Лесли Кара

Сплетня

Моим родителям, Гарри и Дорин, с любовью

«Тот, кто сражается с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если долго всматриваться в бездну, то бездна станет всматриваться в тебя».

Фридрих Ницше

Lesley Kara

The Rumour

© Lesley Kara, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Это снова происходит. Не спрашивайте меня, откуда я знаю. Я просто знаю. Я вижу это в морских волнах — в том, как они накатывают на пологий берег. Быстро. Непреклонно. Безжалостно. Я чувствую это в дуновении ветерка на моей коже, в запахе прелых листьев и влажной земли, слышу это в молчании наблюдающих за мной ворон. Ты снова идешь за мной, и я ничего не могу сделать, чтобы тебя остановить.

Вот так это и бывает. Вечером я ложусь в постель, и вроде бы все хорошо. Все под контролем. Эта история перестала быть значимой. Мир вокруг реальный. Надежный. Неразрушимый. А затем я просыпаюсь, и все меняется. Ночь мгновенно раскалывается надвое, и я понимаю, что все это время просто обманываю себя, и что я самое слабое звено, и всегда так было.

За мной охотятся. За мной всегда будут охотиться.

Глава 1

Все начинается со сплетни. С пересудов у школьных ворот. Поначалу я вообще не прислушиваюсь. Я пообещала Дэйву, что заеду к нему за ключами к объекту на Мэйпл-Драйв и встречусь с клиентом там. У меня нет времени торчать в толпе любительниц почесать языки.

Но затем я замечаю странное выражение на лице Дебби Бартон — у нее буквально отвисла челюсть, — и любопытство берет надо мной верх.

— Ну-ка повтори это еще раз! — просит она. — У меня в голове не укладывается!

Я придвигаюсь к ней поближе, как и мама маленькой Кетифы, Фатима. Мама Джейка — Кэти, кажется? — зыркает по сторонам, прежде чем заговорить, наслаждаясь возможностью побыть в центре внимания.

— Есть серьезная вероятность, что печально знаменитая убийца детей живет прямо здесь, во Флинстеде, — произносит Кэти и делает паузу для большего эффекта. — Под новым именем, конечно. Она убила маленького мальчика, когда ей было десять, еще в шестидесятых. Заколола его кухонным ножом, прямо в сердце.

Все вокруг дружно ахают. Фатима прижимает руку к груди.

— Салли Макгоуэн, — продолжает Кэти. — Можете погуглить, когда вернетесь домой.

Салли Макгоуэн. Это имя я уже где-то слышала. Кажется, в одном из тех документальных фильмов на пятом канале, которые я смотрю, когда не могу найти занятия получше. «Дети-убийцы» или что-то вроде того.

— Кто тебе это сказал? — интересуюсь я.

Кэти тяжко вздыхает.

— Скажем так: кое-кто, знакомый кое с кем, чей бывший муж работал в полиции. Ну а приятель этого копа был куратором в программе по защите свидетелей[1]. Может, это и неправда, но знаете же, как говорят: «Нет дыма без огня». И мой муж утверждает, что таких типов всегда размещают в маленьких городках вроде нашего.

Дебби смачно цыкает зубом.

— Я считаю просто отвратительным то, что они так возятся с этими чудовищами! Я имею в виду — это же все на наши налоги, разве нет? С какой стати мы должны это оплачивать?

— А ты бы предпочла, чтобы их линчевала толпа?

Теперь все три женщины сверлят меня глазами. Лучше бы мне держать рот на замке, но иногда я ничего не могу с собой поделать. Даже не знаю, зачем я слушаю всю эту чушь. Мне следовало бы быть осмотрительнее в своих поступках.

Кэти фыркает:

— Вообще-то, Джоанна, да. Я бы предпочла именно это. Несправедливо, что такие люди пользуются особыми привилегиями, и некоторые из них даже получают специальное лечение. А как же родители убитого мальчика? Они не могут позволить себе такой роскоши — взять и начать новую жизнь, верно?

— Ой, все равно это наверняка неправда, — вмешивается Фатима. — А если даже и правда, то мы никак не можем на это повлиять. Это случилось много лет назад. Я сомневаюсь, что она по-прежнему опасна.

Милая, рассудительная Фатима. Надо в ближайшее время пригласить ее выпить по чашечке кофе и поболтать. Познакомиться с ней получше. Но не сегодня — я опоздаю, если не потороплюсь.

— Спасибо, Джо. Я очень ценю, что ты делаешь это в свой выходной.

Дэйв вручает мне ключи[2] и свежеотпечатанное детальное описание строения 24 по Мэйпл-Драйв. Верхнюю часть титульного листа украшает новый логотип агентства Пегтон.

— Да без проблем, — отвечаю я. И это правда. В мире не так много столь понимающих и чутких работодателей, как Дэйв Пегтон. Работа, которая вписывается в школьный график Альфи и расположена близко от дома, стала подарком небес.

Дом. И за него я тоже должна благодарить Дэйва. Крошечный домик с террасой и двумя спальнями, который Дэйв щедро описал как «нуждающийся в небольшом уходе». Как вам нравится такой эвфемизм? Что ему на самом деле требовалось, так это «интенсивная терапия», но он был единственным жильем, которое я могла себе позволить, и в конце концов я приняла это предложение и въехала. Новый дом. Новая работа. И все это благодаря тому, что я пришла в нужное время к нужному агенту по недвижимости. Интуиция, вроде так это называется?

Дэйв возвращается к своему столу.

— Кстати, удачи тебе с миссис Марчант, — саркастично бросает он через плечо.

— Почему же? Что с ней не так?

— Скоро сама все узнаешь, — усмехается Дэйв, и, прежде чем я успеваю расспросить его о подробностях, звонит телефон, и он погружается в разговор с клиентом.

Мэйпл-Драйв представляет собой череду домов постройки 1920-х и 1930-х годов. Некоторые из них отделены друг от друга, но большинство сдвоены и имеют общую стену. Это не самая престижная улица во Флинстеде, как, к примеру, район с названием «Рощи», где водятся серьезные деньги, однако довольно популярная, особенно та ее часть, что выходит к морю. Там и располагается строение номер 24. В описании объекта недвижимости, которое выдал мне Дэйв, оно обозначено как «дом с видом на море», и вы, вероятно, в этом убедитесь, если откроете окно его спальни, высунетесь как можно дальше и вывернете шею влево. «С намеком на море» было бы более подходящим описанием, хотя сам дом довольно красивый. Ухоженный, с палисадником, создававшимся годами. Но даже едва видимый кусочек моря добавляет серьезный процент к стоимости жилья.

Сьюзен Марчант открывает дверь прежде, чем я успеваю позвонить в колокольчик. Короткий кивок — вот и все, что я получаю в ответ на свое жизнерадостное: «Доброе утро!» Я ожидаю, что она отступит назад, позволив мне войти, но Сьюзен просто стоит в дверях, будто я — один из рекламных агентов, упомянутых в списке непрошеных визитеров над колокольчиком. Из тех, кому здесь не рады.

— Я собиралась для начала бегло осмотреть дом, — говорю я. — Просто чтобы самой ознакомиться с планировкой.

Обычно это помогает, если клиент готов к показу. Однако не все приводят в порядок свои дома до начала просмотров. Я уже сталкивалась со всевозможными странностями, и обычно это были неприятные вещи. Грязные трусы, валяющиеся на полу, большая коричневая какашка, свернувшаяся в унитазе, как спящая змея. Хотя, судя по тому, что я вижу через плечо Сьюзен Марчант, здесь явно не тот случай. Внутри до маниакальности чисто, комнаты наполовину пусты. Похоже, она уже перевезла основную часть своего имущества на склад.

— Зачем? — произносит она, сдвинув брови. — Разве у вас нет детального поэтажного плана в описании? — Холод в ее глазах и голосе заставляет меня содрогнуться.

— Ну, да, но…

— В любом случае на это уже нет времени, — перебивает она, глядя вдоль улицы. — Это, должно быть, Энн Уилсон.

Обернувшись, я действительно вижу подъезжающий к дому синий «Рено Клио». Женщина в бледно-зеленом плаще и с двухцветными волосами — темно-русыми, с кончиками, выкрашенными в медный, — выбирается с пассажирского сиденья и, улыбаясь, приветственно вскидывает руку. Боже, спасибо за улыбчивых людей! Теперь к ней присоединяется и водитель — высокий, представительного вида мужчина с благородной серебристой сединой. Кажется, он и сам хотел бы открыть для нее дверь, если бы только она дала шанс. Они приближаются к нам по подъездной дорожке, держась за руки, так что либо это одна из тех редких пар, которые все еще любят друг друга спустя долгие годы брака, либо они состоят в отношениях совсем недолго. Я бы сделала ставку на последнее.

За это, помимо всего прочего, я и люблю свою работу — все время знакомишься с новыми людьми. Пытаешься угадать по кратким фрагментам из их жизни, которые успеваешь увидеть, кто они на самом деле. И просмотры недвижимости — безусловно, лучшая часть моей деятельности. Тэш, одна из моих самых давних подруг, говорит, что я просто любопытная, как сорока. Но это нормально, потому что она точно такая же.

Однажды она и ее парень сделали вид, будто заинтересованы покупкой дорогой квартиры в пентхаусе, когда были в Брайтоне на выходных, просто чтобы иметь возможность заглянуть внутрь. Вспомнив об этом, я подавляю улыбку. Им пришлось припарковать свой старый полуразвалившийся «Вольво» за пару улиц оттуда, чтобы агент по недвижимости не заметил, как они из него выбираются. Я частенько вспоминаю эту историю, встречаясь с потенциальными покупателями. Никогда не знаешь точно, что у людей на уме.

— Здравствуйте, я Джоанна Критчли из агентства Пегтона. Рада познакомиться.

Мы пожимаем друг другу руки. Энн Уилсон — привлекательная женщина, однако над ее лицом определенно проделана серьезная работа. У нее сияющая и подтянутая кожа, а губы и щеки заметно накачаны филлерами. Я отвожу взгляд, дабы она не подумала, что я слишком внимательно ее рассматриваю.

— А это Сьюзен Марчант, хозяйка.

Но Сьюзен уже уходит от нас в глубину дома, и мы слышим, как ее каблуки стучат по паркету. Ужасно грубая женщина. Неудивительно, что Дэйв свалил на меня эту работенку. И кто вообще носит высокие каблуки в собственном доме?

Я глубоко вздыхаю:

— Давайте начнем с гостиной, хорошо?

Не самое лучшее начало. Покупка нового дома — сама по себе серьезный стресс. Безразличная хозяйка — вполне достаточная причина для того, чтобы оттолкнуть некоторых клиентов. Хотя, возможно, именно этого Сьюзен Марчант и добивается. Может, выставить дом на продажу ее вынудил бывший гуляка-муж, стремящийся заполучить свою долю имущества, и она полна решимости отпугнуть как можно больше покупателей. И если честно — не поручусь, что я не вела бы себя в подобной ситуации так же.

Когда я возвращаюсь домой тем же утром, то не могу не сравнить свое тесное жилище — две комнатки сверху, две снизу — и его устаревший интерьер с прекрасным просторным домом, который только что видела, и вот я уже просматриваю варианты декоративной отделки в Интернете. Я обещала себе, что начну ремонт сразу, как только Альфи пойдет в школу; сейчас октябрь, а я все еще ничего не сделала.

Затем я вспоминаю о том, что Кэти говорила насчет Салли Макгоуэн. Наверняка все это бред сивой кобылы, история, которую она состряпала на скорую руку, чтобы создать немного драмы, но я могла бы мельком взглянуть, что об этом пишут в Интернете. Я готова на все, лишь бы отвлечься от мыслей о ремонте.

Набрав это имя в поисковой строке, я получаю сто девять миллионов результатов плюс зернистую черно-белую фотографию детского лица. Неулыбчивого, дерзкого, но тем не менее поразительно красивого. И я уже видела его раньше. Теперь я это вспоминаю. Портретный полицейский снимок при аресте.

Согласно Википедии, Салли Макгоуэн родилась в Бротоне, Солфорд. В 1969 году, в возрасте десяти лет, она ударила ножом пятилетнего Робби Харриса, что привело к его смерти. Это было сенсационное дело, которое разделило страну на предмет того, кем же являлась Салли — хладнокровной психопаткой или жертвой жестоких родителей и педагогической запущенности. Сама девочка рассказала, что это была просто игра, которая пошла не так, но ей никто не поверил. По крайней мере, публика — точно нет. Люди были возмущены, когда ее осудили за убийство по неосторожности, а не за преступление, совершенное умышленно.

Я перехожу на другие сайты. Салли была освобождена в 1981 году и получила новую личность. Шесть лет спустя репортеры выследили ее. К тому времени она работала портнихой в Ковентри и имела собственного ребенка. Я обнаруживаю еще несколько фотографий. Семнадцатилетняя Салли играет в бильярд в реабилитационном центре. Есть нечто провокационное в том, как она вытянулась через стол, а может, это просто ракурс камеры или композиция снимка. А теперь я рассматриваю молодую стройную женщину двадцати с небольшим лет, закрывающую лицо от камер.

Я бегло просматриваю еще несколько сайтов. Очередное изменение имени, еще один переезд. За исключением бестолковых статей в таблоидах о мнимом обнаружении Салли и непрекращающихся страданиях родных Робби Харриса — больше о преступнице никаких известий.

Я делаю глоток кофе. А что, если она действительно живет во Флинстеде? В смысле, должна же она где-то жить — так почему бы не здесь?

И сегодняшняя ужасная клиентка внезапно приходит мне на ум. Сьюзен Марчант.

Возможно, это просто случайность, что у нее те же инициалы, но даже если и так, я не могу удержаться от того, чтобы мысленно не совместить лицо десятилетней Салли Макгоуэн с ее лицом. И их черты совпадают!

Я отбрасываю свой айпад на другой конец дивана. Это просто нелепость. Я наслушалась сплетен на детской площадке и позволила воображению разыграться. Если бы Сьюзен Марчант являлась Салли Макгоуэн, у нее бы не было дома. Она жила бы где-то под правительственной защитой и наблюдением.

И то, что она просто противная корова, — еще не делает ее убийцей.

Глава 2

«Я ВСЕ ЕЩЕ ПОМНЮ ЭТУ КРОВЬ!» — РАССКАЗЫВАЕТ БЫВШАЯ ПОДРУГА И СОСЕДКА ДЕТОУБИЙЦЫ САЛЛИ МАКГОУЭН, МАРГАРЕТ КОУЛ

Автор: Джефф Биннс

Вторник, 3 августа 1999 года

«Дэйли мэйл»

Тридцать лет назад в этот день Салли Макгоуэн стала печально известна тем, что нанесла смертельный удар ножом пятилетнему Робби Харрису в заброшенном доме в Бротоне, Солфорд. Ей было десять лет.

Вчера ее бывшая школьная подруга и соседка Маргарет Коул поделилась своими воспоминаниями о том времени.

«Тогда все было совсем по-другому, — сказала Маргарет. — Другой мир. Все мы, ребятишки, играли на улице. Наши мамы полдня не знали, где мы носимся. Мы забирались в дома, предназначенные под снос, что, наверно, было настоящим адом для мам и пап, но нам, детям, нравилось. Это казалось одной большой игровой площадкой для приключений».

Множество викторианских террасных жилых домов сносилось в 1960-е годы, чтобы освободить место для бетонных башен. Хроническая нищета, лишения и безработица — вот мир, в котором росла Салли Макгоуэн.

«Но все это было в порядке вещей, — продолжила Маргарет. — Мы вовсе не осознавали, что в чем-то обделены. Мы были просто детьми, играли на улице. А затем вдруг все изменилось. Я до сих пор помню эту кровь. То, как она вытекала из него, окрашивая рубашку в красный цвет. То, как она пузырилась вокруг ножа. И его глаза. Его голубенькие глазки. Я сразу поняла, что он мертв, едва заглянув в них».

На вопрос о ее реакции на недавнее распоряжение о пожизненной анонимности, предоставленной Макгоуэн, Маргарет ответила:

«Это ведь неправильно, после всего, что она натворила, разве нет? То есть я знаю, что дома ей было несладко, но многие дети страдали не меньше, и они не сделали того, что она. У меня сердце болит за семью Робби. И эта годовщина, должно быть, снова всколыхнула в их душе весь этот ужас».

Я кидаю взгляд на часы. Черт! Уже почти четверть четвертого — время забирать Альфи.

Схватив сумку, я просовываю ноги в кроссовки, не развязывая шнурков, и открываю входную дверь. Не могу поверить, что потратила столько времени впустую на возню в Интернете — и теперь не успеваю сделать хоть какие-то заметки для сегодняшнего вечернего Книжного клуба.

Альфи первым выходит из класса, его вьющиеся волосы влажные от пота.

— Где это ты так запарился?

— На физкультуре, — отвечает он. — Я забрался на самый верх рамы для лазанья!

Я не знаю, что чувствую, когда он взбирается на одну из этих штуковин. Когда я была маленькой, в школе на меня напирала одна чересчур ретивая учительница начальных классов, настаивая, чтобы я влезла выше, чем мне бы хотелось, и дело кончилось тем, что я свалилась спиной на маты — да так, что еле могла дышать. Я думала, что умираю. Но я не собираюсь сбивать настрой Альфи. Он явно не такой неуклюжий и раскоординированный, какой я была в детстве и остаюсь до сих пор. Альфи по-настоящему любит спортивные занятия.

— Ух ты! — восхищаюсь я. — Это очень смело!

— Лиам и Джейк сказали, что я выпендриваюсь, а Джейк еще наябедничал мисс Уильямс, что я толкнул его, а я не толкался!

О, нет. Это должен быть новый старт. Новая школа, новые друзья. Я не вынесу, если его опять станут травить. Это одна из причин, по которым я вернулась сюда, — основная. Это и чувство вины за то, что я работала слишком много и была вынуждена полагаться на няню.

Альфи пинает камень.

— Джейк всегда говорит гадости.

Джейк Хантер. Сын Кэти. Яблочко от яблони недалеко падает. Я стискиваю горячую ладошку Альфи.

— Он, наверно, просто завидует, что ты лазаешь лучше него.

Альфи тянет меня за руку:

— А бабушка придет сегодня вечером?

— Конечно. И принесет кексы.

Альфи улыбается и бьет кулаком по воздуху. Мои плечи расслабляются. Возможно, эта стычка с Джейком Хантером не настолько ужасна, если сын смог так быстро о ней забыть. Конечно, большое подспорье, что моя мама всегда неподалеку. Не говоря уж о пляже. Это было определенно правильным решением — покинуть Лондон и переехать сюда. Хотя мне и пришлось распрощаться со своей милой маленькой квартиркой, хорошо оплачиваемой работой, друзьями (слава богу, есть «Фейсбук») и… ну, в сущности, со всей прежней жизнью. Но если у вас есть ребенок — это все меняет. А когда он несчастлив, вы сделаете все возможное, чтобы заставить его вновь улыбнуться.

До появления Альфи у меня не было никаких отношений в течение нескольких лет, и меня это ничуть не заботило. Я проделала карьерный путь наверх, получив должность менеджера по аренде жилья в крупном агентстве недвижимости Южного Лондона. Я ездила на серебристой «Ауди А3» и жила на первом этаже в небольшой, но шикарной квартире, оформленной в духе минимализма — сплошные четкие линии и правильные формы. А мои кулинарные навыки не распространялись на что-то большее, чем разогретый в микроволновке готовый обед из супермаркета.

А затем я сошлась с Майклом Льюисом, моим старым приятелем по университету. Эти отношения обещали быть мимолетными и необременительными. Майкл — журналист-расследователь, а это не совсем то занятие, которое сочетается с размеренной семейной жизнью, и, признаться, я тоже наслаждалась своей независимостью. Мы стали — как бы это назвать? — «друзьями с особыми привилегиями». Лишь одного мы не предугадали — что «привилегии» превратятся в Альфи.

Никогда не забуду мамино лицо, когда я все ей рассказала. Не знаю, что оказалось для нее большим шоком: то, что я беременна, или то, что Майкл — черный.

Майкл был великолепен. Он и сейчас такой. Он не испугался и не бросился предлагать оплатить аборт. Он усадил меня рядом и сказал, что поддержит во всем, на что бы я ни решилась. Майкл пообещал, что, если я сохраню беременность, он будет играть в этом такую большую или такую малую роль, какой я от него ожидаю. Он даже предложил мне выйти за него замуж.

Не стану притворяться, будто не испытывала искушения, но я догадывалась, что он предлагает это только из-за Альфи. Кроме того, если бы мы поженились и не сошлись характерами — и, давайте посмотрим правде в глаза, много ли прочных отношений в наши дни? — мы могли бы закончить тем, что возненавидели бы друг друга, как мои родители, и это навредило бы Альфи.

Таким образом, сейчас мы по-прежнему лучшие друзья, и Альфи получает надлежащие отношения со своим отцом, чего у меня никогда не было.

Сын машет кому-то на другой стороне улицы. Это женщина из бунгало напротив школы. Она стоит, склонившись над своим розовым кустом, затем выпрямляется и машет в ответ рукой, зажимающей секатор. Несколько недель назад, когда Альфи только начал учиться, он упал и поранил об асфальт колено, а женщина оказалась настолько любезна, что вышла из дома с пластырем, а потом не на шутку хлопотала возле него.

Непрошеная мысль приходит мне в голову. А что, если это она — Салли Макгоуэн, живущая с видом на школьную игровую площадку? Знаю, я веду себя глупо. Нет никаких причин подозревать ее больше, чем вон ту даму, бредущую нам навстречу с хозяйственной сумкой на колесиках.

Демографическая обстановка во Флинстеде такова, что люди здесь старше, чем в среднем по стране. Сюда переезжают пенсионеры. В основном из Лондона — их притягивает море и спокойный ритм жизни. Кроме пляжа и единственной улицы с магазинами, здесь никаких развлечений. Для чего-то более интересного нужно ехать полчаса на машине — или же вы можете сесть в автобус, если готовы прождать его полдня. Вот почему я так отчаянно желала сбежать отсюда в Лондон, когда мне исполнилось восемнадцать. Но теперь все по-другому — мне нужно думать об Альфи.

Дома, в моей маленькой, напоминающей корабельный камбуз кухне (которой предстоит совершенно преобразиться, когда я наконец примусь за окраску шкафчиков) я готовлю для сына быстрый перекус после школы, прислушиваясь к знакомым звукам музыки из «Звездных войн», гремящим в гостиной. Теперь я не представляю свою жизнь без Альфи.

Раньше я и не знала, что это такое — страх за ребенка. Я несу ему бутерброд, пытаясь не зацикливаться на том кошмаре, в котором живет несчастная мать Робби Харриса все эти долгие годы. Но как бы я ни старалась, я не в силах выбросить этот образ из головы — как баюкаю обмякшее, окровавленное тело Альфи в своих объятиях.

Я делаю так всегда. Воображаю самое страшное, что может с ним произойти, будто колдуя, чтобы этого никогда не случилось. Наверно, так поступают и другие родители, и болезненное воображение помогает нам всегда быть настороже при любой опасности.

Я прижимаюсь к Альфи на диване и целую его в макушку. Что же это за ребенок, способный ударить ножом пятилетнего мальчика в сердце?

Глава 3

— Я вернусь к десяти, — сообщаю я маме. — Не давай ему больше кексов.

Мама ерошит свежевымытые волосы Альфи и смеется:

— Это хорошо, что ты всегда носишься как угорелый, юноша, а то стал бы похож на одного из борцов сумо!

Альфи запрокидывает голову и преувеличенно громко хохочет.

Выйдя на улицу, я плотнее запахиваю куртку и, склонив голову от внезапного порыва ветра, направляюсь к дому Лиз Блэкторн на собрание Книжного клуба. Вечера становятся все холоднее и темнее. Я вдыхаю запах сырой земли и мокрых от дождя листьев, засовываю руки в карманы и ускоряю шаг.

Лиз живет прямо на побережье. Ветер со стороны моря усиливается. А я по привычке оцениваю каждый дом, мимо которого прохожу. Майкл часто шутит, что агенты по недвижимости, как и журналисты, — всегда на работе. Он постоянно выискивает достойные новостей истории, а я оцениваю недвижимость. Мысленно составляю описания объектов, прикидываю их рыночную стоимость.

Проходя мимо пустого дома с заколоченными окнами и заросшим садом, я не могу не задуматься, кому же он принадлежит и почему хозяева ничего с ним не делают. Дом мог бы потрясающе выглядеть, если его отремонтировать. Может, хозяин умер, не оставив завещания, или у него вообще не было наследников? А возможно, они просто не хотят с ним возиться. Только представьте это себе! Представьте, что именно ваша собственность гниет. Хотя, чтобы довести ее до ума, вам придется потратить кругленькую сумму. Этот дом такой же, как и многие здешние строения, — снаружи они могут выглядеть величественно, а внутри разваливаются на куски.

Дом Лиз построен в голландском стиле, с двускатной остроугольной крышей. С фасада он напоминает мне лицо: резко скошенные скаты похожи на прямые волосы, а два полукруглых окна наверху — словно прикрытые веками глаза, вглядывающиеся в море. Мне он нравится.

— Заходи, — приглашает Лиз, и мы отдаем дань традиции, чмокая друг друга в щеки.

В жакете с узором «арлекин» длиной три четверти и со своими длинными белыми волосами, которые сегодня вечером она заплела в толстую косу, обвила вокруг шеи и перекинула через плечо, Лиз смотрится еще более стильно, чем обычно. Если я смогу выглядеть хотя бы вполовину так хорошо, как Лиз Блэкторн, когда достигну ее возраста, я буду счастлива.

Я следую за ней в столовую, где за полированным столом красного дерева уже сидят остальные четверо, налегая на оливки, сухие чипсы и вино. Я просто обожаю такие комнаты. Книжные полки от пола до потолка в альковах по обе стороны от камина, оригинальные картины на стенах — по большей части работы самой Лиз, — а под окном турецкая тахта, задрапированная старинной тканью и заваленная подушками. У Лиз есть дар оформить помещение так, что оно становится похожим на богемный салон. Беспорядочное нагромождение различных принтов всевозможных оттенков, чудесным образом дополняющих друг друга. Должно быть, так проявляется ее натура художника. Если бы я попыталась повторить нечто подобное, получился бы полный хаос. Наверно, мне стоит попросить ее совета по декорированию моего дома.

— Ты только что пропустила очень интересный разговор об эксгибиционистах, — говорит Лиз.

Она бросает на меня острый взгляд, и я улыбаюсь. С Лиз я чувствую настоящую ментальную связь. Меня всегда тянуло к дружбе с женщинами постарше. С женщинами, которые чувствуют себя комфортно в своем теле. С женщинами, которые не боятся принимать себя такими, какие они есть. Могу сказать с уверенностью: мама была права, когда посоветовала мне вступить в Книжный клуб. Это как раз то, что мне нужно. Большинство моих давних школьных подруг давно покинули этот район, и, хотя я иногда вижу одно или два знакомых лица, сейчас у нас мало общего. Конечно, я по-прежнему встречаюсь с Тэш и еще с парой приятельниц из Лондона, но не так часто, как хотелось бы. Прошло всего месяца четыре с тех пор, как я вернулась в «Плезантвиль» — так Тэш саркастически и с пренебрежением называет наш городок, а кажется, будто полжизни назад.

За столом раздается смех, и бокалы вновь наполняются. Лиз пододвигает мне пустой бокал и кивает на ряд бутылок, выстроившихся на приставном столике.

— Боюсь, это я начала, — громко произносит Барбара своим глубоким, сочным голосом. Если она выпьет еще немного, то в ее речи отчетливо проявится ее родной бирмингемский акцент.

Барбара — член местного совета. Крупная женщина с яркой индивидуальностью, чей гардероб, кажется, состоит в основном из элегантных черных брюк и благоразумных рубашек. Она напоминает мне одну из прежних коллег: громкая и самоуверенная, что делает ее забавной.

— И почему же это меня не удивляет? — откликаюсь я.

Снова хохот. Мне определенно надо кое-что наверстать в винной зоне. Даже Мэдди, которая обычно предпочитает чай, сегодня пьет вместе со всеми.

— Так, ну ладно. — Голос Лиз лишь немногим громче остальных, но что-то в ее тоне приковывает к ней внимание. — Думаю, нам пора начинать, — продолжает она.

Книга этого месяца — «Утешение философией» Алена де Боттона — выбрана исключительно Лиз и является отступлением от нашего обычного меню из современной фантастики, разбавленной необычной классикой. В следующем месяце настанет очередь Барбары, и, судя по обложке, которая выглядывает из ее сумочки, она выбрала «Франкенштейна» Мэри Шелли. Честно говоря, я надеялась на что-то полегче. На что-то уютное и, для разнообразия, вдохновляющее.

Но обычно, если Барбара что-то решила, это бесповоротно. Это мое четвертое собрание, и я не припомню, чтобы она осталась довольной хотя бы одной книгой. Сейчас она говорит, что ей не нравится это популистское занятие — чтение великих мыслителей. И, как человека, практически потерявшего всякую надежду встретить подходящего партнера, ее не утешают взгляды Шопенгауэра на любовь как на средство для размножения рода и передачи потомству своих генов.

— Я имею в виду — как, по-вашему, это характеризует меня? Разве мои гены недостойны того, чтобы быть унаследованными? Нет, ну не то чтобы я могла передать их прямо сейчас, — бормочет она в свой бокал с вином. — Разве что с помощью непорочного зачатия.

Мы все дружно хихикаем.

— Ну, если тебя не утешает Шопенгауэр, то как насчет Ницше? — интересуется Лиз, пристально и серьезно глядя на Барбару. — Мне нравится его идея, что мы закаляемся от всего того дерьма, что происходит с нами в жизни, становясь в результате лучше.

Барбара фыркает:

— На меня годами обрушивалось столько дерьма, что я удивляюсь — как это я до сих пор не стала образцом добродетели.

Я рассказываю, как мне нравится читать регулярные публикации «Школы жизни» Боттона в «Твиттере» и «Фейсбуке», но Барбара снова морщит нос.

— Слава богу, я никогда не торчала в социальных сетях, — произносит она так, будто я только что призналась в постыдном пороке.

Постепенно темы наших бесед, неизбежно отдаляясь от Сократа, Сенеки и прочих философов, возвращаются к нам самим и нашим собственным новостям.

Сегодня в центре всеобщего внимания — бедняжка Дженни. Дженни — самая младшая участница нашего клуба. Недавно получившая квалификацию медсестры, стройная, застенчивая и умная, с темными волосами, забранными в «конский хвост», и с пристрастием к коротким платьям и плотным черным колготкам. Карен расспрашивает ее о личной жизни, и Дженни явно чувствует себя не в своей тарелке. Я знаю, каково это — подвергнуться допросу от Карен. Однажды она попыталась провернуть такую штуку со мной, и мне это очень не понравилось. У меня не было настроения объяснять свои необычные отношения с отцом Альфи. Вообще-то я и не обязана это делать, и мне неприятно, когда меня ставят в такое положение. Да и Дженни, судя по всему, тоже. Я не уверена, что смогла бы вытерпеть общество Карен чаще, чем раз в месяц, и оттого чувствую неловкость, поскольку на первый взгляд мы очень похожи. Нам обеим за тридцать, и у нас есть дети школьного возраста. Мы обе — заядлые читательницы. Как и я, она переехала сюда из Лондона, хотя и на несколько лет раньше. Вместе с мужем она занимается компьютерной графикой и с головой погружена в дела родительского комитета в школе Альфи. В мое первое посещение Книжного клуба Карен принялась выкладывать мне всю подноготную о жизни во Флинстеде, словно она была старожилом, а я новичком. Когда же я сообщила, что ходила здесь в школу и что во Флинстеде нет ни одного незнакомого мне квадратного дюйма, она сникла, как будто я пыталась утереть ей нос. А может, так оно и было.

Я наливаю себе еще вина.

— Может, кому-нибудь долить? — спрашиваю я, надеясь отвлечь внимание от Дженни. Но только Барбара охотно подставляет мне свой бокал.

— Так как давно вы встречаетесь? — не унимается Карен. Она подается к Дженни, широко распахнув глаза за своими дурацкими очками в толстой оправе, и ее прямые темные волосы с неухоженными кончиками раскачиваются над столом. — Это у вас серьезно?

Дженни заливается румянцем. Шея бедняжки покрывается красными пятнами, и я чувствую внезапную потребность защитить ее от назойливых расспросов Карен. Неужели людям нельзя заниматься любовью без того, чтобы об этом знал весь город?

— Вот просто из любопытства, — вмешиваюсь я, — кто-нибудь из вас слышал о Салли Макгоуэн?

Это первое, что приходит мне на ум. Карен смотрит на меня с удивлением. О боже, зачем я это сказала? И как это на меня похоже — открывать рот прежде, чем включать мозг. Лиз бросает в мою сторону хмурый недоуменный взгляд. По крайней мере, мне он кажется недоуменным. Такое впечатление, что она предпочла бы вернуть разговор к книгам. Именно это мне и следовало бы сделать.

Карен таращится на меня из-под очков и моргает, как глупая сова.

— Единственная Салли Макгоуэн, которую я знаю, — это детоубийца из шестидесятых. Мама рассказывала мне о ней, — выдает она.

— Господи, точно! — вмешивается Мэдди. — Ты ведь не собираешься заставить нас прочесть о ней книгу, Джо? Потому что я, признаться, не хотела бы читать ничего подобного. — Она передергивает плечами. — Для меня это слишком тягостно.

Мэдди я пока до конца не раскусила. Она напоминает мне маленькую птичку: яркие глаза-бусинки то и дело перебегают с одного лица на другое, пронзительный голос похож на звенящий щебет, когда она чем-то увлечена или взбудоражена. Ее дочь работает в финансовой сфере — какая-то очень влиятельная структура в Сити. Мне кажется, она просто использует Мэдди в своих интересах. Так, должно быть, намного дешевле и удобнее, чем нанимать няню. Я понимаю — моя мама тоже очень помогает с Альфи, но я не жду, что она будет заниматься им целыми днями, и никогда на это не рассчитывала.

— Нет, ничего такого. Я просто слышала, как о ней упоминали сегодня утром, вот и все.

— По какому же поводу? — спрашивает Лиз, небрежно потянувшись за оливкой. — Что-то сообщали в новостях?

— Нет. Просто я кое-что подслушала, когда высаживала Альфи у школы. Глупая сплетня. Вы же знаете, что такое начальная школа Перридейл. Настоящий рассадник клуш, которых хлебом не корми — дай только поболтать о всяких пикантностях.

Мэдди смеется:

— Тут ты права. Всякий раз, когда я забираю внучку, я слышу нечто такое, чего лучше бы никогда не слышать.

— Тогда выкладывай, Джо, — говорит Лиз. Ее глаза широко раскрыты от любопытства. — Не заставляй нас мучиться от нетерпения.

Я откашливаюсь. Теперь уже слишком поздно выкручиваться. Все ждут моего ответа.

— Я уверена, это какая-то старая байка, но кое-кто утверждает, будто слышал о том, что Салли Макгоуэн живет во Флинстеде под новым именем.

— Черт побери! — вырывается у Дженни.

Барбара ставит свой бокал на стол и смотрит на меня во все глаза, приоткрыв рот. Ее щеки раскраснелись от вина.

— Мои родители всегда говорили — чтобы понять, что Салли злая девочка, достаточно было просто заглянуть ей в глаза, — произносит она.

Лиз презрительно фыркает.

— Вообще-то лично меня это нисколько бы не удивило, — вставляет Карен. — Флинстед был бы идеальным местом, чтобы спрятать такого человека. В смысле — кому придет в голову искать ее здесь?

Вопрос повисает в воздухе без ответа. Неужели мое воображение и эта нелепая сплетня нарушили атмосферу нашего милого, уютного Книжного клуба?

Глава 4

Майкл приезжает субботним утром в десять минут девятого прямо из аэропорта. Я открываю входную дверь и на несколько секунд теряю дар речи. Всякий раз, когда мы встречаемся после разлуки, меня поражает его физическое присутствие. То, как он заполняет собой пространство. То, как он им овладевает. Майкл не мощный бодибилдер, но в нем есть аура силы. Сила и нежность — очень сексуальное сочетание, и сегодняшним утром с двухдневной щетиной и в мятой белой рубашке, которая так хорошо смотрится на фоне черных брюк и его черной кожи, он выглядит еще сексуальнее, чем обычно, и это возмутительно, учитывая, сколько часов он провел в полете.

Майкл навещал своего двоюродного брата в Лас-Вегасе, и дело закончилось тем, что он сообщил о стрельбе на концерте и остался там отслеживать ситуацию. Наверно, это было ужасно, хотя я уверена, что отчасти он был доволен тем, что присутствовал там, когда все случилось.

Он приседает на корточки на пороге и широко раскрывает объятия. Альфи бросается отцу на грудь и обвивает его шею руками.

— Я скучал по тебе, человечек, — произносит Майкл, прижимаясь небритой щекой к лицу Альфи.

Тот взвизгивает от восторга.

— Вот спасибо, сынок, это как раз то, что мне сейчас нужно, чтобы унять головную боль. — Майкл поднимает взгляд на меня и улыбается. — Полцарства за чашку кофе! Чувствую себя дерьмово.

Альфи ахает:

— Ты сказал грубое слово, папочка!

— Да, он сказал. Но я не хочу, чтобы ты повторял это слово, Альфи!

Майкл бросает на меня виноватый взгляд и шлепает себя по руке. Теперь моя очередь обниматься.

— Прости, мамочка, — шепчет Майкл мне в ухо. Он поглядывает на сына сверху вниз. — Увидел его и забыл все на свете. Не хотел учить его плохому.

Я благодарно киваю. Обычно Майкл забирает Альфи в дом своей сестры в Вудбридже или в собственную квартиру в Кэмберуэлле, но сегодня мне не хочется их отпускать. Может, мне жаль, что ему снова придется вести машину, когда он так разбит, а может, я боюсь, что он заснет за рулем с Альфи на заднем сиденье. Если честно — второе беспокоит меня больше, и неожиданно для себя я предлагаю ему отдохнуть здесь. Возможно, даже остаться на ночь. Сегодня утром мне нужно идти на работу, но около двух я вернусь.

На лице Майкла мгновенно читается облегчение. Словно я взмахнула волшебной палочкой, и его усталость куда-то испарилась. Он берет мое лицо в ладони и прижимается своим лбом к моему. Я закрываю глаза. Кого я обманываю? Я точно знаю, почему предложила ему остаться.

Пока Майкл пьет кофе и пытается заново собрать из «Лего» лендспидер Люка Скайуокера, я наблюдаю, как они оба, отец и сын, поглощены этой задачей, и меня охватывает чувство вины. Майкл не хотел, чтобы я уезжала из Лондона. Ему было гораздо легче видеться с Альфи, когда мы жили поблизости.

Но он так часто был занят, когда я нуждалась в нем, — вечно носился где-то по работе или писал всю ночь напролет, стремясь уложиться в сроки; и это не Майкл наблюдал нервные срывы Альфи всякий раз, когда я поднимала его по утрам в школу. Жить с мамой по соседству оказалось просто чудесно. И для меня — теперь нет необходимости беспокоиться о нянях, и для нее — ведь мы всегда были близки. Но я должна быть внимательнее и не нагружать ее слишком сильно — не хочу походить на дочь Мэдди, которая принимает заботу матери как нечто должное.

Лендспидер Люка приобретает правильные очертания прямо на моих глазах. Вчера я попробовала собрать его сама, но мне никогда не удавалось хорошо работать руками. Мой отец был плотником и постоянно что-то мастерил, однако я так и не успела у него ничему научиться — он сбежал с другой женщиной и завел новую семью, когда мне исполнилось всего четыре.

«Не мог удержать своего дружка в штанах» — одно из любимых выражений моей мамы. Одно из наиболее выразительных, во всяком случае. Отец никогда не присылал маме ни пенни на мое содержание. Какое-то время он писал мне письма и обещал приехать в гости и забрать меня на каникулы, но этого так и не случилось.

— Ты сделал это! — вопит Альфи, хлопая в ладоши. Глаза его сияют от удовольствия.

Я улыбаюсь. Возможно, он не видится с отцом так часто, как хотелось бы им обоим, но у него хотя бы по-прежнему есть отец. Даже когда Майкл уезжает бог знает куда в погоне за очередной крупной сенсацией, он старается звонить Альфи так часто, как может, и присылает ему забавные открытки и подарки. Вероятно, это не идеальное решение, но пока оно работает. По крайней мере, для нашего мальчика.

Когда я возвращаюсь домой с работы, Альфи уже дремлет. Майкл намеренно его вымотал. К тому времени, как мы добираемся до спальни, мы уже оба раздеты до нижнего белья. Теперь и оно сброшено на пол. С шестилетним ребенком, который может проснуться в любую секунду, нет времени для прелюдий.

И только когда я обхватываю ногами крепкую мускулистую спину Майкла и мои лодыжки вдавливаются в нее, побуждая его проникать глубже и двигаться быстрее, я вспоминаю о своем решении, принятом в прошлый раз, когда мы занимались любовью. Что это больше не повторится, как бы страстно мое тело ни жаждало близости с ним. Альфи быстро растет. Он все замечает. Иногда я размышляю, не следовало ли мне выйти замуж за Майкла, когда он делал предложение. Может, горький опыт моих родителей слишком сильно на меня повлиял?

Мы могли бы стать одной из тех удачных пар, что живут вместе долго и счастливо. Это не значит, что сейчас мы несчастны. Вовсе нет. Как там говорит Тэш? Все те же острые ощущения от отношений, но без скандалов и стирки. И, смею добавить, никакого страха, что Майкл бросит меня насовсем. Однако я все же не могу не думать о том, что было бы, если бы мы все это время жили вместе.

Когда мы заканчиваем, Майкл растягивается на спине, заложив руки за голову. Я поворачиваюсь на бок и закидываю ногу ему на бедро — мое тело выглядит молочно-белым на фоне его кожи. Мы разговариваем. Об Альфи и его новой школе. О последнем журналистском деле Майкла. Единственное, о чем мы умалчиваем, — это наши отношения. Словно не осмеливаемся заговорить о них. И все-таки в последнее время, с тех пор как я уехала из Лондона, мне кажется, что под нашей болтовней скрывается совсем иной разговор, который только и ждет подходящего случая, чтобы прорваться наружу.

Майкл выразительно смотрит на участок стены в углу, где я оторвала маленький кусочек отвратительных старых обоев.

— И это все, в чем ты продвинулась с ремонтом?

Я вздыхаю:

— А ты попробуй сочетать работу у Пегтона и присмотр за Альфи.

До переезда сюда я строила разные планы насчет того, как обдеру стены и покрашу все в белый цвет, пока не определюсь с цветовой гаммой. Но теперь, когда я действительно живу здесь, ремонт собственными руками кажется невыполнимой задачей. Майкл, вероятно, не отказался бы мне помочь — возможно, он ждет, что я попрошу об этом, — однако какая-то часть меня хочет, чтобы я справилась со всем самостоятельно. Я должна доказать, что могу. Тэш называет это упрямством.

Майкл смеется:

— Может, твое подсознание подсказывает тебе не пускать здесь корни? Флинстед не очень-то меня вдохновляет.

— Да что ты знаешь? — фыркаю я. — В этом городке есть тайны, которых ты даже представить не можешь!

Майкл хмыкает:

— Дай угадаю! Миссис Бэйж из бунгало «Блэндлендс» рассказала на исповеди, что в 1973 году вступила в любовную связь с гробовщиком и родила от него ребенка?

Я шлепаю его по бедру:

— Вот дурак!

Он вечно насмехается над жизнью в маленьких городках.

— Или бригада садовников «Флинстед-в-цвету» наконец призналась в партизанской тактике обрезки розовых кустов своих ближайших конкурентов?

— Ну хорошо, а что ты скажешь на это? — Я решаю немного его осадить. — Салли Макгоуэн, известная детоубийца, живет во Флинстеде!

Майкл резко поворачивается ко мне лицом:

— Откуда ты узнала?

— От некоторых мамаш в школе. Да что такое? Неужели ты готов всерьез в это поверить?

— Нет, конечно. Но это все равно интересный материал, не так ли?

Он тянется к своему телефону, и я дергаю его за курчавые черные волосы на груди. Он как терьер в погоне за крысой, когда речь заходит о сенсациях. Сказываются долгие годы сотрудничества с бульварными газетами.

— Нет смысла копать, — говорю я ему. — Есть судебное предписание, запрещающее прессе публиковать о ней какую-либо информацию.

— Я знаю, — отзывается он, уже уткнувшись в Интернет. — Мне просто интересно, вот и все.

Глава 5

Утро понедельника всегда трудное. Альфи потребовалась целая вечность для принятия того факта, что долгие летние каникулы и беззаботные деньки на пляже закончились и что да, он действительно должен ходить в школу, даже если теперь это совсем другая школа. Без прежних обидчиков. Но утро понедельника после выходных, проведенных с отцом, — тяжелее вдвойне.

— У меня очень болит живот! — заявляет он, обхватывая себя за бока и изображая такую муку, что мне приходится втянуть щеки, чтобы не расхохотаться.

— Хм. Может, мне стоит позвонить бабушке и отменить наше вечернее чаепитие? Какая досада. Кажется, она приготовила бисквит с заварным кремом.

Альфи морщит лоб. По-моему, ему становится гораздо лучше прямо на глазах.

Мэдди машет нам, когда мы спешим через игровую площадку, преодолевая встречный поток родителей. На ней куртка с меховым воротником и коричневая шляпка-клош, плотно надвинутая на лоб, как у героини романа Агаты Кристи. Мэдди прижимает к груди пачку фотографий. Сквозь целлофан я вижу лицо ее внучки. Черт побери! Совсем забыла, что в школу приходил фотограф, а я опять оставила дома свой бланк заказа. Надеюсь, что не слишком с этим задерживаюсь. Цена кажется мне несуразно завышенной, но я не могу не выкупить снимки. Поразительно, как мало я теперь зарабатываю, уехав из Лондона.

— Ты сегодня припозднилась, — говорит она, сияя глазами и улыбаясь.

— А, ну да. — Я кидаю взгляд на Альфи. — Кое-кого пришлось немного уговаривать.

— Ты не будешь против, если я дождусь тебя у ворот? — спрашивает Мэдди. — Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

К тому времени, когда я присоединяюсь к ней, большинство других родителей и воспитателей уже разошлись.

— Что случилось?

Мэдди вздыхает и оглядывается через плечо:

— То, что ты рассказала нам в Книжном клубе, о сплетне, которую слышала…

У меня замирает сердце.

— Это просто глупая болтовня, Мэдди. Я бы не забивала этим голову.

— Ну, в этом-то все и дело, — продолжает она, понизив голос почти до шепота. Настойчивого шепота. — Я не считаю, что это обычная глупая болтовня. Мне кажется — в этом что-то есть!

— С чего ты так решила?

Мэдди наклоняется чуть ближе:

— Я разговаривала со своей подругой по пилатесу. Она бывший сотрудник надзорной службы и знает много самого разного.

Я подавляю готовый вырваться стон.

— Она сказала, что таких людей часто поселяют в местах, подобных Флинстеду. В заурядных маленьких городках, на которые никто особо не обращает внимания. Иногда им позволяют сохранить свое первое имя, или, по крайней мере, прежние инициалы. Чтобы они сами не путались.

Я по возможности незаметно смотрю на часы. Мэдди просто прелесть, правда, но я должна быть на работе через десять минут.

— Продолжай, — обреченно говорю я.

— Она сказала, что им иногда помогают открыть собственное дело. Им легче оставаться незаметными, если они работают на себя. — В глазах Мэдди появляется блеск. Она явно наслаждается этим: возбуждением, вызванным сенсационными слухами, и собственным участием в шумихе.

— Я верю, что так оно и есть, — киваю я, — но это еще не значит, что Салли Макгоуэн непременно живет во Флинстеде. Таких маленьких местечек, как наше, — бесчисленное множество. Она может быть где угодно. Возможно, даже за границей.

Мэдди отрицательно качает головой:

— Нет, она здесь! Я все выходные просидела в Интернете. Я тебе говорила, что дочь записала меня на курсы для пожилых пользователей?

— Нет, ты ничего не рассказывала.

— Ну так вот, я многое узнала о разных поисковых системах. — Мэдди снова ко мне наклоняется. — Салли Макгоуэн живет в маленьком приморском городке и работает в магазине!

Я делаю над собой усилие, чтобы не рассмеяться вслух. Она говорит это с такой убежденностью! Мэдди казалась мне слишком благоразумной для человека, который верит всему, что читает.

Она ждет, пока пара средних лет пройдет мимо нас, прежде чем продолжить:

— Ты когда-нибудь была в магазине «Камни и руны» на Флинстед-роуд?

— Это эзотерическая лавка? Да, я иногда покупаю там всякие диковинки. А что?

Мэдди глубоко вздыхает:

— Мне неловко об этом говорить, поскольку я знаю, что Лиз дружит с его хозяйкой, Соней, — Лиз ведь любит все эти безумные хипстерские штучки, верно? — Она делает паузу. — Так вышло, что сестра моего мужа, Луиза, работает в соседнем бутике, и эта Соня Мартинс совершенно недвусмысленно отвергла все ее предложения присоединиться к бизнес-группе Флинстеда и к тому же отказалась участвовать в каких-либо уличных вечеринках! — Мэдди смотрит на меня так, словно это неопровержимое доказательство. — Кроме того, по словам Луизы, Соня однажды упомянула, что жила прежде в Дагенеме; а потом, когда Луиза заговорила об этом некоторое время спустя, Соня ответила, что та, должно быть, ошиблась и что жила она в Диннингтоне, в Южном Йоркшире.

Голос Мэдди становится все быстрее и выше, и это похоже на трели зяблика.

— Но Луиза уверена, что она вовсе не ослышалась! Соня определенно сказала «Дагенем», потому что Луиза помнит, как они с ней обсуждали фильм «Сделано в Дагенеме». Итак, если сложить все это вместе, вот что мы знаем: Соня Мартинс похожа на Салли Макгоуэн. У нее есть лавка в маленьком приморском городке, она держится особняком, и у нее противоречивая предыстория.

Теперь я уже не могу удержаться от смеха:

— «Противоречивая предыстория?» Это звучит так, будто ты обсуждаешь детективный роман в Книжном клубе.

Мэдди краснеет:

— Я понимаю, и ты, наверно, права. Но это заставляет задуматься, не так ли?

Глава 6

Колокольчик над дверью звенит, когда я толкаю ее и ступаю в благоухающее нутро «Камней и рун». Мне нужна очередная ароматическая свеча. Ну, вообще-то ароматические свечи не предмет первой необходимости, но их аромат помогает отвлечься и расслабиться, особенно после напряженного рабочего дня в офисе. Еще мне надо купить несколько батареек для пожарной сигнализации, а эта лавка находится прямо по соседству с магазином электротоваров. Мой визит не имеет никакого отношения к нелепой теории Мэдди. Совершенно никакого.

Как только за мной закрывается дверь, я понимаю, что совершила ошибку. Я чувствую себя ужасно неловко и глупо. Мое сердце колотится так громко, что его стук наполняет уши и, кажется, разносится по всему магазину. Лицо и шея пылают от жара. С тем же успехом я могла бы прилепить на свой лоб табличку: «Я пришла взглянуть на вас поближе и разузнать, не та ли вы Салли Макгоуэн, известная убийца детей». За кого я себя принимаю? За охотницу на ведьм? Мне должно быть стыдно.

Соня Мартинс сидит за прилавком. Невозмутимая и совершенно неподвижная, с едва заметной улыбкой на сильно накрашенных губах. У нее очень бледная кожа. Мама назвала бы такую «ирландской белой».

— Доброе утро, — произносит Соня.

— Доброе утро! — Мой голос звучит высоко и тонко, совсем не так, как обычно.

Полагаю, в ее глазах есть некоторое сходство с глазами Салли. Волосы того же цвета, только немного с проседью. На самом деле, конечно, у многих женщин такие же волосы и глаза. У Сьюзен Марчант, например. И естественно, если вы не хотите, чтобы вас узнали, то первым делом поменяете цвет волос. И чем только думала Мэдди?

Я подхожу к стойке с компакт-дисками и начинаю неторопливо вращать ее, разглядывая умиротворяющие названия. «Мистическая музыка Дзен для спокойствия духа». «Ангельская музыка Рейки». «Музыка для исцеления кристаллами».

Я чувствую, что Соня ненавязчиво наблюдает за мной, как это обычно делают лавочники. Сдержанный взгляд в мою сторону, просто чтобы убедиться, что я не собираюсь ничего стянуть, а затем она снова отводит глаза. Я извлекаю из ячейки компакт-диск «Путешествие к Храму» и переворачиваю его, чтобы прочитать на обороте «Активизация семи чакр в сочетании со звуками воды и пением птиц». Мое сердце стучит уже не так сильно. Мне и правда следовало бы записаться на занятия йогой. В Лондоне я посещала их раз в неделю.

Свечи стоят на столике прямо напротив прилавка. Напротив женщины по имени Соня Мартинс. Женщины, которая отказывается присоединиться к бизнес-группе Флинстеда и не участвует в ежегодных уличных вечеринках. Женщины, которая, по всей вероятности, не имеет никакого отношения к Салли Макгоуэн и которая, несомненно, провела мирное детство в Дагенеме, а может, и в Диннингтоне, играя со своими куклами и читая книжки; и выросла человеком с доброй, нежной душой.

Я прицениваюсь к свечкам, но даже самая маленькая стоит 6 фунтов 99 пенсов.

Соня смотрит на меня.

— Они все замечательно пахнут, — произносит она.

Я улыбаюсь в ответ, находясь перед выбором: приобрести не особо нужную свечу по завышенной цене или уйти с пустыми руками. Вот в чем беда с этими маленькими магазинчиками: как только я оказываюсь внутри, то всегда чувствую себя обязанной что-то купить, будто это мой моральный долг — поддерживать чужой бизнес.

Я ставлю свечу обратно и беру вместо нее пачку ароматических палочек, широко улыбаясь, словно именно их я искала и за ними пришла сюда в первую очередь.

— С вас один фунт семьдесят пять пенсов, — говорит Соня. Мне кажется, в ее голосе слышится оттенок легкого разочарования.

Я роюсь в кошельке в поисках нужных монет. У нее достаточно ровный голос воспитанной интеллигентной женщины. Полагаю, немного похожий на мой. Она говорит на эстуарном английском[3], так это называется. Нечто среднее между простонародным кокни и нормативным произношением, что сужает круг ее возможного происхождения до любой точки по всей юго-восточной Англии. А может, и нет. Я читала, что такая манера говорить распространилась далеко за пределы окрестностей Темзы. И конечно, акценты можно имитировать. Выучиться новому. Избавиться от прежнего. Я вспоминаю о кристально-чистых гласных Барбары и ее случайных пьяных переходах на бирмингемский акцент.

Соня Мартинс кладет благовония в подарочный пакет из крафтовой бумаги. Наши взгляды встречаются, когда она протягивает его мне. Я знаю — это мои фантазии; но готова поклясться, что ее глаза видят меня насквозь. Я улыбаюсь и разворачиваюсь к выходу, чувствуя затылком ее пристальный взгляд. Всю его тяжесть.

И только снова оказавшись на улице, я понимаю, что произошло. Я останавливаюсь и задерживаю дыхание. Что же я делаю? Мне нужно сейчас же прекратить эту чушь. Раз и навсегда выкинуть это из головы.

Дэйв машет мне почтовым уведомлением, как только я возвращаюсь в офис.

— Энн Уилсон изъявила желание еще раз осмотреть дом на Мэйпл-Драйв, — сообщает он. — Я подумал, раз ты с ней уже познакомилась, может, захочешь…

— Еще раз насладиться теплой улыбкой миссис Марчант?

Дэйв ухмыляется:

— Что-то вроде того. Я бы и сам этим занялся, но сегодня мне надо оценить два объекта, а я и так опаздываю.

Вот еще одна черта Дэйва Пегтона, которая мне нравится. Сейчас я всего лишь посредник по работе с клиентами на неполный рабочий день, пытающийся набраться опыта в сфере продажи жилья, а он мой босс и владелец бизнеса, но при этом всегда делает вид, что мы с ним на равных.

— Я позвоню маме и спрошу, получится ли у нее сегодня забрать Альфи. А с этой кучей бумаг я смогу разобраться, когда вернусь.

Дэйв одобрительно поднимает вверх большой палец.

Я паркуюсь в конце Мэйпл-Драйв лицом к морю. Сегодня оно темное, фиолетово-синее, с туманной дымкой на горизонте, окутывающей ветряки надводной электростанции так, что их едва видно. Мне никогда не надоедает смотреть на море. Оно — часть моей души; оно запечатлено в моей ДНК. Все долгие летние вечера в детстве я проводила, растянувшись на песке, уткнувшись носом в книгу и слушая шум прибоя. Позже, уже подростками, когда сумерки сменялись ночью, мы разводили на берегу костер вопреки всем запретам и, сгрудившись вокруг него, курили, пили баночное пиво и, если повезет, целовались с мальчишками, работавшими на Мистденском пирсе. Я всегда знала, что однажды вернусь сюда.

На этот раз, прежде чем выйти из машины, я жду появления Энн Уилсон. Чем меньше времени я проведу в обществе Сьюзен Марчант, тем лучше. Я включаю радио, опускаю боковое стекло и смотрю, как опавшие листья на тротуаре разлетаются от ветра. До зимы всего пара месяцев, и нужно успеть насладиться этими золотыми осенними днями. Последнее дыхание лета. Теперь, когда настала школьная пора, основная масса туристов разъехалась. Флинстед вновь всецело принадлежит местным жителям. Наш городок наконец-то может вздохнуть свободно. Если бы туристы перестали приезжать, это место наверняка пришло бы в упадок, но как же это прекрасно, когда они упаковывают свои шезлонги и пляжные навесы, тащат их обратно в свои машины и не возвращаются; когда набережная больше не загромождена пластиковыми столами для пикников, гигантскими надувными батутами и загорелыми ногами.

Конечно, на набережной все еще можно встретить странного дневного гуляку или человека, выгуливающего собаку. Я наблюдаю, как мужчина и двое детей на берегу запускают воздушного змея. Он традиционной ромбовидной формы — ярко-желтый с длинным красным хвостом. Змей ныряет и парит в небе; его хвост, устремляясь за ним, струится в воздушном пространстве. Наверно, мне стоит приобрести такой для Альфи. Ему бы понравилось. Вообще-то я предпочла бы купить ему воздушного змея, чем заплатить втридорога за те школьные фотографии… Кстати, нужно в конце концов отыскать на них бланк заказа, когда я вернусь домой.

Я смотрю в зеркало заднего вида, проверяя, не показался ли синий «Рено Клио», принадлежащий Энн Уилсон, но она еще не приехала. Наступает обговоренное время встречи, стрелка часов бежит дальше и, поскольку от Энн нет никакого сообщения, я продолжаю ждать. Мне совсем не в тягость сидеть здесь, когда послеполуденное солнце греет меня через оконное стекло, а над головой пронзительно кричат чайки. Однако под ложечкой у меня поселяется крошечное зернышко беспокойства и медленно прорастает. Сухие листья шуршат по асфальту. Может, мне не по себе оттого, что снова придется иметь дело со Сьюзен Марчант? Или от недавней встречи с Соней Мартинс и странного чувства, которое она у меня вызвала?

Сьюзен Марчант. Соня Мартинс. Неужели теперь я буду подозревать всех, кто имеет инициалы «С. М.»?

Я опускаю взгляд к коричневому бумажному пакету на пассажирском сиденье, в котором лежат ароматические палочки. Кажется, с тех пор как я вернулась во Флинстед, я бывала в этой лавке несколько раз, привлеченная экзотическими ароматами и расслабляющей атмосферой. Если бы именно я пыталась скрыть от мира свою истинную сущность и подавляла в себе демонов, вряд ли я смогла бы выбрать лучшее место для работы, чем мирный, умиротворяющий магазинчик вроде «Камней и рун». Наверно, трудно постоянно поддерживать всю эту ложь, подобно жонглеру, подкидывающему в воздух тарелки. Как можно так жить, не сходя с ума? Я отвожу плечи назад, соединив лопатки и пытаясь сбросить напряжение. Вот тебе и клятва выкинуть Салли Макгоуэн из головы! Она поселилась там, словно незваный гость.

Я все еще жду Энн Уилсон и, чтобы как-то занять время, просматриваю «Фейсбук». Тэш опубликовала фотографию своей лодыжки, заметно распухшей и посиневшей. Она подписала ее: «Отличный повод остаться дома и посмотреть Нетфликс». Я нажимаю «нравится» и выстукиваю комментарий: «Перебрала водки вчера вечером???»

Она отвечает через несколько секунд: «Бежала к автобусу и споткнулась о бордюр. Нам нужно наверстать упущенное. Приезжай с ночевкой ПОСКОРЕЕ».

«Будет сделано. Скучаю по тебе», — пишу я.

«А вот не надо было переезжать!» — следует ее быстрый ответ с подмигивающим смайликом.

У меня есть время послать ей рожицу с высунутым языком, прежде чем я вижу, как на противоположной стороне дороги останавливается «Клио» Энн Уилсон. Энн выбирается из машины, приняв обеспокоенный вид и произнося губами «Простите». Пряди ее волос блестят на солнце, когда она спешит ко мне. Сегодня с ней нет седовласого мужчины.

— Я хотела позвонить и предупредить, что задерживаюсь, — начинает она извиняющимся, с придыханием, голосом. — Но это только отняло бы еще больше времени. Я решила, что лучше поднажать.

Ее кожа выглядит еще более упругой и лоснящейся, чем раньше. Невозможно определить, сколько ей лет, но она не молода.

— Ничего страшного, — отвечаю я. — Правда.

Как и в прошлый раз входная дверь под номером 24 открывается еще до того, как я успеваю позвонить в колокольчик. Взгляд Сьюзен Марчант перебегает с меня на Энн и обратно. На мгновение у меня создается впечатление, что Сьюзен собирается отчитать нас за опоздание, но она все же делает приглашающий жест. Властным взмахом руки.

— Я буду в саду! — сообщает она, исчезая в длинном коридоре.

