растениями он видел тело своего мучителя. Тот пока лежал на циновке, но по движениям было видно, что он приходит в себя. Ямадзаки торопливо, опершись на колени, левую ладонь и правый локоть — онемевшая ладонь не могла поддержать вес — ринулся к двери. Каждое движение было дерганным, он прихрамывал всем телом.

* * *

Мамору приходил в себя тяжело, будто стряхивал свинцовый сон. Он медленно поднял веки и долго смотрел в ослепительное синее небо, разбитое стеклянной крышей на равные сегменты. На медленном выдохе он выдавливал из себя душный воздух иного мира. В нос резко ударил запах удушающего благовония; после стерильной атмосферы Сада — все чувства обострились.

После путешествия требовался отдых. Он запрет добытое растение в контейнер и препарирует завтра, чтобы лишить его возможности навредить новому миру. Если не разрезать внутренние жилы, не порвать вегетативные канальцы и не удалить сердцевину ветки, о которой Мамору думал, как о человеческом скелете, то крохотное деревце разрастется до фантасмагорических размеров. Он принес его из мира Смерти.

Запрет в контейнер, доковыляет до дома и повалится на футон, чтобы проспать целые сутки. Он с усилием поднялся с пола, словно обрывал путы, которыми его во время беспамятства примотали к земле, как лилипуты — Гулливера.

Он еще не до конца пришел в себя, когда заметил у выхода из оранжереи странное существо. Размером с крупную собаку и вихляющее всем телом, как полоз. У существа были обрублены конечности, но оно резво перебиралось на обрубках. На лбу господина Мамору проступил холодный пот. Неужели он притащил через границу одну из тех тварей, что обитали в космическом пространстве?

* * *

Ямадзаки наконец добрался до входной двери и привалился к ней, чтобы передохнуть на мгновение. Сквозь прозрачную панель справа он видел сомкнутые челюсти капкана, который переломил ему ногу. Эта деталь отрезвила его. Надеяться скрыться скрюченным, словно отжатая тряпка, было нелепо. Для спасения было только одно решение.

Он обернулся, чтобы поймать глазами взгляд господина Мамору. Глубокие запавшие глаза смотрели на Ямадзаки, как на пятно, пачкающее бетонный пол. Пятно, которое требовалось смыть.

Ямадзаки смотрел в эти глаза и точно знал, что хочет с ними делать. Кончики больших пальцев — даже онемевший на правой руке — принялись зудеть, как только он представил, как глубоко вдавит их в глаза своего мучителя. До самого мозга. Он хотел почувствовать тепло крови и затихающую пульсацию вен.

* * *

Когда Мамору осознал, что это всего на всего его пленник, то пришел в ярость. Тупое человеческое бревно, которое осмелилось на попытку к бегству. Бревно, которое испортило его клетку. Бревно, которое испортило весь его день, сбив налаженный распорядок. Прежде, чем уничтожить его, он хотел от души пнуть этот обрубок острым носом кожаного ботинка по лицу. Чуть пошатываясь, но с каждым шагом ступая все увереннее, он направился прямо на Ямадзаки. Не сбивая шага, он пнул правой ногой, целясь в нос или глаз назойливого существа.

Ямадзаки не ожидал, что его мучитель совершит такую ошибку.

* * *

Детектив видел, что высокого мужчину трясет от ярости. К лицу прилила кровь, и даже седые волосы растрепались, словно змеи Горгоны. Он бросил себя под ногу и сшиб Мамору на пол. Хватаясь левой рукой, он быстро заполз на опрокинутого навзничь врага. Ощутив удобную позу, вонзил левое колено тому прямо в пах. Он не бил, но давил, надеясь растереть чресла противника о бетонный пол. Упав головой на живот, он вознес левую руку для удара в кадык. Но промахнулся. Ребро ладони врезалось в щель рта. Мамору схватил конечность, словно капкан, и со всей силы сжал зубы. На языке он почувствовал вкус крови. Ямадзаки приподнялся на руке и хлестнул распухшей правой ладонью, как плетью, по лицу Мамору. Но тот держал зубы сомкнутыми, как сторожевой пес. Ямадзаки упал, метя лбом прямо в переносицу. Раздался оглушительный хруст. А в голове загудело. Будь оранжерея настоящим тропическом лесом, то крик господина Мамору поднял бы с веток тучу птиц.

Освободившись, детектив уселся на груди своего тюремщика. В левой руке Мамору все еще сжимал чахлое деревцо. Ямадзаки отобрал его, чтобы использовать как короткую дубинку. Он бил Мамору по лицу, превращая в кровавое месиво. Ломались ветви, облетала малочисленная листва, фиолетовые ягоды, полные колдовского цвета, лопались и сок их стекал по коже. Кровь летела во все стороны и ляпала широкие щиты листьев. Красное на зеленом. Но на алом полотне, укрывшем лицо Мамору, чистой белизной сияли глаза, распахнутые в диком ужасе.

ку

Дышать было очень тяжело. Борьба отняла последние силы. Горло раздирало изнутри, как после быстрого бега, когда убегаешь от хулиганов из соседней школы. Зло всегда рядом, даже в такой прекрасный майский день, когда думаешь только о том, чтобы погонять мяч с мальчишками на вытоптанном футбольном поле за школой.

— Ямадзаки-тян! Ямадзаки-тян! Ужас, Ямадзаки-тян, кто это с тобой сделал?

Мальчик лежал на асфальте и смотрел в бездонное синее небо. В голове шумело, а лицо было мокрым от слез. Над ним склонилась добрая Ханако-сенсей.

— Старшеклассники, Ханако-сенсей. Их было больше, и они сильнее.

— Ну, ничего, все уже закончилось Ямадзаки-тян, все уже закончилось.

Учительница села на корточки и обняла, крепко прижав к себе. Ее кожа пахла распустившимися цветами Акации — сладко и безмятежно. Очарованный ароматом, он успокоился, поэтому не заметил, как учительница начала превращаться… Ямадзаки очнулся из забытья.

Он лежал на поверженном враге и тяжело дышал. Мастер бонсая тоже был жив, но скован оцепенением. Его дыхание стало прерывистым, с глубокими провалами на вдохе, и судорожным выдохом.

Ямадзаки собрался с силами и приподнялся. Все тело болело. На четвереньках, вздрагивая и кособочась, он пополз к выходу. Всего несколько часов назад он был сильным и здоровым молодым человеком, а теперь стал инвалидом. Конец схватки принес блаженное оцепенение. Он механически переставлял конечности, строго следуя прямому пути спасения. Он аккуратно доберется до ворот и, вывалившись на улицу, позовет на помощь.

Он надавил на дверь оранжереи, та с легкостью поддалась, выпуская его из тяжелой влажной атмосферы парника, на свежий воздух.

Детектив упал прямо на пороге, лишь наполовину выбравшись наружу. Последнее, что он увидел, отметины, которые проел сок странных ягод. По его онемевшей руке тянулись глубокие борозды, будто проеденные червями.

«Как на дедушкиных вишнях», — подумал он и устало умер. Его труп помешал двери закрыться.

дзю

Ягодный сок ошпарил и Мамору.

Хорошо, что он самостоятельно спроектировал свое убежище. Простая с виду оранжерея имела защиту, подходящую биологической лаборатории. Если миазмы, которыми наполнены ягоды, вырвутся наружу, то погибнут все в ближайшем квартале.

Он не переживал за людей. Просто не хотел, чтобы даже из-за смерти хоть кто-либо проник в тайну его жизни. Спрятать следы странной химии должны были мощные фильтры.

Умирать было не страшно. Картины неосторожного обращения с добычей, которые он рисовал в своем воображении, были гораздо более пугающими. Он представлял, будто каждая клеточка его тела сварится заживо. Или, что легочные альвеолы превратятся в паучьи яйца, из которых полезут многоногие твари. Сок фиолетовых ягод он представлял себе концентрированной кислотой, которую ему придется пить с каждым вдохом.

Умирать, как оказалось, было гораздо спокойнее.

Господин Мамору попытался сделать глубокий вдох.

Может ему удастся войти в состояние транса?

Вдох разбился на два судорожных глотка воздуха.

И перенестись в Сад.

Вдох, и из-за боли в диафрагме он отвлекся.

Чтобы пересечь границу миров, достаточно сделать небольшой шаг.

Вдох захлебнулся в крови, натекшей в горло.

Пусть и через миллионы световых лет пространства.

Вдох…

Господин Мамору чувствовал, как выходит из себя, теряет оковы глупого тела. Его плоть отслаивалась, как загрубевшая кора с умирающего дерева.

Он так и не смог постичь законов другого мира, но если он существовал там физически не полностью, то может, и смерть не будет окончательной для его духа.

Надежда стала тем камушком, о который он споткнулся на границе миров.

Он падал в космическое пространство, но здесь не было материи, способной передать его крик. Космос был нем. Но не мертв. Черная богиня кружилась вокруг него в танце, и сотни алчущих ртов раскрывались на поверхности ее изъязвленного тела. Мамору ошибся в каждом шаге своей жизни. Особенно в последнем, полагая, что умирать будет спокойно.

Евгений Абрамович

«Ветер и листья»

Дима Савицкий плакал в первый раз за тридцать лет. Диме сорок пять, для многих знакомых, коллег и подчиненных на работе он уже давно стал Дмитрием Петровичем. Для ближайших друзей и самого себя он так и остался Димой.

В последний раз до этого он плакал в пятнадцать лет, когда школьный хулиган Олег Бычинский, или просто Быча, порезал перочинным ножом его новые джинсы, привезенные отцом из Чехословакии. С тех пор до сегодняшнего дня Дима не проронил ни слезинки. Самыми тяжелыми ударами для него за это время стала смерть родителей и потеря жены, но все это он переживал глубоко внутри себя. Он был тихим и скрытным человеком, окружающие часто считали его нелюдимым молчуном. Открыться он мог только друзьям, которых к сорока пяти годам осталось только двое, а также любимой жене, с которой он прожил десять лет. Наташи не было с ним уже почти год, именно это стало причиной того, что сейчас он горько рыдал, сидя на краю кровати в своем новом загородном доме, тяжело опустив голову на ладони.

У Наташи было две мечты: стать мамой и жить за городом. Они передались мужу, Дима сделал их своими. С детьми у них ничего не получилось. Несколько выкидышей и приговор врача поставили на этом крест. Они думали об усыновлении, даже несколько раз посещали детский дом, где общались с малышами. Тогда же у Наташи усилились головные боли. Опухоль свалила ее за несколько месяцев, которые Дима провел у постели жены. Он гладил ее руки и старался не смотреть на ее исхудавшее изможденное лицо. Она ласково улыбалась и слабым голосом шептала мужу:

— Пообещай…

— Что пообещать?

— Ты уедешь из города и будешь жить на природе. Как мы планировали. Пускай без меня…

— Что я буду там делать? Без тебя?

Этот вопрос ставил ее в тупик. Она сама не знала, что он будет там делать. Но каждый раз начинала по новой.

— Пообещай…

Эти разговоры могли продолжаться до бесконечности. Наташа забывала, о чем говорила минуту назад и заново принималась требовать от мужа обещаний. А он, выдавливая из себя слова, давал их снова и снова. До тех пор, пока однажды Наташа не замолчала.

После похорон Дима уволился с работы, собрал все их семейные сбережения, которых за десять лет скопилось вполне прилично, и стал искать подходящий домик за городом. Он даже не отдавал себе отчета, что делает это только ради умершей жены. Как будто она ждет его там. Несколько недель поисков в Интернете привели его к приятному на вид деревянному строению с мансардой, которое уютно пристроилось на окраине небольшой деревни.

Вживую дом выглядел еще лучше, чем на фотографиях. Риэлтор оказался симпатичным молодым человеком родом из этих мест. Он принялся расхваливать достоинства дома: газовое отопление, камин, водопровод и канализация, бойлер, свежий воздух и замечательные соседи. Дима согласился на покупку, почти не думая, решив, что это прекрасное место для осуществления их с Наташей давней мечты. Она была бы в восторге.

Этот же риэлтор помог Диме с продажей городской квартиры, путей к отступлению больше не было. Только окончательно переехав в новое жилище, Дима понял горечь своего положения. Он не беспокоился насчет работы и денег, давно уже собирался уволиться и начать зарабатывать на дому — заняться копирайтом, писать статьи в онлайн-журналы. В конце концов, снова вернуться к рассказам, которые когда-то получались у него очень неплохо. Ему сорок пять, солидный возраст, но это беспокоило его меньше всего, никогда не поздно что-то поменять в жизни.

Грустно становилось только от осознания того, что рядом не было Наташи. Для кого теперь этот дом и новая жизнь? Рядом с женой Дима готов был на все, на любые перемены. Все это ради нее и их будущих детей. Не важно, родных или усыновленных, главное, что они будут. Наташа и дети. А что теперь? Для кого это все?

В первый свой вечер на новом месте Дима поддался тяжелым мыслям. Он сел на кровать, опустил голову на ладони, закрыв лицо, и горько заплакал. Впервые за последние тридцать лет.

Успокоившись, Дима вытер слезы и решил подышать свежим воздухом. Дом стоял на открытой местности, вокруг было только бескрайнее травяное поле, разрезанное дорогой. В нескольких сотнях метрах виднелись деревенские дома. Новый хозяин просто стоял на лужайке перед домом и любовался закатом. Розовый шар солнца медленно опускался за горизонт. Слабый теплый ветер приятно освежал еще влажные от слез щеки.

На Диму навалилась усталость, переезд и эмоциональный срыв лишили его последних сил. Он вернулся в дом, быстро поужинал, немного посидел за ноутбуком и завалился спать, глаза слипались.

Уже забравшись в постель, он отметил, что отчетливо слышит громкий шум ветра. Как будто мощные потоки воздуха колышут листву. Даже нос уловил едва различимый запах свежей зелени, а по коже пробежало дуновение ветерка, несмотря на то, что Дима по шею был накрыт одеялом. Ради интереса он встал и подошел к окну. В темнеющем пейзаже летнего вечера можно было рассмотреть черную кромку далекого леса на горизонте, но в ближайшем радиусе не было ни одного крупного дерева. Странно. Ветер и листья. Шум будто слышался прямо из дома, из-за стены, из-под пола, отовсюду.

Дима вернулся в кровать и накрылся одеялом. Снова в голову начали лезть тяжелые мысли. Наташа. Дима никогда не думал, что станет хорошим мужем. Никогда не считал, что вообще готов к семейной жизни. Он женился поздно, в тридцать пять, на своей одинокой соседке по лестничной клетке. Скромная тихая Наташа, маленькая серая мышка, которую он несколько раз до этого приглашал в кино. Женился он просто для того, чтобы больше не быть одному. Но уже через год после свадьбы Дима не мог представить себе жизни без жены, через два — не мог поверить, что жизнь до нее действительно когда-то была. Совместные мечты стали их общим делом. Дима жил и работал ради этого, каждый день счастливым возвращаясь домой.

Дуновение теплого ветра и шум невидимой листвы убаюкали его. Дима уже не хотел мучить себя поиском объяснений. Он просто сомкнул тяжелые веки и погрузился в сон.

Он видел, как в комнату кто-то вошел. Не открывая дверь, как будто появившись из воздуха. Фигура склонилась надлежащим человеком. Осторожно коснулась рукой его небритой щеки.

— Димочка, — слабо прошептала женщина.

Наташа. Дима сел на кровати, посмотрел на вернувшуюся жену. Она молча улыбалась. В темноте были видны белые зубы и светящиеся глаза. Она села рядом, легкая, как перышко, кровать под ней даже не просела, обняла мужа за плечи. От нее пахло ветром и свежей листвой. Она была воздушной, как оболочка, скорлупа, внутри которой ничего нет. Дима крепко обнял ее.

Под его руками тело женщины стало хрупким, податливым. Рассыпалось на сотню легких частиц, которые тут же подхватил ветер и стал в вихре кружить по комнате. Листья. Только Наташина улыбка задержалась в воздухе чуть дольше остального.

Не понимая, где находится, во сне или наяву, Дима улыбнулся. Ему стало хорошо от нахлынувшего видения. В темноте что-то металось и шелестело под потолком. Спальня находилась на мансардном этаже, и листва едва слышно билась о крышу изнутри. Дом наполнялся звуками и шорохами. На первом этаже слышались голоса, раздался топот детских ножек, засмеялся кто-то тоненьким голоском. Еще ниже, в подвале зашевелилось, ожило что-то огромное, почувствовало человека.

* * *

Дима проснулся еще в темноте, потянулся под теплым одеялом. От его движений что-то зашуршало вокруг, зашелестело. Он встал с кровати и пошел к выключателю на стене, утопая босыми ногами в мягком прохладном ковре. Даже в темноте он уже догадывался, что именно лежит вокруг, поэтому, когда зажегся свет, он не слишком удивился, увидев горы павшей листвы.

Листья толстым слоем покрывали пол и кровать. Еще свежие, совсем зеленые. Вялые, желтые и покрасневшие. Мертвые и высохшие, распадающиеся в прах от малейшего прикосновения. Время от времени слабые потоки воздуха шевелили их, переворачивали с места на место, поднимали вверх и кружили.

С улицы Дима расслышал новые звуки. Громко говорили люди, рычали автомобили. Свет их фар пробивался в дом. Дима осторожно выглянул в окно. С нарастающим беспокойством он рассмотрел нескольких человек. Они стояли прямо на лужайке перед домом, возле машин, смотрели и показывали пальцами туда, где был Дима. Заметили его. На траве перед домом мелькали длинные тени, отбрасываемые непрошенными гостями в свете автомобильных фар.

Отойдя от окна, Дима, как был, в одних трусах, спустился с мансарды. Он намеревался прогнать пришельцев со своей территории. Во всяком случае, поговорить с ними, выяснить причину их ночного визита было необходимо. Под ногами все еще шуршали непонятно откуда взявшиеся листья. Пол был усыпан ими на лестнице и на первом этаже.

На кухне быстро промелькнула чья-то тень. Дима вздрогнул, остановился. Решив, что ему показалось, подошел ко входной двери. Снял ключ с гвоздика на стене, попытался открыть. Ключ не шевелился в замочной скважине, его заклинило. Дима тщетно подергал ручку — заперто. Навалился на дверь всем телом. Бессмысленно. Что здесь вообще происходит?

— Не пытайтесь выбраться, Дмитрий Петрович, — услышал он приглушенный голос снаружи, — У вас ничего не получится. Вы вообще больше никогда не покинете это место.

Дима узнал голос. Тот самый риэлтор, который показывал ему этот дом и помогал с продажей квартиры в городе.

— Это что еще за шутки, молодой человек? — Дима пытался говорить как можно более грозно, не смотря на то, что его захватывала тревога, — Убирайтесь отсюда! И… И откройте эту чертову дверь!

Он снова остервенело начал дергать за дверную ручку.

— Ни в коем случае! — снова раздался голос снаружи, — Смиритесь! Отсюда вам не выбраться! Скоро все закончится! Вы далеко не первый…

— Да я милицию вызову! — Дима с силой грохнул в дверь кулаком.

— Сомневаюсь, что у вас что-то получится. Местный участковый уже здесь и он, поверьте, совершенно не горит желанием вас освобождать. В ближайший город вы дозвониться не сможете, соединение с Интернетом сейчас тоже отсутствует. Поверьте, мы позаботились обо всем этом.

Дима бросился на кухню, к окну. С ужасом обнаружил, что с улицы оно закрыто большим деревянным щитом, сквозь доски которого просачивался свет от фар стоящих на улице машин. Пока он спал, люди забаррикадировали двери и окна, лишив его возможности покинуть дом. Но почему? Вряд ли он мог представлять для них опасность. Из разговора с чертовым риэлтором он понял, что эти незваные гости специально хотят, чтобы он остался в доме.

— Древо…

Он вздрогнул, услышав за спиной измученный хриплый голос. Повернувшись на звук, Дима увидел человека, сидящего за кухонным столом. Он был тощим и изможденным, желтая кожа складками висела на его дряблом теле. Из одежды на нем была только старая поношенная пижама. Видимо, человек тоже спал, когда с ним… случилось что-то плохое. Покрасневшие глаза грустно уставились на Диму.

— Древо, — тихо повторил незнакомец, — Оно проснулось…

Он силился сказать что-то еще, но не мог, будто его рот вдруг оказался чем-то забит. Он начал кашлять и плеваться, пытаясь вытолкнуть что-то из себя. Через секунду его стало рвать листьями. На кухне поднялся ветер, подхватывал рассыпанную по дому листву и кружил ее в быстром вихре. Человек исчез, но в последний момент Дима заметил, что под кожей у того что-то шевелилось, бугрилось волнами, прорывая мягкую живую ткань.

Ветер стал холодным, по коже пошли мурашки. Запахло гнилью и сыростью, стало тяжело дышать. Кружащие вокруг листья начали ранить голую незащищенную кожу. Их острые жесткие края наносили царапины и мелкие порезы. Дима вскрикивал от боли и страха, метался по кухне, уже не в силах что-то понять и в чем-то разобраться. Он снова бросился к окну, открыл настежь стеклопакет и стал колотить руками в прочный деревянный щит.

— Помогите! — кричал он неизвестно кому, — Выпустите меня! Пожалуйста! Прошу вас!

На помощь не пришел никто. Сквозь щели в досках щита он различал только мельтешение теней снаружи. Местные, эти чертовы психи, бродили вокруг дома, наверняка с интересом прислушиваясь к звукам изнутри. До Димы донеслись голоса, люди громко выкрикивали одни и те же слова.

— Дева-Древо. — расслышал Дима их громкие причитания. — Забери! Дева-Древо, забери! Дева-Древо, забери! Дева-Древо, забери! Дева-Древо, забери!!!

Они повторяли это снова и снова, как молитву или мантру. На разные интонации и голоса, но не стихая, без остановки. Дима выбежал из кухни и замер в дверях в гостиную. Прямо из пола рос ствол дерева, теряясь в потолке. Толстый, несколько метров в ширину, покрытый грубой темной корой. Ствол был как будто ненастоящий, полупрозрачный, сквозь него были видны картины, висящие на противоположной стене. Дима сделал несколько осторожных шагов и приблизился к прозрачному дереву. Вокруг него все еще летали листья, ранили и царапали, но Дима почти не замечал их. Он был полностью заворожен видением. Внутри дерева клубились сгустки какого-то прозрачного вещества, как будто тумана. Они переплетались между собой, изредка обретая формы, неуловимо похожие на человеческие. Дима попытался коснуться ствола, но рука прошла насквозь. Пальцы обожгло холодом и болью, где-то рядом загромыхал громкий противный смех.

Это вывело Диму из оцепенения, он снова бросился по лестнице наверх, в спальню. Там было окно, можно попробовать вылезти через него на крышу. И здесь был виден ствол дерева-призрака, только теперь он расходился в стороны могучими ветвями, которые стонали под мощными порывами сильного ветра. С них срывались листья, кружились, падали и шуршали. На одной из веток сидел маленький ребенок, почти голый, если не считать коротких шортиков. Он пытался что-то сказать, но изо рта вместо слов у него вырывались большие жирные насекомые. Важно шевелили длинными усиками, перебирали ножками, ползая по лицу и губам ребенка. Рядом появился еще один силуэт, более крупный. Женщина. Она села рядом с малышом и нежно, по-матерински обняла его за худенькие плечи. Дима не мог рассмотреть ее внимательно, длинные спутанные волосы закрывали ей лицо, нечесаными патлами свисая на грудь и плечи.

Дима осторожно, вдоль стенки начал пробираться к окну. Он старался, чтобы ни одна из веток дерева не коснулась его. Листья продолжали ранить. Крошечные царапины, саднили и чесались, сочась сукровицей. Влажный запах гниения усиливался, бил в ноздри. Голову кружило, дышать становилось все тяжелее, будто дерево-призрак совершало нечто вроде обратного фотосинтеза, забирая из воздуха кислород и свет, наполняя его темнотой и удушливым газом. Дима шатаясь, держась за стенку, добрался до окна, открыл его. В комнату ворвался свежий ночной воздух. Теперь четко были слышны крики людей, окруживших дом.

— Дева-древо, забери! — громко причитали они хором, — Дева-древо, забери! Дева-древо, забери! Дева-древо, забери!

Дима перекинул ногу через подоконник, собираясь вылезти наружу. В ту же секунду что-то просвистело у него над ухом и с силой врезалось в оконный откос. В стороны посыпались щепки. Дима машинально бросился назад и залег на полу под окном. Снаружи выстрелили снова. Одна пуля залетела в окно и впилась в деревянный потолок, выбив из него щепки, другая пробила откос навылет и распорола подушку на кровати. К кружащимся во воздухе листьям добавились белые, как снежные хлопья, перья.

Нет, они точно не дадут ему выйти из дома. От страха, непонимания и бессилия Дима готов был сойти с ума. Что-то холодное обхватило его за лодыжку. Он обернулся. Гибкая тонкая ветка обвилась вокруг ноги, с силой вцепившись в кожу. Дима попытался вырваться, но дерево держало крепко. Женщина и ребенок на его ветвях молча наблюдали. Под их кожей что-то двигалось. Женщина открыла рот, из него, как змеиный язык, высунулся тонкий длинный стебель. Он шевелился и изгибался. Кожу незнакомки прорывали все новые и новые отростки. Они извивались, переплетались между собой, выстраиваясь в причудливые шевелящиеся фигуры. То же самое происходило и с ребенком. Они были одним целым с деревом и друг с другом.

Ветка потянула Диму за ногу по направлению к стволу. Он сопротивлялся, брыкался и кричал, но ничего не мог поделать. Пальцы скребли по полу, не находя ничего, за что можно было бы ухватиться. Ветки хватали его, оплетали, тянули внутрь призрачного ствола. В нем гудел ветер. Холодный, пахнущий гнилью и затхлостью. Ветви тянули Диму вниз, сквозь пол, куда-то в глубину дома. Внутри ствола он слышал голоса, некоторые казались знакомыми.

Дерево затаскивало его внутрь себя. Он увидел перекрытие первого этажа, прошел сквозь него, как по воздуху. Медленно опускался под пол. Туда, где по идее должно быть основание дерева. Ветви тянули его сквозь пол. В темноту и пустоту.

Ветки осторожно уложили Диму на твердую шершавую поверхность. Вокруг в темноте что-то шевелилось и шуршало.

— Где я? — спросил Дима у пустоты, сомневаясь, что ему кто-то ответит.

Однако над самым ухом послышался тихий женский голос.

— Теперь ты вместе с нами. Местные подарили тебя нам.

— Что значит подарили?

— Теперь ты живешь на древе вместе с остальными.

В темноте вспыхнул слабый, чуть заметный огонек, как светлячок летним вечером. К нему добавился еще один. Новые огоньки вспыхивали тут и там в пустоте, пока вокруг не стало достаточно света. Маленькие светящие насекомые едва слышно работали крылышками, перемещаясь и освещая пространство. Хватка ветвей ослабла, Дима смог встать на колени и осмотреться.

Он находился на огромном пне в земляном помещении, похожем на яму или склеп. Стены оплетали длинные толстые корни. Они шевелились, как змеи, шурша и стуча друг о друга. В их переплетении виднелись кости. Скалящийся пожелтевший череп, потрескавшаяся решетка грудной клетки. Тут и там мелькали отдельные части скелетов.

Дима посмотрел наверх — абсолютная черная пустота. Из нее сыпались вниз листья. Они медленно пикировали, высыхая и тлея у подножия пня. Волна гнили бурлила и копошилась внизу. Отдаленным эхом Дима слышал причитания местных.

— Дева-древо, забери! Дева-древо, забери! Дева-древо, забери!

— Слышу-слышу, — спокойно раздался все тот же женский голос, — Забрала уже, не волнуйтесь. Не трону я вас пока…

Дима обернулся на голос. В двух шагах от него сидела на корточках та же женщина с длинными спутанными волосами, которую он видел наверху, сидящей на ветке в обнимку с ребенком. Она держала в руках охапку сухих листьев. Перебирала их, шевелила, раскладывала перед собой, выстраивая из них узоры и замысловатые фигуры.

— Кто вы? — спросил Дима.

