Си Памжань

Сколько золота в этих холмах

Моему отцу Жаню Хоньджиану, любимому, но едва ли знаменитому.

Эта земля – не ваша земля.

© Крылов Г., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть первая

XX62

Золото

Ба умирает ночью, подвигнув их искать два серебряных доллара.

Сэм к утру начинает раздраженно притопывать ногой, но Люси чувствует потребность поговорить, прежде чем они уйдут. Молчание давит на нее все более тяжелым грузом, давит, пока она не сдается.

– Прости, – говорит она лежащему на своей постели ба.

Простыня, которой он накрыт, – единственный чистый кусок материи в полутемной и пыльной хибарке, где на всех поверхностях лежит угольная пыль. Ба и при жизни не обращал внимания на беспорядок, и в смерти его злобный косой взгляд ничего не замечает. Не замечает он и Люси. Для него есть только Сэм. Больше он никого не любит – только этот сгусток нетерпения, мельтешащий у двери, в больших не по размеру ботинках, ловивший каждое слово ба, когда тот был жив, а теперь не желающий встречаться с ним взглядом. И тут понимание наконец осеняет Люси: ба ушел навсегда.

Она зарывается босыми пальцами в земляной пол, ищет такие слова, к которым Сэм прислушается. Которые смягчат годы боли благодатью. В льющихся из единственного окна лучах солнца призрачно висит пыль. Бездвижный воздух не колышет ее.

Что-то подталкивает Люси в спину.

– Бах, – говорит Сэм. Одиннадцать против двенадцати Люси, дерево против ее воды, как любила говорить ма, но при этом Сэм на целый фут ниже Люси. Сэм выглядит совсем как обманчиво мягкий ребенок. – Слишком медленно. Ты убита. – Сэм выставляет пальцы на пухлом кулаке и дует на ствол воображаемого револьвера.

Так делал и ба. «Вот это правильно!» – говорил он, а когда Люси как-то раз возразила, сославшись на учителя Ли, который сказал, что новые револьверы не перегреваются и на них не нужно дуть, ба счел правильным влепить ей удар такой силы, что искры посыпались у нее из глаз, нос обожгло огниво боли.

Нос у Люси так никогда и не выпрямился. Она прикасается к нему большим пальцем, думает. «Правильно, – сказал ба, – дать ему зажить самому». После того как синяк сошел, он посмотрел на лицо Люси и быстро кивнул. Словно давным-давно задумал это. «Правильно, у тебя теперь есть напоминание о том, что дерзить недопустимо».

Сэм стоит перед ней: бронзовое лицо, покрытое не только неизменной грязью, но еще и втертым в него порохом, чтобы походить на индейца, как его представляет себе Сэм, в боевой раскраске, но под всем этим – невинное лицо.

На этот раз, поскольку кулаки ба беспомощно лежат под простыней, а Люси, как она ни хороша, как ни умна, думает, что если станет досаждать ему, то он, возможно, встанет и набросится на нее, – Люси делает то, чего не делает никогда: видя, как Сэм выпячивает грязный подбородок (который можно было бы назвать хрупким, если бы не манера выставлять его вперед), она сцепляет руки, выставляет указательные пальцы и тычет ими в незатронутую боевой раскраской ямочку под нижней губой.

– Бабахай себя, – говорит Люси, и после ее толчка – таким погоняют преступников – Сэм оказывается за дверью.

Солнце иссушает их. К середине засушливого сезона дождь превратился в далекое воспоминание. Их долина представляет собой голую землю, разделенную пополам петляющим ручейком. По эту сторону расположены ветхие лачуги шахтеров, по другую – дорогие здания с настоящими стенами и стеклом в окнах. А вокруг опоясывает долину бесконечное золото обожженных солнцем холмов; а в их высокой пожухлой траве прячутся стоянки всякого сброда – золотоискателей, индейцев, группок бакеро[1], путешественников, преступников, а еще шахты, шахты и новые шахты, еще и еще.

Сэм распрямляет узкие плечи и перепрыгивает через ручей в своей красной рубашке, напоминающей крик среди бесплодной земли.

Когда они только поселились здесь, в долине росла желтая трава, на возвышенностях – низкорослые дубы, а после дождей появлялись маки. Наводнение, случившееся три с половиной года назад, с корнем выдрало дубы, половина обитателей долины и холмов утонули или покинули свои дома. Но их семью наводнение не затронуло – их хибарка стояла в одиночестве в дальнем конце долины. Ба напоминал дерево, расколотое молнией: внутри мертвый, а корни все еще цепляются за землю.

А теперь, когда ба нет?

Сэм оставляет следы, и босоногая Люси шагает по ним и молчит, копя слюну. Вода давно ушла, после наводнения жажда почему-то стала сильнее мучить мир.

И ма нет уже не первый год.

За ручьем тянется широкая главная улица, переливающаяся и пыльная, как змеиная кожа. Вдоль улицы декоративные фасады: за одним салун, за другими кузница, фактория, банк, гостиница. Люди держатся тени, как ящерицы.

Джим сидит в своем магазине, скрежещет пером в бухгалтерской книге. Она толстенная, как и он сам, да и весит половину того, что весит он. Говорят, что он ведет учет долгов всех обитателей территории.

– Извините нас, – бормочет Люси, расталкивая локтями стайку ребятишек, которые слоняются близ сладостей, их глаза жадно ищут то, что утолит их скуку. – Простите. Виновата.

Она сжимается, чтобы быть меньше. Ребятишки лениво расступаются, пытаются оттолкнуть ее. Хорошо, хоть сегодня не лезут щипаться.

Джим по-прежнему сосредоточен на своей книге.

Теперь громче:

– Извините, сэр?

Десяток взоров пронзают Люси, но Джим продолжает ее игнорировать. Заранее зная, что ничего хорошего из этого не выйдет, Люси кладет руку на прилавок, чтобы привлечь его внимание.

Джим поднимает глаза. Они у него красные, края век – как сырое мясо.

– Убери, – говорит он. Его голос звучит резко, холодно – не голос, а натянутая стальная проволока. Он продолжает писать. – Мыл прилавок сегодня утром.

Рваный смех за ее спиной. Это не волнует Люси, которая почти всю жизнь провела в таких городках, – у нее не осталось уязвимых мест к таким вещам. Если что и выворачивает ее наизнанку, как выворачивало, когда умерла ма, так это то, как смотрит Сэм – прищуривается так же злобно, как и ба.

«Ха! – произносит Люси, потому что Сэм будет и дальше молчать. – Ха! Ха!»

Ее смех защищает их, делает частью стаи.

– Сегодня только целые куры, – говорит Джим. – Никаких вам ножек. Приходите завтра.

– Нам не нужно еды, – лжет Люси, уже чувствуя вкус куриного мяса на языке. Сжимает кулаки опущенных рук. И говорит о своей нужде.

«Я тебе скажу единственные волшебные слова, которые имеют значение», – проговорил ба, когда зашвырнул книги ма в озеро, образовавшееся после грозы. Он ударил Люси, чтобы перестала реветь, но его рука в тот раз была мягка. Чуть ли не нежна. Он присел, уставился на Люси, которая размазывала сопли по лицу. «Тин во[2], девочка Люси: в долг».

Слова ба и вправду производят волшебное действие. Джим перестает писать.

– Повтори, девочка?

– Два серебряных доллара. В долг.

Голос ба грохочет за ее спиной, в ее ушах. Люси ощущает запах виски. Она не осмеливается повернуться. Она не знает, что будет делать, если почувствует лопаты его ладоней на своих плечах – закричит или засмеется, убежит или обнимет его за шею с такой силой, что не расцепит рук, как бы он ее ни бранил. Слова ба выкатываются из туннеля ее горла, словно призрак из темноты.

– Вернем в понедельник. Нам и нужна-то всего небольшая отсрочка. Честно.

Она плюет на ладонь и протягивает руку.

Джим наверняка слышал эти слова от шахтеров, от их высохших жен и голодных детей. Бедных, как Люси. Грязных, как Люси. Все знали, что Джим в таких случаях кряхтел, давал то, что у него просили, а в день платежа взимал деньги в двойном размере. Ведь это он как-то раз после несчастного случая на шахте распродал в долг бинты. Людям, которые были в таком же отчаянии, как сейчас Люси.

Но все они лишь отчасти походили на Люси. Джим изучает ее взглядом. Босая. Пятна пота на плохо сидящем синем платье, сшитом из кусков рубашки ба. Худые руки, растрепанные волосы, похожие на мелкую проволочную сетку. И ее лицо.

– В долг твоему папаше я дам зерно, – говорит Джим. – И те куски животных, которые вы считаете пригодными для еды. – Его губы загибаются, обнажая полоску влажной десны. У кого-нибудь другого это могло бы называться улыбкой. – А за деньгами пусть идет в банк.

Слюна высыхает на ладони Люси, так и не удостоившейся прикосновения.

– Сэр…

Теперь Сэм стучит ботинком о пол громче, чем звучит смолкающий голос Люси. Сэм, расправив плечи, выходит из лавки.

* * *

Сэм – малявка, точнее не скажешь. Но Сэм умеет шагать по-мужски в своих ботинках из телячьей кожи, отбрасывая тень, которая лижет босые пальцы Люси; Сэм считает, что размер тени и есть истинный рост, а тело – временное неудобство. «Когда я буду ковбоем», – говорит Сэм. «Когда я буду владельцем шахты». А раньше было: «Когда я буду известным преступником. Когда я вырасту». Сэм настолько ребенок, что думает, будто одно только желание может изменить мир.

– Банк таким, как мы, не поможет, – говорит Люси.

Она с таким же успехом могла ничего не говорить. От пыли щиплет в носу, она останавливается, чтобы прокашляться. В горле першит. Ее рвет вчерашним обедом прямо на улицу.

Тут же набегают собаки и начинают вылизывать ее рвоту. Несколько мгновений Люси колеблется, хотя Сэм отбивает тяжелыми ботинками нетерпеливую дробь. Она воображает, как становится на четвереньки среди собак и сражается с ними за каждую крошку, которая принадлежит ей. Их жизнь – живот и ноги, бег и еда. Простая жизнь. А Сэм стоит тем временем в одиночестве, наблюдает.

Она заставляет себя распрямить спину и идти на двух ногах.

– Готов, напарник? – говорит Сэм.

На сей раз это реальный вопрос, а не выхаркивание пережеванных слов. Впервые за этот день Сэм не щурит свои темные глаза. Под защитой тени Люси глаза широко раскрываются, в них что-то чуть ли не трогательное. Люси протягивает руку, чтобы прикоснуться к коротким черным волосам там, где съехала набок красная бандана. Она вспоминает запах кожи новорожденного младенца: дрожжевой – честный запах масла и солнца.

Но, сделав движение, она пропускает солнце. Сэм, сомкнув веки, отходит в сторону. По растопыренным карманам Люси видит, что руки в них снова превратились в пистолеты.

– Я готова, – говорит Люси.

* * *

Пол в банке выстлан сверкающими досками. Светлыми, как волосы на голове у дамы-кассира. Доски такие гладкие, что подошвы Люси не собирают ни одной занозы. Сэм топает ботинками, и их стук становится похож на звуки выстрелов. Боевая раскраска лица не может скрыть, что шея покраснела.

Та-тап – идут они по банку. Кассирша пялится на них.

Та-ТАП. Кассирша подается назад. Из-за ее спины выходит мужчина. Из кармана его жилетки свешивается цепочка.

ТА-ТАП ТА-ТАП ТА-ТАП. Сэм поднимается на цыпочки перед кассой, отчего кожа ботинок сминается. Сэм очень бережет свои ботинки.

– Два серебряных доллара, – говорит Сэм.

Губы у кассирши подергиваются.

– У вас есть…

– Счета у них нет. – Эти слова произносит мужчина, Сэм в его глазах, вероятно, ничем не отличается от крысы.

Сэм замолкает.

– В долг, – говорит Люси. – Пожалуйста.

– Я вас видела тут неподалеку. Это отец прислал вас просить?

В некотором роде прислал.

– Мы вернем в понедельник. Нам и всего-то нужна небольшая отсрочка.

Люси не говорит «честно». Не думает, что мужчина услышит это слово.

– Это не благотворительное заведение, вы, маленькие… – Губы мужчины двигаются еще несколько мгновений, после того как голос смолкает, как у той женщины, которую как-то видела Люси – женщина говорила разными голосами, сила, не подчинявшаяся ей, выталкивала слова между ее губ. – Попрошайки. Бегите отсюда, пока я не позвал шерифа.

Ужас холодными пальцами проходится по позвоночнику Люси. Источник ее страха не банкир. Источник ее страха – Сэм. Она узнает выражение этих глаз. Думает о ба с приоткрытыми веками, бездвижно лежащем в своей постели. Она проснулась утром первой. Она увидела мертвое тело и сидела без сна, ждала, когда проснется Сэм, и только потом, как могла, закрыла глаза ба. Она поняла, что он умер озлобившимся. Теперь она считает иначе: отец лежал, оценивающе сощурив глаза, как охотник, следящий за добычей. Она уже видит признаки одержимости: Сэм щурит глаза, как это делал ба. Сэм несет в себе озлобление ба. Но этим напоминания о ба не исчерпываются: ботинки, место на плече его чада, куда ба клал руку. Люси представляет, как будут дальше развиваться события. Ба будет день за днем гнить на своей постели, его дух выйдет из тела и перейдет в тело его дитяти, а в один прекрасный день Люси проснется и увидит, что Сэм смотрит на нее взглядом ба. И тогда Сэм потеряет себя навсегда.

Они должны похоронить ба, закрыть его глаза тяжестью серебра. Люси должна объяснить это банкиру. Она готова умолять.

Сэм говорит:

– Бах.

«Не валяй дурака», – хочет сказать Люси. Она тянется к этим пухлым коричневым пальцам, но от них исходит какой-то странный блеск. Черный. Сэм держит в руке револьвер ба.

Кассирша падает в обморок.

– Два серебряных доллара, – говорит Сэм, понизив голос, который звучит теперь, как голос ба.

– Извините, сэр, – говорит Люси. Она широко раскрывает рот. Ха! Ха! – Вы же знаете ребятишек – они помешаны на всяких игрушках, пожалуйста, извините, маленькие вечно…

– Беги отсюда, пока я тебя не линчевал, – говорит мужчина, глядя прямо в глаза за дулом револьвера. – Беги. Ты. Маленькая. Грязная. Узкоглазая обезьяна.

Сэм нажимает на спусковой крючок.

Грохот. Хлопок. Топот. В уши Люси входит ощущение чего-то громадного. Гладит ее грубыми ладонями. Она открывает глаза и видит серый дым, повисший в воздухе, Сэм, отступив назад, прижимает руку к щеке, ушибленной отдачей револьвера. На полу лежит мужчина. Единственный раз в своей жизни Сэм плачет, но Люси не обращает внимания на эти слезы. Сэм сейчас дело второстепенное, пусть остается на месте. А она ползет к банкиру. В ушах у нее звенит. Ее пальцы нащупывают щиколотку мужчины. Его бедро. Грудь. Его целую, нетронутую, бьющуюся грудь. На его виске след удара – он, отпрыгнув, ударился головой о полку. Других повреждений нет. Револьвер дал осечку.

Из облака дыма и пороха до Люси доносится смех ба.

– Сэм. – Она противится позыву заплакать. Сейчас ей нужно быть сильнее самой себя. – Сэм, ты совсем без головы, бао бэй[3], маленькая жопа. – Она смешивает сладость и горечь, ласку и брань. Как и ба. – Мы должны бежать.