Энн Уилсон встряхивает головой, шокированная таким обхождением. Как бы агентство Пегтона ни нуждалось в этой продаже — в последнее время дела немного замедлились, и Дэйв называет это «эффектом Брекзита», — в душе я надеюсь, что Энн не решится на эту сделку, и никто другой не решится, и поэтому Сьюзен Марчант будет вынуждена снизить цену. Это послужит ей хорошим уроком и проучит за то, что она такая холодная рыба.

Глава 7

Мамино бунгало рассчитано на две семьи, и его половинки вызывают у меня мысли о тех самых фотографиях «до» и «после». Обе они отделаны одинаковой песчано-коричневой каменной крошкой, но окна слева, где живет ее пожилая соседка, — грязные, с неподходящими по размеру занавесками, тогда как мамины чисто вымыты и занавешены аккуратными вертикальными жалюзи. То же самое и с общей бетонной подъездной дорожкой — каждая половина рассказывает собственную историю, хотя в последнее время я замечаю, что мама стала выдергивать сорняки, прорастающие из трещин на соседской половине, так же старательно, как и на своей. Я удивлена, что она не предложила соседке свою помощь и в мытье окон тоже.

Мама открывает дверь — кухонное полотенце перекинуто через плечо, щеки розовые от жара плиты. Сол проносится мимо ее ног, чтобы поприветствовать меня. Сол — десятилетний палевый лабрадор, и в том числе благодаря ему Альфи так нравится жить здесь. Альфи помешан на собаках, и теперь, когда сын может видеть Сола почти в любое время, он перестал донимать меня просьбами о собственном щенке. Мама занимается уходом за собаками-поводырями в отставке с самого моего детства. Дедушка был слеп, так что она тоже росла в окружении таких собак. Я до сих пор помню все их имена: Лулу, Неро, Пеппер и самый большой шельмец из всех, Квентин, который однажды украдкой съел целый праздничный торт. Мой именинный торт, как назло. Но я не смогла долго сердиться на него, особенно после того, как пес начал трястись от передозировки сахара и нам пришлось срочно везти его к ветеринару.

Когда мамина предпоследняя собака, Уна, великолепная немецкая овчарка, умерла от рака — мне показалось, что мама собирается повесить свои поводки на гвоздь навсегда. Все ее собаки были особенными. Она часто говорила, что нельзя к ним слишком привязываться, поскольку они доставались ей уже старыми — но Уна была особенной любимицей.

В конце концов мама смягчилась. Без собаки дом казался совсем другим.

Альфи выбегает из гостиной, чтобы обнять меня. Его руки перепачканы зеленым фломастером, а под ногтями застрял пластилин, но — ах! — он так восхитительно пахнет, что я не хочу его отпускать.

Мама улыбается:

— Альфи, может, ты закончишь свою раскраску, пока мы с мамой накроем на стол?

— Пусть сперва поглядит на мой инопланетный космический корабль! — кричит он, протягивая свою работу прямо мне под нос. — Вот, у него тут специальная ракета для взлета. Смотри, мамочка! Смотри!

— Прекрасно, Альфи. А что это за маленькое существо?

Альфи с мамой обмениваются взглядами, как бы говоря: «Подумать только! Она этого не знает!»

— Это космический робот! Это его антенна, а это особые клешни.

— О да, конечно. Я сразу не сообразила. Какая же я глупая. Но ты-то ведь умненький мальчик?

Альфи марширует в гостиную механическим шагом, изображая металлический голос:

— Ответ положительный! Ответ положительный!

— Он любит эту книжку, — смеется мама. — Помнишь, как ты не хотела, чтобы я ее покупала?

— Меня просто рассердило название. «Книга-раскраска для мальчиков». Будто девочки не хотят раскрашивать космические корабли и самолеты. Неудивительно, что женщин-инженеров так мало.

Мама закатывает глаза и жестом манит меня в кухню, а затем закрывает за нами дверь:

— Можно сказать тебе пару слов?

Я бросаю свою сумку на пол и усаживаюсь на один из высоких стульев у стойки.

— Что он опять натворил? Он ведь больше не говорит слово «дерьмо», правда? Я просила Майкла не произносить это при нем, но ты же знаешь, какой он.

Мама строит гримасу, призванную показать, что да, она полностью в курсе, каков Майкл.

— Нет, Альфи вел себя хорошо, он просто золотце. Только вот… — Она делает паузу. — Я беспокоюсь за него, Джо. Особенно после того, что ему довелось пережить раньше. — Я внезапно ощущаю тяжесть в груди. — Он не рассказывал тебе, что происходит в школе во время обеда?

Я смотрю на нее, озадаченная:

— Во время обеда?

— Да, что никто не хочет садиться рядом с ним.

У меня темнеет в глазах, когда я вспоминаю его утреннюю отговорку по поводу боли в животе.

— Нет, он ничего не говорил мне.

Мама достает из ящика стола три настольных плетеных коврика под тарелки.

— Он упоминает об этом уже второй раз. Сначала я не придала этому большого значения, ну, ты же знаешь, какими бывают дети в его возрасте — они… довольно переменчивы в дружбе. — Она протягивает мне коврики. — Но он явно расстроен из-за этого. И еще он говорит, что Джейк и Лиам всегда были ему противны.

Я иду на веранду и раскладываю плетеные подставки на столе. Я рада, что Альфи в состоянии довериться ей, конечно же, рада. Вот только жаль, что он не сообщил мне об этом первой. Возможно, если бы на днях я была внимательнее, задав еще несколько вопросов о Джейке и Лиаме, он рассказал бы мне, что же все-таки происходит. Я не могу позволить этому повториться.

— Он что-то упоминал о тех двоих, но я понятия не имела насчет обстановки за обедом. Завтра я поговорю с мисс Уильямс.

Бедный Альфи. Мне невыносима мысль, что он сидит за столом в одиночестве.

Мама хмурится:

— И это еще не все, что меня тревожит.

О боже. Что еще я упустила в жизни собственного сына?

— Он сказал мне, что Майкл оставался на выходные.

Хм. Мне следовало бы подумать о том, что Альфи может что-нибудь ляпнуть об этом.

— Я никогда не вмешивалась в твою жизнь, Джоанна, и не собираюсь начинать сейчас, — продолжает мама. — Но если я не выскажу то, что считаю нужным, эти мысли просто застрянут в моей голове.

— Тогда продолжай. Скажи все, что думаешь.

— У Альфи легко может сложиться неправильное представление обо всем. Ты же сама рассказывала, что он иногда недоумевает, почему его папочка не может жить с ним в одном доме. Если Майкл будет оставаться на ночь, то это, без сомнения, собьет мальчика с толку.

Мама поджимает губы. Она никогда по-настоящему не понимала нас с Майклом. В этом отношении она довольно старомодна. Наверно, ей немного неловко объяснять нашу «ситуацию», как она это называет, своим друзьям, хотя я знаю, что в действительности она заботится только о моих интересах. Я не считаю необходимым оправдывать свои отношения с Майклом — это моя жизнь, а не ее, однако ловлю себя на том, что пускаюсь в объяснения:

— Он казался совершенно измотанным после перелета. Было бы подло отправлять его снова за руль, как только он приехал.

— Так он спал на диване?

Я открываю рот, чтобы ответить, но мне нечего сказать.

Мама издает один из своих насмешливых вздохов:

— Может, Альфи всего и шесть лет, Джо, но дети гораздо сообразительнее, чем мы думаем. — Она выключает газ под кастрюлей с горохом и достает из шкафа дуршлаг. — Надеюсь, Майкл предохраняется.

— Ма-ам! Ради всего святого! Конечно, он предохраняется. Мы предохраняемся!

За исключением одного примечательного случая, приведшего к появлению Альфи, конечно, однако нам не стоит возвращаться к этому в очередной раз.

— Ведь он, вероятно, спит и с другими женщинами, кроме тебя, — продолжает мама. — Ты осознаешь это, не так ли?

Я выдыхаю через нос и считаю до пяти.

— Мы никогда не давали друг другу клятв верности, я же тебе говорила, мама. Но одно я знаю о Майкле точно — он честен.

Иногда даже слишком честен. В тех редких случаях, когда Майкл встречался с кем-то еще, он всегда сообщал мне об этом, как будто нуждался в моем согласии. И я знаю, что тоже могла бы, если бы захотела. Но я не хотела. У меня больше никого не было с тех пор, как родился Альфи.

— У Майкла уже давно нет отношений с другими женщинами, — продолжаю я. — А если он и встретит кого-то, с кем захочет быть, то обязательно мне расскажет. Я знаю — он поступит именно так.

Мама вздыхает:

— Прости, дорогая. Я не могу о тебе не волноваться. Ты же знаешь, материнство неразрывно связано с тревогой за своих детей. И она никуда не пропадает, даже когда они взрослеют. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива и тебе не пришлось бы проходить через то, что я пережила с твоим отцом.

Она делает свое обычное ироничное ударение на слове «отец». Бедная мама. Неудивительно, что она так плохо разбирается в мужчинах.

Мама сжимает мое плечо:

— Помнишь, в детстве у тебя была воображаемая подружка? Я очень волновалась, когда ты пошла в школу. Мне казалось, что другие дети будут дразнить тебя за это.

— О да, Люси Локет. — Я улыбаюсь при этом воспоминании.

Мама смеется:

— Не могу передать, как я обрадовалась, когда ты перестала без умолку болтать с собой в своей спальне.

— Вообще-то для маленьких детей совершенно нормально иметь воображаемых друзей. Я как-то об этом читала. Это естественная часть их развития.

— Я знаю. Просто шучу. — Мама передает мне соль и перец, чтобы я отнесла их на стол. — Похоже, Альфи нужно просто немного помочь освоиться в новой школе. Может, для этого тебе было бы полезно подружиться с кем-нибудь из других мам, пригласить их детей на чаепитие или еще что-то вроде того? Я разговаривала с мамой Хейли, когда забирала сегодня Альфи. Карен, так ее зовут? Ее мать тоже была там — приятная дама, только болезненно-худая. Кажется, Карен сказала, что они с ней съехались. Они обе выглядели очень милыми.

— Карен посещает наш Книжный клуб, — поясняю я. — По-моему, она еще выполняет обязанности секретаря в школьном родительском комитете. Ее активность меня немного напрягает, если честно. И вообще, Альфи не слишком жалует дружбу с девочками.

Мама смеется:

— Подожди, пока он не станет подростком. — Она достает из буфета три тарелки и ставит их на дно духовки, чтобы согреть.

Альфи просовывает голову в дверь:

— Я умираю с голоду!

Мама упирает руки в бока:

— Ну, хороший работник всегда хорошо ест, не так ли? Нагулял аппетит?

Она права. Конечно, права. Мне нужно постараться наладить контакт с другими мамами. Ради Альфи. Если потребуется, я даже готова напроситься на их утренний кофе-тур. Что там сказала Тэш, когда я сообщила, что уезжаю из Лондона и буду работать неполный рабочий день? Что пройдет совсем немного времени, и я стану одной из тех мамаш, которые, завладев целой кофейней, бесконечно трещат о своих отпрысках. Я ответила ей: «Ни за что!»

Но, однако, если это немного облегчит жизнь Альфи…

Глава 8

Позже этим же вечером дома, приблизительно через пять минут после того, как Альфи уходит спать, звонит телефон. Я хватаю трубку, пока он не потревожил сына.

— Кажется, я кое-что выяснил насчет Салли Макгоуэн, — говорит Майкл, едва мы успеваем поздороваться.

— Ты шутишь!

— Вовсе нет. Я наткнулся на старого приятеля, который оттачивал зубы на том первом большом разоблачении. Ну, ты знаешь, когда ее выследили в Ковентри и изгнали оттуда.

Выражение «старый приятель» в устах Майкла может означать все, что угодно. Старый хакер, с которым он однажды пересекался. Бывший преступник, подавшийся в информаторы. Непричастный свидетель, готовый с удовольствием приукрасить событие ради пяти минут славы и благодарности симпатичного журналиста с добрыми глазами. Но что оно действительно редко означает — так это «приятеля».

«Наткнулся» — тоже совсем не то, о чем вы могли бы подумать. Это не имеет ничего общего с тем, как я столкнулась с Мэдди на школьной площадке сегодня утром. «Наткнулся» в мире Майкла означает «выследил всеми возможными способами».

— Ее поселили в каком-то другом месте, — продолжает он. — Дали ей новое имя. Придумали новую «легенду».

«Легенду»? Он и впрямь этим наслаждается. Я могу определить это по его интонации, по тому, как он раскручивает дело, будто какой-то оперативник ЦРУ в американском фильме.

— Иногда проходит много месяцев, прежде чем они понимают, что готовы жить самостоятельно. Мой источник считает, что Салли Макгоуэн быстро этому училась.

— Твой источник или твой приятель? — спрашиваю я.

— Ха-ха. А теперь к делу. У него тоже свои источники, и один из них — а он клянется, что тот парень был легавым, — однажды ночью перебрал и проболтался, что Салли надежно спрятали в одном из таких приморских городков, куда люди переезжают, выйдя на пенсию.

— Хм. И ты тут же автоматически подумал о Флинстеде.

— Ну, раз ты тоже сразу о нем подумала, значит, описание в тютельку… Нет. Я еще не закончил. Так вот, последнее, что сказал тот тип, прежде чем окончательно напился, — что, будь он на ее месте, то предпочел бы риск столкнуться с толпой линчевателей, чем жизнь в городишке без пабов.

Майкл ждет, когда сказанное до меня дойдет. Флинстед прежде славился тем, что был «сухим» городом. Когда в начале нулевых в нем наконец-то открылся паб, это была громкая новость.

— Кто этот ваш «источник»? — спрашиваю я. — В смысле, если бы это был кто-то, принадлежащий системе, человек, имеющий доступ к информации о новой личности Салли, он не свалял бы такого дурака, чтобы пойти и напиться с репортером, верно? Его бы связывали строгие правила секретности.

Майкл смеется:

— Там, где речь идет о людях, невозможно гарантировать секретность. В любом случае он не сказал ничего такого, из чего мой приятель мог бы сделать статью. Ни один редактор не притронется к этому делу даже багром, и я тоже не смогу. Судебный запрет, помнишь? Я просто подумал, что тебе это может быть интересно.

А мне интересно? Именно этот вопрос я задаю себе, когда мы прощаемся с Майклом, и я иду наверх, проверяя по пути, все ли газовые конфорки выключены, хотя и не сомневаюсь в этом — мы ведь даже не ужинали здесь сегодня. Все это было так давно. И если Салли Макгоуэн действительно живет во Флинстеде, какое значение это имеет для моей жизни или чьей- либо еще?

Тогда она была ребенком. Обиженным, испорченным ребенком. Судя по тому, что я читала, полиция обнаружила на ее теле множество порезов и синяков. Некоторые из них — старые и зажившие. Ее отчим, хулиган и пьяница, заявил, что она была хитрым ребенком и сама наносила себе увечья, чтобы люди его подозревали. Мать девочки согласилась с этой версией. И что самое ужасное — люди им поверили.

Лицо десятилетней Салли Макгоуэн не выходит у меня из головы. Эти поразительно дерзкие глаза. Если кого и следовало отправить в тюрьму, так это Кенни Макгоуэн и, возможно, Джинни, ее мать. Хотя теперь, при взгляде на эту трагедию из нового двадцать первого века, становится совершенно ясно, что они тоже были жертвами. Слава богу, мы проделали долгий путь развития с шестидесятых годов.

Или мы все еще в пути? В последнее время я подолгу копалась в «Твиттере» и комментариях под различными онлайн-статьями, высматривая то, что люди по сегодняшний день пишут про Салли и других, более поздних детей-убийц. Ненависть и яд ошеломляют. Жажда мести напоминает что-то средневековое. И все эти комментарии оставляют люди, которые даже не являются родственниками жертв; которые их даже не знают. Что там говорила Кэти? Она предпочла бы, чтобы подобных преступников линчевали вместо того, чтобы защищать. Что же случится во Флинстеде, если этот слух приобретет популярность и кто-то выследит Салли? Будут ли Кэти, Дебби и все остальные стоять на тротуаре перед ее домом, выкрикивая оскорбления, или произойдет что-то похуже? Станет ли наш маленький тихий городок известен как место, где разоблачили Салли Макгоуэн? И как я буду себя чувствовать, если это случится, зная, что сыграла роль в распространении сплетни?

Я бросаю последний взгляд на Альфи, прежде чем отправиться спать. Он выглядит таким милым, что я не могу удержаться и не поцеловать его в щеку. Страшно подумать, но когда Салли Макгоуэн убила того мальчика, ей было всего на четыре года больше, чем сейчас Альфи. Я на цыпочках выхожу из комнаты сына, не забывая оставить дверь приоткрытой, как ему нравится, чтобы он мог видеть свет на лестничной клетке, если проснется.

Как только я поудобнее устраиваюсь в собственной кровати, то вспоминаю о батарейках, купленных в обеденный перерыв и все еще лежащих в крафтовом пакете вместе с ароматическими палочками. Сегодня утром я вытащила из сигнализации севшие батарейки и если сейчас же не поставлю новые, то ни за что не усну.

На полпути вниз я осознаю, что забыла еще кое о чем. Я не сообщила Майклу, что, по словам Альфи, с ним никто не садится рядом в обеденный перерыв. Слезы наворачиваются мне на глаза, когда я представляю его за пустым столом, болтающего ножками под стулом и делающего вид, что это его не задевает. Чем скорее я подружусь с другими мамами, тем будет лучше.

Глава 9

Что бы мама ни сказала вчера Альфи, она, очевидно, утешила его, потому что утром никаких жалоб на боли в животе уже не было. Но все же сын кажется сегодня более тихим, чем обычно.

— Давай сходим после школы на пляж и поедим мороженого? — предлагаю я. Его личико светлеет. — Может, кто-то из твоих школьных друзей захочет с нами пойти.

На лице Альфи — сомнение.

— Может быть, — говорит он.

Я распахиваю глаза пошире, стараясь не позволить слезам пролиться. Если бы я только могла сделать так, чтобы все его проблемы исчезли… Зацеловать их все, как ссадину на колене. Я хватаю его в объятия, крепко тискаю и дую в шею, заставляя хихикать.

— Давай, доедай свои хлопья, и пойдем. Мы же не хотим опоздать.

Мы в первый раз покидаем дом так рано, но я собираюсь перекинуться парой слов с мисс Уильямс. Обычно мы выходим ровно без семи минут девять. И нам хватает времени, чтобы добраться до школы и присоединиться к очереди перед классной комнатой, прежде чем прозвенит звонок. Теперь я понимаю, что вела себя эгоистично, рассчитывая время так, чтобы поменьше торчать там рядом с другими мамашами. Если бы я подумала об этом раньше, то могла бы уже сходить на одну из их утренних кофейных посиделок, и возможно, у Альфи сейчас было бы чуть больше друзей.

Кэти и Дебби едва удостаивают меня взгляда, когда я к ним приближаюсь. В этом нет ничего удивительного. Несколько недель назад они попытались протянуть мне руку дружбы, а я отказалась. И, учитывая мои комментарии по поводу самосуда над бывшими преступниками, они вряд ли пожелают сделать это снова. О подобных тонкостях никто не предупреждает до того, как у вас появятся дети. Никто не советует вам подружиться с другими мамами, даже если у вас нет с ними ничего общего. А теперь мне придется смирить свою гордость и обратиться к лучшему, что есть в этих женщинах. Сказать им, что у Альфи возникли проблемы с адаптацией в коллективе и что я буду признательна за помощь.

Когда я заканчиваю разговор с мисс Уильямс и та успокаивает меня, пообещав следить за ситуацией с отношениями в классе, я прощаюсь с Альфи и провожаю его взглядом, пока он идет к одноклассникам, а затем направляюсь туда, где стоят Кэти и Дебби. Они все еще обсуждают слухи о Салли Макгоуэн.

— Всем привет!

Дебби одаривает меня быстрой натянутой улыбкой. Кэти начинает набирать что-то в своем телефоне.

— Я хотела спросить, не захотят ли Джейк и Лиам пойти сегодня на пляж после школы вместе со мной и Альфи? Поесть мороженого, пока погода еще довольно теплая?

Кэти отрывает взгляд от телефона:

— Сегодня? Извини. У Джейка занятие по дзюдо.

— А Лиам идет к Гарри на чаепитие, — говорит Дебби. — Может, как-нибудь в другой раз, а?

Я киваю. Она произносит это в той небрежной манере, которая обычно означает «нет». И это невыносимо. Я как будто снова в школе, униженная заносчивыми девочками. Тогда я просто уходила прочь, уязвленная и раздосадованная. Но только не теперь. Потому что дело касается не меня, а Альфи.

— Ах, кстати, — говорю я, уже делая движение к выходу с площадки. — Я думаю, вы были правы насчет того, что Салли Макгоуэн живет во Флинстеде.

— Почему ты так решила? — тут же отзывается Кэти.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Внезапно я оказываюсь намного интереснее, чем ее телефон.

— Да так, просто кое-что слышала. Скорее всего, ничего особенного…

Обе женщины придвигаются ближе. Словно акулы, кружащие возле добычи. И все же их лица немного мягче, чем были минуту назад, — более открытые и дружелюбные. Это все, что нужно, чтобы преодолеть их каменную стену? Мои мысли лихорадочно скачут. Чем из того, что Майкл рассказал вчера вечером, следует с ними поделиться? Ничем, конечно, но это так здорово работает. Они обе превратились в слух. Дебби даже предлагает мне жевательную резинку, которую я не хочу, но все равно беру. Кроме того, Майкл ведь не собирается писать статью о Макгоуэн — никто не может этого сделать. Она и ее местоположение — темы, строго запрещенные для прессы.

Я понижаю голос:

— Один мой знакомый, разбирающийся в таких делах, слышал, что ее перевели в «сухой» город.

Обе женщины смотрят на меня во все глаза, вскинув брови.

— Куда-куда? — переспрашивает Кэти.

— В «сухой» город. Ну, знаешь, без пабов.

Кэти прищуривается:

— А когда у нас открылся паб «Флинстед Армс»?

— В конце девяностых, думаю, — говорит Дебби. — Ты что, не помнишь, Кэт? В газетах много об этом писали. Мы еще учились в начальной школе.

Происходящее не укладывается у меня в голове. Я уже отнесла этот слух в Книжный клуб, а теперь снова разжигаю огонь. Что со мной происходит? Но затем я вспоминаю лицо Альфи сегодняшним утром, когда упомянула о «друзьях», и понимаю, что если это ему поможет, — я сделаю это.

— Хм, — произносит Кэти с задумчивым выражением лица. — Очень интересно. Эй, Джоанна — не хочешь присоединиться к нашему сообществу нянь, а? Мы встречаемся завтра, в девять тридцать. У меня дома. Номер четырнадцать по Флинстед-роуд. Дом с синим гаражом, может, видела?

— А, понятно. Кажется, я знаю, про какой дом ты говоришь. Спасибо, я с удовольствием — если смогу договориться прийти на работу немного позже обычного.

Я не уверена, что мне очень нужно вступать в сообщество нянь, учитывая, что моя мама живет за углом. Тем не менее иногда у меня возникают срочные дела, а мама не может прийти. Пусть это будет чем-то вроде подстраховки. К тому же это отличный способ узнать их всех немного получше.

Одно случайное замечание. Один доверительный шепоток кому-то на ухо. Это все, что требуется, чтобы привести колеса в движение, изменив ход жизни. Однажды какая-то бедная женщина, которую приняли за меня, была изгнана из дома. Она потеряла работу, репутацию, душевное равновесие. В итоге все закончилось тем, что она бросилась под скоростной поезд. Я часто думаю об этой женщине, об этой незнакомке, о том, что наши жизни теперь неразрывно связаны. И я спрашиваю себя — кто виноват в ее смерти? Сплетники, распространяющие ложь? Или в первую очередь я, потому что была чудовищем? Чудовище. Так меня называли. Я смотрю на себя в зеркало. Никаких лишних голов. Никаких рогов. Просто обычная женщина, которая неплохо выглядит, несмотря на «гусиные лапки» и складки на шее. Несмотря на губную помаду, расползающуюся по тонким вертикальным морщинкам на моей верхней губе. Но когда я достаточно долго и пристально смотрю в зеркало, не моргая, то кое-кто другой появляется там вместо меня. Девочка, которую они заперли под замок. Которую я всю жизнь пытаюсь стереть из памяти. Это она снова привела их за мной. Вот они, кружат, как стервятники. Она притягивает их все ближе. Она накликает беду. Она возмущает сам воздух.

Глава 10

«С ТАКИМ ЖЕ УСПЕХОМ ОНА МОГЛА БЫ ВСАДИТЬ НОЖ И В МОЕ СЕРДЦЕ», — ГОВОРИТ СИЛЬВИЯ ХАРРИС, МАТЬ РОББИ ХАРРИСА, ТРАГИЧЕСКОЙ ЖЕРТВЫ ДЕТОУБИЙЦЫ САЛЛИ МАКГОУЭН

Автор: Алекс О’Коннор

3 августа 1975 года

«Сан он Сандей»

Сегодня, спустя шесть лет после убийства ее пятилетнего сына Робби, Сильвия Харрис сидит в своей гостиной и курит сигарету за сигаретой — бледная тень той женщины, которой она когда-то была.

Мари, ее дочь-подросток, обнимает мать, пока та пытается собраться с силами, не отрывая взгляда от собственных рук.

«В тот день Салли убила не только моего маленького сына, — говорит Сильвия. — С таким же успехом она могла бы воткнуть нож и в мое сердце».

Сильвии сейчас 35 лет, и она борется с алкогольной зависимостью; ее брак с Дереком Харрисом распался. Мари живет с отцом в нескольких кварталах от дома матери, но навещает Сильвию каждый день после школы. На фоне новостей о временном переводе Макгоуэн в реабилитационный центр эта неделя выдалась особенно тяжелой.

«Наверно, если бы мы больше никогда о ней не слышали, то смогли бы жить дальше своей жизнью, — продолжает Сильвия. — Тем, что от нее осталось».

Но чувствуется, что эту семью время не в силах исцелить.

Сильвия показывает черно-белую фотографию в рамке, на которой запечатлен светловолосый Робби, играющий на пляже с ведром и лопаткой. Она стискивает руку дочери.

«Как бы долго ее ни держали взаперти, этого будет недостаточно. Надеюсь, она сгорит в аду».

Я закрываю айпад и потираю глаза. Шрифт на отсканированном изображении оригинального титульного листа мелкий и размытый. С недавних пор я посвящаю этому слишком много времени. Бесконечно ищу в Интернете любопытные статьи о деле Макгоуэн. Это стало чем-то вроде навязчивой идеи.

Добравшись до конца улицы, я замечаю Лиз Блэкторн, выходящую из магазина «Ко-оп». Она смотрит прямо на меня. Я машу рукой и уже собираюсь перейти дорогу, чтобы перекинуться с ней парой слов, когда вдруг она разворачивается на каблуках и спешит в другую сторону — кончик ее белой косы торчит из-под нижнего края куртки, похожий на хвост. Это очень странно. Я готова поклясться, что она меня видела. Ну что ж, вероятно, сегодня утром она сосредоточена на чем-то другом. Я веду себя так же, когда очень занята. Несусь, будто лошадь в шорах, не обращая внимания ни на кого и ни на что вокруг. Кроме того, я и без того опаздываю.

Кэти живет в одном из новых домов наверху Флинстед-роуд, в противоположной стороне от моря. Внутри он светлый и просторный, словно сошел со страниц каталога «ИКЕА». Нас тут шестеро, включая Карен из Книжного клуба — я и не подозревала, что она дружит с этой компанией, — и трое детей. Кроме того, мне приятно видеть здесь дружелюбное лицо Фатимы. Кэти только что приготовила всем чай и кофе и теперь листает большую офисную папку.

— Ненавижу, когда люди не заполняют журнал должным образом, — возмущается она.

Дебби принимает притворно-озабоченный вид:

— Наверно, это была я. Извините. Я думала, что заполнила.

Кэти бросает на меня многозначительный взгляд:

— Вот так это и происходит, Джоанна. А потом они жалуются, что их баллы не соответствуют действительности.

Я улыбаюсь, как будто понимаю, о чем она толкует. Журнал? Баллы? Во что, черт побери, я ввязалась? Представляю, что скажет Тэш, когда я расскажу ей об этом.

Фатима наклоняется ко мне:

— Каждый раз, когда ты сидишь с чьим-то ребенком, ты получаешь баллы. Чем больше у тебя баллов, тем чаще ты можешь запросить няню для себя. Мы по очереди ведем журнал и проводим собрания.

— Вот именно! — говорит Кэти. — Я как раз собиралась все это объяснить. По сути, это услуга за услугу. Ты получаешь балл за каждые полчаса, которые сидишь с чужим ребенком. Итого два балла в час и по баллу за каждую четверть часа после полуночи.

Я киваю, делая вид, что вникаю в услышанное.

— Насчет ночи нужно договариваться заранее, — уточняет Карен. — А если у тебя ноль баллов, ты не можешь воспользоваться няней.

— Ну, вообще-то можешь, — поправляет высокая рыжеволосая женщина, чье имя я уже забыла. — Если кто-то добровольно вызвался тебе помочь и никто другой не имеет над тобой приоритета.

Карен поджимает губы.

— Но тогда у тебя будет минус один балл! — замечает она. — И мы договорились, что постараемся больше так не делать, потому что… все выходит из-под контроля, и это несправедливо!

Я еле сдерживаю смешок. Они устраивают из этого настоящее шоу с церемониальными песнями и плясками! От неловкости меня спасает звонок в дверь.

— Это, наверно, Кей, — говорит Фатима. — Она предупреждала, что опоздает.

Женщина, которую Кэти вводит в комнату минуту спустя, кажется мне смутно знакомой. Короткая стрижка в стиле Джуди Денч и добрые морщинистые глаза.

— Кей — моя соседка и названая мать, — сообщает мне Фатима, похлопывая по сиденью рядом с собой, приглашая Кей сесть.

Конечно. Я видела, как они болтают возле своих дверей, — они живут через дорогу от меня.

Фатима недавно рассказала мне, что ее собственные родители отреклись от нее, когда она отказалась выходить замуж по семейному сговору. Трудно поверить в тяготы, которые выпадают на долю некоторых людей.

— А для Кетифы она названая бабушка!

Кей улыбается:

— Видите ли, моя дочь и внуки живут в Австралии. Мы часто общаемся в «Скайпе», но это ведь не то же самое, что находиться с ними рядом. Вот почему я так рада во всем этом участвовать.

— Итак, — говорит Кэти. — Перейдем к делу, леди.

Позже, после того как Кэти записала всех, кому в следующем месяце потребуется няня, и проверила баллы, я сама вызываюсь посидеть с детьми рыжеволосой женщины — ее зовут Тери Монктон. Но для этого мне, конечно, придется договориться со своей мамой.

— Большое спасибо, — говорит Тери. — Руби и Хэмиш очень послушные. Хотя они, скорее всего, постараются удержать вас наверху, чтобы вы беспрерывно читали им сказки на ночь.

Когда все деловые вопросы решены и мы уже собираемся расходиться, Тери вдруг произносит:

— Не знаю, слышал ли кто из вас ту сплетню, которая ходит по округе? Насчет Салли Макгоуэн?

Дебби смеется:

— А ты немного опоздала на вечеринку, да?

— Я всегда узнаю о таком последней, — жалуется Тери. — Как вы думаете, в этом есть какое-то здравое зерно?

— Сомневаюсь, — говорит Фатима. — Для начала, ее не поселили бы в такой маленький городок, как Флинстед.

Кей кивает:

— Ты права. Это было бы слишком рискованно.

Кэти бросает на меня быстрый взгляд. У нее блестят глаза, как недавно у Мэдди.

— Джоанна, расскажи о том, что ты слышала.

Я вовсе не хочу повторять это снова. А особенно не хочу, чтобы Кэти указывала мне, что говорить.

Карен внимательно смотрит на меня с другой стороны комнаты.

— Выходит, появились какие-то новости? С тех пор, как ты рассказывала об этом в Книжном клубе?

Черт. Теперь я выгляжу как самое большое трепло в городке. Но я не собираюсь продолжать. Я и так наболтала достаточно.

— Скорее всего, ничего особенного. Просто одна из тех глупых баек, что ходят по округе.

Кэти хмурится:

— Вчера твой рассказ был более впечатляющим! — И сама повторяет историю о «сухом» городке.

Тери морщится:

— Мне ненавистна сама мысль о том, что я могу проходить мимо ее дома, когда веду Руби и Хэмиша в школу, или что она, возможно, будет смотреть, как они играют в парке или на пляже. Вы видели ее фотографию, на которой она глядит в камеру? У меня от этого взгляда мурашки по коже.

— Такие слухи постоянно всплывают время от времени, — замечаю я. — Я не утверждаю, что это невозможно. Просто маловероятно. И ведь власти тщательно присматривают за ней, не так ли?

У Тери вытягивается лицо:

— Я чертовски на это надеюсь!

Я иду домой вместе с Фатимой и Кей. Такое чувство, будто мы от чего-то убегаем, но никто из нас не хочет это признать. Холодный ветер обдувает мое лицо, рассеивая неловкость, которую я ощущала в клубе. В воздухе пахнет дождем.

— Ну вот, Джоанна, — произносит Кей. — Твое имя теперь в священном журнале Кэти. Надеюсь, ты понимаешь, во что сегодня ввязалась.

Фатима тычет ей локтем в бок.

— Да ладно тебе, Кей! Не отпугивай ее прежде, чем она приступит к работе!

— Мне просто интересно, как все разместятся в моей гостиной, когда придет моя очередь устраивать собрание. Там едва хватает места для нас с Альфи.

— Об этом не беспокойся, — говорит Кей. — Не все мы живем в таких безупречных просторных домах, как у Кэти. Весь мой первый этаж поместился бы в ее гостиной.

— Мне нравится твой дом, — вставляет Фатима. — Он похож на тот, в котором я росла.

Кей смеется:

— Это ее деликатный способ сказать, что он старомодный.

Мы добрались до моего коттеджа и уже прощаемся. Я закрываю за собой входную дверь и минуту стою в холле, и тишина окутывает меня со всех сторон. Если бы не мамины идеи, я ни за что не вступила бы в это сообщество нянь. Впрочем, она оказалась права. Дебби уже передала мне приглашение для Альфи на день рождения Лиама, который состоится через пару недель.

Я открываю маленький конверт, чтобы уточнить дату и сделать пометку в кухонном календаре. Как только я вижу, что это 31 октября, и замечаю тыквенный узор, обрамляющий края, я понимаю, что она устраивает тематическую вечеринку на Хеллоуин, а значит, все дети будут в маскарадных костюмах.

Я терпеть не могу Хеллоуин. Это просто очередное крупное событие для торговцев, призванное вытянуть деньги у прижимистых родителей. Денег у меня просто нет. Теперь уже нет. И все же я, вероятно, смогу заказать что-нибудь недорогое в интернет-магазине или вырезать дырку в простыне и отправить Альфи на вечеринку призраком. Важно то, что сын будет в восторге, когда я расскажу ему эту новость.

Глава 11

— Никогда не угадаешь, как дело повернется, — говорит мне Дэйв вместо приветствия. — Миссис Марчант приняла цену, предложенную Энн Уилсон и Джереми Сандерсом.

Я поднимаю брови:

— Да неужели? Я думала, она будет держаться до последнего и не уступит ни фунта.

— Я тоже так думал, — кивает он. — И это было дерзкое предложение, на мой взгляд. На семнадцать тысяч меньше запрошенного. — Он роется в куче бумаг на своем столе. — Они покупают за наличные. Я тебе говорил?

— Нет. Впрочем, меня это не удивляет. Они не выглядят особо нуждающимися.

Дэйв ухмыляется:

— Я думаю, она немного перебрала с ботоксом, тебе не кажется?

Я смеюсь:

— И со всем остальным тоже!

— Я намекнул миссис Марчант, что это, вероятно, всего лишь пробный шар и они вполне могут предложить больше, если сразу не соглашаться. — Он вздыхает. — Ей даже не нужно было прямо отказываться, стоило просто подождать, и они бы вернулись с другим предложением, но она не послушала. Очевидно, она хочет продать дом побыстрее, и все тут.

Утро пролетает как в тумане. После трех недель затишья нас внезапно атакуют посетители: люди приходят с улицы и спрашивают про какие-то дома, увиденные на сайтах недвижимости, пять человек регистрируются у нас в качестве потенциальных покупателей, трое оставляют заявки на оценку. Не говоря уж об обычных звонках от расстроенных клиентов, застрявших в подвешенном состоянии со своими сделками и беспокоящихся об обмене договорами и сроках завершения.

В перерывах я еще пытаюсь вести аккаунт агентства Пегтона в «Твиттере» — работа, которую Дэйв счастлив свалить на меня. Я не могу удержаться и бегло просматриваю ленту собственного «Твиттера», так что сперва не замечаю за окном Кей. Люди постоянно стоят снаружи агентства, рассматривая фотографии предлагаемой недвижимости. Я обычно не обращаю на них внимания, если они не заходят внутрь, и по моему опыту большинство людей, тщательно изучающих фото недвижимости в окнах агентств, и не собираются туда заходить. Это либо приезжие, интересующиеся ценами на жилье в данном районе, либо любопытные соседи, желающие узнать стоимость дома в конце их улицы и прикидывающие — сколько бы они могли выручить за свой собственный.

А затем краем глаза я замечаю некоторое движение снаружи, поворачиваюсь и вижу, что это Кей машет мне через стекло. Я машу ей в ответ, и она входит внутрь.

— Привет, дорогая, — говорит она. — Я и не знала, что ты здесь работаешь. — Она плюхается на стул напротив моего стола, одаривая меня овечьим взглядом. — Признаться, я собиралась узнать, не нужен ли вам кто-нибудь на полставки. Видишь ли, я ищу подработку. Я могу печатать сорок слов в минуту и отвечать на телефонные звонки, и я хорошо лажу с людьми. — Она наклоняется ко мне. — Еще я смотрю каждый выпуск «Локация, локация, локация», «Побег в деревню» и все остальные передачи, которые хоть как-то связаны с покупкой и продажей домов. Я полностью в теме!

Дэйв одними губами произносит «нет!» из-за ее спины. Не знаю, заметила ли Кей, что я бросаю на него взгляды, но она разворачивается на стуле лицом к нему.

— А еще я очень хорошо готовлю кофе! — добавляет она. Надо признать, в ней есть некий кураж.

Дэйв издает неловкий смешок. Он терпеть не может, когда такое случается, а такое случается довольно часто. Я сама поступила подобным образом, хотя подошла к этому более тонко. Когда Дэйв показывал мне жилье, я проговорилась, что была менеджером по аренде недвижимости и собираюсь начать поиски работы.

— Мне действительно жаль, — начинает он. — Но сейчас у нас нет свободных мест.

— Но вы можете оставить нам свои контактные данные! — быстро предлагаю я. Дэйв энергично кивает. Он всегда забывает это сказать. — И, если нам когда-нибудь понадобится дополнительная помощь, мы обязательно свяжемся с вами!

Кей кивает, поднимаясь со стула. Теперь она выглядит усталой и немного смущенной. Я смотрю на часы и ловлю взгляд Дэйва.

— У меня скоро обеденный перерыв. Я выйду сейчас, если ты не возражаешь, Дэйв. Тогда я смогу поболтать с Кей.

При этих словах Кей светлеет лицом.

— Знаете что? — говорю я ей. — Почему бы нам по-быстрому не выпить кофе? Я угощаю.

Пять минут спустя мы сидим в «Свистящем чайнике», каждая с огромной чашкой капучино.

— Я повсюду пыталась устроиться, — признается Кей. — Я спрашивала и здесь, и даже в «Рыбацкой хижине», но пока персонал никому не нужен.

Я дую на свой кофе, разрушая рисунок из шоколадного порошка поверх пенки.

— Я уверена, вы вскоре что-нибудь подыщете.

— Я знаю, — соглашается она. — А если и нет, я всегда смогу вернуться к уборке. — Она хмурится. — Видишь ли, я сейчас просто немного жалею себя. В это время года всегда одно и то же. Ну, знаешь, месяцы до Рождества. Я так скучаю по Гиллиан и малышам…

— Как часто вы их навещаете?

Она открывает второй пакетик сахара и размешивает его в чашке.

— Никак. С тех пор, как они уехали. Это слишком дорого. — Ее застывший взгляд устремлен куда-то вдаль. — Вот почему мне нужно найти еще одну работу — чтобы накопить денег на проезд.

— Еще одну работу?

— Да, — говорит она. — Я перешиваю кое-что для химчисток, это не очень хорошо оплачивается, но зато я могу работать дома. Поэтому мне и нравится.

— А как часто ваша дочь приезжает к вам?

Кей морщит нос:

— Она старается, и получается раз в полтора года или около того, но… — Она промокает глаза бумажной салфеткой. — Ждать так долго, а детишки за это время так сильно меняются.

— Что же заставило их эмигрировать?

Кей колеблется, затем пожимает плечами.

— Да ничего необычного, я полагаю. Уровень жизни выше. Погода лучше. Барбекю на пляже, — произносит она с самой ужасной подделкой под австралийский акцент, который я когда-либо слышала.

Несколько человек смотрят в нашу сторону, и мы со смехом склоняемся над нашими чашками. Потом Кей пытается выудить из пакетика бесплатное печенье и наконец вытряхивает теперь уже сломанные кусочки себе на ладонь.

— А что тебя привело во Флинстед, Джоанна? — спрашивает она. Я смотрю в окно. Пока мы тут сидим, солнце уже зашло и начался мелкий дождь. — Не погода, уж точно!

— Это в основном из-за Альфи, — отвечаю я. — Мне казалось, я никогда не была с ним на сто процентов. Вы понимаете, о чем я?

Кей кивает:

— Да, дорогая. Они недолго остаются маленькими.

— Я мечтала, чтобы он рос в безопасном месте, у моря. Мне нравилось жить здесь, когда я сама была ребенком. И я хотела быть рядом с мамой. Теперь Альфи постоянно видится с ней. Она живет отдельно в своем доме неподалеку, так что это хорошо для всех нас.

Кей ерзает на стуле. О боже. После ее рассказа о тоске по внукам — как я могла проявить такую бесчувственность? Но прежде чем я успеваю извиниться, она продолжает разговор:

— Значит, ты мать-одиночка?

— Гм, ну да, вроде того…

— Прости. Скажи мне, чтобы я не совала нос не в свое дело.

— Нет, все в порядке. Просто так получилось… большинству людей кажется немного странным, что мы с отцом Альфи достаточно близки, но по-настоящему не вместе. — Я делаю глоток кофе. — Как Симона де Бовуар и Жан-Поль Сартр! — выдаю я, наблюдая поверх чашки за ее реакцией.

Кей отвечает непонимающим взглядом. Лиз Блэкторн сразу расшифровала бы сравнение. Кстати, мне следовало бы позвонить ей и узнать, все ли у нее в порядке. Надеюсь, она не стала думать обо мне хуже из-за того, что я принесла слух о Салли Макгоуэн. Что, если она намеренно проигнорировала меня сегодня утром?

— Ну ладно. Может, сравнить нас с Хеленой Бонем Картер и Тимом Бертоном? Хотя нет, они же теперь, кажется, расстались. И их дома располагались по соседству друг с другом, а Майкл живет в Кэмберуэлле.

— Я вовсе не считаю это странным, дорогая. Наоборот, тут есть смысл. Пока у каждого из вас есть личное пространство, вы не наскучите друг другу. Может, и нам с Барри стоило бы тоже так попробовать. Тогда, вероятно, дело не дошло бы до развода.

— А у вас был кто-нибудь после Барри?

— Боже, нет, конечно! — с испуганным видом отвечает Кей.

Я смеюсь:

— Вы реагируете, как моя мама. В том-то и беда — из-за развода у нее появился искаженный взгляд на всех мужчин, включая Майкла. Я все время твержу ей, что он не похож на отца, но…

Кей треплет меня по руке:

— Вы с Майклом заботитесь друг о друге и об Альфи, вы оба этого хотите — вот все, что имеет значение в долгосрочной перспективе.

— Да, — соглашаюсь я. — Так и есть.

Я съедаю последний кусочек печенья. Однажды мама сказала нечто похожее, когда наконец-то поняла все особенности наших отношений, однако сделала ударение на слове «оба» — «вы оба этого хотите», — что заставило меня почувствовать, будто я иду на все компромиссы. Будто я — ущемленная сторона.

— Ладно, пора и честь знать. — Кей оглядывается в поисках своего пальто. — Кстати, почему бы тебе не заглянуть ко мне как-нибудь? Я покажу тебе фотографии Гиллиан и внучат. На следующей неделе ведь начинаются каникулы, так? Половина семестра позади. Возьми с собой Альфи. У меня есть аквариум с тропическими рыбками, и он с удовольствием на них посмотрит. Кетифа их обожает. Всем рыбкам она дала имена в честь персонажей мультфильма «В поисках Немо».

Я улыбаюсь. Кей очень одинока. Это совершенно очевидно.

— Спасибо! Обязательно, — обещаю я. — Альфи нравится «В поисках Немо».

Глава 12

На обратном пути к агентству я замечаю небольшую толпу в конце улицы. Возле магазина электротоваров что-то происходит. Моя первая мысль — кто-то упал и расшибся. Один из немощных пенсионеров Флинстеда споткнулся на шаткой тротуарной плитке. Или электросамокат опрокинулся под порывами северного ветра, дующего с моря вдоль дороги. Однажды я наблюдала, как возле закусочной приземлился вертолет и человека с сердечным приступом погрузили внутрь и увезли в клинику. Но, подходя ближе, я понимаю, что люди толпятся рядом с магазином «Камни и руны» и никаких пострадавших на тротуаре нет. Люди прижимаются к витрине из зеркального стекла, показывая на нее пальцами, и что-то оживленно обсуждают. До моих ушей долетают обрывки разговора:

— Выглядит очень похожей на нее, согласись!

— Да какая-то дурацкая шутка…

— Кто это сделал?

— Должно быть, что-то в этом есть…

Я нехотя иду в сторону витрины. У меня ужасное предчувствие, и оно меня не обманывает. Кто-то прилепил на стекло увеличенное фото Салли Макгоуэн — то самое, знаменитое на весь мир, где ей десять и где она смотрит прямо в камеру огромными пугающими глазами, а рядом с ним — фотографию Сони Мартинс, хозяйки магазина. Старую, вырезанную из каталога «Покупатель Флинстеда», в котором была рекламная статья, когда магазинчик только открылся.

Внутри него пусто, а на двери висит табличка «Закрыто». Соня всегда закрывается по средам. Она одна из немногих здешних лавочников, которые так делают. Большинство из них просто не могут позволить себе потерять выручку целого дня. Видимо, тот, кто прилепил снимки, выбрал этот день намеренно, чтобы те провисели как можно дольше. Так это или нет, но вред они нанесут определенно.

— Все равно мне никогда особо не нравился этот магазин, — произносит женщина справа от меня. — Моя подруга Джун говорит, что она продает много всяких ведьминских штучек.

— Так это для колдовства, что ли? — ахает кто-то еще, и в толпе зевак пробегает тревожный ропот.

Мне в голову приходит ужасная мысль. Что, если это сделала Мэдди?.. Нет, конечно же, нет. Она не из таких людей, и все же, когда я вспоминаю, как она загнала меня в угол на игровой площадке, как была убеждена в своих подозрениях… О боже. Если это дело рук Мэдди, то я отчасти ответственна. Мэдди мало общается с другими родительницами, и, если бы я не проболталась обо всем в Книжном клубе, она, возможно, никогда бы не услышала этой сплетни. Но Мэдди, конечно, не сделала бы ничего подобного. Это ужасный, злобный поступок. И на основании чего? «Доказательств», собранных в Интернете? Нет, я не могу поверить, что она опустилась так низко. И, тем не менее, насколько хорошо я ее знаю?..

— Я думаю, мы должны это снять, — предлагаю я. — Это чья-то глупая шутка.

— На вашем месте я бы не вмешивалась, — раздается голос из толпы. — Это ее магазин, пускай сама с ним и разбирается.

Я оборачиваюсь и вижу грубоватого вида женщину в сером спортивном костюме и с сальными волосами, стянутыми в тугой хвост.

— Но она же не может, верно? Ее здесь нет.

Женщина бросает на меня угрюмый взгляд:

— А что, если это правда? Вы действительно хотите, чтобы кто-то вроде нее жил и работал здесь?

Как только одни люди расходятся, на тротуаре собираются другие, чтобы занять их место. Появляется Барбара из Книжного клуба. Она встает рядом со мной, прищурившись, чтобы прочесть мелкий шрифт. И придвигается так близко, что я чувствую запах ее пудры.

— Джоанна, ты не об этом говорила в Книжном клубе? — спрашивает она своим раздражающе-громким аристократическим голосом.

Жар заливает мне лицо. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд. Она что, дура? Неужели не осознает, как это звучит?

— Прости. Я не в том смысле, что это имеет к тебе какое-то отношение… — Барбара пытается что-то сказать, чтобы спасти положение, но ей ничего не приходит на ум. Она только усугубляет ситуацию. Она морщится и одними губами шепчет мне: «Прости». Мне хочется сказать ей, какая она идиотка, но я лишь вздыхаю, покачивая головой.

— Не могу поверить, что кто-то мог это сделать, — говорю я самым громким и возмущенным тоном, на который только способна. — Нехорошо обвинять кого-то, особенно когда его здесь нет, чтобы защитить себя!

Человек из магазина электротоваров выходит посмотреть, что тут происходит. Он бросает единственный взгляд на фотографии, а затем спокойно снимает их и уносит в свой магазин. Это то, что должна была сделать я. Именно так я бы и поступила, если бы не беспокоилась о Барбаре и ее болтливости. По крайней мере, так я говорю себе, пока тороплюсь обратно на работу.

Энн Уилсон сидит возле моего стола и пьет чай, когда я возвращаюсь.

— О, вот и она! — говорит Дэйв при виде меня. — Я уверен, что Джо все для вас уладит!

На его лице — маска обычной профессиональной доброжелательности, но, когда он смотрит на меня, в его глазах появляется легкая настороженность.

Энн ставит чашку на стол и встает, протягивая мне руку с идеальным маникюром:

— Джоанна, как я рада снова вас видеть! Боюсь, что причиняю некоторые неудобства…

Я улыбаюсь, пытаясь выбросить из головы последние несколько минут. По крайней мере, пока.

— Чем я могу вам помочь?

Энн снова садится и скрещивает ноги. На ней очень короткая юбка и прозрачные черные колготки.

— Я хотела бы в третий раз осмотреть дом на Мэйпл- Драйв.

Я кидаю взгляд на Дэйва, который силится не смотреть на ее ноги.

— О, я думала, вы уже выдвинули предложение.

— Да, так и есть. Но мне очень хотелось бы пригласить специалиста-строителя, чтобы он взглянул на некоторые детали. Там все в порядке, — продолжает она, наклоняясь вперед. — Я не собираюсь менять свое решение — дом превосходный. Ну, станет таким, когда я все полностью в нем переделаю. — Тут она смеется. Высокий звенящий звук, такой же фальшивый, как и ее ресницы. — Просто я очень нетерпелива и хотела бы, чтобы кто-то занялся этой работой незамедлительно. Вы же знаете, что такое строители. Все приличные специалисты заняты на месяцы вперед, а поскольку мы покупаем дом за наличные и миссис Марчант не собирается синхронизировать продажу с покупкой нового жилья, я уверена, что мы сможем заключить сделку и начать ремонт в тот же день.

Дэйв втягивает щеки, и я отвожу от него взгляд.

— Ну, такое иногда случается, — говорю я. — Но нельзя знать точно, сколько времени это займет, и мы всегда рекомендуем…

— У меня очень хороший адвокат, — перебивает Энн, как будто только это и нужно, чтобы прорваться через бюрократию при переезде в новый дом. Теперь мне уже не нравится эта женщина. То, что раньше я принимала за уверенность, сейчас имеет оттенок высокомерия.

Есть такое чувство вседозволенности у некоторых людей, особенно у обеспеченных. Первому впечатлению не всегда можно доверять.

— Просто, — произносит Энн, — я надеялась, что это можно устроить и без… — Она колеблется и смотрит на Дэйва. Он уже знает, что будет дальше. Вот почему он сказал: «Я уверен, что Джо все для вас уладит», бросив при этом на меня странный взгляд, когда я вошла, — … без присутствия хозяйки, — заканчивает она и делает паузу, прежде чем продолжить. — Изменения, которые я планирую, довольно… как бы это сказать? — радикальны. И миссис Марчант едва ли можно назвать особенно дружелюбной, верно? Я боюсь, что она обидится и снова выставит дом на продажу. — Энн бросает на меня заговорщицкий взгляд. — Кажется, она вполне на это способна.

Я стараюсь сохранять невозмутимый вид. Какими бы грубыми и дурно воспитанными ни являлись наши клиенты — а миссис Марчант, несомненно, не самая приветливая из них, — мы никогда, никогда не злословим о них с покупателями. В нашем маленьком городке это было бы равносильно профессиональному самоубийству. Мимолетное подергивание губ — самое вызывающее, что я когда-либо себе позволяла, чтобы в подобном случае выразить солидарность с клиентом. Теперь же, когда я уже представила Сьюзен Марчант в роли обиженной бывшей жены, вынужденной отказаться от своего прекрасного дома, я даже не уверена, согласна ли я с анализом ее характера, произведенным Энн Уилсон. Должна же быть причина, по которой Сьюзен Марчант так нелюдима! Возможно, у нее депрессия.

— Я ничего не могу обещать, — говорю я. — Миссис Марчант всегда желала присутствовать при просмотрах, так что, возможно, это будет немного неуместно. — Я откашливаюсь. — Я действительно не вправе просить ее не присутствовать при осмотре.

Что-то мелькает в лице Энн Уилсон, что-то, похожее на раздражение, но тут же сменяется одной из ее сияющих улыбок, которая, как я теперь вижу, вовсе не теплая и щедрая, а неискренняя и манипулирующая.

— Но вы могли бы предположить, что она предпочла бы там не присутствовать, — произносит она. Затем встает и снова протягивает мне руку. Я неохотно пожимаю ее. — Я уверена, что вы найдете способ, — заключает она, и в ее голосе я улавливаю странное сочетание меда и стали.

Когда дверь захлопывается за ней, Дэйв испускает долгий протяжный вздох.

Глава 13

На следующий день, всякий раз, когда на работе наступает короткое затишье, мои мысли неизбежно возвращаются к фотографиям, висевшим в витрине магазина Сони Мартинс. Сейчас я стараюсь обновлять рекламные объявления на окне агентства чаще, чем обычно, и когда выхожу на улицу проверить, как они выглядят, я бросаю взгляд на «Камни и руны». Сегодня снаружи не толпятся, хотя Карен из Книжного клуба и пожилая женщина, которую я не узнаю, заглядывают в окно магазина.

Я возвращаюсь к своему столу. Соне Мартинс наверняка уже известно о том, что случилось. Вряд ли может быть иначе. Разве что человек из магазина электротоваров решил не показывать ей снимки. Но даже если она еще ни о чем не знает, то, скорее всего, очень скоро узнает. Флинстед — маленький городок, и что-то подобное здесь не утаить. В конце концов, у нас только одна улица с магазинами.

Я пытаюсь представить, что стала бы делать на ее месте. Я бы открыла лавку и вела себя как обычно. Оставить ее закрытой, избегая людей, — самое худшее решение. Если ты поступишь именно так, они скорее поверят, что это правда. А этого не может быть, верно? Я имею в виду, если Соня Мартинс является Салли Макгоуэн, неужели она действительно решилась бы открыть магазин? Все эти толпы зевак, входящих и выходящих каждый день, лишь бы взглянуть на нее поближе. Это было бы слишком опасно.

— Джо! — окликает меня Дэйв. — Вон кто-то машет тебе с улицы! Ты выглядишь так, будто находишься за миллион миль отсюда. Ничего не замечаешь.

Я поднимаю глаза и вижу Карен и ту женщину, которая была вместе с ней у магазина. Они уже отвернулись от нашего окна и направляются прочь, держась под руки. Очевидно, это ее мать. Моя мама рассказывала что-то о встрече с ней на детской площадке. Я спешу к стеклянной двери и замечаю, как пожилая женщина оборачивается на меня через плечо. Я улыбаюсь и машу ей рукой, но ее лицо не выражает никаких эмоций. Наверно, она не видит меня через стекло. Мама права — она действительно выглядит болезненно-худой. Вероятно, она нездорова.

Внезапно у меня в кармане начинает вибрировать телефон. Должно быть, это Тери. Сегодня я посижу с ее детьми, а она проведет вечер со своим мужем Марком. Она обещала позвонить мне утром, чтобы уточнить время. Но это не Тери, это Майкл, и он сразу переходит на деловой тон.

— Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Мое сердце екает. Всякий раз, когда он начинает разговор с фразы вроде этой, я панически боюсь, что он собирается признаться, что встретил другую женщину — может, даже ту единственную. И как бы я ни старалась убедить себя в том, что у меня есть самое лучшее из обоих миров свободы и брака, это постоянное беспокойство остаться вообще ни с чем никогда не проходит.

— Подожди секунду, здесь неважная связь.

Я выношу телефон на кухню, расположенную в задней части офиса, прихватывая по пути пустую кружку Дэйва. У меня сжимается горло. Прошлый выходной показался мне каким-то необычным. Даже особенным. Может, потому, что он встречается с кем-то другим? Неужели это из-за чувства вины он был со мной таким любящим?

— Я подумываю еще немного поработать над делом Салли Макгоуэн. — Я медленно и глубоко вздыхаю. — Я понимаю, что это выстрел вслепую, и, возможно, в итоге ничего не выйдет, но у меня есть пара интересных наводок от нового источника. В смысле — по-настоящему интересных. И если это вообще реально — каким-то образом выйти на Салли, я бы хотел попытаться написать о ней книгу. Посмотрю, вдруг мне удастся завоевать ее доверие и добиться сотрудничества. Разумеется, ее новая личность останется нераскрытой. Я не смогу сообщить, где она, но, если бы я рассказал ее историю о том, что на самом деле случилось… Я позвонил своему агенту, и тот чуть штаны не обмочил от волнения. И дело в том, что… — Он делает паузу. — Мне не нужны эти сплетни, расползающиеся по сторонам, которые грозят все испортить.

Я прикусываю губу. Давненько я не слышала, чтобы Майкл был настолько взволнован. Как мне сказать, что слухи только что приобрели совершенно новый масштаб и в этом, вероятно, есть и моя вина?

— Если мой последний источник прав, — продолжает он, — а это весьма вероятно, то Салли Макгоуэн действительно живет во Флинстеде. Так что, если у тебя есть хоть какая-то возможность упомянуть в разговорах о ней, что все это чушь собачья, — ты окажешь мне огромную услугу. Такая книга могла бы стать событием. Это принесло бы нам много денег, Джой.

«Нам». Никогда не было «нас» по отношению к деньгам. Были только его деньги, мои деньги и то, что он выделяет на воспитание Альфи.

— Есть еще кое-что, о чем я хотел бы тебя попросить. — Майкл колеблется, возможно, из-за моего молчания. — Паршиво, что я вижу тебя и Альфи лишь время от времени. Я скучаю по нему. Я скучаю по тебе. Что скажешь, если я перееду к вам, пока буду работать над книгой? — Он напряженно, почти нервно смеется. — Мы могли бы посмотреть, каково это — жить вместе как настоящая пара. — Он вздыхает. — Я имею в виду настоящую семью. Ради Альфи.

Я открываю рот, но не в силах вымолвить ни слова.

— Может, хотя бы поразмыслишь над этим?

Я снова пытаюсь заговорить, однако все, что у меня выходит, — тихонько пискнуть.

— Послушай, я знаю, что ты, вероятно, на работе и не можешь сейчас много говорить, но, прошу тебя, позвони мне, когда вернешься домой. Ладно?

Не знаю, как мне удается приготовить две чашки крепкого чая и прожить остаток рабочего дня. Майкл впервые назвал нас настоящей парой, пусть даже в шутливой форме. Мое сердце глупо трепещет.

— Все в порядке? — интересуется Дэйв.

— Да, все нормально.

— Просто ты выглядишь слегка измученной, позволь заметить. Почему бы тебе не отправиться домой? Я сам закончу обновлять эти списки.

— Ты уверен?

— Конечно. Иди.

— Спасибо, Дэйв.

На улице листья кружатся по тротуару, а в воздухе повисла туманная дымка, от которой першит в горле. Я знаю, что мне нужно идти прямо домой. Сегодня мама забрала Альфи из школы и вернется ко мне, чтобы посидеть там с ним, пока я буду присматривать за детьми Тери. Но она не ждет меня раньше чем через полчаса, а мне необходимо подышать свежим воздухом и проветрить голову. Я должна все обдумать.

Я иду в направлении «Камней и рун», глядя на серую стену моря на горизонте в конце дороги. На несколько секунд я пытаюсь представить, как эта стена неумолимо движется мне навстречу, уничтожая все на своем пути, словно в сцене из фильма-катастрофы.

Я моргаю, прогоняя это видение, и спешу к магазину. Как отреагирует Майкл, если история с Соней Мартинс получит продолжение? А что, если эти обвинения — правда? Кажется, он твердо убежден, что Салли Макгоуэн проживает здесь, и надо сказать, между нею и Соней Мартинс заметно поразительное сходство. Но даже если и так, ее наверняка перевезут и дадут новое имя. Возможно, ее уже нет в городке.

Однако и в этом случае ей не может быть гарантирована безопасность, поскольку теперь люди узнают, как она выглядит. Действующий запрет для прессы не имеет особого значения — какой-нибудь полный ненависти псих выложит ее фотографию в «Твиттере», и эта история станет «вирусной».

Но нет, это не она. Я уверена.

Чем ближе я подхожу к «Камням и рунам», тем отчетливее понимаю, что возлагаю все свои надежды на то, что магазин будет открыт, как всегда. Что я снова уловлю ароматы из открытой двери и увижу Соню Мартинс в ее обычной позе за прилавком, обслуживающую очередного покупателя, в то время как другой посетитель мирно бродит среди ароматических свечей.

Поравнявшись с магазином, я вижу, что его дверь закрыта. Моя челюсть отвисает.