— Я-то? — женщина ответила вопросом на вопрос, задумчиво помолчала и заговорила тихим шелестящим голосом, — Хозяйка я здешняя. Живу тут, на дереве. Большое когда-то было дерево, стояло высоко, на всю округу было видать его. Дом мой стоял как раз под ним. Не нравилась я людям. Ой, как не нравилась. Не любили они меня, боялись. Собрались однажды всем селом, выволокли меня из дому, да повесили прямо на суку. Так я стала жить на дереве. Да злоба во мне осталась. Начала я местным-то мстить. Ветром гоняла листья с дерева. Залетали они в дома, забирались в рот и нос спящим детишкам, душили во сне. Корни подземные хватали людей за ноги, утаскивали за собой. К себе я их забирала, со мной они живут с тех пор. Местные-то испугались, решили дерево извести. Рубили его, пилили, потом подожгли. Я ветер подняла, наслала пожар на их дома. Деревня-то сгорела, местные уехали. Да не отстала-то я от них. Всюду находила. Решила для себя, что не отстану, мстить буду, детишек их до десятого колена изведу, а то и больше. Тогда вернулись местные, отстроились. Дерево обгоревшее спилили, да на месте его этот дом возвели. Чужаков здесь селили, стало быть, в жертву мне отдавали. Я подобрела, местных пока не трогаю. До поры до времени…

— Что вы со мной сделаете?

— Кому ты нужен-то? — Дима рассмотрел меж спутанных волос ее презрительную улыбку, гнилые почерневшие зубы, — На себя-то посмотри… С тобой уже все случилось, когда ты в дом вошел. Здесь дерево главное, не я. Я-то смотрительница просто. Древний лес тут стоял. Не простые деревья, живые, разумные. Извели их люди, одно осталось. Прапрабабка моя знахаркой была. Дерево ей помогало в чародействе, так и стала она в его тени жить. А потом и дочери ее, и их дочери, и я после. Извели люди и меня, и род наш, и деревья волшебные. Плохие люди, злые… Ты, мужичок, не боись, дерево тебя забрало, будешь с нами жить. Нас тут много, со всеми-то и не раззнакомишься по-быстрому. Хорошие люди, интересные. Детишек много. Ты ж детишек-то хотел?..

Ведьма встала в полный рост. Дима отступил на шаг. Женщина стала меняться. Длинные сальные, нечесаные патлы исчезли. Вместо них появились каштановые волосы до плеч. Худощавое угловатое тело наполнилось здоровьем и жизнью. Дима смотрел на эти метаморфозы и в конце концов вскрикнул от удивления и неожиданности. Через секунду перед ним стояла Наташа, его умершая жена. Такая же, какой была когда-то. Живая, красивая, хорошая. По его лицу потекли слезы. Дима неосознанно сделал шаг вперед.

— Много нас здесь, — сказала Наташа голосом ведьмы, — И не узнаешь, кого встретишь…

Откуда-то сверху, из темноты, раздался женский крик. Наташа звала его уже оттуда. Молила мужа прийти к ней. Он стоял, как вкопанный, задрав голову, до боли напрягая глаза, вглядываясь в ничто. Наташа звала. Дима вышел из оцепенения, бросился с края пня на земляное дно пещеры, по пояс утонул в гуще прелой листвы. Кто-то холодный и твердый хватал его за голые ноги. Дима сделал несколько шагов, вцепился руками в перекрученные сплетения корней, подтянулся, пополз вверх.

— Вот так всегда, — тихо сказала самой себе ведьма, — Сами лезут. Только помани их…

Дима полз вверх, цепляясь за корни и сучья. Голос Наташи, звучащий сверху, придавал ему сил. Вокруг него мелькали тени, слышались голоса и шепоты. Ветви оплетали тело. Касались, трогали, щекотали. Шелест листьев и вой ветра стали всепоглощающими, громовыми, заглушили собой все. Кроме ее голоса. Он был для Димы маяком в кромешной тьме, путеводной звездой в безжизненном пространстве. Он и не заметил, как снова оказался в гостиной, погруженной в ночную полутьму, освещенную сиянием маленьких насекомых. Снаружи по-прежнему слышались крики собравшихся людей. Дима растянулся на полу, осмотрел себя. В его тело артериями и пуповинами впились стебли и побеги.

Над ним нависла громада дерева. Полупрозрачный ствол уходил, теряясь, на недосягаемую высоту. Потолок исчез, крона дерева упиралась в бесконечную космическую тьму. Его ветви расходились в стороны созвездиями и туманностями на миллиарды световых лет, прорастая в другие миры и вселенные. На ветвях сидели люди и таинственные существа. Как диковинные плоды, они распускались и множились. И где-то там, на самом верху, была Наташа. Только она, только ее любовь. Бесконечная, как все вокруг. Дима хотел быть там. С ней.

Листья плавно пикировали вниз. Шелестели. Ветер поднимал, подхватывал вдруг ставшее легким телом Димы. Подталкивал его вверх, уговаривали продолжать путь. Наверх.

— Я иду, — с уверенно сказал он сам себе, — Иду…

Он поднялся на ноги. Ствол дерева прорастал новыми побегами. Они были твердыми и жесткими. Как перекладины лестницы. Дима вцепился в них и пополз наверх.

Денис Назаров

«Плоды»

Первые плоды Елена Викторовна собрала в феврале. Аккуратно срезала мелкие красные ягодки маникюрными ножницами. Больно, но срывать еще больнее. В местах среза из тонких сероватых веточек сочился бурый сок, падал каплями на кожу, щекотал ее, медленно стекая.

В начале зимы она принесла домой белый цветок, найденный в снегу рядом с подъездом. Он рос прямо из мерзлой земли. Елена Викторовна сразу поняла, что это знак. Вот настоящая тяга к жизни, ничто не способно ей противиться. И в Вике эта тяга всегда была. Сила, способная свернуть горы. Как часто Елена Викторовна мечтала увидеть Вику взрослой, узнать, какой та станет. Еще вытянется в росте или так и останется миниатюрной худой девчушкой. «Кожа да кости» — как вечно повторяла Викина бабушка. А может, Вика добилась бы чего-то в карьере, в творчестве. Стала бы художницей, ведь она так любила рисовать…

Дрогнула рука, резанула слишком быстро и до крови закусила губу, давя стон. Положила ножницы на кухонный стол, нагнулась, чтобы поднять упавшую ягоду, но, ухватив ту пальцами вдруг заплакала, да так и осталась в нелепой позе.

Доченька, ну как же так?

Елена Викторовна разогнулась, кинула ягоду в тарелку к остальным и посмотрела на стены, где висели фотографии Вики. Даже в них столько света, столько радости и любви к жизни.

Что за нелепый бред? Что за абсурд? Не могло такого случиться. Не с ней.

Елена Викторовна поднялась со стула. Руки жгло огнем, она глядела, как истлевали стебли и листья, осыпаясь на пол трухой. Кожа стремительно затягивалась. Эта боль терпимая, в отличие от той, что сидела глубоко внутри и от которой не найти спасения.

Вскоре на руках остались только небольшие темные точки, минует неделя-другая, как проклюнутся новые ростки, и Елена Викторовна надеялась, что в следующий раз они будут сильнее и больше, дадут хорошие плоды. А боль… ее она стерпит.

Она вспоминала, как пробивались из-под кожи ростки. Как распустились крохотные белые цветочки. Тогда Елена Викторовна еще не понимала, какой в этом смысл. Тогда они испугалась. Не увидела она сначала и связи с белым цветком, который рос теперь на балконе в горшке. Живучее растение почти не требовал ухода. Елена Викторовна редко поливала его, потому как после каждого выхода на балкон приходилось подолгу приходить в себя. Сжимало сердце, на глаза падала белая пелена, и все размывалось в кашу, становилось едва узнаваемыми.

Вокруг сияющего белым цветка плавно кружилась мелкая пыльца. Через стекло балконной двери каждый вечер Елена Викторовна наблюдала за удивительно красивым зрелищем. Она гасила лампы на кухне и смотрела, как мелкие частички, напоминающие далекие звезды в небе плывут по воздуху. А в центре всего этого — цветок, как далекая планета или чудесная луна на темном небосводе. Цветок манил к себе. Елена Викторовна едва сдерживалась, чтобы не выйти на балкон. Порой силы воли не хватало, и рука сама тянулась к ручке, но находила лишь пустоту. Елена Викторовна сама открутила ручку и убрала на кухонный шкаф, чтобы в такие моменты вспоминать о последствиях. Но иногда и этого было недостаточно. Разум туманился, она вставала на табурет, доставала ручку и отпирала балкон. Потом расплачивалась за это тяжелым маятным состоянием. Как похмелье после бурной пьянки, когда только и ждешь возвращения жизни в прежнее русло.

Только вот жизнь Елены Викторовны уже не могла стать прежней. В ней не было Вики.

* * *

Вика умерла, едва выпал первый снег. В тот вечер она сказала, что переночует у одноклассницы. Дашу Елена Викторовна знала хорошо, приятная девочка из хорошей семьи. Папа работал инженером в военной отрасли, мама — бухгалтером в IT-компании. Они помогли похоронить Вику, оказали поддержку, взяли на себя часть забот, хоть и были для Вики чужими. Если бы не они, мать просто сошла бы с ума, так и не поняв, что делать с погибшей дочерью. Она часто видела сны, в которых остается вместе с Викой дома. Идут недели, месяцы, годы. Стареют вещи вокруг, отстают от стен обои, ветшает мебель, ломается техника. Выцветает икона Богородицы на столике, все меньше вокруг Елены Викторовны и без того немногочисленных родственников и друзей, но Вика все так же молода и красива, как в тот день, как и в другие дни, только спит в своей постели под тоненьким одеялом и никогда не просыпается.

Как выяснилось позже, у Даши Вика в тот вечер так и не появилась, да и не планировала. Попросила подругу прикрыть, пока сама… А что она делала сама? Этого не знала и Даша. Только подозревала, что подруга собирается к парню, но кто был тем парнем, так и не узнали, да и был ли?

Вику нашли на выезде из города, рядом с дорогой, где начиналась лесополоса. Причина смерти — черепно-мозговая травма, множественные ушибы, переломы… Елене Викторовне говорили, что Вику наверняка сбил автомобиль и виновника обязательно найдут. Но снега выпало слишком много, он засыпал следы. Снова и снова звонил следователь, приглашал на беседы, задавал одни и те же вопросы, без конца что-то уточнял, но так и не дал ответа на вопрос, что вообще делала Вика на том проклятом месте, куда снова и снова будет приходить убитая горем мать, принося цветы. В этом месте она хотела почувствовать хоть что-то. Ощутить связь с дочерью, поговорить с ней. И говорила, да только никто ей не отвечал.

В первые дни Елена Викторовна думала, что лучший путь для нее — пойти вслед за Викой. Покончить со всеми нелепыми и ненужными теперь делами, чтобы затем навсегда воссоединиться с дочкой. Вот только откуда узнать, что они действительно встретятся. Елена Викторовна не верила в бога, хотела бы поверить, но не получалось. Она пошла в церковь в надежде что-то почувствовать, но не нашла ответов и там. Она никому не говорила о своих мыслях, скрывала их даже от самой себя. Ей казалось, что она не имеет права больше ходить по земле, продолжать заниматься одним и тем же изо дня в день. Работать, смотреть кино, слушать музыку, общаться с другими людьми, в то время как Вике все это больше недоступно. Жить так, будто ничего не произошло.

Лишь случайно найденный в снегу цветок все изменил. Да, это знак, быть может подарок самой Вики, которым она хотела вернуть матери надежду.

* * *

Сначала кожа на руках только сохла. Елена Викторовна мазала ее кремом, но крем не помогал. Потом кожа стала шелушиться, осыпалась крупными хлопьями. Однажды утром Елена Викторовна обнаружила, что вся кровать полна тонких ошметков. Со временем сухость прошла, под опавшим слоем появилась новая, розовая и нежная кожа. Руки Елены Викторовны помолодели, чего нельзя было сказать о морщинистом лице. Глядя на свое отражение, она каждый раз думала, что выглядит лет на двадцать старше. Она превратилась в старуху, в старуху с молодыми руками, нежными тонкими пальцами и крепкими здоровыми ногтями.

Но потом руки заболели. Кожу жгло огнем. Елена Викторовна не могла спать по ночам, мазала кожу всем, что попадалось под руки, прибегала к разнообразным рецептам из интернета, прикладывала к рукам компрессы с травами, мазями и даже собственной мочой, все без толку. Она понимала, что нужно идти к врачу, но не торопилась. Физическая боль отвлекала от боли душевной.

Боль на поверхности позже сменилась болью внутри. Под кожей словно что-то двигалось, росло. Однажды Елена Викторовна даже заметила это движение. Паразиты. Вот что подумала она перед тем, как позвонить в «скорую». Мучаясь нестерпимой болью в третьем часу ночи, она рыскала по квартире в поисках непонятно куда заброшенного мобильника. Ведь даже память стала ни к черту. Все время забывала, куда положила телефон, по каким числам сдавать показания счетчиков воды и электричества, сколько ей точно лет и когда умерла Вика. Прошел год? Два? Неделя? Как ты забыть могла, старая ты растяпа? Забыла, когда умерла твоя дочь, забыла, сколько ей лет, забыла даже ее лицо. Может, и не было у тебя никакой дочери… Где муж-то твой, почему не помогает? Наверняка врала и Даша, но сил-то у тебя не было признать, ведь сама себе врешь. Врешь, что делала все возможное для дочки, а сама-то ничего о ней не знала. Куда она ходит, чем живет, есть ли у нее парень. Сама ее погубила, и как тебя земля вообще носит? Помнишь ведь, как там на кладбище было? Ты же думала, не Вика это. Думала, что лежит там какая-то другая. И пусть одежда на мертвой — твоей дочери, пусть все вокруг говорят, что она это, и даже свидетельство о смерти в шкафу с ее именем, но ты же чувствуешь, что все это обман! Чувствуешь? Гляди, как темно вокруг, как той ночью, когда она погибла, той ночью шел такой же снег… а что это белое там за окном, неужели луна так низко?

Елена Викторовна замерла посреди кухни, глядя на чудное зрелище бесконечного космического пространства за окном. Сияли звезды и луна, ослепительный свет обжигал глаза, но закрыть их нет никаких сил, не отвести в сторону, нельзя не смотреть!

Елена Викторовна завыла, скорчилась от резкой боли в руке. Повело в сторону, уцепилась рукой за скатерть, стянула вниз, роняя на пол кружку с недопитым давно остывшим чаем, сама повалилась следом. Сдавило в груди, в голове мутно-мутно. Предметы расплывались, теряли очертания. Вот нечто похожее на холодильник, облепленный магнитиками, да только холодильник ли это? В углу пылесос или просто что-то похожее на него? Линолеум и не линолеум вовсе, а земля, в которую ты скоро ляжешь и уснешь навеки. Могильщики тебя уже заждались, долбили мерзлую землю, выкурили десятки сигарет, но так и не согрелись. Трясутся на морозе и ждут пока ты им на чай подбросишь.

Отпускало. Смогла вздохнуть полной грудью и посмотреть на потолок кухни, на тусклую лампу в люстре, похожей не то на велосипедное колесо, не то на чудной космический корабль. Пульсировало в левой руке. Елена Викторовна подняла ее и посмотрела. Первые ростки пробились сквозь кожу. Тоненькие пока и совсем слабые стебельки прорастали на глазах, тянулись вверх, к свету ламп, распускались округлые толстые листочки, как у брусники. Елена Викторовна зачаровано смотрела на это чудо и совсем не боялась. Даже не обращала внимания на боль в тех местах, где прорастали стебли. Это было так красиво. Она точно наблюдала за появлением новой жизни, а ведь так и было. Привела новую жизнь в мир, как когда-то привела Вику. Теперь ее задача — оберегать ее, ухаживать за ней, помогать ей расти, чтобы однажды…

Елена Викторовна посмотрела на вторую руку, где происходило то же самое, и довольно улыбнулась. Впервые после смерти Вики она чувствовала радость.

* * *

Елена Викторовна надеялась только на время. Что постепенно, но все-таки бывшая она вернется, станет цельной, срастется душа, как срастается сломанная кость. План действий уже медленно и незаметно прорастал в голове.

Она не помнила, почему начала говорить с цветком. В эти дни общения хватало. То и дело приходили люди: старые подруги, знакомые, соседи. А вот родители Даши пришли один раз и надолго не задержались. Неловкость висела в воздухе. Они были слишком чужими для Елены Викторовны, да и для Вики тоже, каждый это понимал. Часто заглядывала подруга Света, с которой Елена Викторовна дружила еще со школы. С ней все было легко и понятно. Но каждый раз, когда приходилось общаться с кем-то, Елена Викторовна желала остаться одна, а, оставаясь одна, жаждала чтобы пришел хоть кто-то и разделил с ней горе.

Она пыталась пить, но алкоголь не пьянил. Приходилось увеличивать дозу, отчего становилось только хуже. Мир превращался в невыносимое место и возвращались мрачные мысли о самоубийстве.

Звонил следователь, но ничего нового не сообщал. Елена Викторовна уже и не ждала новостей и не хотела слушать версии, словно и не важно стало, как и почему умерла Вика.

Даша до сих пор ни разу не приходила к Елене Викторовне, будто боялась встретиться с ней лицом к лицу. Только присылала сообщения в WhatsApp, в которых пыталась поддержать мать лучшей подруги и то и дело повторяла, что ничего не знает о случившемся, не знает, кем был тот парень и был ли он вообще. Наверное, она тоже терзалась чувством вины.

Отец Вики на связь не выходил, возможно, он даже и не знал о случившемся. Впрочем, жизнью дочери он перестал интересоваться сразу после развода, едва Вике исполнился год. Где он сейчас и жив ли вообще, Елена Викторовна не знала.

Тянулись длинные, похожие друг на друга дни, а казалось, что уже минули годы. Но она все никак не могла смириться с произошедшим. Все надеялась, что сейчас зашуршат ключи в замке и Вика войдет в квартиру. Щеки — красные от мороза, тонкие пальцы бледные от него же. Она стряхнет снег с шапки, снимет сапоги и спросит у матери, что на ужин, а потом будет долго ковыряться в тарелке с гречкой и съест совсем немного. А может, однажды ночью Елена Викторовна встанет с кровати за водой или в туалет и встретит в коридоре заспанную Вику, которая встала за тем же. Каждый день она ждала этого и этого же боялась.

В одну из ночей Елена Викторовна никак не могла уснуть, встала с постели, ушла на кухню и налила вина. Наполненный бокал стоял на столике, но пить женщина не торопилась. Она глядела на ростки, пробивающиеся через кожу, и думала, что пить в такой ситуации у нее нет никакого права. Вдруг алкоголь повредит новой жизни, которая растет в ней?

Она посмотрела на цветок сквозь стекло балкона и спросила:

— Что мне теперь делать?

И тогда цветок ответил ей. Не словами даже. Елена Викторовна увидела следующий шаг. Она ясно осознала, что еще не все кончено, что смерть — это вовсе не конец, и что еще можно вернуть Вику. Для этого требовалось не так уж и много. Для начала — дождаться плодов. И если делать все правильно, то они дадут желаемое.

Елена Викторовна встала из-за стола, подняла бокал с вином и, подойдя к раковине, вылила. Затем взяла стакан, набрала холодной воды из графина и осушила залпом. Достала пульверизатор, которым иногда освежала растущий на холодном балконе цветок, и обрызгала руки. Едва первые капли коснулись ростков, как усилилась боль. Листочки потянулись вверх, наливаясь жизнью.

Стоя у раковины и терпя режущую боль под кожей, она думала, как поступить дальше. Что делать с плодами, которые появятся уже очень скоро, она пока не знала, но чувствовала, что ответ придет.

Вернувшись к балконной двери, посмотрела на цветок. Ей хотелось понять, на что он способен, что он может дать ей? Вернуть назад во времени? Оживить Вику? Кто должен съесть плоды? Цветок молчал, но даже молча, он подавал надежду, убеждая Елену Викторовну, что та все делает правильно.

Она достала ручку, открыла балконную дверь и вышла в морозную свежесть. Ледяной пол холодил ступни. Елена Викторовна подошла к цветку и мягко коснулась его. От белых лепестков пальцам стало тепло.

— Верни мою девочку домой.

Закрыла глаза и глубоко вдохнула летающую в воздухе пыльцу. В носу защекотало, боль в руках усилилась. Елена Викторовна почувствовала, как ростки снова потянулись выше. Внизу живота зарождалось тепло, оно поднималось вверх и медленно разливалось по всему телу. Когда она открыла глаза, то не смогла ничего разобрать. Мир расплывался. В груди снова сдавило и, не устояв на ногах, она повалилась на пол. Но спине совсем не было холодно, тепло изнутри жгло что-то горячее, сильное, полное жизни.

* * *

Однажды вечером пришла Даша. Елена Викторовна не приглашала ее, но та сама позвонила и попросила о встрече. Будто именно в тот день она что-то почувствовала, ведь как раз накануне появились первые плоды. Совсем еще незрелые зеленые ягоды. Крохотные и твердые, от них слабо пахло кислым, и от этого запаха рот наполнялся слюной. Елена Викторовна попробовала сорвать одну ягодку, но резкая боль пронзила виски, заставив передумать. Пока эти ягоды никуда не годились, это Елена Викторовна понимала и без наставлений цветка, разговоры с которым случались все чаще.

С Дашей говорили немного, в основном вспоминали, какой была Вика. На веселых моментах смеялись, на грустных слезились глаза, но внутри Елена Викторовна никак не могла уложить в голове, почему они говорят о Вике в прошедшем времени. Почему Даша рассуждает так, будто с Викой они уже никогда не встретятся. У Елены Викторовны все внутри так и бурлило, рвалось. Хотела поделиться с Дашей секретом, сказать ей, что знает, как вернуть дочь, что теперь у нее есть надежда, но боялась. Боялась, что Даша не поймет, не примет. Пока она еще не готова.

— А что там у вас на балконе? — спросила Даша.

— Да так, просто декоративный светильник.

— Он так необычно светится, — Даша зачарованно глядела на цветок, ощущая странное желание подойти к нему, которое с большим трудом подавляла.

— Там какие-то лампочки, — отмахнулась Елена Викторовна.

— Как звезды, — прошептала Даша, вставая со стула и подходя к балконной двери.

Елену Викторовну кольнуло. Она вдруг ясно поняла, что нельзя подпускать девушку ближе, иначе та все испортит.

— Дашуль, — подойди ко мне.

Девушка не сразу отвлеклась от цветка, еще несколько секунд она смотрела на удивительное зрелище и только потом развернулась к Елене Викторовне.

— Подойди, — повторила женщина, протягивая к ней руки, до запястий закрытые длинными рукавами мешковатой кофты.

Даша шагнула к ней, и та взяла ее ладони в свои. Пальцы Елены Викторовны оказались невероятно нежными и теплыми. К своему стыду, Даша вдруг ощутила нечто, похожее на возбуждение. В животе стало горячо. Раскраснелись щеки.

— А вы так с ней похожи, — сказала Елена Викторовна.

— У нас часто спрашивали, не сестры ли мы, — Даша улыбнулась. — Мне так не хватает ее.

— Мне тоже, дорогая, — Елена Викторовна встала и обняла девушку.

Кофта на плече намокла. Даша шмыгала носом, содрогаясь всем телом. Елена Викторовна прижимала девушку к себе, будто хотела обогреть ее. Она гладила ее по светлым волосам и казалось, что от прикосновений те становятся еще светлее, почти того же пшеничного цвета, что волосы Вики.

* * *

Первые плоды созрели. Мелкие красные ягоды брызгали кислым и противно-пахнущим соком. Запах старческой кожи, запах тлена. Елена Викторовна не чувствовала в них жизни.

Она не хотела терять надежду, но последний выход на балкон, чтобы вдохнуть пыльцу, едва не убил ее. Два дня она провалялась в кровати. Мучила температура и головные боли. Огонь жег изнутри, кожа пылала. Елена Викторовна бормотала несвязный бред, разбрасывала подушки, сжимала до боли в пальцах мокрую простынь и без конца терла глаза, которые никак не хотели видеть окружающий мир четким и ясным.

Когда полегчало, она долго бродила по кухне, то и дело глядя на тарелку с ягодами в центре стола. Много думала, прикидывала, примеряла варианты. Должна была убедиться. Наконец решилась.

Собрав ягоды в пакетик, Елена Викторовна оделась и вышла на улицу. В ближайшем продуктовом купила два пакетика кошачьего корма. Кошки прятались от холодов в подвале в соседнем доме. Раньше Елена Викторовна вместе с Викой подкармливали животных и даже взяли одного котенка домой, но тот, прожив в квартире всего ничего, убежал. Мать с дочерью искали его несколько дней, но так и не нашли, а в подвал он, похоже, решил не возвращаться.

Загорелись две пары глаз в темноте. Покрытые изморозью, в следах заледеневших остатков еды пластиковые контейнеры без крышек стояли на своем месте рядом с подвальными окнами. Елена Викторовна присела на корточки, высыпала в первый контейнер только корм, а во второй вместе с кормом кинула несколько ягод. Кошки не торопились за угощением, лишь немного вытягивали черные мордочки из подвала, принюхивались и подозрительно поглядывали на женщину.

— Кис, кис, кис, — подзывала Елена Викторовна. — Идите, покушайте. Не бойтесь.

Наконец коты вышли. Первый жадно накинулся на еду, а второй, которому досталась тарелка с ягодами, долго принюхивался и, наконец, принялся аккуратно есть.

Скоро оба кота закончили трапезу. Первый черныш поспешил вернуться в подвал, а второй, с белыми пятнышками на правом боку, съев корм вместе с ягодами, приблизился к Елене Викторовне и стал тереться об ее руки.

— Хороший котик, — шептала женщина, поглаживая выгибающего спину кота.

Кот громко мурчал, вытягивал хвост трубой и ластился, но вдруг резко замер и уставился куда-то в пустоту, будто увидал перед собой добычу. Затем пошатнулся, прошел несколько шагов по снегу и упал на бок.

Елена Викторовна резко поднялась на ноги, решив, что кот сдох, но тот вдруг громко и протяжно заурчал и затрясся всем телом. Женщина невольно отступила, наблюдая за странным поведением животного. Прямо на глазах живот кота раздувался, словно воздушный шарик. Елена Викторовна отступила еще дальше.

— Что я наделала? — прошептала она.

Дура! Знала же, что ягоды плохие!

Живот кота уже раздулся до невероятных размеров и, казалось, вот-вот лопнет, но вдруг с резким свистом начал сдуваться. Кот задрал хвост. Потянуло кошачьим дерьмом, жидкая коричневая масса закапала из кошачьего ануса на снег. Кот резко подскочил на ноги, повернулся к женщине и снова замер на месте.

Елена Викторовна с облегчением выдохнула с паром и улыбнулась коту, присаживаясь на корточки и вытягивая руку, чтобы позвать животное к себе. Но вдруг кот снова резко заурчал, закряхтел и срыгнул на снег крупный серый комок, в котором Елена Викторовна разглядела шерсть, пару целых ягод и кусочки корма. В следующую секунду кошачий бок с хрустом разорвало. Елена Викторовна вскрикнула и повалилась на спину, но тут же подскочила на ноги и отступила еще на шаг, не сводя с кота глаз. Из разорванного кошачьего бока двигаясь по-змеиному вытянулся гладкий отросток и потянулся к земле. Не сразу до Елены Викторовны дошло, что это похоже на корень. Извиваясь, он безуспешно пытался пробиться в мерзлую землю. То же самое произошло и со вторым боком. Все это время кот продолжал глядеть на женщину и громко, протяжно урчать. Затем глаза его налились красным, кровь полилась по мордочке и закапала на снег, глаза лопнули, кровь хлынула на землю, а из отверстий на месте глаз вытянулись тонкие ветки и стремительно потянулись вверх.

Елена Викторовна в ужасе огляделась, но улица была пуста, никто кроме нее не наблюдал это ужасающее зрелище.

Кот уже не двигался, он так и стоял на месте, а все новые и новые ветви прорастали сквозь его тело и тут же становились серыми, за несколько секунд сгнивали и осыпались прахом. То же самое происходило и с корнями. Елена Викторовна хотела уйти, но не могла заставить себя не смотреть. Вскоре на месте, где стоял кот, осталась только черная куча золы.