* * *

Любая девочка чуть ли не рассмеялась бы, узнав, как ба оказался на этих холмах и стал старателем. Как и тысячи других, он считал, что желтая трава этих мест, ее монетный блеск на солнце обещает еще более блестящее вознаграждение. Но ни один из тех, кто пришел на запад копать, не задумывался о том, что эта земля страдает от жажды, о том, что она высасывает их пот и силы. Никто из них не задумывался о ее скаредности. Большинство искателей счастья появились здесь слишком поздно. Богатства были выкопаны, иссякли. Ручьи не несли золотого песка. В земле не осталось золотоносных жил. Вместо золота они нашли в этих холмах товар куда как более дешевый – уголь. Никто не мог разбогатеть на угле или использовать его, чтобы насытить свои глаза и воображение. Хотя уголь мог более или менее прокормить его семью зерном с долгоносиками и крохами мяса, но потом его жена, утомленная мечтами, умерла, рожая сына. После чего деньги, тратившиеся на ее еду, можно было тратить на выпивку. Месяцы надежд и экономии свелись к этому: бутылке виски и двум могилам, вырытым там, где их никто не найдет. То, что ба привел их сюда, чтобы разбогатеть, а они теперь готовы были убить за два доллара, могло девочку чуть ли не рассмешить – ха! ха!

И они крадут. Берут то, что им нужно, чтобы исчезнуть из города. Сэм поначалу сопротивляется, упрямится, как всегда.

– Мы же никого не убили, – стоит на своем Сэм.

«И даже намерений таких у тебя не было?» – думает Люси.

– Для таких, как мы, у них все превращается в преступление, – говорит она. – А если понадобится, то они что угодно объявят законом. Ты что, не помнишь?

Сэм поднимает подбородок, но Люси видит, что Сэм сомневается. В этот безоблачный день и Люси, и Сэм чувствуют плеть дождя. Они помнят, как гроза бушевала внутри дома и даже ба ничего не мог сделать.

– Мы не можем ждать, – говорит Люси. – Даже похоронить его у нас нет времени.

Наконец Сэм кивает.

Они ползут, животами по земле, к зданию школы. Как это просто – раз, и ты уже наполовину превратился в то, чем тебя называют другие: отвратительное животное, ворюга. Люси крадется вокруг здания к тому месту, которое загорожено классной доской. Изнутри доносятся голоса. В декламировании есть некий торжественный ритм: гулкий голос учителя, а в ответ – многоголосье учеников. Люси почти, почти возвышает и свой голос, чтобы присоединиться к этому хору.

Но ее вот уже несколько лет как не пускают внутрь. За столом, за которым сидела она, теперь два новых ученика. Люси до крови прикусывает щеку и отвязывает Нелли – серую кобылу учителя Ли. В последний момент она берет и седельные мешки Нелли, набитые овсом.

Они возвращаются к своему дому, Сэм по приказу Люси заходит внутрь – собрать все, что им понадобится. Сама Люси остается снаружи – осматривает сарай и сад. Изнутри доносится шум – удары, звон – звуки скорби и ярости. Люси не входит в дом. Сэм не просит помощи. Между ними еще в банке возникла невидимая стена, когда Люси проползла мимо, прямо к банкиру, чтобы мягкими пальцами прикоснуться к нему.

Люси оставляет записку на двери учителя Ли. Она силится писать красивыми фразами, которым он учил ее годы назад, будто слова могут быть более убедительным доказательством, чем доказательство ее кражи. У нее плохо получается. Ее рука коряво выводит строку за строкой: простите, простите.

Сэм появляется со свернутыми постельными принадлежностями, скудным запасом еды, кастрюлей, сковородкой и старым сундуком ма, длинным, почти в человеческий рост, Сэм волочит его по земле, натягивая кожаные ремни с пряжками. Люси и предположить не может, какие реликвии уложены внутрь. Они не должны перегружать лошадь… но больше всего не дает ей покоя та стена, что возникла между ними. Она молчит. Только протягивает засохшую морковку, Сэм берет – их последняя вкусность на какое-то время. Предложение мира. Сэм заталкивает половину в рот Нелли, другую кладет себе в карман. Эта доброта трогает Люси, хотя и распространяется не на нее, а на лошадь.

– Все, попрощались? – спрашивает Люси, когда Сэм, закинув веревку на спину Нелли, принимается вязать простые узлы.

Сэм только кряхтит, подставляя плечо под сундук, чтобы поднять его. Коричневое лицо краснеет, а потом от напряжения становится фиолетовым. Люси тоже подставляет плечо. Сундук соскальзывает в завязанную петлю, и Люси кажется, что она слышит, как что-то колотится внутри.

Рядом с ней Сэм: темное лицо, оскаленные белые зубы. Люси пронзает страх. Она делает шаг назад. Пусть Сэм затягивает веревку.

Люси не заходит в дом, чтобы проститься с телом. Она сегодня утром отсидела рядом с ним положенные часы. И по правде говоря, ба умер, когда умерла ма. В этом теле уже три с половиной года нет того человека, который когда-то в нем находился. Наконец-то они уйдут достаточно далеко отсюда, чтобы его дух не дотянулся до них.

* * *

«Девочка Люси, – говорит ба, прихромав в ее сон, – бэньдань[4]».

Он в редком добродушном настроении. Использует самое ласковое ругательство, которое она помнит с детства. Она хочет повернуться и увидеть его, но шея не слушается ее.

«Чему я тебя научил?»

Она начинает с таблицы умножения. Рот тоже ее не слушается.

«Не помнишь, да? Вечно все путаешь. Луань ци ба цзао[5]». Раздается звук плевка – ба плюется от отвращения. Неровный шаг его больной ноги, потом – шаг здоровой. «Ничего не можешь сделать как надо». Она становилась старше, а ба ссыхался. Ел редко. А когда ел, то, казалось, только чтобы подкормить свой нрав, который прилепился к нему, как старая преданная дворняжка. «Н-да. Прально». Снова плевки, он отходит от нее подальше. Он пьяный, глотает слоги. «Маленькапредадельница». Закончив с математикой, он наполнял их лачугу такими сочными словами, которые не одобрила бы ма. «Ты, ленивая жопа, – гоу ши[6]».

* * *

Люси просыпается – вокруг нее золото. На холмах в нескольких милях от города раскачивается сухая желтая трава высотой с крупного зайца. Ветер придает ей мерцание, словно солнце отражается от мягкого металла. В шее пульсирует после ночи, проведенной на земле.

Вода. Вот чему научил ее ба. Она забыла вскипятить воду.

Она наклоняет фляжку – пустая. Может, ей приснилось, что она ее наполнила. Но нет – она вспоминает ночь: Сэм хнычет, просит пить, и она спускается к ручью.

«Изнеженная и глупая, – шепчет ба. – Где ты хранишь свои так называемые мозги, которые ты так ценишь? – Солнце беспощадно; он тает в воздухе, сделав на прощание язвительный выстрел: – Слушай, они же у тебя плавятся, как только ты пугаешься».

Люси видит первые брызги рвоты – они хаотично разлетаются, словно в темном мираже. Лениво прилетает стая мух. Новые позывы приводят ее к ручью; при свете дня оказывается, что ручей мутный. Вода коричневатая. Как и любой другой ручей в этой земле шахт, он загрязнен стоками. Она забыла вскипятить воду. Чуть поодаль лежит Сэм. Глаза закрыты. Пальцы разжаты. Над изгвазданной одеждой жужжит бесчисленный рой мух.

На этот раз Люси кипятит воду, сооружает костер такой жаркий, что у нее голова плавится. Когда вода остывает до температуры воздуха, Люси омывает дрожащее в лихорадке тело.

Сэм нерешительно открывает глаза.

– Нет.

– Ш-ш-ш. Ты болеешь. Позволь я тебе помогу.

– Нет. – Сэм уже много лет моется без посторонней помощи, но это другой случай.

Сэм лягается, но в ногах нет силы. Люси сдирает ткань с засохшей коркой, старается не вдыхать вонь. От жара глаза горят так ярко, что, кажется, в них светится ненависть. Ношеные дешевые штаны ба, подвязанные веревкой, легко снимаются. В скрещении ног, в складках нижнего белья Люси натыкается на что-то. Твердое, корявое.

Люси вытаскивает половину морковки из впадинки между ног младшей сестры: неудачная замена той части тела, которую ба хотел видеть у Сэм.

Люси заканчивает начатое, ее рука дрожит, и оттого тряпка трет тело Сэм сильнее, чем хотела бы Люси. Сэм не хнычет. Не смотрит. Ее глаза обращены к горизонту. Сэм делает вид (как и всегда, когда реальности не избежать), что не имеет никакого отношения к своему телу, детскому телу, пока еще бесполому, дорогому для сердца отца, который хотел сына.

Люси понимает, что должна заговорить. Но как объяснить это соглашение между Сэм и ба, соглашение, которое для Люси никогда не имело ни малейшего смысла. Гора вырастает в горле Люси – гора, которую она не может покорить. Сэм провожает глазами погубленную морковку – Люси швыряет ее куда подальше.

* * *

Целый день Сэм рвет грязной водой, а еще три дня у нее не проходит жар. Она закрывает глаза, когда Люси приносит кашу из овса и ветки для костра. В эти неторопливы часы Люси изучает сестру, которую почти забыла: пухлые губы, темные колючие ресницы. Болезнь заостряет круглое лицо Сэм, делает его больше похожим на лицо Люси: более лошадиным, более худым, кожа становится землистой, больше желтой, чем коричневой. Она видит по лицу Сэм, насколько та слаба.

Люси сдувает с лица Сэм волосы. Подстриженные коротко три с половиной года назад, они теперь отросли ниже ушей. Шелковистые, горячие от солнца.

Те способы, которыми Сэм прятала себя, казались невинными. Детскими. Волосы, грязь и боевая раскраска. Старая одежда ба и позаимствованные у него кичливые замашки. Но даже когда Сэм воспротивилась воспитанию ма, настояла на том, чтобы работать и выезжать из города с ба, Люси решила, что это обычные игры в переодевание. Ничего больше. Никогда еще Сэм не заходила так далеко. Не было никаких морковок – попыток сдвинуть и изменить что-то глубоко внутри себя раньше не было.

Умно она устроила. Пришила карманчик к трусам. Хорошая работа для девчонки, которая отказывалась выполнять женские обязанности.

Запах болезни висит над стоянкой, хотя понос у Сэм уже прекратился и у нее хватает сил, чтобы мыться самой. Тучи мух по-прежнему здесь, и хвост Нелли ни на миг не останавливается. Гордость Сэм достаточно уязвлена, так что Люси помалкивает о вони.

В один из вечеров Люси возвращается с белкой в руках – это любимая еда Сэм. Белка со сломанной лапкой пыталась вскарабкаться на дерево. Сэм нигде не видно. И Нелли тоже. Люси разворачивается, ее руки в крови, сердце стучит и стучит. В ритме сердцебиения она поет песню о двух тиграх, играющих в прятки. Много лет прошло с тех пор, как ручьи здесь были достаточно глубоки, чтобы в них мог плавать кто-либо крупнее шакала; эта песня из тучных плодородных времен. Эту песню Сэм, если она испугалась и прячется, узнает безошибочно. «Тигренок, тигренок», – поет Люси. Шаги у нее за спиной. Лай[7].

Тень ложится на ноги Люси. И что-то упирается ей в спину между лопаток.

На этот раз Сэм не говорит «бабах».

В тишине мысли Люси описывают круг и медленно, почти мирно, возвращаются; так неспешно парят в воздухе хищные птицы – торопиться ни к чему, когда дело сделано. Куда Сэм сунула револьвер, после того как они бежали из банка? Сколько патронов осталось еще в каморах его барабана?

Она называет Сэм по имени.

– Заткнись. – Это первое слово, произнесенное Сэм после «нет». – Мы в этих краях предателей пристреливаем.

Она напоминает Сэм, кто они такие. «Напарники».

Люси чувствует, что давление переместилось вниз на ее поясницу, словно рука Сэм от усталости опустилась на свою естественную высоту.

– Не двигайся. – Нажим возрастает. – Ты у меня под прицелом. – Люси следует повернуться. Следует. Но. «Знаешь, кто ты?» – рычал ба на Люси в тот день, когда Сэм вернулась из школы с подбитым левым глазом, напоминавшим сливу. А на Люси одежда была чистехонька. «Трусиха. У тебя кишка тонка». Но, по правде говоря, Люси в тот день, глядя на противостояние Сэм и группки ребят, которые дразнят ее, не знала, почему закричала Сэм: то ли от храбрости, то ли по другой причине. Что храбрее – бросаться на врага с воплями или стоять тихо, как стояла Люси, позволяя плевкам стекать по склоненному лицу? Она не знала тогда и не знает теперь. Она слышит щелчок вожжей, слышит ржание Нелли. Копыта ударяют по земле, каждый шаг дрожью отдается в ее босых ногах.

* * *

– Я ищу мою младшую сестру, – говорит она.

В поселке, представляющем собой едва ли больше чем две улицы и несколько перекрестков, ровно полдень. Все жители в такую жару спят, все, кроме двух братьев, которые пинают жестянку, пока дешевый металл не сминается окончательно. Они уже некоторое время разглядывали бродячую собаку, пытаясь приманить ее с помощью мешка с какими-то продуктами. Собака голодная, но опасливая, помнит прежние удары.

А потом они смотрят на Люси и видят призрак, явившийся, чтобы покончить с их скукой.

– Вы ее не видели?

Испуганные поначалу, мальчишки приглядываются внимательнее. Высокая девчонка с удлиненным лицом, кривым носом, странными глазами над высокими, широкими скулами. При неловком теле лицо кажется еще более необычным. Одежда в заплатах, старые синяки тенью прячутся под кожей. Мальчишки видят ребенка, которого любят еще меньше, чем их.

Пухлый мальчик открывает было рот, чтобы сказать «нет», но тощий обрывает его.

– Может, видели, а может, и нет. Как она выглядит, а? У нее такие же волосы, как у тебя? – Он хватает ее за черную косичку. Другая рука скручивает ее кривой нос. – И такой же уродливый нос? – Теперь обе пары рук хватают ее запястья и щиколотки, ее узкие глаза становятся еще уже, мальчишки больно щиплют кожу, натянутую на скулы. – И такие же смешные глаза?

Собака с облегчением смотрит издалека.

Спокойствие Люси ставит их в тупик. Толстый хватает ее за горло, словно чтобы выдавить из нее слова. Она видела таких. Не то хулиганье, которое спешило к цели, а других – медлительных, или с ленивыми глазами, или неуверенных, которые волочились следом, но без особой охоты. Такие с благодарностью присоединялись к первым, потому что ее непохожесть на других сбивала их в стаю.

Но теперь толстый выдерживает ее взгляд, недоумевает, держит ее за горло, вероятно дольше, чем намеревался. Она начинает задыхаться. Кто знает, как долго он бы держал ее, если бы приземистая коричневая бомбочка не ударила его в спину. Мальчишка падает, охнув от боли.

– Отстаньте от нее, – раздается голос того, кто ударил мальчишку. Свирепые глаза смотрят из щелей век.

– Да у тебя подкрепление! – говорит тощий с насмешкой.

И Люси, к которой одним дрожащим хрипом вернулось дыхание, смотрит на Сэм.

Сэм свистит, вызывая Нелли из-за дуба. Сэм протягивает руку к котомке на спине лошади. Никто из троих не знает, чтó Сэм собирается достать из котомки. Люси воображает, что она видит сверкание, жесткое и черное, как чистейший уголь. Но сначала из сундука на пыльную землю просыпается что-то жирное и белое.

Люси, у которой кружится голова, думает: «Рис».

Это белые зерна, похожие на рис, но они извиваются и ползут, рассеиваются, словно потерялись и ищут дорогу домой. На лице Сэм маска безразличия. Робкий ветерок приносит запах тления.

Тощий брат бросается прочь, взвизгнув:

– Личинки!

Нелли, добродушная породистая кобыла, теперь дрожит, ее глаза широко раскрыты, она, пять полных дней носившая на спине этот ужас, едва сдерживается и, восприняв этот визг как послание, решает наконец бежать.

Далеко уйти ей не удается – Сэм держит в руках поводья. Нелли дергается, у нее на спине гремят кастрюли. Один из узлов развязывается, сундук соскальзывает, крышка открывается. Из сундука вываливается рука. И часть того, что прежде было головой.