Но — вот она, здесь! Съежилась за стойкой, закутавшись в просторный шерстяной джемпер и скрестив на груди руки. Я облегченно выдыхаю. Дверь просто прикрыта, чтобы в помещение не проник холод, вот и все. Однако, когда я останавливаюсь перед витриной, делая вид, что разглядываю искусно расставленные статуэтки, амулеты и книги, то замечаю выражение ее лица. Этот безжизненный, застывший взгляд. Кто-то сказал ей. Она знает. Она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. Теперь она смотрит прямо на меня, словно уверена, что я пришла поглазеть. Я вспоминаю вчерашнюю фразу Барбары: «Джоанна, ты не об этом говорила в Книжном клубе?» — и меня тошнит. А что, если в этой толпе был кто-то из друзей Сони Мартинс? Вдруг ей рассказали о том, что слышали, и описали меня? Может, поэтому она глядит на меня так, будто я во всем виновата?

Это не закончится фотографиями в витрине магазина. Уж я-то знаю. Слухи подобны семенам, разбросанным по ветру. Неизвестно, где они взойдут, но они взойдут. Осядут в трещинах и расщелинах, пустят прочные корни. Дадут побеги. Не имеет значения, истинны они или ложны. Чем чаще их пересказывают, тем быстрее они растут. Как бобовые стебли, колышущиеся в воздухе. Может, мне следует нарушить свое молчание, раз и навсегда? Отдаться на растерзание гавкающей своре. Вот чего хочет толпа. Они всегда этого хотели. Мои страдания стоят того, чтобы о них услышал весь мир. В последнее время эти мысли приходят ко мне все чаще и чаще. Я жажду признания. Это очень странные чувства — тоска пополам со страхом. Что, если кто-то видел меня? Что, если они заглянули в мои глаза и теперь знают, кто я? Что, во имя небес, произойдет теперь? Какая чертовщина?

Глава 14

От всего этого моя голова идет кругом, и я уже собираюсь позвонить Тери, чтобы отменить сегодняшний визит, но в конце концов не позволяю себе так ее подвести; кроме того, не стоит пятнать свою репутацию в сообществе нянь еще до того, как я приступлю к работе. Надеюсь, смена обстановки поможет мне привести мысли в порядок и понять, как реагировать на предложение Майкла.

Монктоны живут, пожалуй, на самой красивой улице Флинстеда — Уотерфилд Гроув. Их дом — это большая вилла, которая, должно быть, стоит не меньше восьмисот тысяч фунтов.

Я всегда считала, что спальня Альфи выглядит неопрятно, но Руби Монктон его переплюнула. Игрушки и одежда валяются на полу, напоминая мусор, выброшенный волнами на берег. Я едва могу разглядеть под ними ковер. Однако сама комната оформлена восхитительно, словно фрагмент из сказки. Одна ее стена целиком расписана единорогами, скачущими в волшебном саду, а кровать изготовлена из белой стали причудливых очертаний с кружевным балдахином над ней. Именно о такой спальне я мечтала в детстве.

Комната Хэмиша, одноклассника Альфи, расположена рядом. Она чуть поменьше, но не менее захламленная, с интерьером в пиратском стиле. У него даже кровать в форме шлюпки. Чудесная деревянная лодка ручной работы, которая, должно быть, стоит целое состояние. Я вспоминаю похожую на ящик комнатку Альфи — с выцветшими бежевыми стенами, старым синим ковром и дешевыми занавесками из хозяйственного магазина. Я постаралась украсить ее, как смогла, повесив на стену несколько постеров «Звездных войн» и застелив кровать пуховым одеялом с принтом «Звездные войны», покрасила сосновый комод в белый цвет и позволила облепить его наклейками. Но это… это все не то.

Мне вспоминаются слова Майкла: «Такая книга могла бы стать событием. Это принесло бы нам много денег, Джой». Он всегда хотел написать книгу. И он прав: если ему удастся провернуть это дело и заручиться сотрудничеством Салли Макгоуэн, газеты будут кричать об этом, что обещает новую жизнь для всех нас. Мы могли бы продать его квартиру и мой коттедж, чтобы купить общее жилье. Дом для нас троих. Пусть не такой великолепный, как этот — я сомневаюсь, что мы когда-нибудь сможем позволить себе подобное жилье, — но в любом случае, чем больше я думаю о нашей совместной жизни, тем привлекательнее она кажется. И я не могу притворяться, что не фантазировала о ней и раньше.

Но… действительно ли это правильно? Что, если причина, по которой нам так хорошо друг с другом, — это раздельный бюджет? И откуда я могу знать наверняка, чего Майкл хочет на самом деле? Что, если он почуял запах сенсации и ему просто будет удобнее жить с нами? И что произойдет, если его источники ошибаются и Салли Макгоуэн во Флинстеде нет? И даже если она здесь и у него все получится с книгой — сколько пройдет времени, прежде чем ему наскучит спокойная жизнь и он снова вернется в Лондон? Флинстед — последнее место, где он хотел бы жить. Майкл издевается над нашим городком при каждом удобном случае. Он столичный парень до мозга костей. Так было всегда. И так всегда будет.

И все же, если бы речь шла только о расследовании истории Салли Макгоуэн, я думаю, ему не потребовалось бы переезжать сюда ради этого. Мы находимся всего лишь в часе езды от Лондона, и Майкл знает, что всегда может остаться здесь ночевать, когда захочет. Наверно, мысль о нашем совместном проживании прозвучала как второстепенная, поскольку она была высказана под конец разговора, но я знаю Майкла. Именно так он всегда подбирается к важным темам, которые намерен обсудить. Как будто пытается сначала подготовиться к ним, постепенно приблизиться. Возможно, это давным-давно крутится у него на уме. С тех пор, как я уехала из Лондона. А может, и раньше.

Я всегда любила его. С того самого первого дня в универе, когда какой-то идиот поджег дымовую шашку в общей комнате и у меня случился приступ паники. Я до сих пор искренне уверена, что умерла бы тогда от сердечного приступа, если бы не Майкл. Он оставался рядом со мной все это время, спокойным и ровным голосом убеждая, что я в безопасности. Он понимал, что я чувствую.

В тот вечер я рассказала ему все. О пожаре, который пережила в детстве, будучи на пару лет младше, чем сейчас Альфи. О дыме, забивающем ноздри. Об ужасе, сковывающем меня, пока к нам на помощь не подоспела пожарная команда. Некоторые мужчины могли бы воспользоваться моей беззащитностью, но не Майкл. У нас была вечеринка, и я пила всю ночь напролет. Гораздо больше, чем когда-либо до этого. Шел мой первый семестр, и я старалась не отставать от других. Неужели я была такой дурой? Майкл просидел со мной целую вечность и даже не попытался приставать. Ни разу. Он просто гладил меня по спине и разговаривал со мной, пока я не заснула.

Когда я проснулась, его уже не было, но рядом с кроватью стояло ведерко, на прикроватном столике — стакан воды, а возле него пачка парацетамола и записка: «Джоанне Храброй и Прекрасной». И этим все было сказано.

— Вы не собираетесь убрать свои игрушки перед сном? — спрашиваю я Руби и Хэмиша, прежде чем нам втроем устроиться на кровати Руби, чтобы читать сказки.

Они быстро обмениваются таинственными взглядами.

— Нет, — заявляет Руби. — Им нравится лежать на полу.

— Завтра придет Лиза, — добавляет Хэмиш. — Она обычно убирает наши игрушки.

— Кто такая Лиза? — интересуюсь я.

— Наша уборщица.

— О. Вот как.

Позже, когда, выслушав историю «Джеймс и гигантский персик», Руби уже заснула, а Хэмиш перебрался в свою кровать-лодку, я на цыпочках спускаюсь в сверкающую белизной кухню Тери и ставлю чайник. Затем открываю до неприличия огромный холодильник в американском стиле и тянусь за молоком. Прежде чем улечься в постель, Хэмиш показал мне плащ и жилет Дракулы, которые наденет на вечеринку у Лиама в день Хеллоуина. Костюм выглядел похожим на те, что продаются в специальных магазинах маскарадной одежды и стоят кучу денег.

— Это мама сделала его для меня, — похвастался он. — Джейк будет в костюме оборотня. А в чем придет Альфи?

— Хороший вопрос, Хэмиш. Хороший вопрос, — улыбнулась я. — Тебе придется подождать, и сам все увидишь.

Вчера вечером я разглядывала костюмы для Хеллоуина в различных интернет-магазинах. Некоторые на фотографиях выглядели довольно неплохо, но я знаю, что они окажутся непрочными и дешевыми на вид, как только прибудут и я вскрою пакет. Для Тери и Кэти это не проблема. У них обеих большие дома и куча денег, а их мужья работают в Сити. Кроме того, сами они нигде не трудятся, а значит, у них есть время на все то, что положено делать хорошим мамам. Например, печь торты, организовывать вечеринки по случаю дня рождения и создавать фантастические наряды по первому требованию. Или красиво оформлять детские спальни.

Не то чтобы я завидовала их жизни. Вовсе нет. Мне бы очень не понравилось, если бы Альфи отказался убирать в своей спальне, сославшись на то, что это работа уборщицы. И дело не в том, чтобы пытаться с ними соперничать. Я бы это не сумела даже при всем желании: я всегда была криворукой, когда дело доходило до шитья одежды. Однако если остальные мальчики собираются появиться в прекрасных костюмах, то Альфи будет выглядеть нелепо.

Я отношу чай в столовую с потолочными окнами, устроенную как продолжение кухни, и сажусь за стол. Альфи уже приходилось сталкиваться с трудностями, связанными с тем, что он новичок, и кроме того — за исключением Кетифы — он единственный ученик с темным цветом кожи в своем классе. И не хватало, чтобы что-то еще заставляло его чувствовать себя чужаком.

Я делаю глоток чая, глядя в ночное небо. Должно быть, это так романтично — сидеть здесь каждый вечер под звездами. Я погружаюсь в грезы: Майкл сидит напротив меня, и мы вдвоем пьем шампанское, провозглашая тост за успех его книги. Это наш новый дом, и Альфи мирно спит наверху в своей чудесной сказочной спальне.

Достав из кармана телефон, я проверяю входящие сообщения. Майкл прислал мне два после нашего разговора, и ни на одно я пока не ответила. Мне нужно было время, чтобы поразмыслить.

Я печатаю ответ: «Ладно! Ты в деле. Давай замутим это! Целую».

Затем нажимаю «Отправить» прежде, чем до меня доходит. Твою мать! «Давай замутим это!» Какого черта я так написала? Это выглядит глупо. Так несерьезно!

Майкл отвечает сразу: «Я люблю тебя, Джоуи. Есть о чем поговорить. Приеду завтра. Целую».

«Я люблю тебя, Джоуи». Он действительно сказал это, после стольких лет! Ну, вернее, написал. Я встаю и шагаю по комнате туда-сюда, перечитывая его послание снова и снова. А потом открываю его еще раз, растворяясь в своих мечтах, как во сне. Все мучительные переживания из-за этого ужасного случая с Соней Мартинс понемногу уходят. Не я начала эту сплетню, и к тому же многие люди болтали об этом кроме меня. Но скоро пересуды утихнут.

Фотографии будут признаны тем, чем они и являются: злонамеренным розыгрышем. Это же Флинстед, в конце-то концов. Милый спокойный город. Настоящее сообщество. И люди любят «Камни и руны». Этот магазинчик всегда был популярен, как у местных, так и у туристов. Никто не захочет видеть, как очередной эксклюзивный магазин закрывается.

Однако если все пойдет наперекосяк и поиски Майклом Салли Макгоуэн закончатся провалом — что ж, так тому и быть. Ему придется найти другую тему для книги. Другую историю. Интересные истории есть повсюду, их просто нужно вытащить на свет. Разве не это Майкл сам однажды сказал мне?

Я усаживаюсь на роскошный диван Монктонов нежного кремового оттенка. Тери оставила мне пару дисков с фильмами, но я сомневаюсь, что смогу сосредоточиться на них сегодняшним вечером. По телевизору тоже нет ничего, что могло бы занять мое внимание, и я снова достаю телефон и открываю «Твиттер» — узнать, что происходит в трендах. Может, взглянуть на последнюю чушь, которую выдал Трамп, или почитать, что думают люди о новой драме, которую я вчера смотрела? Что угодно, лишь бы скоротать время до возвращения Тери и Марка.

У меня шесть уведомлений. Большинство из них просто сообщают о лайках или ретвитах, но есть и парочка новых подписчиков, и я проверяю их профили, чтобы понять, стоит ли подписаться в ответ. Один из них — явный спам-бот, которого я немедленно блокирую. А другой…

Меня пробирает дрожь. Другая — некто по имени Салли Мак @сплетнедробилка7.

Я пытаюсь сглотнуть, но чувствую, как во рту пересохло. Нажав на мультяшный аватар с изображением женщины, прижимающей палец к губам — классический жест, призывающий к молчанию, — я заставляю себя прочитать ее единственный твит:

«Слухи могут убить».

Глава 15

Я потрясенно смотрю на экран. Только что появился еще один ее твит: «Ложь может обойти полмира, пока правда надевает свои ботинки. Марк Твен».

Так. Ладно. Это никак не может быть настоящая Салли Макгоуэн. Если бы она узнала о слухах и забеспокоилась о том, что ее неплохое прикрытие того гляди лопнет, то едва ли она стала бы привлекать к себе еще больше внимания, создав аккаунт в «Твиттере» с именем «Салли Мак». Это было бы безумием.

Возможно, это Соня Мартинс. По моей коже бегут мурашки, когда я вспоминаю, как она смотрела на меня сегодня утром. Будто обвиняла в том, что случилось. Но она не знает моего имени. Хотя… О боже. Может, и знает. Барбара произнесла его вслух, не так ли? «Джоанна, ты не об этом говорила в Книжном клубе?» Любой мог услышать ее и передать Соне Мартинс. С ее стороны не потребовалось бы много детективной работы, чтобы выяснить мою фамилию и отыскать меня в «Твиттере». С другой стороны, она вряд ли стала бы писать от имени человека, за которого ее ложно принимают. Разве что просто пытается меня напугать?

Ее лицо маячит у меня перед глазами. Если бы кто-то цифровым способом состарил Салли Макгоуэн на том печально известном снимке из ее детства, то я бы не удивилась, если бы в результате получилось лицо Сони Мартинс. Возможно, она действительно Макгоуэн — и уже уведомила своих кураторов, а те, ожидая развития событий, снова готовят ее к перемещению.

Этот вариант вполне вероятен. Либо по какому-то удивительному стечению обстоятельств у меня просто появилась новая подписчица в «Твиттере» по имени Салли Мак, которая от безделья публикует цитаты о лжи и слухах. Я пытаюсь убедить себя, что это вполне возможно. У многих людей одинаковое или похожее имя. Вам достаточно погуглить свое, чтобы это понять. Возможно, это просто один из тех унылых аккаунтов, которые постят древние цитаты и подписываются на случайных людей. И значит, во всем этом нет ничего личного.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Конечно, есть и другая вероятность. Это может быть одна из мамочек, которых я знаю, разыгрывающая какую-то шутку. Собственно, чем больше я размышляю об этом, тем более вероятным это кажется.

Встревоженная, но уже не такая напуганная, чем пару минут назад, я встаю и возвращаю телефон в задний карман. Мне нужно двигаться. Я не могу просто сидеть здесь и волноваться.

Наверху Руби свернулась на боку маленьким калачиком, прижимая к себе куклу. Хэмиш лежит на спине, раскинув руки, как морская звезда, его щеки похожи на розовые яблоки. На цыпочках я продвигаюсь дальше по коридору и останавливаюсь перед комнатой Тери и Марка. Дверь приоткрыта, и я замечаю, что они оставили свои прикроватные лампы включенными. Я не могу удержаться оттого, чтобы не заглянуть туда. Тери, должно быть, сама хотела этого, иначе не оставила бы светильники горящими, а дверь открытой. Как будто все это нарочно подготовлено для просмотра. Спальня просторная. Светло-серые стены и темный деревянный пол. Белые деревянные жалюзи на окнах, которые, кажется, в наши дни имеются в каждом доме. В целом — уютное, спокойное помещение в теплых тонах с собственной ванной комнатой. Мельком я замечаю хромированные трубы полотенцесушителя. Все это совсем не похоже на мою собственную маленькую спальню со скрипучими половицами и разномастной мебелью.

Я снова спускаюсь вниз и включаю телевизор. Еще полчаса до того, как вернутся Тери и Марк, и я смогу отправиться домой. Мама, наверно, уже дремлет на моем диване. Сейчас намного позднее, чем она привыкла ложиться спать.

Мой телефон вибрирует. Я собираюсь с духом, чтобы взглянуть на очередной твит Салли Мак, но затем вспоминаю, что так и не подписалась на нее, поэтому не смогу получать уведомлений, когда она снова что-то напишет. Мне придется кликать на ее аккаунт и проверять самой. Это, должно быть, что-то другое. Так и есть. Это сообщение от Майкла.

«Увидимся завтра. Я доберусь до вас приблизительно к часу. Целую».

Я вздрагиваю, когда слышу, как в двери поворачивается ключ, хотя ждала этого последние несколько минут. Тери обещала, что они вернутся к 23.30, и вот они здесь, как раз вовремя. Тери слегка покачивается, расспрашивая меня о детях.

— Они были умнички, — отвечаю я ей. — Очень хорошо себя вели.

— Надеюсь, ты нашла там шоколад и налила себе немного вина. — Она тщательно выговаривает слова.

— Нет, — говорю я. — Только чашку чая.

Марк предлагает отвезти меня домой, и, секунду-другую я колеблюсь. Но я не могу не заметить, что глаза у него слегка остекленевшие. Насколько я понимаю, он тоже нетрезв и, кажется, предпочел бы обойтись без этого.

— Все в порядке, спасибо. Я живу буквально за углом, и это не займет у меня и пяти минут.

Как только за мной закрывается входная дверь и я дохожу до конца подъездной дорожки, я уже жалею, что не сказала «да». Есть что-то зловещее в ночной темноте улицы Уотерфилд Гроув. Тишина настолько плотная, что почти вызывает клаустрофобию, и я могу думать лишь о том, что кто-то по имени Салли Мак следит за мной в «Твиттере».

Я оглядываюсь через плечо, всматриваясь в улицу в поисках признаков жизни, но она пуста. Слежка в «Твиттере» — совсем не то же самое, что преследование на улице. Конечно, не то же самое. И во Флинстеде один из самых низких показателей уровня преступности по стране. Мелкое хулиганство скучающих подростков или бессмысленный вандализм в отношении пляжных кабинок — самое ужасное, что здесь может случиться. Тем не менее я ускоряю шаг, а когда дохожу до пустынной набережной, чувствуя справа угрюмое присутствие моря, то радуюсь, что идти мне не слишком далеко. Проходя мимо заброшенного дома, я ловлю себя на том, что почти бегу. Я не сбавляю скорости, пока не сворачиваю на Уорвик-роуд и не вижу наконец свой коттедж прямо по курсу.

К тому времени, когда я вставляю ключ в замок, я уже все решила. Завтра я все расскажу Майклу начистоту. Признаюсь, что слухи уже распространились, и отчасти в этом виновата я. Покажу ему твиты Салли Мак, и пусть он попробует переосмыслить эту идею с книгой. Я имею в виду: если он каким-то чудом выследит ее и если она согласится на интервью — а это два больших «если», — это обязательно создаст проблемы. Ответная реакция семьи жертвы. Еще больше сенсационной чепухи в газетах. Исполненные ненависти комментарии в Интернете.

Мы стали гораздо менее снисходительны, чем раньше. А может, и нет. Может, ненависть была так же сильна в то время, когда Салли освободили, но, поскольку тогда не существовало Интернета, где каждый может высказать свое мнение, люди так не раздражались. Эта новость вызвала краткий переполох, а затем быстро забылась, сменившись чем-то другим. Майкл не будет в восторге, когда я поговорю с ним, но, я надеюсь, он как-нибудь это переживет. А если он обвинит меня в том, что я все испортила, и мы в конце концов поссоримся… ну, тогда, возможно, наша совместная жизнь — не такая уж хорошая идея. По крайней мере я буду знать, что для него важнее: его книга про Макгоуэн или мы с Альфи.

Глава 16

Когда я захожу в дом, мама мирно спит на диване, накрывшись моим пледом вместо одеяла. Телевизор что-то бормочет сам по себе, а на кофейном столике стоит полная чашка чая. Я дотрагиваюсь до нее, ожидая, что она окажется теплой, — но она холодна, как камень.

Я мягко похлопываю маму по руке:

— Мам! Я вернулась.

Она открывает глаза и моргает, глядя на меня. Затем садится и зевает.

— Привет, дорогая. Должно быть, я отключилась на пару секунд. — Она тянется за чаем, потом хмурится и снова ставит чашку на стол.

— Извини, — говорю я. — Мне не следовало тебя вытаскивать. Почему бы тебе не переночевать здесь? Я могла бы приготовить свободную кровать.

Мама качает головой:

— Не глупи. Ты прекрасно знаешь, что я предпочитаю свою собственную постель.

Я и правда это знаю. Она достаточно часто говорила мне об этом. Когда я жила в Лондоне и она приезжала погостить, то всегда жаловалась на матрас: слишком бугристый. Или на подушки: слишком плоские. Она никогда не была легкой гостьей, и вот почему жить по соседству с ней для меня идеально. Мы можем приходить друг к другу с визитами, но не навязываться на долгое время.

Однако сегодня все по-другому. Я хочу попросить ее остаться. Сказать, что мне необходимо ее присутствие. Хотя бы на сегодня. Но я не могу. Потому что она обязательно спросит: «Зачем?» — и мне придется признаться. А она невыносимо тупа в отношении «Твиттера», впрочем, как и некоторые другие люди. Я пыталась объяснять ей, так же, как и Дэйву, но она просто не видит в этом смысла: «Зачем тебе разговаривать с кучей незнакомцев о всякой ерунде?» Если же я расскажу ей о сплетне, она станет язвить еще больше. А закончится все моими объяснениями о Майкле, его новой книге и его желании переехать ко мне. И хотя мне вскоре все равно придется посвятить ее в это, я не думаю, что готова к такому разговору сегодняшним вечером. Она просто сделает какое-нибудь колкое замечание — например, что же произойдет, когда книга будет закончена? С недвусмысленным подтекстом.

— Хочешь, я приготовлю тебе еще чашку чая на дорожку? — спрашиваю я ее.

— Нет, я лучше поскорее пойду домой, если ты не возражаешь.

Мама целует меня в щеку, и я обнимаю ее.

— Ты в порядке, дорогая? — интересуется она, когда мы размыкаем объятия, а ее руки все еще лежат на моих плечах. — Похоже, ты чем-то обеспокоена.

Она всегда умела угадать, что у меня на уме. Но что я могу рассказать такого, что не испугает ее? Я боюсь, что за мной в «Твиттере» следит какая-то женщина, которая убила пятилетнего мальчика, когда ей было десять. Меня беспокоит, что я участвую в ложном обвинении Сони Мартинс и несу по крайней мере частичную ответственность за разрушение ее репутации. Меня волнует внезапное заявление Майкла о том, что он хочет переехать к нам с Альфи и стать настоящей семьей. Тревожит, что он возлагает все свои надежды на то, чтобы выследить Салли Макгоуэн, а она, пронюхав о сплетне, исчезнет прежде, чем он успеет с ней встретиться. Что, если это случится, Майкл передумает жить здесь и мы вернемся к прежним отношениям. И наконец, я боюсь, что если он действительно передумает, то мы не сможем вернуться к прежним отношениям. И в результате расстанемся окончательно.

— Да ничего особенного, мама, — отвечаю я. — Я просто устала, вот и все.

Ранним утром, в три сорок семь, что-то внутри меня щелкает, и я бросаю все попытки заснуть. Я сажусь на кровати и включаю лампу. Мои тревоги мутировали и размножились, как тараканы, и, хотя я не желаю заглядывать в телефон, все равно машинально беру его, включаю экран и листаю, пока не нахожу значок «Твиттера». Маленькая белая птичка — ее чирикающий клюв открыт, крылья распахнуты в полете. Неугомонная.

Я просматриваю своих подписчиков. Она все еще там. Прямо в начале списка. Салли Мак @сплетнедробилка7. Мой большой палец нависает над ее именем, а затем кликает по нему прежде, чем я успеваю передумать. Судя по новым твитам, последний из которых опубликован всего пятьдесят семь секунд назад, ей тоже трудно заснуть. Я читаю их все, сверху донизу:

«Сплетни, рассказанные женщинами, не приводят ни к чему. Эсхил».

«Слухи растут по мере распространения. Вергилий».

«Что один придумал, остальные разносят. Джонатан Свифт».

«Ложь может пройти полмира, пока правда надевает ботинки. Марк Твен».

И вот он, самый первый:

«Слухи могут убить».

Все это — литературные цитаты, за исключением поговорки «Слухи могут убить», которую нельзя приписать конкретному автору, хотя, конечно, кто-то когда-то произнес или написал ее первым. Должна ли я что-то в этом увидеть? Какой-то намек? В том, что самый первый твит, который она написала, не является литературной цитатой, что он короче и явно более угрожающий, чем остальные?

Потому что так оно и есть. Очевидно, что так оно и есть.

Я встаю с кровати, надеваю халат, натягиваю носки и спускаюсь вниз, стараясь не скрипеть ступеньками.

Три часа спустя я стою у кухонного окна и смотрю на восход солнца. Мои кости ломит от недосыпа, а головная боль, от которой у меня всю ночь мелькали вспышки перед глазами, теперь переместилась к вискам и макушке. Помимо двух таблеток ибупрофена, которые я только что проглотила с очередной чашкой чая, мне не помешала бы прогулка по пляжу, чтобы хоть как-то развеяться. Пусть шум прибоя успокоит мои измученные нервы, а терпкий запах морской воды прочистит мне ноздри и прояснит разум.

Это заманчивая мысль. Альфи никогда не просыпается раньше семи тридцати, и я могла бы вернуться еще до того, как он пошевелится. Мне очень не хватает моих одиноких утренних прогулок. До рождения Альфи я часто гуляла вдоль реки по направлению к Гринвичу, покупала по пути кофе и возвращалась домой. А когда я была подростком и жила здесь, то иногда вставала пораньше перед школой и отправлялась на пляж, бродя вдоль берега, если был отлив. В хороший день я могла увидеть проплывающие мимо баржи с Темзы или найти что-нибудь необычное, выброшенное приливом: приятный на ощупь гладкий камешек или красивую раковину для моей коллекции; необычной формы кусок коряги, чтобы повесить его на настенной планке для картин в спальне.

Но я никогда не оставляю Альфи одного в доме. Слишком много страшного может случиться. Он может проснуться рано и запаниковать, не найдя меня. Споткнуться обо что-то и удариться головой. Упасть с лестницы и приземлиться внизу, переломав кости.

Не исключено, что он вовсе не станет паниковать, — а просто встанет и отправится завтракать. Но даже тогда, набив рот слишком большим количеством хлопьев, он может поперхнуться и задохнуться.

А еще, конечно, есть огонь. Мой собственный кошмар. Если случится пожар, Альфи рискует совсем не проснуться. Он задохнется, надышавшись угарным газом, пока будет спать в своей кровати. Столько непоправимых вещей может произойти! В конце концов, он может просто открыть входную дверь и выйти на улицу. Перейти дорогу не глядя и попасть под машину. Или кто-нибудь увидит его, красивого маленького мальчика, все еще одетого в пижаму с героями «Звездных войн», и схватит за руку. Посадит в машину и увезет. Спонтанное похищение! А все потому, что его мать-эгоистка мечтала прогуляться по пляжу.

Нет. Я ни за что так не поступлю. После того как подброшу Альфи до школы, я просто проедусь до работы живописным маршрутом. Даже пять минут на пляже лучше, чем ничего.

Зайдя в гостиную, я раздвигаю шторы и устраиваюсь на диване с айпадом. Сопротивляясь искушению снова заглянуть в «Твиттер», я просматриваю еще несколько статей о Салли Макгоуэн, пока не натыкаюсь на статью в «Гардиан».

ЗАЩИТА СВИДЕТЕЛЙ: ДЕЙСТВУЕТ ПОЖИЗНЕННО

Автор: Мартин Найт

Среда, 12 марта 2014 года, 01.35 по Гринвичу

«Гардиан»

Служба защиты личности Соединенного Королевства (СЗЛСК) защищает представителей общества, которые могут быть подвергнуты серьезному риску, таких как свидетели организованной преступности (часто сами преступники), недавно освобожденные известные убийцы (особенно детоубийцы и их пособники и подстрекатели), а также люди, которым угрожает убийство в защиту чести.

Мартин Найт, чей документальный фильм «В заточении идентичности» выйдет в эфир в пятницу, 14 марта, на канале «Би-би-си-2», исследует психологические последствия адаптации к новой личности.

Внутренние механизмы службы защиты свидетелей всегда были окутаны тайной, и это правильно. То немногое, что, как мы думаем, нам известно, в значительной степени является результатом различных мифов и стереотипов, которые изобилуют в массовой культуре. Один из таких мифов заключается в том, что люди, находящиеся под защитой, живут за счет государства, наслаждаясь материальными благами, которых, по мнению многих, они не заслуживают. Бульварная пресса мало что делает для предотвращения пропаганды подобных взглядов. В действительности защищаемые лица поощряются к тому, чтобы стать финансово независимыми по мере их возможностей. Находиться под программой защиты — далеко не так радужно, как изображают в голливудских фильмах. Это положение сравнивают с пожизненным заключением, и оно часто причиняет устойчивый психологический ущерб. Представьте, что вы должны немедленно оставить свою прежнюю жизнь позади: свою семью и друзей, свое имущество, свой дом — все, что определяет вас. Представьте, что вас перевозят в какое-то новое и незнакомое место и вам приходится узнавать о жизни другого человека, которым вы теперь должны стать, — его личной истории, его семье, местах, где он жил. Только несколько человек из службы защиты знают, кто вы и где находитесь. Вам трудно заводить друзей, потому что вы никогда не сможете быть с ними самим собой, и чем ближе вы к кому-то становитесь, тем труднее продолжать лгать.

— Мам! Мама! Ты где?

Я потираю глаза и зеваю.

— Здесь, внизу, дорогой. Идем завтракать!

Я поднимаюсь с дивана. Этот документальный фильм вышел почти четыре года назад, но он может быть все еще доступен для просмотра. Я найду его позже. Возможно, мы с Майклом посмотрим его вместе. Если у меня получится бодрствовать достаточно долго.

Глава 17

Море кажется неподвижным, и это выглядит странно. Оно похоже на огромный серый мельничный пруд, протянувшийся до самого горизонта. Несмотря на холодок в воздухе, мне хочется раздеться и поплавать нагишом. Скользнуть под зеркальную поверхность и перейти в долгий размеренный брасс. Я почти чувствую, как холодная вода скользит по моей коже, словно шелковая простыня. Но хотя пляж и пуст, если не считать меня и чаек, я слишком консервативна, чтобы раздеваться на полоске песка, открытой каждому взгляду. Любой может спуститься по тропинке с обрыва — бегун, собачник или кто-то другой, как и я, испытывающий тягу к воде. Впрочем, как и все люди с незапамятных времен. В любом случае мне все равно нужно быть на работе через двадцать минут.

Я шагаю вдоль линии прибоя, наблюдая, как мои кроссовки оставляют отпечатки на плотно утрамбованном мокром песке. Есть что-то сказочное в этом промежуточном пространстве между морем и сушей. Что-то волшебное. Пока я отдаюсь двухтактному ритму своих шагов, мышцы на шее и плечах расслабляются, и чувство тревоги, нависшее надо мной с прошлой ночи, отступает, как вода с отливом. Но оно все еще там, прячется где-то в моей душе. После отлива всегда приходит прилив.

Я почти дошла до одного из волнорезов, разделяющих пляж на секции и представляющих из себя доски, прикрепленные вертикально к деревянным сваям, когда замечаю впереди одинокую фигуру. Высокую женщину, неподвижно стоящую лицом к морю. В ней есть что-то знакомое. Возможно, рост и осанка. И волосы. Когда я подхожу ближе, то понимаю, кто это, и инстинктивно хочу избежать встречи, но теперь слишком поздно. Она уже повернула голову в мою сторону, заметив мое приближение. Если я сейчас развернусь назад или отправлюсь к набережной, станет очевидно, что я избегаю ее. Возможно, если бы она не была моей клиенткой, мне было бы все равно, но, с другой стороны, если бы она не была моей клиенткой, я бы вообще ее не знала.

— Доброе утро, — здороваюсь я, не зная, что она ответит, да и ответит ли вообще.

— О, мисс Критчли, — отзывается она, наклоняя ко мне голову и почти улыбаясь. Вдали от своего дома она кажется менее враждебной.

Ее взгляд возвращается к горизонту.

— Оно каждый день выглядит по-разному, не так ли? — продолжает она. — Море.

Не могу поверить, что она сама начала этот разговор. Я собираюсь сказать, что да, так и есть, когда она снова заговаривает.

— Я хочу извиниться, — произносит она.

— За что?

Конечно, я знаю за что. За свою холодность. За явное отсутствие вежливости. Но профессионализм вынуждает меня выражать удивление.

— Тот дом хранит много плохих воспоминаний. — Она откашливается. — Иногда мне кажется, что он все еще там. — Теперь она издает смешок. Сухой, пренебрежительный смешок. — Хотя я точно знаю, что он мертв и похоронен.

— Вы говорите о мистере Марчанте? — спрашиваю я. Видимо, ее бывший муж-гуляка — это мертвый муж-гуляка.

Она резко поворачивает голову.

— Вы его знали? Моего отца?

— Вашего отца? Нет. Нет, я не знала. Простите, я подумала, что вы говорите о муже.

— Дом принадлежал моему отцу, — поясняет она. — Я унаследовала его, когда отец умер.

— А, понятно.

Мы замолкаем. Я не знаю, закончилась ли наша беседа. Предполагаю, что да, а значит, мне нужно попрощаться и продолжить прогулку, но затем я вспоминаю просьбу Энн Уилсон о новом осмотре дома вместе с ее строителем. Я с ужасом представляла телефонный разговор с миссис Марчант по данному поводу, но, возможно, теперь получится сделать это здесь. Может, так будет проще.

— Энн Уилсон намерена привести строителя, чтобы он осмотрел дом, — начинаю я. Как бы половчее сформулировать? — Если так будет легче для вас, то вам необязательно там присутствовать. Вы можете оставить ключи, а я буду их сопровождать.

— Она ведь не передумает, правда? — У нее резкий голос. Озабоченный.

— Нет, вряд ли. По крайней мере, она не произвела такого впечатления.

— И что же она хочет переделать?

— Думаю, просто внести некоторые изменения в планировку.

Сьюзен Марчант откидывает голову назад и глубоко вдыхает через нос.

— Меня бы не волновало, даже если бы она там все выломала и построила заново. У меня нет эмоциональной связи с этим домом. Вообще никакой. Вернее, не совсем так. У меня есть некая эмоциональная связь с домом, но она нездоровая, если вы понимаете, о чем я.

Я не понимаю, о чем она, но предполагаю, что у нее были сложные отношения с отцом. Вероятно, несчастное детство. Я вспоминаю юные годы Салли Макгоуэн. Все те ужасные вещи, которые стали мне известны.

— Вам знакомо стихотворение Филиппа Ларкина, полагаю? — спрашивает она. — То самое, о родителях, которые тебя трахают? — Она слегка поворачивается, чтобы оценить мою реакцию, посмотреть, не из тех ли я людей, которых оскорбляет слово «трахать». Думаю, в округе таких немало.

Я киваю и жду продолжения.

— Мой отец подвергал меня сексуальному насилию почти десять лет. Ужасные десять лет. И он действительно этого хотел.

Я испытываю настоящий шок. Не от самих фактов, содержащихся в ее признании, хотя, конечно, любое насилие шокирует. Но я потрясена, что она откровенничает вот таким образом, выбрав для этого из всех людей меня, своего агента по недвижимости. Здесь, на пляже. Однако, с другой стороны, почему бы ей и не рассказать мне? Почему она должна держать свои кошмары при себе? Зачем это нужно?

— Это ужасно, — говорю я, съеживаясь от неубедительности своего сочувствия.

— Мне вообще не нужен был этот дом, — продолжает Сьюзен. — Это жернов у меня на шее. Я просто хочу от него избавиться. — Она фыркает. — И деньги мне тоже не нужны. Я отдам все в благотворительный фонд помощи жертвам домашнего насилия. — Она косится на меня, почти улыбаясь: — Его бы это точно взбесило!

Сьюзен Марчант достает из кармана пальто шерстяную шапочку и натягивает на голову, заправляя волосы по бокам.

— Я завезу ключи позже, — сообщает она. Ее голос снова оживленный. Деловой. Как будто последней минуты ее откровений никогда и не было. Как будто она не раскрыла только что самую глубокую часть себя. — Сегодня днем я уезжаю в Лондон. И едва ли вернусь раньше чем через несколько дней. — Она протягивает мне руку — чопорным и официальным жестом. — До свидания, мисс Критчли.

— До свидания, миссис Марчант.

Мы пожимаем друг другу руки, а затем она идет по песку широкими шагами, опустив голову, словно женщина, цель которой — убраться отсюда к чертовой матери как можно быстрее.

Глава 18

Приблизительно через полчаса после того, как я приезжаю на работу, приходит сообщение от Майкла с вопросом, по-прежнему ли я могу встретиться с ним за ланчем в час дня. Он уже выезжает из Лондона. Я уточняю у Дэйва, и тот заверяет, что вернется вовремя.

— Мне нужно произвести пару оценок, — сообщает он, натягивая куртку и хватая свой айпад со стола. — Весь офис в твоем распоряжении. — Он подмигивает мне. — Не делай ничего такого, чего не сделал бы я!

Уже взявшись за ручку двери, Дэйв останавливается и оборачивается:

— Забыл тебе сказать. Сьюзен Марчант привезла ключи за пять минут до твоего прихода. Она даже улыбнулась мне. — Он качает головой. — Удивительные бывают люди, а? — И с этими словами он выходит, направляясь к своей машине.

Я успеваю принять несколько звонков, поторопить двух нотариусов, которые тянут с оформлением, и посочувствовать клиенту, чья продажа только что сорвалась, когда на телефоне выскакивает уведомление об электронном письме. Оно от Лиз Блэкторн с пометкой «Извинения всем» в строке «Тема».

Дорогие друзья из Книжного клуба!

Мне очень жаль, но я не смогу устроить у себя нашу следующую встречу, как, собственно, и последующую. Возможно, кто-то другой сможет предоставить место на это время? Я свяжусь с вами по поводу будущих договоренностей.

С уважением, Лиз.

P. S. Наслаждайтесь вашим «Франкенштейном».

Это странно. Обычно в письмах Лиз гораздо словоохотливее. Это выглядит слишком официально, и что она имеет в виду, сообщая, что свяжется с нами по поводу следующих договоренностей? Как будто она готовит почву для того, чтобы вообще покинуть наш клуб, чего, конечно, произойти не может. Все знают, что это группа Лиз. Она всегда стремится подчеркнуть, что это наш совместный Книжный клуб, что мы не нуждаемся в лидере, но тем не менее Лиз — наш безусловный лидер. И если бы она нас не направляла, встречи давно превратились бы в пустое времяпрепровождение, когда все болтают обо всем подряд, отклоняясь от темы: Барбара, доминирующая в каждой дискуссии, Мэдди с ее бесконечными анекдотами и, конечно, Карен с неуемным любопытством, касающимся личной жизни каждого из присутствующих.

Я быстро набираю ответ:

«Жаль это слышать, Лиз. Надеюсь, все в порядке? Может, встретимся в ближайшее время и выпьем кофе?

С любовью, Джо».

Возможно, мне следует позвонить ей и узнать, что случилось. Я думала об этом с тех пор, как встретила ее недавно на улице. Она выглядела весьма рассеянной, и теперь, после такого письма, я гадаю, не случилось ли что-то плохое. Может, какая-то чрезвычайная ситуация с родными?

Но ее телефон выключен, и к тому же у меня сейчас нет времени беспокоиться об этом. Если Лиз не ответит на мое письмо, я заскочу к ней позже, чтобы проверить, в порядке ли она.

Когда я приезжаю на встречу с Майклом, он уже ждет в зале. Меня нисколько не удивляет, что он предложил «Леонарда». Это недавнее дополнение к кулинарным заведениям Флинстеда, один из тех стильных хипстерских ресторанов, которые больше подходят для Шордича или Хэкни, чем для маленького приморского городка, помнившего лучшие времена. Майкл хорошо смотрится на фоне всех этих обнаженных кирпичных стен и стали. Дерзкий, городской и невероятно привлекательный.

В ведерке на столе стоит бутылка игристого вина. Майкл вообще-то не из тех, кто любит романтические жесты, хотя «Джоанне Храброй и Прекрасной» — было довольно круто. А с другой стороны, наш роман нетипичен во всем. По крайней мере, так было до сих пор.

Я поднимаю брови:

— Ты говорил, что мы просто быстро пообедаем. Я не могу много пить. Некоторым из нас приходится ходить на работу, знаешь ли.

Майкл подается вперед, чтобы поцеловать меня. Это похоже на свидание, и я чувствую неловкость, вспоминая про свои круги под глазами и обкусанные ногти, что обычно меня не беспокоит. Я грызу их еще больше с тех пор, как Салли Мак решила следить за мной в «Твиттере», о чем я и должна ему рассказать. Но не сейчас. Майкл выглядит таким счастливым и расслабленным. Я не хочу все испортить.

Я убеждаю себя, что причина его хорошего настроения в том, что мы здесь. Просто потому, что я рядом. А работа над книгой про Салли Макгоуэн — так, случайное совпадение.

— Ты выглядишь усталой, — брякает он.

Так, ну что ж. Пожалуй, ему стоит еще потренироваться, чтобы стать более романтичным.

— Но все равно красивой, — поспешно добавляет он, наливая мне полбокала «Просекко».

Мы чокаемся бокалами, и Майкл под столом обхватывает ногой мою лодыжку, медленно поднимаясь вверх по икре. Если бы мне не пришлось после обеда возвращаться на работу, я точно знаю, чем закончилось бы наше застолье. Неужели ради этого я так хочу согласиться на его недавний план? Ради столь примитивного и животного инстинкта, как секс? Это говорит о том, что я знаю больше об особенностях его лица и тела, нежели о душе и мыслях. Но до сих пор наши жизни лишь соприкасались краями; мы впускали друг друга ровно настолько, насколько это было необходимо, и не дальше. Почему так вышло? Как мы позволили этому случиться?

Пока едим, мы обсуждаем практические детали его переезда. Что он собирается делать со своей квартирой, много ли вещей привезет с собой. Я не могу поверить, что все это происходит наяву.

— Думаю сдать ее в аренду через сайт недвижимости, — говорит Майкл. — Тогда мне нужно будет захватить только одежду и личные вещи. Оставлю там все барахло, что покрупнее.

Это хорошая идея, я знаю. Так будет быстрее, чем сдавать квартиру в аренду через агентство, а в моем коттедже нет места для мебели Майкла. Но раздражающий голосок в моей голове снова начинает зудеть. Потому что это все временно, верно? Так легче будет переехать обратно, когда ему надоест играть в общий дом со мной и Альфи.

Я больше не могу себя сдерживать:

— Ты уверен, что хочешь именно этого? Что это не просто из-за… — Я одними губами произношу имя: — … Салли Макгоуэн?

Эффект мгновенный, как я и предполагала. Майкл кладет вилку и смотрит на меня так, словно я обвинила его в чем-то чудовищном.

— За кого ты меня принимаешь, Джо? — Его голос звучит несколько громче, чем требуется. Гул болтовни вокруг нас стихает, а может, мне это только кажется, поскольку я чрезмерно застенчива и мы ведем личный разговор в общественном месте. Мою грудь сдавливает от волнения. Мне не следовало этого говорить, но теперь, когда я уже начала, то не могу остановиться. Мне надо дать выход своим тревогам, пока не стало слишком поздно и пока мы не приняли окончательного решения. Я не могу позволить романтическому обеду затуманить мой разум. Все это слишком важно. Это мое будущее и будущее Альфи. Для него станет ударом, если Майкл, переехав сюда сейчас, через несколько месяцев съедет снова. И меня это тоже сломает — теперь я не сомневаюсь.

— Просто это немного… неожиданно, вот и все. Еще недавно мы никуда не спешили, как всегда, а затем я рассказываю тебе о слухе про Салли Макгоуэн, и ты внезапно решаешь переехать…

— Послушай, я допускаю, что это может показаться странным, — говорит Майкл. Он медленно выдыхает, двигая вилкой по тарелке кусочек цыпленка из стороны в сторону. — Но, признаться, я уже несколько месяцев хочу тебя об этом попросить. — Он ставит стакан и смотрит мне прямо в глаза. — Несколько лет, если хочешь знать.

Теперь моя очередь уставиться на него.

— Несколько лет?

— Ты всегда была такой отчаянно независимой. Мне казалось, что, если я попрошу чего-то большего, ты можешь… Ну, не знаю, сжечь мосты окончательно.

Я складываю руки на коленях. Он действительно говорит то, о чем я думаю? Что он был слишком напуган, чтобы признаться мне в своих чувствах? Что я фактически отталкивала его все это время?

— Я… Я всегда думала, что ты… — Мой голос срывается. В любую секунду я могу разрыдаться прямо над своей пастой. Я крепко зажмуриваюсь, сосредотачиваясь на дыхании. — Я всегда считала, что ты хочешь свободы, чтобы просто уйти, когда пожелаешь.

Майкл перегибается через стол и гладит меня пальцем по щеке:

— Какие же мы оба идиоты.

— Можешь повторить это еще раз?

— Какие же мы оба идиоты.

Я смеюсь сквозь слезы:

— Заткнись и доедай свою курицу, пока она не остыла.

— Вот видишь? — говорит он. — Это то, что мне всегда в тебе нравилось, Джоанна Критчли. Твои добрые, мягкие манеры.

В то время как официантка спрашивает, не желаем ли мы десерта, нога Майкла вновь начинает свой путь вверх по моей икре. Сейчас мы оба хотели бы только одного десерта, но с этим придется подождать до вечера. Мы качаем головами и просим счет.

Когда мы покидаем ресторан и выходим на улицу, мы все еще потрясены и напоминаем сентиментальную пару из какого-нибудь романтического фильма. Те кадры в конце, где после всех недоразумений и путаницы, всех слез и сердечных страданий герои наконец находят друг друга снова и собираются жить долго и счастливо.

Но тут до нас доносятся крики.

Глава 19

На другой стороне улицы происходит какая-то ссора. Раздаются гневные голоса. Собирается толпа.

— Что там творится? — оживляется Майкл, уже порываясь бежать.

Отсюда я узнаю белую кожу и темные волосы Сони Мартинс, вижу ярость на ее лице. Я удерживаю Майкла за руку.

— Я как раз собиралась тебе рассказать. Кто-то наклеил фотографию Салли Макгоуэн на витрину эзотерического магазина с намеком, что хозяйка магазина — это Салли.

Майкл тихо ругается и, прежде чем я успеваю его остановить, переходит дорогу. У меня нет иного выбора, кроме как плестись следом. Добравшись туда, мы видим, как две женщины тычут в Соню пальцами, бросая ей в лицо обвинения. Одна из них — та самая, с хвостом из засаленных волос, которую я видела на днях. На ней все тот же серый спортивный костюм, а рядом — бледнолицая женщина с хнычущим малышом в коляске. Они называют Соню Мартинс детоубийцей. Грязным, опасным чудовищем, которое должно быть заперто навсегда. Соня выхватывает какие-то бумажки, которые они суют ей под нос, и рвет их на мелкие кусочки.

— Как вы смеете распространять эту ужасную ложь! — кричит она. — Как вы смеете! Убирайтесь отсюда, а не то я вызову полицию!

— Вы не имеете права нас прогонять. Эта улица — общественное место!

— Да-да, у нас больше прав находиться здесь, чем у вас!

Внезапно Майкл берет ситуацию под свой контроль. Он подхватывает Соню Мартинс под локоть и ведет к двери ее лавки, заявляя толпе, что шоу закончилось и что он знаком с этой леди достаточно много лет и может категорически поручиться, что она не Салли Макгоуэн. На лице Сони Мартинс — смесь благодарности и замешательства, и она позволяет Майклу, а теперь и мне — а что мне остается делать, кроме как тащиться следом? — проводить ее в магазин.

Соня вся дрожит. Она роется в кармане и достает ключи от магазина. Затем открывает замок, и дверь щелкает, впуская нас внутрь. Соня Мартинс разворачивает табличку надписью «Закрыто» наружу и обессиленно приваливается спиной к стеклу.

— Спасибо, — говорит она Майклу. — Я должна позвонить в полицию. То, что они делают, — преступление, не так ли? Выдвигать ложные обвинения? Это может разрушить мой бизнес. — Она нервно смотрит в окно. — Если еще не разрушило.

Несколько человек пока стоят у магазина, глазея на нас, но большинство уже ушли.

— Мы можем сделать вам чашку чая или что-нибудь еще? — предлагает Майкл.

— Нет-нет, я в порядке. Спасибо за то, что вы там сказали. Это было очень мило, учитывая то, что мы даже никогда не встречались.

Майкл слегка качает головой, как бы говоря: «Да пустяки».

Соня переводит взгляд на меня.

— А с вами мы уже виделись, верно? Вы же моя клиентка. — Она прищуривается. — Я заметила вас здесь и вчера. Должна признаться, тогда я подумала, что вы имеете какое-то отношение к этому… — Она взмахивает рукой в жесте безнадежности. — Ко всему этому.

Майкл бросает на меня острый взгляд.

— Я? Нет, ни в коем случае. В тот первый раз я увидела фотографии, приклеенные к витрине. Я уже собиралась их снять, но тут из соседнего магазина вышел человек и забрал их.

— А, Крис. Да, он звонил мне. Я надеялась, что все это рассосется само собой, что это чья-то дурацкая шутка.

— Я могу помочь вам опровергнуть этот слух, — говорит Майкл.

Ага, так вот во что он играет. Я должна была догадаться. Майкл Льюис. Никогда не упускает случая выстрелить какой-нибудь статьей. Все годится для материала, пусть даже для второразрядного местного листка.

Он лезет в задний карман, вытаскивает бумажник и достает из него свою визитную карточку.

— Я Майкл Льюис. Независимый журналист. Чем скорее вы сможете изложить свою точку зрения, тем лучше. Мы сумеем пресечь этот скандал в зародыше, но действовать нужно быстро.

Соня меняется в лице. И упирает сжатые кулаки в бока:

— Ах, вот в чем дело! Статья в газете! Проваливайте отсюда! Убирайтесь сейчас же!

Она протискивается мимо нас, отпирает дверь магазина и стоит, держа ее нараспашку.

— Уходите! Немедленно покиньте помещение, пока я не вызвала полицию и вас не арестовали за домогательства!

— Нет, — произносит Майкл. — Вы не понимаете. Этим вы сделаете только хуже — так всегда бывает. Нам нужно как можно скорее выступить с чем-то в газете. Это единственный способ, если вы хотите…

— Убирайтесь! Вы оба! Сейчас же!

— Ладно, пойдем, — вмешиваюсь я. — Извините, Соня, мне очень жаль, право. Майкл? Ты идешь?

Майкл кладет свою визитку на прилавок и выходит следом за мной.

— Позвоните мне, если передумаете! — последнее, что он говорит ей, прежде чем Соня захлопывает за нами дверь.

— Господи, Майкл! Да что с тобой такое! Ты же видел, как она расстроена.

Майкл шагает так быстро, что я едва за ним поспеваю.

— Я что, действительно все испортил? О чем я только думал, когда так быстро сунул ей визитку? — Он замедляет шаг, чтобы я могла его догнать. — А почему ты не рассказала мне об этом раньше? — В его голосе появляются обвиняющие нотки. — Тогда я мог бы прийти и побеседовать с ней. А теперь она никогда не согласится на интервью!

Он едва не сталкивается с компанией хихикающих подростков. Этот день заканчивается не так, как мог бы закончиться. Наш прекрасный романтический обед испорчен, и все из-за этой глупой, глупой сплетни.

— Откуда ты знаешь, что она не Макгоуэн? — спрашиваю я.

— Потому что она никуда не сбежала. И вообще, это никак не связано с той информацией, которую я получил.

— Как ты думаешь, что теперь будет? Могут ли они снова увезти отсюда настоящую Макгоуэн, даже если все принимают за нее кого-то другого?

— Понятия не имею, но есть большая вероятность, что именно так и будет. Просто на всякий случай. Если бы я мог просто рассказать историю Сони Мартинс, написать статью о ложных обвинениях и о том, что происходило с другими невинными людьми в подобных случаях, пересуды могли бы затихнуть за несколько дней. Но если она даже не хочет со мной разговаривать…

— Может, она поговорит с тобой потом, когда успокоится. — И тут я вспоминаю о словах Мэдди в день, когда она обхаживала меня на детской площадке. О том, что ей неловко говорить со мной о Соне Мартинс, поскольку Мэдди знает, что та дружит с Лиз.

Я беру Майкла под руку и сжимаю ее:

— Я знаю кое-кого, кто с ней дружит. Женщина, которая руководит моим Книжным клубом. Может, я попрошу ее замолвить за тебя словечко. Стоит попробовать, не так ли?

— Да, пожалуй. — Майкл останавливается, притягивает меня к себе, обнимая за плечи и прижимая к груди. — Прости, что я на тебя накинулся. — Его дыхание согревает мне шею. — То, что случилось, — не конец света. Я все равно могу написать статью о ложных обвинениях. С Соней Мартинс или без нее. Но желательно с ней.

— И ты прости, что я не рассказала тебе о фотографиях.

Глава 20

Как только я возвращаюсь с работы домой и вставляю ключ в замочную скважину, я понимаю, что в доме уже пахнет по-другому. Он пахнет Майклом, и это приятный запах. Не столько аромат мужской парфюмерии — хотя, пожалуй, в воздухе чувствуется легкий намек на его лосьон после бритья, — сколько уникальный запах его собственного тела, ну и в целом, человеческого присутствия в доме. Дом, в котором кто-то есть, всегда пахнет иначе, чем пустой.

Майкл сгорбился над ноутбуком в дальней комнате — печатает какие-то заметки, подготавливая почву для возможного интервью с Соней Мартинс и выискивая факты о предыдущих случаях ложных обвинений. Ни в чем неповинные люди были изгнаны из своих домов и рабочих мест, а в одном трагическом случае дело закончилось суицидом — и все из-за распространявшихся слухов.

— Удалось поговорить с той подругой? — интересуется он.

— Ее телефон постоянно переключается на голосовую почту, но я заскочу к ней позднее. Мне нужно забрать Альфи с продленки. Хочешь со мной?

Майкл покусывает губы в раздумье, и я знаю, что он разрывается между желанием удивить Альфи и необходимостью продолжать работу. Вот так отныне и будет. У меня нет никаких иллюзий на этот счет. Быть внештатным журналистом непросто, даже для такого человека, как Майкл, у которого куча опыта и связей. Кроме того, погоня за сенсациями у него в крови. Я всегда это знала.

Он захлопывает ноутбук и встает.

— Ты ему ничего пока не говорила?

— Нет. Я думала, что мы скажем ему вместе.

— Хорошая идея. — Он притягивает меня к себе и обнимает так долго, что я отстраняюсь первой.

— Ты действительно считаешь, что Макгоуэн залегла на дно?

Майкл вздыхает:

— Я уже думал об этом. Они бы перевезли ее только в случае, если бы считали, что ей угрожает реальная опасность, а на данный момент это не так. Я все же хочу попытаться собрать материал для книги. Даже если мне не удастся найти Салли Макгоуэн, я могу использовать другие возможности.

Я зарываюсь лицом в его шею. До сих пор я не сказала ему о «Твиттере», но я должна это сделать. Должна признаться прямо сейчас. Выложить все в открытую. Я не хочу, чтобы между нами оставались какие-то секреты, мы и так уже потеряли достаточно времени. Однако после драматических событий сегодняшнего дня я боюсь, что не вынесу, если он плохо отреагирует. К тому же больше никаких твитов не было. Это просто чье-то глупое развлечение. Наверняка так и есть.

Альфи едва сдерживает волнение, когда замечает своего отца, стоящего рядом со мной. Он и так в восторге от того, что сегодня последний учебный день перед началом каникул, а тут еще и эта неожиданная радость. Я замечаю, как другие мамы с любопытством поглядывают на Майкла, когда он поднимает Альфи на плечи. Они видят его впервые, хотя Майкл, как правило, привлекает восхищенные взгляды, где бы он ни был. Я уверена, что это одна из причин, по которой он так хорошо справляется с работой с тех пор, как стал фрилансером. Из всех других отцов на школьной площадке он определенно самый красивый, хотя мне, конечно, трудно быть объективной.

Не то чтобы я рассчитываю, что его приятная внешность и мальчишеское обаяние волшебным образом подействуют на Соню Мартинс, но, возможно, со временем так и произойдет. Только бы еще поговорить с Лиз…

— Ты останешься ночевать, папочка?

Я смотрю на Альфи, сидящего на этих широких плечах и взволнованного оттого, что он так скоро снова встретился с папой.

— Да, — отвечает Майкл. — Я… — Он ищет мой взгляд, не зная, что сказать.

— Папа останется с нами на какое-то время, чтобы поработать во Флинстеде, — говорю я, и это выглядит самым разумным объяснением. По крайней мере, в данный момент.

Альфи издает вопль восторга, вскидывая обе руки в триумфальном жесте.

— Осторожнее, Альфи! Держись крепче! — кричу я. Но с тем же успехом я могла бы разговаривать сама с собой.

Дверной звонок Лиз отдается в глубине ее дома. Длинная трель из восьми нот. Я стою, ожидая в любую секунду увидеть сквозь рифленую панель наполовину застекленной двери ее приближающуюся фигуру. Никогда раньше я не приходила без предупреждения. Надеюсь, она не рассердится. Что же касается просьбы Майкла замолвить за него словечко перед Соней, то я понятия не имею, что Лиз на это скажет. Она может даже обвинить меня в произошедшем. Меня и мой длинный язык.

Я бросаю взгляд на окна ее гостиной, однако все жалюзи закрыты. Возможно, она в ванной? Я снова нажимаю кнопку звонка. Когда последняя нота стихает, а Лиз все еще нет, я подхожу ближе к двери и всматриваюсь сквозь узорчатое стекло. Мне это кажется неправильным, как будто я шпионю за ней, вторгаясь в ее личное пространство, но все же я не сомневаюсь, что Лиз находится там. Даже не знаю почему. Просто у меня такое чувство.

Коридор с выкрашенными в темно-зеленый цвет половицами тянется вглубь дома. Я вижу расплывчатый силуэт столика-полумесяца, на котором Лиз держит телефон, и старомодную подставку для зонтиков рядом. Мой взгляд скользит от перил и балясин лестницы справа к фотографиям на стене. Художественные черно-белые снимки старых витрин и зданий. Нет никаких признаков того, что Лиз спускается вниз, и я начинаю чувствовать себя неловко. Что, если ее соседи меня увидят? Кто-то из них может прийти с целью выяснить, что же мне нужно. У них здесь принято наблюдать за соседями.

Я делаю шаг назад. Ее нет дома. Видимо, так оно и есть.

Я иду по дорожке к тротуару, останавливаясь у ворот и бросая на дом последний взгляд. Какая-то тень скользит по одному из верхних окон. Сбивающее с толку мелькание. Возможно, прядь моих волос, подхваченная ветром, или одно из тех раздражающих темных пятен или нитей, которые иногда проплывают по сетчатке глаза. Однако я уверена, что это не так. Я знаю, что это была Лиз, наблюдавшая за мной сверху.

Когда я впервые самостоятельно вышла на улицу, то была просто в ужасе. Казалось, что у меня на спине и груди таблички, где большими черными буквами написано мое имя. Я почувствовала себя в безопасности только когда вернулась домой и заперлась в своей спальне, задернув шторы и подсунув стул под дверную ручку. Только тогда я смогла расслабиться. Я привыкла к тому, что меня запирают.

С течением времени я становилась все храбрее. Научилась ходить по улице, не дрожа всякий раз, когда кто-то шел навстречу. Научилась разговаривать с людьми в магазинах. Фокус в том, чтобы не вести себя слишком застенчиво и неловко. Живите в своем теле, сказали они мне. Будьте собой, разговаривайте собственным голосом. Но и не будьте слишком самоуверенны. Не привлекайте к себе внимания. Казаться нормальной — это во всем соблюдать меру. Стоит вам слишком отклониться в ту или иную сторону, как люди начнут вас замечать. Громкая женщина. Робкая женщина. Красивая женщина. Уродливая женщина. Женщина, которая всегда улыбается. Женщина, которая никогда не улыбается. Вы должны найти золотую середину и придерживаться ее.

Возраст помогает. Чем старше я становлюсь, тем мне определенно становится легче. Женщины среднего возраста практически незаметны. Так они, кажется, говорили?

Но теперь маскировка начинает сползать. Сети приближаются ко мне. И мне надоело бегать все время в страхе. Быть объектом охоты. Им нужен монстр? Я дам им монстра.

Глава 21

Кей живет с Фатимой в одном доме, но с раздельными входами. Их двери расположены рядом. Я быстро осматриваю здание снаружи. Это скромный коттедж на две семьи с росписью наружных стен «под каменную крошку», который нуждается в перекраске. Если бы Кей продавала свою половину, то, скорее всего, я описала бы ее как «жилье в нескольких минутах ходьбы от всех ключевых точек Флинстеда». Когда дом не может похвастаться внешним видом, нужно делать упор на практичность его расположения. Практичность, которая его в конце концов и продаст. Ну и разумная цена, конечно же.

Альфи переминается с ноги на ногу, стоя у порога. Он весь день места не находил, уговаривая меня пойти с ним в парк либо на пляж или навестить бабушку и поиграть с Солом, но с самого утра у меня раскалывается голова. Не совсем мигрень, но так плохо мне давно не было. Все, чего я хотела, — это лежать с задернутыми шторами, не шевелясь. Это так похоже на меня — взяв недельный отпуск за полгода, чувствовать себя слишком разбитой, чтобы им наслаждаться.

Полагаю, что это последствия от переезда к нам Майкла. Чудесно видеть его здесь, но это ужасно повлияло на мой сон. До сих пор мы не проводили вместе больше одной ночи подряд, так что пытаться подогнать свой режим сна под его — для меня уже слишком. Я уверена, что скоро привыкну к этому, но пока с нетерпением жду следующих нескольких дней, когда он будет в Лондоне разбираться со своей квартирой, хотя Альфи, напротив, станет скучать. Для них-то обоих все в полном порядке — они, кажется, способны засыпать, когда и где захотят.