* * *

Спустя неделю на руках появились новые ростки и росли прямо на глазах. Листья на этот раз были крупнее и толще, как и сами стебли, а цветки появились уже на третий день. Сначала они походили на крохотные тюльпаны, но распустившись, напоминали колокольчики с более плотными лепестками. Пришло давнее воспоминание, как шестилетняя Вика на даче оборвала колокольчики на соседском участке, счастливая принесла матери в подарок и все просила сосчитать цветочки. Елена Викторовна насчитала шестнадцать, и вдруг навалилась странная тяжесть. Сидя за столом, она смотрела на цветы пустым взглядом, а Вика трясла мать за плечо, допытываясь, сколько же цветочков вышло. Вике было столько же лет, когда она умерла.

Когда цветки распустились, Елена Викторовна чувствовала себя так, будто ей снова двадцать лет, она полна сил и энергии. Не болели суставы и спина, ушли мигрени и постоянный насморк, прошла и тяжесть в ногах. А однажды утром она вдруг с удивлением обнаружила, что на месте удаленного много лет назад зуба растет новый. Только кожа на руках огрубела и постоянно чесалась, а на локтях она отвердела настолько, что даже лопнула и сквозь мелкие трещинки сочилась белая, густая и липкая жидкость, пахнущая смолой, но боль Елену Викторовну беспокоила не сильно. На фоне общего подъема ей это казалось сущей ерундой, и она верила, что все пройдет, как только она соберет новый урожай.

Но урожай не спешил. Зеленые еще ягоды появились только в конце марта, когда обе руки и полноватый, мягкий когда-то живот женщины покрылись твердым грубым наростом, напоминающим кору дерева. Лишь в местах, где проросли стебли, этот нарост был очень тонким. При резких движениях он отставал от кожи, болел, как оторванная короста, и сочился гноем. Ноги налились тяжестью, проступила под кожей сетка вен, каждый шаг приносил боль, особенно болели икры, будто заполненные битым стеклом. Елена Викторовна стойко терпела все неудобства, ожидая урожая.

К середине апреля, накануне того дня, когда Вике должно было исполниться семнадцать, ягоды созрели, налились соком. Теперь они были заметно больше и сладко пахли.

* * *

Полная тарелка ягод на столе, Елена Викторовна в кровати пытается уснуть, но сон не приходит. Пылает огонь во всем теле, но особенно горячо рукам и голове. Обжигают мысли, воспоминания. То и дело женщина тянется к телефону и рассматривает фотографии Вики. Дочь так не любила фотографироваться, и каждый раз приходилось ее уговаривать. Вот она с букетом цветов, но отводит глаза от камеры. Вот она случайно захвачена объективом матери, когда та фотографировала дерево в парке, чудно раскинувшее свои ветви в разные стороны. А вот фото прошлой зимой, где лица Вики совсем не видно, оно спрятано за толстым, покрытым изморозью шарфом. Светлые волосы выбиваются из-под шапки, почти белые от мороза. Вику так достала эта зима, она хотела уехать из Сибири. Часто повторяла, как ей осточертел вечный мороз. Елена Викторовна думала теперь об этих словах и мучилась. Может, и зря она не воспринимала их всерьез. Может, ее вина, что не накопила денег, не схватила Вику в охапку и не отправилась с ней в места, где климат не такой суровый и люди не настолько очерствели.

— Кто с тобой это сделал, доченька? — шептала Елена Викторовна и забывалась муторным, беспокойным сном.

Во сне она встречала Вику, и та почему-то была обнаженной, но Елена Викторовна не видела деталей, лишь размытый силуэт тела. Только улыбающееся лицо Вики оставалось четким. Мать звала дочь, снова и снова спрашивала, как это произошло, но Вика только улыбалась и молчала. Елена Викторовна бежала за ней по белому снегу, просила что-нибудь накинуть, ведь мороз такой, но дочь продолжала уходить по снегу, не оставляя следов. Мать нагнала ее возле внезапно возникшего леса. Густая опасная тайга впереди, куда нельзя заходить, там слишком опасно, там дикие звери, но кажется, Вика стремилась именно туда.

Вика больше не улыбалась, лишь грустно смотрела на мать, будто прощаясь с ней.

Слезы на лице Елены Викторовны замерзали, прилипали к щекам и обжигали кожу.

— Доченька, милая, тебе там хорошо?

Вика пожала плечами:

— Мне никак…

* * *

В шестом часу утра, проснувшись в липком поту от очередного забытья, Елена Викторовна встала с кровати и побрела на кухню за водой. Хотелось потушить неугасающий внутренний пожар. Шоркая тапками по полу в сером полумраке предрассветных сумерек, она глядела на свои руки, из которых больше ничего никогда не вырастет.

На кухне она вскрикнула и едва не рухнула на пол от боли, резко пронзившей грудь. Перед ней была Вика, всего на мгновение появилась, обернувшись в тот же миг всего лишь свисающим со стула махровым халатом, чей силуэт Елена Викторовна приняла за дочь. Но халат этот действительно носила Вика, а мать не помнила, как принесла его сюда, да и зачем?

Елена Викторовна приблизилась к балконной двери и поглядела на увядающий цветок. Пропал его чудный свет, цветок поник, потеряв всякую тягу к жизни.

«Я убила его? — спрашивала себя Елена Викторовна. — Не смог он ужиться в доме, потеряв свободу».

Может, и Вика больше не могла жить? Не должна была жить? «Бог забирает лучших», — как говорила Света.

— Нахер такого бога!

Елена Викторовна положила ладони на стекло, тяжело вздохнула и стекло запотело. Заскрипело под ладонями. Сползла на пол и, закрыв лицо руками, тихо заплакала. Посеревшие лепестки цветка опадали в горшок и превращались в прах, едва коснувшись замерзшей в горшке земли. Ягоды в тарелке наливались соком, будто все еще питались с куста, и едва заметно светились красным, но Елена Викторовна этого уже не видела.

* * *

Даша пришла после обеда по просьбе Елены Викторовны. Увидев, что в квартире давно не убирались, взялась отмывать полы и протирать пыль. Елена Викторовна было запротестовала, но быстро сдалась. Она сказала, что приляжет, и не заметила, как сморил сон. Проснулась она, когда за окном уже темнело. Ощутив рядом с собой человеческое тепло, улыбнулась и положила свою огрубевшую теперь ладонь на тоненькую руку дочери.

— Вика, — прошептала она.

— Это Даша, — тихо ответила девушка.

Елена Викторовна посмотрела на Дашу и внутри что-то оборвалось. Она слишком резко одернула руку и села на кровати.

— Странно пахнет, — сказала она, принюхиваясь к химическим запахам.

— Я немного прибралась, — ответила Даша. — Но уже поздно, мне идти пора. Ждала, когда вы проснетесь.

— Спасибо, дорогая, — сказала Елене Викторовна, глядя ей в глаза. В такие же голубые, как у Вики.

Пожалуй, она слишком долго рассматривала их, и Даша, ощутив неловкость, отвернулась.

— Ты очень красивая девушка, — Елена Викторовна улыбнулась.

— Спасибо, ну я…

— Погоди, — Елена Викторовна резко поднялась. — Не спеши, чаю хоть выпей со мной. Или, может, покушать хочешь?

— Нет, спасибо… Но чай можно.

Елена Викторовна кивнула и поспешила на кухню. Поставила чайник, достала остатки сладостей: полпачки овсяного печенья и несколько шоколадных конфет в коробке, которые принесла Даша в прошлый раз.

Девушка бесшумно вошла на кухню и села. Краем глаза Елена Викторовна поглядывала на балкон и видела, что ни от цветка, ни от пыльцы не осталось и следа, будто их тут никогда и не было. Что же, они свое отдали.

Щелкнул кнопкой чайник. Елена Викторовна заварила чай, подала на стол вместе со сладостями и села напротив Даши.

— Прости, что я весь день проспала, — извинилась хозяйка.

— Бросьте, — Даша улыбнулась. — Все в порядке.

— Как родители твои?

— Все хорошо, спасибо, — ответила Даша.

— Ты им хоть позвони, чтобы не беспокоились, ты же тут ведь день пробыла…

Даша задумалась и немного отпила из чашки.

— Да нет, все равно пойду сейчас. Я, честно говоря, не сказала, что к вам иду, и учебу прогуляла сегодня.

Елена Викторовна нахмурилась, но тут же смягчилась и посмотрела на девушку понимающим взглядом.

— Ну что же ты так, — Елена Викторовна покачала головой. — Они же наверняка волнуются, уж я-то знаю, каково это. Не стоит так с родителями, тем более ради меня.

Даша тяжело вздохнула и потянулась к печенью, но передумала и убрала руку. Елена Викторовна видела, что девушку что-то беспокоит, но она боится рассказать.

— Дашенька, что тебя так тревожит? Расскажи, я судить не буду. Это из-за Вики?

— Нет, — Даша всхлипнула, глаза покраснели. — Не только.

Елена Викторовна резко встала, подвинула стул к девушке и села рядом с ней, обняв за плечо и легко прижала к себе. Даша сначала напряглась, но тут же обмякла, прижалась к Елене Викторовне и расплакалась.

— Вы такая хорошая, — сказала она. — Вы не заслужили того, что с вами случилось.

— Никто не заслужил, — прошептала Елена Викторовна, прижимая Дашу.

— Вика так много говорила про вас. Она говорила, что вы так сильно любили ее, оберегали. Говорила, что ей стыдно перед вами…

— За что?

— Не знаю… Может думала, что недостойна такой любви.

Елена Викторовна утерла рукавом слезы и усмехнулась:

— Глупости какие.

— Знаете, я завидовала ей даже. Мой папа всю жизнь надо мной смеялся, говорил, что из меня ничего толкового не выйдет. Только подкалывал постоянно. То за стрижку, то за то, что ем много… или, что я не учусь толком. А я просто всегда хотела, чтобы он любил меня, как вы Вику.

Елена Викторовна обняла Дашу крепче и смотрела на ее волосы, которые светлели прямо на глазах. Вдруг она поняла, что осталось сделать. Увидела последний шаг. Даша помогла ей увидеть.

— Я уверена, он тебя любит. Просто боится показывать.

Даша отстранилась, стала аккуратно вытирать глаза пальцами, размазывая по лицу потекшую тушь. Елена Викторовна невольно улыбнулась. Красилась Даша так же неумело, как Вика.

— А чего ему бояться? — сказала девушка с вызовом. — Если меня вдруг не станет, как Вики не стало, то что он думать будет?

— Будет жалеть, — ответила Елена Викторовна.

Даша опустила глаза:

— Я пойду после школы учиться на врача, только потому что он так хочет. А маме не сказать ничего, она только его и слушает. Мне иногда хочется что-нибудь с собой сделать, только чтобы они поняли, что потеряли…

— Дашенька! — Елена Викторовна крепко обняла девушку. — Даже не думай о таком. У тебя впереди вся жизнь…

— Я не буду! — Даша снова отстранилась. — Хрен им! Не дождутся!

— Вот такой настрой мне больше нравится, — Елена Викторовна засмеялась и отодвинулась вместе со стулом. — А ты пей чай, а то остынет. Ягодок хочешь? Очень вкусные.

Елена Викторовна подвинула тарелку с ягодами ближе к Даше.

— Нет, спасибо.

— Попробуй, очень вкусные! Ты такие еще не ела.

Даша внимательно посмотрела в тарелку.

— Красивые какие, — сказала она. — И пахнут так…

— Попробуй.

Даша взяла из тарелки одну ягоду и рассмотрела на свет.

— Это брусника?

— Ага, — Елена Викторовна кивнула. — Только необычная. Очень сладкая и ароматная, совсем не похожа на простую бруснику, такая только в особенных местах растет, мне ее…

Но дальше выдумывать Елене Викторовне не пришлось, Даша положила ягоду в рот, надкусила и стала медленно посасывать, пробуя сок.

— Ммм, и правда! Вкусно!

Елена Викторовна расплылась в улыбке, а Даша потянулась за еще одной ягодой.

— Кушай, дорогая.

— Совсем на бруснику не похоже, скорее смесь земляники и… блин, даже не знаю, что-то цветочное, пряное…

Даша сначала ела медленно, брала ягоды аккуратно, но потом заторопилась, кидая одну за другой в рот и жадно пережевывая.

Елена Викторовна наблюдала за этим с блаженной улыбкой, чувствуя, как уходит изнутри жар, сменяясь приятным теплом в животе и руках.

Даша уже не скрывала наслаждения, запихивала ягоды в рот горстями, мычала и чавкала. Сок тек из уголка рта, но девушка не обращала на это внимания. Чем больше ягод она съедала, тем больше менялась. Стремительно светлели волосы, немного округлилось лицо, припухли щеки. Брови стали гуще, а губы полнее. Когда тарелка опустела, перед Еленой Викторовной сидела Вика. Живая и полная сил.

— Доченька моя, — прошептала мать. — Я знала, что ты вернешься.

Но Вика, похоже, не была рада возвращению. Она с удивлением разглядывала собственные руки, испачканные в ягодном соке, будто не узнавала их. Затем с испугом посмотрела на мать и подскочила на месте, сдвинув стол. Заскрипели ножки, затряслась пустая тарелка, звякнула ложка в кружке с недопитым чаем.

— Что со мной? — прошептала Даша, ставшая Викой.

Родной и знакомый голос дочери ласкал слух Елены Викторовны. А ведь она думала, что больше никогда его не услышит.

— Зачем? — голос девушки сорвался. — Что вы сделали?

— Доченька, солнце мое! — блаженно улыбаясь, Елена Викторовна поднялась со стула и шагнула к Вике.

— Нет! — Вика затрясла головой, кинулась в прихожую. Брякнули ключи в замке.

— Вика, стой!

Елена Викторовна бросилась следом. Ногу пронзила резкая боль, и она рухнула на пол. Попыталась встать, упираясь руками, но руки не удержали. Глаза обжигало. Предметы теряли свое значение, расплывались, оставляя лишь едва узнаваемые контуры. Елена Викторовна снова и снова звала дочь, ползя наугад, но каждое движение отдавалось болью во всем теле.

— ВИКА! — завопила она, и все оставшиеся силы ушли в этот крик.

Голова Елены Викторовны безвольно упала, глаза закрылись и все чувства покинули тело.

* * *

— Твои руки совсем огрубели.

Елена Викторовна открыла глаза и вдруг поняла, что спала сидя в кресле. Комнату слабо освещала настольная лампа, в свете которой Вика раньше делала уроки. Теперь дочь сидела рядом на стуле, поглаживая покрытую твердым руку матери.

— Ты вернулась, — произнесла Елена Викторовна и тут же ощутила резкую боль в губах. Кожа лопнула, и тонкая струйка густой крови потекла по подбородку.

— Больно! — стараясь не шевелить губами, на выдохе произнесла она.

— Раньше я боялась твоих рук, — сказала Вика. — Этих морщинок, грубой кожи на больших пальцах… Но теперь нет.

Елена Викторовна посмотрела на руки дочери и увидела, что те тоже покрыты твердым наростом, состоящим будто из отдельных кусков, напоминающих сосновую кору. Пригляделась к лицу и заметила, что кожа на щеках потемнела, засохла и шелушится.

— Мне надо встать, — прошептала Елена Викторовна, морщась от боли и тут же предприняла попытку, но ничего не вышло.

— Я не могу…

— Тсс, все хорошо! — произнесла Вика. — Я рядом.

Елена Викторовна вдруг поняла, что не чувствует ног. Терпя ужасную боль в шее, она все-таки смогла склонить голову вниз. Позвонки завыли от боли. В спине что-то громко захрустело и затерлось друг об друга. Ног она не увидела, ниже пояса из ее тела тянулись корни, переплетались между собой и уходили куда-то в пол.

— Что… — выдохнула Елена Викторовна, не поднимая головы.

Во рту стало горько. Елена Викторовна почувствовала, как что-то густое и липкое наполняет рот. Приоткрыла его, и тягучая смола потекла на корни и покрытый корой живот.

— Сначала я испугалась, — сказала Вика. — Но потом поняла, что так даже лучше, ведь мы теперь всегда будем вместе. Ты, я и Даша. По Даше тоже будут тосковать и может, ее мама когда-нибудь найдет цветок, который подскажет ей, как вернуть дочь.

— Я хотела… — едва слышно сказала Елена Викторовна.

— Знаю, мам, — грустно сказала Вика, продолжая гладить по руке, которая ничего не чувствовала. — Ты просто хотела меня вернуть. Но бог дает и забирает. А возвращает не бог.

— Прости.

Вика встала со стула, и обняла мать так, что ее лоб уперся в горячий живот дочери.

— Засыпай.

* * *

В девять утра Дмитрий Игоревич вышел из своей квартиры на пятом этаже и сразу обратил внимание, что дверь в квартиру Елены Викторовны открыта, а в прихожей горит свет. В иной ситуации он бы прошел мимо, но от жены знал, какое горе приключилось у соседки, и решил проверить, все ли в порядке.

Он аккуратно заглянул в квартиру и позвал хозяйку, но никто не отозвался. Дмитрий Игоревич приоткрыл дверь шире и тихо вошел в прихожую.

— Лен, вы дома? Это сосед ваш из двадцатой!

Ответа не последовало.

Дмитрий Игоревич уловил слабый запах хлорки и чего-то сладковато-пряного. Смесь хвои, смолы и ягод. Дверь в комнату дальше по коридору была открыта, и там тоже горел свет. Пройдя вперед, заглянул туда и невольно отпрянул, едва устояв на ногах.

Посреди комнаты, освещенной скудным светом настольной лампы, росло покрытое толстой растрескавшейся корой дерево. Ветви его замысловато переплетались между собой, упирались в потолок, и на них светились белым удивительной красоты цветы, похожие на белые тюльпаны. Корни пробили старый линолеум, вздыбив его. Сквозь трещины в коре текла белесая смола. Посередине ствол раздваивался: присмотревшись, Дмитрий Игоревич едва подавил крик. В окружении ветвей он разглядел силуэты двух женщин, обнимающих друг друга. Они выглядели единым целым с деревом и в то же время были такими же лишними здесь, как и само дерево, выросшее посреди комнаты. Дмитрий Игоревич протер глаза и присмотрелся внимательнее, но уже не видел людей. Возможно, всего лишь иллюзия, созданная хитрым переплетением веток. Но теперь он заметил кое-что еще. Странная не то пыльца, не то пыль кружила вокруг дерева, светясь тем же белым светом, что и цветы. Свет лампы померк. Дмитрий Игоревич втянул носом тяжелый густой воздух и привалился спиной к стене, не в силах оторвать взгляд от чудесного зрелища. Он зачарованно смотрел, как медленно загораются все новые и новые звезды, а цветы светят подобное далеким планетам. Стало вдруг невероятно жарко. Он расстегнул куртку наполовину и оттянул ворот рубашки. Вытер рукавом пот со лба и снова тяжело вдохнул. Воздуха не хватало. Ноги стали ватными. В носу что-то защекотало, Дмитрий Игоревич чихнул и тут же сполз на пол. Моргая все реже, он смотрел на дерево и снова видел женщин. Веки мужчины все больше тяжелели, а руки зудели, будто под ними что-то двигалось и росло, но почесать их сил уже не осталось.

Владимир Чубуков

«Дыра»

Часть первая

Почти две трети лета — примерно с середины июня до середины августа — он проводил у бабушки в Черноморске. У них в Багрянове нет моря, и лето там жарче и удушливей, хотя Багрянов и ближе к северу на полторы сотни километров, чем Черноморец Сравнивая его с Багряновым, можно было даже решить, что над последним чуть ли не повисло проклятие: в нем и зима и лето злей, каждое по-своему; с какой стороны ни зайди — ущерб отовсюду.

На этот раз Алеша приехал к бабушке поздновато, почти в конце июня, решал кое-какие дела. Чувствовал, что, чем больше живешь на свете, тем больше у тебя «кое-каких дел», высасывающих твое время, словно губка влагу. Дальше будет, поди, только хуже. Отец, вон, бабушку три года уже не проведывал — все некогда и недосуг, лишь отделывался телефонными звонками.

Бабушка жила в старом дореволюционном доме о трех этажах. Подъезд был один, но внутри не имелось привычной для старых домов общей лестницы, которая, поднимаясь по центру дома, связывала бы этажи. Из гостиного холла вели к квартирам три двери: одна — в коридор первого этажа, другая — на лестницу ко второму этажу, третья — на лестницу к третьему. Этажи были почему-то изолированы друг от друга; перемещаться с одного на другой невозможно, кроме как через холл. Потолки в доме низковаты для старой архитектуры, зато первый этаж высоко поднят над землей. Под ним, в нижней части дома, располагался обширный подвал с кладовками по числу квартир, и были в том подвале неожиданно высокие потолки. Вела в него внешняя дверь на торце дома, второй же, внутренний вход располагался под лестницей, поднимавшейся на третий этаж. Входя в подвал, ты словно погружаешься в миниатюрную преисподнюю. На Алешу, когда он был еще дошкольником, это вечно темное подполье, куда жильцы ходили с фонариками и свечками, навевало жуть, липшую к детскому сердцу, как омерзительно сырая, холодная простыня.

Сейчас, в свои тринадцать лет, Алеша Зорницын уже вышел из-под власти детских страхов. Он повзрослел настолько, что даже начал сочувствовать старикам, над чьими немощами недавно лишь посмеивался равнодушно. Впервые за всю жизнь, взглянув, после долгого перерыва, на бабушку Лиду, он почти воочию увидел старость, наброшенную поверх нее, будто сеть из невидимых нитей, продавивших морщины на коже. Обнимая ее, обмениваясь поцелуями — она норовила поцеловать в губы, он же слегка уклонялся, и губы касались щек, — ощутил, что сжимает в объятиях нечто ветхое, готовое дрогнуть, как мираж, рассыпаться и улететь по воздуху.

Из окна бабушкиной кухни, с высоты второго этажа, открывался вид на огромный старый тополь, раскинувший крону на добрую четверть двора. Когда Алеша проходил мимо этого монументального древа, то и внимания не обратил на одну странность, однако теперь, глянув из окна, вдруг увидел в толстенном стволе овальное, как широко разинутый рот, дупло, которого прежде не было. В такое дупло взрослый человек войдет, не пригибаясь. Алеша смотрел на дупло и вспоминал: да точно ли его не было раньше, не путает ли он? Не могла же такая дырища возникнуть всего за год.

— Бабуль, слушай, — оторвался он от окна, — вот это дупло на дереве… не было же его раньше, правильно? Не было ведь?

Бабушка, ворожившая над угощением для внука, бросила искру короткого взгляда за окно, пожала плечами, промолвила:

— Почему не было? Всегда было.

Он опять обратился к окну, всмотрелся внимательно.

— Да не, бабуль, ну я же помню: не было его. Не было же!

— Ох, Лешик, Лешик! — покачала она головой; продолжать не стала.

— Да не может быть, чтобы я так все перепутал! — удивлялся он, глядя перед собой тем расфокусированным взглядом, с каким мучительно всматриваются в собственную память.

— Да ты у мальчиков спроси. У Цветкова, у Тютюника. Ты ж с ними все дерево облазил.

— Ну да, да… — задумчиво пробормотал Алеша. — Спрошу.

После обеда он спустился во двор и подошел к дереву.

Дупло начиналось примерно в полутора метрах над землей, может, чуть выше. Само дупло около двух метров в высоту и в ширину до метра. К стволу прибит под дуплом небольшой деревянный брусок — вместо ступеньки: как раз, если схватишься рукой за нижний край дупла и поставишь на брусок ногу, то легко залезешь в дупло. Алеша хотел так и сделать, но почему-то остановился. Когда представил, как входит в дупло его голова, за ней — плечи, следом — все тело, то стало вдруг не по себе, словно дупло было жадной пастью хищника, одеревеневшего в ожидании жертвы. Темнота внутри дупла казалась холодной, хотя ни малейшего прохладного веяния от дупла не исходило; этот холод будто вливался через взгляд прямо в мозг, вместе с чернотой, как ее неотъемлемое качество. Алеше вдруг почудилось, что темнота в дупле… мыслящая. Это было так странно. Глядя в черное отверстие, он почувствовал ответный взгляд — грозный, внимательный и недобрый.

Все это в смутных и неразборчивых ощущениях растеклось внутри Алеши, будто облако ила, взметнувшегося со дна, когда его рука коснулась нижнего края дупла, и он тут же отдернул ее, словно испугался, что дупло сомкнет на его пальцах жадные створки и засосет его в свою темноту.

Его друзей, Пашки Цветкова из второй квартиры и Женьки Тютюника из десятой, не было — куда-то умотали со двора, и Алеша отправился в одиночестве бродить по городу. Надо было посмотреть, где что изменилось за прошедший год, зайти на рынок, пройтись там меж прилавков, рассмотреть местные вкусности, которых не бывает в Багрянове, попробовать холодного квасу и лимонаду, завезенных из ближайших станиц — Варениковской, Динской, Староминской и других, заглянуть в магазины — продовольственные, книжные, видео-музыкальные, в общем, поздороваться с этим небольшим уютным городком, любимым и почти родным.

Он шел по утопающим в зелени улочкам самой старой части города. Солнце жарило с неба, но не с той злобной бесчеловечностью, как последнюю неделю в Багрянове; в жару вплетались порывы южного ветра, который здесь называли «Моряк», потому что дул с моря, со стороны Турции, принося в город приятную морскую свежесть.

Каждый раз, когда летом Алеша приезжал в Черноморск, в первый же день его посещало блаженное чувство освобождения, словно вырвался наружу из душной камеры, где неподвижный омертвелый воздух погружал тебя в мучительное оцепенение, в котором хочется лечь, свернуться эмбрионом и застыть без мыслей и чувств.

* * *

Виталик Ямских, большеглазый, лопоухий, скуластый, с широким, по-жабьи, ртом рассказывал Алеше:

— В прошлом году, в начале сентября, тут свадьба была. Из четвертой квартиры хлыщ какой-то женился. Тут его и не знал даже никто, все учился где-то годами, в Москве, что ли, а свадьбу здесь справлял. Так они знаешь, что устроили, жених с невестой? Решили, что брачную ночь проведут в дупле. Белья постельного туда натащили, залезли в дупло, а потом всю ночь оттуда крики и стоны, всю ночь он ее жарил без передыха! Утром они на землю спустились: шатаются, как пьяные, глаза горят, чуть не бешеные. После той ночи я у них и родился…

— Не понял, как это? — удивился Алеша.

— Атак, — улыбка искривила Виталькины губы, тени, окаймлявшие глаза, стали гуще; или это только показалось? — Я же помер летом, не помнишь разве? С мола прыгнул и башкой в воде ударился о какую-то конструкцию-хренукцию. А они меня обратно из смерти родили, как пылесосом высосали, прикинь! У них там и свой ребеночек тоже был, на моллюска похожий, ко мне все лепился, уродец, — так я его сожрал. Я быстро сформировался. Это когда первый раз рождаешься, тормозишь с непривычки, а по второму разу все быстрее. Когда из мамки моей новой вылезал, все у нее порвал. Хотел сначала между ног, — голова прошла, но дальше чего-то стопорнулось. Тогда пошел другим путем. Пузо ей стал прогрызать. Выбрался, осмотрелся: пипец — что такое! Кровищи! Я плохо соображал тогда, не понимал даже, кто я такой — зверь не зверь, черт не черт!.. Потом в себя пришел и вспомнил: себя самого и все вообще, а тогда как животное был. Даже на двух ногах не мог ходить, руками в землю упирался. Ну, и давай тикать, куда придется, ползком да вприсядку. В подвал забежал. Темно, хорошо, тихо. Так и живу там, а по ночам наружу вылазки делаю.

«Это сон, — подумал Алеша, — сон!»

— Конечно, сон, — подтвердил его невысказанную мысль Виталик. — Все сон. Бог спит и видит сны, а мы все — ночные кошмары его.

«Что будет, если проснусь?» — думал Алеша.

— Не советую, — покачал головой Виталик; он снова угадал его мысль. — Лучше не будить спящего Бога. А то, знаешь, что будет? Не знаешь? Все дурные сны станут дурной явью.