Ба отчасти провялился, отчасти размяк. Его тощие конечности сморщились и теперь походят на коричневые веревки. А его мягкие части – пах, живот, глаза – кишат зеленовато-белыми личинками. Мальчишки этого не видят, толком не видят. Они пускаются наутек, едва только появляется лицо. Только Люси и Сэм смотрят в четыре глаза. В конечном счете ведь он – их. И Люси думает: что ж, его лицо теперь не хуже, чем в десятке других искажений – чудовищных в своем опьянении или ярости. Она подходит вплотную к лошади, чувствуя спиной тяжесть взгляда Сэм. Осторожно освобождает сундук от удерживающих его ремней, заталкивает тело внутрь.

Но Люси не забудет.

Лицо ба напоминает ей не столько о пьянстве и ярости, сколько о том случае, когда она увидела его плачущим и не осмелилась подойти – скорбь настолько размягчила его черты, что она боялась, как бы ее прикосновение не растворило его плоть полностью, обнажив череп. И вот она видит череп – теперь этот проблеск обнажившейся кости вовсе не так уж и страшен. Она захлопывает крышку, перевязывает ремни. Поворачивается.

– Сэм, – говорит она, и в этот момент, когда перед ее глазами еще стоит лицо ба, она видит, как точно так же размягчается лицо Сэм.

– Что? – говорит Сэм.

Люси вспоминает (и нежность накатывает на нее) то, что, как казалось ей, умерло вместе с ма.

– Ты была права. Мне следовало послушать тебя. Мы должны его похоронить.

Раньше она думала, что не сможет выдержать такого зрелища, но сегодня она его вынесла, тогда как мальчишки струсили. Они убежали, и теперь этот образ будет преследовать их до конца дней. Для нее же, не отвернувшейся, кошмары, возможно, окончатся. Она чувствует захлестывающую ее волну благодарности к Сэм.

– Я целилась мимо, – говорит Сэм. – В банкира. Я его только напугать хотела.

Люси смотрит сверху вниз, всегда сверху вниз на блестящее от пота лицо Сэм. Лицо коричневое, как земля, и такое же пластичное; лицо, на котором эмоции проявляются с такой легкостью, что Люси даже завидует сестре. Эмоций много, но ни капли страха. Но теперь страх есть. Впервые в жизни она видит себя, отраженную в сестре. И это, понимает Люси, ее момент мужества – в большей степени, чем когда она становилась объектом издевок на школьном дворе или чувствовала упершееся в спину холодное дуло револьвера. Она закрывает глаза. Садится, прячет лицо за сомкнутыми руками. Она решает, что сейчас правильно – молчать.

Тень охлаждает ее. Она скорее чувствует, чем видит, как наклоняется Сэм, медлит, тоже садится.

– Нам по-прежнему нужны два серебряных доллара, – говорит Сэм.

Нелли жует траву. Теперь, когда груз сняли с ее спины, она успокоилась. Вскоре он вернется, но пока она спокойна. Люси тянется к руке Сэм. Она натыкается на что-то жесткое в земле – это брошенный мальчишками заплечный мешок. Люси медленно поднимает его. Вспоминает, какой раздался лязг, когда мешок задел ее. Запускает внутрь руку.

– Сэм.

Кусок солонины, то ли расплавившийся на жаре сыр, то ли топленый свиной жир. Леденцы. А в самом низу – завязанные в ткань монетки, спрятанные, но от нее не спрячешь, ведь ее пальцы знают, где искать, она же дочка старателя, ее отец говорил: «Слушай меня, девочка Люси, ты просто чувствуешь, где оно зарыто. Просто чувствуешь». Она прикасается к монетам. Медные центы. Пятицентовики с вытравленными на них животными. И серебряные доллары, чтобы положить на два белых, жидких глаза, закрыть их правильно, отправить душу на последний покой.

Слива

Правила захоронения мертвецов установила ма.

Первым мертвецом Люси была змея. В пять лет она, обуреваемая жаждой разрушения, топала по лужам – хотела увидеть всемирный потоп. Она подпрыгнула, приземлилась. Когда волны выплеснулись из берегов, она оказалась в промоине без воды. На дне, свернувшись спиралью, лежала утонувшая черная змея.

От влажной почвы исходил едкий запах. Почки на деревьях трескались, обнажая свое бледное нутро. Люси побежала домой, держа чешуйчатого мертвеца в руках, чувствуя, что мир раскрылся перед ней своей невидимой прежде стороной.

Ма улыбнулась, увидев ее. Она продолжала улыбаться, когда Люси разжала пальцы.

Позднее, слишком поздно, Люси подумала о том, как бы могла отреагировать другая мать – вскрикнуть, отругать, упасть в обморок. Подумала о том, что ба, будь он дома, вероятно, сказал бы, что змея спит, и стал бы плести небылицы, чтобы выгнать безмолвие смерти прямо в окно.

А ма только приподняла тяжелую сковородку со свининой, туже завязала на себе передник и сказала: «Девочка Люси, еще один рецепт – похоронное чжи ши[8]».

Люси подготовила змею, пока мама делала мясо.

Первое правило – серебро. «Чтобы угомонить духа», – сказала ма, срезая жир с куска свинины. Она отправила Люси за сундуком. Под тяжелой крышкой, среди особенного запаха, между слоями ткани и сушеных трав Люси нашла серебряный наперсток достаточного размера для змеиной головы.

Второе – проточная вода. «Для очищения духа», – сказала ма, омывая мясо в ведерке. Ее длинные пальцы выковыривали личинки. Рядом с ней Люси погрузила в воду тело змеи.

Третье – дом. «Самое главное из всех правил», – сказала ма, а ее нож тем временем отсек хрящ. Серебро и вода могут закупорить дух на какое-то время, не дать ему потускнеть. Но окончательную безопасность духу дает только дом. Дом, который не позволит ему вернуться, – ведь не нашедшие покоя духи время от времени возвращаются, словно какая-нибудь перелетная птица. «Люси? – сказала ма, и нож замер в ее руке. – Ты знаешь куда?»

Лицо Люси потеплело, словно ма задала ей арифметическую задачку, каких они еще не проходили.

«Домой», – снова сказал ма, и Люси повторила, пожевав губу. Наконец ма взяла ее лицо в ладони, теплые, скользкие и пахнущие мясом.

«Фан синь[9], – проговорила ма. Она сказала, что Люси должна дать свободу своему сердцу. – Это нетрудно. Змея принадлежит своей норе. Понимаешь?» Ма сказала, чтобы Люси забыла о похоронах. Сказала, чтобы Люси побежала куда-нибудь поиграть.

Они бегут, как сказала им ма, но на сей раз это не похоже на игру.

* * *

Столько лет прошло, а Люси так еще и не может осознать, что такое эта штука, которая называется дом. Как бы ма ни хвалила ее сообразительность, во всех важных делах она настоящая тупица. В отсутствие ответов она может только писáть. «H» – когда слышен шорох желтой травы. «O» – когда она чувствует жесткие стебли под ногами. «M» – когда она порезала палец на ноге и смотрит на удлиняющуюся ниточку крови. «E» – когда она спешит вверх по склону следующего холма вдогонку за Сэм и Нелли, исчезающими за гребнем[10].

Что такое дом, если ба не жилось на одном месте? Он хотел разбогатеть одним яростным наскоком и всю жизнь гнал свою семью в спину, как штормовой ветер. Всегда к чему-то более новому. Дикому. Обещавшему неожиданное богатство и лоск. Годами искал он золото, ловил слухи о ничейной земле, нетронутых жилах. И всегда, прибыв на место, они находили все те же погубленные раскопанные холмы, те же замусоренные ручьи. Старательство – в той же мере воля случая, что и везение в игорных притонах, куда время от времени наведывался ба в поисках неизменно ускользавшей от него удачи. Даже когда ма топнула ногой и потребовала, чтобы они начали жить, честно зарабатывая на угле, мало что изменилось. От одной угольной шахты к другой пересекал их фургон холмы, словно палец, соскабливающий остатки сахара со стенок бочонка. Каждая новая шахта привлекала мужчин обещанием высоких заработков, но с появлением новых работников высокие заработки падали. И семья перебиралась на новую шахту, а потом – на следующую. Накопленное то увеличивалось, то уменьшалось с неизбежностью смены времен года, перехода от влажного сезона к засушливому, от жаркого к холодному. Что такое дом, если они так часто переезжали в хибарки и палатки, в которых пахло чужим потом? Люси не могла понять, как ей найти дом для человека, которого она не могла понять.

Впереди идет Сэм, младшая из них, но более любимая. Сэм ведет их в глубь материка, на восток через холмы. Они находят фургонную колею, по которой когда-то вчетвером приехали в городок, здесь земля утоптана шахтерами, старателями и индейцами, пришедшими сюда до них, а если верить ба, то еще и давно вымершими бизонами. Но вскоре Сэм сворачивает, шагает в своих ковбойских ботинках по нетронутой траве, через заросли бакхариса, чертополоха и хлесткого тростника.

Их шаги оставляют за собой новый, не столь четкий след. Узкий и незаметный, невидимый для преследователей. Ба говорил, что узнал о таких тропинках у индейцев, с которыми торговал близ города. Люси думала, что это пустое бахвальство. Ба не показывал эти тропинки так, как показывал шрам на своей больной ноге, оставленный, если верить его клятвам, тигром.

По крайней мере, он не показывал эти тропинки Люси.

Они идут близ высохшего русла. Люси шагает, опустив голову, надеясь, что русло наполнится до того, как иссякнут их запасы. Из-за этого она почти пропускает первые кости бизона.

Скелет возвышается над землей, как огромный белый остров. Вокруг скелета тишина становится гуще – может быть, примолкла поникшая трава. Дыхание Сэм сбивается, она чуть не рыдает.

Они видели отдельные кости бизонов вдоль фургонной колеи, но никогда – скелет целиком. С тех давних времен, когда сюда пришли первые землепроходцы, здесь мелькали дубинки и ножи, процветали скука и нужда, бралось то, что легко найти, а потом использовать как топливо для костра, или шест для палатки, или болванку, чтобы стругать от нечего делать. Этот скелет нетронутый. Сверкают глазницы – игра света и тени. Сэм могла бы пройти через грудную клетку, не пригибаясь.

Люси воображает эти кости облаченными в шкуру и плоть, животное на своих ногах. Ба заявлял, что когда-то этих гигантов было не счесть на холмах, в горах и в долинах за ними. Ростом в три человека и в то же время такие боязливые, что представить невозможно. «Настоящая бизонья река», – говорил ба. Люси позволяет этому древнему образу заполнить ее сознание.

Они привыкают к костям, но почти не видят живых существ, кроме мух, сопровождающих сундук. Один раз они видят вдалеке кого-то похожего на индейскую женщину, которая машет им. Сэм замирает выжидая, тело ее пробирает дрожь, женщина поднимает руку, к ней подбегают два ребенка. Небольшое племя уходит в полном составе. Русло остается сухим. Люси и Сэм время от времени прихлебывают из бутылок, присаживаются отдохнуть с подветренной теневой стороны каждого холма. Всегда есть следующий холм, а за ним еще один. Всегда солнце. Украденная ими провизия на исходе. Потом они едят на завтрак и обед лошадиный овес. Они слизывают влагу с гладких камушков, жуют сухие стебли, размягчая их.

Но самое главное, Люси подавляет жажду получить ответы на свои вопросы.

План Сэм исходит из одного: ба любил простор. Дикие места. Но насколько дикие? И насколько удаленные? Люси не отваживается спросить. Револьвер тяжело висит на бедре Сэм, отчего она чуть прихрамывает, становясь немного похожей в этом на отца. Со дня смерти ма Сэм отказалась от длинных волос, отказалась от платьев, от головного убора. Солнце так иссушило ее, что она стала как трут, готовый загореться от любой искры. Здесь нечем погасить огонь Сэм.

Только ба и умел влиять на нее. «Где моя девочка?» – говорил ба, оглядывая хибарку в конце дня. Сэм сидела тихо, спрятавшись, а ба искал, они играли в игру, которая принадлежала только им. Наконец ба ревел: «Где мой мальчик?» Сэм выпрыгивала. «Вот он я». Ба принимался щекотать Сэм, пока у той слезы не начинали течь из глаз. Кроме таких случаев, Сэм никогда не плакала.

* * *

На пятый день в сухом русле появляется слабый ручеек. Вода. Серебро. Люси оглядывается: ничего, кроме гнета холмов. Безусловно, место достаточно дикое, чтобы похоронить ба.

– Здесь? – спрашивает Люси.

– Не годится, – говорит Сэм.

– Здесь? – снова спрашивает Люси через несколько миль пути.

– Здесь?

– Здесь?

– Здесь?

Трава шуршит ей в ответ. Холмы перекатываются один в другой. На востоке горы подернуты голубой дымкой. «H», – думает она на ходу. «O». «M». «E». Голова у нее раскалывается от жары и голода, и нет урока яснее. Они целую неделю бредут, как духи, о которых предупреждала ма, а потом падает палец.

* * *

Он появляется в траве, похожий на коричневую саранчу-переростка. Сэм отошла в сторону пописать – она пользуется любым предлогом, чтобы отойти подальше от мух и вони. Люси наклоняется, чтобы получше разглядеть насекомое. Оно не двигается.

Сухой крючок, согнутый в двух местах. Средний палец ба.

Люси принимается громко звать Сэм. Мысль, резкая, как удар по лицу, осеняет ее: если палец потерялся, то рука никак не может отвешивать пощечины. Она делает вдох и распахивает крышку сундука.

Нелли нервно переступает ногами, когда изнутри обвинительно вываливается рука ба. Люси чувствует рвотный позыв, подавляет его. У руки отсутствует не один, а два пальца, две обнаженные кости смотрят на мир, словно слепые глаза.

Люси отходит дальше и дальше, ищет в траве, наконец Нелли и сундук пропадают из виду. И тогда она поднимает взгляд.

Ба научил ее этому трюку, когда Люси было три или четыре года. Она заигралась и потеряла фургон из вида. Огромная крышка неба придавила ее. Бесконечное волнение травы. Она не походила на Сэм, которая от рождения была отважной, все время гуляла сама по себе. Она заплакала. Найдя Люси несколько часов спустя, ба встряхнул ее. Потом сказал, чтобы она посмотрела вверх.

Если простоять некоторое время под открытым небом в этих краях, то случится нечто странное. Поначалу облака бродят бесцельно. Потом они начинают поворачиваться, образуют воронку, которая надвигается на тебя, стоящую в ее центре. Простоишь так достаточно долго и поймешь, что это не холмы сжимаются, это ты растешь. Ты словно можешь сделать шаг и дотянуться до голубых гор вдали, если тебе хочется. Ты словно становишься гигантом, хозяином земель вокруг.

«Если потеряешься еще раз, вспомни, что ты принадлежишь этой земле, как и любой другой, – сказал ба. – И не боись этого. Тин во[11]?»

Люси решает прекратить поиски. Палец мог выпасть за несколько миль до этого места, и теперь он неотличим от костей зайца, тигра или шакала. Эта мысль придает ей смелости. Она возвращается к сундуку, берет руку ба.

При жизни рука ба была огромной и несдержанной, и для Люси прикоснуться к ней было все равно что прикоснуться к гремучей змее. В смерти его рука сморщенная, влажная. Его рука почти не противится. Люси заталкивает ее, липкую, мягкую, внутрь. Несколько хлопков, словно горят сухие прутья. Когда Люси отходит от сундука, руки ба с отсутствующими пальцами не видно.

Она моется в ручье, думая о пальце, который еще лежит у нее в кармане. Теперь ей опять кажется, что он похож на насекомое. Коготь. Прутик. Чтобы проверить, она роняет его на землю. Собачью какашку.

Трава колышется, сообщая о возвращении Сэм, и Люси ставит на палец босую ногу.

Сэм, мурлыча себе под нос, пересекает ручей, одной рукой затягивая шнурок на штанах. Небольшая часть серого камня выглядывает из-за пояса. Остальной камень – удлиненной формы – скрыт под тканью.

Сэм останавливается.

– Я просто… – говорит Люси. – Я просто пить захотела. Нелли там, на месте. Я просто…

Люси смотрит на штаны Сэм, Сэм смотрит на выставленную ногу Люси. Их секреты так плохо скрыты. В течение нескольких мгновений кажется, что одна из них задаст вопрос, за которым может толпиться десяток ответов.