Я бы могла позвонить маме, чтобы попросить ее ненадолго забрать Альфи, однако у нее сегодня репетиция в хоре до самого вечера. И тогда я вспомнила о предложении Кей привести к ней Альфи, чтобы он мог посмотреть на ее тропических рыбок. Его это до смешного разволновало.

Кей в полосатом кухонном фартуке открывает нам дверь, и ее лицо расплывается в приветливой улыбке.

— Как раз вовремя, — произносит она. — Я только что испекла волшебные пирожные.

Альфи проскакивает мимо ее ног и несется в гостиную.

— А где рыбки? — кричит он оттуда.

— Альфи, это очень невежливо. Нельзя просто так забегать в чужие дома, не спросив разрешения. Вернись и сними обувь.

Кей смеется:

— Все нормально. Правда. Заходи, я поставлю чайник.

Через пять минут я сижу в гостиной Кей и смотрю, как она разливает чай. Он недостаточно крепкий и слишком водянистый для меня, но я не хочу ничего говорить. Обстановка в доме устарела и настолько далека от минимализма, насколько это возможно. Узорчатый ковер семидесятых годов, обитый ситцем гостиный гарнитур из трех предметов и разномастные полированные столики. «Нуждается в некотором обновлении, но прямая продажа». Внезапно у меня в голове возникает воспоминание: гостиная моих бабушки и дедушки в Ромфорде: я примостилась на краешке дивана, держа на коленях тарелку бутербродов с рыбным паштетом, а дедушкин пес-поводырь Пеппер, шоколадный лабрадор, замер передо мной по стойке «смирно» и терпеливо ждет, когда на пол упадет хоть крошка. Бабушка сидит в одном из кресел, ее седые волосы с перманентной завивкой похожи на серебристый шлем; дедушка устроился в другом. Я вижу его мутные глаза и не могу оторвать от них взгляда. Даже зная, что он никогда меня не увидит, я всегда молилась о чуде.

Занавески Кей подобраны в тон гарнитуру, совсем как у бабушки с дедушкой — хотя в их доме было гораздо больше беспорядка, чем в этом, — и здесь тоже имеется зубчатый ламбрекен с бахромой. Застекленные шкафы расположены по обе стороны небольшого камина, выложенного плиткой: в одном стоят заварочные чайники, в другом — фарфоровые статуэтки и фотографии в рамках. На одной из них я узнаю Кетифу в школьной форме.

Аквариум занимает почетное место на громоздкой тумбе. Альфи садится на табурет рядом с ним, не сводя взгляда с волшебной подводной сцены, разыгрывающейся перед его глазами. На моей памяти он никогда не сидел так неподвижно.

— Это Немо и Марлин, — завороженно произносит он, когда мимо проплывает пара оранжевых рыбок- клоунов.

Кей присаживается рядом с ним на корточки и указывает на остальных:

— Видишь вон того желтого у дна, с забавным ртом? Это желтый сторожевой бычок. И посмотри на блестящую золотую рыбку рядом вон с тем камнем. Никогда не угадаешь, как она называется!

Альфи легонько постукивает пальцем по стеклу, и рыбка упархивает прочь, исчезая в листьях какого-то растения.

— Это лакричный гурами, — поясняет Кей.

Альфи хихикает:

— Бабушка любит лакрицу.

— И я тоже, — кивает Кей, взъерошивая волосы Альфи. — Но я не хочу есть моих прекрасных гурами.

Я сажусь в кресло напротив, отмечая, насколько она с ним естественна. Кажется, Альфи сразу же к ней привязался. Возможно, причина в том, что она разговаривает с мальчиком очень разумно и буднично и не использует ту глупую сюсюкающую интонацию, с которой некоторые взрослые разговаривают с детьми.

— Давай я тебе кое-что покажу, — предлагает Кей. Она легко поднимается с пола, подходит к столику у окна и берет плакат-диаграмму с изображением различных тропических рыб и их названиями внизу. — Посмотри, может быть, найдешь какую-нибудь из них в моем аквариуме. — Она расстилает плакат на ковре.

Альфи спрыгивает с табурета и внимательно изучает диаграмму. Мы с Кей стараемся не хихикать, наблюдая, как он вертит головой между плакатом и аквариумом. На лице Кей появляется задумчивое выражение.

— Я бы очень хотела быть учительницей начальных классов, — говорит она. — Думаю, у меня бы это хорошо получилось.

— Что же вам помешало? — спрашиваю я.

Она смеется, но в ее смехе слышится оттенок горечи:

— На самом деле такой вариант даже не рассматривался, дорогая.

— Почему же?

Кей пожимает плечами:

— О, ну ты же знаешь, как это бывает. Недостаточно усердно училась в школе. Слишком рано вышла замуж. Появилась Гиллиан.

По ее лицу пробегает тень, однако затем она вновь улыбается, просветлев лицом:

— Кстати, о Гиллиан. Позволь мне показать несколько фотографий.

Она отпирает дверцу одного из шкафов, достает оттуда две фотографии в рамках и протягивает мне. Загорелая веснушчатая молодая женщина с темно-русыми волосами, развевающимися на ветру, смотрит на нас с просторного пляжа с белым песком. На дальнем плане виден бирюзовый океан. Она прижимается к чрезвычайно симпатичному молодому человеку в купальных шортах-бермудах.

— Это моя Гиллиан, — говорит Кей. — Со своим мужем Карлом.

— Какая красивая пара.

— А эти два маленьких хулигана — мои внуки, Келли и Маркус, — продолжает она, снисходительно улыбаясь.

— Они прекрасны. Сколько им лет?

— Келли три года, а Маркусу шесть.

— Стало быть, он ровесник Альфи! — замечаю я, прекрасно зная, что произойдет дальше, и Альфи немедленно поворачивает голову.

— Мне шесть лет и три месяца! — возмущенно сообщает он.

Кей смеется:

— Эти три месяца — большое дело, не так ли?

— А что там внутри? — спрашивает Альфи, указывая на корзину, стоящую на полу рядом со стулом Кей.

Кей кладет фотографии на кофейный столик. Она поднимает корзину на колени и развязывает ленточки, фиксирующие крышку.

— Это, — гордо заявляет она, — моя корзина для шитья.

— А у мамы для шитья — старое ведерко из-под мороженого, — выкладывает Альфи.

Я смеюсь:

— Да, там пара старых иголок и пригоршня катушек с простыми нитками. Я умею только пришивать пуговицы, и иногда даже не слишком криво.

Кей достает из корзины красиво вышитый футляр для иголок, поглаживая его большими пальцами.

— Я училась шить у своей матери, — рассказывает она. — До того… — У нее перехватывает дыхание. Она разворачивает футляр, изготовленный в виде маленькой книги. — До того, как она заболела и больше не могла держать иглу.

Альфи с интересом наблюдает, как Кей переворачивает фетровые странички, показывая иглы разного размера, аккуратно вставленные в каждую из них.

— И конечно, мы учились шить в школе. Девочки занимались рукоделием, а мальчики — резьбой по дереву. — Она улыбается. — Никакого равенства полов в те дни.

Альфи снова оборачивается к аквариуму, а я вежливо улыбаюсь. У нас с Кей не так уж много общего, но она милая женщина. Я не против посидеть тут, посмотреть на фотографии и выпить с ней чаю. Это по-соседски, а Альфи так просто влюбился в этих рыбок. Особенно ему понравился маленький декоративный череп, установленный на дне аквариума в песке. Крошечные рыбки, похожие на бирюзовые щепки, без остановки мечутся в его глазницах. Это завораживает.

— Честно говоря, мне бы хотелось уметь чуть половчее управляться с иглой. — Я понижаю голос. — На следующей неделе Альфи пригласили на Хеллоуин — тематическую вечеринку в честь дня рождения Лиама. Все будут в маскарадных костюмах, а я, наверно, в конце концов закажу втридорога какое-нибудь тряпье в Интернете.

Кей ставит корзину на пол и тянется за чашкой с чаем.

— Почему бы мне не сшить что-нибудь для него?

— О нет, я вовсе не это имела в виду. Я просто не могу…

— Это не отнимет у меня много времени. — Кей с нежностью смотрит на Альфи. — Если, конечно, его бабушка не захочет смастерить что-нибудь сама. — Ее взгляд затуманивается. — Я бы так и сделала, если бы Маркус или Келли были рядом.

Я смеюсь:

— Моя мама может смастерить сама только одно — намордник.

Кей похлопывает меня по колену.

— Значит, договорились. Все, что нам сейчас нужно сделать, — это точно определиться с экипировкой.

— Дарт Вейдер! — кричит Альфи. — Я хочу стать Дартом Вейдером!

Кей задумчиво морщит лоб:

— У тебя есть черная одежда, Альфи?

— Да, — говорю я. — Черные спортивные штаны и черная футболка с длинными рукавами, верно, Альфи?

Альфи кивает:

— А еще у меня есть черные перчатки!

— И твои новые резиновые сапоги, — вспоминаю я. — Они все еще красивые и блестящие. И будут выглядеть точно так же, как ботинки Дарта.

— Отлично, — кивает Кей. — А у меня найдется старая скатерть, которую мы можем покрасить в черный цвет, и я сошью из нее плащ. Добавлю немного набивки в плечевую часть, чтобы придать ему объем. Это будет несложно. Тогда все, что остается сделать твоей маме, Альфи, — решить вопрос с маской.

— Кей, это было бы великолепно! Огромное спасибо! — благодарю я.

Но женщина не отвечает. Она задумчиво смотрит на Альфи. Бедная Кей. Наверно, она очень скучает по внукам.

Глава 22

Сегодня утро вторника. Каникулы закончились, и на этот раз Альфи с нетерпением ждал начала занятий в школе. Он бы с радостью пошел туда и вчера, если бы это не был методический «День учителя», или скорее — «День мучителя», как называет его Альфи. Переезд Майкла и вечеринка у Лиама, которую он с нетерпением ждет, все изменили. И, благодаря усилиям Кей, костюм Дарта Вейдера теперь висит в спальне сына, полностью готовый к празднику.

— Ты видела забавную картинку на школьной доске объявлений? — спрашивает Фатима, встречая нас по пути через детскую площадку. — Это действительно смешно. Групповую фотографию класса обработали для Хеллоуина в фотошопе! Все дети выглядят как зомби и скелеты. А у мисс Уильямс рога, как у черта. — Она смеется. — Я вижу по твоему лицу, Джоанна, что ты не очень-то любишь Хеллоуин.

Я понижаю голос:

— Я просто на седьмом небе от счастья, что придется провести этот вечер в доме Дебби с четырнадцатью шестилетними мальчиками, дорвавшимися до сладостей с переизбытком пищевых красителей и сахара. А потом нам придется бродить по холоду и стучать в чужие двери. Дождаться этого не могу.

Фатима снова смеется.

— Ладно, Альфи, пойдем, — говорю я. — Давай глянем, как ты смотришься в виде зомби.

В коридоре повсюду стоит запах, характерный для начальных школ. Запах резиновых кед и пластилина. Школьных обедов и клея ПВА. Затхлый запах всех этих маленьких тел. Альфи тащит меня к Г-образной площадке рядом с кабинетом мистера Мэтьюза. Небольшая толпа сгрудилась перед доской объявлений, показывая на стену пальцами и смеясь. Мы ждем, пока освободится место, чтобы протиснуться поближе и посмотреть.

И смех, и грех. Они и впрямь подошли к делу с размахом. Привычные профессиональные портреты каждого школьного сотрудника обработаны в фоторедакторе, и теперь к ним добавлены ведьминские шляпы, отвратительные бородавки и окровавленные клыки. Мистеру Мэтьюзу, директору школы, сделали абсолютно белые глаза, но он все равно выглядит сексуально, как и всегда. Уверена я не единственная мама, у которой была странная мимолетная эротическая фантазия о том, что ее вызвали в его кабинет за непослушание.

Альфи показывает на общеклассовую фотографию и визжит от смеха:

— Смотри, мамочка. Смотри!

— О Господи! — восклицаю я. Должно быть, кто-то потратил на это целую вечность. Форма каждого ребенка заменена на что-то вроде наряда для Хеллоуина. Мой взгляд скользит по всем этим маленьким зомби, вампирам и скелетам в поисках Альфи. Обычно его легко узнать по характерным вьющимся волосам, но все лица изменены, чтобы они выглядели бледнее и омерзительнее. Если мне не изменяет память, Альфи должен быть во втором ряду, слева.

— А вот и я! — возбужденно кричит он. — Ты меня видишь, мамочка? Ты меня видишь?

Наконец я замечаю его, и сердце замирает. Дыхание застывает в горле. Не могу поверить в то, что я вижу. Никакого костюма скелета или зомби на Альфи не нарисовано. Он по-прежнему в школьной форме, но его белая рубашка забрызгана кровью, а из груди торчит нож.

Я пытаюсь сглотнуть, но не могу — во рту пересохло. Я заставляю себя рассмотреть всех и каждого из детей на отредактированной фотографии, методично изучая каждый ряд, чтобы увидеть, есть ли у других торчащие ножи; однако ножа нет ни у кого. Я чувствую, будто мою грудь сдавливает плотная лента. Сердце бешено колотится. Почему только Альфи так выделили? Почему он один-единственный, из кого торчит нож? Что же это за школа, которая смогла вывесить такое на доске объявлений?

Альфи начинает шататься, как зомби, сжимая кулаки вокруг воображаемого ножа в груди. Другие дети подражают ему и хохочут.

— Кто это сделал? — спрашиваю я одного из отцов, стоящих рядом. Мой голос звучит пронзительно и обвиняюще, и я чувствую, как мои плечи напрягаются от ярости. — Кто обработал эту фотографию? Кто-то из учителей?

Он бросает на меня недоуменный взгляд:

— А что? Что с ней не так? Это ведь просто ради забавы, верно?

Я слышу бормотание за спиной. Фраза: «Какая-то политкорректная истеричка…» достигает моих ушей, и я в бешенстве разворачиваюсь.

— Значит, вы считаете нормальным, что моего сына изображают с ножом, торчащим из груди?

— Погодите-ка минутку, дорогая. Незачем так надрываться, это всего лишь Хеллоуин. Это не имеет отношения к реальности. Черт возьми, бывают же такие люди…

Дверь в кабинет мистера Мэтьюза распахивается, и на шум выходит миссис Хейнс, школьный секретарь.

— Здесь все в порядке? — интересуется она.

— Нет, не все в порядке. Я хочу поговорить с директором.

— Почему бы вам не присесть и не рассказать мне, в чем ваша проблема?

Люди смотрят на меня во все глаза. Они собираются вокруг, словно я занимаюсь каким-то зрелищным видом спорта. Альфи надвигается на двух мальчишек, все еще находясь на своей волне. Он по-прежнему притворяется зомби, не обращая внимания на сцену, которую я устроила. Я хватаю его за руку и подтаскиваю к себе поближе. Стискиваю челюсти и смотрю миссис Хейнс прямо в глаза, говоря сквозь зубы и стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее и спокойнее:

— Мне нужно поговорить с мистером Мэтьюзом. О той фотографии на доске объявлений. Это очень важно.

Миссис Хейнс поджимает губы. Я замечаю, как она бросает взгляд на кого-то за моим плечом, и понимаю — взвесив все варианты, она решает, что действительно лучше отвести меня прямо к мистеру Мэтьюзу, прежде чем все это выйдет из-под контроля.

Слезы начинают собираться в моих глазах.

— Конечно, — кивает она. — Если вы немного здесь подождете, я дам ему знать, что вы хотите его видеть.

Миссис Хейнс разговаривает со мной тем медленным, продуманным тоном, который люди обычно используют в напряженных ситуациях. На самом деле она имеет в виду: «Я просто скажу директору, что истеричная мать хочет войти и наброситься на него». Она, вероятно, прошла специальные курсы: «Как справиться с гневными родителями».

Пока я жду ее возвращения, рядом со мной с озабоченным видом появляется Тери.

— Что тут происходит, Джоанна? Что случилось?

Я рассказываю ей о фотографии, и она бежит смотреть на нее. Она стоит перед ней некоторое время, прежде чем медленно вернуться, но к этому моменту мистер Мэтьюз выходит из своего кабинета и обращается ко мне низким, хорошо поставленным голосом:

— Миссис Критчли, не желаете ли пройти в мой кабинет? Хотите чашечку чая или еще чего-нибудь?

— Нет, — отвечаю я. — Нет, спасибо. И я — мисс Критчли. Не миссис.

— О, простите, — говорит он, и я замечаю мимолетный обмен взглядами между ним и Тери.

— Джоанна, давай Альфи подождет со мной снаружи? — предлагает Тери. — К девяти я должна быть на собрании родительского комитета, так что, если ты к тому времени не освободишься, я сама отведу Альфи в класс, хорошо?

— Да, да, пожалуйста, — откликаюсь я, наблюдая, как она уводит его. Альфи оглядывается на меня через плечо, как бы вопрошая: «Что случилось, мамочка?» — но я сейчас слишком взвинчена, чтобы его успокаивать.

В кабинете мистера Мэтьюза пахнет кофе и лосьоном после бритья. Он жестом приглашает меня сесть и закрывает дверь.

— Эта фотография, — начинаю я. — Мне нужно, чтобы вы объяснились.

Мистер Мэтьюз переплетает пальцы и делает глубокий вдох.

— Празднование Хеллоуина может быть весьма спорной темой, — произносит он и умолкает. У него такой вид, будто он силится придумать что-то дипломатичное. Он, наверно, считает, что я не одобряю Хеллоуин по религиозным соображениям.

— Нет, вы не поняли. Я не против Хеллоуина. Но я категорически против того, чтобы вы выделяли моего сына таким отвратительным образом.

Мистер Мэтьюз хмурится:

— Извините, я на минутку. Разрешите мне сходить и принести фотографию, о которой идет речь.

Пока я жду его возвращения, мое дыхание становится ровнее. Что я здесь делаю? Не слишком ли остро реагирую? Не позволяю ли своему воображению вновь разыграться? Если бы не история с Салли Макгоуэн и всем, что я о ней читала, если бы не дурацкие твиты, я бы даже не задумалась об этом. Может, я недостаточно внимательно присмотрелась, и на снимке были и другие дети с ужасными штуками, пририсованными в фоторедакторе? Вполне вероятно, что от шока я их не заметила, выхватив взглядом только Альфи в забрызганной кровью рубашке. И этот нож. Возможно, там были и другие дети, оставленные, как и Альфи, в узнаваемой форме начальной школы Перридейл с пятнами крови на рубашках. Ножей в груди у них не было, но пусть даже и так. Это просто ужасное совпадение. Случайное кликание компьютерной «мышью».

И Альфи ведь даже нисколько не расстроился. Ему, наоборот, понравилось, верно? Я вспомнила, как он шатался в коридоре, изображая зомби и дурачась с другими мальчишками. А теперь я выставила себя полной дурой. Испортила ему минуту славы.

Мистер Мэтьюз возвращается через несколько минут с фотографией и садится, чтобы уделить ей все внимание. Я наблюдаю, как его брови хмурятся, как морщины на лбу углубляются и лицо мрачнеет. Он обдумывает, что мне сказать. Затем поднимает взгляд и кладет фотографию на стол между нами. Я закрываю глаза, замирая от смущения. Я должна извиниться за то, что устроила сцену, и убраться отсюда как можно скорее.

И тут мистер Мэтьюз начинает говорить:

— Я очень сожалею об этом, мисс Критчли. Я прекрасно понимаю, почему вы так расстроены. Но тут дело в том, что… никто на самом деле не знает — кто это сделал. По словам миссис Хейнс, она нашла фотографию в ящике для корреспонденции, когда пришла сегодня утром, и предположила, что кто-то из родителей оставил ее там в шутку. На собрании она показала ее другим сотрудникам, и все посчитали, что это действительно остроумно. Никто из них не заметил… — Директор делает паузу и смотрит на фотографию. — Никто не заметил, что Альфи выглядит так… так отличается от всех остальных. — Он откидывается на спинку стула и вздыхает. — Это не должно было попасть на доску объявлений. Я могу только принести извинения.

Мне требуется пара секунд, чтобы осознать его слова. Выходит, фотографию сделал не кто-то из сотрудников — миссис Хейнс нашла ее сегодня утром в ящике для корреспонденции. А это значит, что они понятия не имеют, откуда она взялась.

Во рту у меня пересыхает. Мистер Мэтьюз не думает, что я поднимаю шум из-за пустяков. Он не просто пытается утешить чрезмерно заботливую мать. Он явно обеспокоен тем, что увидел. Потому что кто-то намеренно выделил Альфи.

Мои внутренности будто завязываются в тугой узел. Из всех тридцати детей в классе кто-то сознательно выбрал моего сына, чтобы изобразить его с ножом в груди.

Глава 23

— Но я хотел рассказать Джейку и Лиаму о своем костюме Дарта Вейдера! — хнычет Альфи, дергая меня за руку в попытках остановить. Типичная для меня ситуация — в первое же утро, когда сын проявил хоть какой-то энтузиазм по поводу школы, тащить его домой.

— Извини, дорогой, но сегодня мы должны сделать кое-что еще.

Я иду слишком быстро для его маленьких ножек. Ему приходится почти бежать, чтобы не отстать от меня, однако я не замедляю шаг. Не могу, пока мы не доберемся домой в целости и сохранности.

— Но ты же говорила, что, если я не стану ходить в школу, полиция тебя отругает, — говорит сын высоким и дрожащим голосом. Он на грани слез.

— Ты прав, я так и сказала. И если ты будешь сидеть дома каждый день, то у меня будут неприятности, но ведь это только на сегодня, Альфи. Я забыла, что должна сделать кое-что очень важное.

— Что, мамочка?

Я ломаю голову, пытаясь что-нибудь придумать. Ненавижу ему лгать, однако я ни за что не вернусь домой без него — я буду ужасно волноваться. Тот, кто принес фотографию в школу, вошел туда совершенно беспрепятственно. А значит, это был кто-то, привезший собственного ребенка либо работающий там. Учитель? Миссис Хейнс или ее помощница? Уборщица ранним утром? Это мог быть кто угодно. Как я могу оставить сына там, если не знаю, кто это сделал и на что они еще способны? Вы думаете, что ваши дети в безопасности в школе, но так ли это? Так ли это на самом деле?

— Я ведь все равно смогу пойти на вечеринку к Лиаму, мама? Ты же разрешишь мне, правда?

Черт побери. Вечеринка. Я не могу запретить это Альфи — не тогда, когда он так ждет ее, а Кей взяла на себя хлопоты по изготовлению его костюма.

— Не беспокойся о вечеринке, Альфи. Я как-нибудь с этим разберусь, обещаю.

Когда мы возвращаемся домой, Альфи уже рыдает. Что же я за мать, если не позволяю ему остаться в школе с новыми друзьями, практически волоча его по улице, чтобы поскорее попасть домой?

Проходит добрых пятнадцать минут, прежде чем мне удается его успокоить, но он все еще мрачен и замкнут.

— Я хочу к папе, — говорит он, выпячивая нижнюю губу.

— Папе сегодня нужно было вернуться в Лондон, чтобы встретиться с парой, которая хочет снять его квартиру. Ты же знаешь. Он вернется завтра.

— Тогда я хочу к бабушке.

Я вздыхаю:

— Если ты будешь хорошим мальчиком и немного тихо поиграешь, мы позвоним бабушке и посмотрим, не захочет ли она заглянуть к нам. Ладно?

Альфи кивает. Его нижняя губа снова начинает дрожать. Я сажаю его к себе на колени и крепко обнимаю.

— И конечно, ты можешь пойти на вечеринку к Лиаму.

Альфи спрыгивает на пол и исполняет дурашливый танец. Я прощена. Наконец-то. Я медленно выдыхаю и иду на кухню, чтобы сварить кофе и позвонить по телефону. Дэйв говорит: «Без проблем» — когда я вру, будто должна отвезти Альфи к врачу; но вряд ли он в восторге от того, что я беру отгул сразу после недельного отпуска. Я чувствую себя ужасно, подводя его, однако разве у меня есть выбор? Я обещаю, что управлюсь так быстро, как только смогу.

Звонок в дверь пугает меня. На пару секунд я замираю, собираясь проигнорировать его. Я никого не жду, так что это, вероятно, бродячий торговец из тех, кто ходит от двери к двери. Обычно они не задерживаются дольше минуты. Но Альфи уже выглядывает в щель для писем и кричит мне, чтобы я подошла и открыла дверь.

Когда я вижу Кей, стоящую на пороге с красным световым мечом в руке, мое облегчение настолько огромно, что я захожусь в нервном смехе.

Она проходит внутрь, размахивая мечом.

— Каждому Повелителю Ситхов нужен свой световой меч, — декламирует она, передавая его в маленькие нетерпеливые руки Альфи. — Но тебе следует быть с ним очень осторожным. Потому что он сделан из картонных трубок, клейкой ленты и липкой бумаги.

Альфи бежит с ним наверх, издавая жужжащие звуки светового меча. Кей, смеясь, следует за мной на кухню.

— Я думала, он в школе.

Я собираюсь выдать ей ту же ложь, что и Дэйву, но внезапно мои глаза наполняются слезами, и я выкладываю все как есть.

— А теперь послушай, — произносит она, когда я заканчиваю. — Кто бы ни сделал эту фотографию — это не Салли Макгоуэн. Такого не может быть. — Она берет у меня из рук банку с кофе и, зачерпывая оттуда ложкой, насыпает его в две чашки. — Судя по всему, что я о ней читала, она стала другим человеком. Это женщина, пытающаяся оставить прошлое позади и вернуться к нормальной жизни.

Я позволяю ей наполнить чашки кипятком и достать молоко из холодильника. В своем нынешнем состоянии я бы, наверно, расплескала все это на стол.

— Но что, если это не так? Вдруг она каким-то образом ухитрилась получить работу в школе? — не унимаюсь я.

Кей помешивает кофе.

— Всех потенциальных работников там проверяют через полицию. Такого никогда не могло случиться.

— Вообще-то могло. Тот, кто находится под программой защиты, известен полиции не больше, чем нам. Только очень небольшая группа людей знает, кто она и где проживает. Два или самое большее три человека, исходя из того, что я читала.

Кей хмурится:

— Но если она попытается устроиться на работу, связанную с детьми, специальная компьютерная программа обязательно выдаст какое-нибудь предупреждение. Что-то вроде особого значка. — Она протягивает руку и касается моего запястья. — Не то чтобы я слишком хорошо разбиралась в подобных вещах, но я уверена — ей не позволили бы получить работу в школе.

Она права. Ну конечно, права. Такой человек, как Макгоуэн, никак не мог попасть в школу. Местная администрация не стала бы рисковать.

— Это было очень давно, — продолжает Кей. — Она была совсем ребенком. И подумай сама — наверняка мы услышали бы об этом, если бы имелись основания предполагать, что она представляет опасность для общества? Я имею в виду того, другого — который убил в лесу тех маленьких девочек в девяностых. Он всегда в новостях, не так ли? Потому что он постоянно совершает новые преступления.

Мы идем в гостиную и садимся пить кофе. Я уже чувствую себя лучше.

— Вы правы. В смысле, зачем ей подвергать себя риску просто из-за сплетни? — Я ставлю свой напиток на стол между нами. — Но факт остается фактом: кто-то изготовил эту ужасную фотографию. Кто-то решил показать моего сына с ножом, торчащим из груди. И, возможно, это тот же самый человек, который преследует меня в «Твиттере».

Кей снова хмурится:

— Ты о чем вообще?

Я достаю из сумки телефон.

— На меня подписалась некая Салли Мак. Она размещает в «Твиттере» цитаты о слухах.

Кей принимает озадаченный вид:

— Салли Мак?

Я киваю и кликаю по своим подписчикам, надеясь, что ее среди них уже нет, что я была права, понадеявшись на случайное совпадение, и что Салли Мак, кем бы она ни была на самом деле, поняла, что я не собираюсь подписываться на нее, отписалась от меня и пошла надоедать кому-то другому. Тому, кому понравится читать ее глупые цитаты. Но нет. Не с моим счастьем. Вот она, хотя ее твиты, кажется, иссякли. Как я вижу, новых нет до сих пор.

Кей смотрит на мой телефон.

— А теперь давай взглянем на это с другой стороны, — предлагает она. — Я не разбираюсь в «Твиттере», но, насколько я понимаю, кто-то пытается тебя напугать. Подумай об этом, Джоанна. Сегодня Хеллоуин. Это просто чья-то дурацкая шутка. Может, это одна из других мам. Ты же знаешь, что они из себя представляют.

Я отрицательно качаю головой:

— Нет, они бы не сделали ничего подобного. Я имею в виду, «Твиттер» еще ладно, это я почти понимаю, но вот то фото… Это было ужасно.

Кей поджимает губы и вздыхает через нос.

— Я не собиралась ничего говорить об этом, но…

— Говорить о чем?

Она откашливается.

— В прошлом году у Фатимы был неприятный случай. Ей пришлось нелегко.

— Почему? Что произошло?

Она поджимает губы, потом отвечает:

— Дебби Бартон сказала какую-то гадость. Немного, знаешь ли… расистскую.

— О боже, неужели?

— Это случилось только однажды, и Фатима потребовала у нее объяснений. Я тоже. — Кей невесело усмехается. — Конечно, Дебби выглядела расстроенной и оскорбленной. Оправдывалась тем, что просто пошутила, а Фатима все неправильно истолковала. В конце концов все забылось. Теперь они в хороших отношениях. До известной степени. — Кей отпивает кофе. — Хотя они никогда не сидят с детьми друг друга.

— Вы хотите сказать, что Дебби может намеренно попытаться меня напугать, потому что она расистка, а мой сын — смешанной расы?

Кей морщит нос.

— Я ни на кого конкретно пальцем не показываю. Я просто говорю, что наиболее вероятно что-то тупое вроде этого, а не… ну, в общем, это вероятнее, чем что-либо другое.

Я пытаюсь осмыслить слова Кей, но тут звонит телефон.

— Привет, дорогая. — Мамин голос звучит слабо и хрипло. — Не могла бы ты попозже вывести Сола на прогулку? Кажется, я подхватила какой-то вирус. Чувствую себя ужасно, все тело болит и ломит.

— О нет. Бедняжка. Конечно, выведу. Альфи сегодня дома со мной, но мы заскочим ненадолго.

— А почему он не в школе? У него ведь больше нет проблем, правда?

Боже. Если она решит, что я подвергла Альфи какой-то опасности, она прожужжит мне все уши.

— Нет-нет. С ним все в порядке. Это долгая история, мама. Я расскажу тебе позже. Ты ложись в постель, а я открою дверь запасным ключом.

Когда разговор заканчивается, Кей поднимается.

— Похоже, тебя ждут в другом месте, дорогая, — говорит она. — Я, пожалуй, пойду.

Наверху слышится голос Альфи, все еще издающего звуки светового меча в своей спальне.

— Большое вам спасибо, что сделали это для него. Это очень любезно с вашей стороны.

Когда Кей выходит на улицу, то останавливается и, чуть помедлив, оборачивается.

— Могу я дать тебе совет? — спрашивает она. — Перестань волноваться из-за дурацкого «Твиттера» и фотографии. Это просто розыгрыш на Хеллоуин, вот и все.

Я киваю. Она права.

— Кстати, дорогая, если за Альфи вдруг понадобится присмотреть, а твоя мама не сможет или будет плохо себя чувствовать, — ты всегда можешь постучать в мою дверь. Обычно я дома. Незачем всякий раз обращаться в сообщество нянь.

— Спасибо, Кей. Это очень, очень мило с вашей стороны.

Глава 24

После долгих душевных терзаний я решаю, что после обеда отвезу Альфи в школу. Я не могу найти оправданий, почему удерживаю его от занятий весь день, и будет неудобно, если он пойдет на вечеринку к Лиаму после отсутствия в школе. Кроме того, теперь, после разговора с Кей, я чувствую себя намного спокойнее. Она такая добрая и уравновешенная. Конечно, это розыгрыш на Хеллоуин. Не очень приятная шутка, надо признать, но тем не менее шутка. Как и должно быть.

Альфи в восторге, когда я сообщаю ему, что мы идем гулять с Солом. Кажется, он совсем забыл, что сердится на меня. Это самое замечательное в детях. Они живут настоящим моментом, и сейчас он счастлив. А значит, и я тоже.

Я негромко окликаю маму через почтовую щель, прежде чем воспользоваться запасным ключом. Это первый раз, когда мне приходится применять его, и Сол, озадаченный и взволнованный, бегает взад и вперед между коридором и маминой спальней, лая без передышки. Наконец он успокаивается и шагает к своей корзинке. Альфи не сводит с него глаз. Я присаживаюсь на край маминой кровати. Мама приподнимается и принимает сидячее положение:

— Извини за беспорядок. Мне было не до уборки.

— Меня это не удивляет. Ты выглядишь ужасно.

— Так что там за история с Альфи? — интересуется она.

Я колеблюсь. Если я расскажу о фотографии, мама только начнет беспокоиться.

Я понижаю голос:

— Уже у школы с Альфи произошел небольшой конфуз. Это моя вина, я забыла напомнить ему сходить в туалет. Он был очень смущен. Бога ради, не говори ему ничего. Скажи лучше, могу ли я что-нибудь сделать для тебя, пока я здесь?

Мама качает головой, указывая на свой захламленный ночной столик:

— Я развела себе кружку жаропонижающего порошка.

— Как насчет чего-нибудь поесть?

— Нет, я просто хочу спать. Может, когда ты вернешься?

Откинувшись на подушках, она выглядит бледной и слабой.

— Почему я свалилась именно сейчас? — сетует она. — До концерта нам осталось всего две недели, а я никак не смогу оправиться к сегодняшней вечерней репетиции.

— Я уверена, что вы все уже блестяще отрепетировали.

Мама фыркает:

— Вот и нет. Наш новый хормейстер настаивает, чтобы мы учили все слова наизусть. А ведь раньше мы могли держать песенные листы перед собой. — Она вздыхает. — Это будет катастрофа. — И бросает на меня косой взгляд: — Ты уверена, что не захочешь в один прекрасный день к нам присоединиться? Если бы у нас была свежая кровь, это бы все изменило, и кроме того, у тебя прекрасный голос.

Только не это. Мама опять за свое. Неужели она никогда не сдастся?

— Ни в коем случае!

Мама смотрит на меня так же, как всегда, когда я отказываюсь присоединиться к церковному хору Флинстеда, но я непреклонна.

— Не забудь про мешочки для какашек! — говорит она и накрывается одеялом.

Сол уже наготове. У него характерная седина вокруг носа, рта и глаз, длинная шерсть между пальцами лап тоже поседела, но он не растолстел, как многие пожилые лабрадоры, и по-прежнему любит хорошую прогулку.

Мы направляемся к пляжу. Я уверена, что, если бы Сола предоставили самому себе, он бы и один прекрасно сюда добрался, как уже не раз делал.

Когда мы приближаемся к лужайке на набережной, Сол начинает вилять хвостом и рваться вперед. Я отстегиваю поводок, и он, нарезав несколько кругов по траве, обнюхивает землю, прежде чем присесть и выложить большую коричневую «колбаску». Альфи со своим обычным восхищением наблюдает, как я достаю из кармана два черных пакета и быстро избавляюсь от этого теплого, вонючего подарочка. Вот, вероятно, худшая часть прогулки с собакой. Пора бы мне уже с этим смириться. Большую часть жизни я постоянно подбирала и выбрасывала собачьи фекалии.

— Бабушка использует только один пакет! — сообщает Альфи.

— Ну, а я использую два.

— Бабушка говорит, это оттого, что ты слишком суетишься.

— О, даже как?

Сейчас отлив, берег максимально обнажился, и после короткой игры в догонялки с Альфи Сол вразвалку направляется к линии воды. В последнее время у него не хватает выносливости бегать слишком долго, и он предпочитает брести рядом со мной и Альфи, время от времени останавливаясь, чтобы понюхать подношения прилива: склизкие комки бурых водорослей и пузырчатый фукус; черные коконы скатов (или «русалочьи кошельки», как я их обычно называю); раковины улиток и гребешков, морских блюдец и мидий; бритвенные моллюски, сверкающие перламутром в лучах позднего октябрьского солнца, и дрожащие хлопья морской пены, несущиеся по мокрому песку. Альфи пытается поймать их, но всякий раз, когда он приближается, их сдувает ветром, и он стонет от смеха. Это меня забавляет, и я хохочу вместе с ним. Затем я вытаскиваю свою шерстяную шапочку из кармана, чувствуя, как замерзают уши, — и тут в поле моего зрения появляется Мэдди, увлеченная спортивной ходьбой. Она идет очень быстро, держа подбородок параллельно песку; слегка согнутые в локтях руки двигаются ритмично, почти механически, словно у робота. Она энергична и неотвратима. Я и прежде видела ее в таком состоянии. Она настолько вошла в раж, что едва не сбивает меня с ног.

— О, привет, я даже не заметила тебя сразу! — говорит она. Ее лицо порозовело от усердия, на лбу и верхней губе блестят капельки пота. Она присаживается на корточки, чтобы перевязать шнурки кроссовок, и я не могу не отметить, как хорошо она выглядит. Дело дошло уже до того, что женщина в возрасте за пятьдесят выглядит лучше, чем я. Мне действительно пора начать выполнять некоторые полезные физические упражнения.

Когда она выпрямляется, то смеется:

— Посмотри на себя, вся закутанная, а я тут потею, как свинья. — Она оттягивает воротник толстовки, подергивая его взад и вперед, чтобы проветрить шею. — Вообще-то я рада, что встретила тебя. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Я готовлюсь к тому, что будет дальше. Если она имеет в виду очередную сплетню про Соню Мартинс из «Камней и рун», то я не уверена, что хочу это слышать. Я бросаю взгляд на Альфи и Сола, которые изучают нечто, выглядящее отсюда как большой дохлый краб. По крайней мере, я надеюсь, что он мертв, поскольку Альфи только что поднял его пальцами, и если это не так, то сейчас кое-кого как следует тяпнут клешней.

— Это про мою подругу с пилатеса.

— А, это та сотрудница надзорной службы?

— Нет, другая.

Боже. С чем она собирается выступить на этот раз? Лучше бы я свернула с ее пути, и она пробежала бы мимо.

— Она покупает дом со мной по соседству. Он продается через ваше агентство, так что ты, вероятно, знаешь об этом. Собственно, это я первая сказала ей, что он продается.

— Местонахождение?

— Мэйпл-Драйв. Номер 24.

Значит, Энн Уилсон — одна из подруг Мэдди.

— Я и забыла, что ты там живешь, — говорю я.

— Ага, прямо рядом, в доме номер 22. Но дело вот в чем… — Мэдди вздыхает. — Лучше бы я ничего ей не говорила. Да, она, конечно же, могла найти этот дом на сайте. Но если бы я держала рот на замке, скорее всего, кто-то другой заинтересовался бы этим предложением, прежде чем она успела бы его просмотреть.

— Ты не хочешь, чтобы она жила по соседству с тобой?

— Не совсем так. Не теперь. Видишь ли, я кое-что о ней узнала. Кое-что, из-за чего я… как бы это сказать? — переоценила нашу дружбу.

Я не спрашиваю, что именно, поскольку не сомневаюсь, что она расскажет мне это в любом случае.

— Я знаю ее целую вечность. Раньше мы работали в одном офисе — так мы и познакомились. Потом Мартин выполнял кое-какую бухгалтерскую работу для ее мужа, Грэма, и мы даже начали выходить поужинать вместе, вчетвером. А однажды мы ездили в совместный отпуск, на Мальту. Не самый удачный из отпусков, но это уже другая история. Потом Энн узнала, что у Грэма роман, и они расстались. Я не видела ее много лет, потому что она стала немного странной. Ты же знаешь, как некоторые женщины переживают, когда мужья бросают их ради кого-то другого. По-настоящему горько и мечтая отомстить. В смысле, я и сама наверняка пришла бы в абсолютную ярость, если бы у Мартина случился роман, но я не начала бы преследовать другую женщину, портя ей жизнь. Я бы не стала одержима ею до такой степени, чтобы делать несчастной и себя. По крайней мере, я надеюсь, что у меня было бы больше самоуважения. — Мэдди фыркает. — Конечно, я не могу поручиться, что ничего не сделала бы Мартину.

Я бросаю взгляд за плечо Мэдди. Теперь Альфи кидает палку на мелководье, и Сол послушно трусит за ней.

— Но потом я снова стала встречаться с ней на пилатесе, и она перестала говорить об этом. Казалось, она действительно перевернула эту страницу жизни и оставила все позади. Наконец-то ко мне вернулась прежняя подруга. И она нашла теперь нового мужчину. Адвоката. Хотя, между нами говоря, у него тоже есть своя история.

Она делает характерный жест, щелкая себя пальцем по горлу.

— Совсем другая слабость, но сейчас он, слава богу, завязал.

— Да, она была с мужчиной, когда впервые приехала смотреть дом. С таким высоким, седовласым.

— Да, это он. Новый мужчина. Новый дом. — Мэдди хихикает. — И новое лицо тоже. Она всегда была тщеславной.

— Так почему ты не хочешь, чтобы она жила с тобой по соседству?

— Потому что одна из наших общих знакомых недавно сказала мне, что женщина, ради которой Грэм ее бросил, — та самая хозяйка эзотерического магазина, о которой я тебе говорила. Соня Мартинс.

Я таращусь на нее, мой мозг лихорадочно переваривает эту новую информацию.

— То есть та женщина, которую ты принимала за Салли Макгоуэн, — уточняю я.

Мэдди краснеет:

— Это не она. Соня Мартинс родилась во Флинстеде. Ее мать прожила здесь целую вечность. Я не понимала этого, когда говорила тебе. Я не знала. — Она качает головой. — И теперь, когда мне известно, что Грэм закрутил роман именно с Соней, я убеждена, что за ужасной местью с фотографиями стоит Энн. И, что хуже всего, во всем виновата я. Потому что я рассказала Энн о том слухе. Это вполне в ее характере. Я думала, она избавилась от своей мстительности, но, очевидно, я ошиблась. — Мэдди хрустит пальцами перед собой и смотрит в море. — Я не могу доказать, что это она, но я в этом уверена и правда не хочу, чтобы Энн жила по соседству со мной. Не теперь, когда я знаю, что она сделала. — Мэдди поворачивается ко мне. — Ты в курсе, что вчера вечером разбили витрину магазина?

— О боже мой! Нет!

— Он стоял заколоченным, когда я недавно проходила мимо. О, я не говорю, что это сделала непременно Энн. Но такие ситуации начинают жить собственной жизнью, не так ли? Энн просто подожгла фитиль и отошла в сторону. — Мэдди вздыхает. — Мне не следовало бы этого говорить, учитывая, что ты работаешь у Пегтона, но я очень надеюсь, что сделка провалится. Каждый раз, когда я вижу Сьюзен Марчант, я говорю ей, что она, должно быть, сошла с ума, если хочет продать такой красивый дом, но она просто смотрит на меня, как будто это я сумасшедшая. Конечно, я не могу ее винить. Ей ведь нужны деньги, верно?

— Ну, вообще-то нет, не особо. Она хочет… — Я делаю вид, что закашлялась. Я не имею права болтать о благотворительных намерениях Сьюзен Марчант. Я и так уже причинила достаточно неприятностей, распространяя слухи о Макгоуэн, — ничего этого не случилось бы, держи я рот на замке.

Мэдди бросает на меня вопросительный взгляд, но, к счастью, Сол начинает лаять — отличный повод отвернуться и взглянуть, что там они с Альфи затеяли. Однако Сол стоит один у кромки воды, а Альфи нигде не видно. У меня екает сердце. Я осматриваю пляж. Он должен быть где-то здесь. Я только что видела, как он бросал палку.

— В чем дело? — спрашивает Мэдди.

— Я не вижу Альфи! Я нигде его не вижу! — Моя грудь сжимается от страха.

— Не паникуй. Далеко он не уйдет.

Мы обе одновременно поворачиваемся к морю, но моего сына нигде нет. Альфи не стал бы заходить в море. Только не в такую холодную погоду. Я просто убеждена, что он бы этого не сделал, а если б и попытался, то отбежал бы назад, как только холодная вода достигла бы его колен. Кроме того, на этом участке пляжа очень мелко. В памяти всплывает страшное происшествие из давних новостей: двое маленьких детей приехали на каникулах на Норфолкский пляж; разгоряченные, бросились в море, и больше их никто не видел. Живыми, во всяком случае. Но Альфи ничего подобного не сделает. Только не в такой день, как этот.

— Альфи? Альфи! — кричу я во все горло, однако мой голос уносит ветер. Я пускаюсь бежать. Я мчусь к деревянному волнорезу и следующему участку пляжа, но и здесь никого нет. Никого, кроме Мэдди, Сола и меня.

— Я пойду в другую сторону! — кричит Мэдди и бежит в направлении Мистденского пирса, выкрикивая на ходу имя Альфи.

Сол по-прежнему лает.

— Где он, Сол? Где Альфи?

Я прослеживаю направление его взгляда и вижу женщину в бледно-голубой куртке, целеустремленно шагающую по набережной. Кажется, она опирается на что-то рукой.

И тут я вижу его. Часть его курчавых волос под ее ладонью. Мое сердце екает. Это макушка головы Альфи.

Глава 25

Это напоминает один из тех ночных кошмаров, когда за тобой гонятся, а ты не в состоянии бежать достаточно быстро. Только это не сон. Это происходит в реальности, но сейчас я тот, кто преследует. Мои ноги погружаются в мокрый песок, мышцы икр едва не рвутся от напряжения. Мне нужно добраться до ступенек, ведущих на набережную, но по мере того как я к ним приближаюсь, песок становится суше, и бежать мне все труднее и труднее. Такое ощущение, будто я двигаюсь в замедленной съемке.

Кем бы ни была похитительница Альфи, она может уже находиться на полпути к дороге. Если я ее не догоню, через несколько минут она пересечет лужайку и сядет в машину. Сердце колотится в груди. О чем я только думала, отведя взгляд от Альфи? Стоя совсем рядом и слушая очередные глупые сплетни Мэдди.

Наконец я добираюсь до деревянных ступеней и взлетаю по ним через две зараз, опираясь на металлические перила. Я вижу их далеко впереди, идущих вдоль линии пляжных кабинок[4].

Женщина в голубой куртке и Альфи, семенящий рядом. Не могу поверить, что он это делает. Я миллион раз говорила ему о том, что нельзя ходить с незнакомцами. Я выкрикиваю его имя, но звук моего голоса кажется мне тонким и едва слышным. Будто шепот на ветру.

Теперь я бегу по твердому бетону. Бегу или пытаюсь бежать, отмечая боковым зрением проносящиеся мимо разноцветные кабинки. На одну ужасную секунду я теряю равновесие и почти падаю лицом вниз, но почему-то продолжаю двигаться. Я уже много лет так не бегала, и мне больно. Это действительно больно.

Расстояние между мной и Альфи сокращается. У меня почти получилось догнать их, однако он по-прежнему не слышит меня, когда я выкрикиваю его имя. Здесь ветер, и это невозможно. Женщина в голубой куртке высокая и стройная. Я уверена, что видела эти прямые черные волосы прежде. Она приблизительно моего возраста — я могу определить это по ее одежде и манере двигаться. Время от времени мелькает ее профиль, когда она смотрит на Альфи. Кто она такая? Как посмела забрать моего сына? И мне кажется, или она пошла еще быстрее?

— Альфи! — снова кричу я, и на этот раз, слава богу, он поворачивает голову. Его заплаканное лицо расплывается в широкой улыбке. Он бросает руку женщины и мчится ко мне, врезаясь в мои ноги и почти опрокидывая меня. Я опускаюсь на корточки и обнимаю его, крепко прижимая к себе.

Когда я поднимаю взгляд, передо мной стоит Карен, на ее лице написано беспокойство. Она выглядит как-то по-другому.

— Я нашла его совсем одного на пляже, — говорит она. — Он плакал навзрыд.

— Он был там не один! Он был со мной и Солом. Куда ты его вела?

Она поджимает губы.

— В школу. Я не знаю твоего номера телефона и не знала, что еще делать. Я не хотела звонить в полицию… Я…

— Но разве ты не видела, как я разговаривала с Мэдди? — Мой голос дрожит от всей этой беготни, не говоря уж о слепой панике. — Мы стояли прямо там. Ты должна была нас видеть!

Я держу Альфи за плечи, всматриваясь в его лицо.

— Альфи, дорогой, разве ты не видел маму? Я была там все это время. Вы ведь играли с Солом, не так ли?

Его нижняя губа дрожит.

— Я бросил ему мяч, а другая собака схватила его, и я побежал за ней. — Его лицо морщится, а грудь сотрясается. — И я потерял тебя из виду. Сола я тоже не видел. Пляж выглядел совсем по-другому.

Сын начинает плакать, и я снова прижимаю его к груди. Он еще такой маленький и уязвимый, а пляж огромен, когда начинается отлив. Насколько больше он должен казаться человеку ростом с Альфи?

— Ох, Альфи. Что я тебе говорила насчет того, чтобы не убегать далеко?

— Мы высматривали тебя повсюду, — объясняет Карен. На ее лице выражение потрясения. — Ты же не говорил мне, что мама в шапке, правда, Альфи?

— Она была без шапки, — отзывается он приглушенным голосом, уткнувшись в мое пальто.

— О, дорогой. Я надела шапку, когда у меня замерзли уши. — Я смотрю на Карен. — Это новая. Он, наверно, никогда раньше не видел меня в ней. Я и не подумала…

Теперь, когда Альфи в безопасности в моих объятиях и мое дыхание пришло в норму, я начинаю плакать. Как я могла допустить подобное? Я была так поглощена тем, что Мэдди рассказывала об Энн Уилсон, что, наверно, забывала присматривать за Альфи и Солом.

Кстати, где, черт возьми, Сол? Он, должно быть, уже впал в неистовство. Мама никогда не простит мне, если я его потеряю. Она обожает этого пса почти так же, как и Альфи.

Я бегу к краю набережной, осматривая пляж слева направо. Затем я вижу его, бредущего рядом с Мэдди, — они все еще далеко, однако я узнаю его неуклюжую походку и гибкую, одетую в лайкру фигурку Мэдди. Только сейчас я начинаю понимать, насколько далеко я убежала. Теперь Мэдди машет мне рукой, направляясь навстречу к нам и ведя Сола.

Моя грудь вздымается от волнения, и Карен нежно касается моей руки.

— Я теряла Хейли однажды. В магазине «Маркс и Спенсер». Я лишь на мгновение оторвала от нее взгляд, а когда обернулась, ее уже не было. Продавщица нашла ее возле одной из касс, она искала сладости от «Свинки Перси». — Она вздыхает. — Джоанна, мне так жаль, что я тебя не видела, но я разбила свои очки. Они в ремонте, а у меня нет запасной пары.

Ага, так вот почему Карен выглядит по-другому. Она уже почти плачет.

— Мы ходили по пляжу туда-сюда целую вечность. Конечно, мне следовало подождать дольше, но через десять минут мне нужно было везти маму на прием к врачу. Я не знала, что еще делать. Если бы сейчас было лето, то там работал бы пляжный патруль, но…

— Все в порядке, Карен. Правда. Я очень благодарна, что ты присмотрела за ним.

Она сжимает мои руки, и пару секунд мы смотрим друг другу в глаза. Две женщины, объединенные общей связью материнства и ужасом потери того единственного в мире, что действительно имеет значение. Наших детей.

Глава 26

Миссис Хейнс ведет себя мило и предупредительно, когда я привожу Альфи обратно в школу. Она, должно быть, беспокоится, что я собираюсь подать жалобу за фотографию. Честно говоря, совсем я этого не исключаю. Одна только мысль о ней вызывает у меня тошноту. Кто бы мог такое сделать? Но мистер Мэтьюз уже извинился, и ее убрали с доски объявлений. Кроме того, я сомневаюсь, что подать сейчас жалобу будет целесообразно. У меня может сложиться репутация проблемного родителя. Такого, с которым нужно обращаться, как с хрустальной вазой. А возможно, присутствие Сола смягчило миссис Хейнс. Собаки часто оказывают на людей такое воздействие, а Флинстед — рай для любителей собак. Когда Альфи ходил в школу в Лондоне, собак не разрешалось приводить на территорию школы.

— Я уже видела этого симпатичного парня, — говорит она, лаская Сола за уши. — Он такой большой и милый, правда, красавчик?

Фу. Теперь она позволяет ему лизать ей лицо. Я никогда не понимала, как люди могут это делать. Разве они не знают, где бывают собачьи носы и языки? Однажды, когда я взяла Сола на прогулку, мне пришлось его оттаскивать, чтобы он не наелся какашек другой собаки.

Мама только рассмеялась, когда я рассказала ей об этом, и прочитала мини-лекцию о различных видах копрофагии, как это называется. Аутокопрофагия — когда собаки едят собственные продукты жизнедеятельности; внутривидовая копрофагия — когда они употребляют фекалии другой собаки; и межвидовая копрофагия — когда их привлекают фекалии другого вида животных вообще. Это из тех забавных сведений, которые сами застревают у вас в голове. Я готова поспорить, что Сол практиковал бы все три вида, будь его воля.

— Ну что, Альфи, может, теперь отпустим маму? — говорит миссис Хейнс.

Я обнимаю его и целую в макушку.

— Увидимся после обеда, дорогой.

— Мама, не забудь, что сегодня день рождения Лиама! — кричит он через плечо, когда миссис Хейнс его уводит.

Я машу ему рукой:

— Конечно!

Инцидент на пляже начинает постепенно забываться. По крайней мере, сын больше не расстроен. Я смотрю ему вслед, пока они с миссис Хейнс не исчезают за дверью, ведущей из коридора на игровую площадку и к сборному корпусу, где расположена его классная комната. Мне не хочется оставлять его после недавнего происшествия, но это хорошая школа. Безопасная школа. Мне не нужен последний отчет департамента образования, чтобы понимать это. И конечно, они не позволили бы такому человеку, как Салли Макгоуэн, работать с детьми. То, что сказала Кей, совершенно разумно. Школа обеспечена специальной системой, которая предотвращает нечто подобное.

Мама все еще плохо себя чувствует, когда я привожу Сола обратно. Она выглядит такой же белой, как ее простыни, а кончик носа покраснел от постоянного сморкания.

— Держись от меня подальше, — говорит она хриплым голосом. — Я не хочу, чтобы вы с Альфи тоже слегли. Это ужасно. Еще вчера я чувствовала себя замечательно.

Она тянется к стакану с водой и делает большой глоток.

— Давай я принесу тебе еще, — предлагаю я. — Ты уверена, что не хочешь ничего поесть?

Мама морщится.

— Если ты не против, я могу заскочить к тебе еще раз сегодня после вечеринки.

— Что еще за вечеринка?

— Разве я тебе не рассказывала? Я уверена, что уже говорила. У одного из одноклассников Альфи в честь дня его рождения. Костюмированный праздник после занятий в школе.

Мама стонет.

— Только не говори мне, что это вечеринка по поводу Хеллоуина.

— Боюсь, что так. Я последовала твоему совету и подружилась с другими мамами.

Она кивает.

— Надеюсь, у тебя есть для него хороший наряд. Ты же не хочешь, чтобы он был белой вороной?

Я смотрю на нее с недоверием. И эта женщина твердила мне, что красивые платья — пустая трата денег, а модные туфли вредны для моих растущих ног! «Если для того, чтобы вписаться в правильную компанию, тебе нужна определенная пара туфель, Джоанна, то это не та компания», — всегда говорила она.

— Твое лицо! — смеется она теперь. — Я вижу по нему, о чем ты думаешь. Но, когда становишься бабушкой, все по-другому, когда-нибудь ты это поймешь. По крайней мере, я надеюсь на это.

Интересно, сейчас подходящее время, чтобы рассказать маме о переезде Майкла? Если я не откроюсь ей в ближайшее время, Альфи сам проболтается, и тогда я буду чувствовать себя виноватой, что скрывала это. Я сажусь на край кровати. Наверно, я кончу тем, что тоже подцеплю насморк, но так тому и быть. Мне нужно быть с ней откровенной.

— Мама, я хочу тебе кое-что сообщить. Майкл спросил меня, может ли он переехать к нам с Альфи, и я согласилась.

Я смотрю на свое отражение в зеркале туалетного столика, а потом на нее. Мама складывает носовой платок в маленький квадратик, собираясь с мыслями.

— Ну что ж, — говорит она наконец. — Если ты чувствуешь сердцем, что это правильно, и абсолютно уверена, что этого хочешь… — Она шмыгает носом. — Я всегда хотела, чтобы ты была счастлива, Джо. Ты ведь это знаешь, не так ли?

У нее мокрые глаза, и хотя это может быть следствием простуды, я не думаю, что это так.

— Конечно, знаю. И еще знаю, что ты всегда считала, будто у него проблемы с обязательствами. — Я опускаю взгляд на свои колени. — Я никогда не говорила тебе об этом, мама, но однажды он сделал мне предложение.

Она ахает:

— И ты ему отказала?

— Да.

— Но почему?

— Потому что я не хотела, чтобы это было только из-за Альфи. — Я вздыхаю. — И думаю, что это как-то связано с моим отцом. Я не могла смириться с мыслью, что Майкл может оказаться таким же, как он, и бросить нас с Альфи.

Мама разворачивает носовой платок и сморкается.

— Я знаю, как сильно это подорвало твою самооценку, мама, и я не хотела…

— … кончить такой озлобленной старухой, как я?

— Это не то, что я собиралась сказать.

Она смеется:

— Впрочем, ты права. Это повредило моей самооценке, и мне жаль, что я передала тебе свою неуверенность в мужчинах. Это было нечестно.

— Я просто хочу, чтобы он не оказался таким же дерьмом.

— Мы обе этого хотим, дорогая.

Я сжимаю ее запястье:

— Но вот что я тебе скажу. Если Майкл не станет должным образом выполнять обязательства по отношению к нам, как обещал, я покончу с этим раз и навсегда.

Мама одобрительно кивает. Она так и не смогла пережить расставание с моим отцом и счастливо жить дальше. Но я сильнее ее. Я смогу, если потребуется. Я просто надеюсь, что мне не придется этого делать.

Глава 27

Сартр, или, вернее, персонаж одной из его пьес, сказал: «Ад — это другие люди». Я знаю, что это утверждение не такое простое, как кажется, и у меня нет необходимых философских знаний, чтобы его истолковать. Но в данный момент я воспринимаю его буквально. Ад — это действительно другие люди, особенно те, что сидят сейчас в оранжерее Дебби Бартон и пьют «Просекко», а еще больше их дети, которых в данный момент развлекается в соседней комнате клоун с фигурными воздушными шариками. Эти дети производят так много шума, что моя голова готова взорваться.

Я разглядываю столовую за дверями оранжереи. Огромное зеркало в сверкающей раме отражает зелень сада, с потолка свисает стеклянная люстра. Муж Дебби, Колин — кажется, он водопроводчик, — сидит за столом и пьет пиво с мужем Карен, Робом. Эти двое выглядят неуместно среди самой яркой девичьей обстановки, которую я когда-либо видела. Обилие фиолетового и розового. Пушистые подушки и блестящие аксессуары. «Забавные» настенные таблички с цитатами. Интересно, какой вклад во все это великолепие внес Колин? Судя по всему, не слишком большой.

Я вновь сосредотачиваюсь на разговорах, ведущихся вокруг. Это все больше походит на эпизод какого-нибудь реалити-шоу — «Настоящие домохозяйки Флинстеда-на-море». У Тэш будет «день сарказма», когда я расскажу ей об этом. Справедливости ради, Дебби шепнула мне, что я могу пойти домой и вернуться позже, но после сегодняшнего сумбурного дня я ни за что не оставлю Альфи одного. В конце концов, насколько хорошо я знаю этих людей? Они кажутся достаточно дружелюбными, однако после того, что Кей поведала мне сегодня утром…

Время от времени мы с Карен переглядываемся. Судя по выражению ее лица, она находит все это таким же скучным, как и я.

Я наклоняюсь к ней:

— Как там твоя мать?

Она недоуменно хмурится.

— Ты сказала, что повезешь ее на прием к врачу. Надеюсь, вы не опоздали.

— О, нет-нет, — отвечает она. — Ну, мы немного задержались, но это не важно. Всегда приходится ждать минут двадцать после назначенного времени, не так ли? Она… она в порядке.

Карен делает глоток «Просекко» и смотрит куда-то вдаль. Выражение ее глаз меняется. Я вспоминаю лицо ее матери, когда та оглянулась через плечо — в тот день, когда они махали мне в окно «Пегтона». Господи, лучше бы я сейчас ничего не говорила.

Болтовня вокруг нас перетекает к происшествию в «Камнях и рунах». Кирпич в окно, и что все это может означать. Есть ли хоть какая-то правда в слухах и сплетнях? Карен прикрывает веки и вздыхает, затем снова открывает их и ловит мой пристальный взгляд.

— Как у тебя дела с чтением от Книжного клуба в этом месяце? — интересуется она. — У меня, признаться, идет тяжеловато. Все эти истории внутри историй…

— А что за книга? — вмешивается Дебби, прежде чем я успеваю ответить.

— «Франкенштейн» Мэри Шелли, — сообщает Карен.

Дебби делает гримасу, как бы говоря: «какая скука».

— Странно, что никто не пришел на вечеринку к Лиаму в костюме Франкенштейна, — замечает она.

Мы с Карен переглядываемся. Мимолетный миг легкого веселья. Я недооценивала ее, теперь я это понимаю. Может, она и вела себя немного навязчиво в тот раз в Книжном клубе, но, вероятно, она просто пыталась быть дружелюбной. У нас с ней определенно больше общего, чем со всеми остальными, и после утреннего происшествия на пляже мы, кажется, достигли лучшего взаимопонимания.

— Франкенштейн — это имя ученого, который создал монстра, — поясняю я Дебби, тут же жалея об этом. — Хотя все путают его с самим чудовищем.

— Можно возразить, что он и есть истинное чудовище, раз отказался от своего творения, — добавляет Карен.

Я киваю:

— Или вообще, потому что его создал.