«Черт, да исчезни ты, наконец!» — подумал Алеша.

— Я-то исчезну, — осклабился Виталик, — но ведь ничто, на самом деле, не исчезает. Исчезновение — обман. Хочешь, чтоб я тебя обманул? Обману, нет проблем! Все исчезнувшее — оно все здесь, на самом деле. За углом стоит и ждет.

Проснувшись среди ночи, Алеша лежал с колотящимся сердцем, смотрел в потолок. В этом сне было что-то неправильное. Что-то… не то. Сны ведь отражают реальность, пусть и перемешивают ее элементы, как стекляшки в калейдоскопе, но берут-то их из реального опыта — из увиденного, услышанного, прочитанного. Так объяснял Алеше отец, а уж он-то знал, что говорил.

Алеша был книжный мальчик, в девять лет уже зачитывался Гоголем — «Диканькой» и «Миргородом», а в прошлом году прочел Голдинга — «Повелитель мух», Вежинова — «Барьер», Булгакова — «Дьяволиаду», «Мастера и Маргариту»; в последнем случае, правда, с трудом давались «ершалаимские» главы, на которых он откровенно скучал, но все прочее проглотил с жадностью. Сейчас Алеша читал «Вошедшие в ковчег» Кобо Абэ. И конечно, прочитанные взрослые книги могли навеять странный сон, но только откуда взялись в нем эти разговоры про спящего Бога, которого лучше не будить, иначе кошмары его снов воплотятся в явь? А те кошмары — это, дескать, мы сами… Алеша немного увлекался психологией, да и трудно избежать такого увлечения, когда твой отец — профессиональный психотерапевт, но религией и философией он совсем не интересовался. Про Бога понимал только одно — что его нет, не было и быть не может. Как-то раз это убедительно объяснил ему отец, и Алеша с ним полностью согласился. Поэтому внезапные рассуждения во сне про спящего Бога показались ему неуместными, совершенно чужеродными.

К мыслям и образам, которые приходили ему на ум, Алеша относился с особенным вниманием. Еще в конце прошлого года он вдруг обнаружил, что некоторые мысли, сами всплывающие на поверхность сознания, сформулированы как-то уж слишком художественно и просятся — аж до зуда — быть записанными на бумагу. Алеша сделал несколько записей, показал их отцу, и тот очень серьезно сказал, что это первые ростки писательского таланта. Три года назад отец проводил с Алешей серию психотерапевтических сеансов, призванных разбудить в ребенке творческие способности. Методика тех сеансов была его собственной разработкой; отец, хоть и не склонный к самодовольству, откровенно гордился своими методиками, особенно, когда они приносили плоды.

А может, думал Алеша, в нем сейчас пробуждается еще какой-нибудь талант, пока неопознанный, и его шевеление в глубинах организма порождает странные сны, вроде этого, который ему только что приснился.

Виталик Ямских был на пару лет младше Алеши; они не дружили — Алеша едва знал его. И, вообще, этот низкорослый, щуплый мальчишка, скользкий и суетливый, подлиза и обманщик, был Алеше неприятен, отталкивал даже своей внешностью. Поэтому, когда он убился, прыгнувши в море с западного мола, Алеша нисколько не расстроился.

* * *

Утром, сидя за завтраком, Алеша внезапно для самого себя выложил бабушке все про свой сон — хотел посмотреть на ее реакцию. Но, как только рассказал, тут же и пожалел: все-таки не стоило вываливать на нее такое.

Бабушка помрачнела, выслушав рассказ внука. Села за стол напротив него, внимательно всмотрелась ему в лицо, словно спрашивая взглядом: «Не сочиняешь ли ты, чтобы надо мной посмеяться?» Алеша выдержал этот взгляд.

— Даже не знаю, как это объяснить, — произнесла бабушка, — это все странно как-то: и твой этот сон, и то, что было на самом деле…

И тут бабушка рассказала такое, от чего Алеше стало не по себе.

— Действительно, да, была свадьба в прошлом году, в сентябре, у соседа из четвертой квартиры, у Ершова-младшего, Андрея. И в дупло он с невестой, Наташенькой, лазил, до утра они там пробыли. Стыд совсем потеряли. Эх, молодежь теперь! — Бабушка покачала головой. — Считай ведь, у всех на глазах. Никто, конечно, не видал ничего, но слышали-то… А потом, уже в этот год, в марте, когда ходила Наташенька с животом, то беда случилась, такая беда! Андрей, он с ума спятил, взял и Наташеньку свою убил. Живот ей ножом распорол, все искромсал, сыночка своего нерожденного — в куски, прямо в куски! Отец его пришел с работы и видит: сидит тот с ножом над нею, глаза безумные, бормочет что-то. Наташенька жива еще была, но не спасли бедную — скончалась в тот же день. Андрей в дурдоме сейчас. Говорят, совсем плохой, ничего не соображает.

Алеша почувствовал внутри себя будто порыв сырого зябкого ветра. Все вокруг стало другим, приобрело какое-то новое качество, хотя с виду оставалось прежним. Словно бы предметы поменяли смысл и предназначение. Алеша растеряно осмотрелся вокруг, чувствуя, что все в кухне стало из привычного — потусторонним, необъяснимым. Но длилось это недолго, вскоре предметы вернулись в прежние смысловые ниши — как вывихнутые и вновь вправленные суставы.

Бабушка, которая вообще не любила разносить дурные новости, после того, как все рассказала внуку, почувствовала себя неловко, словно сделала что-то постыдное. Не помыв посуду, оставшуюся от завтрака, она все сложила в раковину и ушла к себе в комнату.

Чем больше Алеша думал про свой сон, тем муторнее становилось у него на душе. Сон соприкасался с реальностью, но не как положено снам: в нем отразилось событие, о котором Алеша заранее ничего не знал.

«Иногда нам снятся сны, — всплыла внезапная мысль в его уме, — которые рождаются прежде собственного зачатия. Дым таких снов поднимается еще до того, как огонь осознания зажжет факты действительности».

Это была одна из тех мыслей, которые просились на бумагу и которые Алешин отец расценил как признаки пробуждающегося писательского таланта. Достав свой блокнот, Алеша записал туда мысль, словно стряхнул с кончиков пальцев на страницу что-то склизкое и раздражавшее кожу.

Тем же утром, когда встретился, наконец, с Пашкой и Женькой и спросил их про убийство Ершовым беременной жены, друзья подтвердили ему все, что рассказала бабушка, добавив к истории одну деталь: спятивший Андрей Ершов упорно бормотал над умиравшей женой, что не убивал ее, а наоборот, пытался защитить, но от кого защитить — так толком и не сказал.

Сходив с друзьями на пляж, поплавав с ними наперегонки между пирсами, лениво позагорав под солнцем, распластавшись на гладкой прибрежной гальке, Алеша развеялся от мрачных и тоскливых мыслей.

Но дома, после ужина смутная тревога вновь наползла на него. Неотвязная мысль засела в голове у Алеши. Он пытался читать привезенный с собой томик Кобо Абэ, но был рассеян, постоянно отвлекался и, наконец, отложил книгу. Сказал бабушке, что пойдет проветриться перед сном. Прихватил фонарик, всегда лежавший в прихожей, и вышел из дома под сумеречное, темнеющее небо.

Выйдя со двора, он прошелся вокруг квартала, затем вернулся во двор и сразу направился в подвал.

Дверь, ведущая в него, никогда не запиралась на замок, да в ней, кажется, замок и вовсе не работал. Слегка приоткрытая, она приглашала в плотную вязкую темноту, наполненную запахом пыли и тишиной.

Когда-то маленького Алешу страшила эта темнота. Она и манила в себя, и наполняла тошнотной жутью. Ему даже с фонариком страшно было вступать в подвальный коридор, до конца которого он ни разу так и не дошел. И вместе с друзьями, Пашкой и Женькой, почему-то никогда не ходил вглубь этого подвала, они доходили только до двери кладовки, принадлежавшей Пашкиной семье, второй двери от входа.

Теперь-то он не боялся темноты и вошел в нее без опаски, фонариком освещая путь. Он чувствовал, как где-то на периферии сознания слабо шевелятся прежние детские страхи, но волю им не давал: он был достаточно взрослым, чтобы держать себя в руках и не срываться в панику из-за ерунды. Он шел по коридору, равнодушно глядя на выплывающие из темноты двери в стене по левую руку от него, стена по правую руку была пуста. За каждой дверью находилась кладовка, принадлежавшая кому-то из жильцов.

Зачем Алеша вошел в эту темноту, он и сам не знал. Точнее, не то чтобы не знал — просто не хотел об этом задумываться. Не хотел как-то слишком старательно…

Словно бы червячок подтачивал сознание.

И кстати, заметил он, дверей здесь как-то многовато. Неужели тут лишние кладовки?

Коридор, по которому он шел, свернул вправо. Теперь двери были уже в стене не по правую, а по левую руку. И темнота после поворота, кажется, стала плотнее, тишина же сделалась глубже. То ли свет фонарика потускнел, то ли это глаза привыкли, но он уже не казался таким ярким. Двери выныривали из темноты и снова ныряли в нее. К запаху пыли примешалось что-то еще, какой-то знакомый запах, который Алеша никак не мог определить.

Когда коридор еще раз повернул, теперь уже налево, и запах усилился, Алеша понял: это же запах водорослей, гниющих на морском берегу. Алеше стало неуютно и тревожно.

«Зачем я здесь?» — подумал он, в очередной раз сворачивая. Неприятное чувство шевельнулось глубоко внутри: казалось, что нескончаемый коридор всасывает его в себя, как макаронину, и он проскальзывает в чью-то жуткую утробу.

Алеше вдруг почудилось, что за каждой дверью, мимо которой он проходит, кто-то стоит. Стоит и вслушивается, прижав ухо к внутренней стороне двери. Будто подвал населен тайными жильцами, о которых не знает ни одна живая душа.

После очередного поворота фонарик в Алешиной руке конвульсивно замигал и погас. Тьма, затопившая все, походила на вязкую грязь. Плотная, тяжелая, облепляющая, душащая. Словно тебя зарыли заживо в общую могилу с безвестными мертвецами, отделенными от тебя непрочной черной завесой, гнилостной плотью тьмы.

Где-то в сознании мальчика расширялась дыра, из которой, один за другим, выползали пауки страха — детского, подавляющего всякий здравый смысл, парализующего волю, — черные пауки, которых во тьме не разглядеть. Сгустками ужаса ползли они по контуру Алешиного сознания. Ползли по коже, по внутренностям — по нежным слизистым поверхностям. Шорох маленьких лап напоминал шелест морской пены, лижущей мокрую кромку береговой полосы. Призраки гниющих водорослей колыхались во тьме, прикасались то к ноге, то к руке, то к лицу.

Кто-то дотронулся до Алеши, взял его пальцами за запястье левой руки. Алеша закричал от испуга, но крик вышел жалким — тихое хриплое сипение, как будто выходил воздух из проколотой резиновой камеры.

— Это я, — произнесла тьма или кто-то внутри тьмы, полностью слившийся с нею.

«Ты?» — хотел произнести Алеша, но не достало сил выговорить даже краткое слово.

— А ты правильно сделал, что пришел, — продолжал голос во тьме. — Иногда правильные поступки — самые гибельные. Бывает, человеку не хватает одного правильного шага, чтоб совсем погибнуть.

Наконец, Алеша узнал говорящего, и страх, который овладел им, стал глубже. Внутри Алеши словно бы открывался провал, в котором роились мелкие и крупные страхи. Голос, обратившийся к Алеше во тьме, принадлежал погибшему Виталику Ямских.

От пальцев, что сжимали Алешино запястье, по коже разливался холод. Другая рука, такая же холодная, шарила по его телу, ощупывала грудь, плечи, шею, лицо.

Алеша хотел вырваться и побежать, но куда же бежать в такой тьме? Не приведет ли бегство в окончательный тупик в самых дальних закоулках ловушки, где оказался он, дезориентированный и беспомощный?

— Чтобы понять, — произнес Виталик, — тебе надо подняться и войти. Только так ты сможешь узнать все, что скрыли от тебя. Понимаешь, о чем я говорю? Подняться и войти.

— Куда? — прошептал Алеша; он сумел, наконец, выговорить слово.

— В дупло, — ответила тьма голосом мертвеца.

Алеша не помнил, как вышел из подвала, как вернулся домой. Он, кажется, заглянул к бабушке в комнату — та смотрела телевизор, — пробормотал «спокойной ночи» и пошел восвояси.

А может, ему это только представилось, и никуда он не заглядывал, но молча прошел к себе в комнату. Лег, не раздеваясь в постель, лежал и смотрел в пустоту.

То, что с ним произошло, не могло быть реальностью. Но это не было и сном. Вспоминая разговоры с отцом, посвящавшим его в простейшие принципы психологии, Алеша решил, что пережил галлюцинацию. По словам отца, даже самые здоровые люди могут галлюцинировать во время реактивного психоза, вызванного стрессом или перенапряжением. Чем была вызвана эта галлюцинация — неясно. Но все неясное однажды найдет себе разумное объяснение, найдет обязательно. Иначе ведь и быть не может. С этими мыслями Алеша погрузился в сон.

* * *

Он был деревом — старым тополем во дворе. Дом, перед которым он рос, давно разрушен, двор превратился в пустырь. Листья на ветвях умерли, опали поздней осенью и зимой и не выросли уже по весне. Оцепеневшими змеями торчали голые ветви.

Грязные, истощенные люди подходили к дереву, отрывали свои головы — те легко снимались с плеч — и бросали в дупло. Проглатывая приношения, дерево взамен голов наделяло людей прозрением, сгустки которого клубились теперь, как жаркое марево, над каждым безголовым телом.

Увенчанные живым обнаженным прозрением, люди постигали суть вещей, суть самих себя и друг друга. Теперь они знали, кто для них друг, кто — враг. Враг — тот, кто снаружи. Друг — тот, кто внутри.

Нападая, каждый на ближнего своего, они уничтожали врагов — всех вокруг себя, — чтобы защитить друзей — свое внутреннее «я».

Их головы, пожранные деревом, выступали каплями смолы на ветках, набухали, увеличивались, уплотнялись. Страшными плодами свисали они с ветвей, равнодушно глядя на то, как извиваются внизу безголовые тела, нападая на себе подобных и защищаясь от них.

В сущности, все, происходящее под деревом, было калейдоскопом сновидений, которые дерево видело посредством голов, совокупленных с ним в единое целое.

Я сплю, думало дерево, я вижу сон, большой сон, вылепленный из малых снов.

Я сплю, думал Алеша, и должен проснуться, чтобы узнать то, что от меня скрыли.

Иначе реальность опередит меня и проснется, пока я буду спать. А этого нельзя допустить.

* * *

Этот день второй половины июля был жарок и неподвижен, как студень. Бывают изредка такие дни в Черноморске, где ветер обычно только меняет направление, но полностью не утихает. Морская бухта, которую город подковой окружил с трех сторон, и горная гряда на восточной ее стороне — лучшие условия для непрестанных ветров. Но в тот день воздух как оцепенел. Дым из труб двух цементных заводов поднимался вертикально. И висел над промзоной, раскинувшейся у подножия восточных гор, неподвижный слоистый белесый смог.

В такой день не хотелось и выходить со двора. Сидеть бы, не шевелясь, в тени, лениво глядя меж полуприкрытых век, истлевая от скуки, но только бы не бродить по дну затопившего город горячего вязкого киселя.

Алеша с Пашкой и Женькой сидели около тополя, в беседке, над которой покровительственно простиралась его крона. Засаленными старыми картами меланхолично играли в секу, болтали о всякой ерунде.

— А знаешь, какое клевое свойство у дупла? — внезапно перескочив с темы на тему, спросил Женька Алешу, и тот едва заметно вздрогнул при слове «дупло».

— Свой-ст-во, — с расстановкой пробормотал Пашка, ни к кому не обращаясь, рассеянно глядя перед собой.

Алеша молчал.

— Если залезть в дупло, — продолжал Женька, — то ты из дупла все будешь видеть четче, а тебя никто не увидит, даже если специально биноклем в дупло смотреть.

— Да ну, фигня какая-то! — не поверил Алеша.

— Не, не фигня, — вступился за свойство Пашка, — мы ж проверяли. Пойдем ко мне, — он положил руку Алеше на плечо, — из окна в бинокль позырим, а Жека в дупло слазит.

Алешу охватила смутная тревога, когда шел вслед за Пашкой: ох, нехорошее что-то, подумалось ему, выйдет из этой затеи!..

Окно в Пашкиной комнате — лучший наблюдательный пункт за дуплом. У других окон в доме позиция не настолько хороша. Пашка протянул Алеше бинокль. Женька, меж тем, забрался в дупло, растворился в его темноте. Алеша навел бинокль на дерево, подрегулировал фокус, вращая колесико между окулярами, — и не увидел ничего. На древесной коре вокруг дупла без труда можно было рассмотреть все бороздки, но внутри дупла он видел только темноту.

— Понял теперь? — улыбнулся Пашка и крикнул из окна: — Жек, а ну, покажись!

Женька выглянул из дупла, затем вновь скрылся в нем.

Алеша видел в бинокль, как Женькина голова выныривает из непроглядной темноты, будто из жидкости — зловещая улыбка кривится на губах, — и вновь пропадает в смолянистой тьме. Алеше стало жутко, потому что увидел невозможное: дупло словно наполнено черной водой или нефтью, поверхность которой застыла перпендикулярно к земле, потому что чертова жидкость плевала на гравитацию, не желая проливаться вниз.

Высунул Женька из дупла руку, и Алеша увидел в бинокль, как рука выходит из плоскости тьмы, словно утопающий поднял руку над черной поверхностью пруда в надежде нащупать свое спасение. Сквозь поверхность тьмы совсем немного было видно, как продолжение руки, темнея, уходит вглубь и растворяется во тьме. Женька высунул руку по локоть, но уже предплечья руки нельзя рассмотреть, и тело, которому принадлежала рука, полностью скрыто тьмой.

— Когда у Ершовых свадьба была, — произнес Пашка над самым ухом у Алеши, — и ночью они в дупло полезли, и Ершов-младший невесту там чпокал вовсю, а она кричала на весь двор: «Ой, бля, как хорошо! Ой, бля, Андрейка, давай, давай!», — у нее «бля» через каждое слово было, — то я тогда бинокль взял и папиным фонарем — а фонарь охренеть какой пробойный — прямо в дупло посветил. Думал: щас такую порнушку позырю!.. А ничего не увидел. Свет в дупло входит — и все, с концами, теряется, как в толще какой-то. По идее, должен все дупло, до задней стенки, просветить, но я там ничего не увидел. Вообще.

Когда они с Пашкой вернулись во двор, Женька, выбравшись из дупла, подошел к Алеше, обнял за плечи и повлек к дереву.

— Полезай, сам увидишь, каково оно — оттуда смотреть. Все какое-то… вот другое прям. И не объяснишь, это видеть надо.

Алеша уперся и застыл на месте. По его телу растекался страх. Казалось, этим страхом сочится Женькина рука, легшая ему на плечи; от нее струи страха, пропитывая майку, текли по коже и, проникая сквозь поры, достигали костей.

— Что такое? — заглянул Женька в лицо испуганному Алеше; неожиданно жестокая ледяная улыбка проступила на Женькином лице. — Ты не хочешь туда? Как это — не хочешь? Что за дела!

Пашкина ладонь легла Алеше на спину меж лопаток.

— Надо, надо! Лепан, ты должен это увидеть, — жарко дохнуло в затылок.

Алеша дернулся, но друзья крепко вцепились в него и поволокли к дереву. Они действовали как будто в шутку, но в то же время и с каким-то злым остервенением. С любым из них один на один Алеша, наверное, справился бы, но сразу с двумя совладать не мог. Как ни упирался, они подтаскивали его все ближе к дереву, распахнувшему пасть дупла, готовому пожрать приношение, которое вот-вот впихнут ему в глотку маленькие жрецы.

Они боролись молча. Алеша извивался, стараясь вывернуться из рук опасных незнакомцев, которыми вдруг стали друзья. Бывшие друзья, чьи личности словно бы в один момент выветрились из их тел, которыми тут же завладела непонятная враждебная сила, вышедшая из каких-то мрачных глубин.

Мелькнуло воспоминание о прочитанном недавно «Повелителе мух»; из предисловия к роману Алеша узнал, что его первое название было «Незнакомцы, явившиеся изнутри», а «Повелитель мух» — это придумал издатель, озабоченный тем, чтобы броским названием привлечь покупателей.

Незнакомцы, всплывавшие изнутри детей, героев книги, словно безобразные утопленники — со дна глубокого пруда, подменяли этих мальчишек злобными маленькими чудовищами, готовыми убить того, с кем только что водили дружбу. Эти двое — Пашка и Женька — тоже вдруг превратились в таких же незнакомцев, словно бы приобщились к той самой древней и страшной тайне, куда окунулись с головой герои жуткого романа.

С каждым шагом, который приближал Алешу к дуплу, ему становилось труднее дышать. Воздух, казалось, раскалывался на пласты, и те пласты никак не протолкнуть в горло. Дупло смотрело на Алешу, оно уже предвкушало, даже почудился тихий шепот, которым дупло призывало его, втягивало в себя, словно гипнотической командой.

«Гипноз!» — лихорадочная мысль забилась в Алешином сознании, как влипший в паутину мотылек.

Года два назад Алеша задал отцу наивный вопрос: «А ты можешь меня загипнотизировать и под гипнозом приказать мне стать гипнотизером, — чтобы я очнулся потом и уже сам мог бы гипнотизировать людей?» Отец, специалист по директивному гипнозу, рассмеялся тогда на этот детский вопрос, сказал, что нет, так нельзя, но потом задумался: какая-то мысль пришла к нему на ум. И вскоре он попробовал провести с сыном сеанс гипноза для развития у мальчика гипнотических способностей. Однако опыт оказался неудачным: никаких способностей Алеша не приобрел, хотя и почувствовал в себе странное, трудноуловимое изменение, которое постарался подробно описать отцу. Тот заметил на это, что, возможно, в Алешиной нервно-психической области образовалась некая доминанта, но она еще окончательно не сформирована и пребывает в латентном состоянии.

Сейчас, когда друзья тащили его к дуплу, Алеша, разъедаемый щелочью страха, задыхающийся, теряющий силы, беззвучно закричал внутри своего сознания, и в ответ на истошный мысленный вопль что-то грозное, еще более страшное, чем пожиравший его страх, шевельнулось внутри него. Казалось, где-то в глубинах нутра треснула и разорвалась некая ткань, и что-то чудовищное, мерзкое, кишащее наполнило Алешу, хлынуло горлом и выплеснулось наружу — невидимое и тошнотворное.

Из Алешиной груди, разорвав майку, выросла сухая корявая ветвь. Это была галлюцинация, но ее видел не только Алеша — Женька с Пашкой тоже видели. Под ветвью, чуть ниже грудной клетки на Алешином теле распахнулась черная дыра, нижним краем своим уходящая под спортивные трусы, к паху. Края дыры подрагивали, по ним волнами пробегали судороги. Дыра вела в глубокий темный провал; казалось, в Алешино тело вместился огромный объем пространства. Эту галлюцинацию тоже видели все трое. Ветвь, растущая из Алешиной груди, изогнулась, обхватила Женьку за плечи, пригнула к земле и потащила в провал на Алешином теле. Женька, стиснув зубы, молча дергался, пытаясь высвободиться, но уродливая ветвь держала крепко; ее тонкие отростки впились в тело, раздирая кожу до крови. Пашка отскочил в сторону и в ужасе наблюдал весь этот абсурд и кошмар. Алешина воля не позволяла ему броситься наутек, держала его поодаль и заставляла смотреть.

То, что Пашке пришлось увидеть, не поддавалось никакому пониманию.

Он видел, как Алеша пожирал Женьку, с помощью изгибавшейся ветви запихивая его в дыру на своем теле, отверстие которой расширялось и сужалось, втягивая в себя отчаянно упиравшегося мальчишку. Когда Женька полностью исчез в той дыре, ее створки сомкнулись и слиплись друг с другом, даже шва меж ними не осталось. Алеша стоял перед Пашкой, как пьяный, пошатываясь, с ветвью, торчащей из груди. В какой-то момент Пашка моргнул, а когда веки разомкнулись, никакой ветви уже не было — видение исчезло. Вот только майка на Алеше была разорвана сверху донизу и лохмотьями висела, словно жилетка, открывая грудь и живот.

— Иди, достань его, — приказал Алеша, мотнув головой в сторону дупла, и прибавил: — Он там.

Пашка послушно полез на дерево, исчез в дупле и вскоре показался из него вместе с Женькой, обессиленным, плохо соображающим, мокрым, измазанным какой-то мерзкой слизью. Пашка помог ему спуститься и, поддерживая, чтоб не упал, растерянно спросил Алешу:

— Как это? Что…

— Никак! — с ненавистью отрезал Алеша, развернулся и пошел домой.

* * *

Лежа на диване в своей комнате, он пытался осмыслить случившееся. И не мог. Одна деталь не находила объяснения. Ветвь дерева, растущая из груди и черная дыра под ней — все это можно списать на гипнотическое внушение и самовнушение, которое создало массовую, для трех человек, галлюцинацию. Но как объяснить то, что произошло с Женькой, который исчез внутри галлюцинаторной дыры и потом оказался в дупле тополя? И почему Алеша был так уверен, что Женька именно там? Откуда в тот момент взялась такая уверенность, он не понимал. Тогда он просто знал это — и все. Знал, потому что… да потому что иначе и быть не могло!

Алеша чувствовал себя очень неуютно с проснувшимися в нем способностями, которые не поддавались осмыслению. Будь это просто способности к гипнозу, другое дело, но здесь, кроме гипноза, было что-то еще, непонятное, пугающее. Отвратительное чувство подкрадывающейся опасности пробирало Алешу.

Чтобы отвлечься и развеяться, Алеша попробовал читать свою книгу, но не смог — текст рассыпался на мельчайшие фрагменты, страницы книги казались просто свалкой буквенных знаков. Алеша подумал, что сейчас лучше занять себя изображениями, которые разум воспринимает в первый момент целиком, а затем заостряется на отдельных деталях, в отличие от книжного текста, чье восприятие идет в обратном порядке — от частностей к целому.

Он пошел в бабушкину комнату, открыл ящик серванта, где в альбомах и конвертах хранились фотографии, выгреб оттуда все, разложил на столе и начал смотреть.

Это занятие действительно позволило отвлечься. С интересом рассматривал мальчик старые фотографии. Многие из них были знакомы, но некоторые он видел впервые. Особенно много неизвестных снимков хранилось в конвертах. Жаль, бабушки нет, она бы сейчас рассказала ему про каждый. Бабушка отправилась к кому-то с визитом, на третий этаж. Ничего, подумал он, скоро вернется, и можно будет расспросить ее о самых непонятных фотографиях.

В одном из конвертов отыскалось фото, снятое пять лет назад, в девяносто шестом году, когда Алеше было восемь и он окончил второй класс; дата снимка была записана на обороте. В тот год, когда в феврале скончался дедушка Федя, папа с мамой и Алешей приезжали к бабушке, чтобы все устроить с похоронами и поминками. Потом приезжали на сороковины. А летом папа приехал вместе с Алешей и прожил у бабушки две недели. Затем оставил Алешу почти до конца августа, вернулся, провел здесь еще два дня и вместе с Алешей уехал домой. В тот год папа больше всего времени пробыл у бабушки, на следующий год он приехал лишь на полтора дня, на бабушкин день рожденья, а после и вовсе не приезжал ни разу.

На этом снимке Алеша, бабушка и папа стояли перед тополем, а рядом с папой стоял высокий старик с широкой, как веник, черной бородой. Кто-то из родственников? Или просто знакомый? Алеша совершенно не помнил его. Старик слегка наклонил голову, смотрел исподлобья, взгляд его так и сверлил, даже голова начинала побаливать, если долго, не отрываясь, смотреть в эти пронзительные глаза, обрамленные потемневшей кожей, засевшие глубоко под надбровными дугами на рельефном костистом лице. У Алеши в школе был один учитель — Иван Семенович, историк, — с такой же темной, прямо черной кожей вокруг глаз. Но Иван Семенович — низенький, толстый человечек, мстительный и злобный, при этом смешной и нелепый, и сама злоба его, часто бессильная, вызывала у школьников лишь смех. А этот старик на снимке внушал опасливое уважение. Алеша подумал, что такой человек, как этот дед, никогда не бывает смешон; печать какой-то мертвенной серьезности лежала на его лице. Но самым интересным на снимке был для Алеши не он — а тополь, тот самый старый тополь во дворе. Здесь у него не было дупла.