Наконец Сэм спешит дальше. Раздается громкий хруст: Сэм выдергивает траву, расчищая пространство для костра. Люси разворачивается, чтобы помочь ей, втаптывает в почву палец. Сухой земле, такой, как эта, требуется удобрение. Она давит еще сильнее, набрасывает землю сверху. Сильно ударяет по холмику пяткой. Ма предупреждала ее, что такие вещи могут привести к появлению призраков, но, с другой стороны, что может один палец? У пальца нет ни ладони, ни предплечья, чтобы ударить, нет плеча, чтобы размахнуться, нет тела, чтобы придать силу удару. «Вот это правильно», – сказал ба, когда Люси смотрела из другого угла комнаты, как ба обучает Сэм замахиваться.

* * *

Той ночью Люси перемешивает овес одной рукой – ту руку, которой она прикасалась к ба, она прижимает к своему боку. Ощущение липкости не отпускает ее. И словно одна услышанная вполуха мелодия вызывает воспоминание о другой: перед ее мысленным взором возникают пальцы ма. Как они стискивали ее руку в ночь, когда ма умерла.

Сэм говорит.

Ночь, только ночь извлекает слова из Сэм. Когда удлиняющиеся тени окрасили траву сперва в синеватый, а потом в черный цвет, Сэм рассказывает истории. На этот раз про замеченного на горизонте человека на спине бизона. В первую ночь, когда Сэм сказала про погоню, Люси не сомкнула глаз. Но никакие тигры не прыгали на нее, никакие шакалы на поводках, никакие вооруженные люди шерифа. Эти истории только для того, чтобы успокоить Сэм, как другого ребенка успокаивает любимое одеяло. По большей части Люси с благодарностью слушает голос Сэм, хотя тот и обретает хвастливые нотки ба. Сегодня это сравнение не утешает.

– Это смешно, – обрывает ее Люси. – Никаких исторических свидетельств этого нет. – «Учительская брехня» – так с ухмылкой называл это ба. Люси нравится, как длинные слова отвлекают ее внимание от грязной руки. – В книгах написано, что бизоны в этих краях вымерли.

– Ба говорил, что истина, известная народу, не совпадает с тем, что написано в книгах.

По большей части Люси уступает. Но сегодня она говорит:

– Ну, ты же не народ. – Хотя она видит только силуэт Сэм, но слышит, как та с хрустом перебирает костяшки пальцев. – Я хочу сказать, что ты еще не выросла. Мы ведь дети, правда? Нам нужны дом и еда. Но прежде всего нам нужно похоронить его. Уже прошло две недели, как он…

Сэм вскакивает, чтобы затоптать искру, выпрыгнувшую из костра. От ее огня занялся пучок травы. Им следовало очистить участок побольше, следовало потратить больше сил. Следовало, следовало. Каждое маленькое движение в последние дни приближает их к катастрофе – подмигивание звезды навевает мысли о фонаре отряда преследователей, цокот копыт Нелли звучит как щелчок взводимого курка, и Люси с каждым днем теряет энергию, необходимую, чтобы оставаться настороже. Она настолько выпотрошена, что ее может унести ветер. «Пусть горят холмы», – думает она, глядя как Сэм, которая затаптывает пламя, которым зашлась было трава, дольше и яростнее, чем это требуется. Сэм всегда находит какое-нибудь отвлечение, когда чувствует, что Люси собирается произнести то самое слово.

«Умер, – говорит про себя Люси. – Мертв, смерть, умер». Она раскладывает слова, воображая сундук ма в могиле. Земля падает на пряжки и дерево. Сначала горстями, потом полными лопатами – гулкий стук о крышку. У них есть серебро. У них есть вода. Что еще надо Сэм?

– Что делает дом домом? – спрашивает Люси, и Сэм впервые за несколько дней смотрит ей глаза в глаза и видит в них трехногую собаку.

В первый раз Люси увидела эту собаку на противоположном берегу озерца – она выбралась из ручья, вышедшего из берегов после грозы. Это случилось на следующий день после смерти ма, и за пространством стальной воды собака казалась белым пятном. Люси думала, что это призрак, пока та не побежала – ни один призрак не может так хромать. Красный обрубок задней ноги имел потрепанный вид. Собака хромала, как ба. Люси не бросилась за ней вдогонку. Она искала следы захоронения – места, где ба закопал ма.

На следующий день собака появилась снова, и Люси опять не смогла найти могилу. Собака появилась и на следующий день, ее искалеченное тело описывало в воздухе идеальные дуги. Собака появилась и на следующий день, и на следующий, и на следующий, когда Люси тщетно искала могилу, о которой отказывался говорить ба. Собака научилась ходить, бегать, гоняться за опавшими листьями, а ба дома тем временем становился все более и более косолапым. Он разбивал пальцы на ногах, неправильно рассчитывал шаги, падал на скамью, на которой сидела Люси. Девочка, скамья, мужчина лежали на полу, сплетясь друг с другом. Люси, впервые после смерти ма, оказалась настолько близко с отцом, что почувствовала запах виски. Они пытались подняться и снова падали. Ба ударил ее и продолжал молотить, пока она не оказалась прижатой к стене с его кулаком на ее животе.

Люси день за днем все больше времени уделяла изучению собаки. Поражалась ее грациозности среди обломков. В тот день, когда Люси отказалась от дальнейших поисков, день, когда высохло озеро и долина лежала обнаженная без каких-либо признаков захоронения, собака подошла к ней. Вблизи ее глаза были карие и печальные. Вблизи она оказалась сукой.

Люси тайно покормила собаку за домом. Остатками того, что не доел ба, который главным образом пил. Она не боялась, что он узнает о ее поступке, мир ба сузился до внутреннего пространства бутылки, а мир Сэм – до пространства вокруг ба.

Потом наступил день, когда пьянство кончилось. Ба утром отправился на работу и удивил Люси по возвращении: в одной руке мука и свинина, в другой – виски. Сэм тащилась следом; руки Сэм, как и руки ба, были черны от угольной пыли. Чистые пальцы Люси прикасались только к остаткам еды и собачьей морде.

«Правильное вознаграждение за день тяжелой работы», – сказал ба, взвешивая в руке бутылку. Он ударил собаку между глаз.

Собака рухнула, и Люси замерла. Она умела отличать настоящую гибель от притворства. И в самом деле: стоило ба отвернуться, как собака вскочила и понеслась прочь с куском свинины в пасти.

Люси не смогла сдержать улыбку, несмотря на предупредительную дрожь Сэм. Ба увидел. Что-то было посеяно в тот день в остатках материнского сада – урожай боли, горечи.

То было началом нового равновесия. Ба несколько дней подряд оставался трезвым настолько, что мог работать в угольной шахте. После нескольких глотков утром его руки твердо держали кайло. В дни выплаты жалованья он приходил домой в драчливом настроении, и его кулаки сразу же начинали работать в буйном ритме. Люси заучила необходимые действия со своей стороны: бесшумное, проворное исчезновение. Если ей удавалось уйти достаточно быстро, то кулаки ба почти не доставали ее. Сэм заучила действия, необходимые, чтобы втиснуться между ба и Люси, когда танец становился слишком агрессивным.

Как-то раз, когда ба упал после не достигшего цели удара, Люси спросила, не хочет ли он, чтобы она помогала ему и на шахте. Он рассмеялся ей в лицо. Она увидела щербину в его зубах, и это зрелище напугало ее сильнее любого удара. Когда он потерял зуб? Когда открылась дыра в этом близком ей человеке и почему она даже не заметила этого изменения? «Добывать уголь – дело мужское», – проговорил он. Сэм помогла ему подняться, Сэм, которая одевалась как мальчишка, и работала как мальчишка, и деньги получала как мальчишка. Сэм, на руках которой появились мозоли и ссадины, обладала достаточной силой, чтобы поддерживать тело ба.

Их семья тоже научилась перемещаться на трех ногах. А потом собака вернулась.

Как-то вечером ба позвал их за дом. Там они увидели, что он гладит заднюю часть собачьей спины, торчащую из бочонка со свиным жиром. Целая нога, обрубок и флаг хвоста между ними. Ба погладил хвост, потом отошел назад и со всей силы ударил по целой ноге.

– Что делает собаку собакой? – спросил ба. На этот раз, когда собака попыталась бежать, обе травмированные ноги волочились за ней, она могла только ползти. Ба присел и положил палец на колено Люси. – Это вопрос на сообразительность. Ты любишь такие, умная голова.

Он ущипнул Люси. Сэм подошла поближе, чтобы ба не смог завести руку назад для удара. Люси предлагала в ответ лай, кусачесть, преданность. Она отвечала, а щипки перемещались на икру.

– Я тебе скажу, – проговорил наконец ба. Он перестал ее щипать не потому, что трясло Люси, а потому что тряслась его собственная больная нога. – Собака трусливое существо. Собаку делает собакой то, что она может бегать. Это – не собака. Тин во.

– Я не собака. Я тебе клянусь, ба, я не убегу.

– Ты знаешь, почему ушла твоя ма?

Люси вздрогнула. Даже Сэм вскрикнула. Но ба унес ответ с собой навсегда. Он отрицательно покачал головой. Он сказал Люси через плечо, словно даже ее вид вызывал у него отвращение:

– Семья прежде всего. Ты привела к нам вора, девочка Люси, и ты предала нас. Ты сама не лучше вора.

Забавно, но урок, преподанный ба, и в самом деле сплотил семью. «Что делает собаку собакой?» Сэм и Люси принялись обмениваться этими словами в виде шутки, загадки. Произнося их, они разделяли слова и обстоятельства, их породившие: холодный вечер, искалеченное существо. Когда ба прихрамывал домой и засыпал в корыте, когда искал ботинок, который сам же и выкинул в окно, они начинали перешептываться. «Что делает кровать кроватью? Что делает ботинок ботинком?» Смысл этих слов выхолащивался для них по мере того, как росли другие различия: между ростом Люси и ростом Сэм, между лачугой, где читала книги Люси, и большим миром открытых холмов и охотничьих угодий, которые познавала Сэм рядом с ба.

Этим вечером Сэм смотрит на Люси через пламя костра. Она наконец перестала топать.

На мгновение у Люси просыпается надежда.

Но прежнее очарование слов сломано. Сэм уходит одна и исчезает в густой траве.

Какая же она была дура, когда думала, что смерть ба вернет ей Сэм. Думала, что шутки, которые Сэм разделяла с ба, игры, доверительные разговоры заполнят пустоту в ней, в Люси. Она думала даже, что они смогут поговорить о ма.

Сэм не приходит к костру той ночью, хотя Люси ждет ее несколько часов. Она наконец гасит костер, набрасывая на него земляной холмик выше, чем требуется. Обе руки у нее к концу дня покрыты коркой грязи. Она должна была это знать. Собака не может стоять на двух ногах, как и семья.

* * *

Кусочек за кусочком, шаг за шагом они расстаются с частичками себя. Голод изменяет их тела. Через две недели скулы Сэм торчат, как скалистые мысы. Через три недели Сэм вытягивается вверх, как стебель, и худеет. Миновали четыре недели, и теперь, после того как они разбивают очередную стоянку, Сэм уходит в одиночестве и возвращается когда с застреленным зайцем, когда с белкой; револьвер бьет по ее приобретающему взрослые очертания бедру.

Люси тоже охотится на свой манер, пока Сэм отсутствует. Ее охота больше напоминает промывку золотоносного песка. Она трясет сундук и собирает палец ноги, кусочек скальпа, зуб, еще один палец, и каждая часть захоранивается ударом ноги по насыпанной сверху земле. Получив такой удар, ба, вероятно, должен чувствовать себя как дома. А если нет? Что делает призрак призраком? Она воображает дух пальца ноги, плывущий сзади в своем облаке мух. Каждые маленькие похороны бросают в ее пустоту горсть земли, наполняют на короткое время.

Потом наступает череда дней, когда ничто не выпадает из сундука. Безмолвные дни, когда они и словом не обмениваются. Люси трясет сундук с таким остервенением, что его содержимое гремит. Она покрывается потом к тому времени, когда оттуда выпадает кусочек. Он длинный, как палец, но толще. Мягче, со сморщенной кожей. Кости она не видит. Он мнется под ее ногой, как засохшая слива.

Она понимает.

Покрытое грязью и сморщенное, оно ничуть не похоже на то, что она случайно увидела вечером того дня, когда ба похоронил ма. Когда он вернулся с озера, с его одежды капала, стекала вода. Вскоре он разделся, остался в одних трусах. Он потянулся за своей бутылкой, и Люси увидела мелькнувшую плоть под тонкой тканью трусов. Странный и тяжелый фрукт темно-фиолетового цвета.

Что делает мужчину мужчиной? Те части, которые ба и Сэм считали такими дорогими, и тогда не производили на Люси особого впечатления. На этот раз она два раза ударяет пяткой по могильному холмику.

Соль

Потом наступает ночь, когда Нелли чуть не убегает.

Люси так никогда и не узнает, как именно это случилось, но ей нравится думать, что этот побег начался, как и многие другие: в глухой ночи. В то время, которое до сих пор называют часом волка. Десятилетия назад, еще до истребления бизонов и тигров, которые бизонами кормились и вымерли, когда тех не стало, одинокая лошадь на этих холмах дрожала бы от страха перед голодными хищниками. Хотя тигров теперь нет, Нелли дрожит, как ее предки. Она умнее многих людей, как заявлял ее хозяин. Она знает, что есть вещи более опасные, чем любая живая угроза. Например, эта штука, что привязана к ее спине, эта мертвечина, которую она не может стряхнуть с себя. Нелли дожидается того часа, когда звезды начинают глядеть с небес сквозь свои смотровые глазки, а два человека забываются сном. И тогда она начинает копать.

Нелли копает в час волка, змеи, совы, летучей мыши, крота, ласточки. В час, когда земляные черви начинают шевелиться в своих норах, Люси и Сэм просыпаются под стук копыт о кол, к которому привязана Нелли.

Сэм реагирует быстрее. В четыре прыжка она догоняет Нелли и хватает поводья одной рукой. Другой рукой она ударяет Нелли. Бьет сильно.

Кобыла только храпит, но этот звук вызывает у Люси воспоминания о других ударах других рук по другим частям тела. Она становится между сестрой и кобылой. Рука Сэм замирает в воздухе. И только потом, когда шея Сэм расслабляется, Люси признается себе, что не знала, остановится Сэм или нет.

– Она пыталась убежать, – говорит Сэм, не опуская руки.

– Ты ее напугала.

– Она предатель. Она бы убежала вместе с ба.

– У нее тоже есть чувства. Она…

– Умнее большинства людей, – издевательски произносит Сэм, понижая голос, чтобы он звучал, как голос учителя Ли. Получается довольно убедительно. Отвечает новому, исхудавшему лицу Сэм. Они обе замолкают. Когда Сэм начинает через некоторое время говорить, она все еще делает это чужим голосом – не вполне мужским, но и не вполне голосом Сэм. – Если Нелли так умна, то она должна знать, что такое верность. Если она так умна, то может и принять наказание.

– Она устала от этого груза. Я тоже устала. А ты – разве нет?

– Ба не отступил бы, сославшись на усталость.

Может быть, в этом и заключалась проблема ба. Может быть, ему следовало бы примириться с тем, что у них есть, перед тем как умереть грязным в своей постели, не имея ни единой чистой рубашки. Люси прижимает руку к своей горячей голове, слыша гудение в ней. Странные мысли поселялись в пустых пространствах Люси. Иногда ей кажется, что сам ветер нашептывает ей по ночам какие-то идеи.

– Позволим ей отдохнуть немного, – говорит Люси. – В любом случае конец пути уже близок. – Она оглядывает холмы. Ни одной живой души не видели они с тех пор, как повстречали двух мальчишек на пересечении дорог месяц назад. Она должна задать этот вопрос если не ради Нелли, то ради себя самой: – Ведь верно?

Сэм пожимает плечами.

– Сэм?

Еще одно пожатие плечами. На сей раз Люси воспринимает смягчение линии плеч Сэм как сомнение.