Дебби корчит рожу:

— Оставьте это, вы двое. Вы сейчас не в своем Книжном клубе!

Из соседней комнаты доносится смех.

— У него хорошее соотношение цены и качества, у этого человека с воздушными шариками, — говорит Дебби. — И он довольно симпатичный.

Гул одобрения пробегает по всей компании. Кто-то отпускает шутку о том, что он хорошо управляется с латексом, и все визжат от смеха.

— Кстати, о красивых мужчинах, — говорит Кэти, слегка понизив голос, чтобы Колин и Роб не подслушали, — я не могла не заметить того красивого мужчину, с которым ты приходила в школу прямо перед каникулами, Джоанна. — Она улыбается. — Он что, отец твоего ребенка?

Последняя фраза заставляет меня ощетиниться. Я не возражаю против интереса, стоящего за этим. У меня нет проблем с подтверждением того, что Майкл — отец Альфи. С чего мне стесняться? Однако у термина «отец ребенка» есть нюанс, который мне не по нраву, подразумевающий, что его единственное предназначение — чисто биологическое. И мне не нравится, как Кэти это произнесла — словно в кавычках. Сказала бы она так, если бы Майкл не был черным?

Я замечаю, что окружающие слегка понижают голоса, будто не желают показаться слишком любопытными, совсем замолчав, но и не хотят пропустить мой ответ.

— Да, он отец Альфи. А еще он мой партнер, мы живем вместе.

Странно произносить это вслух. Обычно я говорю что-то вроде: «Он отец Альфи и мой лучший друг» — но, если я скажу так сейчас, это может вызвать дальнейшие вопросы, а мой инстинкт в подобных ситуациях подсказывает свернуть беседу как можно более вежливо и эффективно. Кроме того, сейчас все по-другому. Майкл — действительно мой партнер.

— Ой, а я и не знала, — отзывается Кэти. — Я думала, ты одинока.

Я улыбаюсь. В разговорах вокруг наступает небольшая пауза, вызывающая ассоциации с пустым пространством на книжной странице. Я продолжаю молча улыбаться, страница перелистывается, и голоса возобновляются. Нарочито оживленные, пока неловкий момент не забывается, смытый волной пустяковой болтовни.

— Ладно, — говорит Дебби. — Думаю, пришло время немного их успокоить.

Она встает и идет к шкафу, откуда достает большую коробку, завернутую в блестящую серебристую бумагу.

— Кто хочет управлять музыкой в игре «Передай посылку?»[5] Есть добровольцы?

Рука Карен взлетает вверх так быстро, что чуть не смахивает на пол «Просекко» Тери. Дебби показывает на свой айпад на кофейном столике:

— У меня там, в «Спотифай», есть плейлист. Просто нажми на «Жуткие мелодии».

Мы все направляемся в соседнюю комнату, где мальчишки, будто оружием, размахивают фигурками животных, скрученными из воздушных шариков, и бьют ими друг друга по головам. Дочери Карен и Тери — Хейли и Руби — единственные девочки в группе, и любопытно наблюдать, как они устроились в тихом уголке и играют в собственную игру, пуская рысью своих животных по спинке дивана в каком-то танцевальном ритме.

Волосы Альфи мокрые от пота, а глаза блестят. Я сажусь на край дивана, так как и без меня нашлись мамочки, пытающиеся организовать детей в сидячий круг. Колин и Роб благоразумно остались в столовой. Наконец раздается мелодия из фильма «Охотники за привидениями», и посылка начинает свое движение.

Два часа спустя, после унылого получасового блуждания по мокрым и темным улицам, наши гиперактивные отпрыски все еще стучатся в чужие двери и просят угощения, а я отчаянно хочу попасть домой. Но когда Карен и Роб приглашают меня на чашку чая — ну, только Карен на самом деле — и я понимаю, что они живут в «Регале», я не могу устоять. В свое время это был шикарный отель, и мне очень хочется посмотреть, как он выглядит изнутри.

Одна из видовых квартир с верандой на верхних этажах недавно была выставлена на продажу, но ее владелец передумал прежде, чем я успела на нее взглянуть. Квартира Карен и Роба, к моему разочарованию, находится в более современном крыле, но теперь уже поздно отказываться. И, кроме того, Карен позволила Альфи выиграть главный приз в «Передай посылку».

Карен проводит меня в теплую квадратную гостиную. Может, не такую большую, как я ожидала, но очень симпатичную. Хейли забирается на колени к пожилой женщине, устроившейся с ноутбуком в углу большого дивана. Той самой женщины, которую я видела с Карен возле нашего агентства. На ней белый пушистый халат, розовая шапочка и домашние шлепанцы.

— Познакомься с моей мамой, — говорит Карен. — Обычно она одевается по-другому, но ведь сегодня Хеллоуин, правда, мама?

Я пересекаю комнату и подхожу к ней, протягивая руку. Она не может встать с Хейли на коленях, но пожимает мне руку в ответ. Я замечаю ее тонкие запястья и худое, изможденное лицо.

— Моя дочь само очарование, не правда ли? — У нее на удивление хриплый голос. Из-за розовой шапочки и пушистых тапок я ожидала чего-то более мягкого. Более женственного.

— Благодаря тебе, дорогая мама, — откликается Карен. Это просто подшучивание матери и дочери, однако я чувствую легкое напряжение между ними. Должно быть, для Карен и Роба тяжеловато, что ее мать живет с ними в этой маленькой квартире. Я не могу не заметить, что Роб исчез в спальне, закрыв за собой дверь. Карен достает дивиди-диск из корзины на полу, и вскоре Хейли и Альфи сидят, скрестив ноги, перед телевизором, поглощенные первыми сценами из мультфильма «Холодное сердце».

Карен зовет меня на кухню:

— Пойдем, выпьем чаю. Мама присмотрит за ними. Она любит «Холодное сердце».

Выходя вслед за Карен из комнаты, я оглядываюсь на них троих: слегка растрепанного Дарта Вейдера, его подружку-призрака и худую женщину в огромном халате, стучащую по клавиатуре.

Позже вечером, когда я лежу на диване, глядя очередную бессмысленную программу по телевизору, я размышляю о прошедшем дне. Вся боль, которую я испытала сегодня утром при виде этой ужасной фотографии, вся моя паника из-за потери Альфи — все исчезло. Да, я буду счастлива, если никогда больше не услышу возгласов «Хеллоуин!» и «Сладость или гадость?»; но по крайней мере Альфи получил удовольствие, и я рада, что увидела квартиру Карен. У меня такое чувство, что мы все-таки станем подругами.

Я тянусь к телефону, чтобы проверить, не звонил ли Майкл, и, конечно же, вижу от него сообщение. «Как прошла вечеринка? Готов поспорить, Альфи объелся конфет».

В течение следующих нескольких минут мы обмениваемся сообщениями, и никто из нас не хочет останавливаться первым. Я знаю, что должна рассказать о фотографии и инциденте на пляже сегодняшним утром, но для этого нужно напечатать слишком много слов, и я предпочла бы поговорить с ним лично. В конце концов мы прощаемся, и я бросаю телефон на подушку рядом с собой. Затем снова беру его и захожу в «Твиттер» только для того, чтобы мельком взглянуть на Салли Мак, прежде чем я удалю свой аккаунт навсегда. Теперь, когда Майкл переезжает, я не буду скучать по вечерам.

Она все еще там, и… ох… она опубликовала еще один твит. Я смотрю на него, не в силах осознать то, что вижу. Звук телевизора отдаляется, и ледяные струйки пота стекают с моей шеи вдоль позвоночника. Должно быть, я неправильно это прочитала. Пожалуйста, Господи, пусть будет так, что я ошиблась! Но нет, я не ошиблась. Слова по-прежнему там, и смысл их ясен:

«Смотри, что вы наделали. Ты и твой длинный язык. Я слежу за тобой. Я #СлежузаАльфи».

На мне кроссовки с упругими подошвами, чтобы не шуметь. Сегодня вечером я жду, когда последние злые клоуны и ходячие мертвецы покинут улицы, а припозднившиеся собачники возвратятся в свои дома, и наконец выскальзываю в темноту. Я чувствую на коже ее холодное дуновение. Я вдыхаю ее свежесть.

В маленьком городке вроде Флинстеда в такой час и в такие безветренные ночи, когда море спокойное и ровное, тишина по-особенному глубока. Даже спустя столько лет трепет от того, что в ночное время улицы принадлежат лишь мне, не покидает меня. Это мое время — время Салли.

Меня неодолимо тянет на пляж. Там еще темнее, если только это не ясная ночь, когда светит луна. Свобода, которую я ощущаю, лежа на песке, не замеченная человеческим глазом, волнует и будоражит. Я не боюсь темноты или необъятности моря. Там я не боюсь ничего. Как будто я двигаюсь по сказочному ландшафту, слившись воедино со Вселенной.

Невесомая. Бессмертная.

Непобедимая.

Но сегодня я предпочитаю бродить по улицам. Большинство домов погружены в полную темноту, когда я прохожу мимо них, но в одном или двух все еще горит свет в комнатах на первом этаже. Я воображаю сцены, скрытые от глаз. Молодая пара, занимающаяся любовью на диване, хихикающая, когда скрипят пружины; старик, клюющий носом перед телевизором; кормящая мать, склонившая голову, пока ребенок сосет грудь, а ее муж храпит наверху.

Я так завидую их обычной жизни, что готова закричать. Я могла бы поднять этот кирпич и швырнуть его в окно. Разрушить их мир и спокойствие. Заставить их бояться так же, как боюсь я. Хотя бы ненадолго, просто чтобы они знали, каково это. Они никогда не поймут, что это такое.

А вот и ее дом; слабое оранжевое свечение видно только в окне ее спальни.

Глава 28

Время успевает перевалить за полночь, прежде чем я решаюсь лечь спать. Раза три я проверила щеколды на каждом окне и задвинула засовы на передней и задней дверях, о которых обычно вообще не беспокоюсь. Я не могу избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за мной с улицы. Следит за Альфи. Меня пробирает дрожь.

Когда я захожу на кухню, чтобы налить стакан воды, темнота за окном над раковиной пугает меня. Если бы там кто-то стоял, он бы увидел, как я открываю кран и жду, пока вода станет прохладней. Почему я до сих пор не повесила здесь штору? Я осознаю, что веду себя глупо, но вид подставки с ножами на кухонном столе нервирует. Я вспоминаю, как мама рассказывала об ужасной истории, вычитанной в газете, о взломщике, который напал на хозяйку дома с одним из ее же кухонных ножей. С тех самых пор мама всегда прячет ножи в шкаф, и тогда я считала, что она немного перебарщивает с безопасностью, но теперь сама вытаскиваю каждый нож и прячу их в ящик под кухонные полотенца.

Наверху в своей спальне я снова пытаюсь дозвониться Майклу, однако его телефон постоянно переключается на голосовую почту. Я оставляю сообщения и пишу ему с той минуты, как увидела твит.

«Позвони мне сразу же, как только увидишь это сообщение».

«Происходит что-то ужасное».

«Мне нужно поговорить с тобой».

Может, Майкл уже спит? Он говорил, что собирался зайти в фитнес-центр после встречи со своими новыми жильцами. Возможно, он устал. Или отправился выпить с одним из приятелей, не проверив телефон.

Представляю, что подумала бы мама, если бы узнала, что он не отвечает на мои звонки.

Проворочавшись в постели бог знает сколько времени, я встаю и иду в комнату Альфи. Я осторожно приподнимаю его одеяло и забираюсь в постель, обнимая его теплое спящее тельце и вдыхая его запах. Стук моего сердца громко отдается в ушах. В глубине души я знаю, что написавший этот твит просто морочит мне голову, так же как знаю — Майкл не притворяется, что не видит моих сообщений. Но все равно мне сегодня не уснуть.

Проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что далекий звонок не является частью моего сна, а исходит от телефона в соседней комнате. Я осторожно выбираюсь из постели Альфи, чтобы не разбудить его. Водянистый серый свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, означает, что сейчас ранний рассвет. Значит, я проспала по меньшей мере пару часов.

Это Майкл.

— Я у дома. Не хотел звонить в дверь, чтобы не разбудить Альфи.

Видеть его на пороге с большим кожаным саквояжем в руках и целым архипелагом из разных сумок и коробок на подъездной дорожке позади — бальзам на мои измученные нервы. Майкл заключает меня в долгие крепкие объятия. Должно быть, он проснулся рано и, прочитав мои сообщения, сразу же отправился сюда.

Сначала я рассказываю о фотографии на школьной доске объявлений, и по скептическому выражению его лица догадываюсь — он думает, что я преувеличиваю.

— Ты говоришь, что некоторых других детей сделали похожими на зомби?

— Да!

— Как ты поняла, что это именно зомби?

— Ради бога, Майкл! Я знаю, как выглядят зомби! Их лица сделали серыми, а глаза страшными и налитыми кровью. И у них были кровоточащие раны. Ну, ты знаешь, вся эта обычная зомби-дребедень.

— Так я не понимаю, почему Альфи с ножом, торчащим из груди, чем-то хуже всего остального? Это классический образ на Хеллоуин, разве нет?

— Ну, мистер Мэтьюз тоже счел это неуместным. Он согласился, что это странно. То, что Альфи выделили из всех детей таким образом.

Майкл поднимает брови.

— Он, вероятно, просто пытался разрядить ситуацию. Ну же, Джо. Ты ведь не думаешь, будто в этом есть что-то еще, правда?

Я достаю телефон и захожу в «Твиттер»:

— Тогда посмотри вот на это!

Но когда я кликаю на своих подписчиков, аккаунт «Салли Мак» среди них отсутствует. Она больше на меня не подписана. Я вбиваю в поиск ее ник, но это не дает результатов.

— Очень странно. Она исчезла.

— Кто исчез?

Я рассказываю о «Салли Мак @сплетнедробилка7» и твитах, которые она публиковала. Его глаза сужаются. Когда я говорю о хэштеге «Слежу за Альфи», они сужаются еще больше.

— Это отвратительно, — заключает он.

— Ты же не думаешь, что это она? Что она каким-то образом пронюхала о том, что я распространяла сплетню?

Слишком поздно я понимаю, что же ляпнула. Майкл пристально смотрит на меня:

— В каком смысле — ты «распространяла сплетню»?

Мои щеки пылают от смущения. Смущения и стыда.

— Когда я впервые услышала об этом слухе — еще до того, как рассказала тебе, — я проболталась о нем в Книжном клубе.

Майкл закатывает глаза.

— Я пыталась отвлечь внимание от Дженни, одной из участниц клуба, когда Карен выспрашивала ее о личной жизни, и та растерялась. Это было первое, что пришло мне в голову. С тех пор я жалею об этом.

— Но ты ведь никому не сообщала о том, что мне удалось выяснить, да? Никто не знает, что я собираюсь написать о ней книгу?

— Никто не знает о книге, но…

— Но что?

— На следующей неделе после Книжного клуба одна из женщин — Мэдди — рассказала мне, что беседовала с подругой по пилатесу, бывшей сотрудницей надзорной службы, и та наговорила ей всякой чепухи о защите бывших заключенных. Мэдди сложила два и два и получила пять. Она убедила себя в том, что Соня Мартинс из «Камней и рун» — это Салли Макгоуэн.

Майкл недоверчиво качает головой:

— Значит, и ты приложила к этому руку.

— О, так я виновата в том, что Мэдди проговорилась своей подруге?

Он вздыхает.

— Нет, конечно, нет. Но именно так все выходит из-под контроля. Сплетни распространяются, как лесной пожар.

— В любом случае Мэдди уже не считает, что это она. Как выяснилось, муж другой ее подруги по пилатесу сбежал ранее к Соне Мартинс. Так что теперь Мэдди думает, что та вторая подруга пустила ложный слух о Соне из мести. — Я поджимаю пальцы ног. — И на днях кто-то бросил кирпич в витрину ее магазина.

— Черт знает что! — бормочет Майкл под нос.

— Я понимаю. Все это просто нелепо.

— Ну, и какой еще груз ты хочешь снять со своей души?

Он смотрит мне прямо в глаза. Он знает, что я чего-то недоговариваю. Я делаю глубокий вдох. Не хочу этого признавать, но, если мы действительно собираемся наладить отношения, я должна быть честна с ним.

— Я, возможно, упомянула в разговоре о том, что ты рассказал мне. О ее переезде в «сухой город».

Майкл глубоко вздыхает и отводит взгляд.

— Зачем? — произносит он наконец. — Зачем ты это сделала? Я не считал тебя сплетницей.

— Я не сплетница! Просто так получилось… У Альфи были проблемы в школе — он никак не мог завести друзей. Рядом с ним даже никто не садился за обедом! Я не хотела, чтобы он страдал. Не хотела, чтобы он снова стал жертвой травли, особенно после того, что ему пришлось пережить. Все эти ужасные обзывательства, которые он терпел. И мне тоже было нелегко. Остальные мамы уже знали друг друга, а я чувствовала себя, как новенькая ученица в школе.

— Значит, ты решила, что пересказывать им сплетни — поможет?

— Это действительно помогло. Они предложили мне присоединиться к их сообществу нянь, а Альфи пригласили на день рождения Лиама. С тех пор я изо всех сил пытаюсь потушить этот пожар.

Я сидела, опустив взгляд на свои руки, пока рассказывала ему все это, но теперь я поднимаю голову и заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза.

— Ты ведь не думаешь, что это Салли Макгоуэн? Та Салли Мак в «Твиттере»?

— Вряд ли, — отвечает Майкл. — Думаю, завести аккаунт в «Твиттере» — это последнее, что она захотела бы сделать. Возможно, это кто-то из вашей компании безумных мамаш.

Большим пальцем Майкл вытирает с моей щеки одинокую слезинку. И из-за этого нежного жеста я плачу еще сильнее.

— Не может быть совпадением, что аккаунт удалили на следующий день после Хеллоуина, — продолжает он. — Это был злой розыгрыш, вот и все.

— Надеюсь, что так. Я действительно очень этого хочу.

Майкл заключает меня в объятия. Я рада, что наконец-то рассказала ему обо всем. Такое чувство, что с моих плеч упал камень.

— В «Твиттере» полно придурков, — говорит он. — Придурков, троллей и людей, которые что-то продают.

— Значит, я попадаю в категорию «Придурки»?

Он смеется:

— Ты сама это сказала!

Глава 29

Вечером, после того как Майкл укладывает Альфи спать, мы ищем в Интернете тот самый документальный фильм, о котором я недавно читала — «В заточении идентичности», задуманный и снятый Мартином Найтом, — но находим лишь короткие отрывки из него на «Ютубе». Фрагменты интервью с гражданами, находящимися под защитой, снятые так, что видны только их силуэты в профиль, или же их лица намеренно размыты, а голоса искажены.

В то время как некоторые из них благодарны за свою новую личность, другие жалеют, что согласились оставить прежнюю жизнь позади. Напряжение от существования во лжи, от постоянной необходимости быть начеку сильно сказалось на их психическом здоровье. Один из опрошенных, Питер — ненастоящее его имя, конечно, — объясняет, как трудно не проколоться, когда впервые принимаешь на себя новую личность.

— Мне помогает, — признается он, — когда я включаю маленький элемент правды в каждую свою ложь — что-то, придающее ей подлинность.

Затем психолог приводит пример эффекта «иллюзии правды», заключающегося в том, что чем чаще повторяется какая-либо информация, тем достовернее она кажется. Это чем-то напоминает сплетни, думаю я. Так что в конце концов люди, находящиеся под программой защиты, начинают верить в собственные выдумки, и их прежняя жизнь становится для них все менее реальной.

Если задуматься, в этом есть смысл. Однажды, будучи подростком, я солгала, что потеряла девственность с одним из парней, которые работали на ярмарочных каруселях при Мистденском пирсе, а на самом деле мы только целовались и тискались друг с другом. Это придало мне авторитет, необходимый для того, чтобы вписаться в правильную компанию подруг. Или скорее в неправильную компанию подруг, чего я тогда не понимала. Мы так часто говорили об этом, разбирая все детали, что я искренне почувствовала, будто это действительно произошло. Фантазия стала казаться гораздо более реальной, чем та неловкая возня, которая имела место в реальности.

Люди, опрошенные в этих роликах, — те, чье свидетельство помогло отправить за решетку участников организованных преступных группировок. Либо жертвы насильственных преступлений, либо бывшие преступники, ставшие информаторами. Но никто из них сам по себе не является убийцей. Так что мы переходим к просмотру другого старого документального фильма о Салли Макгоуэн. Он был снят в конце 1970-х годов и вполне мог считаться тогда новаторским, но теперь выглядит и звучит решительно устаревшим.

Мы сидим рядом на диване, положив ноутбук Майкла на колени, и смотрим, как черно-белые кадры Салфорда 1960-х годов чередуются с рассказами людей, знавших Салли ребенком. Ученики и учителя в школе, которую она посещала. Соседи и ключевые фигуры, участвовавшие в первоначальном расследовании ее дела и в судебном процессе. Их общее мнение таково, что она была упрямым ребенком, умным не по годам. Лидером, а не ведомым. По словам некоторых из них, девочка имела склонность к хулиганству. Неудивительно, учитывая ее происхождение.

Музыка время от времени становится то скорбной, то тревожной, а звучный мужской голос за кадром полон обреченности. Я уверена, что видела отдельные фрагменты прежде — вероятно, в историко-документальных фильмах, которые иногда смотрю. Кадры выхватывают конкретные улицы и дома и демонстрируют, как те изменились за прошедшие годы. Бесконечные ряды террасных коттеджей, теснящихся бок о бок. Грязные дети играют без присмотра на улице. Домохозяйки скребут на четвереньках свои крылечки или сплетничают, опершись на ручки метел. Заколоченные магазины и заброшенные дома. Стандартный материал из разряда «Ах, этот мрачный север»[6].

А затем, конечно, следуют долгие крупные планы юного лица Салли Макгоуэн.

— Что ты видишь, когда смотришь в эти глаза? — спрашивает Майкл, приостанавливая фильм.

— Я не совсем уверена, — отзываюсь я. — В смысле, возможно, мне только кажется то, что я в них вижу.

— Что именно?

Я склоняю голову набок и размышляю над его вопросом.

— Сначала мне показалось, что она выглядит дерзкой. Почти бесстрашной. В ней есть невероятная самоуверенность, ты так не считаешь? Некое знание. Моя мать сказала бы, что она выглядит так, будто уже бывала здесь раньше. Старая душа в теле ребенка.

Майкл морщит нос:

— Думаю, она просто выглядит испуганной и пытается это скрыть. Я вообще не уверен, что можно гадать по фотографии. Через миллисекунду после того, как затвор камеры щелкнул, ее лицо могло измениться.

— Ты совершенно прав. Мы просто проецируем свои знания о ней на этот застывший образ.

— На днях я рассматривал свои детские фотографии, — произносит Майкл. — Интересно, способен ли кто-нибудь узнать меня взрослым, увидев лишь мальчиком на снимке? — Он смеется. — Если честно, я не так уж сильно изменился.

— Мы сейчас говорим о физическом состоянии?

Он щиплет меня за бедро в ответ.

— Очевидно, женщины сильнее меняются между юностью и средним возрастом, а мужчины — между средним и пожилым, — заявляет он.

Майкл придвигается ближе и обхватывает ладонями мое лицо, проводя кончиками пальцев по скулам и вискам, как пластический хирург, прикидывающий возможные для меня оперативные вмешательства.

— Мы говорим не только о коже, но и о лицевых костях, которые меняют форму лица. Глазницы увеличиваются, нижняя челюсть «уходит» назад, кончик носа опускается вниз.

— О, столько всего интересного впереди, — замечаю я.

— Вы также теряете подкожные жировые подушечки на щеках, и ваши веки начинают нависать, что делает глаза меньше. — Он ухмыляется. — Думаю, у тебя есть еще лет десять до этого.

— Какая наглость! — Я беру Майкла за запястья и шлепаю его собственными ладонями по его же лицу. Ноутбук почти соскальзывает на пол, и мы ловим его, смеясь, как раз вовремя.

— Ты действительно все это выяснял, да?

— Просто погуглил на досуге, вот и все.

— И все это происходит с женщинами раньше, чем с мужчинами? Вот вечно так. Вам вершки, а нам корешки.

Мы созерцаем лицо на экране перед собой. Лицо, которое я так хорошо узнала за последние несколько недель. И чем больше я его изучаю, тем больше вижу то, что есть на самом деле: просто лицо десятилетней девочки, смотрящей в объектив камеры, что ей, несомненно, велели сделать. Ребенка, проходящего через полицейскую систему.

Но она не была обычным ребенком. Она была ребенком, совершившим чудовищное преступление.

Стала бы Салли Макгоуэн другой, если бы росла в любящей семье? Если бы не подвергалась насилию со стороны отца, травмированная таким воспитанием? Хотя вряд ли это можно назвать воспитанием. Судя по ее словам, все было больше похоже на путь в сторону деградации. Думаю, мы никогда не узнаем ответа на этот вопрос. И все же она ни разу не оступилась вновь. Несмотря на ее ужасное прошлое и немыслимое преступление, люди поверили в ее способность меняться и расти, преодолевая кошмары прошлого.

И вот теперь где-то там, возможно, в этом самом городе, если источники Майкла не заблуждаются, ее анонимность снова под угрозой. Из-за таких людей, как я. И таких, как Майкл, который, несмотря на притворное возмущение моими сплетнями, также в свое время был виновен в подпитке всевозможных ложных или необоснованных слухов. Так он зарабатывает на жизнь.

Майкл нажимает кнопку воспроизведения, и видео возобновляется. Теперь мы рассматриваем фотографии ее родителей, Джин и Кенни Макгоуэнов. Черты их лиц несколько размыты. Но нельзя не разглядеть выражение страха в глазах Джин и воинственную развязность Кенни, когда он шагает к оператору. Наверняка после того, как была сделана эта фотография, произошла неприятная стычка. У Кенни огромные руки, и одна ладонь сжата в кулак. Кулак, который выглядит готовым к замаху.

— Конечно, ее отец тоже должен был предстать перед судом, — говорю я. — Может, он и не убивал Робби Харриса, но он бил и мучил Салли большую часть ее юной жизни. Все источники указывают на то, что он и к ее матери тоже относился жестоко. Почему ему поверили, когда он заявил, будто Салли сама нанесла себе порезы и ожоги? Все знали, что он был жестоким пьяницей и хулиганом.

— Общество тогда было другим, — размышляет Майкл. — Люди не говорили открыто о подобных вещах. Может, они не могли заставить себя признать, что такое возможно.

Я думаю о том, что Сьюзен Марчант рассказала о своем отце, и содрогаюсь. Даже когда насилие прекращается, его последствия остаются до конца жизни. Воспоминания никогда не исчезают. Я вижу ее лицо на пляже. Боль в ее глазах. Какая-то мысль мелькает на задворках моего сознания, а затем пробивается вперед. Что, если она делает то же самое, что и тот «Питер» из ролика, — вкладывает частичку правды в ложь? Ведь Макгоуэн тоже терпела ужасные издевательства от отца. Как сказала бы Мэдди, это заставляет задуматься, не так ли? Документальный фильм уже закончился. Майкл закрывает ноутбук и встает. Он делает то, что и всегда, когда о чем-то напряженно думает: оттопыривает языком нижнюю губу. Так он выглядит туповатым, но я никогда не скажу ему об этом, потому что с годами научилась тихо любить его привычку.

— До смерти охота выпить! — заявляет он. — Пожалуй, я сбегаю и куплю чего-нибудь.

— Не утруждайся. У меня в буфете есть бутылка красного вина. И уверена, там осталось еще немного бренди.

— Но я хочу виски, — говорит Майкл. — «Ко-оп» открыт до десяти, верно? Я буду через несколько минут.

Когда за ним закрывается входная дверь, я бегу наверх, к окну спальни, и выглядываю из-за занавески, не зажигая света. Майкл не большой любитель выпить. И с каких пор он пьет виски? Наверняка он сказал так, зная, что у меня нет виски, и это дало ему повод выйти из дома.

Я смотрю, как он неторопливо идет к магазину. Переходя дорогу у фонарного столба, он достает из кармана телефон. К тому времени, когда Майкл добирается до противоположной стороны, он уже с кем-то разговаривает. Может, с одним из своих «источников»? Он не хотел, чтобы я слышала их разговор, поскольку теперь, зная, что я разболтала людям о его теории «сухого» города, — он мне больше не доверяет.

Я убираю руку, и занавеска падает обратно. Думаю, вряд ли можно винить его за то, что он решил не раскрывать передо мной все карты.

Я снова спускаюсь вниз и набираю номер Лиз. Должно быть, она уже дома. Она часто говорила нам, что в душе домоседка и терпеть не может выходить по вечерам. И если мне удастся убедить ее поговорить с Соней Мартинс — возможно, Соня даст Майклу интервью. Мне нужно исправить кое-что из того, что я сделала.

Глава 30

Я чувствую ее прежде, чем вижу. Чье-то присутствие в ногах кровати. Непреодолимая сила притягивает мой взгляд к ней, как магнит. Поначалу ее лицо кажется расплывчатым, нереальным, как на портретах работы импрессионистов. Но вот оно становится четким, и мое сердце замирает. Это она. Это Салли Макгоуэн!

Она запрокидывает голову назад и заходится маниакальным смехом, широко разинув рот. Я загипнотизирована видом ее горла и маленьким мягким кусочком плоти, трепещущим там. Ее руки тянутся ко мне, и они бледны, словно кости, за исключением кистей. Тошнота подкатывает ко мне чудовищной волной, которая никак не может прорваться. Ее руки вымазаны кровью, и я с ужасающей ясностью понимаю, что это кровь Альфи.

Она убила моего ребенка.

Проснувшись, я обнаруживаю себя сидящей в постели вертикально, а Майкл осторожно трясет меня за плечи.

— Это всего лишь сон, Джо. Обычный кошмар. Все в порядке. Ты в безопасности. В безопасности. Я с тобой!

Я с трудом высвобождаюсь из одеяла. Моя кожа холодная и липкая, а руки и ноги, кажется, не действуют.

— Альфи! Где Альфи?

— Тссс. С Альфи все в порядке. Он спит в своей постели.

— А ты смотрел?

— Нет, но где же ему еще быть?

Я полностью просыпаюсь, и, хотя знаю, что это был кошмар — конечно, кошмар, — ужас все еще окутывает меня, будто саван. Я должна пойти и увидеть сына сама.

Я толкаю дверь его спальни, и вот он лежит, свернувшись калачиком, в пижаме с героями «Звездных войн» — грудь поднимается и опускается, поднимается и опускается. Я наклоняюсь над ним, вдыхая знакомый детский запах его кожи. Его влажные волосы вьются по изгибу щеки. Я поглаживаю ее кончиками пальцев, задевая маленькое розовое ушко. Альфи морщит нос и жует во сне, но только на секунду — я не успела его разбудить. Я присаживаюсь рядом с кроваткой, потому что не готова покинуть детскую и не желаю отрываться от него. Нет, дело даже не в нежелании — я просто физически не в состоянии это сделать. Словно он снова новорожденный малыш, и если я не буду видеть, как он дышит, то, может, он и не будет дышать.

Майкл появляется в дверях, совершенно голый. Он похож на бронзовую статую, когда стоит вот так, неподвижно.

— Пойдем, Джо, — шепчет он. — Возвращайся в постель. Я сделаю тебе массаж.

— У меня не было подобных кошмаров целую вечность.

— Ш-ш-ш, — шепчет Майкл; его теплое дыхание касается моей шеи, когда он ложится на бок позади меня. Я чувствую жар его тела. Он обводит кончиками пальцев мои лопатки, затем гладит меня вдоль позвоночника. Его пальцы легки, как перья.

— Думай о чем-нибудь приятном, — произносит он хриплым и низким голосом. Его губы касаются моего уха, и я вздрагиваю. Я еще не совсем отошла от кошмара, но по мере того, как его пальцы продолжают путешествие по едва заметным выступам моих позвонков, ужас отступает, и мы переходим к медленному, нежному сексу, плавно перетекающему в нечто более быстрое и напористое. Я даже не помню, как поменяла позу, но вот я уже стою на коленях, прижимаясь левой щекой к подушке и ощущая тяжесть его рук на своих бедрах и его пальцы, впивающиеся в мою плоть.

И только когда мы заканчиваем — мы замечаем Альфи, с серьезным видом стоящего возле кровати. Его пижамные штаны перекручены, на лице — озадаченное выражение.

— Что вы делаете, мамочка? — интересуется он.

И мне сразу же вспоминается, как примерно в его возрасте я зашла в спальню к маме и папе. Как они чересчур обрадовались и удивились, увидев меня. Как пылали мамины щеки, а папа отнес меня обратно в мою кроватку, насвистывая какую-то мелодию, пока я не заснула. Горько-сладкое воспоминание, испорченное тем, что случилось потом. Насвистывал ли он так же другим своим детям, укладывая их спать? Я не знаю.

Мы рассказали Альфи, что хотели поменяться местами на кровати и вместо того, чтобы благоразумно встать и обойти, папа решил просто перелезть через меня; что нам было жарко и пришлось снять пижамы. Маленький невинный Альфи принял оба объяснения, попил воды, пописал и вернулся в постель, а мы с Майклом, больше не в силах сдерживаться, хихикали под одеялом, затыкая себе рты кулаками, чтобы не шуметь.

Но потом, когда мы ложимся досыпать — Майкл на спине, я калачиком на левом боку, подоткнув под плечо подушку, — воспоминание о кошмаре возвращается, и отголоски этого ужаса преследуют меня весь остаток ночи.

Я просыпаюсь от звука душа, открытого на полную мощность, и тихого бормотания радио. Сторона Майкла на кровати уже остыла. Сторона Майкла. Как быстро она стала его стороной в моих мыслях.

Я потягиваюсь, словно кошка, тяну руки и ноги и громко зеваю. Шум воды в ванной затихает, и появляется Майкл — одно полотенце обмотано вокруг бедер, словно короткая юбка с открытым разрезом сбоку, другое висит на шее, как развязанный шарф.

— Ты рычишь, как вуки, — говорит он. — Это твои самые большие махровые полотенца?

— Да. — Я наклоняюсь и пытаюсь сорвать с него «юбку», но он слишком проворен и хватает меня за запястья.

И ухмыляется:

— Не начинай того, чего не можешь закончить. Альфи уже встал и ходит где-то поблизости.

Внизу за кухонным столом у меня возникает чувство, что мы попали в один из рекламных роликов про идеальный семейный завтрак: черный папа-домосед, белая мама, принаряженная на работу, и сын-метис, с бульканьем наливающий молоко в миску с хлопьями. Даже солнце светит так же. Страх, который висел надо мной последние несколько дней, не совсем исчез, но отступил в маленький темный шкафчик в моем сознании, и я закрыла за ним дверь.

— Сегодня утром у меня пара просмотров. Один из них неподалеку от дома Лиз, так что я заскочу туда попозже и попробую поговорить с ней о Соне Мартинс. Я пыталась дозвониться ей вчера вечером, когда ты выходил, но ее телефон был выключен.

Майкл кивает:

— Хочешь, я отвезу Альфи в школу?

— Да! — кричит Альфи.

Я улыбаюсь:

— Это стоило бы взять за правило.

Майкл подмигивает мне. О, это его неспешное, ленивое движение века. Интересно, знает ли он, как оно на меня действует? В курсе ли того физического ощущения, которое оно всегда вызывает? Я не хочу, чтобы он так подмигивал кому-то еще.

Я стараюсь не думать о том, что вчера вечером он выходил из дома для разговора по телефону. Если это необходимо по работе, я должна доверять ему. И я доверяю. Я не могу жаловаться, что он предавал меня в прошлом, потому что такого не случалось. У нас были открытые отношения, и мы так решили с самого начала. Как я уже говорила маме, никто не заставлял меня соглашаться на них, и все устраивало меня не меньше, чем его. Тебя не может подвести человек, который ничего тебе не обещал.

Но сейчас все по-другому. Он сказал мне, что все по-другому, и это так. Так и должно быть.

Глава 31

ЗАПЕРТЫЕ ДВЕРИ И СТРОГАЯ ЛЮБОВЬ: ЖИЗНЬ ВНУТРИ ГРЕЙ-УИЛЛОУ-ГРЕЙНДЖ

Автор: Сьюзен Пирси

Воскресенье, 21 августа 2016 года

«Обсервер»

Поскольку 12-летнему Карлу Барджилу грозит наказание за жестокое и неспровоцированное нападение на учителя, мы выясняем, что происходит в закрытом детском доме.

Грей-Уиллоу-Грейндж — это школа-интернат, отличающаяся от обычной. Учащиеся не могут вернуться домой на выходные или каникулы, по крайней мере до тех пор, пока срок их содержания под стражей не подойдет к концу и они не убедят комиссию по условно-досрочному освобождению в том, что больше не представляют угрозы для общества. Именно сюда отправили Салли Макгоуэн после убийства пятилетнего Робби Харриса, и здесь отбывали наказание другие преступники-дети: те, о которых мы знаем, и те, о которых не слышали. Дети, которые убивали или истязали. Короче говоря, дети, совершившие наиболее жестокие преступления.

Доктор Уинфред Квилтер, криминолог и директор Фонда Малкольма Дж. Котти — благотворительной организации, занимающейся реабилитацией малолетних правонарушителей, объясняет, что дети, совершающие насильственные преступления, почти всегда имеют один и тот же набор факторов риска. Как правило, это плохо образованные и безработные родители, часто злоупотребляющие психоактивными веществами или страдающие от различных психических расстройств; неполные семьи; эмоциональное и / или физическое насилие и / или отсутствие заботы; свидетельство домашнего насилия; сексуальное насилие с раннего возраста.

«Это дети, которым не было привито никаких понятий о приемлемом поведении, — говорит доктор Квилтер, — и неблагополучные родители которых практиковали чрезвычайно непоследовательный подход к воспитанию, начиная от полного безразличия и вплоть до самых жестоких избиений и унижений».

Найджел Гилдерслив, директор Грей-Уиллоу-Грейндж, согласен.

«С такими детьми надо начинать с нуля. Многие из них недоедали или даже никогда не принимали пищу за столом и не пользовались столовыми приборами. Они понятия не имеют, что значит ждать своей очереди. Они не могут сопереживать или как следует взаимодействовать с другими, потому что никто никогда не сопереживал и не взаимодействовал с ними надлежащим образом. Они отставали в школе, потому что учителя не могли справиться с их агрессивным поведением. Если вы хотите, чтобы эти дети сумели реабилитироваться, вы должны попытаться исправить годы ущерба, прежде чем сможете хотя бы начать рассматривать природу их преступлений. Подвергая их суровому наказанию, вы лишь укрепите уже привитое им понятие, что насилие является нормой. Они нуждаются в дисциплине и воспитании. Другими словами, в строгой любви, и да, иногда она включает в себя вознаграждение за хорошее поведение».

«Детский мозг изменяется и развивается, особенно в период полового созревания, — утверждает доктор Лавиния Молинье, психиатр, работающая с детьми и подростками. — Поэтому при правильном подходе мы можем добиться, и часто добиваемся, заметных изменений в их поведении, и многие из них в дальнейшем преуспевают в учебе и становятся ответственными, законопослушными гражданами».

Конечно, всегда будут исключения: подгруппа детей, которые развиваются в психопатов и продолжают совершать преступления, уже будучи взрослыми. «Но было бы контрпродуктивно, — говорит м-р Гилдерслив, — менять методы, которые мы разработали за годы опыта и исследований, только ради того, чтобы удовлетворить запросы общественности на карательную справедливость в одном или двух исключительных случаях».

АРТ-ТЕРАПИЯ И НАСТОЛЬНЫЙ ТЕННИС, МУЗЫКАЛЬНЫЕ АВТОМАТЫ И БИЛЬЯРД, ПОЕЗДКИ НА МОРЕ — ВОТ ЧТО ВЫ ПОЛУЧАЕТЕ ЗА УБИЙСТВО РЕБЕНКА

Автор: Кэти Хэмлин

Суббота, 12 июня 1976 года

«Дэйли экспресс»

Фотографии Салли Макгоуэн, смеющейся и играющей в бильярд в реабилитационном центре, возмутили скорбящую семью маленького Робби Харриса, так жестоко и бессердечно убитого Макгоуэн всего семь лет назад.

«У меня кровь закипает в жилах, когда я вижу, как она беззаботно наслаждается жизнью, в то время как мой драгоценный ангел лежит в могиле», — говорит заплаканная Сильвия Харрис в своей тесной гостиной.

По словам Дейдры Мейсон, бывшей помощницы в столовой интерната Грей-Уиллоу, заключенные регулярно играют в игры и смотрят телевизор. «Их еда гораздо лучшего качества, чем та, что мои дети получают во время школьных обедов, — говорит она. — Их не наказывают за те ужасные вещи, которые они совершили. Похоже, они получают то, чего не заслуживают, — индивидуальные занятия и все те мероприятия, которые большинство трудолюбивых родителей не могут себе позволить».

Сильвия Харрис только в отчаянии качает головой. «Где же справедливость для моего маленького Робби?» — вопрошает она.

Я припарковала машину на набережной возле многоквартирного здания точечной постройки. Его название безумно оригинально — жилой комплекс «Морской бриз», и я жду, чтобы показать двум разным парам квартиру под номером тридцать три, владелец которой, к сожалению, умер.

Поиск статей о Салли Макгоуэн — это то, что я, кажется, совершаю теперь автоматически. Особенно в такие моменты, когда мне больше нечего делать. Я просто набираю ее имя в строке поиска и проверяю результаты, прокручивая страницу вниз, пока не нахожу то, чего еще не читала.

Интересно, чем сейчас занимается Майкл? Иногда я всерьез беспокоюсь о его методах получения информации. Я не настолько наивна, чтобы думать, будто все это строго легально. Просто надеюсь, это не настолько незаконно, чтобы он мог попасть в беду, если его поймают. В одной из прочитанных мною статей была цитата какого-то русского писателя и журналиста, считавшего, что британская бульварная пресса более эффективна в выслеживании людей, чем КГБ. Но ведь Майкл делает это не ради того, чтобы раскрыть личность Макгоуэн, — он бы оказался в тюрьме, если бы нарушил запрет. Он просто хочет написать о ней книгу. Сделать себе имя как серьезный писатель. Заработав вместе с тем немного денег.

Страшно вообразить, что может подумать об этом семейство Харрисов. Это использование их трагедии в собственных целях — вот что они скажут. Их личное горе снова станет достоянием общественности, а Салли Макгоуэн опять окажется в центре внимания, хотя на самом деле мы должны помнить Робби Харриса. Маленького Робби Харриса. Мальчика, который потерял свою жизнь.

Номер тридцать три из «Морского бриза» — квадратный и безвкусный. Мебель прежнего владельца выглядит так, будто ее привезли сюда из более просторного, величественного дома. Она совершенно не подходит для столь маленькой квартиры, как эта. Но все же внешний вид — основное, на чем мы делаем акцент при продаже жилья, кроме того, здесь имеется аккуратный бетонный балкон с местом для двух стульев, столика и пары растений в горшках. Хотя вряд ли вы когда-нибудь видели, чтобы кто-либо сидел на балконе. Даже летом. По крайней мере, я никогда так не делала.

Я отпираю балконную дверь и отступаю в сторону, чтобы мистер и миссис Фрэнкис могли заглянуть туда, если пожелают. Мистер Фрэнкис делает мне одолжение, выходя на балкон и вглядываясь в ухоженный газон внизу.

— Мне нравится зелень, — сообщает он.

Миссис Фрэнкис остается на месте. Она ни за что не согласится купить эту квартиру, что бы там ни думал мистер Фрэнкис. Достаточно лишь взглянуть на ее лицо.

— Как видите, — говорю я, — это идеальное место для утреннего кофе или вечерних напитков, чтобы любоваться закатом.

— Сколько просят за эту квартиру? — спрашивает она, наконец-то выходя и вглядываясь в соседний дом. Тот, что заколочен досками. Только сейчас я замечаю, что кто-то сорвал доски с входной двери и разбил стекло. Наверно, какие-нибудь скучающие подростки вломились туда на спор. Это сразу ее отпугнет, я знаю.

— Триста пятьдесят тысяч фунтов, — сообщаю я. — К ней уже проявляли изрядный интерес. Думаю, она уйдет довольно быстро.

Миссис Фрэнкис не отвечает, хотя ее левая бровь весьма красноречива. Я зря трачу время. Чем скорее мы приступим к осмотру обеих спален, тем лучше. Я только что засекла следующую пару, ожидающую снаружи. Если повезет, оба просмотра закончатся через десять минут, и я смогу заскочить к Лиз раньше, чем Дэйв начнет интересоваться, куда я подевалась.

Когда мистер и миссис Фрэнкис уходят, я спускаюсь вниз, чтобы поприветствовать мистера и миссис Энрайт, или Стива и Фиону, как они настаивают. Стив и Фиона сразу влюбляются в эту квартиру. Фиона смотрит сквозь тяжелую мебель красного дерева и отвратительные занавески и видит что-то чистое и минималистичное. Кухню придется менять, говорит она, но в остальном все прекрасно. Они опираются локтями на балконные перила и наслаждаются видом.

— Я уже вижу, как мы сидим здесь и пьем джин с тоником солнечным вечером, — улыбается Стив.

Добрый старина Стив. Он делает за меня мою работу. И они так восхищены морем, что даже не упоминают о заброшенном доме по соседству. Только досадно, что они потом целую вечность болтают во второй спальне. Главным образом о том, будет ли у них там кровать или диван-кровать — или, возможно, японский футон. Это хороший знак, когда люди начинают обсуждать, какую мебель они поставят, словно квартира уже принадлежит им, но сегодня я не в настроении поддерживать эту беседу.

Наконец они уходят, обещая позвонить до конца дня. Я смотрю на часы. Если я потороплюсь, то еще успею навестить Лиз.

Глава 32

На сей раз я не смотрю на окна верхнего этажа. Я целеустремленно иду по дорожке и звоню в дверь. Затем отступаю на шаг и жду, но, как и прежде, она не выходит. Жалюзи на окнах ее гостиной по-прежнему закрыты, и, заглянув в застекленную часть двери, я вижу нечто похожее на столб, лежащий на коврике.

Здесь что-то не так. Я чувствую это своим костным мозгом. Дрожь пробегает у меня по спине. Может, она упала и что-то сломала и лежит там уже несколько дней, не в состоянии добраться до телефона? Не исключено, что в таком случае она уже мертва.

Мне стоило бы постучаться в дома по соседству — возможно, там знают, где Лиз, и смогут меня успокоить. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь пойти к соседнему дому, я замечаю, что ее боковая калитка слегка приоткрыта. В прошлый раз, когда я приходила сюда, она была заперта. Я в этом уверена.

Я легонько толкаю ее, однако калитка плотно «садится» на бетон. Она очень старая — дерево местами подгнило, и петли, должно быть, ослабли.

— Привет! — кричу я через щель. — Лиз, ты здесь?

Тишина.

Взявшись одной рукой за щеколду, другой я хватаюсь за край калитки и приподнимаю ее над землей. Она распахивается, и я иду по боковой дорожке, выкрикивая на ходу имя Лиз.

Нет ответа.

Сад у нее вытянутый, не меньше ста футов в длину. Как и дом, он отражает индивидуальность хозяйки. Творческий и своеобразный. Отчасти хипстерский, с колокольчиками, звенящими на ветру, и садовыми Буддами; с обилием цветных терракотовых горшков и бордюрами, окаймляющими гравийную дорожку, змеящуюся между ними. Никакого ухоженного газона и аккуратных цветочных клумб — такое не для Лиз.

Покосившаяся тачка, заваленная мешками с компостом, брошена под открытым небом, сверху валяется пара перчаток. В дальнем конце сада я вижу старый сарай, увитый плющом, — там Лиз, вероятно, и возится. Неудивительно, что она меня не слышит.

Но, приблизившись к сараю, я убеждаюсь, что он заперт на висячий замок. Я оглядываюсь на дом. Наверно, Лиз вернулась туда за чем-нибудь, и если она сейчас выглянет в окно, то будет шокирована тем, что я рыщу по ее саду.

Возвратившись обратно, я оказываюсь перед задней дверью. Я стучу так громко, как только могу. Зову ее по имени. Где она, черт возьми? Я дергаю ручку двери, и та открывается. Тогда я просовываю голову внутрь и кричу:

— Лиз? Лиз, ты здесь?

В доме царит зловещая тишина, как будто там никого нет. Но Лиз должна быть там! Она бы не ушла, оставив заднюю дверь и калитку открытыми. Наверно, Лиз работала в саду, а потом пошла в туалет. Вот почему она меня не слышит. Однако не могу же я просто ворваться в дом и подняться наверх — это было бы неправильно. Я подожду у калитки, пока она не спустится обратно. Мне бы не хотелось ее напугать, но я действительно должна поговорить с ней. Не только о Соне Мартинс, но и о Книжном клубе, и о том, все ли у нее в порядке. Ее письмо до сих пор не выходит у меня из головы, как и то, какой я увидела ее на улице в тот раз. Погруженной в себя. Озабоченной чем-то.

Минуты бегут, однако Лиз все не выходит. А может, и не собирается. Что, если она сейчас занимается чем-то другим и забыла про незапертую калитку? Я возвращаюсь к передней двери и снова звоню, но она все равно не появляется. Это уже просто смешно. Я достаю телефон, набираю ее номер и слышу свой звонок внутри дома. Ее телефон звонит и звонит, не переключаясь на автоответчик. Я неохотно нажимаю «отбой» и возвращаюсь за угол.

Может, я была права с самого начала, и она где-то лежит, потеряв сознание. Насколько я понимаю, дом стоит без присмотра уже несколько дней. Вероятно, я просто предположила, что калитка заперта, когда приходила в последний раз, потому что она была плотно прижата. Теперь, когда я об этом думаю, то вспоминаю, что даже и не взглянула на нее толком.

На кухне я дотрагиваюсь до чайника. Он холодный, как камень. Я иду через холл и дальше к открытой двери столовой, где не так давно мы все сидели, смеялись и пили вино. Неожиданное чувство страха охватывает меня, потому что именно здесь я пересказала сплетню о Салли Макгоуэн.

Тревожная мысль жужжит в моей голове, словно муха, когда я выглядываю из-за двери. Я пытаюсь отмахнуться от нее, но она все равно возвращается. Я снова зову Лиз, однако ответа по-прежнему нет. Комната пуста, поэтому я иду в направлении передней двери и гостиной, которую раньше видела только мельком. Но и там пусто.

Я уже стою у подножия лестницы.

— Лиз, это я, Джоанна. Ты там?

Я смотрю на лестничную площадку, но не слышу наверху никакого движения. Ступеньки скрипят, когда я медленно и нерешительно поднимаюсь по лестнице. Солнечный свет струится сквозь парадную дверь и перекладины перил, образуя полоски на стеклянных рамках черно-белых фотографий, висящих на стене.

Тишина давит, и мне не нравится то, что я дрожу. Мне не следовало бы вот так шнырять по дому Лиз. Я почти не знаю ее, да что там — совсем не знаю. Наверно, мне стоит просто уйти и позвонить в полицию, чтобы они проверили дом. Да, именно это я и должна сделать. Однако ноги все равно продолжают карабкаться вверх. Почему? Что я ожидаю найти?

На верхней лестничной площадке я все больше склоняюсь к мысли, что случилось что-то плохое. Я никогда раньше не заглядывала ни в одну из спален, потому что всякий раз, пользуясь ванной комнатой на собраниях Книжного клуба, я видела двери туда закрытыми. Так же, как и сегодня. Я открываю их одну за другой, готовясь к тому, что могу там найти. Раненая Лиз, лежащая на полу. Без сознания. Может быть даже…

Ванная комната пуста, как и две спальни в передней части дома. Мои мышцы напрягаются. Осталось только одно место, где она может быть. Задняя спальня.

Едва дыша, я поворачиваю ручку и толкаю дверь. Мой взгляд блуждает по углам комнаты. Это вовсе не спальня, а художественная студия — несколько незаконченных картин стоят у стены. Старый дубовый стол, который Лиз, очевидно, использует в качестве письменного, завален баночками с ручками и карандашами, большими горшками с кистями, кипами газет, альбомами для вырезок и ксерокопиями вырезок. Клочки бумаги усеивают поверхность стола и пол под ним. Ножницы разных размеров воткнуты сложенными лезвиями в куски каучука и рассортированы по высоте вдоль края стола.

Я приваливаюсь к дверному косяку. Это не эпизод из «Убийств в Мидсомере», и Лиз не лежит лицом вниз в луже крови. И не свисает с чердачного люка. Она просто пошла прогуляться по магазинам или еще куда-то, забыв о незапертых калитке и задней двери. Она же художница. Творческая личность. У них есть склонность к рассеянности, не так ли? Я едва не смеюсь. Я должна выбраться отсюда. Сейчас же. Если она вернется и застанет меня в своей студии, я умру от стыда. Поверит ли она, когда я расскажу о том, как подумала, будто она потеряла сознание?

Я уже собираюсь уходить, когда замечаю необычную картину, прислоненную к стене. Она совсем не похожа на другие ее работы. Это незаконченный автопортрет. Нелестный до безобразия. Я не могу удержаться, чтобы не посмотреть на него, — это безжалостно-честное изображение такой Лиз, какую я никогда не видела прежде, но сразу узнала даже в этой грубой, незавершенной работе. В картине есть еще что-то странное. Она выглядит так, словно написана не красками, а создана из чего-то другого.

Я подхожу чуть ближе и вижу, что оказалась права. Конечно. Это объясняет такое количество обрезков на полу. Портрет выполнен из крошечных кусочков бумаги — белых и черных. Черными кусочками отображены затененные участки ее лица — темные круги под глазами, зрачки, впалые щеки, носогубные складки и ноздри. Невероятно трудоемкий процесс! Должно быть, ей понадобилась целая вечность, чтобы все это сделать. Затем я замечаю заголовок одной из изрезанных газет на столе, и мое сердце исполняет маленькое сальто.

«„Я все еще помню эту кровь!“ — рассказывает бывшая подруга и соседка детоубийцы Салли Макгоуэн, Маргарет Коул». Это та же самая статья, которую я читала в Интернете, в «Дэйли мэйл» от 3 августа 1999 года. Она распечатана с веб-страницы на листе бумаги формата А4, и прямо посередине, где раньше находилось изображение лица Салли Макгоуэн, теперь зияет дыра.

Кровь стучит у меня в ушах. Клочки бумаги, из которых Лиз составила автопортрет, — это то, о чем я думаю? Они вырезаны из фотографий Салли Макгоуэн?

Половицы позади меня скрипят, и я оборачиваюсь. В дверях стоит Лиз с разделочным ножом в руке.

Глава 33

Нож со стуком падает на пол. Лиз изумленно таращится на меня.

— Джоанна! — восклицает она. — Что ты делаешь в моем доме?

Я открываю рот, чтобы объясниться, но все, о чем я могу думать, — это автопортрет позади и то, каким образом он был исполнен. Я с трудом сглатываю, не сводя глаз с ножа на полу.

— Я приняла тебя за вора, — поясняет она, поднимая нож. Я напрягаюсь всем телом. — Я подумала, что кто-то вломился в дом.

— Я звоню тебе целую вечность, — обретаю я наконец дар речи. — Я посылала тебе электронные письма. Беспокоилась о тебе, поэтому пришла и…

Лиз смотрит на меня прищуренными глазами. Нож свободно висит в ее пальцах.

— Ты не подходила на звонок в дверь, и я… Я обошла вокруг дома. Калитка была открыта. Я звала тебя, но в саду тебя не было, а сарай оказался заперт. Я увидела, что задняя дверь открыта, и подумала, что ты можешь… Я подумала, что ты можешь валяться где-то без сознания.

Ее плечи опускаются, когда она выдыхает:

— Ох, дорогая. Я была за сараем, расчищала землю от сорняков. — Она поднимает пальцы к мочке уха. — Я без слухового аппарата.

— Я не знала, что ты глухая!

Лиз хмурится:

— Я не глухая, просто плоховато слышу! Пойдем, — продолжает она, поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты. — Давай выпьем кофе. Нам повезло, что мы не довели друг друга до сердечного приступа.

Я следую за ней вниз. Почему она ничего не говорит о портрете? Лиз же знает, что я его видела. Мое лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от холста, когда она вошла в комнату. И она должна понимать, что я заметила изрезанную статью на ее столе.

Мысли порхают и мешаются в моей голове. Правда ли то, что я думаю? Лиз Блэкторн — это Салли Макгоуэн? Иначе зачем бы ей делать автопортрет из фотографий детоубийцы? Так это Лиз писала мне угрожающие твиты? И школьную фотографию изменила тоже она?

У меня дрожат колени. Я хватаюсь за перила для устойчивости, и моя ладонь прилипает к ним, когда я сосредотачиваюсь на том, чтобы ставить ноги ровнее. Взгляд скользит по черно-белым фотографиям на стене, и кажется, я вижу их впервые. На одной — коренастый мужчина в полосатом фартуке стоит у входа в мясную лавку, широко расставив ноги и сложив на груди руки. На другой — маленькая девочка в хлопчатобумажном платьице и вязаном кардигане, толкающая игрушечную коляску по грязной улице.

Мой желудок сжимается в тугой маленький комок. Некоторые из фотографий — это снимки крыш, целое море которых нависает друг над другом, а вдалеке — огромные промышленные трубы, изрыгающие дым. На остальных изображены дети, сидящие на корточках у обочин или лазающие по сгоревшим автомобилям. Дети, толпящиеся возле заброшенных домов.

Они точно такие же, как в документальном фильме, который мы с Майклом смотрели на днях. Почему я не замечала их раньше?

Лиз уже внизу лестницы, а я всего в нескольких шагах позади нее. Если она развернется и бросится вверх с ножом, у меня не будет ни единого шанса.

Она поворачивает в направлении кухни. Я могла бы открыть входную дверь и уйти. Сказать, что внезапно вспомнила о важном деле. Что позвоню позже. Но я следую за ней на кухню и наблюдаю, как она открывает ящик, бросает туда нож и закрывает его.

Я выдыхаю. Лиз включает чайник, затем отвинчивает крышку металлического кофейника. Снова открывает ящик. Я делаю шаг назад, но она просто достает ложку. Она наполняет кофейник водой и насыпает туда три полных десертных ложки кофе. Затем берет две глиняные чашки с одной из открытых полок над стойкой.

Это Лиз. Лиз из Книжного клуба. Умная, забавная Лиз с ее любовью к книгам, искусству и беседам. Не Салли Макгоуэн. Этого не может быть. И все же… Я понимаю — что-то надвигается. Суета вокруг кофе — всего лишь прелюдия. Я чувствую это по тому, как она двигается. Медленно. Обдуманно. Она старательно пытается выиграть время.

Лиз ставит кофейник и обе чашки на поднос.

— Ты пьешь с молоком и сахаром?

— Только молоко, пожалуйста.

Она уже почти у холодильника, но вдруг замирает.

— Ох, — произносит она извиняющимся тоном. — Не думаю, что у меня есть молоко. Прости.

— Ну и прекрасно. Я буду пить черный.

— Ты уверена?

— Да.

— Я научилась ценить черный кофе, когда училась в художественной школе, — рассказывает Лиз. Ее голос теплый и дружелюбный, как будто сегодня один из наших прежних дней, а мы просто две подруги, решившие попить кофе. Я пытаюсь убедить себя, что это и есть какой-то из прежних дней и что мы действительно просто подруги, пьющие кофе. И что я не находила в ее студии тревожащий автопортрет и кипу газетных вырезок о Салли Макгоуэн. — Это было частью местных традиций, — продолжает она. — Наряду с обилием красного вина и беспорядочными половыми связями.

Она улыбается и протягивает мне поднос.

— Отнеси это в столовую, если не трудно, а я пока разрежу для нас кекс.

Я беру поднос и разворачиваюсь, чувствуя на затылке тяжесть ее взгляда. Почему я все еще здесь? Мне нужно вернуться к работе. Дэйв будет гадать, где я. Поставив поднос на обеденный стол, я достаю из кармана телефон и быстро набираю номер офиса.

— Извини, Дэйв, я задержалась в «Морском бризе». Буду минут через двадцать.

— Не волнуйся, — отвечает Дэйв. — Сегодня утром здесь тихо и спокойно. Увидимся позже.

Пока я жду, когда Лиз появится с кексом, я рассматриваю картины на стене. Ее полотна. Они абстрактны и жестоки. Калейдоскопические завихрения цвета и формы, что делает реализм автопортрета наверху еще более поразительным.

— Некоторые люди не понимают моих работ.

Я не слышала, как она вошла. Лиз стоит рядом со мной так близко, что наши плечи почти соприкасаются.

— Я не очень разбираюсь в искусстве, — признаюсь я, боясь, что она услышит, как бьется мое сердце. Самое странное, я не знаю, действительно ли боюсь ее или это просто острое осознание, что я должна бояться — и оно вызывает те же физические ощущения. Я чувствую себя так, будто смотрю фильм, в котором являюсь персонажем. Ничего из этого на самом деле не происходит. Но страх есть. Он тут.

— А вот эти мне очень нравятся, — замечаю я. — Не знаю, что они означают, но они меня притягивают.

— Вот почему я предпочитаю не давать своим работам названий, — поясняет Лиз. — Когда вы узнаете название картины, оно направляет ваши мысли определенным образом, а я бы предпочла, чтобы люди делали собственные выводы. — Она опускает поршень кофейника. — Но про себя я их все как-то называю, конечно.

Интересно, как она назвала портрет наверху. Скажет ли она? Заговорим ли мы о нем вообще? Мы должны это сделать. Мы не можем просто пить кофе, есть кекс и вести интеллектуальную беседу о значении искусства, когда в комнате притаился чертов огромный слон.

Я рискну.

— Полагаю, ты слышала, что случилось в «Камнях и рунах».

Лиз откусывает кусочек кекса и запивает его глотком кофе.

— Слышала. И меня от этого тошнит. Бедная Соня.