У Алеши даже изменилось дыхание, когда он рассматривал этот снимок, стало более глубоким. Так значит, он все-таки прав, и память его не подводит. Когда он помнит, что тополь был без дупла, это не какое-то ложное воспоминание. Но откуда взялось дупло? И почему все местные помнят, что дупло было всегда?

«Если воспоминания о тополе без дупла — это не ложная память, — пришла мысль, — то, выходит, нынешний тополь с дуплом — это ложная действительность, так?»

Мысль о ложной действительности поразила Алешу. Каким образом действительность может быть ложной? Неужели она способна обманывать органы человеческих чувств, причем одновременно у многих людей, создавая что-то вроде устойчивых массовых галлюцинаций? Но это значит, что все люди погружены в подобие легкого гипнотического транса, когда ты можешь слышать окружающих, отвечать на их вопросы и, вообще, хорошо ориентируешься в окружающей обстановке, однако при этом подвержен внушениям, которые могут порождать у тебя галлюцинации, примешивая их к восприятию подлинной реальности.

Алеша очнулся от этих размышлений в тот момент, как щелкнул замок входной двери: бабушка вернулась домой.

Когда она вошла в комнату, Алеша молча протянул ей фотографию и внимательно наблюдал за ее реакцией.

Взяв фотографию, нацепив на нос очки, висевшие у нее на шее, на шнурке, и начав рассматривать ее, бабушка застыла без движения. Остекленевшим взглядом смотрела на фотокарточку в своих руках. Алеша, наблюдавший за ней, вдруг понял, что она не дышит. Не было никаких признаков дыхания. Он тронул ее за локоть — она не шелохнулась. Это было какое-то чрезвычайно глубокое оцепенение, в котором, однако, тело не теряло равновесия, и бабушка продолжала стоять; руки ее были согнуты в локтях, а пальцы держали листок фотографии.

Алеша не знал, что делать. Хотел было сбегать на кухню, принести воды и прыснуть бабушке в лицо, но передумал. Вместо этого, внезапно для самого себя, еще не успев толком ничего сообразить, он громко хлопнул в ладоши и скомандовал:

— Просыпайся!

Бабушка дернулась, но, вместо того, чтобы очнуться, она — с тем же остекленевшим взглядом — закружилась на месте. Казалось, ее кусало множество насекомых, от которых она пыталась избавиться, трясясь, дергаясь и срывая с себя одежду.

Алеша попытался схватить бабушку за руки, чтобы остановить ее, но она вырвалась и продолжала бешеную пляску. Вскоре она была уже полностью голой; одежда вместе с нижним бельем лежала на полу.

Алеша заметил на спине у бабушки странный черный шрам, протянувшийся вдоль позвоночника, от лопаток к пояснице. Пока бабушка кружилась на месте, шрам этот не удавалось рассмотреть, но когда она упала на пол и застыла, лежа на боку, Алеша, наконец, увидел: то, что ему показалось шрамом, на самом деле глубокий порез, который расширялся на глазах, превращаясь в дыру. Не было ни крови, ни мышечной ткани меж расходившихся краев кожи, — не было ничего, кроме черноты, словно бабушка была полой внутри, как манекен. Как сам Алеша во время недавней галлюцинации, когда увидел на своем теле ветвь и под ней дыру.

Опустившись на колени, он склонил голову, заглядывая в черный провал на бабушкиной спине, но ничего в нем не разглядел. И когда из этого провала показались пальцы руки, Алеша в ужасе отшатнулся, отполз в сторону и сидел на полу, прислонясь спиной к дивану, наблюдая, как из бабушкиной спины, сквозь расширившуюся дыру, вытягивается чья-то рука. Вслед за ней появляется плечо, голова, вторая рука…

Скрюченные пальцы цеплялись за линолеум, дрожали от напряжения, вытягивая все тело. Бабушка дергалась в конвульсиях, на полу из-под нее растекалась тошнотворная лужа жидких испражнений, смешанных с кровью.

Наконец, существо, которое выползало из бабушкиного тела, выбралось наружу полностью и, тяжело дыша, застыло на полу. Бабушка все еще содрогалась от конвульсий, ставших более редкими.

Существо приподняло голову от пола и обратило к Алеше лицо. Лицо Виталика Ямских. Стараясь сдержать тяжелое дыхание, Виталик обратился к Алеше:

— Я… за тобой… пришел… пойдем…

Он мотнул головой, указывая на дыру, из которой выбрался.

— Никуда я с тобой не пойду, — пролепетал Алеша; он хотел сказать это громко и четко, но голос подвел, сорвался, и получилось тихо, неразборчиво.

— Ты должен… идти, — с трудом произнес Виталик. — Сейчас… немного отдохну… и мы пойдем…

Алеша почувствовал слабость и озноб. Он хотел встать, но не подчинялись ни ноги, ни руки; бессильные и ватные, они лишь слабо шевелились. Где-то то ли над ухом, то ли внутри себя он услышал странный звук, легкое костяное постукивание, и не сразу понял, что это его собственные зубы стучат от страха, бьются друг о друга.

Виталик подползал к нему, мертвенно, натужно улыбаясь. Его бледное голое тело источало холод и смрад гниющих водорослей. Алеша засучил ногами по полу, пытаясь сдвинуться с места, но ноги были слишком слабы. Виталик подполз к нему, и цепкая холодная рука схватила Алешу за щиколотку. Алеша хотел закричать, но голос пропал. Руки Виталика — неожиданно длинные, корявые, как выползшие из земли древесные корни — уже цеплялись за Алешу, обхватывали его с какой-то материнской страстью, словно вырывали из смертельной опасности свое дитя.

Когда Виталик потащил Алешу с собой, увлекая к дыре, при их приближении начали расширяться ее края, как будто чуяли добычу. Тогда Алешин разум помутился, и сознание померкло.

* * *

Придя в себя, Алеша сразу понял, где находится. В дупле старого тополя. Там была полная темнота, и он не видел ни собственного тела, ни стенок дупла. Зато из дупла хорошо виден был дом, перед которым рос тополь. Снаружи начинались сумерки, но Алеша мог отчетливо рассмотреть каждую деталь на фасаде: трещины на штукатурке, пыль на оконных стеклах, облупившуюся краску на раме в окне второго этажа.

Внезапно он понял, что если напрячь внимание, то ему станет видно и то, что скрывают стены; взгляд легко проникнет сквозь них.

«Так и есть, — раздался голос, мысленный голос внутри его головы. — Ты теперь много чего можешь — и это, и еще всякое».

— Ты еще кто такой? — вслух спросил Алеша.

«А ты что ж, по голосу не признал?»

И тут же в Алешином сознании это голос связался с изображением высокого сумрачного старика на фотографии.

— Так, значит, это ты, — задумчиво произнес Алеша.

«Я, родненький, я! — собеседник негромко засмеялся — неприятен был этот смех — и продолжил: — Ты напрягись немного и сразу поймешь, кто я такой. Ты теперь многое способен понимать, когда захочешь».

Алеша задумался, представляя в уме лицо старика на фото, и тут же понимание влилось в него, словно отворили вентиль крана, и знание хлынуло струей.

Старик на фотографии был совершенно неуместной и незаконной фигурой, потому что в тот момент, когда делался снимок, ему давно уже положено было лежать в могиле.

Никита Нилыч Зорницын, Алешин прадед, точнее сказать, прапрапрадед (аж целых три «пра»!), родившийся в середине девятнадцатого века, — его лицо видел Алеша на той фотографии, его голос звучал теперь в Алешином уме.

Часть вторая

Алешин папа, Родион Федорович, составлял свое генеалогическое древо, выскребывал отовсюду сведения о своих предках. Сам он, родившийся в 1954 году, как и большинство советских людей, толком не знал в своем роду никого дальше дедушек и бабушек; о прадедушках и прабабушках имел очень смутное представление, да и то не обо всех, что уж говорить про более дальних предков, терявшихся в сумраке былого!

Но на пятом десятке лет своих он возжелал познания и начал копать вглубь.

Каково же было его удивление, когда он узнал о своем прапрадеде по отцовской линии, Никите Нилыче Зорницыне, докторе медицины, профессоре, специалисте по нервным и психическим болезням. Профессиональный психотерапевт, Родион Федорович, оказывается, имел не таким уж и далеким предком коллегу — врача почти что своего профиля.

Родившийся в 1847 году в купеческой семье, Никита Нилыч из упрямства, которое было характерной его чертой с детства, пошел не по отцовским стопам — в коммерцию, но поступил в Императорскую Медико-хирургическую академию в Петербурге.

Будучи чрезвычайно усердным студентом, в результате сильнейшего умственного и нервного перенапряжения он на втором курсе обучения попал в клинику нервных и психических болезней, к знаменитому профессору Ивану Михайловичу Балинскому, с диагнозом НаLLucinationes ExaLtati maniaca; впоследствии это заболевание назовут неврастенией.

Его болезнь — вместе с опытом успешного излечения — подогрела в нем интерес к психиатрии, достаточно новому в ту пору медицинскому направлению.

В 1871 году, после защиты диссертации, он получил степень доктора медицины, а вскоре и звание приват-доцента, и стал врачом той самой клиники, в которой лечился не так давно.

Впоследствии он два года путешествовал за казенный счет по Европе, посещая в учебных целях клиники и лаборатории знаменитых неврологов, физиологов и психиатров — Шарко, Вундта, Гука, Вестфаля, Гуддена, Мейнерта. Заведовал кафедрой психиатрии Казанского университета, затем — кафедрой душевных и нервных болезней Военно-медицинской академии, как стала после реформы 1881 года именоваться его альма-матер, бывшая Медико-хирургическая академия.

А в 1892 году построил себе трехэтажный дом в Черноморске, большую часть помещений которого отдал под клинику нервных болезней и лабораторию экспериментальной психологии, которые сам же и возглавил.

Этот странный акт — совместить свой дом с клиникой — вызвал разнообразные толки в тогдашней научной среде. Поступок Никиты Нилыча отдавал чудачеством, впрочем, после некоторых своих статей и публичных выступлений он уже имел репутацию эксцентрика, которая только лишний раз подтвердилась, когда он обосновался на южной окраине Империи, в маленьком Черноморске.

Одна из идей Никиты Нилыча, встретившая резкое неприятие у его коллег, заключалась в том, что все люди без исключения психически больны, а так называемая «нормальность» — лишь одна из стадий всеобщего психического заболевания, которое только по недоразумению считается состоянием здоровым и естественным.

Никита Нилыч считал, что человек, который излечится от мнимой «нормальности» и станет нормальным в подлинном смысле, будет чем-то вроде бога среди людей, никогда не знавших и не видевших, что оно такое — настоящее психическое здоровье.

Во дворе своего дома-клиники Никита Нилыч собственноручно посадил тополь, который нарек символом истины, преодолевающей псевдонаучные заблуждения. И сказал, что когда тополь сей превратится в мощное древо с обширной кроной, то в ту пору отечественная психиатрия уже разовьется настолько, что будет по-настоящему излечивать людей, а не переводить их из одной стадии заболевания в другую. В те счастливые времена, предрекал он, так называемых «нормальных» людей будут госпитализировать и лечить, и пресловутая их «нормальность» начнет испаряться, как сырость, как наваждение, уступая место подлинному психическому здоровью, которое покуда неведомо человечеству.

Первым пациентом, которого Никита Нилыч решил излечить от мнимой «нормальности», был десятилетний мальчик Виталик Ямских, сирота. Никита Нилыч приютил этого ребенка и в своей экспериментальной лаборатории, находившейся в подвале дома-клиники, подвергал его специальной терапии, в которой свои собственные методики гипноза сочетал с методиками, заимствованными из оккультных практик.

Даже самые непримиримые оппоненты из коллег Никиты Нилыча признавали, что в оккультных практиках по сути проявлялись те же самые внушение и гипноз, которые впоследствии признала официальная медицина, внеся их в арсенал своих научных методов. Поэтому, говорил Никита Нилыч, истинный ученый не должен брезговать даже оккультизмом, если методы его способны помочь в решении конкретных научных задач.

Узнавши обо всем этом, Родион Федорович загорелся нетерпением выяснить все подробности теории, разработанной Никитой Нилычем, и применявшихся им практических методик. Но увы, сведения, которыми Родион Федорович располагал, здесь и заканчивались. Подробностей о научных идеях Никиты Нилыча найти не удалось, свидетельств о ходе его экспериментов — тоже. Смог ли он добиться желаемого результата, сумел ли излечить мальчика, и если да, то чем характеризовалось состояние маленького пациента по достижении подлинной нормальности, — всего этого Родион Федорович узнать не сумел. Удалось лишь найти свидетельство о том, что с мальчиком произошла какая-то трагедия, в результате которой он погиб, но подробности происшествия остались неизвестны.

Поразителен был и тот факт, что дом, в котором вырос Родион Федорович, дом, куда его родители вселились через несколько лет после его рождения, в пятьдесят восьмом году, когда-то принадлежал его прапрадеду, о чем ни родители, ни сам он ничего не знали.

Судьба Никиты Нилыча в двадцатом столетии была неизвестна, он словно растворился в туманной дымке: по одним сведениям, продолжал возглавлять свою клинику, по другим — передал ее своему ближайшему помощнику, доктору Степану Дмитриевичу Сальскому, сам же покинул Черноморск и вообще Россию. Дату и место его смерти установить не удалось.

Его дети, две дочери и сын, прапрадед Родиона Федоровича, никогда не жили с Никитой Нилычем в Черноморске, их судьбы шли своими путями, один из которых привел-таки отдельную ветвь потомков профессора Зорницына в Черноморск, в тот самый дом, принадлежавший профессору и служивший местом его загадочных экспериментов.

Другим поразительным откровением для Родиона Федоровича, убежденного атеиста и материалиста, стал факт обращения Никиты Нилыча к оккультизму. Впоследствии, читая труды профессора Владимира Михайловича Бехтерева, Родион Федорович натолкнулся там на концепцию «скрытой энергии», которая является первопричиной всего ряда физических и психических явлений. Из этой концепции следовал вывод, что необъяснимые, с материалистической точки зрения, психические явления имеют в конечном счете ту же производящую причину, что и явления физические. Эта мысль послужила Родиону Федоровичу оправданием для использования оккультных методик в научных целях.

Потому он и принял решение — оккультным методом войти в контакт с духом умершего Никиты Нилыча, — чтобы непосредственно от него перенять научный опыт.

Непросто далось это решение Родиону Федоровичу, и он вовсе не был уверен, что столь сомнительный метод даст результат, но раз уж наука развивается экспериментальным путем, а его ученый предок не брезговал оккультными средствами, то и Родион Федорович решил рискнуть: провести экспериментальный спиритический сеанс с целью вызова покойного Никиты Нилыча.

Технологию спиритического сеанса он позаимствовал из «Книги медиумов» Аллана Кардека. Это спиритическое руководство, написанное в шестидесятых годах девятнадцатого века, Родион Федорович приобрел в современном российском издании. У Кардека он прочел, что для спиритического сеанса не имеет значения ритуальная форма, но важно настроение, в котором пребывает медиум: спокойствие, сосредоточенность, твердая воля и нерассеянное желание вступить в контакт.

Прочитав, что для медиумов бывает полезно находиться под гипнотическим воздействием, Родион Федорович решил, что проведет сеанс под самогипнозом, дав себе установку не сомневаться и твердо верить в то, что он способен войти в контакт с умершим предком.

В июне 2001 года Родион Федорович приступил к эксперименту.

* * *

Неожиданно легко удалось ему войти в контакт с умершим Никитой Нилычем, словно тот только и ждал, чтобы с ним вышли на связь.

По кабинету с затемненными окнами, где сидел за столом, перед горящей свечой, погруженный в транс Родион Федорович, пронесся порыв холодного ветра, от которого пламя свечи едва не погасло.

«Ну, здравствуй, Родя, здравствуй, родной!» — раздался голос из пустоты.

При этом правая рука Родиона Федоровича, державшая карандаш над листом чистой бумаги, как положено на спиритических сеансах, сама начала выводить на бумаге буквы и красивым каллиграфическим почерком написала: «Н. Н. 3.».

Голос продолжал:

«Знал бы ты, как я рад, что хоть кто-то в потомстве моем за ум взялся. А то ведь толку от детей моих не было, никого наука не интересовала. С тобой же, Родя, как с умным человеком, и поговорить приятно. И есть мне, что тебе сказать, ох, много чего есть! Только давай без всех этих спиритических штучек вроде автоматического письма. Это ведь смешно, право же! Дабы ты не сомневался — а ты, как настоящий ученый, должен сомневаться, должен! — мы с тобой вот как поступим. Жену и сына возьмешь, объяснишь им все, чтоб посодействовали, потому что их помощь потребуется. Загипнотизируешь их, в глубокий транс введешь, в третью стадию, а я тогда подойду к ним со своей стороны, инициативу перехвачу, задействую их речевой аппарат и буду через них с тобой говорить. Весь сеанс на камеру запишешь, понял? Чтоб было у тебя свидетельство и доказательство, чтоб ты не подумал, будто у тебя невроз с галлюцинациями».

Голос умолк, но вскоре заговорил вновь:

«Ба, да ты не веришь! По глазам вижу. Думаешь, поди, откуда я, такой ископаемый — и про видеокамеру знаю? Что, Родя, прав я? Так ведь не только это, я много чего знаю, ты и представить не можешь — сколько всего! Ты, что ж думаешь, я тут сижу в потусторонней тьме, как идиот, весь в прошлое погружен? Нет, не на таковского напал! В общем, действуй, родной, давай! Жену и сына подготовь, поговори с ними. Время потом удобное выберете для сеанса, а как в транс их введешь, так позови меня: Никита Нилыч, мол, мы уж готовы, милости просим!»

Потрясенный услышанным, вышел из транса Родион Федорович, хотя некая тень научного сомнения все же кружилась на периферии ума: не самообман ли все, не иллюзия ли? Но ведь так оно и надо — рассудил он — сомневаться, об этом и сам Никита Нилыч сказал; для того и собирается он проводить эксперимент с более сложными условиями, чтобы устранить последние сомнения.

Родион рассказал обо всем Юле, жене, и Алеше, сыну. Юля сразу загорелась идеей послужить медиумом в научных целях. Она была человеком увлекающимся, даже вступала с мужем в жаркие споры по поводу классического директивного гипноза и недирективного гипноза, эриксоновского. Юля была горячей сторонницей Милтона Эриксона и его психотерапевтических методов, говорила, что традиционный гипноз, которого придерживался Родион, напоминает ей своим авторитарным подходом какую-то злую магию, когда волшебник насилует окружающую реальность своими повелениями. Но, как только Родион предложил ей комбинированный гипно-спиритический сеанс, она тут же согласилась с воодушевлением, даже раскраснелась от восторга и предвкушения. Да и у Алеши глаза блестели, словно заглядывал во что-то непристойное. На следующий день, вечером, решили Зорницыны провести эксперимент, который позволит им соприкоснуться с миром загробных тайн.

Когда Родион погрузил в транс Юлю и Алешу, и произнес: «Никита Нилыч, все уже готово, ждем вас!» — Юля вздрогнула, как от легкого удара током, и заговорила чужим, мужским голосом. Заговорила о себе в третьем лице:

— Ты, Родя, должен знать, что супруга твоя, Юленька, блядь еще та! Не удивляйся только. Настоящий ученый не удивляться должен фактам, а правильно ими оперировать. Ты ж ее девочкой взял, молоденькой совсем. Очаровал, обаял и себе подчинил. Не без гипноза обошлось, хе-хе! А она, тварь такая, из-под власти твоей однажды выскользнула, отряхнулась и сама начала над тобой властвовать, вертеть тобой, пыль тебе в глаза пускать. И знаешь, как рассуждала? Как ты со мной поступил, так и я теперь с тобой! Мстила тебе втихомолку. Ты думал, она без ума от тебя, думал, овечка покорная, а она тайком на сторону бегала. Нашла себе юношу, еще моложе себя, легла под него — и понесла. Ты думал, Алешка — твой, а он чужой сын, выблядок! И что ж ты хотел, когда девочку — на двенадцать лет младше тебя — в жены взял! Да и провериться тебе не мешало бы, ты ведь детей иметь не способен. Потому-то у тебя до Алешки четыре года ничего не получалось, и после него — ничего. Соображать надо, Родя, соображать! Но ты не переживай. Есть способ все исправить. Ты должен теперь убить эту тварь и выблядку ее скормить. Пусть Алешка ее сожрет — и тогда все исправится.

Родион с ужасом слушал, как Юля чужим голосом убеждает его убить ее и отдать на съедение сыну. И тут с ним заговорил сын. Из его уст раздался тот же чужой мужской голос:

— Ты все понял, Родя, что я тебе сказал? Убей стерву и пацану скорми. Пусть суку пожрет ее щенок. В принципе, целиком поедать не обязательно. Достаточно, если он самые лакомые части съест: матку с влагалищем и молочные железы. Небольшие куски вырежи из них — там, где соски. Остальное пусть черви жрут. И не дрейфь! Я тебе подскажу, как лучше все обстряпать. Ты со мной не пропадешь! Когда мальчишка все сожрет, мы его с тобой вместе из транса выведем, потом еще в транс введем — в специфический. Я ему нужные установки дам, и все будет хорошо. Что стоишь? Давай, действуй! На кухню сходи, нож там возьми, который побольше, и вперед!

Родион хотел бежать из квартиры — все равно куда, только бы подальше от кошмара. Но жена и сын открыли свои глаза — глаза, закрытые с самого начала сеанса — и уставились на него такими взглядами, от которых воля его оборвалась. Он понимал — что происходит, и это понимание душило его своим ужасом. Юля и Алеша — погруженные в транс и ставшие медиумами для Никиты Нилыча — сами начали гипнотизировать Родиона.

Но это же невозможно, думал он, чтобы гипнотик в трансе принялся подвергать гипнозу своего гипнотизера; такого не может быть! Однако он чувствовал, что его погружают в гипнотический транс, воздействуя на него волей, которая сильней его собственной. Эта чужая неодолимая воля текла сейчас к нему из глаз жены и сына. Он видел в их глазах нечто страшное — признак невидимого существа, которое стояло за ними, вкладывая в них свою волю и управляя людьми, как бессильными насекомыми, попавшими в ловушку.

— Пойди, возьми нож, — велела Юля чужим голосом, — и прирежь ее.

«Ее», — говорила она о себе самой!

Душный ужас накрыл Родиона — как мешок набросили на голову. Не в силах противиться приказу, он пошел на кухню за ножом.

Потом, когда Юля лежала мертвой, голос, отдававший ему приказы, зазвучал уже не из посторонних уст, а внутри его головы:

«Вот теперь, Родя, получил я и к тебе доступ. И отныне мы с тобой заживем!»

Когда все было исполнено, Родион, руководимый голосом в голове, вывел Алешу, наевшегося сырого мяса, из транса, тут же снова ввел его в транс и дал ему установки, которые сам не понимал, повторяя бессмысленные, на первый взгляд, фразы вслед за голосом в своей голове. Когда сеанс был окончен, он велел Алеше идти спать, сам же занялся останками Юли, от которых надлежало избавиться.

* * *

Примерно месяц спустя, когда Алеша сидел в дупле тополя, в этой вязкой внутренней тьме, голос Никиты Нилыча, извивавшийся в его сознании, будто червь в мякоти спелого фрукта, открывал ему тайну за тайной. И вот что узнал Алеша из тех червивых откровений.

Когда Никита Нилыч взялся за излечение Виталика Ямских, то устраивал ему сенсорное голодание, запирая в подвальной темной комнате, куда не проникал не только свет, даже самый рассеянный, но и малейший звук. В этом склепе, зажатый в челюстях темноты и тишины, сидел Виталик без еды, воды и ощущения времени.

Чтобы мальчик не умер от истощения и жажды, Никита Нилыч временами поил его и кормил, но делал это под гипнозом, погружая мальчика в глубокий транс, в котором тот не сознавал происходящего и не мог потом вспомнить ни о чем, так что казалось ему, будто он вовсе не ест и не пьет.

Еда и питье — к такому выводу пришел Никита Нилыч — разрушают психическое здоровье человека самой своей концепцией, и путь к оздоровлению должен лежать через принципиальный отказ от идеи питания, которую следует сделать совершенно чуждой для сознания человеческого. По-настоящему здоровый человек, по убеждению Никиты Нилыча, способен питаться собственным воображением и делать это должен автоматически, не задумываясь.

Активизировать воображение помогли тьма и тишина, в которые профессор погружал маленького пациента. Воображение должно было заменить ему не только пищу, питье и пространство с его визуальными образами, но и само время. В конце концов, время — категория мышления, и там, где нет объективного ощущения времени, воображение творит из себя собственное независимое время. Так профессор приучал мальчика обходиться без простейших физиологических потребностей, без пространства с его зримыми атрибутами и без времени с его объективными признаками.

На втором этапе эксперимента Никита Нилыч погружал мальчика в гипнотическое ощущение смерти. Виталик, получивший специальные установки, был уверен, что умер и находится в загробной тьме, что собственное тело, которое он ощущает, вовсе не тело, а его иллюзорный отпечаток, оставшийся на душе, разлученной с телом в момент смерти.

Истинно нормальный человек, считал Никита Нилыч, способен жить как внутри жизни, так и внутри смерти. Только психопаты ограничивают область своего бытия жизнью, к которой они столь патологически пристрастны, от которой им оторваться труднее, чем тяжелобольному встать с больничной койки. Но прежде, чем приобрести способность обитать внутри смерти, к ней следует привыкнуть. Этому привыканию и был посвящен второй этап.

На третьем этапе эксперимент зашел в область оккультизма. Руководствуясь французским изданием трактата Иоганна Вейера «Pseudomonarchia Daemonum», Никита Нилыч вызывал демонов и вручал им, как игрушку, загипнотизированного мальчика, уверенного, что он находится в загробной тьме, из глубин которой к нему являются кошмарные адские создания.

Рассказывая об этом Алеше, Никита Нилыч говорил:

«Демоны, дьяволы, бесы, черти — все это категории не научные, и рядовой ученый не захочет иметь с ними ничего общего, но ты, Алешка, запомни одну вещь, запомни хорошо. Истинное знание вовсе не заключается в отыскании сущности вещей, а в разъяснении соотношений между теми и другими явлениями. Понимаешь? Поэтому для настоящего ученого не важно, с какой сущностью он столкнулся — с реальной или галлюцинаторной, с демонической или там космической, или еще какой. Главное в том, как бы использовать это явление в своих целях. Умозрительное определение сущности вещей — это слабость тех, кто тратит жизнь на бесплодные занятия философией или, хуже того, богословием. Ученому не нужно знать сущность вещей и явлений. Он должен понимать, как они взаимодействуют друг с другом и какую пользу можно из них извлечь. Поэтому человек науки не побрезгует и демонами, если только поймет, каким образом можно эффективно использовать их в своих целях».

Но эксперимент над Виталиком Ямских не дал результатов, которых ждал профессор. Не хватало какого-то условия, одного элемента, который довершил бы картину.

Раздосадованный Никита Нилыч пытался понять, чего не хватает в эксперименте, но не мог.

«Да еще этот проклятый мальчишка! — говорил он Алеше. — Такой пронырливый гаденыш! Подлый, лживый, изворотливый. А после всех манипуляций с ним так и вообще превратился в какое-то чудовище. Над животными издевался, двух моих кошек убил. У одной моей пациентки — она поступила к нам в клинику с истерическим неврозом — пил кровь. Присасывался, как чертов вампир какой-то, и пил. Хорошо еще, та принимала его не за человека, а за сверхъестественное явление, а то вышел бы такой скандал! Еще немного — он бы разрушил мою репутацию. Поэтому я решил от него избавиться. Загипнотизировал его и велел покончить с собой, прыгнувши в море с западного мола. Там было обо что разбить себе голову. Со второй попытки у него отлично получилось. А потом произошло то, чего я не планировал и не ожидал. Самоубийство — оно и оказалось тем недостающим элементом, который я все не мог найти. Это и был последний поворот ключа, которым отпиралась дверь. А с ней открылись такие перспективы, что дух захватывало. Вот так и стал Виталька первым психически нормальным человеком, способным обитать и внутри жизни, и внутри смерти. Первый не подчиненный всем этим нездоровым, болезнетворным условиям нашего ненормального существования — времени, пространству, форме, логике».