– Если мы не остановимся, – говорит Сэм, – то, может, найдем место получше.

«Новое место может быть получше», – говорил ба каждый раз, когда они собирали вещи, чтобы отправиться на новую шахту. Но «лучше» никогда не наступало.

– Ты сама не знаешь, куда идешь, – говорит Люси.

А потом неожиданно начинает смеяться. Она не смеялась с тех пор, как умер ба. И это не ее натужные «ха-ха» – из нее вырывается нечто саднящее и мучительное. Если Сэм собирается следовать мечте ба о диком месте, то они всю жизнь проведут в пути. Может быть, Сэм именно этого и хочет: чтобы они всю жизнь тащили на себе ба.

– Не валяй дурака, – говорит Люси, сумев перевести дыхание. – Мы уже больше не можем.

– Могли бы, будь ты посильнее.

Это слова ба, и Сэм снова замахивается, чтобы ударить Нелли.

Люси хватает Сэм за руку. Это прикосновение – как шок, запястья Сэм такие тонкие и хрупкие, несмотря на всю ее непримиримость. Сэм выдергивает руку, Люси теряет равновесие, выкидывает вперед руку, чтобы не упасть, и царапает ногтями щеку Сэм.

Сэм отшатывается. Сэм никогда прежде не пасовала – ни перед мальчишками с их камнями, ни перед ба в самом его пьяном виде. Да и с чего бы ей пасовать? Ба никогда не пытался ударить Сэм – он бил только Люси. Утренний свет стал уже резок, обвиняющие глаза Сэм широко распахнуты, как солнца-двойняшки.

Люси, по природе трусиха, бросается наутек. Удары за ее спиной возобновляются.

Она карабкается по склону самого высокого холма, какой ей удается найти, страждущие растения цепляются за подол ее платья, которое стало теперь слишком коротким и выцвело за время пути. Трава настолько высохла, что царапает ее до крови, разрисовывая ее ноги замысловатым узором. На вершине она подтягивает колени к груди. Просовывает между ними голову, зажимает уши ладонями. «Тин лэ?[12]» – спрашивала ма, закрыв уши Люси руками. Тишину в первое мгновение. Потом биение и шум собственной крови Люси. «Это внутри тебя. Оттуда, откуда ты. Это звук океана».

Соленая вода, яд для тех, кто ее пьет. В исторической книге учителя Ли земля заканчивается у океана, который ограничивает западную территорию. Дальше – пустая голубизна, морские чудовища, нарисованные между волнами. «Неизвестные дикари», – говорил учитель, и Люси взволновалась оттого, что ма говорит о море с такой страстью.

Люси впервые понимает это желание уйти куда подальше от той жизни, которую она знала. Когда они покинули город, она надеялась, что ярость Сэм останется позади. Но ярость живет и в Люси.

– Прости, – говорит Люси, обращаясь теперь к ма.

Она не заботилась о Сэм так, как ее просила ма. Она не знает, по силам ли ей это. И Люси наконец позволяет себе заплакать, потому что Сэм отсутствует и не увидит эту слабость сестры. Она слизывает слезы на ходу. Соль дорога, соли много лет не было на их столе. Она плачет, пока ее язык не начинает засыхать. Она берет в рот травинку, чтобы отделаться от неприятного вкуса во рту.

У травы тоже вкус океана.

Второй стебелек оказывается таким же соленым. Люси останавливается. Смотрит за гребень холма. Видит белый проблеск.

Она идет, пока не оказывается на краю громадного белого диска, который хрустит под ее ногами, обжигает ее царапины. Разгар засушливого сезона, и повсюду на холмах исчезают неглубокие озерца и ручьи. Здесь исчезло целое озеро, оставив после себя солончак.

Люси стоит достаточно долго, чтобы собрались облака и мир начал вращаться вокруг нее. Она думает о сливах – мать засаливала их, благодаря чему они сохранялись дольше. Она думает о ба, который засаливал свою добычу. О соли, которая поедает железо. О соли на открытой ране, об очищающем ожоге. Соль для очищения и соль для спасения. Соль на столе богача каждый день, добавка, которой отмечают окончание недели. Соль, сморщивающая плоть плода и мяса, изменяющая их, позволяющая выиграть время.

* * *

Когда Люси начинает спускаться, солнце висит низко. Лицо Сэм в пятнах, но не из-за теней. Сэм неистовствует, но за ее неистовством – страх. Что здесь, в этой пустоте, могло напугать Сэм?

– Ты ушла, – со злостью бросает Сэм между цепочками ругательств.

И Люси понимает. Она нарушила негласный контракт между ними. Это Сэм всегда гуляет где хочет, а Люси сидит в ожидании. Сэм никогда не остается одна.

Люси начинает говорить, ласково говорить, как говорила бы с перепуганной лошадью. О соли и свинине, оленине и бельчатине, но Сэм не соглашается. Кричит громче.

– Это будет означать, что мы сможем продолжить поиски, – говорит Люси. – Нелли не так крепка, как ты. – Она делает паузу. – И я тоже не так крепка.

Это успокаивает Сэм. Но убеждает ее ветер, который заполняет собой пространство между ними, неся с собой мух и запах ба. Сестры бледнеют. И, когда Люси говорит, что некоторые индейские племена именно так чтили своих воинов, Сэм наконец сдается.

Имеет ли значение, что они достигли согласия, основываясь на лжи?

Они впервые за все это время развязывают веревки на спине Нелли. Получившая свободу кобыла катается в траве, оставляя черную массу раздавленных мух.

Что делает мужчину мужчиной? Они переворачивают сундук. Неужели это лицо, которое показывают миру? Руки и ступни, чтобы придавать этому миру форму? Две ноги, чтобы ходить по нему? Сердце, чтобы биться, зубы и язык, чтобы петь? Но у ба мало что осталось от этого. Он принял форму сундука, как тушеное мясо, которое приобретает форму горшка. Люси приходилось солить мясо, которое уже позеленело по краям, и мясо, которое в течение многих дней пребывало в замороженном состоянии. Но ничего подобного тому, что она видела теперь перед собой.

* * *

Сэм бегом приближается к солончаку. К вечеру впечатление такое, будто на землю упала огромная белая луна, оставив на небе малую, которая теперь неубедительно восходит. Трещина раскалывает поверхность, ее длина – два роста Сэм. Грохот, как при близком ударе грома. Люси поднимает голову на темное теперь небо. И конечно, облака начинают хоровод.

Она кладет лопату на плечо. Люси следует за Сэм, перепрыгивающей через препятствия, разглядывает белые глыбы. Несмотря на жару, кожа Люси покрывается пупырышками. Этот здешний ритм хорошо ей знаком. Рытьё. Жара. Даже грохот, похожий на смех зрелого мужчины. Люси поднимает глаза и видит, что Сэм оглядывается на нее.

– Это почти так же прекрасно, как золото, – соглашается Сэм. – Жаль, что он не видит.

* * *

Соль, рассыпанная по телу ба, похожа на пепел. Мухи разлетаются, спасаясь от неминуемой смерти, но личинки не могу сбежать. В своих предсмертных конвульсиях они очень похожи на маленькие белые язычки, свернувшиеся в крике.

Ба потребовалось четыре обжигающих дня, чтобы превратиться во что-то иное. Нелли получает достаточно времени, чтобы отдохнуть и наесться от пуза травы. Сэм с помощью лопаты переворачивает отдельные части тела, чтобы равномерно покрыть их солью. Время от времени Сэм разрубает сустав, хрящ. С расстояния кажется, что в руках у Сэм огромная ложка.

«Похороны – это всего лишь еще один рецепт», – говорила ма.

* * *

Ба усыхает, становится меньше Люси, меньше Сэм. Они засовывают его в пустой заплечный мешок: пугающий цветок его ребер, бабочку его таза, улыбку, прилипшую к его черепу. А также отрезки и комки, которые они не в состоянии идентифицировать, затвердевшие тайны, возможно, хранящие ответы на вопросы, которые Люси никогда не решалась задать. Почему он пил? Почему иногда казалось, что он плачет? Где он похоронил ма?

Они оставляют изгвазданный сундук. Когда-то ма пересекла с ним океан. Теперь это подарок мухам. Люси неожиданно испытывает укол сочувствия к этим мухам, которые преданно следовали за ними несколько недель, жужжали и спаривались, рожали молодняк. Бессчетное число жизней обитало в теле ба, щедрость такого рода он никогда не демонстрировал при жизни. Будь у Люси горсть серебра, она бы бросила ее в их рой.

Череп

Учитель Ли говорил, что Нелли самая быстрая из лошадей на территории в сотни миль, что она из той породы лошадей, которая гораздо старше, чем Западные территории. Он никогда не участвовал с ней в скачках. Говорил, что это было бы несправедливо по отношению к ковбойским пони.

Теперь они проверяют истинность этих слов. Первой садится Сэм, за ней – Люси. Они вдвоем и заплечный мешок с ба весят меньше, чем весил сундук. Нелли бьет копытами по земле, она рвется пуститься вскачь, несмотря на скудную травяную диету. Люси предполагает ответное нетерпение в Сэм.

Но Сэм вместо этого подается вперед и шепчет. Серые уши кобылы вывертываются назад, чуткие, как речь.

И тогда Сэм гикает.

Нелли вся вытягивается в длину – ноги ее мелькают над травой, и они летят, визжит ветер, из горла Сэм вырывается звук, саднящий и восторженный одновременно, в нем и гордость ба, и хрипловатая досада ма, и что-то, принадлежащее самой Сэм, дикой, как зверь… и тут Люси понимает, что звук этот издает не одно горло. Ее горло – тоже.

Если этот звук наводит ужас, тем лучше.

* * *

Путешественник в фургоне мог бы пересечь западную территорию за месяц. Основная тропа, с которой они свернули, начинается у океана на западе и упирается во внутриматериковые горы на востоке. Там тропа поворачивает на север, обходя гряду, пока та не сходит на нет. Дальше на восток тропа петляет по пологим долинам следующей территории. Четкая тропа, наезженная. Потеряв, ее легко найти, было бы желание. Но Сэм тем вечером чертит на земле, у нее другие планы.

– Так идут большинство людей, – говорит Сэм, чертя палкой на земле первый отрезок фургонной тропы. Сэм изображает горы так, как это делала ма: три пика вместе.

– А потом, – говорит Люси, тоже подбирая палку, – большинство людей идут дальше.

Она чертит следующий отрезок тропы, пересекающий соседнюю территорию.

Сэм хмурится. Отводит палку Люси в сторону.

– Но сюда никто не идет. – Она берет палочку потоньше и рисует новую линию, которая отходит от фургонной тропы. – И сюда тоже. – Линия тянется прямо через горный перевал. – И сюда. – Теперь линия резко уходит в сторону, словно ее оттолкнули. – И сюда.

Когда Сэм заканчивает, на карте остается извивающаяся змея тропы, которая петляет, описывает круги, прорезает горы, направляется на юг, спускается на север, склоняется к дальнему западному побережью.

Люси прищуривается. Новая линия Сэм, кажется, заканчивается там же, где начинается, – столько петель делает она на своем пути.

– Никто не пойдет такой дорогой. Это лишено всякого смысла.

– Вот именно. Никто не пойдет. Тут повсюду совершенно дикие места. – Сэм изучающе смотрит на Люси. – Ба говорил, здесь можно встретить бизонов.

– Это все сказки, Сэм. Бизоны вымерли.

– Ты читала об этом. Ты этого не знаешь.

– Никто не встречал бизонов в этих краях много лет.

– Ты сама сказала, мы можем еще поискать.

– Но не вечность же.

Линия Сэм подразумевает путешествие по самым гористым, нетронутым местам, путешествие, на которое уйдет не один месяц. А может быть, не один год.

– Ты обещала.

Сэм отворачивается. Красная ткань на ее спине выцвела, натянулась сильнее, чем когда они отправлялись в путь. Голый живот виден из-под полы рубашки – Сэм выросла. Необъяснимым образом в углу земляной карты образуется темное пятно, хотя палочка Сэм не двигается. Пятно расползается, плечи Сэм сотрясаются. Темное пятно пропитано влагой. Сэм… неужели Сэм плачет?

– Обещала, – повторяет Сэм, на этот раз тише.

Слова, которые она произносит до и после, не слышны. Слышно только хлюпанье. А потом Люси слышит: «Он обещал, что не умрет».

Люси уже три года знала, что ба умирает. Только день, в который это случится, не был ей известен. Хотя ему и двадцати не стукнуло, когда он встретил ма, ее смерть состарила его. Он отказывался от еды и пил виски как воду. Его губы вросли в дубленое лицо, зубы расшатались, пошли пятнами, а глаза покраснели, потом пожелтели, потом эти цвета смешались в них, как в жирной говядине. Люси не очень удивилась, когда нашла его тело. Она к тому времени уже давно не горевала из-за того, что ба не выполнил своих обещаний.

Но Сэм видела это в ином свете. Ту малость нежности, что еще оставалась в нем, ба отдавал Сэм.

Люси знает: ничего они не найдут. Ни одного бизона. Истина об этих диких местах записана в книгах. Но Сэм верит всего двум источникам: ба и своим собственным глазам. Одного из этих источников больше нет. Другой очень скоро увидит пустые горы. Может быть, на это уйдет еще несколько недель, но Люси надеется, что еще немного – и Сэм согласится опустить ба в землю.

* * *

Со спины скачущей Нелли кажется, что холмы накатывают один на другой, как волны. Океан, о котором говорила ма, воплотившийся в желтой траве. Далекие горы приближаются, и в один прекрасный день Люси видит: да они же вовсе не голубые. Зеленые кустарники и серые скалы, фиолетовые тени в глубинах хребтов.

Земля тоже обретает цвет. Ручьи расширяются. Рогоз, клайтония, пучки дикого чеснока и моркови. На холмах растительность не такая густая, как в долинах. Время от времени в тени рощ трава загорается сочной зеленью.

Не подобное ли дикое место искал ба? Ощущение, что они могут исчезнуть в этой земле, удовлетворить стремление своих тел к чему-то вроде невидимости и прощения? Пустота внутри Люси сжимается по мере того, как сжимается она сама, становится такой ничтожной в сравнении с горами, с золотистым цветом, проникающим сквозь кроны зеленящих его несгибаемых дубов. Даже Сэм смягчается на ветру, у которого вкус не только жизни, но и смерти.

Как-то утром Люси просыпается под птичий щебет, и это не сон о прошлом, которое не отпускает ее. Это новое видение будущего, прилипчивое, как роса.

Были среди шахтерских жен такие, которые смотрели на восток и вздыхали: «Цивилизация». Эти жены происходили из тех плодородных долин, что по другую сторону гор, их выманили на запад письма от мужей-шахтеров. В письмах ничего не говорилось об угольной пыли. Жены приезжали в цветастых платьях, которые вскоре, как и их надежды, выцветали на жарком солнце.

«Нежные, – сетовал ба. – Кань кань[13], они быстро поумирают». Он был прав. У них начинался кашель, и они сморщивались как цветки, брошенные в огонь. Вдовцы брали себе в жены крепких женщин, которые следили за делами и никогда не смотрели на восток.

Но Люси нравилось слушать и про соседнюю территорию, и ту, что за ней, и даже еще дальше на восток. Про эти равнины, где вода в изобилии, а зелень тянется во всех направлениях. В городах там тень деревьев и мощеные дороги, дома из дерева и стекла. Где вместо засушливого и влажного сезонов – сезоны с именами, похожими на песню: «осень», «зима», «весна», «лето». В магазинах там одежда всяких цветов, конфеты всех видов. Корень слова «цивилизация» – «цивил», и он означает «воспитанный, культурный», и Люси воображает детишек, которые хорошо одеты, а говорят еще лучше, она воображает владельцев магазинов, которые улыбаются тебе, придерживают дверь, чтобы не хлопала, где всё – носовые платки, полы, слова – чистое. Новое место, где две девушки могут быть совершенно незаметными.

В самых сладких снах Люси, от которых она не хочет пробуждаться, она не бросает вызовов ни драконам, ни тиграм. Не находит золота. Она видит чудеса издалека, ее лицо незаметно в толпе. Когда она идет по длинной улице, ведущей к ее дому, никто не обращает на нее ни малейшего внимания.