Я ерзаю на стуле. Считает ли она меня ответственной за то, что происходит с ее подругой? Я хочу сказать ей, что почти наверняка ту фотографию повесила приятельница Мэдди, Энн Уилсон, но тогда это будет выглядеть так, будто я пытаюсь переложить вину на нее, хотя на самом деле Мэдди понятия бы не имела о слухах, если бы я не проболталась с самого начала. И откуда мне знать наверняка, что Мэдди говорит правду? Может, она ненавидит Энн Уилсон по совершенно другой причине. Что, если Энн флиртовала с мужем Мэдди и именно Мэдди такая мстительная? В конце концов, насколько хорошо я ее знаю? Насколько хорошо мы вообще кого-либо знаем, если уж на то пошло? Ах, если бы я только никогда ничего не говорила в Книжном клубе! Если бы я только не ляпнула тогда Кэти и Дебби о теории «сухого» города. Тогда Кэти не рассказала бы обо всем на собрании сообщества нянь, и ничего из этого не случилось бы. Без свежих сплетен пересуды давно сошли бы на нет.

— Мы с Майклом пытались ей помочь, — говорю я.

Лиз широко раскрывает глаза:

— С Майклом?

— Да, это отец Альфи. Мой… мой партнер. Мы теперь живем вместе.

Лиз замирает на стуле.

— И как он думает ей помочь?

— Написать статью о ложных обвинениях. Разъяснить, что она не Макгоуэн.

— Ты хочешь сказать, что он журналист?

— Да.

Лиз поджимает губы. Что-то в ней изменилось. В животе у меня возникает странное ощущение.

— Мы хотели бы узнать, можешь ли… можешь ли ты поговорить с Соней. Попробуй убедить ее пообщаться с Майклом. Она очень рассердилась, когда узнала, что он журналист. Я не могу сказать, что виню ее за это, но Майкл утверждает, что дальше будет еще хуже. Случалось, что людей изгоняли из их домов из-за ложных слухов.

— Я знаю, — говорит она отрывистым голосом, старательно избегая моего взгляда.

Я хочу сказать ей, что мне стыдно за распространение слухов и что это было всего один раз в Книжном клубе. Но я себя знаю — я обязательно покраснею, как только произнесу это. Мое лицо всегда подводит меня, когда я лгу, и тогда она догадается, что я чувствую себя виноватой. Лучше ничего не говорить. Иначе, в конце концов, я запутаю себя сама. И, кроме того, мне не дает покоя еще один вопрос.

Вопрос, который я не осмеливаюсь задать ей.

Глава 34

— Тебе нужно кое-что узнать обо мне, — говорит Лиз.

Я вся внутренне подбираюсь. Вот оно. Она собирается сказать, кто она такая. Мы на мгновение встречаемся взглядами, а затем снова опускаем глаза на наши чашки с кофе. Какая-то часть меня не желает слышать, что будет дальше. Я хочу отойти от Лиз подальше. Подальше от этого дома. Вернуться к Дэйву в офис, к нормальной жизни. Но я знаю, что я останусь. Я должна знать правду. Не только ради Майкла и его книги — боже мой, чего бы он только не отдал, чтобы оказаться здесь сейчас, — но… потому что мне любопытно. Мне нужно это знать.

— Я живу не так, как другие люди, — произносит Лиз. — Я люблю одиночество. Это единственное условие, необходимое мне для работы. — Она отодвигает от себя свой напиток и складывает руки на столе. — Дело не в том, что я вовсе не хочу видеть других людей. Я не против общения. Но только тогда, когда я в состоянии это делать и если у меня есть на то настроение. Будет немного претенциозно заявить: «Это потому, что я художник», но… — она кривит рот в еле заметной странной улыбке, — это потому, что я художник.

Я жду, что она скажет дальше. У меня такое чувство, что если я заговорю, то разрушу чары ее откровенности. Если, конечно, это действительно откровенность, а не игра.

— Когда я работаю над проектом, он полностью поглощает меня, — продолжает Лиз. — Больше ничто не имеет значения. Ничто. Ни обычные правила человеческого общения, ни обязательства вроде Книжного клуба. — Она показывает на свои растрепанные волосы и улыбается. — Даже уход за собой. Все это отходит на второй план. Сегодня утром я впервые за долгое время сделала что-то еще кроме работы. Мне нужно было выйти на свежий воздух и заняться чем-нибудь физическим. Но я вечно забываю запереть заднюю дверь. — Лиз делает глоток кофе. — Приятно знать, что ты беспокоишься обо мне, Джо, — добавляет она. — И прости, что напугала тебя ножом.

Я заставляю себя улыбнуться и кивнуть. Когда Лиз собирается упомянуть о портрете? Конечно, она не оставит это так?

— Я поговорю с Соней, — обещает она. — Но я очень сомневаюсь, что она даст Майклу интервью. Она очень скрытный человек. Как и я. — Лиз прищуривается. — Иногда лучше позволить всему идти своим чередом. Люди скоро устанут от этого, когда увидят, что Соня продолжает жить обычной жизнью, что она отказывается попасться на удочку. Статья в газете только раздует пламя, на мой взгляд. Соня должна вести себя так, как будто ничего не случилось.

Я больше не могу держать язык за зубами. Я должна спросить ее о портрете.

— Проект, над которым ты сейчас работаешь… — начинаю я. Слова повисают в воздухе между нами. Лиз бросает на меня острый взгляд. — Это тот автопортрет, который я видела в твоей мастерской?

Она выпрямляет спину.

— Как правило, я не обсуждаю то, над чем работаю. Не раньше, чем закончу, — заявляет она, собирая наши тарелки и чашки и давая понять, что разговор завершен. По крайней мере, на текущую тему.

— Могу я спросить тебя кое о чем, прежде чем уйду? — Я вторгаюсь на запретную территорию. Не знаю, зачем, черт возьми, я это делаю — но теперь, когда начала, я уже не могу остановиться.

Лиз откидывается на спинку стула и внимательно изучает мое лицо. Она моргает несколько раз подряд.

— Я видела газетные вырезки, — говорю я. — И вот что я скажу. Мне известно, откуда эти кусочки бумаги. — У меня перехватывает дыхание, и последние слова, слетающие с моих губ, едва слышны. — Ты не… ты ведь не она, правда?

Слабая улыбка играет в уголках губ Лиз. Я не могу поверить, что произнесла это вслух. Не могу поверить, что сижу здесь и спрашиваю Лиз из Книжного клуба, не является ли она Салли Макгоуэн. Я сжимаю кулаки между бедер.

— Ты когда-нибудь видела картину Маркуса Харви «Майра»[7]? — интересуется она.

— Нет, но я смутно припоминаю, что, кажется, читала о ней. Вроде бы кто-то облил ее краской?

— Да, это был акт вандализма. Картина вызвала огромный спор, когда ее повесили в Королевской академии. Не только из-за того, кто на ней изображен, но и потому, что она была создана при помощи слепков с детской ладони. Люди решили, что это возмутительно. Семьи жертв требовали убрать ее, чтобы защитить свои чувства. Даже сама Майра Хиндли хотела, чтобы картину сняли, но этого не случилось. Она провисела все время выставки, что, на мой взгляд, совершенно справедливо. Искусство должно вызывать различные мнения. Должно вызывать эмоции. Искусство должно заставлять нас думать.

Лиз откашливается.

— Когда ты рассказала нам о слухах, мне было интересно посмотреть на разные реакции в группе. Это заставило меня задуматься о деле Макгоуэн. Я не могла перестать думать о нем. Вот в каком случае я знаю, что картина получится, — когда ее идея не отпускает меня.

— Но… но почему это автопортрет?

— Помнишь Ницше? — говорит Лиз. — «Тот, кто сражается с чудовищами, должен быть осторожен, чтобы самому не превратиться в чудовище. И если ты долго всматриваешься в бездну, то бездна будет всматриваться в тебя».

Она буравит меня глазами, и, хотя мне хочется отвернуться, я не могу.

— В душе каждого человека присутствует тьма, — продолжает она. — Именно это и призван показать мой портрет. Мы все способны на злые мысли и злые поступки при определенных обстоятельствах. Я художник, Джо. В этом и заключается моя работа.

— Я не хотела тебя обвинять, я…

— Ты не обвиняла. Ты просто спросила.

— Это то же самое, разве не так?

Лиз сцепляет руки перед подбородком, поставив локти на стол. Ее глаза вспыхивают.

— А если бы я ответила «да, это я»? — произносит она.

Я смеюсь, но звук, который вырывается из моего рта, больше похож на всхлип.

И только когда мы прощаемся и я иду к своей машине, мне приходит в голову, что на самом деле она не сказала «нет».

Глава 35

Когда я возвращаюсь в офис, Дэйв занимается с клиентом. Я падаю в кресло за своим столом, включаю компьютер и погружаюсь в рутинные дела. Все что угодно, лишь бы отодвинуть последние полчаса на задворки сознания. Верю ли я тому, что сказала Лиз? Так вот что означает ее портрет? Исследование чудовища в каждом из нас? Это похоже на правду. Художники действительно часто одержимы определенными сюжетами. Однажды я смотрела серию передач на четвертом канале Би-би-си — «Чем занимаются художники весь день?» — и это было увлекательное проникновение в творческий процесс. Но подобной реакции на мои слова о том, что Майкл журналист, я не ожидала. И мне это не померещилось. Что-то в Лиз определенно изменилось.

Когда клиент уходит, Дэйв откидывается на спинку стула и сцепляет руки за головой.

— Звонил Стив Энрайт. Я думаю, что они намерены купить квартиру в «Морском бризе», но сначала хотели бы еще раз ее осмотреть. Я договорился о встрече на два часа дня.

Мне нужно перестать размышлять о Лиз и заставить себя сосредоточиться на чем-то другом. На рубашке Дэйва в подмышках видны сморщенные пятна — это следы дезодоранта или разводы застарелого пота? Так, неужели я не могу подумать о чем-нибудь более приятном?

— Отлично, — отзываюсь я, записывая время в свой ежедневник. — А Фрэнкисы перезванивали?

— Да. Миссис Фрэнкис беспокоится о соседнем доме. Ну, знаешь, тот, который заброшен. Она боится, что он привлечет внимание бродяг.

— Признаться, я удивлена, что этого еще не произошло. Похоже, кто-то уже пытался проникнуть внутрь.

— Вот именно, — кивает Дэйв. — Я подумываю поговорить по этому поводу в городском Совете. Выяснить причины. Возможно, они смогут принять постановление о принудительном выкупе. Да, кстати, эта женщина снова приходила. Та, что спрашивала о работе.

— Кей?

— Ага. Кажется, хотела узнать, как прошла вечеринка и оказался ли костюм удачным.

Черт побери. Я хотела навестить ее, чтобы сказать, как хорошо все прошло, и еще раз поблагодарить за помощь. Но была столь поглощена происходящим, что совсем забыла об этом. Кей так много хлопотала ради меня. Самое меньшее, что я могу теперь сделать, — это подарить ей открытку с благодарностью и коробку конфет или что-то наподобие.

Остаток рабочего дня тянется мучительно медленно. Время словно остановилось. Все труднее и труднее отмахиваться от утренних событий, пробивающихся сквозь щит, который я воздвигла в своем сознании. Настойчивые мысли-уколы не хотят отступать, как бы я ни старалась их блокировать.

Жена Дэйва — Кэрол — заходит в офис примерно в час тридцать с парой шоколадных эклеров в коробке.

— Я подумала, что вы оба захотите немного побаловаться, — поясняет она.

Кэрол заскакивает к нам постоянно. По словам Дэйва, она ревнива, и с тех пор, как он брякнул ей, что мы с Альфи живем одни, она всегда заглядывает в агентство по пути в парикмахерскую или к дантисту или коротает здесь время перед встречей с подругой в кафе. Надеюсь, теперь, когда я сообщила Дэйву, что Майкл переезжает ко мне, она немного успокоится. Если он ей расскажет. Я думаю, Дэйв втайне горд, что стал предметом такой неуместной ревности, и эклеры, конечно, всегда приветствуются.

Я впиваюсь зубами в шоколадную глазурь, наслаждаясь смешанным вкусом свежего крема и заварного теста. Кэрол Пегтон сидит возле стола мужа, наклонившись к нему и тихо с ним совещаясь. Она часто так делает. Это ее способ помечать территорию, и обычно я не обращаю на это внимания, но сегодня я слышу слова «Камни и руны» и «полиция», произнесенные друг за другом, и навостряю уши.

— Они в магазине уже целую вечность, — говорит она.

Я делаю вид, что работаю на компьютере, но на самом деле просто перемещаю курсор, прислушиваясь к их беседе.

— Я не могу поверить, что она — детоубийца, а ты? Но хотя — откуда нам знать?

Сейчас она говорит своим обычным голосом; ее подозрения о наших с Дэйвом отношениях временно заместились последним поворотом событий в эзотерической лавке. Я думаю о словах Лиз — мол, люди устанут от скандала, если увидят, что Соня продолжает жить обычной жизнью, отказываясь поддаваться на провокации. Но этого пока не происходит.

Дэйв вздыхает:

— Надеюсь, что нет, иначе нас будут осаждать журналисты и все остальные Томы, Дики и Гарри, которые захотят поучаствовать в этом деле.

— Может, она сама их вызвала, — предполагаю я. — Чтобы подать жалобу на ложное обвинение.

Кэрол поворачивается ко мне лицом:

— Но выглядит это не очень хорошо, верно? Полиция в ее магазине на всеобщее обозрение… Люди сделают свои выводы. Я не сказала бы, что после такого у нее особенно хорошо пойдут дела в лавке.

— Никогда нельзя угадать заранее, что может увеличить посещаемость.

Кэрол непонимающе смотрит на меня.

— Джоанна имеет в виду, к Соне Мартинс будет заходить больше народу, чтобы поглазеть на нее, — поясняет Дэйв.

— И попутно купить какой-нибудь набор рун, чтобы два раза не ездить, — острю я.

Дэйв ухмыляется, но Кэрол поджимает губы.

— Как бы там ни было, — фыркает она, — откуда вам знать, что это ложное обвинение?

С облегчением заметив, что время встречи с Энрайтами почти подошло, я встаю и делаю шаг в направлении двери.

— Если бы в этих слухах имелась хоть доля правды, ее бы здесь уже не было. Ее перевезли бы в безопасное место. — Я надеваю пальто и вешаю на плечо сумочку. — До встречи, я поехала продавать квартиру.

— Постарайся не упоминать, что среди нас может прятаться детоубийца, — говорит Дэйв с невозмутимым видом.

Кэрол бросает на него сердитый взгляд.

Мой автомобиль стоит «носом» к морю, а это значит, что мне придется проехать мимо «Камней и рун». Слева, неподалеку от магазина, остановилась полицейская машина, но, хотя позади меня никого нет и я еду довольно медленно — я не вижу, что происходит внутри, потому что окно все еще заколочено. Однако я замечаю впереди Кей. Она ждет, чтобы перейти дорогу, стоя между двумя припаркованными машинами. Я притормаживаю, собираясь помахать ей рукой, но она меня не замечает. Ее взгляд устремлен на другую сторону дороги, на заколоченное окно магазина. Затем Кей глядит на меня через лобовое стекло и, узнавая, делает еле заметное движение. Она поднимает в знак приветствия руку. Теперь прямо за мной какой-то фургон, и я должна ехать дальше. В зеркало заднего вида я вижу, что Кей смотрит на полицейскую машину. Ее лицо ничего не выражает. Оно неподвижно. Как маска.

Глава 36

— Это так не похоже ни на одну из других ее картин. Вот почему я обратила на нее внимание.

Майкл наливает масло на сковороду и начинает поджаривать лук. Он еще не произнес ни слова, но внимательно слушает, пока готовит куриное карри. Приятно, когда для тебя готовят, и ты наслаждаешься цивилизованным вечерним ужином вместо того, чтобы есть с Альфи в пять, как я делала всегда. Все меняется, когда в доме появляется еще один взрослый. Особенно тот, кто любит готовить.

— Я не поверила глазам, когда поняла, что она сделана из клочков бумаги. Но когда я увидела, откуда взялись эти клочки…

Майкл измельчает зубчик чеснока и бросает его на сковороду вместе с луком.

— А как она отреагировала на твой вопрос, не является ли она Салли Макгоуэн?

— Спокойно.

Я пересказываю ее слова о портрете Майры Хиндли, и Майкл кивает:

— Я помню — это показывали в новостях, когда я был подростком.

— Она сказала о том, что тьма присутствует в душах каждого из нас и что мы все способны на зло. В этом и заключается идея портрета. Мысль, которую она пытается передать.

Майкл опрокидывает блюдце со специями в сковороду, и кухня наполняется восхитительным ароматом.

— Не уверен, что все мы способны вонзить нож в грудь маленького мальчика, — говорит он. — Но все же понимаю, о чем она.

Теперь он нарезает кубиками курицу и открывает консервированные помидоры. Я поражаюсь его способности проделывать все это одновременно с вдумчивой беседой.

— Но это еще не все, — продолжаю я. — Лиз была слишком спокойна. Я имею в виду — как бы ты отреагировал на чье-либо обвинение в том, что ты известный преступник? Она что-то скрывает, я уверена. И она определенно странно отнеслась к моим словам о том, что ты журналист.

Его рука, помешивающая еду, замирает. Всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы я поняла: последняя фраза показалась ему важной.

— Как именно она отреагировала?

— Трудно описать, но ее лицо на несколько секунд как бы замкнулось. Она словно ушла в себя, а затем сказала, что вряд ли Соня будет с тобой разговаривать.

— Это не такая уж необычная реакция. Многие люди не доверяют журналистам. Вместе с агентами по недвижимости мы самые ненавистные люди в стране. — Майкл смеется. — Мы будем популярной парочкой, ты и я.

Я открываю бутылку вина, которую мы купили заранее, и наливаю его в два бокала. Майкл закрывает сковороду крышкой, регулируя температуру плиты, и мы отправляемся с бокалами в гостиную.

— И еще, на стене возле лестницы у Лиз висят фотографии.

— Какие фотографии?

Я рассказываю и о них, и о том, что они напомнили документальный фильм, который мы недавно смотрели.

— А сколько лет Лиз?

— Даже не знаю. Я никогда не спрашивала, а она никогда не говорила. Я бы предположила, что ей под шестьдесят. Хотя трудно сказать наверняка. У нее совершенно белые волосы, так что, возможно, она немного старше.

Бокал Майкла уже на полпути ко рту, когда его рука замирает.

— Я знаю кое-кого, чьи волосы поседели за одну ночь, когда им было по сорок, — замечает он. — А как фамилия Лиз? — спрашивает он через несколько секунд. — Она когда-нибудь выставляла свои работы?

— Не уверена. Но она вполне могла бы это сделать. Ее картины, безусловно, заслуживают выставки.

— Очень хорошо. — Майкл берет свой ноутбук со стола. — Давай поищем ее. Посмотрим, есть ли где-нибудь фотографии ее работ.

— Лиз Блэкторн, — говорю я. — Ее фамилия Блэкторн.

Его пальцы застывают над клавиатурой. Он хмурится.

— Что такое?

— Ничего. Просто… нет, ничего. Давай посмотрим, есть ли что-нибудь о ней в Интернете.

Майкл вводит ее имя в строку поиска, обнаруживая разных людей с именем Лиз Блэкторн, но, увы, не ту, что мы ищем. Он пробует «Элизабет Блэкторн» и «Э. Блэкторн», и наконец мы находим ее как «Э. К. Блэкторн» в списке авторов на нескольких сайтах, связанных с искусством и галереями. На одном из них есть ее уменьшенная фотография вместе с изображениями ее работ и краткими описательными пассажами рядом с каждой. Ни одна из картин не имеет названия. Дальше мы находим ее блог «Искусство в приморском городе».

— Смотри, — говорю я. — Тут написано, что она окончила Манчестерскую школу искусств. Но не упоминается, когда именно. По крайней мере, теперь мы знаем, что она не Макгоуэн. Ей бы никогда не позволили остаться в районе Манчестера, верно?

— Да, не думаю, что позволили бы. — В глазах Майкла сосредоточенное выражение, как будто он складывает в уме огромные числа.

— И связь с Манчестером объясняет те ее фотографии на стене.

— Возможно. — Он захлопывает ноутбук и возвращается в «здесь и сейчас». Что-то в его поведении изменилось. Он думает, что это она. Я знаю.

Майкл направляется к двери.

— Я только проверю, как там карри, и положу рис. — Он ухмыляется. — Должно быть, приятно, когда тебя обслуживают «от и до». Интересно, когда же настанет моя очередь?

Я смеюсь, но как только он уходит, перед моим внутренним взором снова появляется ужасная фотография Альфи с торчащим из груди ножом. Она всегда здесь, со мной. Ждет, чтобы застать меня врасплох. Могла ли Лиз сделать эту фотографию, и, если да, как ей удалось заполучить цифровой оригинал? Нет, Кей с Майклом правы. Это была шутка на Хеллоуин, придуманная кем-то из мамаш. Не имеющая никакого отношения к Макгоуэн — ну, прямого, по крайней мере. Хотя, тот аккаунт в «Твиттере» и все литературные цитаты… Вот это могла быть Лиз. Пытающаяся запугать меня, чтобы я наконец заткнулась.

Глава 37

Среди ночи я внезапно просыпаюсь. На часах два тридцать семь, и я в постели одна. После ужина мы с Майклом начали смотреть фильм, но не могли сосредоточиться, поэтому допили вино и улеглись спать пораньше. Мы старались заниматься любовью как можно тише, чтобы не потревожить Альфи. А потом я почти ничего не помню. Должно быть, я очень быстро заснула. Весь этот секс меня утомляет.

Я встаю и открываю дверь спальни. Может, он просто в туалете? Но там его нет, поэтому я крадусь вниз, чтобы посмотреть, чем же он занят. В столовой горит свет, и дверь туда плотно закрыта. Майкл вскидывает голову, как только я вхожу.

— О, привет, — говорит он. — Надеюсь, я тебя не разбудил?

Я качаю головой:

— Что с тобой? Не можешь уснуть?

— Я всегда такой, когда в разгаре новый проект. Никак не могу отключиться.

Он раскрывает объятия, и я устраиваюсь у него на коленях, положив голову ему на шею.

— Примерно то же самое сказала мне вчера Лиз, — отзываюсь я. Он слегка напрягается, и я сажусь ровно. Выражение, мелькнувшее в его глазах, едва уловимо, но ошибки быть не может. Одно упоминание ее имени производит на него странное впечатление.

— Ты думаешь, это она?

— Сейчас я не знаю, что и думать, — отвечает Майкл. — В моей голове — будто мозаика, в которой не хватает ключевого фрагмента. — Он показывает на бумаги, разбросанные по столу. Страницы, исписанные заметками. Перфорированные блокноты с цветными закладками, торчащими по бокам. — Но где-то же он должен быть. Мне просто нужно его найти.

Он кивает на свой ноутбук.

— Я уже общался с «Флинстед энд Мистден Газетт». Взгляни на это и скажи, что думаешь. Это будет выложено завтра на их сайте. — Он щурится на часы в нижней части экрана. — Ну, вообще-то уже сегодня, несколько позже. Это гораздо более короткая версия статьи, которую я хотел написать. Может, я сумею поведать людям кое-что о ложных обвинениях одному из граждан их города.

МЕСТНОЙ ХОЗЯЙКЕ ЭЗОТЕРИЧЕСКОЙ ЛАВКИ ДОСАЖДАЮТ НАРОДНЫЕ МСТИТЕЛИ.

Лживый слух ставит под угрозу жизнь местной лавочницы Сони Мартинс.

В среду, 18 октября, на витрину ее популярного сувенирного магазина «Камни и руны» была приклеена фотография, ложно намекающая на то, что она — детоубийца Салли Макгоуэн.

Ее магазин снова стал мишенью, когда в окно бросили кирпич. Инцидент произошел между 00.30 и 6.30 во вторник, 31 октября. Полиция ищет свидетелей. Инспектор Боб Сандерсон заявил: «Все необходимые проверки были проведены, и я могу подтвердить, что этот слух совершенно не соответствует действительности. Соня Мартинс — уважаемый член общества. Она родилась во Флинстеде, и ее мать прожила здесь всю свою жизнь».

«Мы — маленький город, — также сказал он, — и подобные слухи быстро распространяются. Я бы настоятельно призвал тех, кто это делает, очень тщательно обдумать свои действия, поскольку последствия могут быть серьезными».

Соня Мартинс так расстроена последними событиями, что даже собирается уехать из Флинстеда. «Я знаю, что большинство людей в это не поверили, но некоторые точно верят, и я больше не чувствую себя в безопасности ни дома, ни на работе. Я просто хочу, чтобы тот, кто это делает, наконец прекратил», — сказала она.

В прошлом было четыре случая, когда женщин ложно обвиняли в том, что они являются Макгоуэн, и один из них трагически закончился самоубийством. Любому, у кого есть информация о происшествии во Флинстеде, следует позвонить в полицию по номеру 101.

— Выходит, ты уже поговорил с ней? Почему же мне ничего не сказал?

Майкл пожимает плечами:

— Да как-то из головы вылетело. Извини. После того как в витрину магазина бросили кирпич, она передумала.

— Я не удивлена, бедная женщина. Будем надеяться, что на этом все и закончится.

— Пошли, — говорит Майкл, собирая свои бумаги и запихивая их в портфель. — Давай попробуем немного поспать.

Утром я чувствую себя ужасно. Хорошо, что у меня выходной и что Дэйв наотрез отказался от моего предложения прийти в офис и наверстать упущенное во вторник. Но есть куча дел, которые необходимо сделать сегодня. Мне нужно купить кое-какие мелочи для мамы, которая все еще не оправилась, а также я собираюсь выбрать открытку и благодарственный подарок для Кей. А потом я планирую постирать, погладить и сменить постельное белье. Однако все, чего я действительно хочу, — это вернуться в постель и проспать там неделю.

— Вот что я тебе скажу, — говорит Майкл. — Иди и прими расслабляющую ванну, а я пока отвезу Альфи в школу.

Я обнимаю его:

— Я знала, что есть причина, по которой я позволила тебе переехать!

— Как, есть что-то еще, помимо восхитительного секса и моих превосходных кулинарных навыков?

— Хм, возможно, это тоже как-то повлияло. Ты не хочешь зайти со мной к маме немного позже?

Майкл смеется:

— По-моему, ты слишком торопишь события.

— Сол будет рад тебя видеть. Я подумала, что мы могли бы взять его на прогулку.

Он целует меня в нос, потом в лоб и наконец в губы. От него пахнет зубной пастой.

— Может, и твоя мама тоже будет рада меня видеть, — говорит он.

— Ну и кто теперь торопит события, а?

Мама смотрит «Дома с молотка», когда мы с Майклом заходим к ней с покупками. Она вся закутана в кардиганы и джемперы, и на ней шерстяная шапочка.

— Отопление не работает! — сообщает она, забирая у Майкла сумку. — Ни один из радиаторов не греет как следует!

Майкл дотрагивается до того, что находится в холле.

— Скорее всего, из них просто нужно стравить воздух.

— Да, я понимаю, — отзывается мама. — Только я нигде не могу найти тот маленький ключик.

Я иду вслед за ней на кухню, а Майкл остается возиться с Солом в гостиной.

— Тебе обязательно разговаривать с ним так… лаконично? — интересуюсь я, когда мы отходим на достаточное расстояние. — Я думала, после нашего вчерашнего разговора ты начнешь делать ему поблажки.

— Прости, я не знала, что это лаконично, — отвечает мама. Лаконично.

В дверях появляется Майкл.

— Я могу сделать это отверткой, если она у вас найдется, — предлагает он.

Мама удивленно смотрит на него.

— О, об этом я не подумала. — Она роется в ящике стола. — Какая из них лучше подойдет?

Майкл выбирает нужную и направляется в холл. Потом возвращается за тряпкой.

— Мы же не хотим, чтобы грязная вода капала на ваши ковры, верно?

Я помогаю маме разбирать покупки, пока Майкл бродит по дому, продувая батареи. Мы слышим, как он напевает за работой.

— Спасибо тебе за это, — чопорно произносит мама, когда он возвращается.

Майкл снимает воображаемую кепку.

— Всегда к вашим услугам, миссис Си, — говорит он, и она почти улыбается ему. По крайней мере, пытается.

Перед самым нашим уходом мама окликает его из гостиной:

— Майкл, могу я надеяться, что ты когда-нибудь захочешь присоединиться к церковному хору Флинстеда? — Он в ужасе таращит на меня глаза, а я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. — Просто я не могла не заметить, что у тебя довольно хороший баритон, а у нас всего трое мужчин, и один из них вообще не умеет петь.

Майкл шумно выдыхает.

— Не уверен, что церковный хор — это мое призвание, миссис Си. Но я подумаю.

К тому времени, когда мы добираемся до конца подъездной дорожки вместе с Солом, буксирующим нас на поводке, мы уже не можем сдерживать смех.

— Но ты должен признать, что это прогресс.

— Хм, — усмехается Майкл. — Без такого прогресса я вполне могу обойтись, большое спасибо.

Глава 38

Кей открывает дверь после второго звонка. Она выглядит слегка взволнованной, но быстро берет себя в руки.

— Привет, дорогая, — произносит она. — Извини, я просто хотела пожелать спокойной ночи Маркусу и Келли по «Скайпу». В Мельбурне сейчас девять вечера.

— Надеюсь, я не помешала вам.

— Нисколько. Мы болтали целую вечность, а им уже пора в постель. По-моему, Гиллиан позволяет им ложиться слишком поздно. Заходи и выпей со мной чашечку чая. У меня есть прекрасный морковный пирог, который мы с тобой должны съесть.

— Это очень любезно с вашей стороны, Кей, но на самом деле я только хотела отдать вам вот это.

Она берет подарочный пакет и заглядывает внутрь.

— Шоколадные конфеты. Как мило. Тебе не следовало этого делать. — Кей грозит мне пальцем, но я вижу, что она довольна.

— Извините, что меня не было на месте, когда вы заходили в агентство. Я собиралась отблагодарить вас как следует еще с той вечеринки. Альфи выглядел просто великолепно в костюме Дарта Вейдера.

— Была рада помочь, дорогая. Ты не передумала насчет чашечки чая?

Я не в настроении пить водянистый чай Кей, однако она уже отошла в сторону, пропуская меня внутрь, и неловко говорить «нет». Не после того, как она была так добра.

— Хорошо. Но я не могу засиживаться слишком долго.

Гостиная Кей выглядит точно так же, как и в прошлый раз, когда я была здесь. Каждая поверхность блестит. И пахнет по-прежнему — лимонной полиролью для мебели.

Я наблюдаю за тропическими рыбками, когда через несколько минут она возвращается с подносом.

— Вот, ты разрежешь пирог, а я принесу чайник.

Погружая нож в морковный пирог с глазурью, я замечаю свое отражение в экране ноутбука, оставленного открытым на кофейном столике. Это очень старая модель, но не думаю, что Кей может позволить себе купить новую. Не сейчас, если она изо всех сил пытается найти дополнительную работу.

Мои волосы растрепаны, и я приглаживаю их пальцами. И тут замечаю нечто странное. В этом ноутбуке нет встроенной веб-камеры, хотя Кей сообщила, что закончила разговор со своими внуками по «Скайпу». Я оглядываюсь вокруг, чтобы посмотреть, нет ли внешней камеры, которую она, вероятно, отключила, но нигде ее не вижу.

Это странно. Возможно, она просто использует «Скайп» как бесплатную мобильную связь, без функции видео.

Кей возвращается с другим подносом.

— Какая радость видеть их маленькие лица, — говорит она. — Маркус только что выучил таблицу умножения для числа «три». Он очень развит для своего возраста. А Келли умеет считать до двадцати. Ну, почти.

— Значит, у вас есть переносная веб-камера?

Странное выражение мелькает в ее глазах. Ее шея краснеет. Кей поднимает крышку чайника и помешивает заварку.

— Да, именно так, дорогая. — Она улыбается. — У меня тут все современные штучки, как и положено.

Я вижу, как лихорадочно бьется пульс под тонкой жилкой у нее на шее. Кей лжет. Здесь нет портативной веб-камеры, и она никак не могла общаться по «Скайпу» с Маркусом и Келли. Но зачем ей лгать о чем-то подобном?

— Знаешь что? Я нашла вторую работу, — сообщает она. — В садовом центре в Мистдене. И я приступаю на следующей неделе.

Почему у меня такое чувство, что она намеренно меняет тему?

— Это замечательно! Хорошее дело.

Она разливает чай в чашки. Я замечаю, что ее рука дрожит.

— С вами все в порядке, Кей?

— Я в порядке, дорогая! — уверяет она, но очевидно, что это не так. — Сегодня утром я видела отца Альфи, — оживленно продолжает Кей. Слишком оживленно. — Он очень красивый, правда? Прямо как тот актер, который играет Лютера.

— Идрис Эльба? — Я смеюсь. — Я не собираюсь говорить ему об этом. У него итак завышенная самооценка.

— А чем он зарабатывает на жизнь? — интересуется Кей.

— Он внештатный журналист.

Кей с дребезгом опускает чашку на блюдце.

— Значит, сейчас он ночует с вами?

— Да. Вообще-то он уже переехал.

— Мне казалось, ты говорила, что тебе нравится жить отдельно. — Она произносит это почти сердито, будто я в чем-то ее подвела.

— Мы так и жили. Но теперь все изменилось. Он хочет, чтобы мы делали все как положено.

— Это фантастическая новость, дорогая! — Кей улыбается, однако это не совсем помогает. В ее глазах — странное застывшее выражение, словно мысленно она находится где-то в другом месте. То же самое выражение, похожее на маску, я видела на ее лице, когда она смотрела через дорогу на полицейскую машину.

— Да, так и есть. — Я откусываю несколько кусочков морковного пирога. Это очень вкусно, и я вспоминаю, что еще не завтракала. Неудивительно, что я так голодна.

— Еще чаю, милая?

— Нет, спасибо. Мне пора идти, Кей. Сегодня меня ждет много дел.

— Да, конечно. И меня тоже.

Когда я дохожу до конца подъездной дорожки, то встречаюсь здесь с почтальоном, доставляющим ей почту. Он выглядит немного спешащим, и я предлагаю помощь — беру у него пачку писем и возвращаюсь, чтобы передать Кей. Но та уже ушла в дом и закрыла входную дверь. Это странно. Раньше она стояла на ступеньках и махала рукой на прощание.

Я проталкиваю письма в щель ее почтового ящика и не могу удержаться, чтобы не взглянуть на конверты. Все они помечены штампом «Вернуть отправителю», а адреса получателя подчеркнуты толстой черной линией. Они все одинаковы. Адрес в Мельбурне, Австралия.

Глава 39

Когда я возвращаюсь домой, ожидая увидеть Майкла там, где его оставила — сгорбившегося над обеденным столом в окружении бумаг, — дом уже пуст, а стол прибран. К чайнику прислонена записка, написанная его крупным уверенным почерком.

«Кое-что всплыло. Надо возвращаться в Лондон. Позвоню тебе. Майкл».

Я перечитываю ее снова, словно она каким-то образом может превратиться из трех коротких фраз в сообщение, которое откроет мне нечто полезное. Например, что именно «всплыло», почему он должен вернуться в Лондон, и как надолго все это затянется. Конечно, Майкл мог бы оставить немного больше информации. Например, я хотела бы знать, когда он собирается обратно. Будет ли это сегодня днем? Сегодня вечером? Завтра? Я не нуждаюсь в детальных подробностях его маршрута, но разве ему обязательно быть таким раздражающе-загадочным?

Я звоню ему на мобильный, однако тот сразу переключается на голосовую почту. Неудивительно — как раз в это время Майкл должен находиться за рулем. Я не оставляю никаких сообщений, уверенная, что он позвонит мне, как только приедет. Но почему он не сделал этого еще до отъезда, зная, что я всегда держу телефон при себе? Что за великая спешка? Ведь пара минут ничего бы не изменила.

Я бреду через гостиную и плюхаюсь на диван. Он бросил свой джемпер скомканным на спинке кресла, а грязную чашку и тарелку оставил на кофейном столике. На ковре, где он ел перед телевизором, — крошки от тостов, правда, их не так много, но достаточно, чтобы вызвать у меня досаду.

Проблема в том, что я много лет жила одна и не привыкла делить пространство с мужчиной. Конечно, у меня есть Альфи, но это совсем другое дело. Он же еще ребенок. Я рассуждаю неразумно, я знаю. На самом деле это замечательно, что Майкл теперь живет с нами. Приятно прижиматься к нему в постели. Ходить вместе на прогулки с Солом. А карри прошлым вечером было просто восхитительным! Но хотелось бы, чтобы он разговаривал со мной перед отъездом.

Прошло два часа, а Майкл все еще не выходил на связь. Я пыталась дозвониться до него по меньшей мере семь раз и потеряла счет отправленным сообщениям. Сегодня утром я слышала, как он обещал Альфи забрать его из школы, но Майкл ни за что не успеет вернуться к этому времени. Что я скажу Альфи, когда он спросит, где отец и приедет ли он домой к чаю? Неужели теперь все будет именно так? Неужели Майкл настолько поглощен работой, что забывает обо всем остальном, включая меня и Альфи?

Возможно, он думает, что сможет просто продолжать жить как всегда, не отчитываясь ни перед кем, кроме себя, втискивая общение с нами в то время, которое оставляет на задворках своего настоящего мира. Мира, который для него важнее всего: его работы. Ирония в том, что сейчас у него на уме совсем другая женщина — Салли Макгоуэн.

Звонит телефон. Лучше бы это был он.

— Привет, дорогая, я подумала, что пришло время поговорить по душам. Я сейчас в Коста на перерыве между просмотрами. — Голос Тэш — словно вспышка нормальности. Долгожданная передышка от изводящего меня беспокойства.

— Где именно?

— На Гринвич-Черч-стрит.

Я представляю, как она сидит на одном из коричневых кожаных диванов с большой белой плоской тарелкой и черничным кексом, наблюдая в окно за суетой Гринвича, и мне больше всего на свете хочется тоже оказаться там — наслаждаться перерывом в середине дня, жаловаться на работу и планировать наш следующий вечер.

— Как жизнь в Плезантвилле? — усмехается Тэш.

— Не очень-то приятная. Хотя Майкл переехал ко мне, так что… все не так уж плохо.

— Что-о-о?! И когда же? Почему ты мне ничего не сказала?

— Потому что это только произошло. Правда, теперь он свалил в Лондон и не сообщил мне, когда вернется.

— Тпру. Осади немного назад. Расскажи обо всем с самого начала.

И я пытаюсь подытожить все, что происходило в последние несколько недель: слухи и все остальное (хотя не упоминаю о Лиз, на всякий случай, если она действительно Макгоуэн) вплоть до того момента, когда я нашла записку Майкла у чайника.

— Черт возьми, — говорит Тэш. — А я-то думала, что наиболее захватывающее событие во Флинстеде — это тот случай, когда твоя мама выиграла самый большой кабачок на прошлогодней выставке растений и продуктов.

— Очень смешно.

— А если серьезно, давай сначала решим самый простой вопрос. Если Майкл обещал позвонить тебе, значит, он позвонит. Мужчины безнадежны, когда речь заходит о конкретных деталях. Томми точно такой же. Иногда это все равно что пытаться выжать из камня кровь. Если честно, дорогая, вам обоим потребуется время, чтобы привыкнуть друг к другу. В смысле, я знаю, что вы знакомы целую вечность, но это совсем другое. Теперь вы живете вместе, и в некотором роде это больше похоже на новые отношения.

— Ну, в том-то и дело, — отзываюсь я. — Именно так я это и ощущаю. И что, если он считает само собой разумеющимся, что я буду сидеть здесь с Альфи на правах запасного аэродрома? Потому что так было всегда.

— Значит, тебе придется устанавливать новые правила. Поговори с ним, Джо. Мужчины не такие, как мы. Они ничего не замечают, а если и замечают, то в девяти случаях из десяти понимают неправильно. И приходится объяснять им по буквам. — Она смеется. — Желательно односложными словами. И если у тебя есть один из неоновых сигнальных огней, убедись, что ты помигала им несколько раз, чтобы указать ему путь домой.

Все та же старая добрая Тэш. Она всегда умудряется найти правильные слова. Майкл, очевидно, просто загружен какими-то важными делами. В конце концов он позвонит мне, и тогда мы сможем поговорить. А если пока не сможем, если он снова взял след и делает что-то ради заработка, чем в наши дни приходится заниматься независимым журналистам, дабы оставаться на плаву, то скоро мы все равно найдем время для разговора. Я реагирую слишком остро. Срываться куда-то в любую минуту — это часть его работы. Я уже должна была это понять.

— Что же касается других событий, — продолжает Тэш, — то не знаю, что и думать. Если зловещие твиты с угрозами в адрес ребенка — чья-то шутка на Хеллоуин, то эта шутка крайне дурного свойства. Может, твоя приятельница Кей права, и это та женщина из сообщества нянь. Как ее зовут?

— Дебби.

Я не собираюсь вдаваться еще и в подробности о Кей. Это уже чересчур для одного телефонного разговора, и я не хочу, чтобы Тэш подумала, будто я поселилась в гадючьем гнезде. Кроме того, скоро мне нужно забирать Альфи.

— Я бы на твоем месте подняла этот вопрос в следующий раз, когда ты увидишь их всех на вашем шабаше, — говорит Тэш. — Смотри, кто покраснеет. Тогда ты сможешь узнать, кто это сделал, и впредь держаться от этого человека подальше.

— Дело в том, Тэш, что это может быть кто угодно. Вот что самое ужасное.

Глава 40

Не успеваю я отложить телефон после разговора с Тэш, как он тут же звонит снова. На сей раз это Майкл. Самое время. Наверно, он просто взглянул на часы и вспомнил о своем обещании Альфи.

— Джо, послушай. Ты могла бы как можно скорее сесть на поезд и встретиться со мной на Рассел-сквер?

— Ты шутишь? Ради чего, черт возьми?

— Мне требуется от тебя серьезная помощь. Мне нужно, чтобы ты вместе со мной поговорила с Лиз.

— Зачем мне для этого ехать на Рассел-сквер? Лиз живет за углом.

— Нет. Она остановилась в отеле «Холидей-инн» в Блумсбери. Она прибыла на съезд художников. Я только что видел, как она регистрируется.

— Боже мой, Майкл. Ты следишь за ней?

Он вздыхает:

— Послушай, я тебе этого не говорил, но мы уже общались с ней раньше. Мне дал ее имя один знакомый, тот самый бывший хакер, о котором я тебе однажды рассказывал.

— Подожди минутку. О чем ты говоришь?

Майкл делает глубокий вдох:

— Мне дали имя Э. К. Блэкторн как возможную зацепку. Когда-то она была арт-терапевтом и работала в Грей-Уиллоу-Грейндж, реабилитационном центре, куда Салли Макгоуэн отправили ребенком.

— Почему ты не сказал мне об этом вчера вечером? Зачем ты притворялся…

— Пожалуйста, Джоуи, просто послушай. Мне сообщили, что у нее с Макгоуэн были хорошие отношения и они поддерживали связь. Мне сказали, что… — Он откашливается. — Мне сказали, что они были любовницами.

— Черт возьми!

— Как только ты заговорила об автопортрете в студии твоей подруги Лиз, у меня возникло странное ощущение, что это та самая женщина, с которой я уже когда-то беседовал. А потом, когда ты упомянула, что ее фамилия Блэкторн, я больше не сомневался. До этого момента я знал ее только как Э. К. или Элизабет Блэкторн. Впервые я связался с ней через ее блог. Она согласилась дать мне по телефону короткое интервью о своей работе в Грей-Уиллоу-Грейндж. Вот так это и было. Я ни словом не обмолвился о том, что хочу разыскать Макгоуэн. Это бы ее отпугнуло. Я просто сделал вид, что мне интересно написать статью о реабилитации детей-правонарушителей и о том, что мы слышим только о неудачах в этом деле и никогда об успехах. Она заглотила приманку.

— Продолжай, — говорю я.

— Мы очень хорошо поладили. Я довольно много узнал об арт-терапии и ее использовании в работе с трудными детьми. Ну, ты знаешь, дети с задержками речи или без эмоциональных навыков, позволяющих говорить о том дерьме, через которое они прошли; и такие специалисты, как арт-терапевты, способны из них что-то вытянуть. После нашего первого разговора по телефону мы договорились о личной встрече, чтобы еще раз побеседовать. Лиз предложила кафе на Олд-Кент-роуд, и я встречался с ней там в середине каникул. Помнишь, когда я возвращался, чтобы разобраться с квартирой? Я признался ей, что на самом деле хотел бы собрать достаточно материала, чтобы написать книгу. Но по-прежнему не упоминал имени Макгоуэн. Я говорил о других, более поздних случаях.

Удивительно, но именно Блэкторн работала с Салли. Она сказала, что слышала от кого-то из старых знакомых, что Макгоуэн, возможно, согласится наконец поговорить. Ее всегда раздражало, что популярная пресса не верила ее утверждениям о том, что это была игра, которая пошла неправильно. Блэкторн сказала, что Макгоуэн хотела бы изложить свою версию произошедшего, поскольку в десять лет ей не удалось это сделать в полной мере. Половину материалов о жестоком обращении, которому она подвергалась, так и не изучили досконально в ходе судебного разбирательства. Неудивительно, что пресса так на нее набросилась. Лиз уточнила, что Салли заговорит только в случае, если будет уверена, что анонимность ее самой и ее семьи сохранится.

— Ее семьи? Неужели она до сих пор с ними общается?

— Ты про Макгоуэнов? Я в этом сомневаюсь. Нет, полагаю, Салли имела в виду свою собственную семью. Мужа, если он есть. И у нее был ребенок. Я не спрашивал Лиз, поддерживает ли она связь с Салли, и она не говорила сама, но у меня возникло чувство, что это так. Мне казалось, что мы с ней наконец чего-то достигли и со временем, если Лиз будет достаточно доверять мне, она, возможно, согласится организовать мою встречу с Макгоуэн.

— Почему же ты не посвятил в это меня?

— Потому что я не знал, что это твоя Лиз, пока ты не рассказала мне о ней вчера вечером. Я даже подумать не мог, что она живет здесь, во Флинстеде. А потом, узнав, что ты упомянула у Лиз мое имя в связи с Соней Мартинс и с тем, что я хочу взять у нее интервью, я понял — игра окончена, и оказался прав. Лиз связалась со мной сегодня утром и заявила, что ей очень жаль, но она больше ничем не сможет мне помочь. Она сказала, что совершила ошибку и сама идея поговорить с Макгоуэн была неуместной, что она понятия не имеет, где та находится, и мне следует сосредоточиться на других случаях, о которых я говорил. Ей известно, где и кто теперь Салли Макгоуэн, Джо. Я в этом убежден. Вероятно, Лиз переехала во Флинстед, чтобы быть рядом с ней. Пожалуйста, приезжай, Джо. Она только взглянет на меня и закроет рот на замок, но если ты тоже будешь там…

— А как же Альфи? Уроки скоро заканчиваются. Какого черта ты не сказал мне все это раньше, чтобы я могла поехать с тобой?

— Я не был уверен, что она прибудет на съезд. Это могло оказаться напрасным путешествием.

— Я не могу попросить маму забрать его. Она все еще плохо себя чувствует. Ты же знаешь.

Майкл вздыхает:

— Вот дерьмо. Я об этом не подумал. Может, ты пригласишь кого-нибудь из вашего сообщества нянек присмотреть за ним? Пожалуйста, Джоуи. Если я найду Макгоуэн и поговорю с ней, то уверен, что смогу рассказать ее историю так, как она захочет. Я не сделаю ничего, что поставит под угрозу ее анонимность. — Майкл делает паузу. — Встретимся на Ливерпуль-стрит, — продолжает он. — Если ты успеешь на ближайший поезд, то будешь здесь в три тридцать пополудни.

Я не могу проигнорировать отчаяние в его голосе и чувствую, что начинаю колебаться:

— Ну, пока еще я найду кого-нибудь, кому доверю присматривать за Альфи… Возможно, Фатима согласится или Тери Монктон.

— А как же Кей? Ты говорила, что они с Альфи отлично находят общий язык.

— Так и есть, но… ох, не знаю. Не знаю, что сейчас творится с Кей. Я думаю, что она лгала мне. Лгала всем нам. Я лучше попрошу кого-нибудь другого, кому доверяю. Оставь это мне. Я позвоню тебе через некоторое время и дам знать, если у меня получится. Иначе… иначе тебе придется самому разговаривать с Лиз.

Я нажимаю на звонок уже в третий раз. Фатима, должно быть, куда-то вышла. Я бросаю взгляд на крыльцо Кей. Она и раньше говорила, что с радостью присмотрит за Альфи, и я не сомневаюсь в ее согласии, так что же меня останавливает? До сегодняшнего утра я бы не колеблясь попросила ее об этом. Альфи был бы просто счастлив провести время с Кей и ее тропическими рыбками. И она, вероятно, избаловала бы его окончательно.

Но все же что-то подсказывает мне, что это не очень хорошая идея. Какое-то смутное предчувствие. Между ней и ее дочерью происходит нечто странное. Это очевидно. Иначе зачем возвращать все письма Кей обратно? И почему Кей чувствует необходимость лгать о том, что общается в «Скайпе» со своими внуками? В этом нет никакого смысла. Лучше позвонить кому-нибудь из наших нянь — возможно, они мне помогут. Однако я не хочу просить Дебби.

И тут я вижу Карен, проходящую мимо. Она идет по противоположной стороне улицы и поначалу не замечает меня, а заметив, сразу переходит дорогу, направляясь ко мне.

— Привет. Ты уже оправилась от той ужасной вечеринки?

— Почти.

Почему бы не попросить ее? Альфи уже знаком с ее квартирой. В тот вечер он действительно чувствовал себя там как дома, глядя «Холодное сердце» вместе с Хейли. Хотя, конечно, Карен в первую очередь нужно заботиться о маме.

— Что случилось? — спрашивает Карен.

— Слушай, не могла бы ты оказать мне огромную услугу и забрать Альфи из школы сегодня днем, чтобы присмотреть за ним несколько часов? Только я боюсь тебя этим слишком сильно напрячь. У тебя и так с мамой хлопот полон рот.

— Конечно, я его заберу. На самом деле нам обеим легче, если Хейли поиграет с другом. Она часто требует внимания, а мама слишком добра, чтобы отказать, даже когда я вижу, что она устала.

— Карен, большое спасибо! Я ненавижу просить неожиданно, но мне срочно нужно кое-что сделать в Лондоне. Я вернусь до семи. В семь тридцать — самое позднее.

— Не спеши, оставайся там столько, сколько потребуется. Хейли будет в восторге. Я говорила, что она считает Альфи своим бойфрендом? С тех пор, как они вместе смотрели «Холодное сердце».

Я смеюсь:

— Не уверена, что сын это понимает.

— У нас на ужин сосиски с картофельным пюре. Альфи это ест? Я могу приготовить что-то другое, если он не захочет.

— Нет, это было бы замечательно, Карен. Спасибо. Я позвоню в школу и предупрежу школьную администрацию. Запиши мой номер.

Карен достает телефон и добавляет мое имя к контактам.

— Я пришлю тебе сообщение, — говорит она. — Тогда сможешь сохранить мой.

— Спасибо тебе огромное! Не передать словами, как я благодарна. Я пришлю тебе и мамин номер, на непредвиденный случай. Она сейчас не очень хорошо себя чувствует, иначе я попросила бы ее.

— Никакого непредвиденного случая не будет, — успокаивает меня Карен. — Хотя Хейли, возможно, станет настаивать на новом просмотре «Холодного сердца», так что Альфи может решить, что его пора спасать. — Она глядит мне через плечо и улыбается. — Привет, Кей. Как дела?

Я оборачиваюсь и вижу Кей, стоящую у себя на пороге. Она протирает тряпкой наружную сторону входной двери. О нет. Ее лицо. Должно быть, она слышала каждое слово, думая о том, почему я не попросила ее. Она воспримет это как намеренное пренебрежение. Я знаю, что так и будет.

Кей машет нам тряпкой и здоровается. Я открываю рот, чтобы что-то объяснить, но она уже вошла в дом и закрыла входную дверь. Ну что ж, сейчас я ничего не могу с этим поделать.

Глава 41

Станция Ливерпуль-стрит переполнена, а ведь сейчас еще даже не «час пик». Я покинула Лондон четыре месяца назад, прожив здесь почти пятнадцать лет и чувствуя себя как дома. А теперь я тут словно гость. Мне ошеломляет количество людей, скорость, с которой они движутся; какофония голосов и звуков, бомбардирующих мои уши; запахи еды, доносящиеся из закусочных. Я чувствую себя деревенщиной, ослепленной яркими огнями большого города.

Я вздрагиваю, когда Майкл касается моей руки. Он одет в свое серое шерстяное пальто и выглядит учтивым и брутальным одновременно. Я вспоминаю слова Кей о том, что он похож на Идриса Эльбу, и улыбаюсь. Затем в памяти всплывает тот неловкий момент, когда она услышала о моей просьбе Карен присмотреть за Альфи, и смущение снова меня накрывает.

Майкл легко целует меня в губы, потом берет за руку и мягко ведет к метро.

— Так, куда мы едем теперь?

— На Корам-стрит. Она в «Холидей-инн». Съезд художников заканчивается в четыре, и я подумал, что мы могли бы выпить в баре, а потом подождать ее в фойе. Может, будет лучше, если ты первой подойдешь к ней?

— И что я ей скажу? — Мне бы не хотелось удивлять Лиз подобным образом. Особенно после того, что произошло вчера в ее доме. Как она отреагирует, увидев меня?

— Давай разберемся с этим, когда приедем туда. Я просто хочу, чтобы ты убедила ее в моих намерениях. Дай ей понять, что и она, и Салли могут доверять мне.

— Но почему бы нам не подождать, когда она вернется домой? Зачем преследовать ее вот так?

— Потому что ей легче захлопнуть дверь перед нашим носом на пороге собственного дома. Лучше встретиться с ней в общественном месте. Даже если Лиз попытается уйти, мы сможем шагать рядом с ней. А если она не пожелает говорить с нами, ей все равно придется нас слушать.

Видимо, так в нем проявляется репортерское упрямство. Решимость заставить кого-то говорить, чтобы добиться своего любой ценой.

Мы едем по центральной линии до Холборна, а затем, щурясь от яркого ноябрьского солнца, идем пешком до Рассел-сквер. Я стараюсь изо всех сил поспевать за широкими шагами Майкла. Он знает эту часть Лондона гораздо лучше, чем я, и через несколько минут мы уже входим в «Холидей-инн». Не могу поверить, что согласилась на это, но надо признать — это очень волнующе. Я ощущаю себя частным детективом. Неудивительно, что Майкл иногда такой скрытный, если для поиска материалов ему приходится прибегать к методам подобного рода.

Мы проходим к бару, и Майкл достает бумажник.

— Что ты хочешь выпить?

А что я хочу выпить? Сейчас я ношусь на адреналине и не в состоянии ясно мыслить. Самое последнее, в чем я нуждаюсь, — это алкоголь.

— Кока-колу, пожалуйста.

Майкл заказывает мне колу, а себе — светлое пиво.

Он указывает на меню на стойке.

— Может, хочешь чего-нибудь поесть?

Я качаю головой. Теперь, когда мы уже здесь, я чувствую тошноту и тревогу. Майкл расплачивается за напитки, и мы уединяемся за столиком в тихом уголке, откуда видны большие настенные часы и стеклянные двери в фойе.

— Пока я ждал тебя на Ливерпуль-стрит, — говорит Майкл, — то ломал голову, почему Лиз так быстро решила свернуть общение со мной. Я ведь уже кое-чего от нее добился.

— Это же очевидно, разве нет? Пока она думала, что ты просто какой-то журналист из Лондона, интересующийся реабилитацией детей-правонарушителей, все выглядело иначе. Но теперь, когда она знает, что ты мой партнер и хочешь взять интервью у Сони Мартинс по поводу ложных обвинений, все это чересчур близко к дому.

Майкл делает большой глоток пива.

— Но, возможно, дело не только в этом.

— Что ты имеешь в виду?

— А вдруг я прав, и Лиз точно известно, где находится Макгоуэн? И что, если вы обе знакомы с ней, и поэтому Лиз больше не хочет со мной разговаривать? Потому что боится, что ты все узнаешь.

Плохие мысли лезут мне в голову. Если Майкл прав, то Лиз и Салли, должно быть, напуганы до смерти. С самого начала, когда я впервые упомянула об этой сплетне. Напуганы настолько, чтобы захотеть пресечь слухи прежде, чем они принесут еще больше вреда? Настолько, чтобы писать мне угрожающие твиты от имени Салли Мак? Чтобы обработать школьную фотографию?

Я не знаю, хорошо ли Лиз разбирается в компьютерах, но у нее есть свой блог, так что она должна быть достаточно подкована в этом деле. Но как она могла попасть в школу, чтобы оставить фотографию в почтовом ящике на двери кабинета? Разве мистер Мэтьюз не сказал, что миссис Хейнс нашла ее там, когда пришла утром? И главное — как вообще Лиз могла узнать о существовании этой фотографии? Она не имеет никакого отношения к начальной школе Перридейл. Нет, тот, кто ее оставил, должен был иметь доступ в школу с самого утра, а кроме людей, которые там работают, это может быть только…

И тут что-то будто щелкает у меня в мозгу. Когда Тери Монктон застала меня в ожидании мистера Мэтьюза, кипящую от злости, она сказала, что пришла на собрание родительского комитета. Мог ли кто-нибудь из его участников бросить фотографию в ящик в то время, когда никто не смотрел?

Майкл прищуривается:

— Что такое? О чем ты сейчас думаешь?

— Даже не знаю. Я начинаю подозревать почти всех знакомых. Это просто смешно.

Он достает телефон.

— Вот, взгляни-ка на это. Мне удалось раздобыть несколько фотографий от одного из моих источников. На них Салли Макгоуэн, когда она была молодой женщиной.

Он показывает мне три черно-белых снимка. Фотографии старые, поэтому качество не очень хорошее. Я изучаю первую из них. Это не те снимки, которые знакомы мне по Интернету. Она держит на руках маленького ребенка и говорит что-то резкое человеку, который ее снимает. Лицо Салли искажено гневом. Малыш выглядит испуганным: он вцепился в лацканы пальто матери и пытается спрятать голову в углублении ее шеи.

Второе фото сделано на рыночной площади. Нагромождение торговых ларьков и прилавков с фруктами и овощами, кастрюлями и сковородками. Женщина с темными волосами, собранными в пучок, рассматривает яблоки. Виден только ее профиль, но я полагаю, что это тоже Макгоуэн. Она держит за руку маленького ребенка. Того же ребенка, что и на первом снимке.

На третьей фотографии дом, снятый ночью. А вот это я уже видела раньше. Переднее окно разбито, и на подъездной дорожке стоит полицейский, спиной к зданию. Краской на двери намалевано слово «детоубийца». Непроизвольная дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Я снова смотрю на профиль Макгоуэн, когда она тянется за яблоком. Что-то в ее переносице кажется мне смутно знакомым. Я никогда не видела ее фотографий с такого необычного ракурса. Она действительно мне кого-то напоминает. Но кого же? Я прижимаю кончики пальцев к вискам. Может, если я надавлю достаточно сильно, то получится вспомнить.

Я возвращаюсь взглядом к ребенку. Новая мысль кружится в моей голове, обретая форму. Когда это наконец происходит, меня словно бьет током.

— О боже, Майкл. Возможно, я знаю ее дочь. Дочь Салли Макгоуэн! Я могу ее знать!

Майкл выдыхает сквозь сжатые губы:

— Что ж, это определенно расширяет для нас поле деятельности.

— А если Лиз знакома с Макгоуэн, то и с ее дочерью тоже!

Перед моим мысленным взором проносятся образы, напоминающие кадры из фильма: выражение лица Лиз, когда я впервые упомянула о слухах. Ее большие, пытливые глаза. То, как она небрежно потянулась за оливкой. Слишком небрежно, как я теперь понимаю. Удивление на лице Карен и то, как она смотрела на меня в сообществе нянь, когда Кэти требовала рассказать всем о том, что я слышала.

Я медленно выпрямляюсь на стуле. Возникает еще один образ. Карен и ее мать, глядящие на меня через окно агентства. Мать, обернувшаяся назад, когда они удалялись. Это странное выражение на ее лице. Карен отчаянно хотела быть ответственной за музыку в игре «Передай посылку». Она вызвалась добровольно, намеренно позволив Альфи выиграть главный приз. Пригласила нас к себе домой, чтобы познакомить с матерью. Она и ее муж занимаются компьютерной графикой. Она бы точно знала, как изменить фотографию, верно? И — о боже! — она секретарь родительского комитета! Если кто и мог бросить фотографию в почтовый ящик до прихода миссис Хейнс, так это она!

Я думаю о том, что Альфи сейчас находится в квартире Карен, и страх скручивает мои внутренности. Что ответила Карен, когда я спросила, почему она так быстро увела его с пляжа? Она сказала, что спешила отвезти мать к врачу. Что, если она солгала? Что, если она все это время пыталась его похитить? Что, если мать Карен — Салли Макгоуэн и Карен сообщила ей, что именно я распространяю сплетню? Они бы возненавидели меня за это, ведь так? За то, что я подвергаю их риску.

Затем я вспоминаю свой ночной кошмар: Салли Макгоуэн, стоящая в ногах моей кровати с руками в крови. Как же она выглядела… как же она была похожа на Карен! Я вскакиваю так быстро, что чуть не опрокидываю стул. Он взвизгивает, дребезжа по кафельному полу.

— О боже, Майкл. Альфи у них! Мы должны немедленно вернуться!

— У кого Альфи?

— У мамы Хейли, Карен! Карен только что забрала нашего сына из школы. Я думаю, она дочь Салли Макгоуэн. Она должна винить меня за то, что я распускала о ней слухи. Альфи в опасности, Майкл. Мы должны ехать сейчас же!

Глава 42

Я хватаю свою сумку:

— Мы должны выбраться отсюда! Нам надо позвонить в полицию. И маме. Мне нужно сообщить ей, что случилось. И в школу тоже!

Майкл встает и кладет обе руки мне на плечи.

— Подожди минутку. Давай рассуждать логически. Даже если ты права и Карен — дочь Макгоуэн, зачем ей вредить Альфи?

— Чтобы наказать меня за распространение слухов. О боже! Что, если Макгоуэн причинит ему боль?

— Джоуи, ты говоришь ерунду.

— Нет, это ты говоришь ерунду! Почему ты по-прежнему спокойно сидишь здесь, когда Альфи может быть в опасности?