— Но разве Виталик жил тогда? — удивился Алеша. — Ведь я же помню его… Помню, он убился прошлым летом…

Старик рассмеялся.

«Это он захотел, чтобы ты так помнил, когда он к тебе пришел. Нормальный человек, Алешка, может делать что хочет. Все, что хочет. Он же бог среди людей, понимаешь это? Бог! Для него реальность — как сон, а сон — как картинка, которую он может рисовать и дорисовывать. Он, ежели захочет, может родиться заново — от любых родителей, которых сам себе выберет. Может войти в любого человека, как в комнату. Может любую дичь внушить кому угодно. Да ты сам скоро все поймешь, все ощутишь. Ты ведь уже начал исцеляться. Думаешь, зачем это все?»

— Что «это все»? — спросил Алеша.

«Да все, что я для тебя сделал! Я ведь Витальку этого, как крысу лабораторную использовал, чтобы на нем проверить метод, все выверить, отточить, а потом уж применить к себе и к моим родным. Теперь я знаю то, чего раньше не понимал. Чтобы процесс шел успешнее, надо начать с жертвы. Без пролития крови не бывает настоящего оздоровления. Родьке… отцу твоему пришлось наврать, что ты не сын ему, что мать твоя гульнула на стороне, иначе я бы его не заставил убить ее, не смог бы. А так — смог. И ты должен был плоти материнской вкусить, чтобы перешагнуть черту, которой жизнь твоя очерчена. Вот и вырвался ты из проклятого круга и вышел на свободу. Ты уже одной ногой в нормальное состояние ступил. Ты же видишь, как реальность вокруг тебя раздваивается, слоится, трещит по швам! А это пробуждение твое, понимаешь ты? Я ведь тебя не тем путем повел, которым Витальку вел, а другим — кратчайшим и лучшим. Кто материнской плоти вкусил, тому не надо уже самоубийством кончать, он и так уже по сути заживо мертв, и в нем начинают признаки пробуждаться. Те признаки, что нас, нормальных людей, отличают от всех этих… от прочих. Тебе немного еще осталось. Последние шаги. Тогда ты станешь одним из нас».

— Шаги? — спросил Алеша.

«Да, шаги, шаги! — заторопился Никита Нилыч. — Ну, это образно говоря. Ты должен понять, ты же умный мальчик. Тебе осталось только пройти последнюю ступень — и все! Последняя ступень. Ты должен пережить загробный ужас, погрузиться в это состояние».

— Хорошо, — произнес Алеша.

Старик захохотал от восторга.

«Я знал, знал! Я был в тебе уверен. Тебя не надо тащить насильно, как барана…»

— Болтай поменьше, — холодно оборвал Алеша; его высокомерный тон полоснул, словно бритва.

«Да, да, сейчас, сейчас!» — восторженно бормотал старик.

Дыра, сквозь которую Алеша смотрел на дом, начала затягиваться. Дупло старого тополя исчезало. Алеша, сидящий в сердцевине дерева, погружался в абсолютную и страшную тьму. Как пресловутый древний пророк, проглоченный кашалотом. Он уже чувствовал ужас, охватывающий его, пронзительно едкий, бесконечно горький и в то же время пропитанный какой-то утонченной мертвенной сладостью.

Что-то кошмарное, липкое, бесчеловечно злое наполняло его, становясь кровью в его жилах, воздухом в его легких, мыслями в его уме. Сидящий неподвижно, Алеша чувствовал, как проваливается в распахнувшуюся бесконечную черную пропасть, где кружилось микроскопическим проблеском его гаснущее «я».

Николай Романов

«Ёлочка»

Мизансцена у нас классическая: квадратный стол в центре полупустой комнаты, за столом двое.

— Ты же понимаешь, что это безумие? — Оливер пытается поймать мой взгляд.

— Угу, — неопределенно пожимаю плечами, яркая зеленая точка вздрагивает на его именной нагрудной нашивке, аккурат на букве «О».

Это лазерный прицел. Пистолету меня в руке.

— Если так — остановись, — продолжает он. — До края далеко, пошутил и хватит.

Он слишком весел для подобного расклада. Нас разделяет метр жесткого пластикового покрытия. Я хорошо вижу его руки. Они, по моей настойчивой просьбе, лежат на столе ладонями вверх. Не дождавшись ответа, Оливер опускает взгляд на свою нашивку. Он пару секунд изучает каплю прицела на груди, затем, не меняя положения головы, поднимает глаза на меня.

— Ну, и как далеко ты готов зайти? — задает он чертовски хороший вопрос.

Я на него отвечу, но позже.

— Наши с ней отношения никого не касаются, — произношу я и свободной рукой достаю из нагрудного кармана пачку сигарет.

На ощупь открываю и выталкиваю на стол последнюю. Если разговор затянется, закурю, а пока пусть лежит. Все одно — стол обнаженно пуст, хоть какое-то разнообразие.

— Отношения? — Оливер усмехается. — Какие между вами могут быть отношения?

— Повторяю. Никого не касаются. И тебя тоже. Ты должен исчезнуть. Улететь, испариться, умереть — мне без разницы.

— Ага. И ты пришел меня застрелить, если я не взмахну крыльями и не…

— Это похоже на шутку? — перебиваю его и тихо, но со значением, ударяю рукоятью пистолета по гладкой поверхности. Зеленая точка подпрыгивает на куртке и возвращается на прежнее место. — Ты исчезаешь, мы с ней остаемся. Конец истории.

— Ты думаешь, она хочет именно тебя? — Его беззаботная игра явно затягивается.

Не боится? Допустим. Что-то скрывает? Скорее всего. Значит, самое время уточнить очевидное.

— Ты ее трогал?

— Послушай, — его ответ на мгновение повисает между нами, — мы даже не про человека говорим, она…

* * *

Да, она не человек. Она даже не похожа на человека. Она вообще не похожа на живое существо. Частица местной природы, органическая и совершенная, но даже не туземец и не животное. Прекрасное и коварное воплощение души местных лесов и болот.

Кап и Оливер обнаружили ее полгода назад. Исследовательская работа на станции — их забота. Они, как обычно, снарядили вездеход на неделю, загрузили оборудование, паек, электронику и отбыли в сторону болот. Моя зона ответственности — хозяйственная часть и безопасность. Так что я остался. Планировал навести порядок в зоне хранения, залатать пандус, ну и остальное по мелочам.

Вездеход вернулся на следующий день — без материалов, только черный пластиковый мешок в кузове. Ребята были возбуждены и веселы, находка определенно стоила холостого прогона транспорта. Кап сам ее выгрузил, уволок к себе. Оливер только пальцем у виска покрутил, когда из кабины выбирался. Его позабавил нездоровый восторг шефа.

Неделю мы его практически не видели. В столовую Кап не ходил, плановые задачи не отслеживал, все графики полетели к чертям. Мы с Оливером, не стесняясь камер, снова засели за покер. Такое с шефом бывало, он и отчетность строил с учетом своих исследовательских «запоев». Меня подробности мало волновали, а Олли не сильно распространялся о находке. Возможно, тогда ему было на нее плевать. Сказал, что нашли растение, вероятнее всего — паразит. Корней нет, присосалась руками-лианами к коряге посреди недавнего бурелома. Еле сняли, старались не повредить.

Помню, Кап был на взводе, когда представлял ее нам и пытался объяснить — что она такое. Понимал ли он сам тогда? Думаю, шеф и лекцию ту затеял, только чтобы на нашу реакцию посмотреть. Что-то, наверное, уже подозревал. Разместил ее в резервном корпусе. Создал подобие комфорта — свет, температура, влажность. Закрепил какие-то бревна в широкой пластиковой ванне. Она на них, как древнегреческая богиня, возлежала. Оливер только ухмылялся. Ну а я, получается, познакомился с Елочкой последним.

Мы ее в шутку так назвали, тем более что иголки у нее были. Ровный слой мягких черных игл между гладких бедер оливкового цвета. Иглы быстро твердели от прикосновений. И еще быстрее от дыхания.

Очаровывать она, конечно, умеет. Кап успел разобраться, как она это делает, объяснял что-то про споры, пыльцу… Но меня подробности мало интересовали. Я знал одно — голова шла кругом в паре метров от нее. Губы немели, твердела плоть, во рту появлялась сухость тертого кирпича. Этот момент она прекрасно чувствовала. Вела плечами и подставляла рукам гладкий живот.

Пальцы-ветви скользили по моей груди, в голове разливались муть и приторный туман. Фруктовый аромат ее мокнущей плоти ощущался на языке, стоило только коснуться ног, которые она послушно раздвигала. Она была сильной и настойчивой, она оплетала мою спину, зарывалась в волосы, до крови царапала руки, но тут же уступала, раскрывалась и сочилась каждой клеточкой своего волшебного тела. Через несколько минут мы оба были в ее густом терпком соке, кожа от влаги разгоралась и блестела. Стебли с бутонами, которые покрывали ее лицо и плечи, на ощупь устремлялись к моему рту. От прикосновения к человеческому телу бутоны распускались, оставляя на губах бледно-розовые комочки пыльцы. Я слизывал эту пыльцу, дурел, сходил с ума, погружался в небесный водопад разноцветных шаров…

А внизу ее живота открывалось такое желанное естество. Жесткая, шипастая щель, окруженная острыми черными иглами. Подобного взрыва ощущений и эмоций я не испытывал прежде. Впихнуть в нее член — сдирая кожу, глубоко царапая плоть, до уретры протыкая дрожащий от вожделения кусок собственного мяса, — предел мечтаний, высшая цель. Кровь лилась из вспухших до боли вен. Она наполняла голодную злобную дыру, смешивалась с древесным обжигающим соком. И с каждым ударом бедер все сильнее.

Воображение милосердно отступало, скрывая то, что происходило со мной внутри ее жгучих глубин. Ярость, с которой исторгалось мое семя, сменяла липкая волна паники — пару раз я боялся, что извлеку из ее лона лишь рваные лоскуты.

Раны оставались глубокие и обильно гноились. Но я умею обращаться с аптечкой.

Впрочем, я снова и снова трахал ее, не дожидаясь заживления.

* * *

— Вопрос не забыл? — спрашиваю.

Старина Олли дрогнул, теперь и я могу изобразить улыбку.

— Как можно? У меня с головой полный порядок.

Зря он притворяется. Дружище, прекращай, я тебя прочитал. Повторяю:

— Ты ее трогал?

Если он и в этот раз не ответит, сделаю в нем дырку. Поднимаю точку прицела на подбородок. Он не может ее видеть, но раздраженно меняет тон:

— Да. Трогал, как и все. И ты это прекрасно знаешь. Дальше — что?

— Зачем ты ее трогал? — Вот тут я дам ему время подумать.

А себе — оглядеться. Наш спонтанный допрос проходит в неуютном, даже по местным меркам, помещении. Окон, конечно, нет. Много свободного места. Кровать, пара металлических шкафов. В одном углу — пластиковые коробки и приборы, в другом — пачки бумаг и снова коробки. Рабочий бардак. Все, кроме кровати, можно выкинуть — атмосфера не изменится. Оливер прописался здесь с самого прибытия. Так и не обжил. Ощущение, что сидим в забытой институтской кладовой. Как он тут вообще время проводит?

— Не я один ее трогал, — произносит он. — И Кап, и ты…

Перебиваю:

— Кап мертв.

— Да. Мертв. А ты, походу, окончательно рехнулся…

— Ага, рехнулся, — соглашаюсь. Почему бы и нет? Опускаю руку в карман за холодком металлической зажигалки. — Я это уже услышал. Так ты просто развлекся с ней, или все серьезно?

— Какого черта! — Маска его хладнокровия дает трещину. — А если она хочет быть только со мной?

* * *

Кап тоже любил ее. И тоже думал, что она от него без ума. Сейчас я даже благодарен, что он так долго не подпускал нас к Елочке. Мы на станции всего-то вторую весну. Сразу троих перебросили через весь континент. Формировать новый состав экспедиции не стали, передислоцировали готовую команду. Разумно, но без происшествий у нас прошли только первые полгода. Потом мы нашли Елочку.

Кап был умен. Он, скорее всего, прекрасно понимал, в какую западню себя загнал. Несколько месяцев он смог наслаждаться ее незабываемым обществом. Он не видел в нас соперников и наивно полагал, что нашел свой маленький уютный рай. Сильный и волевой человек — тем страшнее было наблюдать его последние дни.

Сначала мы почувствовали запах. Запах испорченного сыра — аммиак с дерьмом. Кап болезненно воспринял шутки на свой счет и стал нас избегать. Да мы и сами не ходили ни в его часть станции, ни в резервные корпуса. Мне до закрытых лабораторий нет дела, а Оливера Кап нагрузил какими-то внешними исследованиями. Несколько недель мы его вообще не видели, общались по радио. Оливер предлагал помощь, но шеф отмахивался и уверял, что слегка приболел.

В какой-то момент он перестал выходить на связь. Я надел защитную медицинскую маску и пошел его проведать.

Следы босых ног я увидел сразу. Словно кто-то наступил на недожаренный омлет и разнес его по всему коридору. Следы вели в туалет, оттуда же раздавались стоны.

Кап сидел на унитазе, широко расставив бледные волосатые ноги, абсолютно голый. Грязный, пропитанный гноем комбинезон валялся рядом. Сквозь осклизлые дыры расслоившегося живота прямо в воду сливного отверстия свисали жирные серые кольца. Судя по глубоким рваным надрывам, внутренности были расчесаны до дыр. Из них вытекала темная кровь и бурые пузырьки экскрементов. Виднелась выпавшая прямая кишка, блестящая, словно ярко-красный хобот.

Кап апатично перебирал волокнистые комочки.

Я не знал, что именно хочу найти, но сунул руку в липкий карман его комбинезона. Там лежал электронный ключ.

Елочка стала моей.

Неправильно так говорить, но я рад, что Кап умер в тот же день. Иначе он встал бы передо мной, как сейчас я стою перед Оливером. Кап превратился в гнилое беззащитное препятствие, сгорел изнутри заживо — его уничтожила медленная неумолимая зараза. Он был отравлен и долго, мучительно умирал, скрывая это от нас, пока в его животе не забродил бульон из внутренностей.

Не я приложил руку к его смерти. Елочка — она ядовита.

* * *

— Еще один влюбленный? — произношу и умиляюсь себе, вот теперь почти можно закурить.

Сейчас он начнет объяснять. У него, мол, с ней «по-настоящему», не то что у других. Жизнь не похожа на учителя, да, приятель?

Оливер пытается ответить, но мне проще вновь его перебить:

— Такой расклад только убеждает меня в правоте, — показываю глазами на оружие. — Я легко могу решить вопрос конкуренции.

— Хорошо, пусть так. Мы оба понимаем, во что вляпались. Если я соглашусь с твоим предложением, ты дашь мне уйти?

Эх. А как все хорошо начиналось. Считает, что может меня провести.

— Когда ты впервые ее попробовал? — спрашиваю.

Он понимает, к чему я клоню. Словно сытый лис, медленно растягивает щербатую улыбку, убирает руки со стола и скрещивает их на груди.

— Пару недель назад, — произносит он.

Гаденыш больше не таится. Шлифуя каждое слово, он добавляет:

— А ты гниешь второй месяц. Нет? Больше?

Оливер прав, и математика тут проста. Мне остались считанные дни, мое тело тлеет все глубже. Скоро я сдохну, и она окажется в его власти. И хотя старина Олли, вкусив ее, теперь тоже фактически мертвец, у него будет достаточно времени, чтобы делать с ней что угодно. Вынести это знание мне тяжелее, чем переварить тошнотворный привкус последних дней. Он думает, я не выстрелю. Дурачок. Так что же наперво — закурить или снести ему башку?

— Знаешь, Олли, я при любом раскладе зашел попрощаться… — договорить не успеваю.

Стол ковшом бульдозера врезается в мой живот, ножки стула предательски взвизгивают, а потолок резко дергается вниз. Сукин сын вскакивает на ноги, мгновение он готовится для второго рывка. Слишком долго, дружище. Спинка моего стула еще не успела коснуться пола, и удар при падении не сбил заряженную свинцом руку. У меня пока отличная реакция. Кашель выстрела слышу вдогонку красному вееру, распахнувшемуся из шеи моего визави. Его голова взвивается вверх, но уцелевшие лоскуты кожи не дают ей оторваться. Она описывает дугу, словно кочан капусты в полиэтиленовом пакете.

Я падаю первым. Странно: не чувствую спиной удара. Оливер валяется где-то за перевернутым столом, смотреть на него мне неинтересно. Поднимаюсь и разминаю шею. Вот и поговорили.

* * *

Финал истории близок. Я иду к ней. В этот раз не с пустыми руками. Она оборачивается через плечо и подбирает под себя локти и колени. Делаю пару шагов — ее тугие ягодицы покачиваются прямо перед моим животом. Прозрачная смола благоухает между нами и тяжелой каплей медленно вытягивается вниз.

Я расстегиваю комбинезон и вынимаю из засохших бинтов набухший до боли член. Свежие ранки трескаются, корочки стягивают кожу, из-под них выглядывают желтые комочки выделений. Голова кружится, я не замечаю, как оказываюсь в ней. Голос боли звучит сладким контральто. В животе все расслабляется, я ничего не могу сдерживать внутри себя. Ее грубая жесткая трещина жует воспаленный орган, прокалывает его шипами, чавкает кровью и мочой, как обезумевший от голода пес.

Я доверяюсь ей, замираю и стараюсь не думать, что с каждым ударом ее сочного тела в меня проникают все новые и новые порции отравы. Она великолепно чувствует необходимый ритм — скорость заметно возрастает. Зеленые бока трепещут, будто влекомые подводным течением. Мокрое лоно, словно покрытое изнутри измельченным наждаком, высасывает из меня остатки воли.

Она ждет, чтобы я гладил, ласкал ее гибкую поясницу.

Не могу, дорогая, руки заняты.

Я отвинчиваю крышку канистры и, не выходя из пульсирующего жерла, плескаю добрую порцию содержимого ей на спину. Потом еще и еще. Едкий запах наполняет комнату — пары бензина обжигают ноздри.

Она чувствует, как химия забивает ее поры, извивается, но не прекращает толкать мои бедра своим божественно упругим задом.

Самое время чиркнуть кремнем.

Андрей Миллер

«Последний из»

Меня нередко спрашивают, почему я так выгляжу и что я вообще такое.

Кто-то сразу, кто-то — спустя время, решившись. Некоторые спрашивали через несколько лет, в подпитии или между делом. Большинство, впрочем, понимает: глупо задавать вопрос, ответ на который лучше не знать. Либо я просто кажусь им слишком страшным. Это неудивительно и меня вполне устраивает.

Эльфийка спросила утром, когда я уже собирался.

— Это долгая история. Времени рассказывать нет.

Милейшее создание: кожа — как молоко, тоненькие стройные ноги, почти детское личико, хотя ей наверняка лет сто от роду. Один глаз зеленый, другой голубой. Ну и ушки, которые многим так нравятся — даже тем, кто вообще-то презирает эльфов. Красавица явно стоила дороже суммы, в которую обошлась, но у меня к деньгам отношение серьезное. Условия оговариваются заранее и не меняются, половина монет вперед. Касается любой сделки: не важно, кто кому платит. Правила всегда одни.

Я натянул плотные кожаные штаны, затем сапоги, сунул кинжал в голенище. Застегнул пояс, на котором таскаю широкий тесак. Еще один кинжал, маленький — в левый рукав куртки. Накинул глубокий капюшон, без которого не хожу: мою харю лучше лишний раз не светить.

— Прощай.

В городишке было всего две таверны — но хорошо, что хоть так. Я не останавливаюсь в том же месте, где меня ждут.

Радует, когда встречу назначают ранним утром. По моему опыту — это черта деловых. Тех, кто не доверяет вечернему шуму: ведь только кажется, будто во всеобщем гаме никто тебя не слышит. Наивно. Кому надо — подслушают, а вот на рассвете подобраться сложнее.

Таверну я обошел еще накануне, только приехав в город. Выяснил, где вход для прислуги, где сгружают припасы. Стараюсь не заходить куда-либо, не будучи уверенным, что смогу выйти.

Внутри было тихо, накурено, наверняка неприятно пахло — но с запахами у меня определенные проблемы. Забулдыга храпел посреди зала, скрюченная бабка неловко мела мол. Свечи за ночь оплавились, камин потух. Наверное, было холодно. Тепло я более-менее чувствую, холод — практически нет.

Я сразу понял, кто именно меня ждет. Вон тот, в углу.

— Ты Гор или Бирн?

Характерный голос. Переливается, словно ручей журчит или хороший музыкант водит смычком по струнам. Сразу ясно, кому такой принадлежит…

— Гор.

— Значит, Бирн опаздывает. Присаживайся. Меня зовут Ойлимайоллмэйр.

Об древние имена всегда язык сломаешь. Но раз «-мэйр», значит — не из простых. Не из таких, что за пару медяков ложатся с постель с любым путником, даже с уродом вроде меня. Нет-нет-нет, тут совсем другая ситуация. Он знатен.

Это был эльф, разумеется. Вполне типичный. Ростом не меньше двух метров, стройный, гибкий, бледнокожий, с ухоженными длинными волосами, из которых торчали кончики заостренных ушей. Ойли, как я сразу решил его называть, носил красивый камзол и сорочку с накрахмаленным воротом. На его тонких пальцах были длинные ногти и дорогие перстни. Возраст, как обычно у ихнего племени, не определишь: может быть двадцать, пятьдесят, сто, триста. Иной раз и больше.

Ойлимайоллмэйр наклонился ко мне, заглянул под капюшон. Он оказался из тех, кто спрашивает сразу.

— Кто ты такой?

— Человек.

— Я знаю, как выглядят люди. Не так.

— Родился человеком. Это долгая история, а у нас деловой разговор.

— Твоя правда, Гор. Если сговоримся, будет достаточно времени на долгие диалоги. Расскажешь свою историю, а я сам… о, могу поведать много разных. Я хороший собеседник.

— Не люблю истории.

— А что ты любишь, Гор?

— Работать.

— Работу я предлагаю интересную, об этом можешь не беспокоиться.

— Похоже, мне везет на дела с эльфами.

— В смысле?

— Да так… шутка. Просто только что из-под эльфийки вылез.

У меня с чувством юмора не очень, а эта шутейка оказалась из совсем уж неудачных. Эльф разозлился. Я определенно затронул его за живое.

— И зачем ты об этом упомянул, Гор? Тебе захотелось задеть меня, да? Оскорбить мой древний народ? Для чего были эти слова?..

— Спокойно, спокойно! Мне плевать, на кого работать. И твой народ я не оскорблял. Посмотри сам: думаешь, подобной образине кругом рады? Что люди, что эльфы, что гномы. Если хочешь знать, я твою соплеменницу даже не трахал.

Ойлимайоллмэйр удивился. Так удивился, что его гнев вмиг прошел.

— А что же ты с ней делал?

— Долго объяснять.

— Ладно, как-нибудь потом… давай дождемся Бирна.

Бирн опоздал, но не слишком. Это оказался крепкий мужик лет тридцати пяти, с густой бородой и гладко выбритым черепом, в новенькой кольчуге. У него был широкий лоб и суровые светлые глаза, свернутый нос и вытатуированные на шее узоры — они уходили под воротник, наверняка покрывали все тело. Брутальный малый.

Каждая вторая придворная дама, тонкая ценительница искусств, потекла бы при виде Ойли — если не слишком ненавидит эльфов. Каждая служанка такой дамы раздвинула бы ноги перед Бирном. То ли дело со мной…

Наемник меня о внешности не спросил.

— Я Бирн, сын Йотгара. Из Поющих Мечей!

— Поющих Мечей перебили десять лет назад. — заметил я. — Под корень вырезали в Койрнхолде.

— Да. Но я сижу здесь, а не сгнил во рву и не склеван воронами: это кое-что обо мне говорит.

Кое-что это о Бирне говорило. Например, что он тверже гвоздя в крышке гроба и его хрен убьешь. Или это парень из тех, кто дает деру, почуяв серьезную заварушку. Или — что он подпоил своих друзей, открыл двери убийцам и уехал из Койрнхолда, звеня набитым кошелем. А может, Бирн десять лет назад был достаточно симпатичным, чтобы те дикари использовали его вместо бабы по кругу и отпустили живым за большие старания.

Некоторые факты могут рассказать о личности очень разное. Зависит от угла зрения.

— После я путешествовал по югу. Бывал и в Великой Пустоши, и даже дальше. Недавно вернулся, потому что слишком хорошо воевал за проклятых конелюбов. Им не нравятся наемники, остающиеся живыми к концу войны и требующие плату. Вот это я привез с собой.

Бирн вытащил из-под кольчуги огромный кривой зуб, который носил на кожаном ремешке.

— Этот клык я собственными руками вырвал из пасти дракона!

— Так ты драконоборец?

Я уловил на бесстрастном лице эльфа тень саркастической улыбки.

— И драконоборец тоже. Я убью любого, из кого течет кровь, если плата стоит того.

Брехня, конечно. Никто не видел драконов уже лет сто — Ойлимайоллмэйр наверняка их застал, но явно не Бирн. Хотя… если он не врал насчет южных земель… о степях чего только не болтают. Один караванщик заливал мне, будто у тамошних баб щель поперек и три сиськи. Может, водятся и драконы. Но я сомневаюсь.

— А если не течет? — вот теперь эльф точно улыбнулся.

— Если кого-то можно убить, я его убью.

Сильное заявление.

— Славно. Ну а ты, Гор? Хотя бы пару слов для знакомства.

— Я давно работаю, у меня есть репутация. Ты явно слыхал всякое, раз пригласил на встречу. Давай к делу.

— Разумное предложение. Дело предельно простое по своей формулировке, но сложное по сути. Я собираюсь направиться на север, к замку Дарвик, а после пересечь реку Кирн и лес, который лежит за ней. Конечной целью моего небольшого путешествия является один из пиков горной гряды, которую среди людей зовут Зубцами. Думаю, вы уже поняли, какие именно опасности ждут любого на этом пути.

Мы кивнули. Тут все совершенно ясно. И полушутливый вопрос эльф задал Бирну не просто так…

— Поэтому мне нужны попутчики. Крепкие, опытные и отчаянные парни. Хотелось бы минимум пятерых, но не стану кривить душой: хороших наемников тут найти сложно. Они все или никуда не годятся, или уже наняты. Так что хватит и двоих, если это серьезные люди.

Он озвучил сумму. Такую, что у Бирна не только глаза округлились — наверняка и член привстал.

— Я человек серьезный!

— Деньги хорошие. — сказал я. — Но, во-первых, половина вперед: иначе не работаю. Во-вторых, условия оговариваются до начала и более не обсуждаются. Правила всегда одни. Так что в твоих интересах рассказать все подробности. Зачем тебе на Зубцы?

— Хочу встретиться там кое с кем.

— С кем и для чего?

— Его имя Митринидидат. Оно вам обоим ничего не говорит, правда?

Мне точно не говорило. Похоже, и Бирну тоже.

— Значит, это не особо важно. Что до «зачем»… вы оба знаете о проблеме, возникшей в северных землях великого короля Горольда. Я полагаю, что Митринидидат поможет мне ее решить. А когда я решу эту проблему, то… рассчитываю на некоторую благосклонность в столице. Мне от короля кое-что нужно. Теперь вы понимаете, почему сумма такая большая, помимо самой по себе опасности похода.

— А почему ты не обратился к своим? — я понадеялся, что на этот раз расовая гордость Ойли не будет задета.