* * *

Неделю спустя они почти добрались до подножий гор, край неба к тому времени сгустился. Волчья луна, самая редкая. И после того, как заходит солнце и загораются звезды, света достаточно, потому что всходит луна. Серебряный свет не дает закрыться их глазам. Стебли травы, щетина кобыльей гривы, складки их одежды – все освещено.

Там, где кончается трава, свечение еще более яркое.

Они как две сомнамбулы поднимаются со своих одеял и идут. Задевают друг друга руками. Неужели Сэм потянулась к ней? Или они шагают теперь в ногу, потому что Сэм стала выше ростом?

Свет исходит из тигриного черепа.

Череп прекрасно сохранился. Скалится, как и при жизни. Этот череп попал сюда не случайно. Зверь умер в другом месте. Других костей рядом нет. Пустые глазницы обращены одна на восток, другая на север. Проследив направление взгляда черепа, Люси видит самый конец гор, где фургонная тропа сворачивает в равнины.

– Это… – говорит Люси, чувствуя, как участилось сердцебиение.

– Знак, – говорит Сэм.

По большей части Люси не понимает выражения темных глаз Сэм. Той ночью лунный свет насквозь пронзил Сэм, сделал ее мысли ясными, как лезвия травы. Они стоят вместе, словно на пороге, вспоминая тигра, которого ма рисовала у дверей каждого их нового жилища. Тигр ма был не похож ни на одного другого тигра, каких видела Люси. Ряд из восьми линий, которые обретали очертания зверя, только если прищуриться. Шифр. Ма рисовала своего тигра для защиты от того, что может прийти к их дверям. И пела при этом Лао ху, лао ху[14].

Ма рисовала своего тигра в каждом новом доме.

Песня дрожит в голове Люси, когда она прикасается к цельным зубам черепа. Угроза, а может быть, ухмылка. Каким словом кончалась эта песня? Обращением к тигру: Лай.

– Что делает дом домом? – говорит Люси.

Сэм смотрит на горы и рычит.

Ветер

Ветер скатывается по склонам, в воздухе новый запах. В ярком свете луны Сэм готовит место для похорон.

Она обкладывает тигра камнями по кругу. «Дом», – нарекает это место Сэм. С одной стороны круга находятся их кастрюля, сковородка, половник, нож и ложки. «Кухня», – нарекает это место Сэм. С другой стороны – их одеяла. «Спальня», – нарекает это место Сэм. По кромке втыкаются ветки. «Стены», – нарекает их Сэм. На ветках – плетеные коврики из травы. «Крыша», – нарекает их Сэм.

Сэм оставляет центр напоследок.

Когда она заканчивает, рассвет уже близко. Травяная крыша неровная и с дырами, в сковородке остались комья овсянки. Сэм плохая хозяйка, потому что у нее нет опыта. И тем не менее Сэм отвергает предложение помощи от Люси. Теперь Сэм подходит к тигриному черепу, она держит лопату наготове. Дрожит ли ее рука, когда она вонзает лопату в землю?

Сэм останавливается. Дрожь продолжается. Может быть, от недосыпания. Может, от чего-то другого. У Сэм высохшее лицо. Сэм смотрит на череп, словно ждет ответа.

Люси подходит к ней и берет за руку. Сегодня она не встречает возражений, когда укладывает Сэм, подтыкает под ее дрожащий подбородок одеяло. Торопиться теперь некуда. Они похоронят его днем. А до этого времени, говорит Люси, она может посидеть рядом с Сэм, покараулить сестру.

* * *

И остальную часть ночи ветер задувает с какой-то особой яростью. Он сдувает дом Сэм, проникает под изодранное платье и одеяло Люси, через ее горло – в ее пустоты, отчего внутри у нее становится холодно. Ветер, раздающий пощечины. Порывы один за другим хлещут ее по щекам. Это означает, что приходит сезон дождей.

Впрочем, «приходит» – слишком сильно сказано, если это слово не имеет того значения, которое вкладывал в него ба, когда говорил «я приду сегодня вечером», а имел в виду следующее утро, следующий вечер, следующий понедельник, когда он приходил с отекшими глазами, распространяя запах виски. Дожди приходят так же, как приходил и не приходил ба, – далекая, бродячая туча. Пока Сэм спит, ветер свистит так громко, что Люси может не тревожиться – уснуть он ей не даст. Ветер, не похожий на дневной ветер, ветер, как голос, низкий и ревущий в траве. Ааааа, говорит ветер. А иногда Уууууу. И иногда ииииии, иногда бен бэньдааааань. Люси не может поспорить с ветром или попросить его замолчать, а потому она делает то, что умеет: помалкивает. Она позволяет ветру молотить по ней, жалить ее глаза. Она позволяет ветру приносить дары из далеких краев. Увядшие листья приносит он, длиннопалые, как руки. Измельченную землю, которая желтит ее волосы. Дары или предупреждения? Запах влаги и разложения. Скорлупу цикад, которую она на первый взгляд принимает за пальцы ног и рук, а на третий, четвертый и пятый – за призраки пальцев рук и ног. Призраки преследуют ее так же, как ветер, дующий ей в горло с мстительной силой, наполняющий ее уши словами, которые она не отважится вспомнить днем. Ааааа, вскрикивает ветер, притязая на нее своим холодом. Ээээр, вскрикивает ветер. Нюй ээээр[15]. Ветер устремляется вверх по склону, и, пока Сэм спит, Люси сидит и слушает. Слушает. Слушает.

* * *

А потом наступает день.

В руках у Сэм лопата.

У Люси – половник.

«Еще один рецепт – похоронный чжи ши», – сказала ма.

– Готова? – спрашивает Сэм.

Труууднооо, говорит ветер.

А Люси говорит себе: «Помнишь? Как он учил нас искать золото. Помнишь? Как у него на запястьях были ожоги от масла. Помнишь? Его рассказы. Помнишь? Его ногти, обкусанные до самой кожи. Помнишь? Как он храпел, пьяный. Помнишь? Его седые волосы. Помнишь? Его хвастовство. Помнишь? Как он любил свинину с перцем. Помнишь? Его запах».

Они выкапывают ямку. Размером с пистолет. Они копают. Размером с мертвого младенца. Они копают. Размером с собаку. Они копают. Размером с девочку, которая хочет лечь и отдохнуть. Они копают, хотя есть уже место для заплечных мешков, двух, четырех. Они копают, и могила принимает форму той могилы, что внутри Люси, пустоты, наполненной запахом суглинка и утреннего дыхания. Они копают, пока солнце не начинает сползать по невидимым им сторонам холмов, пока оно не бросает тень на край могилы.

Труусиииха, печально завывает ветер.

Люси не собирается отвечать.

Сэм открывает мешок.

Ба выпадает кучей своих отдельных частей. Уложить их в каком-нибудь порядке невозможно. Почва, такая сухая и страждущая, сразу же начинает поглощать его. Он погружается. Куда он попадет? Упокоится ли во всеобщем мраке с костями ма, в могиле, которую Люси никогда не видела?

Сэм лезет в карман. На мгновение выпуклость кулака вызывает в памяти Люси выпуклость револьвера, который Сэм вытащила в банке. Они столько отдали за два эти кусочка серебра – она надеется, что это могила стоила воровства.

«Помнишь? Как он учил тебя ездить на лошади? Помнишь? Его ботинки, которые сохраняли форму его ноги. Помнишь? Его запах, не когда он перестал мыться и не когда выпивал, а его прежний запах».

Но Люси все еще молчит. А Сэм не двигается. Сэм держит эти два кусочка серебра, и наконец Люси понимает: Сэм хочет, чтобы она ушла.

Как это случалось не раз, Люси оставляет Сэм и ба вдвоем и уходит. Она не видит, что происходит в самом конце между отцом и дочерью, отцом и лже-сыном.

Земля

Они спят. Не в могиле, а на мягком, рыхлом холмике над ней. Могила заполнена, притоптана, но они не в полной мере могут вернуть в нее ту землю, которая там находилась изначально. Впервые за два месяца с того дня, когда они бежали из городка, Люси спит глубоким сном. Без сновидений. Хотя она не помнит, как легла Сэм, утром она видит ее тело рядом, грязное и смердящее жизнью.

Влага приходила ночью, те далекие облака испускают сырое дыхание. Лицо Сэм в каплях пота. Грязь у них на коже сгустилась до консистенции земли. Когда Люси пытается очистить лицо Сэм, ее пальцы оставляют полосы даже еще более темные.

Она наклоняет голову, выставляет средний палец. Проводит еще полосу, параллельную первой.

Две тигриные полосы.

– Доброе утро, – говорит Люси черепу, который охраняет могилу. Он, конечно, не обращает на нее внимания, как не обращает внимания на Западные холмы, оставшиеся позади. Он смотрит туда, где горы кончаются. Этим утром, когда воздух предвещает новый сезон, Люси, кажется, может видеть дальше, чем прежде. Она прищуривается – и разве не вершину последней горы видит она? Прищуривается – и разве облака не напоминают кружево? Прищуривается – и разве не видит она новое белое платье, широкие улицы и дом из дерева и стекла?

Люси прижимает пальцы к своему запястью. К бедрам. К щекам, шее, а к груди прижимает так, чтобы не затронуть угнездившуюся там новую боль. С виду она не похудела и не прибавила в весе, но внутри у нее что-то изменилось, угомонилось вместе с телом ба. Влага на ее потрескавшихся губах. Она улыбается, поначалу едва заметно, боясь разорвать сухую кожу. Потом шире. Облизывает губы.

В мир возвращается вода.

Тихонько, чтобы не разбудить Сэм, Люси двигается по стоянке – разбирает дом, сооруженный Сэм для похорон. Расплетает травяные коврики, кладет стебли на могилу, чтобы спрятать ее. Бросает камни назад в ручей. Она собирает ветки, засыпает землей оставшиеся после них отверстия. Укладывает вещи. Седлает Нелли.

К тому времени, когда Сэм садится и удивленно оглядывается, Люси уже возвращает могиле и земле вокруг нетронутый вид, как того и хотел ба.

– Просыпайся, соня. Нам пора в путь. – Люси отряхивает руки. – Новая чистая одежда. Бандана и трусы твоего размера. Новое платье для меня. – Она ухмыляется, глядя на Сэм, а та моргает тяжелыми веками. Люси смотрит на тигриный череп, показывает на него. Потом поднимает руку. Прищуривается в направлении вытянутой руки, словно целясь из ружья. Она целится в горизонт. – Когда мы пройдем за горы, у нас будет куча времени на поиски нового дома.

А Сэм говорит:

– Мы уже дома.

Сэм встает. Идет на восток, как того хочет Люси. Но очень скоро Сэм останавливается. Ставит ногу на тигриный череп.

– Здесь, – говорит Сэм четким теперь голосом.

Одна нога у нее приподнята, голова откинута назад, руки на бедрах: Сэм не отдает себе отчета, какие ассоциации вызывает ее поза. В исторических книгах Люси была масса картинок победителей, стоявших именно так. За ними, на земле, очищенной от бизонов и индейцев, ветер треплет флаги.

Люси опускается на колени, пытается столкнуть ногу Сэм с черепа. Но Сэм стоит твердо. Она с отсутствующим видом постукивает подошвой.

– Шпоры! – говорит Люси. – В настоящем городе обязательно будут настоящие шпоры.

– Они не нужны мне для Нелли. Как не нужен нам и никакой старый город.

– Нам здесь не выжить. Тут ничего нет. Ни одного человека.

– А что для нас когда-либо делали люди? – Сэм проводит носком ботинка по зубам тигра. Мертвая пасть издает нездешнюю музыку. – Здесь тигры. Бизоны. Свобода.

– Мертвые тигры. Мертвые бизоны.

– Давным-давно, – начинает Сэм, и Люси понимает, что ей придется слушать.

Давным-давно эти холмы были голыми. И они еще не были холмами. Они были равнинами. Тогда не было солнца, только лед. Ничто не росло, пока сюда не пришли бизоны. Некоторые говорят, что они перешли через Западный океан по природному мосту, и этот мост разрушился под их весом.

Копыта бизонов вспахали землю, их дыхание растопило ее, в своих ртах они несли семена, а на спинах – птичьи гнезда. Их копыта оставили лощины для ручьев; там, где они падали на землю и перекатывались через спину, появились долины. Они распространились на восток, юг, через горы, равнины и лес. По всем территориям, а потому настало время, когда они прошли каждый дюйм этой земли, они становились крупнее с каждым поколением, вытягивались ввысь, заполняя открытое небо.

А потом, много времени спустя после индейцев, появились новые люди, они пришли с другой стороны. Эти люди вместо семян сеяли пули. Пули были маленькие, но они оттесняли бизонов все дальше и дальше, пока не согнали последнее стадо в долину неподалеку отсюда. В прелестную долину с глубокой рекой. Люди собирались огородить место, куда согнали бизонов, а не убивать их. Они хотели их приручить, смешать их со своей скотиной. Уменьшить в размерах.

Но, когда встало солнце, люди увидели, что холмы за ночь поднялись.

Эти холмы были телами тысяч бизонов, которые вошли в реку и утонули.

От этих холмов исходила такая вонь, что люди были вынуждены уйти. Даже после того, как птицы выклевали у бизонов все внутренности, река так и не возобновила своего тока, и то, что проросло между костей, не было прежней зеленой травой. Трава стала желтой, проклятой, сухой. Она не годилась для рассады. Никто не может правильно обосноваться на этих холмах, пока бизоны не решат вернуться.

Люси десятки раз слышала эту историю. Это была любимая история ба. Но учитель Ли смеялся и показывал в книге правду о последнем стаде бизонов, которые содержались на ранчо одного богача на востоке. Существа на рисунке не доставали до небес, как эти древние кости. Пленение уменьшило их до размеров кротких коров. «Выдумка чистой воды, – ворчал учитель. – Красивенькая маленькая легенда».

После этого, когда ба рассказывал какую-либо историю, Люси уже не видела ни бизонов, рассекающих траву широкими плечами, ни тигриных полос, крадущихся в ночи. Она видела только щербину в лживом рту ба в том месте, где прежде был зуб.

– Как ты и говорила, – напоминает Люси, обращаясь к Сэм. – Это прóклятая земля.

– А что, если мы не прóклятые? Бизоны пересекли океан, как и мы. И тигр пометил ба как особенного.

– Ты не должна верить всему, что говорил ба. И кроме того, территория изменилась, цивилизовалась. Мы можем пойти тем же путем.

Тигриный рык сидит в горле Сэм. На сей раз Сэм этим звуком предупреждает Люси.

Мясо

Сэм перестает говорить о голоде, о холоде. О низких серых тучах, которые бродят у горизонта. Сэм словно хочет переупрямить истину о доме, который не устоит, о тигрином черепе, который, невзирая на весь его рык, не может защитить от голода теперь, когда овес кончился, как и патроны. Люси пытается поговорить об их будущем. У Сэм есть слова только о давно ушедшем прошлом.

Несмотря на затянутое тучами небо, Сэм в следующие дни сияет еще сильнее. Ярче. Каждое утро Сэм восхищается своим отражением в ручье, как любая девчонка… только со своими тараканами. Сэм не укладывает волосы и не расчесывает их. Сэм подрезает свои волосы все короче, пока на голове не остается одна голая кожа. Она радуется потерянным фунтам, заострившимся локтям и впавшим щекам.

И все же в этом тщеславии Люси видит подобие ма.

Когда-то Сэм изучала ма, как теперь изучает себя. Ма преображалась каждое утро, прежде чем отправиться с ба на рудник. Она прятала волосы под шапочку, белые руки – в рукава. Когда ма нагибалась, чтобы завязать шнурки на ботинках, ее лицо почти касалось золы. Как в истории о бедной девочке, которая сидела на ящике с золой, только наоборот. Прежде это был такой костюм, говорила ма. Пока они не накопили достаточно. Когда Сэм заявила, что тоже хочет иметь костюм, ма открыла свой сундук со сладковато-горьким запахом и разорвала красное платье на бандану.