Я выбегаю из бара в фойе. Майкл бросается за мной. Теперь я выхожу из стеклянных дверей на улицу. Там начался дождь, и кто-то едва не выкалывает мне глаз, пробегая с зонтиком мимо. После тишины отеля шум уличного движения кажется громким и назойливым. Слишком много людей движутся слишком быстро. Я стою у них на пути и не знаю, что делать и куда идти. Я шарю в своей сумке в поисках телефона: там еще осталось приложение «Убер» или я его удалила? Где же этот чертов мобильник? Он должен быть где-то здесь.

Майкл хватает меня за руку и тащит обратно в отель. Люди таращатся на нас, будто мы устроили семейный скандал на улице, но мне все равно. Плевать, что они могут подумать. Все, чего я хочу, — это вернуться домой и забрать Альфи. Держать его в своих объятиях и никогда не отпускать.

Голос Майкла звучит у меня в ушах.

— Неужели ты всерьез считаешь, что после тридцати шести лет свободы Салли Макгоуэн — или ее дочь — будут готовы на все, подставляя под угрозу анонимность Салли? Они не причинят вреда маленькому мальчику в присутствии Хейли. Да и зачем им это?

Если бы Майкл не держал меня за руку, впиваясь в мои глаза цепким взглядом, думаю, я бы рухнула на тротуар. Все мое тело сотрясает дрожь. Я плачу, как ребенок.

— Они не станут рисковать своей жизнью и спокойствием Хейли только ради того, чтобы преподать тебе урок за распространение слухов. — Майкл все еще крепко держит меня. — Они исчезнут, если решат, что им угрожает опасность. Снимутся с якоря и начнут новую жизнь где-нибудь в другом месте.

Он прав. Мать Карен умирает. Достаточно лишь взглянуть на нее, чтобы это понять. Она даже не живет во Флинстеде. Она просто приехала погостить, чтобы Карен могла о ней позаботиться. А Лиз много лет проживает во Флинстеде. Она так и сказала, когда мы с ней встретились впервые. Если она переехала туда, чтобы находиться поближе к Макгоуэн, значит, Салли тоже живет там уже много лет. Салли никак не может быть матерью Карен. Я все неправильно поняла. Но если это не Карен, то кто тогда? Кто еще мог обработать эту фотографию и подбросить ее в школу?

Майкл отводит меня обратно в бар и покупает мне бренди. Он бросает взгляд в сторону фойе.

— Уже почти четыре часа. Лиз скоро должна выйти с собрания. Давай посидим здесь, чтобы не потерять ее из вида.

— Покажи мне еще раз эти фотографии, — прошу я, когда мы устраиваемся за другим столиком. У меня ужасное предчувствие, что Лиз, бросив на нас единственный взгляд, исчезнет прежде, чем мы успеем поговорить с ней. Если Майкл прав и Макгоуэн — это кто-то, кого мы с Лиз обе знаем, то, конечно, я смогу узнать ее, если хорошенько присмотрюсь к снимкам. Этот нос все-таки не дает мне покоя.

Я медленно просматриваю фотографии, изучая каждую в деталях.

— Где, говоришь, ты их взял?

— От моего знакомого в полиции. Ему удалось выудить их из архивов. Они никогда не публиковались, но… ну, он мне кое-чем обязан.

Я не спрашиваю, чем именно, и не знаю, может ли все это навлечь на Майкла неприятности, если всплывет на свет. Наверно, лучше мне этого не знать.

— Ты уверен, что они никогда не публиковались?

— Да. На сто процентов уверен.

— Странно, потому что я определенно видела этот дом раньше. Должно быть, в какой-то момент снимок все же попал в Интернет.

— Сомневаюсь. Ни один из них так и не был обнародован в прессе.

— Но я его видела, я знаю. Это почти, как если бы…

— Почти, как если бы что?

Мне только кажется. Должно быть, так и есть, да. Но мне представляется, что я видела этот дом в реальной жизни. Как будто я стояла в той же позе, что и тот, кто снимал, и видела его собственными глазами. Однако это невозможно. Ошибочное чувство «дежавю», вот и все. Такое иногда случается. Наверно, он немного похож на дом моих бабушки и дедушки в Ромфорде.

— Когда была сделана эта фотография, ее звали Салли Холмс, — поясняет Майкл. — Тогда она была замужем за парнем по имени Бенджамин. В Ковентри.

Бенни. Бенни и Сэл.

Бенни и Сэл? Это странно. Что заставило меня так подумать?

— Он знал, кто она такая?

— Вот этого я и не могу выяснить. Бенджамин Холмс, похоже, исчез с лица земли. А значит, он, скорее всего, тоже получил новую личность. Джоуи, ты в порядке?

Я с трудом сглатываю. Почему я вдруг вспомнила, как ребенком играла в том палисаднике? Я схожу с ума. Должно быть, схожу. Я ведь играла в саду у бабушки и дедушки в Ромфорде, видимо, он и всплыл в моей памяти. Мне кажется, у мамы есть старый полароидный снимок, на котором я сижу возле клумбы с куклами. Это одна из немногих фотографий, оставшихся у нее с тех давних пор. Большинство из них погибло в огне.

Огонь. Какое-то странное чувство возникает в моей душе. Ощущение опустошения.

— Как звали ее дочь?

Майкл проверяет записную книжку в кармане.

— Люси.

Люси. Нет. Нет, этого не может быть. Я закрываю глаза и возвращаюсь в то время, когда, будучи маленькой девочкой, вжалась в подушку, застыла от страха и смущения. Пожарный тянется ко мне и вытаскивает меня из-под одеяла своими большими руками в перчатках. Его ласковый голос звучит в моих ушах.

«Я отведу тебя к маме и папе. Не бойся. Ты в полной безопасности».

Он выносит меня из спальни в коридор. Я прижимаюсь к нему и хнычу, уткнувшись в грубую куртку. От него пахнет дымом. Теперь я в спальне мамы и папы, но их кровать пуста, а окно настежь открыто. Я ощущаю холодный ночной воздух на своих голых руках и ногах, слышу лязг чего-то твердого и металлического. В отдалении раздаются громкие голоса. Люди кричат.

Я начинаю плакать, но пожарный шепчет мне на ухо:

«Тише. Ты не должна плакать, потому что мама и папа ждут тебя. Не надо бояться».

А потом уже не холодно, потому что что-то окутывает меня. Что-то, похожее на большое теплое полотенце, и оно накрывает меня с головой. Я цепляюсь за куртку пожарного, когда он вылезает из окна на приставную лестницу. А дальше он бежит со мной через сад. Я слышу, как щелкает калитка, слышу его шаги на задней дорожке со стороны гаражей, и вот я оказываюсь в машине «Скорой помощи» с мамой и папой, где мама крепко обнимает меня, а папин голос говорит нам, что все будет хорошо. Все будет хорошо.

Я открываю глаза. Майкл наблюдает за мной с настороженным видом. Я снова смотрю на фотографию дома.

— Где, ты говоришь, это было?

— В Кэнли, на окраине Ковентри.

Что-то зловещее несется мне навстречу. Что-то настолько ужасное, что я едва могу вынести эту мысль. Но мне придется это сделать. Я должна.

Я заставляю себя глотнуть бренди и чуть не захлебываюсь, когда напиток обжигает горло. Никаких сирен. Сирен не было слышно. И почему «Скорая помощь» ожидала на задней дороге? Ведь ей, конечно, следовало бы стоять перед домом.

И это мама предложила мне вступить в Книжный клуб. Мама дала мне телефонный номер Лиз. Она сказала, что взяла его у продавца в книжном магазине, но…

О Господи! Я вдруг осознаю, что это меня Лиз пытается защитить. Меня и… и мою маму! Я чувствую, как распадаюсь на части. Одно прозрение сменяется другим. Карточный домик рушится. У нас нет не только моих детских фотографий — но и ее тоже. Все они погибли в огне вместе с нашими личными вещами. Но что, если это не так? Что, если их намеренно уничтожили?

У меня перехватывает дыхание. Если это правда, то вся моя жизнь — ложь. Бабушка с дедушкой. Они хотя бы были?..

— Джо, в чем дело? Поговори со мной.

Люси Локет печку топит. Китти Фишер торт печет. Это был мой любимый детский стишок. Вот почему я назвала свою воображаемую подругу Люси. По крайней мере, так мне всегда говорила мама. Но если маме необходимо было другое имя, значит, и мне тоже. Ей пришлось убедить меня, что теперь меня зовут Джоанна.

Джоанна, а не Люси.

Я хочу кричать, но не могу. Я едва в состоянии дышать.

Это ошибка. Недоразумение. Это нелепо. Немыслимо.

Как может моя собственная мать быть Салли Макгоуэн?

Глава 43

Я не помню, как допила бренди, но, должно быть, допила, поскольку стакан уже пуст.

— Давай я возьму тебе еще один, — предлагает Майкл.

— Нет. Мне больше ничего не нужно.

Мой голос кажется чужим. Бесплотным. Я делаю еще одну попытку:

— Пожар был просто «легендой», которую мне рассказали. Чтобы объяснить, почему мы не можем вернуться назад.

Майкл держит мои руки в своих. У меня перехватывает дыхание, и он крепко сжимает мои пальцы.

— А это значит, что вся моя жизнь — «легенда». Все, что я когда-либо знала, основано на лжи.

Майкл наконец обретает дар речи:

— Ты хочешь сказать, что… О боже, Джоуи. — Он отпускает мои руки и откидывается на спинку стула, разинув рот. — Это был вовсе не пожарный? Это кто-то из службы защиты выносил тебя из дома?

Я прячу лицо в ладонях, прижимая кончики пальцев к векам. Может, если надавить на них достаточно сильно, образ моей матери — образ Салли Макгоуэн — исчезнет? Но этого не происходит, и он становится все четче. Как я могла не замечать этого сходства? Узкая переносица. Форма рта. Теперь оно проступает так явно, что кажется, будто меня ткнули носом в то очевидное, что было всегда перед моими глазами. Буквально.

— Как она могла мне так лгать? Как могла притворяться все эти годы?

Майкл снова берет меня за руки, массируя большими пальцами мои ладони:

— А разве у нее была возможность поступить иначе?

— Что, если она и папе врала? Так вот почему он нас бросил?

— Я не знаю, Джо. Только твоя мама может ответить на эти вопросы.

— Может, он и не был таким уж плохим парнем? Может, просто не сумел переварить то, что она сделала? — Я отдергиваю руку и зажимаю ею рот, когда меня начинает тошнить. — Меня сейчас вырвет.

Я успеваю в дамскую комнату как раз вовремя. Сгибаюсь над унитазом, и меня выворачивает наизнанку. После первой едкой струи бренди вперемешку с колой выходит одна только желчь. Она продолжает изливаться до тех пор, пока в желудке ничего не остается. Я тяжело дышу, чувствуя, как капли холодного пота покрывают мои спину и грудь.

Вдруг кто-то кладет свою руку мне между лопаток. Это Майкл, он растирает мою спину круговыми движениями, а затем помогает выпрямиться и подойти к раковине. Лицо, глядящее на меня в зеркале, — серое и осунувшееся, а волосы прилипли ко лбу. Такое ощущение, что я вижу незнакомку.

Майкл ждет рядом со мной, пока я умываю лицо холодной водой и прополаскиваю рот. Он снимает с держателя рулон бумажных полотенец и протягивает их мне. Вошедшая женщина осуждающе смотрит на нас. Пристально глядит на Майкла. Он выводит меня в устланный ковром коридор и обратно в бар, где просит принести ему воды.

— Вот, выпей несколько глотков.

Но я не осмеливаюсь, сомневаясь, что сумею их в себе удержать.

— Я все еще не могу в это поверить. Во всем этом нет никакого смысла. Я даже не знаю, кто я теперь.

Майкл наклоняется ко мне и тихонько проводит пальцем по моей щеке.

— Ты все тот же человек, Джо. Ты продолжаешь оставаться собой. Ничего не изменилось.

— Все изменилось! Разве ты не понимаешь? Я не Джоанна Критчли. Я даже не Люси Холмс. Я не знаю, кто я такая.

Слезы жгут мне глаза. Я не хочу плакать посреди этого безликого гостиничного бара, переполненного людьми, но ничего не могу с собой поделать. Мои глаза больше не сдерживают слез.

— Моя мать убила ребенка. — Я шепчу, но кажется, что слова вырываются криком, привлекая внимание окружающих.

Кто-то подходит к нашему столику. Все, что я вижу, — пара темно-синих туфель с кубинским каблуком под зелеными брюками. Просторные шелковые брюки шелестят, развеваясь вокруг лодыжек. Я не в силах поднять голову, потому что знаю, чьи это ноги, и не желаю видеть ее лицо. Это женщина, которой было известно все с самого начала. Защитница моей матери. О боже, и даже ее любовница!

Она проскальзывает в кресло рядом со мной. Я вижу очертания ее тощих бедер, костлявые колени, проступающие сквозь тонкую ткань брюк. Она кладет левую руку на мое плечо. Легчайшее прикосновение, но я все равно вздрагиваю. Какой-то безмолвный диалог происходит между ней и Майклом — я ощущаю его энергию. Окунаюсь в его печальные волны.

— Твоя мама очень любит тебя, Джо, — произносит Лиз.

— Недостаточно, чтобы рассказать мне всю правду. — Мой голос дрожит. Будто кусок рваной жести, скребущий по бетону.

— Она и сама хотела это сделать. Знала, что должна была рассказать, но не могла. Она боялась тебя потерять.

— Ну вот, теперь она меня потеряла.

— Нет. Сейчас ты просто в шоке. Тебе нужно время, чтобы свыкнуться с этим. Ты не будешь так думать вечно. Я тебе обещаю, Джоанна.

Я с трудом поднимаю отяжелевшую голову, чтобы посмотреть на нее. Мышцы на моей шее — словно натянутые струны, готовые лопнуть в любую секунду.

Ее губы шевелятся. Лиз что-то говорит, но я не слышу. В ушах у меня звенит, а спина скользкая от пота. Кажется, я падаю в обморок.

И вот Майкл уже приподнимает меня с пола, снова сажает в кресло и приказывает дышать, наклонив меня вниз головой. Я хочу остаться так навсегда, нависая головой над коленями, ощущая, как кровь приливает к макушке, и тупо уставившись на собственные ноги. Я сосредотачиваюсь на своей обуви. Небольшая царапина на носу левого ботинка. Крошечный кусочек сухого листа, прилипший к нему сбоку. Сейчас эти ботинки — единственное, что привязывает меня к земле. Все остальное рассыпалось в прах. Я боюсь, что если выпрямлю спину, то тоже рассыплюсь. Рассеюсь в мелкую пыль. Словно меня никогда и не было.

В моих ушах нарастает гомон. Я догадываюсь, что вокруг нашего столика столпились люди. Вижу их обувь. Слышу их обеспокоенные голоса. А потом голос Майкла:

— Все в порядке! Спасибо. С ней все будет хорошо! Мы справимся.

Майкл снова сажает меня в вертикальное положение, и если бы не его руки, удерживающие меня за плечи, я бы все еще оставалась внизу. Там, где только я и мои приятели ботинки. Отделяющие меня от этого странного нового мира.

Я подношу к губам стакан с водой и пью. Мне вдруг так сильно хочется пить, что я опрокидываю стакан слишком быстро, и вода выплескивается через край, стекая по подбородку. Я неловко ставлю его на стол, и он чуть не падает. Я вытираю рот рукой. Лиз роется в сумке, достает несколько салфеток и протягивает одну из них мне, а другой промокает стол под моим стаканом. На ее лице сосредоточенное выражение, а глаза неестественно широко распахнуты, будто она старается не моргать.

— Я так много могу рассказать тебе, Джо, — говорит она. — Я так много хочу тебе рассказать. Но это не моя история. Это жизнь твоей матери. Тебе нужно услышать все от нее.

Одинокая слеза скатывается из уголка ее глаза. На секунду-другую она застывает на середине щеки, словно капелька расплавленного стекла, потом срывается и катится вниз.

— Прости меня, — произносит Лиз. — За те твиты. — Ее голос дрожит. — Я не хотела тебя пугать, но не знала, что еще можно сделать.

Глава 44

Мы едем в машине Майкла. Не помню, как мы сюда попали. Я смутно вспоминаю, как шла, или скорее меня вели, направляя к подземной автостоянке. Я двигалась по мокрому асфальту, не вполне владея собственными ногами, а мое тело ощущалось хрупкой конструкцией, поддерживаемой только более сильным и крепким телом Майкла.

Лиз с нами нет. Я не спрашиваю, где она. Не хочу ничего знать. Майкл едет по темнеющим улицам, притормаживая и вновь ускоряясь в бесконечном потоке машин. Если я наклоняюсь влево, то вижу свое лицо в зеркале заднего вида — темные впадины на месте глаз. Я сама не своя. Даже мои внутренние органы, кажется, почти не работают.

Мы не разговариваем. Тут и говорить нечего.

Вернее, сказать нужно слишком многое.

Альфи. Он проносится в моем сознании, подобно удару молнии. Потрясение последнего часа стерло мою тревогу за сына. Чувство вины толкает меня с такой силой, что на секунду кажется, будто мы во что-то врезались.

Рука Майкла тянется к моему бедру.

— В чем дело?

— Мне нужно позвонить Карен. Сказать, что мы опоздаем.

— Хочешь, я остановлюсь и поговорю с ней?

— Нет. Просто поезжай. Я сама это сделаю.

Я роюсь в своей сумке. Вот он, мой телефон. В замешательстве я тупо смотрю на заблокированный экран. Я забыла, что нужно делать. Как заставить его работать?

Стон застает нас обоих врасплох. Стон, холодящий воздух в машине. Этот звук исходит от меня, спиралью поднимаясь из глубины моего живота. Торнадо страданий.

Поворотник тикает, но поток машин слева от нас не прекращается.

— Не останавливайся. Я смогу это сделать. — Мой мозг снова включается. Я приказываю своим пальцам работать. Просматриваю контакты, пока не нахожу имя Карен.

— Карен, это Джо. — Я хватаю ртом воздух. Я должна взять себя в руки — это очень важно. Говорить с ней нормальным голосом. Дать понять, что мы приближаемся.

— Привет, — отзывается Карен. Оживленно и весело. Ее тон раздражает, как неожиданное оскорбление. — Альфи уже поужинал. У него хороший аппетит, верно?

— Да-да, что есть, то есть. Послушай, мы можем немного опоздать. Это из-за пробок…

— А, никаких проблем. Правда. — Пауза. — Ты в порядке, Джо? Просто ты разговариваешь немного странно…

— У меня кое-какие неприятные новости. — Я морщусь, стараясь сдержать слова, которые крутятся на языке. Я только узнала, что моя мать — детоубийца. Я только узнала, что вся моя жизнь — это выдумка. Что мне лгали с самого рождения.

— Джоанна? Ты все еще на связи?

— Да, конечно. Я все еще здесь.

Но я ли это? Действительно ли это я? Некто все еще здесь, сгорбившийся на пассажирском сиденье, как раненый зверь. Кто-то, притворяющийся Джоанной Критчли. Матерью Альфи Критчли. Дочерью…

— Мне нужно поговорить со своей… матерью. Я приеду, как только смогу. Мне очень жаль…

— Приезжай, когда сможешь. С Альфи все будет в порядке. — Карен догадывается, что случилось нечто плохое. Я понимаю это по ее интонации, по тому, как ее голос меняется с громкого и веселого на серьезный и озабоченный. — Если он захочет спать, я постелю ему на диване. Просто делай то, что должна. Ладно?

— Хорошо. — Трудно поверить, но совсем недавно я думала, что Карен хочет причинить Альфи вред. Я считала, что она дочь Салли Макгоуэн, хотя все это время… все это время… ею была я.

Уже стемнело, и дождь хлещет стеной. Майкл включает «дворники» на полную мощность, но видимость все равно плохая. Чужие фары слепят нас через лобовое стекло. Задние фонари впереди идущих машин светятся красным. Сейчас самое неподходящее время для поездки из Лондона, но Майкл — отличный водитель. Спокойный и уравновешенный. Если он и расстроен, ему удается это скрывать. Майкл не реагирует, когда кто-то подрезает нас или когда движение замедляется до черепашьего шага. Он легко набирает скорость и так же легко замедляется. Он просто ведет машину.

Я смутно сознаю, что город перетекает в пригород, глядя сквозь затуманенные от дождя стекла, а затем мы въезжаем в темную пустоту сельской местности. Бескрайнее черное пространство окружает нас со всех сторон, и лишь короткий отрезок пути впереди высвечен фарами. Это все, что у меня теперь есть, — короткий отрезок дороги. Моя единственная реальность. И я не могу отвести от него глаз.

Майкл включает радио, чтобы нарушить тишину, и сладко-грубый голос Эда Ширана, поющего «Замок на холме», заполняет салон машины. Из ниоткуда тянется рука, чтобы выключить его. Это моя рука, и палец уже наготове, но Майкл опережает меня. Это уже слишком. Слишком реально и пронзительно. Песня о любви к родному городу, и вот она я, возвращающаяся в свой. Все слишком изменилось. Меня вырвали, как сорняк, и бросили на землю, выставив корни напоказ.

Мои корни. Я закрываю глаза, стараясь не думать о них. Больные корни. Скрюченные и грязные. Кенни и Джин Макгоуэн. Разнузданность и рукоприкладство. Страх и стыд. И Салли, их дочь. Салли, моя мать. В машине тепло и душно. Я чуть-чуть приоткрываю окно, положив руки поверх стекла и высунув кончики пальцев наружу в прохладу ночного воздуха. Я так делала в детстве, когда мы отправлялись в продолжительное автомобильное путешествие. Мама — осторожный водитель, ее руки всегда в положении «без десяти два», и они так крепко вжимаются в руль, что костяшки пальцев белеют от напряжения, — и я, развалившаяся на пассажирском сиденье. Смотрю в окно и мечтаю.

Осторожный водитель. Осторожная женщина. Осторожная жизнь. Теперь все это приобретает свой смысл. Кусочки головоломки складываются. Мама производит хорошее впечатление, у нее множество друзей и знакомых из хора, но теперь я понимаю, что она неизменно держала людей на расстоянии, не подпуская их слишком близко. Что Майкл сказал мне тогда в ресторане? Я всегда была отчаянно независима, и он боялся, что я сожгу все мосты, как только он захочет большего. Я научилась этому у нее, не так ли? Так и есть, вероятно.

— Ты в порядке?

Вопрос достигает моих ушей одновременно с брызгами ледяной воды из оконной щели прямо в лицо. Конечно, я не в порядке. Я прислоняюсь головой к стеклу и закрываю глаза. Я больше никогда не буду в порядке. Дни, когда все было хорошо, ушли навсегда.

— Если хочешь, я пойду с тобой. Или мне лучше остаться в машине?

Я даже не думала об этом. О том, что произойдет дальше, когда мы туда доберемся. Когда я вылезу из машины и войду в тот дом. Как заставить себя выбраться из этого теплого защитного кокона? Майкл рядом со мной, спокойный и уравновешенный. Вытянутое пятно света за лобовым стеклом.

Что будет, когда я столкнусь с ней лицом к лицу? Что я скажу? Что она сделает? Если бы только Альфи был здесь в машине, мы могли бы просто уехать и никогда не возвращаться. Начать новую жизнь где-нибудь в другом месте, оставив все позади. Сбросить прошлое, как старую кожу. Именно так она в конце концов и поступала, и не единожды.

Мы уже подъезжаем. Последний отрезок пути. Знакомые развязки и повороты. Лента дороги уже не прямая, а извилистая. Дальний свет включен. Дальний свет выключен. Придорожные деревни сияют, как гроздья драгоценных камней. Пабы и рестораны. Супермаркет. Все нормально, и все там, где было всегда. Единственное, что изменилось, — это я. Мое прошлое, настоящее и будущее. Искореженное до неузнаваемости.

Последняя деревня перед Флинстедом подмигивает нам в темноте.

Лиз всегда звонит лишь глубокой ночью. Большинство людей боятся позднего телефонного звонка. Для них это может означать только одно: случилось что-то плохое. Что-то, требующее немедленных действий.

Несчастный случай.

Трагедия.

Смерть.

Так что, когда я вижу ее имя, вспыхивающее на экране моего телефона в семнадцать одиннадцать, я знаю. Знаю — что-то случилось. Это игра, в которую я играю всю жизнь. Игра, в которой я почти выиграла.

Я понимаю, что Лиз собирается сказать, еще до того, как она это скажет, и когда она говорит… ее слова пронзают мое сердце. Тысячей ножевых ударов.

Джоанна знает. Джоанна знает. Джоанна знает.

Сегодня я не выйду из дома. Я не стану надевать кроссовки и носиться по улицам, как привидение. Меня не будет тянуть к свету ее окна, словно мотылька к пламени. К сладкому теплу ее глаз и губ. К горячему блаженству ее постели.

Теперь она не сможет меня утешить. Моя самая дорогая любовь. Моя Лиз.

Никто не сможет. Чудовище выбралось из клетки.

Глава 45

Меня всю трясет, когда машина подъезжает к ее дому. Ее дому. Не «маминому дому». Неужели это уже происходит? Отторжение?

Майкл выключает зажигание и поворачивается ко мне лицом. Он берет мои руки в свои и по очереди целует. Губы у него теплые и сухие. Его щетина царапает мне кожу.

— Хочешь, я пойду с тобой?

Я качаю головой. Это легче, чем говорить вслух.

На ее крыльце горит свет. Она обычно не включает его, если только не ждет кого-то или не уходит из дома, собираясь вернуться поздно. Она почти никогда не выходит по вечерам. И рано запирает двери. Так было всегда, с тех пор, как папа нас бросил. К ужину двери всегда запирались, а шторы плотно задергивались. Теперь я знаю почему.

«Хорошо и спокойно, — говорила она. — Только ты и я, уютно, как мышкам в норке».

Мой палец дрожит, когда я нажимаю кнопку звонка, но тот не срабатывает. Я пробую снова, на этот раз нажимая сильнее. Веселая короткая мелодия, под которую мы с Альфи часто танцуем, пока ждем на ступеньках, звучит издевательски. Словно горькое напоминание о счастливом, невинном времени. Сегодня вечером ее безжалостный оптимизм неуместен. Мне следовало просто постучать. Сухим «тук-тук-тук». Но теперь уже поздно.

Как только она открывает дверь и я вижу ее лицо, то понимаю — она уже знает. Лиз, должно быть, позвонила заранее, чтобы предупредить ее, и я этому рада. Рада, что она не приветствует меня как обычно — теплой улыбкой, нежным поцелуем в щеку и объятием за плечи. Рада, что мне не придется начинать разговор самостоятельно.

— Я ждала тебя, — произносит она, и ее взгляд, скользнув по мне, останавливается на машине Майкла, ожидающей снаружи.

Она поворачивается и идет в гостиную. Маленький бокал с напитком янтарного цвета стоит на столике рядом с ее креслом. Она редко пьет в одиночестве. По крайней мере я никогда такого не видела. Хотя откуда мне знать, что она делала, когда я поднималась наверх и ложилась спать? И что делает теперь, когда я дома с Альфи, а она здесь, наедине со своей ужасной тайной? Откуда мне знать об этой незнакомке, которая называет себя моей матерью?

Она кивает на буфет:

— Хочешь чего-нибудь выпить?

Мой первый инстинктивный порыв — отказаться. Но я ничего не ела с самого ланча, а после первого глотка обжигающего горло бренди в отеле остальное содержимое стакана проскользнуло в меня слишком быстро.

— Боюсь, у меня есть только «Дисаронно» или херес, — продолжает она, присаживаясь на корточки возле буфета и заглядывая внутрь.

— Я выпью хереса.

Это кажется неправильным. Сидеть, потягивая херес, будто гостья, в то время как тебе собираются подтвердить худшую из возможных новостей. Останавливаясь на самых ужасных подробностях. Объясняясь. Но я точно знаю, зачем она это делает. Она насколько возможно оттягивает начало разговора. Ей необходимо это время, чтобы повозиться со стаканами и бутылками, поставить еще одну подставку на кофейный столик или убрать херес в буфет. Потому что это нормальные, обыденные действия. То, что вы делаете, когда кто-то заглядывает к вам на вечернюю выпивку. Она пытается растянуть иллюзию нормальности до последней возможной секунды. Наверно, мы с ней обе такие.

Иллюзия нормальности. Это все, что когда-либо у нас было. Иллюзия.

Я беру предложенный напиток — слишком полный стакан «Харвис Бристоль Крим», и моя рука дрожит, когда я ставлю его на стол.

Теперь и только теперь мы осмеливаемся взглянуть друг на друга.

— С чего мне начать? — спрашивает она, не сводя с меня глаз. И я первая опускаю взгляд.

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях, на вздувшиеся вены.

— Начни с самого начала. Начало ничуть не хуже, чем любое другое место.

Она кивает:

— Но сперва я хочу, чтобы ты знала: ты и Альфи — самые важные люди в моей жизни.

— Важнее, чем Лиз?

Она выглядит такой потрясенной, будто я только что подошла и влепила ей пощечину.

— Как ты можешь даже спрашивать об этом?

— Наверно, в связи с тем, что она знает о тебе все, а я ничего. И ты не лгала ей тридцать четыре года. Возможно, именно поэтому.

Она подносит руки к лицу — в молитвенном жесте, кончики пальцев касаются переносицы — и мягко раскачивается на стуле, словно обиженный ребенок. Я ранила ее своими словами, знаю, что ранила, но ничего не могу с этим поделать. Что-то холодное и черствое поселилось в моем сердце.

— Да, она единственная, кто знает мою историю. Но это не значит, что она для меня важнее тебя. Ведь ты не любишь Майкла сильнее, чем Альфи, правда? Конечно же, нет.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Как она смеет упоминать Майкла и Альфи? Как смеет проводить параллели между своей жизнью и моей?

— Лиз поверила в меня. Она сама едва успела повзрослеть, когда начала работать в Грэй-Уиллоу-Грейндж. Это была ее первая настоящая работа после университета. Очевидно, она стала для Лиз боевым крещением. — Она закрывает глаза и откидывается на спинку стула. — Перед тем как меня выпустили, Лиз, нарушив правила, дала мне адрес своего абонентского почтового ящика и сказала, что я всегда могу связаться с ней при необходимости. И я действительно в ней нуждалась. Я посылала ей письма. Это было рискованно — писать кому-либо под своим новым именем и давать новый адрес, но я ей доверяла. Я всегда могла на нее рассчитывать. Лиз была моей опорой. И по-прежнему ею является.

Она делает глубокий вдох, и ее лицо на мгновение смягчается.

— Все это страшное время, когда я оставалась одна в целом мире, в котором — куда бы я ни пошла, кого бы ни встретила — все таило опасность быть обнаруженной, Лиз оставалась со мной. В своих письмах. Они были единственным, что поддерживало меня на плаву. Пока я не встретила твоего отца, разумеется.

Она наклоняется вперед и тянется за стаканом. Делает глоток.

— Но я слишком далеко забежала вперед. Я собиралась рассказать свою историю с самого начала. Мне нужно вернуться к тому, с чего все началось.

— Нет, расскажи сперва о папе. Он знал об этом? О том, кто ты такая?

Она отворачивается к стене.

— Я хотела сказать ему, как потом и тебе, когда ты стала достаточно взрослой, чтобы понять меня, но не смогла… Просто не смогла… Всякий раз, когда я пыталась найти нужные слова, мне не хватало мужества. Я боялась потерять его, так же как и тебя. Я не хочу потерять тебя.

— Но в конце концов он обо всем узнал.

— Да. И худшим из возможных способов. Исполненные ненависти надписи на входной двери. Кирпич в окно. Толпа соседей снаружи, кричащая и улюлюкающая.

Я представляю эту картину. Очевидно, это происходило за день до того, как нас всех увезли на машине «Скорой помощи». Внезапно я вспоминаю, что это был фургон без опознавательных знаков.

— Так вот почему он нас бросил? Из-за того, кем ты была? Другая женщина, новая семья — это еще одна твоя ложь?

— Нет! Да. Но не совсем ложь. Мы должны были что-то придумать, чтобы объяснить происходящее.

— «Мы»?

— Небольшая группа людей, которые присматривали за мной. Которые до сих пор заботятся обо мне и охраняют. Охраняют тебя. Тебя и Альфи.

Я отшатываюсь. Его имя из ее уст звучит неуместно. Я не хочу, чтобы Альфи был частью всего этого. Это уже слишком. Я представляю его сейчас в уютной квартире Карен. Он, вероятно, смотрит кино вместе с Хейли, или, может, она предложила сыграть сценку из «Холодного сердца». Чего бы я только не отдала, чтобы снова оказаться с ним дома! Теперь Альфи — все, что у меня есть. Альфи и Майкл. Единственные два человека в моей жизни, которые реальны. Нет, неправда — отец тоже был настоящим.

— У него имелась возможность снова со мной увидеться?

— Твой отец задержался с нами ненадолго. Нас отвезли на конспиративную квартиру в Грейвс-энд. Мы жили там некоторое время, но это, увы, не сработало. Он не мог с этим смириться. Он сказал, что все еще любит меня и, конечно, обожает тебя, однако наша жизнь уже никогда не будет прежней. Да и как она могла стать прежней? Впрочем, у него был выбор. Выбор остаться с нами и всем троим получить новые имена либо уехать подальше и никогда больше нас не видеть. — Она снова смотрит в стену. — Он предпочел уехать… Отправился в Штаты. Там и завел новую семью.

У меня болит челюсть, потому что все это время я стискиваю зубы. Бедный папа. Наверно, это был «выбор Хобсона»[8].

Отказаться от своей личности — от работы, от всех родственников и друзей — и оставаться с женщиной, которую ты больше не знаешь и которой не доверяешь, ради своего ребенка; или уйти и начать все сначала.

Оставить эту печальную неразбериху позади. Какая-то часть моей души ненавидит его за то, что он не остался, не поставил меня на главное место, но большей ее частью я его понимаю. Как он мог продолжать любить ее после всей этой лжи? И как смогу я?

Мой телефон жужжит в сумке, и я достаю его. Это сообщение от Майкла.

«Ты в порядке? Ты хочешь, чтобы я сейчас зашел, или мне съездить за Альфи?»

Я печатаю ответ.

«Ты можешь забрать его? Квартира 2А, в Регале. Отвези его домой. Позвоню тебе позже».

Я бросаю взгляд на маму. Ее лицо цвета штукатурки, и она… она уже осушила свой стакан.

Я позвоню ему позже. Гораздо позже. Ведь мы только начали.

Глава 46

Я убираю телефон обратно в сумку, больше всего на свете желая оказаться сейчас рядом с Майклом. Подхватить Альфи на руки и поехать вместе домой, чтобы провести обычный семейный вечер. Но вместо этого я здесь, выслушиваю, как мать систематически разрушала мою жизнь.

— Значит, папа ушел, а ты решила выставить его чудовищем. Ну, спасибо тебе за это! Спасибо, что внушила, будто он был абсолютным ублюдком и не так уж и любил меня, чтобы захотеть поддерживать со мной связь. — Я почти перехожу на крик. — Все его нарушенные обещания. Все мои слезы перед сном оттого, что папа нас бросил. Все это было неправдой, так? На самом деле он не имел возможности со мной общаться! Как только мы получили новые личности, он просто не знал, где меня искать.

— Мне тоже было тяжело, — произносит она еле слышным шепотом. — Он был моим мужем, помнишь? Я любила его. А как еще я могла объяснить тебе его отсутствие? Лучше, если бы я сказала, что он умер?

— Да, возможно, так было бы лучше. Насколько я понимаю, теперь он уже мог и умереть.

— Он не умер.

Я сглатываю. В горле пересохло.

— Правда? — Я подаюсь вперед, глядя ей в лицо. — Ты знаешь его адрес?

Никогда раньше я не хотела это знать. Никогда не хотела иметь с ним ничего общего. Она позаботилась об этом. Но теперь все по-другому. Это меняет все.

— Нет. Но мне говорили, что он жив-здоров и живет где-то в Нью-Йорке. — Она стискивает руки на коленях. — Не все было ложью, Джо. У него действительно есть другая семья — две дочери и сын.

— Что заставило тебя сделать это? Что заставило тебя убить маленького мальчика? — Мои слова звучат грубо и резко в тишине этой заурядной гостиной. — Маленького мальчика, немногим младше твоего собственного внука.

Она хватается за живот, будто в нее выстрелили в упор. На секунду-другую мне становится почти жаль ее. Почти. Откуда мне теперь знать, что является правдой?

Она встает и бредет в другой конец комнаты. Потом упирается руками в стену и опускает голову.

— Когда я говорю о ней, — произносит она, — о Салли, ты должна понимать, что я говорю о другом человеке.

Она выпрямляется и возвращается к своему креслу. Забирается в него с ногами, обхватив руками колени.

— Наверно, в каком-то смысле так бывает со всеми. Мы меняемся, развиваемся. Год за годом. Человек может измениться за месяц. За неделю. Иногда для этого достаточно всего одного дня. Часа, минуты. — Она глубоко вздыхает. — Секунды.

Все время, пока говорит, она смотрит в пространство прямо перед собой. Затем замолкает и крепко зажмуривает глаза, словно пытаясь отогнать какое-то видение, а когда открывает их снова, бросает на меня быстрый, печальный взгляд.

— У нее не было детства. Я имею в виду такого, какое было у тебя и есть у Альфи. Но тебе ведь уже известно кое-что о ее прошлом? Ты же читала об этом, не так ли?

Я ничего не отвечаю.

— Я видела твою историю поиска в браузере, когда ты однажды ушла в Книжный клуб, — продолжает она.

Я пристально смотрю на нее.

— О, я вовсе не любопытствовала. Я разгадывала кроссворд, и мне нужно было кое-что посмотреть в Интернете. Твой айпад лежал на диване, и все вкладки в верхней части экрана оказались видны. Все окна, которые ты открывала. Окна в ее жизнь. Жизнь Салли.

— Твою жизнь, — произношу я.

— Нет! — Ее глаза вспыхивают, и на секунду мне становится страшно. Я боюсь собственной матери. Боюсь того человека, которым она была, а может, до сих пор является где-то глубоко внутри. Знала ли она о твитах Лиз? Неужели и за той фотографией стояли они вдвоем? Видимо, так и было. Как она могла поступать так со мной? С собственной дочерью.

— Это не моя жизнь, — качает она головой. — Это ее жизнь. Я уже говорила тебе. Она — это не я. А я — не она. Я не была ею уже так долго, и я не могу…

Ее голос срывается. Я снова сосредоточиваюсь на своих ладонях. Они сжаты так плотно, что мышцы на моих предплечьях болят от напряжения. Я больше не знаю, кто она. Мне ничего не известно об этой женщине.

— Тебе повезло, Джо. Ты не знаешь, каково это — бояться человека так сильно, что кровь застывает в жилах при звуке поворота его ключа в двери. Ты писаешься в трусики, когда он поднимается по лестнице; с каждым шагом, приближающим его к тебе, твое время истекает. Тебе негде спрятаться и нет смысла кричать, так что ты ждешь. Ждешь, что это произойдет снова, и это происходит. Это случается. Каждый раз случается. Этого не избежать. Если он не избивает тебя ремнем, то расстегивает молнию на брюках. Он ставит ноги по обе стороны от тебя, когда ты съеживаешься на полу. Заставляя тебя совершать то, о чем ни один ребенок не должен даже знать, не то что делать.

Она вздыхает.

— А когда он не терроризировал меня, то срывал злость на матери. Иногда он хватал ее за шею и поднимал вот так — прямо за горло — прижимая к стене, пока ее лицо не синело, а ноги не начинали дергаться. Я видела, как мать сползала вниз, когда он отпускал ее. Оседала на пол, как тряпичная кукла. Порой он пинал ее для пущей убедительности.

Она съеживается в кресле, будто отец снова стоит перед ней.

— О, это был сам дьявол, Джо! — плачет она. — Сам дьявол!

Я должна ее утешить. Обхватить руками и крепко прижать к себе. Это моя мать. Женщина, которую я любила, на которую смотрела всю жизнь. И вот она здесь, вновь переживает ужасы прошлого, плачет в кресле, как испуганный ребенок, которым она когда-то была. Но я приросла к дивану, онемевшая и застывшая. То, что она рассказывает, — просто ужасно, хуже, чем все, что я могла представить. И я вижу по ее глазам, что это еще не все.

Я едва дышу. Это не может происходить на самом деле. Этого просто не может быть. Я не сижу в маминой гостиной, не пью херес в семь часов вечера и не слушаю эту мерзкую историю, наблюдая, как мама выкапывает воспоминания, одно за другим, переживая их у меня на глазах. Это не реально.

— Ты рассказываешь все это, чтобы оправдать свой поступок? Ему нет никаких оправданий. Ты убила маленького мальчика.

— Нет! — мотает головой она. — Я этого не делала, это была игра. Игра, которая пошла ужасно, ужасно неправильно. Ты должна мне поверить, Джо! — Ее руки вцепились в подлокотники кресла. Побелевшие ногти вонзились в обивку.

В моей сумке снова звонит телефон. Я выуживаю его и вижу, что это Майкл. Черт возьми. Зачем он звонит мне сейчас? Уверена, он знает, на что это похоже.

— Алло?

— Джо, тут никого нет.

— Что ты имеешь в виду?

— В квартире никого нет. Ты ведь говорила — квартира 2А, так?

— Да. Это на первом этаже. Тебе нужно нажать кнопку звонка на наружной двери и…

— Да, я так и сделал. Но ответа нет. Не волнуйся, я позвоню в одну из соседних квартир и попробую найти кого-нибудь, кто впустит меня в дом. Может, ее звонок не работает.

Тон его голоса меняется. Становится ниже и доверительнее.

— Как ты?.. Как там у вас дела?

Я вздыхаю:

— А ты сам как думаешь?

— Черт. Да, глупый вопрос. Прости, что я вам помешал. Я просто боялся, что неправильно расслышал адрес. Не беспокойся. Я отвезу Альфи домой и буду ждать, когда ты мне позвонишь.

Глава 47

Сжав ладони между колен, я продолжаю, не пытаясь скрыть горечь в голосе:

— Итак, на чем мы остановились? Кажется, ты собиралась привести еще какие-то оправдания тому, что убила маленького мальчика.

Мама морщится:

— Это не оправдания, Джо. Я просто пытаюсь рассказать тебе всю историю. Поместив ее в сопутствующие обстоятельства. Я так долго ждала, чтобы это сделать, что ты могла бы услышать ее целиком.

— Долго ждала, чтобы рассказать мне? — Я недоверчиво качаю головой. — Ты говоришь так, будто это твое решение — признаться во всем. Ты бы мне так ничего и не сказала, если бы я не узнала сама.

— Ты ошибаешься. Ты сильно ошибаешься. Это мучает меня уже много лет. Задолго до того, как я увидела, что именно ты искала в айпаде. Задолго до того, как та бедная женщина на торговой улице стала мишенью. Я так и сказала Лиз. Я сказала ей, что хочу изложить свою историю и поставить на этом точку. Показать им, как становятся чудовищем! — Она тычет себя в грудь указательными пальцами обеих рук. — Вот за кого ты меня принимаешь, Джо? За чудовище?

Я глубоко вздыхаю:

— Я уже не знаю, что и думать. Я знаю только то, что не могу тебя простить. Что бы ты ни говорила — мне никогда не забыть, как ты лгала все эти годы. Как заставила меня поверить в то, что отец был мерзавцем, как разрушила все мои прекрасные воспоминания о бабушке и дедушке. — Слезы текут по моему лицу. — А кто они были, эти люди? Кто такие Лилиан и Генри Брауны?

Теперь и мама плачет вместе со мной.

— Они были тебе бабушкой и дедушкой. Может, они и не являлись твоими биологическими дедушкой и бабушкой, но во всех других отношениях они ими были. А для меня они смогли стать самыми близкими и любящими мамой и папой. Когда нас перевезли в Ромфорд, я взялась присматривать за собаками-поводырями. Выгуливала их, обучала, заботилась о них, когда они уходили на пенсию. Это занятие составляло часть моей новой личности и очень мне нравилось. Так я и познакомилась с ними — с Лилиан и Генри. Я забрала у Генри его собаку, Лулу, когда она стала слишком старой для работы, а Генри нуждался в более молодой собаке. Они были прекрасной парой, такой милой и доброй. Они не имели собственных детей и просто души в нас не чаяли, Джо. Моя новая предыстория заключалась в том, что мои собственные родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать. Генри и Лилиан были более чем счастливы стать твоими назваными бабушкой и дедушкой. Лилиан пришла в восторг, когда ты начала называть ее бабушкой. Ты означала для нее целый мир.

Она достает из кармана носовой платок и сморкается.

— Я должна была признаться тебе, что они не являлись твоими настоящими бабушкой и дедушкой, но так и не смогла. Я всегда собиралась это сделать, но чем дольше откладывала, тем меньше смысла в этом видела. Если бы я рассказала свою придуманную предысторию, согласно которой твои настоящие бабушка и дедушка погибли в автокатастрофе, — ты бы расстроилась. И, кроме того, это ведь тоже ложь, так? Потому что твои настоящие бабушка и дедушка… ну, ты знаешь, какие они.

Ужасная фотография Кенни и Джин Макгоуэн стоит у меня перед глазами. Я зажмуриваюсь, пытаясь заменить ее лицами Лилиан и Генри Браунов.

— Потом Генри умер, а вскоре за ним и Лилиан. Все значимые для меня люди ушли из моей жизни, — говорит она, вертя в руках носовой платок. — Твой отец. Лилиан. Генри. Ты была всем, что у меня осталось. Ты и Лиз.

Лиз. А я все гадала, когда же мы снова до нее доберемся.

— Лиз помогала мне сохранить здравый рассудок в тяжелые дни. А таких было много. Особенно после судебного предписания, которому полагалось защитить нас от прессы. Довольно им было постоянно нас преследовать. Но в первое время все стало только хуже. Сильвия Харрис отреагировала плохо, посчитав несправедливым то, что я получила анонимность и что меня не будет беспокоить пресса, в то время как она и ее семья подвергались атакам журналистов всякий раз при приближении очередной годовщины. Ну, ты знаешь. «Десять лет назад в этот день чудовище Салли Макгоуэн… Сегодня, пятнадцать лет назад… Двадцать… Двадцать пять». Это никогда не прекращается. Или когда другой ребенок убивает или ранит кого-то. Журналисты не приходят ко мне для того, чтобы взять интервью, они не знают, где я, и даже если найдут меня, им запрещено нарушать предписание. Однако Сильвия была законной добычей, как и остальные члены ее семьи. Они начали кампанию за отмену судебного запрета. Когда Сильвия умерла, я надеялась, что теперь все утихнет. Но эстафету подхватила ее дочь. Старшая сестра Робби, Мари. Она не успокоится, пока мое лицо снова не появится в газетах. Только на сей раз это будет лицо не десятилетней девочки, а мое нынешнее. И если это случится, моя жизнь закончится. Меня будут преследовать и поносить везде, куда бы я ни уехала. И вы с Альфи тоже окажетесь втянутыми в это. Ваши жизни будут запятнаны вместе с моей. Я пришла в ужас, когда увидела, что именно ты ищешь в Интернете. Вот почему я заболела. Я рассказала об этом Лиз, и она подтвердила, что ты упоминала о слухе и в Книжном клубе. А потом, когда Соня Мартинс стала мишенью…

— Вы с Лиз придумали небольшой план, чтобы запугать меня и заставить держать рот на замке.

Она смотрит на меня так, словно я лишилась рассудка.

— Если ты думаешь, будто я сделала бы что-нибудь, чтобы напугать собственную дочь, то ты, вероятно, сошла с ума. Ты самое дорогое, что есть в моей жизни, Джоанна. Ты и Альфи. Я никогда не совершу ничего, что могло бы навредить вам. Ты должна это знать!

— Я должна? Но я больше ни в чем не уверена.

И все же я знаю. Глубоко внутри, в глубине души я знаю, что она говорит правду. Она не причинила бы нам вреда. Не смогла бы.

Она проводит руками по волосам, глубоко, до кожи, зарываясь в них пальцами. Замирает на мгновение, а затем резко вскидывает голову.

— Почему ты так говоришь? Чем мы тебя напугали?

Я рассказываю о твитах Салли Мак и ужасной фотографии с Хеллоуина.

— Лиз бы такого не сделала!

— Но она сделала. Она уже призналась в том, что писала эти твиты.

У нее отвисает челюсть.

— Но не с фотографией! Она бы так не поступила. Я уверена — она не могла.

Она смотрит прямо на меня, и в ее глазах застыл ужас.

— О боже, нет! А вдруг Мари уже нашла меня! Ты понимаешь, что поставлено на карту, Джо? Если Мари пронюхает, где я, одному Богу известно, что она сделает.

Она плавно вскакивает с кресла и выдвигает ящик высокого комода, стоящего рядом с буфетом. Она достает папку, вытряхивает из нее содержимое и начинает листать. Наконец находит то, что ищет, и дрожащими руками протягивает мне газетную вырезку.

— Мари не хочет справедливости для Робби. Она жаждет мести.

Глава 48

МАТЬ ЖЕРТВЫ ДЕТОУБИЙЦЫ САЛЛИ МАКГОУЭН УМЕРЛА

Автор: Сэм Адлер

Понедельник, 6 августа 2012 года

«Дэйли мэйл»

Сильвия Харрис, чей пятилетний сын Робби стал жертвой детоубийцы Салли Макгоуэн, скончалась после продолжительной болезни в возрасте 72 лет.

«Мама так и не оправилась после убийства Робби, — сказала ее дочь Мари. — Она изо всех сил старалась быть мне хорошей матерью, но ее дух был сломлен. Я просто надеюсь и молюсь, чтобы она теперь упокоилась с миром. Вместе с Робби».

Мари добавила: «Может, когда Макгоуэн умрет, мы наконец-то сможем жить дальше как нормальная семья. Но сознавать, что она все еще где-то существует, в то время как моя мать и младший брат мертвы, — это заноза в моем боку. Я убеждена, мамина болезнь была прямым следствием не только трагедии с Робби, но и того, что Макгоуэн получила второй шанс на жизнь вдали от репортеров, в то время как мы, ее жертвы, никогда его не имели. Мне противно думать, что кто-то из моей семьи может вступить в контакт с ней или ее ребенком, и мы никогда не узнаем об этом.

Мама всегда говорила: почему у нее больше прав, чем у нас? Право на частную жизнь, право не подвергаться преследованиям журналистов, право жить в спокойствии?

Во всей этой истории Макгоуэн — не жертва. Ее злодеяние погубило всю нашу семью. Брак моих родителей распался. Мать получила серьезные проблемы со здоровьем, а я лишилась детства. И все из-за того, что сделало это чудовище».

Мари Харрис в прошлом говорила, что никогда не перестанет искать Салли Макгоуэн с целью опозорить ее. Когда вчера Мари спросили об этом, она отказалась подтвердить или опровергнуть свои комментарии, однако заявила: «Я никогда не откажусь от борьбы за справедливость ради моего младшего брата. До самой моей смерти. Салли Макгоуэн должна заплатить за то, что она сделала».

Мой телефон звонит — это снова Майкл. Я выхожу на кухню, раздраженная очередным вторжением, но одновременно испытывая облегчение. Атмосфера в гостиной слишком напряженная, и мне нужно передохнуть.

— Послушай, мне удалось дозвониться до одной из соседок Карен, и она впустила меня в холл. Мы долго стучали в дверь твоей подруги, но там никого нет. Квартира совершенно пуста, и свет выключен.

Требуется некоторое время, чтобы его слова дошли до меня сквозь путаницу в голове.

— Подожди секунду, я свяжусь с ней по мобильному, а потом перезвоню тебе.

— Что случилось? — спрашивает мама. Она проследовала за мной на кухню и стоит в дверях. Лучше бы она вернулась в гостиную. Я не могу смириться с тем, что она вот так слоняется вокруг и задает мне вопросы, словно имеет право знать какие-либо ответы.

— Женщины, которая присматривает за Альфи, нет дома. Все нормально. Наверно, она просто выскочила куда-то ненадолго.

— Что это за женщина?

Я нахожу имя Карен в списке контактов и нажимаю кнопку вызова. Какое-то время телефон звонит, но затем переключается на голосовую почту. Я делаю еще одну попытку, однако все повторяется. Волна неопределенной тревоги поднимается в моей душе. Они вернутся через минуту. Конечно, они вернутся. Теперь я оставляю голосовое сообщение: «Карен, это Джо. Майкл поехал к тебе, чтобы забрать Альфи, но не нашел тебя там. Ты можешь мне перезвонить?»

Я поворачиваюсь спиной к встревоженной маме и сразу же связываюсь с Майклом.

— Я не могу до нее дозвониться. Я оставила сообщение на ее автоответчике.

— Я знаю. Слышал через почтовую щель, как звонил ее телефон.

— Что?

— Она оставила телефон в квартире, — поясняет он. — Может, у нее закончилось молоко или что-то еще, и ей пришлось выйти.

Да. Наверняка это что-то элементарное, вроде такого. Мне не о чем беспокоиться. Молоко. У меня всегда кончается молоко. Хотя разве Карен не оставила бы детей с мамой, если бы просто пошла в магазин?

— Я подожду в машине, пока она вернется.

— Что происходит? — интересуется мама, как только я заканчиваю разговор. — Где Альфи?

— С ним все в порядке. Карен присматривает за ним.

— Кто такая Карен?

— Мама Хейли. Ты встречалась с ней на детской площадке. Та женщина, что была со своей матерью.

Мама выглядит обеспокоенной.

— Насколько хорошо ты ее знаешь?

Я почти смеюсь.

— В данных обстоятельствах это лишний вопрос, не так ли?

Я смотрю на телефон, проверяя, включен ли он на полную громкость.

— С ней все в порядке. Карен входит в сообщество нянь, и еще я знаю ее по Книжному клубу. Мы с Альфи уже бывали в ее квартире. Я предупредила ее, что опоздаю, и, наверно, она решила повести детей в магазин купить немного конфет или еще чего-нибудь к чаю.

— Несколько поздновато для конфет, ты не думаешь?

Я смотрю на часы в маминой кухне. Сейчас половина восьмого. Она права. Не слишком подходящее время для того, чтобы брать с собой двух шестилеток покупать сладости. Но нет, все в порядке. С Альфи все будет в порядке. Очевидно, этому есть какое-то логичное объяснение. Может, что-то случилось — ей пришлось отвезти маму в больницу, и в панике она забыла свой телефон. Черт! Я представляю Альфи в переполненном отделении неотложной помощи, скучающего и усталого, собирающего там все виды микробов. Если Карен оставила телефон дома, мне никак не удастся с ней связаться, а она вряд ли запомнила номер моего мобильного. Остается только надеяться, что она помнит номера других мам и сможет выйти на связь со мной через кого-то из них. Но насколько это вероятно? Я не знаю наизусть даже номер Тэш, а она моя ближайшая подруга. Я бы пропала без телефона. Если Карен не появится в ближайшее время, нам придется звонить в больницу и узнавать, там ли она. Или ехать туда самим. Черт! Черт! Черт!

Я снова звоню Майклу.

— По-прежнему никого, — говорит он, стараясь казаться спокойным, но я слышу в его голосе волнение. Где-то в глубине моего сознания начинает формироваться тревожная мысль. Скорее предчувствие, чем мысль, но мне никак не удается вытащить его наружу. Оно ускользает от меня, словно прячась. Наверно, я паникую по пустякам. Где бы сейчас ни был Альфи, он с Карен и Хейли, а значит, с ним все в порядке. И мама Карен тоже, видимо, с ними, иначе она открыла бы дверь. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что Карен пришлось отвезти маму в больницу.

— Ты можешь спросить соседку, не знает ли она, как зовут ее мать? — говорю я Майклу.

— Чью мать? О чем ты вообще?

— Мать Карен. Она сейчас живет вместе с ней. Она не очень хорошо себя чувствует, и меня интересует, не пришлось ли везти ее к доктору. Ты можешь узнать, как ее зовут, и позвонить в «Крэбтон Дженерал»? Это ближайшая больница.

— Я все выясню и перезвоню тебе.

Звонок раздается через пять минут.

— Ты права. Я поговорил с другой соседкой, и она сказала, что видела Карен некоторое время назад. Она не уверена насчет того, как зовут ее мать, но думает, что — Мэри. В любом случае выясняется, что Карен действительно собиралась в больницу. Я уже сейчас еду туда. Не волнуйся, Джо, я встречу их там и привезу Альфи домой. Тебе и без этого есть о чем беспокоиться. Как фамилия Карен?

— Ох. Я не знаю.

Майкл вздыхает:

— Вот как. Ну ладно, если она в приемной, найти ее будет не так сложно. Я просто буду высматривать Альфи. Позвоню тебе, как только туда доеду.

Звонок обрывается, и у меня перехватывает дыхание. Тревожное чувство всплывает из глубин моего подсознания. Как мощный наркотик, медленно ползущий по венам.

— Джоанна, на тебе лица нет! — Мама хватает меня за руку. — Ты меня пугаешь! Что происходит?

Тревога формируется в мысль, и она уже на поверхности. Вот она — четкая и ясная. Слова Майкла снова и снова звучат в моей голове. «Она думает, что это — Мэри». Будто чья-то холодная рука сжимает мое сердце. Сжимает ледяными пальцами.

Теперь мама кричит на меня:

— Что ты знаешь такого, чего не хочешь сказать мне?

— Соседка думает, что маму Карен зовут Мэри. — У меня так пересохло во рту, что я едва могу говорить. — Но что, если она перепутала? Что, если это Мари?

Мама еще сильнее бледнеет, хотя, казалось бы, больше некуда. Я слышу, как она резко втягивает ртом воздух. Вижу ужас в ее глазах. Ее напряженную позу.

— И ты думаешь… — Ее руки взлетают ко рту. — Ты думаешь, мать Карен — Мари? Нет, это невозможно. Та женщина, которую я видела на детской площадке, была совсем на нее не похожа. Она… — Мама смотрит на меня круглыми от ужаса глазами. — Она была такая худая. Ее лицо… ее волосы. Это… это не могла быть она. Не могла!

Мамин стационарный телефон звонит, заставляя нас обеих подпрыгнуть.

Мы смотрим друг на друга — недоверие и враждебность, которые разделяли нас всего несколько минут назад, теперь подавлены этим новым, пугающим поворотом событий.

Она разворачивается на каблуках, бежит в гостиную и хватает трубку.

— Алло?

Я наблюдаю за ее лицом и понимаю — что-то случилось. Что-то невероятно ужасное. Мама нажимает кнопку громкой связи и поворачивается ко мне с беспомощным выражением в глазах. Женский голос наполняет комнату. Неприятный, резкий голос.

— У тебя чудесный внук, Салли.

Я хватаюсь за живот и опускаюсь на колени. Я уже слышала этот голос раньше. Это мама Карен — Мари. Сестра Робби Харриса. Женщина, которая поклялась никогда не прекращать поиски убийцы своего брата. Женщина, которая жаждет, чтобы Салли Макгоуэн заплатила за сделанное. И сейчас в ее руках Альфи.

Глава 49

Ее голос словно пронизывает воздух.

— Нам с тобой надо немного поболтать, Салли. Где-нибудь в тихом месте. Там, где нас никто не потревожит.

У мамы дрожат руки.

— Где? Скажи, где ты, и я приду. Только не делай ему больно, Мари! Пожалуйста, не трогай его!

— Так же, как ты не сделала больно Робби, хочешь сказать?

Мы в ужасе переглядываемся.

— Он очень милый мальчик, правда? Такой доверчивый. Но ведь они все такие в этом возрасте, верно?

Я не могу говорить. Я не могу дышать.

— Пожалуйста, Мари, — умоляет мама. — Оставь Альфи в покое! Если ты хочешь мне что-то сказать, я выслушаю. Но это неправильный путь.

— Заткнись! Ты не имеешь права указывать мне, что делать. Теперь я здесь главная, ясно? Так что закрой рот и слушай.

— Мари! — кричу я. — Пожалуйста, Мари. Скажите мне, где он!

— А, это, похоже, твоя очаровательная дочь. Я встречалась с тобой на днях, не так ли, дорогуша? Она уже знает, Салли? Знает, кто ты такая? Ты очень хорошо скрывала это от нее все эти годы, правда? Ты всегда была самой умной.

— Чего ты хочешь, Мари?

— Чего я хочу? Я хочу справедливости, вот чего. Справедливости для Робби. Для моей бедной покойной мамы, для меня, для моего отца. Но давай не будем болтать об этом по телефону, ладно? Я уверена, что ты хочешь увидеть своего маленького внука, ведь так?

— О боже, если с Альфи что-то случится…

— Помнишь, где это произошло, Салли? Помнишь тот дом? Ну, конечно, помнишь.

— Где ты, Мари? Куда ты его увезла?

Мари смеется. Жутким, мрачным хихиканьем.

— Было бы забавно, если бы я отвезла его в Бротон, правда? Представляю твое состояние, если бы тебе пришлось проделать весь путь туда. Только я не думаю, что тот старый дом все еще стоит. Что остался хотя бы один из них. Честно говоря, я сомневаюсь, что мы вообще узнали бы сейчас это место. Возможно, оно и к лучшему, учитывая все обстоятельства. Но нет, Салли. Твой маленький Альфи гораздо ближе. Он в доме намного большем, чем тот, в котором ты убила Робби. Думаю, в свое время этот дом считался великолепным.

— Где он, Мари? Что ты с ним сделала?!

— Что я сделала с ним? Я ничего с ним пока не сделала. Такой милый маленький ягненок. Но я обязательно сделаю. Если ты не выполнишь то, что я прикажу.

— Где он?! — кричу я. — Где он?!

— Спроси свою маму, что тогда случилось, милая. Спроси, где она зарезала моего младшего брата. Думаю, вы сможете посовещаться вдвоем и сообразить, куда я его отвезла, но позволь сказать вот что: я не хочу, чтобы полиция вмешивалась. Если ты приведешь полицейских или кого-то еще, то все может обернуться ужасно для твоего маленького мальчика. Я имею в виду, по-настоящему ужасно. Видишь ли, мне уже все равно, что со мной будет. Плевать, даже если они отвезут меня в тюрьму и выбросят ключ от камеры. Так что не нужно никаких глупых идей, а если я увижу, что полиция шныряет вокруг, то может произойти несчастный случай с кухонным ножом. Ты ведь знаешь, как такое бывает, да, Салли?

На этих словах звонок обрывается.