— Потому что с эльфами я в этом вопросе общего языка не найду. Даже за деньги. А вот с людьми и… кем бы ты, Гор, ни был… надеюсь найти. Ваш век короток, вы вечно пытаетесь все успеть. Вам нужно золото. А мне нужно попасть к Митринидидату.

— Этот хрен с горы… он какой-то колдун? — спросил Бирн.

— Можно выразиться и так.

— И ты тоже?

— В некотором роде да.

Это вполне объясняло, почему эльф готов отправиться в опасную дорогу с такими типами, как мы двое. С эльфийскими волшебниками шуток лучше не шутить, пытаться кинуть такого — дурная идея. Я слышал об одном пареньке, который попробовал: прирезал ночью своего нанимателя и смылся с деньгами. То, что с ним случилось после — хуже смерти. И даже хуже моей судьбы.

Бирн, кажется, это понимал. Его счастье, если понимал.

Вскоре мы выпили за сделку, хотя я обычно не пью хмельного. Только когда угощают, чтобы не было лишних вопросов. Хмель на меня давно уже не действует…

* * *

До Дарвика было не рукой подать, но и не слишком далеко: пара дней для всадника. Эльф ехал на прекрасном серебристом скакуне той породы, которую ихний народ разводит. У Бирна была степная лошадь, что отчасти убеждало в правдивости рассказа о странствиях. Что до моего коня, то… он меня устраивал. Я вижу в животных лишь транспорт и никогда к ним не привязываюсь.

Да и вообще давно ни к кому не привязываюсь.

В северных землях нашего великого и прекрасного королевства дела всегда шли не очень, а уж в окрестностях Дарвика сделались совсем дерьмовыми. Война никому и ничему не идет на пользу, разве только прекрасно избавляет от морщин: большинство участников, вольных и невольных, до них не доживает.

А здесь война была еще паскуднее обычной, потому как противник… Ойли по дороге рассуждал как раз об этом.

— Мой народ, конечно, напоказ отрицает какую-либо связь с восстанием энтов. Но я считаю — не пристало эльфам так нагло лгать. Именно лесные кланы, жившие за рекой Кирн, разбудили энтов. И они сделали это абсолютно сознательно, вовсе не по случайности, как тоже иногда утверждают.

— А зачем?

Я-то догадывался, но Бирн был не в курсе местных событий последних лет.

— Лесным эльфам никогда не нравилось соседство с людьми. Они ведь не такие, как я и мэйры моего круга. Нет, не хочу сказать о лесных плохо, однако следует называть вещи своими именами: те кланы всегда были… диковаты. А когда бароны Горольда решили рубить деревья на северном берегу Кирн, потому что король требовал материалы для кораблей, терпение эльфов быстро лопнуло. Видишь ли, Бирн, среди моего народа хватает поклонников Старого Уклада. Для них эти леса — что ваши церкви. Как бы ты отреагировал, начни эльфы жечь церкви?

— Я не верю в Единого. Я поклоняюсь богам бурного моря и соленого ветра.

— Ну хорошо… у вас капища, да? Идолы. Начни эльфы жечь их, что бы ты сделал?

— Кишки бы всем повыпускал.

— Ну вот, теперь ты понимаешь. Только лесным кланам до кишок баронов дотянуться было сложно: владельцы земель редко высовывают животы из крепостных ворот. Так что друиды разбудили энтов. Эти старые глупцы думали, будто сумеют контролировать существ, древнее которых лишь драконы! Исход был, положа руку на сердце, немного предсказуемым. Энты мудры и своенравны, а главное — совершенно чужды что людям, что эльфам. Я вовсе не удивился, когда они взялись за моих лесных братьев так же сурово, как за людей… вот только у людей хотя бы есть замки. Сейчас к северу от Кирн эльфов почти не осталось. Да и дела людей на южном берегу плачевны.

— Хм… Ты хочешь помочь королю Горольду в борьбе с энтами, это понятно. И по твоим словам выходит, что для эльфов они тоже проблема. Так почему ты нанял нас?

— Мне казалось, мы все обсудили в таверне.

— Э нет, ушастый! Это Гор с тобой все обсудил. У него, дескать, правила. А я хочу знать больше!

— Все достаточно сложно. Дело, можно сказать, в методе решения проблемы, однако он тебя не касается. Твоя задача — помочь мне добраться до Зубцов, до обители Митринидидата. Так что задай-ка лучше какой-нибудь другой вопрос.

— Ну ладно. Энты эти, они ж типа… ну… живые деревья, так?

— Не совсем. Они выглядят как деревья, но не являются ими по природе. Энты и деревья… ну, с чем бы это сравнить… ты ведь путешествовал по южным землям. Видел там обезьян?

— Доводилось.

— Ну вот. Разница примерно такая же. Деревья тоже разумны, хотя вам, людям, не дано понять их разум. Однако дерево в сравнении с энтом — как обезьяна в сравнении с человеком. Если бы я назвал тебя обезьяной, ты бы обрадовался?

— Нет.

— Вот и энтов лучше с не называть деревьями. Учти на будущее.

— Учту.

Ойлимайоллмэйр фыркнул.

— Бирн, это была шутка! Во-первых, ты не знаешь языка энтов. Даже я владею им посредственно. Во-вторых, они все равно ни о чем с тобой говорить не станут, можешь не беспокоиться.

Меня мало интересовали все эти подробности, не имеющие прямой связи с работой. Зато те, что были связаны — интересовали сильно, и вопросы как раз назрели.

— Слыхал, убить энта непросто. Даже с помощью огня, хотя это самый верный способ. Но ты едешь на Зубцы, перед которыми лежит кишащий энтами лес, лишь с двумя бойцами. Теперь мне любопытно: на что ты рассчитываешь?

— Я думал, твои условия оговариваются до начала и больше не обсуждаются.

— Все верно. Условия есть условия. Ты нанял меня для охраны в дороге на Зубцы, и я буду тебя охранять. Просто уточняю тактику.

— Не волнуйся, Гор. Я дам тебе и Бирну кое-что, весьма облегчающее борьбу с энтами.

— Что?

— Скоро узнаешь: именно за этим мы едем в Дарвик.

Замок показался на горизонте к вечеру второго дня. Я никогда не бывал здесь, но представлял Дарвик именно так: небольшой крепостью на одном из холмов, тянущихся по южному берегу Кирн. Крепостью, внушающей уважение в военном плане и полностью лишенной красоты. Примерно такие замки возводили далеко на востоке орки: крепкие и уродливые.

Орочьих-то крепостей я немало повидал. Только там моя внешность почти никого не смущала.

С холма открывался хороший обзор, но то днем: сейчас уже стемнело, я не мог ничего разглядеть в окрестностях. Оставалось оценить со стороны сам замок. Северная стена обросла строительным лесами — похоже, недавно ее кто-то упорно ломал.

Нетрудно догадаться, кто. Ворота оказались закрыты, но вовсе не из-за угрозы энтов.

Вокруг Дарвика вырос целый лагерь, и я сразу же понял: не военный. Это были беженцы, многие сотни людей, и далеко не все обладали палатками или хотя бы шалашами. По большей части несчастные оборванцы спали у костров под открытым небом — не позавидуешь, ведь дыхание зимы уже ощущалось явственно. Неделя-другая, и здесь выпадет первый снег.

Беженцы почти не обратили на нас внимания. Я заметил, что мужчин вокруг Дарвика хватает — вовсе не одни женщины, дети и старики. Многие из пришедших к замку очень даже годились для работы или сражения телом — но, видать, не духом. Потому погасло даже то мимолетное сочувствие, которое я вообще могу испытать к кому-либо.

Это не люди в безвыходном положении. Это люди, которые слишком слабы, чтобы бороться за выход. Способные только молить о помощи, едва жизнь даст пинка. Женщинам, пытающимся согреться у тусклых костров, стоило бы найти себе мужей получше. Их плачущим детям просто не повезло с отцами. Случается: мне вот тоже не повезло.

— Пустят ли нас в замок?

Вопрос Бирна был вполне логичным. Очевидно: вся эта чернь хочет оказаться за стенами Дарвика, а барон наплыву беженцев совершенно не рад. В такой ситуации говорить с привратниками трудно. Иной раз рискуешь сразу схлопотать стрелу…

— Не беспокойтесь, друзья: мое имя отопрет эти двери.

Именно так и случилось.

Чертог барона выглядел не лучше, чем весь остальной замок. Полутемный, неубранный зал казался столь же наполненным унынием и безнадегой, как лагерь за стенами. Охраны я по пути видел совсем немного, да и в чертоге вооруженных людей было меньше десятка. Не подумайте: я вооруженных-то всегда внимательно считаю. Заметил семерых, однако прикинул, что кто-то еще может скрываться в тени.

Барон восседал на деревянном троне, тесном для его жирной туши. У властителя Дарвика была неаккуратная седая борода, а больше ничего и получалось разглядеть. Рядом с ним стоял здоровенный мужик в хорошем доспехе, без шлема.

— Зачем явился? — барон даже не стал здороваться.

— Не очень радушный прием для старого друга, Вильгельм. — судя по саркастическому тону, Ойли не особо ожидал иного. — Мы может обойтись без церемоний, конечно, но…

— Мы не друзья. Это мой дед якшался с эльфами и имел привычку звать тебя другом. Но не я. Радуйся, что тебя вообще впустили!

— О, я очень благодарен за это, поверь. А равно и мои спутники. Правда?..

— Благодарю вас. — нехотя произнес Бирн.

Я молча кивнул, не снимая с головы капюшон.

— Еще раз: зачем явился?

— Я пришел не просто так, разумеется. Но сначала хотелось бы обсудить ситуацию на берегах Кирн и некоторые другие вопросы. Я нынче путешествую, и мой путь лежит на север. Я хотел бы…

Мужик в доспехах шагнул вперед, заслонив собой барона: теперь я смог рассмотреть его лицо. Рыцарю было не меньше сорока лет. Рожа, конечно — из тех, которые под забралом лучше прятать не только ради сохранности, но и чтоб людей не пугать. Слегка милее меня. Он был гладко выбрит и гордо выставлял вперед квадратный подбородок с ямочкой.

— Отвечай на вопросы барона, эльф.

Ойли ничуть не смутился.

— Вильгельм, а этот человек между нами правда необходим? Ты что же, думаешь — я нападу? И если вдруг захотел бы — считаешь провинциального рыцарюшку достойной защитой от меня?

Эти слова «провинциальному рыцарюшке» очень не понравились. Он сделал еще шаг и, хотя не схватился за рукоятку меча — но выдвинул ножны вперед.

— Выбирай слова!

Ойли хотел было ответить, но тут заметил меч.

— Вильгельм! Ты доверил один из клинков Лэйхвойнфьорлламэйра этому… эээ… человеку? Даже не члену своей семьи? Надеюсь, второй меч не подпирает дверь нужника. Ты правда думаешь, что какой-то присяжный рыцарь, пусть даже самый верный, заслуживает подобной чести?

Рыцарь явно полагал, что заслуживает.

— Не «какой-то»! Я сир Оуэн из Бэрритона, третий сын лорда Перри. Человек старого рода, уважаемого по всему северу. И я, если хочешь знать — в прошлом рыцарь понтифика Милто. Один из семидесяти двух паладинов, а это дает права на многое.

Обычно я держу язык за зубами. Практически всегда держу, потому что платят наемнику совсем за иное — а от лишних слов только лишние неприятности. На свете мало вещей, которые могут заставить меня ляпнуть что-то, когда следует молчать и глядеть по сторонам. Но вот то, что сказал Оуэн…

— Ты лжешь.

— Что?!

— Я бы слова не сказал, назовись ты бастрадом короля Горольда. Или скажи, что давеча хером перерубил пополам энта. Поверил бы в байку о том, как ты дал за щеку королеве. Допустим. Но ты сказал, что был одним из паладинов Милто, а это ложь.

Его глаза блеснули в полумраке чертога. Знакомо. Ярость, вот что это, и ярость не от праведного возмущения. Да, мы оба знали: Оуэн никогда не был среди паладинов покойного понтифика. Не грех еще поверить, что Бирн — действительно последний из Поющих Мечей. Но вот Оуэн точно лгал. Похоже, лгал давно и успешно, сам почти поверил. Поэтому теперь он рассвирепел.

Ну же, говнюк. Что ты сделаешь, а?..

— Довольно! — взвизгнул барон. — Оуэн, не обращай внимания на вонючего бродягу, которого друг моего деда изволил сюда притащить. В последний раз спрашиваю тебя, Ойлимай-оллмэйр: чего ты хочешь? Зачем ты явился в Дарвик?

— Ради мечей, Вильгельм.

— Не отдам.

— А я и не прошу отдать их просто так. Хотя мог бы, потому что клинки Лэйхвойнфьорлламэйра не принадлежат тебе, никогда не принадлежали и не будут. Это не наследство. Ни твой отец, ни твой дед не владели ими, и ты знаешь это не хуже меня. Равно как знаешь, почему мечи оказались в Дарвике и почему больше столетия никто не вспоминал об этом. Но сейчас они мне нужны. И настолько, что я готов их купить.

— Купить? Ха! Эти мечи бесценны!

— Да, в том-то и дело. Поэтому никто больше за них и медяка не даст. Кстати, ты рассказал сиру Оуэну, что за оружие он таскает на перевязи? Сомневаюсь. Просто решил позаботиться о своей безопасности, а это понятное желание. Ведь очевидно, что ты боишься энтов, и любой на твоем месте боялся бы. Никаких проблем. Я дам достаточно золота, чтобы нанять хороший отряд: способный защитить если не Дарвик, то хотя бы тебя лично. Но мечи нужны мне, Вильгельм.

— Хера лысого ты получишь. Вали из моего замка!

Ойли тяжело вздохнул.

— Вильгельм… Ты ведешь себя грубо. Я не терплю грубость, но из огромного уважения к твоим предкам призываю: угомонись. Из меня вышел не лучший друг для прежних властителей Дарвика, однако поверь — враг я просто превосходный. Тебе такой точно не нужен. Не следует со мной ссориться. Хочешь прогнать? Я уйду, конечно. Мечи мне нужны, но не настолько, чтобы доводить дело до беды. Кроме того…

— Оуэн, выведи их!

Присяжный рыцарь еще только ногу поднял для шага, а я уже оказался между ним и эльфом. Вот теперь Оуэн взялся за рукоятку. И улыбнулся.

— Хочешь дать мне повод, бродяга?

— Нет. Эльф еще не закончил говорить. А моя работа — обеспечить ему такую возможность.

Иногда моя рожа все-таки дает определенные преимущества. Когда я медленно, чтобы резкое движение не восприняли неправильно, стянул с башки капюшон — несчастный телохранитель барона побледнел, аки покойник. Он бы обделался на месте, не грей задницу какой-то древний меч, если я правильно понял разговор.

— Ты… ты что такое?

— Ха. Ты бы прекрасно знал, что я такое, кабы действительно служил понтифику Милто. Но ты не был среди паладинов, никогда не был. Поэтому я тоже не против… получить повод.

— Что за тварь ты привел в мой чертог?! — барон подался вперед: вряд ли сумел меня хорошо разглядеть, но хватило и так.

— Сам не знаю, Вильгельм. Это просто наемник, сопровождающий меня в пути. Можем обсудить интригующую загадку его природы в застольной беседе, как только покончим с делом. Просто отдай мне мечи, и инцидент будет исчерпан. Кстати, Гор, эти увещевания касаются и тебя. Не имею понятия, почему тебя так заботит, кто называется паладином покойного Милто в северной глуши. Это разумно обсудить позднее, в менее напряженной обстановке. А ты верно заметил, что сейчас работаешь на меня. И твой наниматель меньше всего на свете хочет кровопролития в этом зале.

Ойли был прав. Я повел себя непрофессионально и без нужды осложнил ситуацию. К сожалению, у всех есть слабые точки: даже у меня. Я давно толком не чувствую боли и жара, равнодушен к холоду, жру и пью не чаще змеи. Но есть вещи, способные пронять.

— Убирайтесь. Из. Моего. Замка!

— Это твое окончательное решение?

— Окончательное!

— Хорошо. Мы уходим. Наслаждайся жизнью, Вильгельм, пока есть возможность: как говорил твой дед, «удача — миг, несчастье — рок».

Мы бы так и ушли несолоно хлебавши. Однако барон еще не сказал Ойли все, что хотел. Когда два худосочных стражника уже отворяли двери, он прокричал нам вслед:

— И не смей возвращаться! Я не желаю тебя видеть и вообще не хочу смрада эльфятины в моем замке! Это ваши навели на нас лесных тварей! Ты и теперь привел с собой нечестивого выродка! Проклятое племя, отцы всех зол!

Никогда эльфы не были ровней людям в королевстве Горольда. Даже мэйрами, знатнейшими из них, иной раз могли так вот подтереться. Однако… Ойли замер в дверях. Ответил барону, не оборачиваясь: холодно, сухо, не слишком громко — но так, чтобы все отлично услышали.

— Вильгельм, я готов стерпеть неуважение к себе лично. И твой отказ тоже. Ты не унаследовал ни красоты матери, ни отваги отца, ни мудрости деда — грешно на такого человека обижаться. Но не смей, даже не думай оскорблять мой народ. Возьми свои слова назад.

— Пошел в задницу! Пошел ты, и пошел каждый из эльфов туда же!

Я хорошо запомнил разговор в таверне и сразу догадался: вот теперь ничем хорошим ситуация не закончится. Впрочем, как сказать… я не люблю болтовню. Предпочитаю действовать. А когда эльф наконец подал знак — настало время именно для этого.

Первым делом я схватился за кинжал, который прятал в рукаве. Метнул его в ту местную харю, что была ближе. Завертелось…

* * *

Мы спускались к берегу — туда, где лошади могут перейти реку Кирн вброд, если верить эльфу. А не верить ему оснований не было. Под копытами коней трещал тонкий лед, которым покрылись лужицы. Шум Дарвика, половина которого наверняка захвачена беженцами, а половина должна была к этому времени выгореть, остался далеко позади.

— А ты, эльф, силен. — разговор снова начал Бирн. — Теперь не пойму: зачем тебе охрана, да еще за такие деньжищи?

Подобная мыслишка и у меня промелькнула. Ойли вопрос не смутил, но и подробно отвечать он не стал.

— Энты гораздо опаснее кучки стражников и горе-рыцаря. У тебя нет вопросов поинтереснее? Например, насчет этих мечей?

Мечи, которые эльф пытался получить у барона по-хорошему, болтались теперь на наших с Бирном поясах. Я не удивился, что Ойли решил обойтись без древнего клинка. Во-первых, в чертоге эльф и магией прекрасно обошелся. Во-вторых, при нем имелся другой меч, работы весьма изящной, и я был готов об заклад биться: это тоже отнюдь не простое оружие.

— Хорошо, насчет мечей… я так понимаю, ими сподручно мочить энтов?

— Ими, как ты изволил выразиться, «сподручно мочить» кого угодно. Это не просто острые железяки: мечам Лэйхвойнфьорлламэйра по тысяче лет. И те, кто их ковал, использовали заклинания, даже мне недоступные. Очень старая и очень могучая магия.

— Звучит здорово!

— Только не расслабляйся. Ты воин и должен понимать, что меч — только инструмент. Важно, какие руки его держат. В этом мы наглядно убедились на примере несчастного сира Оуэна: не очень-то древний клинок помог ему против нашего общего друга Гора.

Это точно: я продырявил лживую глотку Оуэна раньше, чем он своим хваленым оружием махнуть успел. Никакой меч не будет убивать энтов сам по себе, понятное дело. И хоть я никогда не видел энтов живьем, но слышал о них много — от серьезных людей. Таких, что ради красного словца не стали бы преувеличивать. Разве что самую малость. Красиво не приврать, мол — историю не рассказать.

Поэтому я не люблю истории. Ну, не только поэтому. В том числе, вот так верно.

— А таких мечей только два? — любопытство Бирна не иссякало.

— Их было выковано семь. Два, судя по всему, утрачены безвозвратно.

— А где еще три?

— Вряд ли эта информация тебе пригодится. Они хранятся у владык куда более могучих, чем барон Вильгельм. И ни один обладание клинком Лэйхвойнфьорлламэйра не афиширует. Как ты можешь догадаться, неспроста. Кстати… надеюсь, вы оба понимаете: мечи в вашем распоряжении только на время нашего чудесного путешествия.

— Понимаю, ясен пень.

Ироничное вышло у Бирна выражение. Сам я просто кивнул.

— Хорошо. И не забывайте об этом. Иначе очень расстроюсь, а как вы могли заметить — в гневе я… не особенно приятен.

В этом я не сомневался, но по-настоящему неприятные вещи начались чуть позже: когда мы пересекли реку и приблизились к лесу.

Поначалу это были простые деревья, ни на каких энтов совсем не похожие. Дубы, тисы, ясени, березы — хвойные, наверное, начинались чуть дальше. Зато уже тут началось настоящее дерьмо. Показалось, будто я вижу ноги повешенных.

Нет, ноги-то действительно были — только этих людей не вешали. Они были нанизаны на ветви: кто через живот, кто через грудь, целыми гроздьями — как куски мяса на деревянной шпажке. Где двое на одной ветке, где трое, четверо, пятеро… Кровь стекла и уже не была видна на земле: давно висят, ушла в почву. Из некоторых трупов свисали внутренности. У тех, кто болтался ниже прочих, ноги оказался обглоданы или вовсе отгрызены: дотянулись лесные звери.

Бирн не выказал отвращения, тем более испуга. Но ему снова стало любопытно.

— Видишь ли, любезный спутник, энтов до сих пор было очень мало по простой причине: они просто не могут размножаться естественным путем. Энты практически бессмертны в смысле гибели от старости, но задуманы на заре мира вовсе не для того, чтобы заселить его полностью. Однако после пробуждения эти мудрые существа нашли способ размножаться. Не знаю, сами ли они дошли до подобного колдовства, или опять постарались друиды… Но результат налицо. Скоро вы, друзья, увидите… последующие стадии.

Ойли оказался прав: то, о чем он говорил, попалось на пути буквально через полчаса, едва-едва мы начали углубляться в лес.

— Не волнуйтесь, это еще не энт.

А было очень похоже. Породу этого дерева я не мог определить — оно уже начало меняться. И ветви шевелились явно не от ветра: сами по себе, пусть пока неуверенно. Они крепко опутали девушку, которая была еще жива. Жертва кричала бы, не заползи толстая ветка глубоко в глотку: теперь могла только пучить глаза. Другие гибкие ветви, поднявшись спиралью по ногам, залезли в девчонку снизу. Уж не знаю, через какую дырку. Может, через обе.

— Эй! Стойте. Надо ж ее снять оттуда!

— Поздно.

— И верно, уже поздно. — поддержал меня Ойли. — К тому же это вовсе не ваша забота. Я плачу за охрану в дороге и не намерен задерживаться попусту.

— Попусту?!

— Не повышай на меня голос, Бирн, будь так добр.

Северный воин, злобно зыркая, ткнул в каждого из нас пальцем. Он пару раз уже было начинал говорить — набирал воздуха в грудь, разевал рот, но в последний миг осекался. В итоге только процедил:

— Люди так не поступают.

Один из нас точно не был человеком, другого таковым редко были готовы признать. Так что Бирн высказал до смешного очевидное. Это должно быть звучать обидно? Смех и грех. Я не реагирую на подобное. Да и эльф, при всей его чувствительности к расовому вопросу, только фыркнул. Экий моральный ориентир: то, как поступают люди!

— И с Дарвиком все-таки вышло неправильно. Я…

Что там Бирн дальше бурчал — меня не волновало. Эльфа тоже.

Дрался северянин весьма прилично, это я успел оценить, хоть схватка в замке вышла короткой. Но и другое заметил: Бирн не дрался тогда за эльфа. То есть не делал свою работу. Сражался лишь потому, что иначе его самого бы пришибли.

Он, может быть, и толковый наемник. Но не для такой работы. Мыслишка об этом еще в момент знакомства пробежала, с тех пор крепла. Бывают парни, которых хорошо поставить в строй, потому что они сильные, храбрые и отчаянные. Умеют зажигать тех, с кем стоят плечом к плечу. Но когда речь о деле вроде нашего — слишком много думают. И в них слишком много «я».

До вечера наш с Ойлимайоллмэйром попутчик оставался смурным. Может, это правильно, просто я совсем зачерствел? До сих пор Бирн болтал с эльфом при любой возможности, но теперь упорно молчал. Когда расположились на ночь — едва перекусив, завалился спать. Мне-то без разницы, дежурить в первую или вторую половину ночи. Пускай.

Я смотрел на звезды, светящиеся в прорехах высокий крон. Полагался на слух: с ушами-то все в порядке, в отличие от носа. Ничего подозрительного не слышал. Потрескивал костер, слегка шевелилась листва, ничего больше.

Не услышал я и шагов эльфа: это неприятно удивило.

— Что-то мне, Гор, нынче не спится. Из-за тебя.

Я ответил только вопросительным взглядом. Эльф уселся рядом, укутался в тяжелый походный плащ. Ихнее племя хорошо переносит холод: раз и Ойлимайоллмэйру стало зябко, значит — морозец ночью выдался нешуточный.

— Из-за твоей истории, если быть более точным.

— Не люблю истории.

— Это понятно. Раз не хочешь рассказывать, начну твою историю сам. Насколько могу о ней судить… а ты поправь, если вдруг что-то окажется неверным. История эта начинается с паладинов Милто, прославенных бойцов за дело истинного, так сказать, света вашей прекрасной веры в Единого. О том, являлся ли Оуэн одним из них, можно было узнать множеством способов, но только один вариант в полной мере объясняет, почему тебя это настолько задело. Итак, Гор, ты был паладином Милто?

— Допустим.

— Так может, назовешь свое настоящее имя?

— Ты его уже знаешь. Настоящее имя в настоящем времени.

— Хорошо, пусть так… Видишь ли, мне тоже кое-что известно о паладинах понтифика. Из самых разных источников. Например, что довольно банально, я видел гобелен в их бывшей обители: до того, как она сгорела. Знаешь, о каком гобелене я говорю?

— Возможно.

— Да-да. Список почивших героев не каждый читал до конца. Рискну предположить, что ты, Гор, был тогда Хорусом из Азоры.

— Может быть.

— Будем считать, что второе знакомство состоялось. Знаешь, меня долгое время занимала эта маленькая загадка твоей природы. Ты ведь сказал, что родился человеком, но не приходится удивляться тому, насколько сложно теперь в это поверить. Уверен, ни один придворный маг короля Горольда не назвал бы заклинания или иного магического пути, коим можно обратить человека в… то, чем ты сейчас являешься.

— Я не разбираюсь в магии.

— Зато я в ней кое-что понимаю. Пока не догадался, что ты — паладин понтифика Милто, у меня не было даже версий. Но теперь зародилась одна… почти безумная, однако самые безумные вещи иногда превосходно объясняют все странности. Ты не околдован, тебя никто не укусил. Ты проклят, да?

— Предположим.

— Только не обычным проклятием. А тем, которым практически никто не владеет — хорош маг, который о подобном хотя бы слышал. Проклятие, следы которого никому не знакомы, потому что никто никогда его не переживал. Вот и никто из паладинов Милто, кроме некоего Хоруса, тоже. Пока все правильно?

Я кивнул. А смысл тут юлить?..

— Без обид, Гор, но мое любопытство вызвано не интересом к твоей личности. Я заинтригован иным вопросом: кто же проклял паладинов? Что случилось в тот вечер, когда погиб и понтифик, и все… почти все его воины? Я бы сказал, что загадка на вес золота, в самом прямом смысле.

— Это товар менестрелей да поэтов. А я наемник, слова не продаю.

— Тогда расскажи бесплатно.

— Зачем?

— В этом месте мне стоило бы пообещать, что я сумею снять проклятие. Но… не люблю лгать. Я очень часто недоговариваю, это правда, но практически никогда не лгу. Видишь ли, как уже отмечено в нашей беседе — современные маги об этом древнем проклятии знают немногое. Человек, который его пережил, пусть и… изменился при этом… интересный случай. Некоторые подробности которого могли бы сильно помочь мне в дальнейшем познании безграничного магического искусства. В курсе ведь, как заведено? Чем больше ты знаешь, тем больше не знаешь.