Сэм так ослепительно сияла радостью в тот день, что Люси пришлось отвернуться.

Из всей выцветшей, изношенной в пути одежды одна только эта бандана и сохранила свой цвет. Иногда Сэм напевает мелодию себе под нос, повязывая бандану. Песня, слова которой они обе забыли. Эту мелодию напевала когда-то ма.

* * *

Люси, уставшая, с возражениями, усмиренными голодом, дремлет и днем, и ночью. Ей снятся зеленые деревья с тяжелыми плодами, фонтаны, из которых проливается куриный бульон. Белый пушок появляется у нее на ногах[16]. Она мучается от зубной боли. Ее трясет, она трет подбородок, мечтая о запеченном мясе, о плоти, пережаренной, пересоленной, высушенной, как джерки…[17]

Когда она, моргнув, просыпается в тот день, запах мяса не проходит. Перо дыма рассекает небо, оно поднимается из рощицы у подножия гор.

Слюна наполняет рот Люси. Поначалу сладковатая, потом сгорченная страхом. Приготовленное мясо означает убитое мясо, означает людей с ружьями и ножами. Она будит Сэм. Люси одними губами произносит: «Бежим», она показывает на дымок, на Нелли, на тропинку, по которой у них еще хватит сил дойти до места, откуда вьется дымок. Сэм неторопливо зевает, поводит плечами под рубашкой, такой обтрепавшейся, что, кажется, она рассыплется от этого движения.

Сэм тянется к сковородке. Словно начался еще один день легкой жизни, словно у них есть картошка или бекон для жарки, словно Сэм все еще не понимает, что ее идея жить вдвоем в этих горах – несбыточные детские фантазии.

– Кидай со всей силы – говорит Сэм, передавая сковородку Люси. Сэм берет заточенную острогу и бросает ее в сторону дыма, крича вслед: – Это наша земля, мы будем ее защищать!

* * *

И вот что они находят в сумерках посреди рощи.

Умирающий костер.

Привязанную лошадь.

Мертвеца, полузасыпанного листьями.

Запаха тления еще нет, но мухи уже жужжат в его бороде. Он завернут в шубу из множества шкурок, словно какое-то сказочное существо. Настал час шакала, когда границы исчезают, черта между реальным и нереальным смягчается.

– Посмотри-ка, – шепотом говорит Сэм, а потом пробирается через густые ветки, не сводя глаз с мешков мертвеца и лежащей на них жирной птицы.

Мертвец, таким образом, остается Люси. Во второй раз уже легче – она опускается на колени рядом с покойником. По крайней мере, глаза его закрыты, а не прищурены, шуба чистая, хотя борода и ногти грязные. Люси не может сдержаться – гладит меховые лоскуты: вниз-вверх, вниз-вверх…

Мертвец хватает ее запястье и говорит:

– Не кричи, девочка.

Люси шарахается назад, а человек садится, шурша листьями. Вместе с ним поднимается ружье. Час шакала. Листья, которые укрывали его, чернеют в тени. Но его рука на ее запястье, и это реальность. Его дыхание, блеск оружия, капелька слюны в уголке рта – все это настоящее. Как и его глаза. Странные круглые глаза, где белок гораздо больше зрачка. Они обшаривают Люси.

– Эй, ты, там, не приближайся больше ни на шаг.

Сэм останавливается, в руке она держит один из ножей для свежевания, принадлежащих этому человеку. За ее спиной его мешки – намерения двух девочек яснее ясного.

– Ты провел нас, – воет Сэм, топая ногами. – Ты хотел, чтобы мы решили, что ты мертвый, ты хуньдань[18], ты мерзкий врун.

– Прошу вас, сэр, – шепчет Люси. – Не обижайте нас. Мы не хотели вам никакого вреда.

Человек отводит глаза от Сэм. Смотрит на Люси. Он неторопливо осматривает ее, его взгляд задерживается на ее губах, потом спускается на ее грудь, живот, ноги. Его глаза щиплют ее кожу. Она отирает губы, открывает их, собираясь заговорить. Но никакого звука не получается.

Он подмигивает ей.

– Не делай ничего такого, о чем можешь пожалеть, – говорит человек, обращаясь к Сэм. Это неправильные слова. – Слушай меня внимательно.

Сэм щетинится, ее недавно подстриженные волосы встают дыбом.

А потом человек говорит:

– Мальчик.

Глаза Сэм в сумерках вспыхивают ярче ножа. Люси снова вспоминает ма в золе и восторженный взгляд Сэм. Этот взгляд преображения.

Сэм роняет нож.

– И это тоже, – говорит человек, показывая подбородком на револьвер.

Сэм отпускает пустой револьвер ба. Люси помнит, что револьвер – штука тяжелая, но он, падая, не производит ни звука.

– Я не хочу вреда никому, разве что этим проклятым мухам, – говорит человек. – Ты это знаешь, да? – обращается он к Люси, которая пытается вырвать руку из его хватки. Он отпускает ее так неожиданно, что она падает. – Легко. – Его глаза устремляются на ее ноги, обнажающиеся по-новому из-под подола платья. – Легко.

– Мы тоже не хотели сделать вам ничего плохого, – лукавит Сэм.

– Конечно, нет. Разве мы все не путники? Эта земля не принадлежит никому из нас.

Сэм напрягается. Люси опасается, что Сэм ответит: «Она принадлежит нам». Но Сэм вместо этого говорит:

– Верно. Она принадлежит бизонам.

– Я рад, что они ею делятся, – торжественно говорит человек. – И кстати, у меня есть пара куропаток, если вы можете обойтись без соли.

– Мне не нужна соль, – говорит Сэм, а Люси говорит: – У нас много соли.

Они взяли из солончака кусок соли для еды.

– Вот что нужно человеку, и вот что он любит. – Человек гладит себя по животу и широко открывает глаза. – А еще ему нужна компания, например. Тут становится одиноко. Я возьму немного вашей соли и поблагодарю вас за это. А еще я мог бы воспользоваться девочкой.

Его глаза поедают Люси, как лакомство.

Она предлагает постирать его одежду. Приготовить ему обед. Его глаза увеличиваются в размерах, пока наконец он не начинает гоготать. Он утирает слюну с уголков рта двумя грязными пальцами.

– Я мог бы воспользоваться девочкой, ты ведь девочка, верно?

Люси не знает, что он имеет в виду, но кивает.

– Ты рослая для своих лет. Я сначала не разобрался. Тебе сколько? Одиннадцать? Десять?

– Десять, – лжет Люси. Сэм ее не поправляет.

* * *

Позднее Люси поймет. Его взгляд говорит: ты еще слишком юна, чтобы возражать. Она нервничает во время еды, хотя куропатки такие упитанные, что Сэм присвистывает. Люси наклоняется вплотную к шкворчащему мясу и греет руки.

– Вы из углекопов, – говорит человек, показывая собственные ладони. Под его кожей синие пятнышки, похожие на стайки крошечных рыбок. У Люси лишь одно такое пятнышко – там, где угольная пыль попала в ранку. – Как вам удалось уйти такими чистыми и хорошенькими?

– Я работала только по дому, – говорит Люси, отворачиваясь.

Она стыдится своих рук. Руки Сэм все в синих метках, как и у ба, как и у ма под перчатками. Люси так мало проработала, перед тем как поступить в школу, а потом умерла ма, и ба больше не хотел ее помощи.

– Мы не углекопы, – говорит Сэм.

Как-то вечером пьяный ба приложил ладонь к кухонной плите, чтобы выжечь эти отметины. Пузыри от ожога не заживали у него несколько недель, еще несколько недель ушло на то, чтобы отслоилась мертвая кожа. А отметины остались и на новой коже. Глубоко проникает уголь. «Мы золотоискатели, – настаивал ба. – А уголь – это только временное, чтобы перебиться. Тин во».

– Мы искатели приключений, – продолжает Сэм монотонным голосом. – Мы ни на кого не похожи. – Сэм подается вперед, щурит свои темные глаза. – Мы разбойники.

– Конечно, – говорит человек своим приятным голосом. – Разбойники – самые интересные люди.

Он начинает рассказывать об этих интересных людях. Ветер дует Люси в спину, а потом, прихватив с собой жар костра, несет его на Сэм, лицо которой пылает. Человек дает Сэм кусочек куропатки и мрачно кивает, выслушав ее оценку. Он позволяет Сэм нарезать мясо. И только когда они заканчивают есть, человек спрашивает.

– Так откуда вы родом? Вы что-то вроде дворняг, помеси?

Сэм напрягается. Люси пододвигается ближе к сестре, она готова усмирить Сэм, положив руку на ее плечо. Хотя этот человек задал свой вопрос позднее, чем задавало его большинство, его суть та же, что и у всех. Люси никогда не знает, как на него отвечать. Ба и ма не дали ясных ответов. Они все ходили вокруг да около в путанице мифов и полуправд, которых не найдешь в книгах учителя Ли, которые смешаны с тоской, заставлявшей слова ма воспарять ввысь и рассыпаться на части. Таких, как мы, здесь больше нет, говорила ма с печалью, а ба с гордостью. Мы пришли из-за океана, говорила она. Мы самые первые, говорил он. Особенные, говорил он.

К удивлению Люси, Сэм дает единственный правильный ответ.

– Я – Сэм. – Ее подбородок взлетает вверх. – Она – Люси.

Это явная дерзость, но она, кажется, удовлетворяет человека.

– Слушайте, – говорит он, подняв руки. – Дворняги – мои любимые люди. Я сам помесь. Я не имел в виду ничего плохого. Я только очень хотел узнать, откуда вы пришли сейчас. Вы, по вашему виду, давно странствуете. И кажется, бежали в страхе.

Люси и Сэм переглядываются. Люси отрицательно качает головой.

– Мы родились на этих холмах, – говорит Сэм.

– И никогда их не покидали?

– Мы жили в разных местах. Мы прошли многие-многие мили.

– Тогда вы, конечно, знаете, что есть в этих горах, – говорит человек, и на его лице появляется улыбка. – Мне не нужно говорить вам о существах, которые прячутся там наверху, спасаясь от шахтеров. И вы наверняка должны знать все о том, что находится за этими горами, на равнинах и дальше. Вы, конечно, знаете, что есть звери покрупнее бизонов, железный дракон, например.

Сэм в восторге.

– Животы, набитые железом и огнем, – шепчет человек. Он хороший рассказчик, как ба. А может, лучше. – Поезда.

Люси ничем не выдает, что этот человек и ее заинтриговал. О поездах говорил учитель Ли. Судя по словам этого человека с гор, за последние несколько лет поезда еще больше продвинулись на запад.

– В городке прямо за горами есть станция. Ходят разговоры о том, что и через горы проложат пути, но в это я поверю, когда собственными глазами увижу. Ни одному человеку на этом континенте такое не под силу. Помяните мои слова.

Костер догорает. От двух куропаток остались одни кости, но голод не оставляет Сэм. Человек любезно выкладывает одну историю за другой прямо в ее открытый рот. О поездах и других металлических штуковинах, о трубах, которые изрыгают дым, как громадные животные. О диких лесах, тянущихся далеко на восток, о льдах на севере. Он рассказывает о пустынях, и в какой-то момент Люси зевает. Зевок получается большой, во весь рот. Когда она снова открывает слезящиеся глаза, человек смотрит на нее недовольным взглядом.

– Я тебе наскучил, девочка?

– Я…

– Я-то думал, вам двоим будет интересно послушать истории старика. Господь свидетель – на западе мало развлечений. В этих местах? – Голос его становится жестче. – Что может привлечь сюда человека? Углекопы опустошили эти холмы. Шагу не ступишь, чтобы не провалиться в какую-нибудь дыру, вырытую этими извечными дураками.

Сэм молчит.

– На востоке чудес куда как больше. И больше пространства, чем на этой треклятой территории. На запад в поисках золота пришли наихудшие люди.

– Какие? – говорит Сэм.

– Убийцы. Насильники. Опозоренные. Люди слишком мелкие или глупые, чтобы заработать на жизнь у себя дома.

– Мой ба говорил… – голос Сэм звучит пискляво. – Ба говорил, что западные территории когда-то были самым прекрасным местом на земле.

– Я ни за какие деньги ни шага больше не сделаю в сторону запада. – Человек бросает в том направлении косточку куропатки. – Это мертвое место, они там все засунули головы в шахты и рассказывают друг другу, что солнце – тоже слухи.

Рябь, похожая на смех, пробегает по его словам. Но он не жил на этой земле и не работал на ней, не видел, как утро золотит эти холмы, иначе он бы не ходил по ним, не замечая их красоты.

– Мой ба… – говорит Сэм.

– Может быть, твой ба был одним из этих дураков.

Некоторые люди пьянеют от виски. Этот человек с гор пьянел от собственного красноречия. Расслабившийся и беспечный. Он оставил свой нож для свежевания у костра, воткнул его в землю между собой и Сэм.

Люси видит, что Сэм видит нож.

Она думала, что жаждет избавиться от призрака ба. Но в этот момент ей хочется снова увидеть мстительный прищур Сэм.

Человек с гор хлопает Сэм по спине, смеется, говорит, что пошутил, когда назвал Сэм мальчиком, уподобляет Сэм маленькому индейцу, которого он держал у себя целую зиму и который помогал ему расставлять ловушки, спрашивает у Сэм, не хочет ли она услышать об этом. Сэм отводит взгляд от ножа. Да, говорит Сэм. Да, да.

* * *

Сэм ненавидит женскую работу. Испытывает извращенную гордость при виде расходящихся швов, сожженной еды. И тем не менее Сэм стоит утром, размешивая варево в кастрюле, а лучи солнца только начинают проникать через кроны деревьев. Зрелище такое умильное, будто оно приснилось Люси, правда, иллюзию сна нарушает человек с гор – громко дает советы.

Варево, которое размешивает Сэм, похоже на землю, но имеет вкус мяса. Пеммикан – так называет это блюдо их новый знакомый. Вяленая оленина и растертые ягоды. Люси ест быстро, она чуть давится, жалея, что ей не хватает смелости выплюнуть эту еду.

Этим утром они меняются местами: теперь рассказывает Сэм, а он поедает деликатесы слов круглыми, как обеденные тарелки, глазами. Сэм рассказывает про револьвер и банкира, про двух мальчиков и их мешок с припасами. Человек смеется, ерошит волосы на голове Сэм и провожает Сэм и Люси на их стоянку.

Какое есть у Люси право подозревать человека, который проверяет распухшее колено Нелли, который дает им овес и мешок с пеммиканом? Который рисует карту на куске шкуры и обводит кружком город сразу за горами?

– Тебе это точно понравится, мальчик. Скоро откроется ярмарка, самая большая на сто миль вокруг. Город довольно большой, вы там увидите изысканных леди, а еще индейцев, бакеро и преступников – всяких людей, еще покруче меня.

Сэм не говорит ему «мы остаемся здесь». Сэм говорит:

– А вы куда направляетесь?

– А как называется этот город? – вмешивается Люси.

– Суитуотер[19], – говорит человек.

Ого.

У Люси течет слюна. Даже в трудные годы у них было немного сахара и соли. Но в стране искателей золота и добытчиков угля ни за какие деньги нельзя было купить глотка свежей воды. «Суитуотер» сверкает в голове Люси, как тигриный череп, и она почти не обращает внимания на то, что человек кладет руку на холку Нелли, чтобы задержать их еще на минуту.

– Вы помните, я рассказывал про моего мальчишку-индейца? И вот я подумал. Может быть, я могу взять еще одного мальчика. Мои пальцы, – он вытягивает руку, – уже не такие ловкие, как прежде. Мне нужны руки поменьше, чтобы помогать мне и чтобы я мог поделиться тем, что знаю.

Молчание такое же тяжелое, как грозовая туча. И не такое уж категорическое.

– Это любезно с вашей стороны, – говорит Люси, чувствуя, как узлом завязывается у нее желудок. – Но у нас планы. Семейные дела.

Человек оглядывает ее с головы до ног в последний раз.

– Лучше поспешите, пока дождь не начался.