— Нет! — кричит мама, вцепившись в телефонную трубку. Громкая связь еще включена, и фраза «звонивший абонент скрыл свой номер» эхом разносится по комнате.

Паника нарастает в моей груди, поднимаясь к горлу и почти заглушая мои слова.

— О боже! Кажется, я знаю, о каком месте она говорит. Заброшенный дом на берегу моря! Это всего в нескольких сотнях метров от дома Карен. Она, должно быть, отвела его туда.

Дрожащими пальцами я набираю номер Майкла и слышу бесконечные длинные гудки. Почему он не отвечает? Конечно, он уже на шоссе А12 с включенным радио. Он всегда включает его на полную мощность, когда едет один в машине.

— Я не могу до него дозвониться. Давай просто поедем туда. Где ключи от твоей машины?

Мама просовывает ноги в кроссовки.

— Дверь гаража снова заедает. Мы скорее добежим.

Я бросаюсь к входной двери. Рывком распахиваю ее. Сол порывается бежать с нами, но мама запирает его на кухне.

— Ну же, быстрей! — кричу я ей, и вот мы уже за дверью, проносимся по подъездной дорожке и попадаем на улицу. Мама бежит впереди меня. Я изо всех сил стараюсь не отставать, но к тому времени, как мы добираемся до конца улицы, у меня перехватывает дыхание. Наконец я нахожу силы, чтобы продолжить двигаться, и снова мчусь по мокрым мостовым, подгоняемая чем-то более мощным, чем страх. Адреналин бурлит в моих венах, подстегивая тело. Жизнь моего сына зависит от того, удастся ли нам добраться туда вовремя. Остальное не важно. Больше ничего не имеет значения.

Дождь идет все сильнее, его струи хлещут ледяными плетями. Я едва дышу, с каждым вдохом преодолевая острую боль в груди. Но мы уже почти на месте. Слышен глухой рокот моря, и темная стена тьмы встает впереди нас, возвышаясь над обрывом. Мама уже сворачивает за угол, ей тоже знаком этот дом. Очевидно, она проходила мимо него тысячу раз, прогуливаясь с Солом.

Мои шаги гулко стучат по тротуару. Сердце колотится в груди и шее, кровь стучит в ушах. Я чувствую, что не ошиблась, — она должна быть там. Куда еще она могла его отвести?

Наконец-то я догоняю маму. Она стоит перед заброшенным домом и смотрит на заколоченные окна, замерев от ужаса. Я протискиваюсь мимо нее. Плитка на дорожке выщерблена и разбита, а та, что еще цела, блестит от дождя. Мои ботинки скользят по ее поверхности. Мама теперь позади меня, я слышу ее прерывистое дыхание. Кто бы ни отвечал за этот дом, он все еще не запер его со времени взлома. Я сжимаю дверную ручку, и дверь подается вперед.

Карен, должно быть, тоже в этом замешана. Она всегда играла со мной в кошки-мышки, притворяясь дружелюбной лишь для того, чтобы завоевать мое доверие. Ну почему я не попросила Кей забрать Альфи? Какое мне дело до того, что она лгала о своей дочери? Для этого наверняка есть веская причина. Она добрая, милая леди.

Мы спотыкаемся в дверях, и мама прижимается ко мне так близко, что кажется, будто мы слились воедино. Мы оказываемся в темном, холодном коридоре. Здесь пахнет сыростью и плесенью. Мерзкие запахи гниения. Откуда-то изнутри дома доносится звук дождя, барабанящего по дереву. Но есть и кое-что еще. Мама застывает рядом со мной. Сигаретный дым. Его ни с чем не спутаешь.

Очертания предметов растворяются в темноте. Вытянутые тени на стенах. Призрак чьего-то бывшего семейного дома простирается в трех направлениях: коридор и лестница впереди, и по комнате с каждой стороны. Обе двери открыты, но ни одна не освещена. Ни звука, кроме слабого шуршания и царапанья. Кажется, они исходят от стен. Я вздрагиваю — наверно, это мыши. Или… мои плечи напрягаются, передергиваясь от отвращения. Или крысы.

Одна мысль о них заставляет меня съежиться, но я должна идти дальше. Если Мари и Карен удерживают Альфи в этом доме, крысы — наименьшая из моих проблем.

Я стараюсь быть терпеливой и мужественной, мои мышцы так напряжены, что становится больно. Мама выходит из-за моей спины и поворачивается к двери комнаты справа. Половицы скрипят под ее ногами.

— Мари! — окликает она, и ее голос пугает меня. Что-то движется по полу, и я замираю.

— Мари! — снова зовет она, на этот раз громче. Имя эхом разносится по старому дому.

Мама достает из кармана телефон и включает фонарик. Я делаю то же самое со своим и следую за ней. Комната пуста, если не считать двух старомодных кресел с порванной и грязной обивкой. Раздавленные банки из-под сидра и сигаретные окурки засоряют голые половицы; обугленные остатки костра заполняют камин. Воздух здесь холоднее, чем снаружи. Плотный и неподвижный.

Луч тусклого белого света от моего фонарика падает на крошечную пластмассовую фигурку на полу, и мое сердце замирает. Это игрушечный робот Р2-Д2. И хотя я понимаю, что у многих детей есть такая же игрушка и любой ребенок мог когда-то оставить ее здесь, я точно знаю, что эта — его. Это робот Альфи. Это так похоже на него — тайком притащить робота в школу в своем кармане.

Моя рука сжимает игрушку, пока пластик не впивается в ладонь. Я протягиваю руку к маме и медленно разжимаю пальцы. Она ахает.

— Альфи! — Мой крик рикошетом разносится по комнате. Что она с ним сделала? Где он сейчас?

Мама вытаскивает меня из комнаты и тянет в ту, что напротив. Когда мы входим, пыльные нити паутины цепляются за мой подбородок, протягиваясь через рот и нос. Я отплевываюсь и судорожно смахиваю их, чувствуя, как по рукам бегут мурашки.

Эта комната, должно быть, когда-то выглядела великолепно. Овальный стол и шесть стульев с жесткими спинками занимают центральное место, а на полу лежит древний пыльный ковер. На заколоченных окнах все еще висят тяжелые бархатные шторы, тяжелыми складками спадая на грязный пол.

Кроме мусора, здесь больше ничего нет, так что мы осторожно пробираемся по коридору к задней части дома и кухне. Мое сердце бешено колотится. Я обшариваю фонариком рваный линолеум, выстилающий пол, дряхлые шкафы и голые деревянные кухонные столы, покрытые застарелыми пятнами. Мы натыкаемся на это одновременно и обе съеживаемся от ужаса — форменный свитер начальной школы Перридейл приколот к одному из столов кухонным ножом с искореженным и ржавым лезвием.

У меня подгибаются колени. Мама так крепко сжимает мою руку, что я чувствую, как она едва не ломает мне пальцы.

— Нет… — Ее голос едва слышен.

Дрожащими руками я тянусь к ножу и выдергиваю его из стола. Он падает из моей руки, когда я поднимаю свитер, чтобы проверить внутреннюю часть ворота. Я знаю, что там написано, еще до того, как увижу. «Альфи Критчли» — красные буквы, выведенные от руки, моя собственная неуклюжая строчка по краю бирки.

Я зарываюсь носом в ткань, вдыхая его запах.

— Сюда, наверх! — раздается голос где-то над нами. Теперь уже знакомый скрипучий голос.

Мы замираем и смотрим в потолок. Мама бросается к лестнице, но я бегу за ней и отталкиваю, упрямо желая подняться первой. Я напрягаю слух, пытаясь уловить голос Альфи, но если он и здесь, его не слышно. Мой желудок сводит от ужаса. Что, если Альфи не в состоянии издать ни звука? Что, если она принуждает его молчать?..

Я прогоняю из головы ужасные картины и сосредоточиваюсь только на том, чтобы подняться по лестнице. Дождь брызжет на нас откуда-то сверху. Я запрокидываю голову, и капля воды попадает мне прямо в левый глаз, заставляя вздрогнуть. Где-то в крыше, очевидно, дыра. Ступени скрипят, и я жестом показываю маме наступать на их внешние края на случай, если балки прогнили. Некоторые из прутьев, поддерживающих перила, отсутствуют, а ковер опасно скользит под ногами. Он насквозь промок и воняет.

С каждым шагом запах сигаретного дыма становится все ощутимее. Обои со старомодным рисунком в цветочек влажными завитками отслаиваются от стен. Куски штукатурки отваливаются. Чем выше мы взбираемся, тем сильнее темнота давит на наши спины. Я слышу, как позади меня мамино дыхание учащается.

Наверху под одной из дверей видна полоска тусклого желтого света, но дверь закрыта не полностью. Дерево, должно быть, разбухло от сырости, и защелка не совпадает с пазом. Собравшись с духом и приготовившись к тому, что я могу увидеть с другой стороны, я кладу ладонь на дверь и осторожно толкаю.

Глава 50

Комната пуста, если не считать односпальной кровати и платяного шкафа. Свет исходит от большой свечи в блюдце на полу. Пальто Альфи, висящее на ручке дверцы шкафа, бросается мне в глаза. В мгновение ока я пересекаю комнату, стаскиваю его и прижимаю к груди вместе со свитером, крепко обнимая вещи, будто каким-то чудом сын все еще внутри них. Мама тянет за дверцу шкафа, но та тоже разбухла и не поддается.

— Альфи? Альфи, ты здесь?

Наконец дверца распахивается, и в эту долю секунды меня охватывает ужас. Я опускаюсь на колени, прижимая к горлу свитер и пальто Альфи, и обнаруживаю, что там лишь две пустые вешалки и скомканная газета. Его нет. Где бы он ни был, он не заперт в этом шкафу.

— Мари? — Мамин голос резко звучит в тишине дома. — Где ты?

Никто не отвечает. Мы проверяем другие комнаты. С оконными проемами, заколоченными снаружи досками, они такие же темные, как подвалы без окон. Если бы не наши телефонные фонарики, мы бы то и дело спотыкались. Мы обыскиваем каждый шкаф и гардероб, вынужденные проверять даже самые маленькие пространства.

Мне невыносимо думать, что Альфи может находиться где-то здесь, запертый в темноте и напуганный до смерти, но кроме старого костюма, болтающегося в одном из шкафов, и чьих-то древних сандалет на ремешках здесь ничего нет. Кровати все еще застелены, а на стенах висят картины. Спальни призраков — их прежние обитатели давным-давно далече.

В ванной комнате я отдергиваю грязную занавеску и смотрю на покрытую известью ванну. Зловоние сырости и плесени забивает мне нос.

— Сюда. — Бестелесный голос, кажется, звучит над потолком ванной.

Впереди нас, в конце коридора, — винтовая лестница, ведущая на верхний этаж. Сверху просачивается слабое свечение. Дождевая вода стекает по ступенькам, попадая в дыру в половицах у подножия лестницы.

Мама уже пробирается наверх, одной рукой держась за стену, а другой за перила, осторожно ступая по обоим краям проваленных ступеней. Их доски прогнили. Это место — одна сплошная ловушка.

Мои колени дрожат, когда я шагаю за мамой, осторожно повторяя ее движения. Если Мари хоть что-то сделала с Альфи… Боже, помоги мне. Я убью ее. Я разорву ее на куски. Меня охватывает паника. Паника и ярость.

На этой крошечной квадратной лестничной площадке на самом верху только одна дверь, и Мари сейчас за ней. Мама тянется к ручке. Я никогда не была так напугана за всю свою жизнь. Этот момент. Сейчас. Это место. Вот и все, что существует. Вот и все, что когда-либо будет.

Дверь в маленькую комнату на чердаке распахивается перед нами. С разных сторон мерцают свечи, оставляя на стенах пятна света, двигающиеся в медленном, призрачном танце. Запах плесени и пыли, смешанный с сигаретным дымом и запахом отсыревшего картона, заполняет мои ноздри.

Мари прямо перед нашими глазами. Она сидит на деревянном стуле под мансардным окном, серым от въевшейся в стекло грязи. Фотография Робби Харриса в рамке лежит у нее на коленях так, что его улыбающееся пухлощекое лицо смотрит прямо на нас. У ее ног небольшая кучка окурков.

Мои глаза обшаривают каждый темный уголок, но не находят того, что я в страхе представляла. Альфи здесь нет. Я не знаю, радоваться мне или ужасаться. Потому что если его здесь нет, то где же он, черт побери? Что она сотворила с моим сыном?

— Заходи, Салли, — говорит Мари, указывая на пустой стул, приткнувшийся под треснувшей потолочной балкой, и ее улыбка превращается в смертельную гримасу. На ней бледно-розовый спортивный костюм, который, очевидно, некогда был ей впору, но теперь складками свисает с ее тела. Ее кожа серая и восковая. При других обстоятельствах я бы смотрела на нее с жалостью, но теперь она не внушает ничего, кроме ненависти и страха. Ничего, кроме чистой, неподдельной ярости.

— Где он? — кричу я. — Что вы с ним сделали?

— Всему свое время, милая. Всему свое время. Нам с твоей мамой нужно сначала немного поболтать, правда, Салли?

Я бросаюсь к Мари и хватаю за худые плечи. Я могла бы повалить ее на пол, если бы захотела. Я могла бы убить ее прямо сейчас голыми руками.

— Где мой сын?! Что вы с ним сделали?! Он где-то здесь? В этом доме?

Мари смотрит мне прямо в глаза, взглядом призывая отпустить ее.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит она. — Я не могу справиться с тобой физически — не в том состоянии, в котором сейчас нахожусь. Но что толку от этого, а? Я не скажу тебе, где Альфи, пока не получу то, что хочу. — Она тычет пальцем в сторону мамы. — От нее. А если со мной что-нибудь случится, ты никогда не узнаешь, где он. — Странная легкая улыбка скользит по ее губам. — Поэтому тебе остается только надеяться, что я не откину копыта в ближайшие несколько минут.

Крик боли вырывается из моей груди. Нам следовало позвонить в полицию. Что бы ни говорила Мари, мы должны были сразу же с ними связаться. Мама не единственная, кого я никогда не прощу. Я никогда не прощу себя за то, что была такой глупой, за то, что пошла на поводу у Мари, а не обратилась в полицию, как поступил бы любой нормальный человек. Я была полной идиоткой. Тупой долбаной идиоткой, прибежавшей сюда по приказу похитительницы моего сына. Прямо в ее ловушку.

— Тебе это ни за что не сойдет с рук, — произносит мама. — Ты отправишься в тюрьму. Ради бога, Мари, скажи, где он? Что ты с ним сделала?

С замиранием сердца я жду ответа. Все, чего я хочу, — это держать сына на руках. Та, другая страшная история с мамой… потрясение последних нескольких часов — ничто по сравнению с мыслью о потере Альфи. Ничто.

Мари кивает на мой телефон:

— Выключи его и брось на пол, чтобы я могла его видеть.

Я пристально смотрю на нее.

— Сделай это, — шипит мама.

— И ты тоже, Салли. Ты тоже.

— У меня нет телефона. — Мама напоказ выворачивает карманы. И бросает на меня короткий взгляд. Должно быть, она спрятала его где-то в другом месте.

— О, дорогая. Собиралась в некоторой спешке, да? — Мари снова указывает на стул. — Давай, Салли, садись на скамью.

Мама делает то, что приказано. Я стою в дверях, мои ноги словно приросли к порогу.

— Что бы вы ни хотели сказать моей маме, это не имеет никакого отношения к Альфи. Он невинный маленький мальчик. Мой мальчик. Не ее. Просто скажите, где он, Мари. Мне нужно его увидеть. Мне нужно знать, что с ним все в порядке. Вы не можете так поступать.

— Мой брат тоже был невинным маленьким мальчиком. Но его все равно убили. Да, Салли?

Мама вскакивает на ноги:

— Но я этого не делала…

— Заткнись и сядь! — рявкает Мари. — Ты хочешь увидеть своего внука? Тогда закрой рот, тварь, и слушай меня! Я серьезно, Салли. Ты ничего здесь не решаешь. Сейчас главная я! И чем скорее вы примете это, тем лучше будет для всех. Особенно для Альфи.

Мой желудок сжимается от страха и тошноты, когда я выключаю телефон и кладу его на пол. Мама тяжело опускается на стул.

— Чего ты хочешь от меня?

— Полного признания, вот чего я хочу. Признания, записанного на видео для всеобщего обозрения. — Мари зло смотрит на маму. — Это давно разрушало нашу семью. Это сломало жизнь моей мамы. Испортило и мою жизнь тоже. И моего отца. Это сожрало нас. Но сначала о главном, да, Салли? Расскажи своей дочери, что произошло в тот день. Объясни ей, почему присяжные ошиблись. Скажи ей, почему тебя должны были судить за убийство, а не за непредумышленное убийство.

Мари вертит в руках телефон и выставляет его перед мамой.

— А теперь говори сюда четко и ясно, поняла? И ничего не упускай из виду.

В моей душе рождается маленький росток надежды.

— А Карен знает, что вы это делаете? Альфи находится где-то с ней?

Мари смеется:

— Карен понятия ни о чем не имеет. О, она знает о своем дяде Робби, конечно. Она всегда это знала. Но что касается Карен, я не захотела ни во что ее впутывать. Весь этот неукротимый гнев, эта ненависть… — Она поглаживает остатки своих волос. — Рак, знаешь ли. Заставляет взглянуть на вещи под другим углом. — Ее глаза вспыхивают в свете свечей. — За исключением некоторых. Увидев твою мать тогда на детской площадке, я сразу ее узнала. Я никогда не забуду твое лицо, Салли. Даже через миллион лет. — Она качает головой. — Но ты ведь не признала меня, правда? Вот что делают с человеком сильная потеря веса и постоянное курение.

— Где же сейчас Карен? — Мой голос звучит высоко и странно. — Я ничего не понимаю. Где Альфи?

— Она поехала в больницу с Хейли. Глупая девчонка ударилась головой о раковину. Карен оставила Альфи со мной, потому что ты собиралась забрать его, — говорит она. — В панике она тоже забыла свой телефон. — Мари вздыхает и качает головой. — Жаль, что моя мама не смогла разыскать твою раньше, когда ты была еще ребенком. Жаль, что моя мама сошла в могилу, зная, что Салли все еще где-то там живет жизнью, которую не заслужила. Я делаю это ради нее. Ради моей бедной покойной мамы. Твоя мать забрала у нас маленького Робби и разрушила нашу жизнь. И если она хоть раз в своей дьявольской жизни не скажет правду, я сломаю и ее, и твою жизнь. — Она прищуривается. — И Альфи. Кстати, что ты думаешь о той фотографии? Карен сделала ее ради шутки — она не заметила моего маленького дополнения. Но держу пари — ты заметила.

У меня кровь стынет в жилах.

— А теперь делай, что тебе говорят, Джоанна. Сядь и выслушай признание матери. Тогда, возможно, ты снова увидишь своего драгоценного мальчика.

Мама, похоже, готова к прыжку. Она вцепилась в стул с обеих сторон и подалась вперед.

— Тебе не сойдет это с рук, Мари, — шипит она. — Ты сумасшедшая, если думаешь, что сойдет. Нарушение анонимности — это одно, но похищение ребенка…

Мари смеется в ответ:

— Мне все равно. К тому времени, когда дело дойдет до суда, я, вероятно, буду уже мертва. У меня четвертая стадия рака с метастазами, если ты не в курсе. А теперь давай, Салли. Камера работает. Мы все внимательно слушаем, правда, Джо?

Глава 51

Мама смотрит на меня, пока говорит. Лицо у нее мрачное, а голос еще мрачнее.

— Мы играли, — начинает она. — Нас собралась целая банда. — Она косится на Мари. — Мари тоже находилась с нами, так же, как и Робби. Я была у них главной. Я всегда была главной. В основном потому, что я и придумывала все эти игры.

Кажется, моя грудь вот-вот взорвется от страха и напряжения. Мне приходится заставлять себя делать ритмичные вдохи и выдохи, и это больше похоже на механические действия, а не на то, что происходит естественно. Все, о чем я могу думать, — это Альфи, испуганный и одинокий. Куда Мари его увела? Он здесь, в этом доме, запертый в одной из комнат? Мы пропустили какую-то дверь? А что, если тут есть подвал и мой сын там один в темноте? Почему мы не подумали об этом?

Но все, что я могу сделать, — это слушать рассказ мамы.

— Это были страшные игры. Игры, построенные на некой угрозе, от которой мы должны были спасаться. Какой-нибудь злодей, несущийся на нас сквозь завалы разрушенных улиц. Беглый каторжник с цепями на ногах. Ковбой с револьвером, жаждущий мести. И только я знала, как их перехитрить.

Она слегка раскачивается на стуле, пока говорит.

— Все остальные выполняли то, что я скажу. Думаю, они немного меня побаивались. Видите ли, у меня был хороший образец для подражания. Я знала, как ведут себя страшные люди. Я знала, как они говорят. Как они смотрят, заставляя тебя дрожать. Я разыгрывала единственное, что знала, — то, что случалось дома. То, что я видела. То, что я слышала. Мы не хотели, чтобы Робби к нам присоединялся. Он был слишком мал и не мог бегать достаточно быстро, но Мари велели присматривать за ним, так что у нас не оставалось выбора. Он же ныл и портил игру. Потом я нашла старый кухонный нож в одном из заброшенных домов, где мы играли. Я подняла его и начала им размахивать. Все остальные дети с визгом разбежались. Они знали, что это всего лишь игра, и им нравилось притворяться испуганными. Они не сомневались, что я не причиню им вреда.

Но маленький Робби не убежал. Он хотел сам стать «злодеем». Ему нужен был нож, и он попытался вырвать его из моих рук. Когда я рывком дернула нож обратно, он полоснул его прямо по пальцам.

Мама закрывает глаза.

— Это был просто несчастный случай. Я не хотела этого делать. Но Робби начал плакать и кричать, что все расскажет маме и папе и они отправят меня в тюрьму. Я всего лишь желала, чтобы он замолчал, пока все остальные не вернулись и не увидели то, что случилось. Я сказала ему, чтобы он заткнулся, ведь это произошло нечаянно. Потом я просто попыталась немного напугать Робби и прижала его к стене, положив свою руку ему на ключицу.

Моя рука инстинктивно тянется к шее.

— Я миллион раз видела, как мой отец проделывал такое с мамой, и это всегда останавливало ее болтовню. — Она делает глубокий вдох. — В другой руке я держала нож, но я никогда не причинила бы ему вреда намеренно. — Она смотрит прямо на меня умоляющим взглядом. — Никогда. Однако маленького ребенка трудно удержать на месте, и Робби внезапно рванулся вперед. Я и не знала, что маленький мальчик может быть таким сильным, но он был так зол, как будто внезапно обрел силу взрослого. Нож вошел прямо в него. Потом рядом со мной оказалась Мари, крича во все горло, а вслед за ней и остальные.

Мари с отвращением качает головой и прекращает съемку.

Мама опускает голову и плачет.

— Если бы я не вцепилась в этот нож, если бы я не была так решительно настроена играть «в злодея» любой ценой, этого никогда бы не случилось. Если бы я только позволила Робби побыть «хулиганом», позволила ему повеселиться… Он был всего лишь маленьким мальчиком.

— Хорошая история, но это неправда, ведь так, Салли? — говорит Мари голосом, исполненным презрения. Гнев обострил ее черты. Она тычет пальцем в сторону мамы. — Говори правду, сука! Ты убийца!

Мама не обращает на нее внимания, не сводя с меня глаз. С тем же успехом Мари могло бы и вовсе не быть в комнате, несмотря на то что разговор сейчас идет о ней и ее бедном брате. Все, что мама только что сказала, было адресовано мне.

— Так почему же тебе не поверили, — спрашиваю я, — когда ты рассказала о том, что случилось?

— Потому что Мари наговорила полиции, что я весь день ужасно вела себя с Робби, как будто только я. Мы все стонали из-за него. Она заявила, что я сделала это нарочно, что она вошла в комнату и увидела, как я бросилась на Робби с ножом. Не знаю, может, чувство вины заставило ее так сказать. Она должна была за ним присматривать, но не сделала этого. Она убежала, смеясь и визжа, вместе со всеми остальными. Она оставила его одного. Возможно, она хотела кого-то обвинить, чтобы избежать неприятностей.

— Твоя мать всегда была лгуньей, — произносит Мари с угрозой в голосе. — Лгуньей, хулиганкой и манипулятором. О, она может включить обаяние, когда захочет. Изобразить из себя «бедного маленького обиженного ребенка». Но все это чушь собачья. Так что теперь, Салли, ты расскажешь ей правду. Расскажи ей, что произошло на самом деле. Мне бы очень не хотелось, чтобы с Альфи случилось что-то плохое. Он такой милый мальчик.

Моя грудь вздымается от рыданий. Я едва могу говорить сквозь слезы.

— Где же он? Что с ним сейчас?

— Ты узнаешь, где он, когда твоя мать скажет нам правду.

Мама смотрит в пол и молчит. Я наблюдаю, как ее грудь вздымается и замирает — мама на несколько секунд задерживает дыхание. Я повторяю за ней. Наконец она выдыхает. Подняв голову, она не отрываясь смотрит на телефон в руке Мари. Слезы беспрепятственно текут по ее лицу. И хотя часть меня ненавидит ее за то, что она столько лет хранила свою тайну и лгала изо дня в день, за то, что поставила нас в подобное положение просто потому, что она такая, какая есть, — я чувствую ее боль почти как свою; и я тоже плачу.

— Не проходит и дня, чтобы я не думала о Робби. Он преследует меня. Год за годом я пытаюсь представить, как бы он выглядел сейчас и что делал, если бы остался жив. Воображаю жизнь, которую он мог бы вести. Иногда я вижу маленького мальчика, похожего на него, и мне становится трудно дышать. — Ее голос дрожит. — Я просто задыхаюсь. Угрызения совести — недостаточно сильное выражение, чтобы описать мои чувства. Оно и близко не годится. Иногда я думаю о том, что все могло бы обернуться по-другому. Если бы я тогда не пошла играть. Если бы я не придумала игру «в злодея». Если бы тот дом был разрушен, как и все остальные на той стороне улицы. Если бы шар экскаватора не промахнулся мимо него. Если бы я не была достаточно любопытной, чтобы открыть тот ящик и найти в нем нож; достаточно смелой, чтобы схватить его. Целый список «если»… Все важные моменты в нашей жизни зависят от выбора, принятого в мгновение ока. Выбора, определяющего нашу дальнейшую судьбу.

Мама опускает голову, уставившись на собственные колени. Когда она снова выпрямляется на стуле, то, может, впервые смотрит прямо в глаза Мари.

— Я знаю, ты хочешь хоть как-то покончить с этим, Мари, и мне жаль, что так сложилась твоя жизнь. Действительно жаль. Я тоже каждый день думаю о твоей матери. Горе, которое погубило ее, отняло у тебя детство. Но ты должна мне поверить.

Ее руки по-прежнему лежат на коленях, а спина абсолютно прямая.

— Знаю, ты думаешь, что я прожила жизнь, которой не заслуживаю. Красивая дочь. Внук. Считаешь, что я должна быть наказана за то, что произошло. Но клянусь тебе, Мари, это был только несчастный случай. Мне не следовало прижимать его к стене. Робби был маленьким мальчиком, а я хулиганкой, и это было неправильно. Что бы ужасного ни происходило со мной дома, это не является оправданием. Я сознавала это тогда точно так же, как сознаю сейчас. Но если ты думаешь, что я осталась безнаказанной, — ты ошибаешься. — Мама постукивает себя по голове. — То, что творится здесь, — вот мое наказание. Это мой пожизненный срок, и он никогда не закончится, Мари. Это никогда не прекратится. Я ответственна за убийство маленького мальчика, твоего прекрасного брата. Дяди Карен, с которым она никогда не встречалась. Но я не хотела этого делать. Если ты желаешь, чтобы я сказала, что виновна в его смерти, — я так и сделаю. Потому что это правда. Это я виновата, что твой брат умер. Я держала его за шею, прислонив к стене, и в моей руке торчал нож. Но я не ударила его нарочно, Мари. Я бы не смогла… я бы не стала… Ты должна мне поверить.

В моем горле застрял тугой комок, а щеки уже мокрые от слез. Это моя мать. Маска, которую она носила всю жизнь, соскользнула — маска, о которой я даже не подозревала, — и вот мама здесь, обнаженная и беззащитная. Вся как открытая рана. Она смотрит на меня, умоляя понять и простить, и я очень хочу этого, но я тоже ранена. Не могу ответить. Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

— Я всегда знала, что однажды ты придешь за мной. — Мама поворачивает голову в сторону, словно обращаясь к стене. — Я ненавидела тебя за это. За то, что ты никогда не сдавалась. И одновременно восхищалась тобой, твоим неотступным упорством. Я часто думаю о том, что, на твоем месте я могла бы поступить точно так же. У меня не было ни братьев, ни сестер, так что я не знаю, каково это — потерять одного из них. Но я знаю, что значит — иметь дочь и внука.

Она поворачивается ко мне, глядя на меня глазами, полными слез.

— И я бы не раздумывая отказалась от своей свободы, от своей жизни, чтобы спасти их. — Мама медленно втягивает воздух носом, выдыхая через рот и округлив губы так, что кажется, будто она дует на нечто невидимое. — Поэтому, если ты ждешь моего признания в том, чего я не совершала, чтобы выложить видео на «Ютуб» или что ты там планируешь, я это сделаю. Охотно сделаю. Если так нужно для того, чтобы все закончилось прямо сейчас и чтобы твоя семья смогла спокойно жить дальше, я скажу все, что ты хочешь.

— Это неправильно, Мари, — слабым голосом говорю я. — Что бы ни сделала сейчас моя мама, это ничего не изменит. Робби мертв. Ничто не вернет его обратно.

Мари сидит на стуле, ее лицо в полумраке кажется пепельным.

— Я обещала матери, что сделаю все возможное, чтобы добиться справедливости для Робби, заставив Салли Макгоуэн заплатить за совершенное.

Мама поворачивается лицом к камере. Мне хочется броситься к ней, чтобы остановить, встряхнуть ее за плечи и закричать, чтобы она не глупила. Эта ложь, что она собирается выдать, погубит ее навсегда. Через несколько минут ее лицо окажется в Интернете, и ей уже будет негде спрятаться. Она бросает свою жизнь на ветер, но делает это ради меня. Ради меня и Альфи. Она собирается солгать, чтобы защитить нас. Мама всегда так поступала, и я знаю, что остановить ее невозможно, потому что только одно сейчас имеет значение — Альфи и его возвращение. Я знаю это так же хорошо, как она, и это единственный способ.

Ее голос, когда она начинает говорить, абсолютно лишен эмоций. Он безжизненный и пустой. Это напоминает мне то, что я видела когда-то в новостях — группу травмированных заложников, твердящих с экрана своим близким, что о них хорошо заботятся, хотя любой понимал, что им страшно за жизнь.

— Я, Салли Кэтрин Макгоуэн, настоящим признаюсь в преднамеренном убийстве Робби Харриса. Это не было несчастным случаем. Я солгала в суде. Я чудовище, каким вы все меня считаете.

Она закрывает глаза.

— А теперь, ради бога, скажи нам, где Альфи.

Глава 52

Шум снизу — громкий хлопок — заставляет нас всех вздрогнуть. Это входная дверь, которую распахнули рывком, ударив о стену.

— Мама? Ты здесь?

Голос Карен эхом разносится по всему дому, и у меня подкашиваются колени. Я хватаюсь за стул, чтобы не упасть. Слава богу! Сейчас Карен поговорит с матерью. Карен заставит ее рассказать нам, что она сделала с Альфи. Должна заставить!

Мари подтаскивает свой стул поближе к окну и пытается вскарабкаться на подоконник. Но не успевает она это сделать, как телефон выпадает из ее руки и скользит по полу. Мы с мамой одновременно кидаемся к нему, однако мама успевает первой.

— Ты не посмеешь! — кричит Мари, опрокидывая стул в стремлении вернуть мобильный. — Ты не посмеешь!

— Не удаляй видео, мам. Пока она не признается, где прячет Альфи.

Мама держит телефон высоко, чтобы Мари не могла до него дотянуться. Мы втроем просто стоим, глядя друг на друга и замерев в потрясенном ожидании, похожие на восковые фигуры. Затем Мари поднимает стул, вскарабкивается на него и каким-то образом ухитряется забраться на подоконник. На один ужасный миг мне кажется, что она сейчас выдавит стекло спиной и разобьется насмерть, прежде чем скажет, где сейчас Альфи.

— Нет! — кричу я. — Не делайте этого!

Шаги стучат по первому лестничному пролету снизу.

— Мама! Что ты делаешь? Ты где?

— Мы здесь, наверху! — ору я. — Мне кажется, она сейчас прыгнет!

Лестница в мансарду скрипит под тяжестью ног. С Карен кто-то еще?

Когда я вижу, что в дверях вместе с Карен появляется Майкл, — я изо всех сил стараюсь не разрыдаться. На их лицах отражается ужас.

— У нее Альфи. И она не говорит нам, где он!

Слова вырываются у меня сами собой — чужеродный звук, эхом отдающийся в холодном воздухе комнаты. Майкл двигается вперед, не сводя глаз с Мари.

— Все в порядке, — произносит он. — Альфи в безопасности.

Мы с мамой смотрим друг на друга. Мы правильно расслышали? Он сказал, что Альфи в безопасности? По лицу Карен текут слезы. Она переводит взгляд с Мари на мою маму, а потом на меня.

— Он с Кей, — говорит она. — Я отвезла его к Кей, а потом поехала в больницу.

Инстинктивно я падаю в мамины объятия, и мы прижимаемся друг к другу, всхлипывая от облегчения. Альфи в безопасности! Ему ничего не угрожало. Мари обманула нас. Затем я слышу, как мама ахает, чувствую ее напряжение, оборачиваюсь и вижу, как Мари открывает окно. Ровный рокот моря проникает в комнату, а вместе с ним — волна холодного влажного воздуха.

Майкл бросается к ней.

— Не подходи, а не то я прыгну, — бросает Мари, вцепившись в гнилую оконную раму.

— Нет! — кричит Карен. — Мама, пожалуйста!

— Мари, не делайте этого. — Голос Майкла мягкий и спокойный. — Спускайтесь оттуда и давайте поговорим.

— Поговорим? О чем тут говорить? Я разрушила свой последний шанс добиться справедливости для Робби. У меня ничего не осталось. Я все равно умираю.

— Но твоя дочь! — плачет мама. — Твоя внучка. Они нуждаются в тебе, Мари. Ради них — пожалуйста, не делай этого.

Мамино лицо залито слезами, а голос звенит от волнения. Карен теперь тоже плачет.

— Ох, мам! Я думала, ты наконец-то смирилась с тем, что произошло, и хочешь провести оставшееся время со мной и Хейли. Мы собирались заниматься чем-то приятным вместе, помнишь? Оставь для нее какие-нибудь хорошие воспоминания. Добрую память. Зачем портить все ради этой… этой одержимости Макгоуэн. Месть ничего не решает, это не вернет Робби.

Мари с отвращением морщится.

— Ты никогда ничего не понимала. Все время твердила о том, что я должна примириться с прошлым. Ты и понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Мари, пожалуйста, — всхлипывает мама. Она стискивает руки, покачиваясь от безмолвной боли. — Это был несчастный случай. Ужасный, трагический несчастный случай. Что я должна сделать, чтобы ты мне поверила?

Мари пятится на подоконнике все дальше. Ее взгляд безумен. Ветер подхватывает ее тонкие волосы и треплет их над головой.

Майкл придвигается ближе.

— Нет! — кричит Карен. — Разве ты не видишь, что она может прыгнуть? Она опрокинется назад, как только ты подойдешь к ней.

— Слезайте, Мари, — просит Майкл. — Вы не должны этого делать. Неужели вы хотите, чтобы ваша дочь запомнила это как ваш последний поступок?

Мари поворачивается к Карен:

— Она призналась. Я записала на видео. — Она с ненавистью смотрит на маму. — Может, тебе и удалось бы снова выйти сухой из воды, но я слышала, как ты призналась. И твоя дочь тоже слышала. Ты убила моего маленького брата!

— Это было вынужденное признание, — отвечает мама. — Оно не имело бы никакой силы в суде. Ты же знаешь.

Слезы медленно катятся по впалым щекам Мари.

— Это не имеет значения. Твоя жизнь была бы кончена, как только бы оно оказалось в Интернете и люди наконец узнали твой нынешний облик.

Внезапно черты ее лица искажаются, и я вижу, как она вся напрягается. Боже! Она действительно собирается прыгнуть. Она хочет опрокинуться назад!

— Не делайте этого, Мари, — умоляю я. — Я знаю, что вы страдали, но это же не выход.

Но Мари меня не слушает. Она не сводит глаз с мамы, вцепившись в раму так, что побелели костяшки пальцев. Ее глаза сужаются, а зубы впиваются в нижнюю губу. Я вижу, как напружинивается ее тело, как она медленно раскачивается взад и вперед, почти незаметным движением подгибая правую ногу. И за какую-то долю секунды я догадываюсь, что она собирается сделать. Она не станет падать наружу. Мари хочет использовать каждую унцию оставшихся сил, чтобы кинуться вперед. Спрыгнуть с подоконника и броситься на маму, столкнув ее в пустоту лестничного пролета.

Я представляю прогнившие половицы у подножия лестницы, вижу, как они ломаются и рушатся под ее тяжестью, как тело моей матери камнем проваливается сквозь рыхлую штукатурку перекрытий и приземляется на бетонный пол кухни.

Никто не смог бы пережить такого падения.

Я хочу предупредить маму, закричать, чтобы она отошла от двери, но я словно парализована — мое тело застыло, а язык присох к нёбу. Неужели никто не замечает, что происходит?

В тот момент, когда Мари отталкивается от подоконника, я вдруг понимаю, что должна сейчас сделать. Как бы мама мне ни лгала, какие бы тайны ни скрывала, — моя жизнь с ней была настоящей: все, что мы делали вместе, все, чему она меня когда-то учила. Ее любовь окутывала меня, словно уютное одеяло, согревая и защищая на протяжении всей моей жизни. Откуда бы она ни приехала, что бы ни случилось в ее прошлом, — она по-прежнему моя мать и не заслуживает такой смерти из-за ужасной ошибки, совершенной в детстве. Мари — это комок концентрированной ярости. Точно такая, каким, вероятно, был ее младший брат, когда много лет назад бросился на маму, разгневанный тем, что его прижали к стене, возбужденный всплеском адреналина и распаленный яростью от несправедливости. Если я сейчас не успею, кинувшись через всю комнату, оттолкнуть маму в сторону, будет слишком поздно.

Ноги Мари касаются пола; время, до этой минуты тянувшееся, словно резина, возобновляет свой ход, и я бросаюсь под прямым углом к ее движущемуся телу, как раз вовремя толкая маму и откидывая ее от дверного проема. Мама шатается под моим весом, и мы обе, врезавшись головой в наклонную крышу мансарды, падаем на пол. Что-то щелкает в передней части моего плеча, и внезапная острая боль пронзает мне руку и грудь. Затем я снова слышу треск, но теперь это звук ломающегося дерева.

Боль в плече усиливается; я с трудом поднимаю руку, нащупывая там что-то острое и мокрое. Пот льется у меня со лба. Моя ключица не только сломана, но и торчит сквозь плоть. Я пытаюсь подняться и сделать глубокий вдох, однако боль отбрасывает меня обратно на пол. Поле моего зрения сужается до булавочного укола, а затем я проваливаюсь в черноту. Последнее, что я слышу, — пронзительный крик и тошнотворный глухой удар.

Глава 53

— Джо, ты меня слышишь?

Голос Майкла мягко звучит у меня над ухом. Он держит меня за руку.

— Доктор говорит, через пару месяцев ты будешь как новенькая, хотя, возможно, потребуется еще пара месяцев, чтобы восстановить силу в мышцах плеча. Им пришлось заново собирать кость.

Я открываю глаза и моргаю от яркого света.

— Где он? Где Альфи?

— С Альфи все в порядке. Кей только что увела его купить комикс в больничном ларьке, и они вернутся с минуты на минуту. — Майкл гладит меня по щеке. — Вчера он ночевал в ее комнате для гостей. Я заскочил к нему, когда ты была в операционной, и он крепко спал, сжимая в руках плюшевого жирафа по кличке — секунду, сейчас вспомню — Длинношеее.

Облегчение разливается по моим венам, как наркотик. Это лучше любого обезболивающего, которое мне могли бы дать.

— Что случилось с Мари?

Майкл качает головой.

— Ты оттолкнула свою маму с прохода, поэтому не оставалось ничего, что могло бы сдержать ее движение вперед. — Он морщится от воспоминаний. — Мари по инерции пролетела вниз по лестнице, пробив половицы насквозь. Они были совершенно гнилые и не выдержали ее веса, когда она приземлилась на лестничной площадке. — Он делает паузу. — Ты спасла жизнь своей матери, Джо.

Я закрываю глаза, но мысленным взором вижу тело Мари, распростертое на полу первого этажа и напоминающее сломанную куклу, — конечности вывернуты под неестественным углом, темно-красная кровь сочится из ушей, стекая на волосы. Спасая мамину жизнь, я заставила Мари потерять свою.

— Нам с твоей матерью досталась чертовски трудная работа — оказывать тебе первую помощь и одновременно удерживать Карен, пытающуюся кинуться вниз, чтобы добраться до Мари. Этот дом — настоящая смертельная ловушка, и Карен тоже могла провалиться. Она прекратила свои попытки, только когда приехал куратор твоей мамы и сказал, что ей уже никто не может помочь. Должно быть, Мари умерла мгновенно. — Майкл вздыхает. — Полагаю, это послужит некоторым утешением для бедной Карен.

— Но… но как мамин куратор узнал, где мы находимся?

— Очевидно, она успела быстро набрать его номер, пока вы были внизу. На ее телефоне есть устройство слежения. Она знала, что он сможет найти ее там. Он вообще-то хороший парень. Его зовут Брайан.

Я не могу смириться с мыслью, что у моей матери есть куратор. В это невозможно поверить.

— Когда я приехал в больницу и понял, что Альфи там нет, я запаниковал. Но потом Карен уверила меня, что с ним все в порядке, поскольку она отвела его к Кей. Она решила, что так будет лучше, чем оставлять его с больной мамой. А когда я сообщил, что был у нее дома и мне никто не открыл, она начала беспокоиться, что с мамой случилось нечто плохое. Карен в спешке оставила свой телефон дома, торопясь отвезти Хейли в больницу, поэтому позвонила своей маме с моего, однако ответа не было. Потом я попытался связаться с тобой, а когда не смог дозвониться, набрал номер стационарного телефона твоей мамы, но там тоже никто не ответил. Что-то шевельнулось у меня в голове, и я понял — здесь что-то не так. Я спросил Карен, как зовут ее мать, и когда она ответила, что ее имя Мари, кровь застыла у меня в жилах. Я задал ей несколько вопросов, и мои худшие подозрения подтвердились. Я понял, что она сестра Робби.

Майкл проводит рукой по волосам, надувая щеки.

— Я не хотел подставлять вас, открывая Карен, кто вы такие, но когда сказал, что вы с мамой в опасности, она сама догадалась. Она сразу догадалась, Джо. Именно Карен первая рассказала Мари об этом слухе.

Я закрываю глаза и погружаюсь в свои мысли. Выходит, все началось с того, что я сболтнула об этом в Книжном клубе.

Майкл снова берет меня за руку и массирует мою ладонь большим пальцем.

— Она надеялась, что ее мама покончила со всей этой борьбой за справедливость и наконец успокоилась. Она полагала, что Мари жила вместе с ней, потому что у нее рак и она нуждалась в присмотре. Но, конечно, Мари иногда ходила с ней за компанию забирать Хейли из школы. Тогда-то она и узнала твою маму.

— Но как вы с Карен поняли, где нас искать?

— Мы долго ломали голову. А потом Карен упомянула, что ее маму всегда тянуло к заброшенному дому на берегу моря. Каждый раз, когда они проходили мимо, Мари говорила Карен, что он пробуждает в ней плохие воспоминания. И все встало на свои места. Этот старый полуразрушенный дом напоминал ей тот, где убили Робби. И мы поехали туда так быстро, как только могли.

— А с кем же осталась Хейли?

— Муж Карен приехал в больницу, чтобы сменить ее. Карен звонила ему еще из дома и просила встретиться с ней в клинике, как только он закончит работу. Карен ничего ему не сказала, кроме того, что ее матери стало плохо и ей срочно нужно вернуться домой.

— Но теперь ведь она уже рассказала ему, правда? Через несколько дней об этом узнает весь Флинстед. — Слезы бегут по моим щекам. — Похоже, Мари все-таки добилась своего. Теперь нам всем придется переехать отсюда. Мама больше не будет здесь в безопасности. Как и никто из нас.

Майкл прикусывает нижнюю губу, уставившись на собственные колени.

— Дело в том, — говорит он, наконец встретившись со мной взглядом, — что твоя мама уже исчезла.

— Что? Что значит «исчезла»?

— Они отвезли ее в безопасное место, пока не решили, что делать дальше.

— Куда же? Куда они ее увезли?

Майкл грустно улыбается:

— Подумай сама, Джо. Наверно, было бы не слишком осторожно, если бы они сообщили нам об этом?

— Могу я увидеться с ней?

Он снова смотрит на свои колени.

— Даже не знаю. Брайан пообещал, что они попытаются найти способ, но я затрудняюсь сказать, сколько времени это займет.

Прежде чем я успеваю полностью осознать то, что сообщил Майкл, я слышу знакомый голосок, звенящий в коридоре:

— Если она еще спит, Длинношеее будет щекотать ей ухо носом, пока она не проснется.

— Бедная мамочка не захочет, чтобы ее щекотали. — А это Кей. Милая, добрая Кей, которая все это время присматривала за ним.

И вот он здесь. Мой прекрасный мальчик. Мой дорогой Альфи. Если бы только я могла сесть и обнять его!

Альфи бежит к кровати, но Майкл ловит его как раз вовремя, прежде чем он успевает забраться на меня. Он придерживает сына, чтобы тот мог поцеловать меня, не причиняя мне боли. Впрочем, это не имеет значения. Поцелуй Альфи стоит всех страданий в мире.

— Почему ты плачешь, мама? Тебе больно?

— Я плачу, потому что очень рада тебя видеть, дорогой. Но да, мне немного больно.

— Длинношеее тоже хочет поцеловать тебя как следует, — говорит Альфи, поднимая плюшевого жирафа и нежно прикасаясь его головой к моей повязке.

— Откуда он у тебя? — спрашиваю я.

Кей откашливается.

— Он должен был стать подарком для моего внука, но… но Гиллиан отослала его обратно. Это долгая история, Джо. Однажды мы ужасно поссорились. Я наговорила о ее жизни слова, которые не стоило говорить. Я умоляла ее простить меня, но до сих пор… — Она печально качает головой и понижает голос. — Мне не следовало лгать насчет «Скайпа», но было стыдно открыть тебе правду. Я не хотела, чтобы ты подумала, будто я какая-то ужасная женщина, которая оттолкнула собственную дочь.

— Ох, Кей, я никогда бы так не подумала.

— Я знаю. Это просто моя глупая гордость. — Кей сжимает мою руку и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. — Как же тебя так угораздило? Обещай, что никогда больше не будешь бегать трусцой. Я не могла поверить, когда Майкл рассказал, что произошло. Тротуары здесь коварны, даже когда нет дождя. Если хочешь поддерживать себя в форме, попробуй занятия «зумбой», которые я посещаю. Это гораздо безопаснее и намного веселее, чем бег трусцой.

Майкл подмигивает мне из-за ее плеча. Я улыбаюсь.

— Уговорили. Но сначала дайте мне время прийти в себя, ладно?

Глава 54

Две недели спустя

Это типичная семейная сцена в холодную ноябрьскую субботу. Альфи играет в «Лего» на полу гостиной, погруженный в собственный воображаемый мир. Майкл улегся на одном конце дивана, а я с другой его стороны — моя рука на перевязи, зафиксированная бандажом. Мы смотрим одну за другой серии «Морской полиции». От тепла центрального отопления меня клонит в сон. Майкл рассеянно обхватывает мою лодыжку, и я позволяю себе закрыть глаза и ненадолго задремать. Я плохо спала последние две недели, что совсем неудивительно в данных обстоятельствах, поэтому такие ленивые дни, как сегодняшний, позволяют мне наверстать упущенное.

Вчера мы с ней попрощались. Майкл, Альфи и я. Все происходило очень тайно. Мы доехали до гаража на окраине Кембриджа, где встретились с Брайаном (вероятно, это не настоящее его имя — ему больше подошли бы Джеймс или Энтони, как по мне), а затем нас отвезли в загородный парк, где нас ждала мама на скамейке для пикника. Мое сердце сжалось, когда я увидела ее, сидящую там в полном одиночестве. Она вдруг показалась мне старой. Старой, печальной и побежденной. Но когда она повернулась к нам лицом, я вдруг увидела испуганную маленькую девочку. Ту, что пряталась в своей комнате, ожидая, когда отец поднимется наверх и начнет ее мучить.

Альфи заплакал, когда она сообщила ему, что уезжает, но на самом деле, думаю, он воспринял это довольно спокойно. Мама точно знала, что именно он должен услышать. Она сказала, что кое-кто здесь был очень груб с ней, поэтому она переезжает в другое место, чтобы завести там новых друзей. Альфи все понял, как она и предполагала. Он мог примерить это на себя, потому что то же самое случалось и с ним. Мама также пообещала ему, что когда-нибудь, когда она устроится в новом доме, он сможет приехать и увидеться с ней.

«Мы все сможем, — добавила она, переводя взгляд с Альфи на меня и понижая голос. — Если захотим».

Слезы наворачиваются мне на глаза, когда я вспоминаю ее лицо. Ее печальные глаза. Я знаю, со временем Альфи привыкнет к тому, что его бабушка больше не живет за углом. Окончательный переезд к нам Майкла, конечно, помогает. Майкла и Сола, который сейчас лежит под батареей. Приспособлюсь ли к новым обстоятельствам я — это уже другой вопрос.

— И все же я не понимаю, зачем понадобилось ее перевозить, — говорю я, когда Альфи уходит наверх за своими фигурками. — Видео нет, а Мари уже мертва. Мама вполне могла бы остаться во Флинстеде. Ей ведь здесь нравилось.

Майкл вздыхает. Мы обсуждали это так много раз, что он, должно быть, уже сыт по горло, но у него еще хватает терпения пережевывать все снова.

— Это слишком большой риск. Нам неизвестно, кому еще могла рассказать об этом Мари. То, что она не сказала Карен, еще не значит, что она не сообщила кому-то другому. Тем более что Карен теперь все знает, не так ли? И хотя она поклялась никогда не делать это достоянием публики, откуда нам знать, что однажды она не передумает? И ты действительно веришь, что она не захочет поделиться с собственным мужем?

Я знаю, что она обещала не делать этого, но он ее муж. Почему бы ей не довериться ему?

Майкл бросает на меня косой взгляд:

— Вполне вероятно, что Карен уже это сделала.

Я знаю, о чем он думает, — если об этом узнают, нам тоже придется переехать. Либо остаться и пережидать бурю. Терпеть людей, шепчущихся за нашими спинами, репортеров, пытающихся проникнуть в наш дом. Вот это была бы история: «Растерянная дочь обнаруживает, что ее мать — печально известная детоубийца Салли Макгоуэн».

Я беру письмо, присланное мне Карен, — то самое, которое пришло через несколько дней после моего возвращения из больницы и которое я с тех пор читаю и перечитываю. На сей раз я просто смотрю на конверт.

— Карен провела всю жизнь под впечатлением от смерти дяди. Она своими глазами видела, что это сделало с ее бабушкой и матерью, и хочет, чтобы это закончилось. Она не желает, чтобы Хейли росла, зная, что ее бабушка использовала невинного ребенка как пешку для мести. Карен пишет, что если бы ей было известно, что Мари узнала маму, — она смогла бы уговорить ее ничего не предпринимать. Но Мари знала о чувствах Карен по этому поводу, поэтому держала все при себе. Ты читал ее письмо. Ты все знаешь. Она не похожа на свою мать. Она понимает, что моя мама была такой же жертвой в этой истории, как и Робби.

— Беда в том, что некоторых людей никогда в этом не убедишь, — говорит Майкл. — Для них не имеет значения, что Робби сам налетел на нож. В их глазах она была хулиганкой с ножом в руках, и это делает ее виновной.

— Ты тоже так думаешь?

Он качает головой:

— Нет. Она была задирой, потому что насилие — это все, что она когда-либо видела. Возможно, она ненавидела то, что отец делал с ней и с ее мамой, но где-то в глубине души она и любила его. Потому что он был ее отцом, и он не злился каждую минуту каждого дня. Иногда он бывал с ней и мил. И с ее мамой тоже. Вот так семейным насильникам все сходит с рук годами.

Он придвигается ближе и целует меня. Даже не знаю, что бы я делала, если бы Майкл не заботился о нас с Альфи последние пару недель. В моей душе бушует столько эмоций. Большую часть времени я просто сижу на диване, уставившись в экран телевизора. Хуже всего то, что я переживаю это снова и снова. Не только шок от того, что я узнала о маме и о том, кто она такая — то есть кем она была раньше, — но и ужас от того, что случилось потом, когда я думала, будто Альфи в опасности.

Вчера мы с Карен разговаривали по телефону.

«Я сохраню твой секрет, Джо, — пообещала она. — Это продолжалось достаточно долго и должно закончиться прямо сейчас. На нас с тобой. Мама и бабушка разрушили свои жизни, пытаясь отомстить. Я не позволю, чтобы то же самое случилось со мной и Хейли».

Я сказала ей, что очень сожалею о случившемся с ее мамой, что чувствую себя виноватой, но Карен ответила, что я не должна испытывать вины. И добавила, что это лучше той смерти, что ее ожидала. Испытывать боль в течение нескольких месяцев подряд, перед тем как рак возьмет верх.

Самое ужасное, я тоже чувствую себя так, будто потеряла свою маму, поскольку, хотя мы и можем переписываться и говорить по телефону, «Скайпу» или «ФейсТайм», это совсем не то же самое, что жить по соседству. А по поводу нашей новой встречи — есть большая вероятность, что на сей раз маму отправят за границу. Куда-то далеко, очень далеко. И увидеться будет непросто.

Звонит телефон, и Майкл вскакивает, хватая трубку в соседней комнате. Теперь он так яростно защищает меня от любого беспокойства, что я ощущаю себя будто внутри пузыря, изолированной от реального мира и его вторжений. Но это не будет длиться вечно. Рано или поздно мне придется собраться с силами и вернуться к подобию нормальной жизни. Нам всем придется вернуться к нашей новой нормальности.

Через пять минут Майкл возвращается.

— Это звонил Дэйв. Они с Кэрол передают привет и надеются, что болит уже меньше. Он просил передать, что ты можешь не выходить на работу столько, сколько понадобится. — Он снова садится на диван. — Он также рассказал, что Сьюзен Марчант передумала продавать дом. Видимо, муж ее соседки — бухгалтер, и когда они узнали, что она собирается пожертвовать вырученные деньги на благотворительность, он побеседовал с ней, и Сьюзен выяснила, что может просто пожертвовать дом, не проходя через волокиту его продажи, сэкономив на агентских гонорарах и получив большой налоговый вычет в придачу. Дэйв говорил очень раздраженно.

Ой. Мэдди, должно быть, намотала на ус мои слова о том, что Сьюзен не хочет денег, и поговорила с ней. Ну что ж, эта бедная женщина заслуживает той удачи, какую только может получить после всего пережитого. И если Мэдди права и Энн Уилсон действительно повесила те фотографии на витрину магазина Сони Мартинс, то в этом тоже есть своя справедливость.

Я прижимаюсь к Майклу. Ну, насколько я вообще могу прижаться с дурацкой повязкой.

— Майкл, есть одна вещь, о которой я тебя еще не просила.

— Я знаю, и сейчас самое время.

— О чем ты?

— О, прости. — Он ухмыляется. — Я подумал, что ты собираешься сделать мне предложение.

— Нет, идиот! Я хотела сказать, что надеюсь, ты больше не хочешь писать эту книгу.

Майкл смеется в ответ:

— Вероятно, нет, учитывая все обстоятельства. — Он целует меня в губы. — Некоторые истории лучше не рассказывать, верно?

На этот раз море совсем другое. Теплое море. Океан, если уж быть точной. Волны здесь крупнее, достаточно большие, чтобы кататься на доске для серфинга. Иногда я наблюдаю за толпами серфингистов, ожидающих подходящую волну в нужном месте, чтобы пронестись на ее гребне, согнув колени и вытянув руки для равновесия.

Такая грация и красота.

Такая смелость и сила.

Порой я иду в один из тихих заливов, чтобы посидеть и почитать или поплавать, когда мне нужно остыть. Песок — белый, мягкий и горячий — прилипает к моим ногам. Моим ступням шестого размера с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями, которые я совсем недавно начала красить в пастельные тона. Розовые, розовато-лиловые и нежно-голубые.

Здесь достаточно безопасно. Преходящая толпа туристов. Серфингисты и их подружки. Постоянно меняющиеся бармены и обслуживающий персонал. Никто не обращает особого внимания на бледнокожую пожилую женщину с красивыми пальцами ног, которая сидит в большой широкополой шляпе и темных очках, уткнувшись носом в книгу.

Я люблю выбирать себе место с осторожностью. Не слишком близко к воде, но достаточно далеко от кафе, которые тянутся вдоль пляжа, так что меня не беспокоит шум или запах жареного мяса. Мне нравится сидеть рядом с молодыми семьями и, если возможно, с маленькими мальчиками, которые немного похожи на Альфи. Достаточно близко, чтобы наблюдать, как они копают ямки в песке. Достаточно близко, чтобы поймать их пляжные мячи, если ветер подует в мою сторону, и отбросить назад в обмен на одну из их застенчивых мальчишеских улыбок.

По ее словам, они скоро приедут навестить меня, она и Альфи, и, хотя я жажду их видеть, слышать и осязать, иногда я сомневаюсь и думаю, не будет ли это чересчур. Чересчур много для нас. Я думаю, может, лучше оставить все как есть и просто общаться по электронной почте. Мило и анонимно. Хорошо и безопасно. Потому что если я увижу их снова, если дотронусь до них, то никогда не захочу их отпускать, а я должна. Должна. Они ни за что не осядут здесь, а я не могу вернуться. Я никогда не смогу вернуться. Теперь не смогу. За мной охотятся. За мной всегда будут охотиться. Это цена, которую я плачу за свое прошлое. За ту роковую, фатальную секунду, которую я отмотала бы назад, если б могла.

Я закрываю глаза от солнца и снова оказываюсь там. В этой холодной, темной кухне. Пятна плесени на стене. Грязный тряпичный коврик на полу. Только я и Робби Харрис. Все остальные ушли. Все остальные убежали, как и должны были, с криками. Они ждали, что я пойду за ними. Ожидали, что я это сделаю.

Но Робби продолжал ныть. «Позволь мне быть „злодеем“. Дай мне нож!» А потом Робби схватил его, порезав себе пальцы, и начал кричать. Я просто хотела, чтобы он перестал. Я просто хотела, чтобы он заткнулся и постоял минуту спокойно, и я могла бы увидеть, насколько глубока его рана. Я знала, что делать, когда у кого-то идет кровь. Знала, что нужно туго перевязать рану. Я собиралась снять кардиган и воспользоваться им. Но Робби не умолкал. Он не желал стоять спокойно.

Ярость охватила меня, как огонь. Огонь, пылающий в моем сердце.

Так что я позволила Робби получить его. Нож. Я позволила ему получить его.

Выражение признательности

Многие люди помогали мне на пути к изданию этой книги, и я хочу поблагодарить их всех.

Моего мужа, Рашида Кару, за понимание моей потребности писать, постоянную веру в меня и сильное плечо; мою группу писателей (куда входят Дебора Кле, Пола Гайвер, Анита Белли, Джеральд Хорнсби, Кэтрин Рендалл и Джанин Сван) за их острые как бритва навыки критики и ободряющую дружбу; моих преподавателей из «Академии Фабер» — Мэгги Джи и Ричарда Скиннера, а также моих сокурсников (особенно Питера Говарда, Сьюзен де Вилльерс, Ханну Кокс, Ричарда О’Халлорана, Брэндона Чиверса и Ханиф Мельбурн) — за их воодушевление и отзывы о «романах, которые вышли раньше»; моего агента Аманду Престон — за ее мудрость, энергию и творческую проницательность; моих редакторов Сару Адамс и Наташу Барсби, а также остальную чрезвычайно талантливую команду «Transworld» — за их энтузиазм и поддержку «Сплетни».

Примечания

1

В особых случаях в программу защиты входят и бывшие заключенные. — Здесь и далее: примеч. пер.

2

Существует практика передавать ключи риелтору, если есть договор с агентством и опись имущества. На случай, если хозяев не окажется дома.

3

Впервые этот термин был употреблен в 1984 году и происходит от английского названия устья Темзы — «estuary». Вариант английского языка с юго-восточным акцентом.

4

Здесь имеются в виду небольшие щитовые домики, размером приблизительно с будку стрелочника, стоящие сплошной линией вплотную друг к другу именно на верхней части набережной, не на песке, и каждый из них — чья-то собственность. Не общественные раздевалки.

5

Классическая британская игра на вечеринках. Главный приз упаковывается во множество слоев бумаги и разнообразных пакетов и коробок. Между слоями находятся призы помельче. Посылка передается по кругу под музыку. Когда музыка останавливается, тот, на ком это произошло, снимает очередную обертку и получает промежуточный приз. Далее музыка возобновляется, и посылка идет дальше, пока кто-то не получит главный приз.

6

Мрачный север — расхожее выражение о промышленной части Британии, аналогичное нашему «в Челябинске настолько сурово…»

7

Скандально известный портрет Майры Хиндли — серийной детоубийцы, созданный Маркусом Харви в 1995 году.

8

Выбор, при котором предлагается выбрать что-то одно или вовсе отказаться от предложения. Выражение связано с именем Томаса Хобсона, владельца конюшни возле Кембриджского университета, который, сдавая студентам в аренду лошадей, предлагал взять лошадь из стойла, ближайшего к выходу, либо не брать ее вообще.

Content

Лесли Кара
Сплетня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Выражение признательности

Примечания