Я помялся немного, но засвербело вдруг желание выговориться. О том, почему у меня такая рожа, спрашивают частенько, но вопросов о понтифике я не слышал очень давно. Везде помнят о Милто и героях, которые шли за ним. Помнят, однако предпочитают молчать.

— Так кто же вас погубил?

— Сам понтифик.

Похоже, перечень моих немногочисленных талантов пополнился новым: удивлять эльфийских волшебников. Без подробностей, конечно, обойтись уже не получится.

— Почему, зачем… Его отравили, прямо на общей трапезе. Я не знаю, кто это сделал. Да и он не знал. Просто напоследок, пока во главе стола корчился, прокричал какие-то слова. Я их не понял и потому не помню. Помню только, что слова были — будто валун по залу прокатился. Или гром ударил, аж витражи вылетели. Милто не знал, кого винить, поэтому наказал всех. Ну… не умею красиво рассказывать.

Детали я действительно помню плохо. А какие помню — вспоминать нет ни малейшего желания.

— Удивительно.

— Чего удивительного? Многие бы так поступили.

— Я не тому удивляюсь, Гор. Милто был выдающимся человеком, но все-таки… просто человеком, скажем так. Он не имел контроля над силами, которые позволяют наложить такое проклятие. Насколько могу судить, для человека подобное возможно… если выразиться попроще… за счет столь безграничной ненависти, которую сложно даже представить. Мгновенная концентрация такой злобы, какой у всех эльфов на людей нет. Есть великое множество способов навредить человеку, эльфу, орку — любому существу, и убить тоже. Большинство из них не особо сложные. Но тут речь не о жизни, не о смерти: о другой форме существования или не-существования. Это не делается просто так.

— Тебе виднее.

Потом мы молчали. У меня желание болтать пропало, а Ойлимайоллмэйр думал. Не буду судить, о чем: все одно не моего ума дело.

* * *

Первая наша ночевка прошла спокойно, а на следующую случилось то, чего следовало ждать. И хотя мы ждали — все пошло не так, как хотелось бы.

Когда я проснулся, услышав что-то сквозь сон, Бирн был уже в полушаге от смерти. То ли гибкая ветвь, то ли корень — словом, какая-то деревянная дрянь обвилась вокруг его шеи. Северянин хрипел и пытался дотянуться до меча, который лежал слишком далеко. Пырился на меня, на спящего эльфа, но кричать не мог.

Твою мать!

У меня-то рукоятка меча была в руке. Вжик — и древний клинок рассек дерево неожиданно легко, так что я сразу поверил в особую силу этого оружия. Хватка на шее Бирна ослабла, он сорвал ветвь и наконец-то тоже схватился за оружие.

— Эльф!

Имя вылетело из головы. Для верности я пнул нашего спящего нанимателя и отскочил в сторону — почувствовал, что вот-вот буду атакован. Правильно почувствовал. За спиной раздался глухой удар по земле: здоровенная коряга чудом меня не накрыла.

— Сзади! — крикнул Бирн, замахиваясь мечом на что-то, чего я не видел в темноте.

Да понял уж, что сзади. Разворот, широкий удар — я промахнулся, но сорвал противнику атаку, заставил отшатнуться. Костер почти потух, глаза спросонья ничего толком в темноте не разбирали. Только силуэт дерева, двигающегося подобно живому существу.

Не знаю, как Бирн сражался позади меня, но ревел он в процессе отменно — любого медведя перекричал бы. Неважно. Я видел противника и был уверен, что в такой ситуации нет защиты лучше нападения. Выставляя перед собой клинок Лэйхвойнфьорлламэйра, пошел на врага.

Правильное решение. У твари было не две руки — четыре уж точно, а может, и все шесть: она била наотмашь каждой. Тут нипочем не увернешься то всех ударов разом, но я проскочил самую опасную дистанцию и оказался накоротке. Толстенная рука-ветвь, способная выдержать с пяток ударов хорошим топором, поддалась легче теплого масла. Я вообще не ощутил сопротивления, как будто промахнулся. Но не промахнулся.

— Ойли!!!

Нырок по удар: листья скользнули по капюшону. Я лишил энта еще одной лапы, но у него были и ноги. Пинок вышел что надо. Не успей я выдохнуть и напрячь мышцы, подготовиться — быть беде. Атак — лишь отбросило и опрокинуло на спину, но я снова вскочил, едва коснулся земли.

Бирну все же стоило отдать должное. Неистово размахивая мечом и совершенно одурело вопя, он умудрился отогнать одного или двух противников: те отступили к краю крохотной полянки, на которой был разбит наш лагерь.

Только теперь я сумел рассмотреть энта.

Это было не дерево, конечно, но и на человека существо не походило. Оно стояло на длинных, по мою грудь, тонких ногах, напоминающих две молодые березки. Само тело было массивным и похожим формой на яйцо. По бокам торчали несимметричные ветви-руки, а посередине будто угольки светились: маленькие, многочисленные глаза. Да, это не напоминало ни дерево, ни человека: скорее деревянного прямоходящего паука.

Я и сам не красавчик, но подобных уродов не встречал.

Энт неловко шагнул в мою сторону, и на миг показалось, будто тварь неповоротлива. К счастью, я не привык слепо доверять первым ощущениям. Монстр опустил лапы к земле и вдруг ловко перекатился, опершись на них — как гимнаст «колесом». Я отпрыгнул, угодил ногой в остатки костра и в итоге едва устоял.

Как оказалось, энты могут быть очень разными: Бирн сражался с чудищем, мало похожим на моего противника. К северянину из темноты тянулись тоненькие, но стремительные и наверняка очень сильные ветви, подобные щупальцам. Бирн был достаточно быстр и сноровист, чтобы подсекать их и уклоняться, но инициативой в драке не владел.

Я же как раз решил вернуть себе инициативу. Пока прокатившийся кубарем энт примеривался для нового удара, мой меч глубоко вонзился в его округлое пузо. Тварь не издала никакого звука, но явно испытала сильную боль. Судорожная попытка обхватить меня всеми лапищами сразу не имела успеха: я пригнулся очень низко, упал на колено, оттолкнулся — и проскочил энту за спину.

Меч прошил противника насквозь, и теперь чудище наконец-то рухнуло — прямо в наш костерок, подняв сноп искр. В тот же момент поля боя залило ослепительным светом.

Не от костра, конечно: это наконец-то включился в дело эльф. Деревья, обступившие наш лагерь, вспыхнули: одни просто загорелись, а другие заверещали и отпрянули. Я понимал, что кругом еще полно энтов, но их было почти не отличить от обычных деревьев, которые тоже пошли ходуном. Их будто обдало мощным горячим ветром, зародившимся в центре лагеря и подувшим сразу во все стороны.

Эльф что-то кричал. Вернее — говорил, вполне ровным тоном, но слова эти звучали громче крика. Они грохотали, переливались с мощью колокольного звона.

Противник отступал, и у меня не было ни малейшего желания его преследовать. Не оказался насаженным на ветку через жопу — и то славно! А вот Бирн как раз ломился через чащу, изрыгая ругательства. Волшебный клинок, которым он орудовал, блестел в свете огня и магии Ойли.

Скоро северянин вернулся. Он выглядел чрезвычайно довольным собой.

— Победили!

— Да, этой ночью нашему небольшому отряду сопутствовала удача. Надеюсь, что она не оставит нас впредь. Вы оба отлично показали себя, как и в Дарвике.

Я срубил несколько горящих ветвей и побросал их на тело поверженного энта. Для верности всякую гадость всегда лучше сжечь.

— Не такие уж они и страшные! Я убил как минимум троих: одного здесь, двоих вон там. Если бы воины Дарвика были под началом приличного командира вроде…

Вроде Бирна, видимо? Может, он и имел право немного похорохориться, но меня эта бравада слегка вывела из себя. Северянин хорошо сражается, но слишком много говорит. К тому же…

— Он спал.

— Что?! Да нихера я не спал!

— Я думаю, друзья, эта деталь уже не имеет существенного значения. Как говорится, победителей не судят: я намерен руководствоваться в походе именно этим принципом.

— Возможно. Но он спал на посту.

Бирн разозлился, что понятно. Шагнул ко мне, сверкая глазенками и совсем не дружелюбно держа меч перед собой.

— Я. Не. Спал.

— Мы оба знаем, что это ложь. Может, она и не имеет значения. Но это ложь.

— Ты, уродец, очень много говоришь. — довольно абсурдное со стороны Бирна обвинение. — А я тебе не Оуэн. Я подобного не позволю.

Покойный сир Оуэн тоже думал, что не позволит. Ну-ну…

— Можешь не признавать, но ты облажался. Дерешься славно, но это не все, что от нас требуется.

— Я облажался? Я?! Нихера подобного! И ты, паскуда, зовешь меня лжецом?

Не стоило продолжать разговор, конечно, но я опять не уследил за языком. Все-таки был еще в горячке боя, трудно владеть собой в подобной ситуации. Я уже давно не человек, но человеческие слабости не стали совершенно чуждыми.

— Зову. А стоило назвать еще после истории про зуб и Поющих Мечей.

Бирна будто ушатом ледяной воды окатили. Миг назад он весь пылал — чуть ли не как горящий в костре энт, а теперь похолодел. Мои слова задели его за живое по-настоящему.

— Лучше, сука, больше такого не повторяй.

— Повторю или нет, правда не изменится. Из спящего на посту такой же Поющий Меч, как из Оуэна — паладин Милто.

Не уверен, что я на самом деле думал именно так. Скорее просто хотелось слегка поддеть этого самодовольного говнюка, который нас своей расслабленностью чуть не погубил. И даже самую малость не благодарен за то, что его спасли.

Можно было и не спасать, кстати. Но тогда пришлось бы драться с энтами одному, а это не очень весело. Ладно: предположим, он правда из знаменитого отряда. Но история про зуб дракона с самого начала смердела наглой брехней. Нет давным-давно никаких драконов, а вот болтунов по свету хватает. И их надо ставить на место — лучше поздно, чем никогда.

— Если ты, гад, не извинишься, то…

— Лучше погоняйся еще за энтами. Убеди себя, что не проспал атаку. И на том закончим разговор.

— Вы правда собрались устроить драку, друзья?.. Не сказал бы, что это отвечает моим интересам, ведь вы оба на меня работаете.

Справедливое замечание.

— Если хотите выяснить, кто здесь лжец и кто спал на посту… — продолжил Ойли. — То будьте любезны отложить мечи, которые принадлежат не вам. На кулачную драку я, так уж и быть, посмотрю. Но лучше обойтись без нее. Ваш конфликт никому не нужен.

Драться между собой глупо, но я понимал, что сам спровоцировал северянина. Эх, не зря годами вырабатывал привычку помалкивать: как ляпну — так вечно какая-то хрень происходит. Но может, Бирн станет более собранным и спокойным, когда получит по харе? Многие от этого хоть немного, да умнеют. Я воткнул меч в землю.

Бирн этого не сделал.

Нет, серьезно. Этот говнюк в самом деле попытался меня зарубить — по крайней мере, так разумно к трактовать ситуацию, когда мне на башку с размаху от задницы опускают меч. Еле увернулся.

Спросить Бирна, какого рожна он творит, времени не было. Промахнувшись, он тут же рубанул еще раз — наискосок, да так, чтобы не позволить мне самому схватиться за меч. Краем глаза я поймал лицо Ойли: эльф, хоть и велел не пускать в ход оружие, следил за нами с интересом и ничего не предпринимал.

Что один мудак, что другой. Обожаю свою работу!

Я вытащил кинжал из рукава и запустил его в Бирна. Стоило бы метить сразу в рожу, но надежда утихомирить северянина пока не угасла. Так что целился в кольчугу, просто чтобы сбить напор противника. Бирн плевать хотел: сообразил, что железные кольца этот клиночек все равно не пробьет.

Он снова занес меч, но теперь уже слишком предсказуемо. Когда дерешься с безоружным, легко расслабиться. Я не стал отступать или уклоняться, а бросился прямо на северянина — и успел подставить руку, заблокировать удар в самом начале. Северянин боднул меня в лицо: нос хрустнул, но я боль чувствую весьма притупленно. Хер меня таким ударом остановишь.

Я рывком вывел противника из равновесия, зацепил ногу, использовал свой вес — и мы вместе рухнули на землю. Бирн продолжал сжимать меч и еще вполне мог сделать какую-то гадость, а мне пришлось повозиться, чтобы вытащить нож из сапога. Наконец я все-таки прижал лезвие к шее северянина.

— Достаточно? Уймешься, победитель энтов?

— Пошел в жопу! Можешь резать!

— Я мог тебя вообще не спасать. И убить мог тоже. Успокойся.

Но Бирн, прижатый мною к земле, не успокаивался.

— Можешь, сука, убить! Можешь сделать это, но знай: да, я последний из Поющих Мечей! Это факт. Режь меня, образина, но это правда!

Надо признать: звучало похоже на правду. Я все-таки хватил лишнего.

— Два нелюдя! Зря, сука, с вами связался… Но если ты, чудище сортирное, меня не убьешь — так и быть, дойдем до горы вместе. А едва только ступим на вершину — след мне простынет!

— Похоже, Бирн, тебе в самом деле пора успокоиться. Я полностью согласен на эту тему с Гором.

— Да шел бы ты в задницу, эльфья рожа! Я нанимался охранять тебя, а не жечь людские крепости! И не бросать людей, которые… да ну нахер. Чего тебе объяснять?.. Я всякого говна наслышался об эльфах. Оказывается, мало слышал!

— Давай вернемся чуть назад. — спокойно отвечал Ойли, пока я продолжал держать колено на груди Бирна и нож у его горла. — К тому моменту, когда ты сказал, что готов дойти с нами до горы. Это правда?

— Правда, мать твою! Херово слушал? Сказал же: я из Поющих Мечей. Что бы уродец твой на эту тему ни думал. Поющие Мечи от заключенных контрактов не отказываются. Это не по-нашему. Но обратно я, сука, с вами не пойду! Выбирайтесь как знаете. До горы — и я сваливаю!

— Звучит замечательно. Тебя, Гор, это устраивает?

— Мне все равно. Я защищался.

— Безусловно. В таком случае, Гор, я бы предложил тебе убрать свое оружие и оставить Бирна в покое. Рассчитываю, что и Бирн не станет махать мечом — я, кстати, велел ранее этого не делать. А потом мы быстро соберем вещи и продолжим путь, потому что спать этой ночью уже явно не доведется. Вы оба хорошо меня поняли? Никто не имеет возражений?

Я кивнул, Бирн тоже пробурчал что-то утвердительное.

* * *

Дальше мы шли в полном молчании, никто ни с кем не говорил. Огромный пролом в теле горы, явно вход в исполинских размеров пещеру, был виден уже давно — но поднимались мы очень медленно. Лошадей пришлось оставить: склон становился все более крутым, тут и там его покрывал лед.

Эльф не назвал пещеру нашей целью, но это и так было понятно.

Я особо не думал, что нас там ждет. Окончание работы — это ясно, остальное уже дело Ойли и для меня значения не имело. Подумать стоило насчет Бирна: кто знает, что ему придет в голову, когда уже никто никому не будет ничего должен? Возможно, все-таки придется его убить. Что тут скажешь? Если придется, то убью, как обычно.

Много гонора, мало профессионализма. По таким соратникам я никогда не тоскую.

Во тьме пещеры постепенно делалась различимой фигура: кто-то шел встречать нас. Я ожидал увидеть эльфа, но это оказался человек — сгорбленный бородатый старец, столь же дряхлый, сколь новехонькими и богатыми были его одежды. Митринидидат — странное имя для человека, даже для такого старца-отшельника в парчовой мантии. Но кто их, колдунов, разберет?

— Кто вы такие? — спросил старик таким тоном, будто хотел добавить «чего вам надо, я вас не знаю, пошли прочь».

— Я пришел к твоему господину.

Ах, так это не Митринидидат…

Эльф сказал старику еще какие-то слова на незнакомом языке. Не знаю ни одного из эльфийских, однако могу признать их на слух: это было нечто другое. Подобной речи раньше не слыхал. Старик смягчился и понятным любому жестом велел идти за ним.

Внутри я увидел вообще не то, чего ожидал.

Очень скоро и без того широкий проход в толще горы стал еще свободнее. Тут были люди, а точнее — прекрасные молодые женщины. Все в легких платьях, с распущенными волосами — светлыми, темными, рыжими, с ясными глазами и гордой осанкой. Каждая провожала нас взглядом, но ни одна не произнесла ни слова.

А потом был огромный зал. Своды — выше любого храма, что я видел. Тут и там горели очаги, факелы, но светло было не только из-за них. Из-за чего-то еще: будто свет висел в воздухе, как туман.

Посреди зала, подобрав лапы под могучее тело, восседал дракон. Самый, сука, настоящий.

И я говорю не о какой-то там жалкой ящерке, пыхающей огоньком, как моряк с отрыжкой. Нет, дракон даже сидя был ростом с хорошую церковную башню. Отблески пламени играли на его чешуе, а огромные глазищи светились… ну, как это объяснить? Извергающийся вулкан видали?

Без сомнения, это и был Митринидидат.

— Зашшшем ты явилссся ко мне, Ойлимайоллмэээйр?

Дракон, конечно, не говорил так, как я или вы. Пасть его не шевелилась. Однако голос я четко услышал, и остальные наверняка тоже.

Эльф поклонился: учтиво, но неглубоко.

— Разве нужен великий повод, чтобы проведать последнего из древнейшего рода? Впрочем, не буду лукавить. Я пришел не просто так. У меня есть просьба.

— Шшшто зассставляет эээльфа думать, будто я исссполню еее?

— Очень уместно, что ты обратил внимание на мою эльфийскую природу, потому что я знаю о твоих сложных отношениях с лесными братьями. Пусть все случилось очень, очень давно. Дело касается именно эльфов.

— И эээнтов?

— И энтов.

Длинная, гибкая шея дракона пришла в движение. Голова, возвышавшаяся прежде над нами, опустилась прямо к Ойли — эльф мог бы теперь поцеловать дракона в нос, кабы захотел.

— Говориии.

— Вся эта история с энтами зашла слишком далеко, и у меня есть желание избавиться от них. Желание, конечно же, продиктованное определенным расчетом, не стану обманывать. Я пришел просить тебя ненадолго покинуть этот прекрасный, хм, чертог, и тряхнуть стариной. А если точнее — спалить весь лес до берега Кирн. Вместе со столь несимпатичными тебе друидами, энтами и прочей мерзостью.

Морда дракона, конечно — не человечья, ничего на ней толком не двигалось. Но эмоции все же удавалось прочесть, вроде как у кошки. Удивление и недоверие.

— Эээльф просссит меня сссжечь сссвященный эээльфийссский лессе?

Главной причиной, по которой я пока не пятился назад, выжидая момент для рывка, была плата. Эльф с нами еще не рассчитался, а значит — и работа не завершена, так что нужно оставаться на месте. Как договорились. Правила всегда одни.

Почему не дал деру Бирн — трудно сказать. Остолбенел он как-то.

— Помилуй, Митринидидат. Ты прекрасно знаешь, что я — мэйр, и не имею никакого отношения к лесу. А те эльфы, что остались в нем — дикари, судьба которых мне безразлична. Мэйрам от них больше бед, чем от иных людей. По крайней мере, некоторым мэйрам.

Дракон склонил голову на бок: ну точно, словно огромный котяра.

— Так пошшшему я должееен тебе помошшшь?

— Помимо сказанного ранее и некоторых счетов, что с давних пор между нами водятся, хотя как-то неловко напоминать о них… есть еще кое-что. В знак великого уважения я принес тебе дар. Жертву.

— Какууую?

У меня мелькнула догадка, но жест Ойли опередил ее. Эльф, широко поведя рукой, указал на северянина.

— Самого настоящего драконоборца!

Не знаю, что из Бирна в действительности был за драконоборец. Зуб, который северянин носил на шее, по сравнению с клыками Митринидидата казался скорее зубочисткой. Вот у этого дракона в пасти прямо сабли! Так или иначе, мой коллега вышел из ступора. Дернулся то ли бежать, то ли на эльфа, то ли…

Без разницы. Я зацепил мыском сапога ногу Бирна, и славный убийца драконов рухнул носом на камень. Миг — и я снова придавил наемника коленом, как несколько дней назад.

— Пусти, сука!

— Ничего личного, Бирн, но мы все еще на работе. Не позволю дезертировать.

Я почувствовал дыхание дракона над затылком. Тварюга наклонилась еще ниже, чтобы осмотреть жертву.

— Драконоборетссс?

— Совершенно верно, любезный друг. Этот человек похвалялся передо мной тем, что расправился с драконом. Подобно подонкам, кичившимся убийством той, по которой ты столько веков горько тосковал. Прости, что бережу старую рану: приходится. Гор, покажи господину этих пиков зуб.

Я сорвал шнурок с шеи Бирна и поднял драконий клык над головой.

— Это не по-людски!.. — прохрипел северянин; мой вес не позволял ему толком вздохнуть, по-настоящему закричать.

— Так ведь ни я, дорогой мой, ни Гор, ни Митринидидат — не люди. Ты и сам это подмечал.

Дракон жрал Бирна долго. Легко мог бы убить сразу, едва я отпустил северянина — но предпочел сначала подхватить зубами и от души шандарахнуть об пол. Позвоночник и ребра хрустнули, Бирн обмяк, однако остался в сознании. Он истошно орал, пока Митринидидат волочил его туда-сюда по острым камням, отрывая ноги: они отделились по колени. Следующим укусом дракон оттяпал наемнику половину туловища, но тот еще пытался отползти на руках.

Митринидидат позволил Бирну преодолеть несколько метров, а потом накрыл своей огромной лапищей и раздавил. Кровавую кашу, оставшуюся на месте последнего из Поющих Мечей, последний северный дракон тщательно слизал. Его шершавый язык, который я едва обхватил бы обеими руками, не оставил на полу пещеры ни следа Бирна.

Эльф положил руку мне на плечо.

— Надеюсь, это было не слишком жестокое зрелище для опытного наемника.

— Видал похуже.

Насколько я понял, наш поход завершился вполне успешно.

* * *

Похоже, стоял настоящий мороз, но я-то холода не чувствую. Говорил уже.

Темное небо было абсолютно чистым — только бесчисленные звезды, ни единого облачка. Мы с эльфом поднялись на вершину, откуда можно было окинуть взглядом сразу весь лес: на горизонте виднелись река Кирн и холмы позади нее, откуда начался наш путь.

Митринидидат выбрался из пещеры. Дракон изогнулся, разминая спину после столетий под горой. Расправил огромные крылья, покрытые похожими на клинки железными перьями. Издал долгий, исполненный величия рев, от которого затряслись кроны всего леса. Пусть энты плачут, если умеют: им осталось недолго. Весь проклятый лес содрогнулся в этот миг, испытав столь нежданный для себя страх.

От движения драконьих крыльев поднялся ветер, сорвавший с безымянного пика Зубцов свежий снег. Не сразу, словно немного позабыв былые умения, Митринидидат поднялся в холодный ночной воздух. Я не особый эстет, но это было прекрасно.

В полете древнего дракона я видел все: силу, грацию, опасность, дух всеми забытой старины и абсолютно неумолимый рок.

Люди всегда боялись драконов — но драконы, как оказалось, по-своему восхитительны. Вот интересно: эльф с самого начала собирался скормить наемников Митринидидату? Вероятно. Для этого мы и были нужны. Тогда забавно, что Ойли изменил решение насчет меня. Это из-за моего прошлого? Или он всю дорогу выбирал, кто станет жертвой?

Пес знает. Да уже и не важно.

Мы с Ойлимайоллмэйром провели много времени в молчании, созерцая все это. Но в итоге музыкальный голос эльфа все-таки зазвучал.

— Расскажи мне еще одну историю. Сейчас для этого самое время.

— Не люблю истории.

— И все же. Поведай: что ты делал с продажной эльфийкой в городе, где мы встретились? Меня до сих пор занимает этот вопрос.

— Спал.

— Но ты ведь говорил, что нет. Потому и спрашиваю.

— Я говорил, что не трахал ее. Просто спал.

Ойли удивился еще сильнее, чем при первом нашем разговоре. Придется пояснить: если сказал первое слово — не держи второе в дальнем кармане. Я именно поэтому так скуп на слова. Если начнешь что-то рассказывать, потом не заткнешься. И в итоге, как вы уже поняли, ничего хорошего не выходит.

— Ты ведь знаешь, кто я такой. Я не жив и не мертв: с того проклятого дня, по воле светлейшего, мать его в сраку, понтифика, добрая ему память. Не жарко, не холодно, ни запахов, ни вкусов, ни возможности напиться. И кровь не течет из ран. Короче говоря — хер тоже не стоит. Мне просто приятно спать вместе с женщиной. На мороз-то плевать, но тепло я немножко ощущаю. Ну и это… как сказать… ты знаешь, наверное, как называется…

— Нежность.

— Да, точно. В общем, я ничего такого в кровати делать не могу, но чувствую себя с бабой под боком… немного живым, наверное. Последнее, что еще чуть-чуть делает меня человеком. Вот.

Ойли поднял глаза к небу. Не на дракона: просто на звезды. Смотрел и почти не дышал.

— Хорошая история, Гор.

Тут стоило сказать «спасибо», однако я промолчал. А потом Ойли бросил мне маленький, но туго набитый кошель.

— Вторая часть платы, как договаривались. И еще… — эльф извлек другой такой же мешочек. — Вот. Бирну его доля уже не потребуется, на той стороне бытия деньги бесполезны. Возьми себе.

— Нет.

— Почему?

— Условия оговариваются до начала работы и более не обсуждаются. Работает при любой сделке, в обе стороны. Правила всегда одни. Я не возьму больше, чем условлено.

Это понравилось Ойлимайоллмэйру еще сильнее, чем рассказ о моих странных привычках. И явно не потому, что он был рад сэкономить. Денег-то у эльфа куры и клюют, а главное… он не из таких. Редкая сволочь, предположим, но что бы ни делал — это не ради золота. Ради чего-то иного.

Второй кошель все-таки полетел к моим ногам.

— Возьми. Но не как долю покойного Бирна: я уважаю твои принципы. Пусть это будет аванс за новую работу.

— Новую?

— Митринидидат — только начало. Мне плевать на этот край и на энтов: просто нужно было обзавестись аргументом для непростого разговора с королем. Теперь мой путь лежит в столицу. Она далеко, по дороге много опасностей, а при дворе — еще больше. Пригодится кто-то вроде тебя. Кто-то вроде паладина понтифика Милто. Честного наемника. Того, кто пытается быть человеком, хотя для него это давно уже невозможно.

Долго размышлять над ответом не пришлось. Хорошие деньги, интересная работа. Интригующий своими стремлениями наниматель. Что еще нужно? Какие тут могут быть причины «против»?

— Хорошо. Но условия обсуждают заранее, ты уже в курсе. Так что…

Я уселся на снег, приглашая эльфа к долгому, обстоятельному разговору.

— …так что рассказывай: чего ты хочешь от короля Горольда?

Выходные данные

Андрей Миллер

Евгений Абрамович

Александр Дедов

Виктория Колыхалова

Сергей Корнеев

Денис Назаров

Александр Подольский

Илья Пивоваров

Юрий Погуляй

Николай Романов

Андрей Сенников

Владимир Чубуков

Герман Шендеров

Тьма под кронами

Сборник древесных ужасов

Редактор Александр Матюхин

Редактор Андрей Миллер

Дизайнер обложки Владимир Григорьев

Иллюстратор Владимир Григорьев

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Content

Тьма под кронами. Сборник древесных ужасов

Тьма под кронами Сборник древесных ужасов

Оглавление

От составителей

Виктория Колыхалова «Прививка»

Александр Подольский «Ветки»

Илья Пивоваров «…и в конце не осталось слов»

Юрий Погуляй «Древо»

Александр Дедов «Забыть и оставить»

Андрей Сенников «Врастая кровью»

Герман Шендеров «Маленькой ёлочке холодно зимой»

Сергей Корнеев «Мир в глиняной плошке»

Евгений Абрамович «Ветер и листья»

Денис Назаров «Плоды»

Владимир Чубуков «Дыра»

Часть первая

Часть вторая

Николай Романов «Ёлочка»

Андрей Миллер «Последний из»

Выходные данные