Вода

Грозовые дни. Хляби небесные разверзаются, когда они говорят «до свидания» человеку с гор. Ливень хлещет с такой силой, что капли, ударяясь о землю, взрываются, образуя белый туман, смешанный с взрыхленными частицами почвы и похожий на разорванный послед. Два раза Нелли проваливается в, казалось бы, обыкновенную лужу и погружается по грудь, а потом выпрыгивает. Не столь быстрая лошадь уже несколько раз утопила бы их.

Единственную твердую опору дают кости бизонов. Сестры останавливаются на ночь рядом с особенно крупным скелетом. Сэм сначала прикасается к черепу, словно спрашивая разрешения. Потом они отделяют хрупкие ребра от позвоночника. Сложенные вместе дугообразные кости образуют устойчивые ложа.

Дождь прекращается ненадолго на четвертый день. Они достигли конца гор. Нелли поднимается на невысокое каменистое подножие горы – последнее подножие, – и они оттуда смотрят на долины.

Трава здесь невысокая, ровная и зеленая, словно мягкий бархат, развернутый для их гудящих ног. Вдали они видят полосу реки и пятно – вероятно, Суитуотер. Люси делает глубокий вдох при виде этого нового мира. Его запах такой влажный и такой тяжелый на языке.

Она двигается вперед…

Ветер ударяет ее по плечам. Не такой сильный и неистовый, каким он был в дни грозы, а жалобный. Мягкий. В этом ветре печаль, которая заставляет Люси оглянуться.

Издалека холмы ее детства кажутся вымытыми дочиста. Она прожила немало дождливых сезонов, но прожила их в слякоти. В местах, где тонкий слой почвы превращается в бульон, каждый день раскисая под приливами и отливами жизни. Издалека она не может видеть, насколько опасен запад, насколько грязен. Издалека мокрые холмы отливают ровным и ярким светом, они напоминают слитки и тянутся – сокровище за сокровищем – до самого западного горизонта. У нее сжимается горло. Щиплет в глубине носа, за глазами.

Потом это проходит. Она решает, что это воспоминание о старой жажде.

* * *

Встреча с рекой…

Всю жизнь Люси вода означала для нее тонкие, полузадушенные ручейки, текущие вниз от шахт. Река широкая, река живая. Она колотится в берега и бушует. Ма говорила, что ба тоже вода, а Люси никогда до этого дня не понимала, как такое может быть.

* * *

Лагерь в этот день они разбивают на берегу. А утром – в Суитуотер. Люси кутается в одеяло, потом вскакивает. От него пахнет пылью фургонных троп и старым пóтом, месяцами страданий на жаре. Чистота реки несет в себе укор.

– Я оставляю тебя, – говорит она одеялу.

Сэм поворачивает голову.

– Что?

Люси пинает одеяло, отбрасывая его в сторону, встает. Она сразу же чувствует себя чище. Ночь прохладная и влажная.

«Вода для очищения», – говорила ма.

– Когда мы придем туда, – говорит Люси, кивая на огни Суитуотера, – ни одна душа не должна знать, кто мы или что сделали. И мы никому не обязаны ничего говорить. Если кто спросит, откуда мы, – мы можем говорить что угодно. Я тут думала. Мы вообще можем обойтись без всякой истории.

Сэм запрокидывает лицо.

– Шанс начать все заново. Неужели ты не понимаешь? Нам не обязательно быть шахтерами.

Или неудачливыми золотоискателями. Или разбойниками, или ворами, или отчисленными учениками, или животными, или жертвами.

Сэм поднимается на локоть и говорит с легкостью:

– Если они не захотят нас, то нам ни к чему и оставаться. Мы их тоже не хотим.

Люси смотрит на нее сверху вниз. Как это ни нелепо, Сэм усмехается.

Три месяца они скитались, боясь и скрываясь, и Сэм воспринимала это как игру. Сэм, которая в любом месте чувствует себя как дома, не страшат и самые тяжелые испытания. Карта, которую нарисовала Сэм, тропинка, которую хотела выбрать Сэм, – это все не про месяцы или годы, понимает Люси. Это было началом жизни.

– Я не могу, – говорит Люси. – Я должна остановиться.

– Ты меня бросаешь? – Лицо Сэм искривляется, словно это не Сэм говорила об уходе, словно это не Сэм не сидится на одном месте. – Ты меня бросаешь.

Сэм гневается – не увидеть это невозможно. На этот раз Люси не сдается. Она напрягает спину. Сэм всегда считала, что право на гнев она получила от рождения. Кто дал Сэм это право?

– Ты такая эгоистка, – говорит Люси; сердце у нее колотится, чуть не выпрыгивает из горла. В ритм с сердцем ломается и ее голос. – Ты знаешь одно: хочу, хочу. Ты когда-нибудь спросила, чего хочу я? Ты не можешь ждать от меня, что я буду вечно потакать твоим капризам.

Сэм тоже встает. Прежде Люси смотрела сверху вниз, всегда вниз, на лицо младшей сестры. Теперь оно вровень с ее лицом. Лицо чужого человека. Лицо, которому она не может сказать, что…

Что она безусловно хочет чистой воды и хороших комнат, платьев и ванн… но все это только вещи. А что еще, кроме этого, – она не знает. В пустоте внутри ее больше нет всего того, что было там прежде, точно так же и могила, которую они выкопали, не смогла вместить всей выброшенной из нее земли. Углекопы знают: выкопаешь слишком глубоко, выберешь слишком много того, что ценно, и вероятность обрушения будет высока. Тело ба, сундук ма, хибара, ручьи и холмы – она с радостью оставила все это, предполагая, что Сэм останется с ней по крайней мере до того времени, пока они не перейдут в будущее.

Но Люси не может просить. Не может говорить. Вонь ее собственного грязного тела душит ее. Она снимает платье через голову, отгораживается им от лица Сэм. Потом она снимает и сорочку и прыгает в реку.

Вода разом вышибает из нее все мысли. Холодная пощечина. Благодатное притупление чувств. Она набирает горсть песка и трет свои плечи и шею, трет под мышками, запястье, которое держал траппер, пальцы, которые прикасались к пальцам ба. Она сдирает с себя шесть лишних слоев. Скребет медленнее на груди, где кожа чувствительная и мягкая. Ей не дотянуться до спины. Она зовет на помощь Сэм.

Сэм отворачивается. Щеки ее над выцветшей рубашкой горят красным пламенем. Нет, это невозможно – Сэм никогда не краснеет. Люси плывет назад к берегу, снова просит у Сэм помощи. И опять Сэм отказывается.

– Эгоистка, – говорит Люси, пересиливая волны.

Она хватает Сэм за ботинок.

Тащит ее в воду во всей одежде. Люси дергает Сэм за воротник и начинает стирать корку грязи с ее кожи, не обращая внимания на идущие изо рта сестры пузыри. Все упрямство Сэм здесь превращается в пену.

– А теперь спину, – говорит Люси, обращаясь с Сэм так, как обращалась с ней ма, купая ее в тазу. – Твердая рука – вот, что тебе нужно, – говорит Люси и только потом вспоминает, кто сказал эти слова – ба – и по какому поводу.

Что-то рвется. Рука Люси натыкается на чужеродную твердость. Она остается с обрывком трусиков Сэм в руке, а сама Сэм ныряет на дно. Вода – стихия Люси. Она легко перегоняет Сэм, хватает удлиненный серый камень, существование которого хранилось в тайне. Но Сэм продолжает плыть, будто этот камень не имеет никакого значения.

И в этот момент Люси видит, что еще роняет Сэм. Оно падает быстро, в конечном счете серебро тяжелее обычного камня. Пара монет сверкает на дне реки. Не похороненных, не утопленных в грязи, не оставленных с телом.

Два серебряных доллара ба.

Люси выныривает на поверхность, проплывает мимо Сэм. В какой-то момент она оказывается так близко, что они могут коснуться друг друга. Одна из них может протянуть руку и остановить движение другой, задержать обеих между поверхностью воды и дном. Но ни одна из них не делает этого. Сэм продолжает нырять, а Люси выбирается на противоположный берег и лежит, тяжело дыша, в зеленой траве новой земли.

«Прежде всего семья», – говорили ма и ба. Невзирая на побои и дурной нрав, Люси до конца уважала веру ба. Эта вера – ее единственное наследство.

Но теперь?

Сэм наконец-то появляется. Вода придает блеск ее волосам, пропитывает ее одежду так, что видны кости, выпирающие из-под кожи. В темноте Люси видит неизвестное ей существо с руками, полными серебра, похищенного у мертвеца.

Кровь

Утром Сэм в торжественной позе, с прямыми плечами сидит подле Люси. Сэм начинает говорить, словно речь – это монетка, припрятанная до этого дня на три месяца.

– Если бы мы их закопали вместе с ба, никому не было бы пользы, – говорит Сэм, пока Люси складывает одеяло.

– Глупое суеверие, – говорит Сэм, пока Люси снимает траву со своего платья.

– Это не будет иметь никакого значения, – говорит Сэм, пока Люси расчесывает волосы пальцами, а потом, как может, сплетает косички. – Знаешь, что сталось с твоей мертвой змеей? Ба забрал тот наперсток. Я сама видела. И ведь ничего не случилось, да? Да?

Неделю назад Люси с радостью выслушала бы эти откровения. Но сейчас ее воротит от них.

– Он мне сказал, что живым серебро нужнее, чем мертвецам, – говорит Сэм, пока Люси собирается в город. – Он мне давно сказал, что его не нужно хоронить, как хоронят всех. – Более тихим голосом Сэм добавляет: – Он сказал, что не заслуживает этого. Клянусь тебе, я собиралась оставить монетки при нем, но в ту ночь он словно сам мне об этом сказал. Из могилы. Ты его не слышала?

Люси разглядывает Сэм с одной стороны, с другой. Как бы она ни прищуривалась, ей не разглядеть, где у Сэм заканчивается правда и начинается ложь. И есть ли для Сэм какая-нибудь разница.

– Постой, – говорит Сэм, хватая Люси за локоть. – И ма. Он сказал, что ма…

Люси отталкивает Сэм.

– Нет. Не говори со мной про ма.

Сэм не возвращается на прежнее место. Люси делает шаг назад. Они смотрят друг на друга. Люси делает еще один шаг назад. И еще, и еще шаг, и часть ее радуется, часть ее уже в Суитуотере, уже репетирует историю про сиротку – ее малая, запутавшаяся часть испытывает облегчение оттого, что Сэм там не будет, что ей не придется объяснять людям странности Сэм.

Люси поворачивается.

Сэм окликает ее в последний раз. Страх в ее голосе узнается безошибочно.

– Люси – у тебя кровь.

Люси прикасается рукой к своему платью сзади. Рука ощущает влагу. Она поднимает юбку и обнаруживает, что ее нижнее белье тоже в крови. Но кожа внизу повсюду целая. Она не чувствует никакой боли, несмотря на влагу между ног. Она нюхает свои пальцы и под медным привкусом ощущает другой запах, еще противнее.

Ма говорила, что этот день они отпразднуют с пирогом, солеными сливами и новым платьем для Люси. Ма говорила, что Люси в этот день станет женщиной. Кровь течет свободно, оставляя после себя томление пустоты. Люси расстается с этим почти без боли. Хотя ни пирогов, ни праздника не будет, она с уверенностью, заявляющей о себе тяжестью в ее теле, чувствует истинность слов ма: она больше не маленькая девочка.

Лицо Сэм от ужаса становится совсем детским, словно Люси на ее глазах обретает новую и пугающую силу. Люси впервые, глядя на младшую сестру, чувствует, как по ее жилам вместе с кровью струится жалость. Она не думала, что должна будет оставить позади и это.

– Я скоро вернусь, – говорит Люси, сдаваясь. – Принесу какую-нибудь еду. После того как найду работу.

Люси принимается отмывать пятна, а Сэм отходит в сторону. Очистив, насколько это возможно, ткань, выжав ее до влажности, чуть превышающей влажность воздуха, набив траву в трусики и глотнув холодной воды, чтобы облегчить тяжесть в желудке, Люси, прищурившись, смотрит в сторону берега и замечает фигуру среди деревьев.

– Я сейчас ухожу в город, – кричит Люси.

Человек поднимает голову.

– Вы будете здесь? – говорит Люси.

Она хотела, чтобы эти слова прозвучали как приказ. Но расстояние между ними и рев реки не позволяют ей сделать это. То, что она произносит, звучит как вопрос.

Часть вторая

ХХ59

Череп

Ма – их солнце, она же – их луна. Ее бледное лицо над порогом нового дома, изнутри наружу, в сторону света из тени. Она готовит место для тигра.

Снаружи ждет семья.

Дом на самом деле – лачуга, стоящая в одиночестве на краю долины в отдалении от ручья внизу. Щербатые стены, жестяной потолок. Чего внутри с избытком, так это сумерек – в хибарке всего одно окно. Стекла нет – на окно натянута клеенка, желтая и грязная, она едва пропускает свет, а разглядеть через нее можно лишь смазанные очертания. Сердце Люси упало при виде всего этого после двух недель пути. Но приведший их сюда хозяин шахты почти не оставил им выбора. «Либо здесь, либо ваша стоянка на мусорной свалке за чертой города», – сказал он. Он добавил бы и еще что-нибудь, но ма упреждающе прижала руку к груди ба и сказала: «Нас устраивает».

Голос ма звучит низко, хрипловато, как потрескивание костра, в который подбросили новую порцию веток. Его грубое звучание входит в противоречие с ее изящными движениями, ее гладким лицом. В этом несовпадении обескураживающая красота. Хозяин шахты покраснел и пошел по своим делам. «Ингай[20] не все равно, что в тебе видят другие люди», – говорила ма, выпрямляя Люси спину, приводя в порядок косички Сэм, выговаривая ба за его любовь к игровым притонам и индейским лагерям на городских окраинах. «То, что люди видят, определяет их отношение к тебе, дун бу дун?[21]»

Но, когда хозяин ушел, ма сникла. Тени потянулись к ней внутри хибарки. Ее красота поизносилась за время пути, потому что ма подхватила какую-то болезнь и ее мучила рвота. Теперь ее красота едва прикрывает кости. Ма двигается по дому, и Люси видит форму ее черепа.

– Девочки, – зовет их ма, подметя часть земляного пола. Дыхание у нее рваное, горло пульсирует, кожа, кажется, вот-вот порвется. – Принесите мне какую-нибудь палку.

Люси огибает хибарку с одной стороны, Сэм – с другой.

Сторона Люси наполовину лежит в тени плато, которое нависает над краем долины. Люси пинает гору мусора: мертвая трава, обожженный провод, обгоревшие прутья. На дне она находит подходящий кусок дерева. Она тащит его, и из мусора появляется табличка.

Она протирает ее от сажи и читает: КУРЯТНИК.

Это не обгоревшие прутья – это перья. И хибарка – не дом для жилья. Ма снова зовет их в тот момент, когда Люси запихивает табличку назад.

– Хао дэ[22], – говорит ма, когда Люси возвращается. – Вот мы все и вместе.

Ма, несмотря на болезнь, улыбается. Она, словно драгоценность, держит палку, которую принесла Сэм. Несмотря на все заботы, которые выгнали их сюда, в воздухе висит гул надежды, как и всегда в начале этого ритуала. «Правильный дом, – сказал ба, прежде чем они отправились в путь. – На сей раз место, где можно обосноваться надолго».

Ма начинает рисовать своего тигра.

Тигр ма не похож ни на одного другого тигра. Всегда восемь линий: некоторые искривленные, некоторые прямые, некоторые похожи на хвосты. Всегда в одном неизменном порядке. И только когда Люси косит взгляд, отворачивается, смотрит под углом, тигр, нарисованный ма, оживает на миг, становится настоящим.

Но последний штришок ма делает через боль, череп снова просматривается через кожу. Защита установлена.

Ба стремглав, забыв о больной ноге, бросается к ма, подхватывает ее под локоть, удерживает от падения. Он просит подать кресло-качалку. Сэм перетаскивает кресло через порог, тарелки, лежащие на сиденье, начинают соскальзывать. Люси бросается, успевает подхватить одну, но ее нога при этом стирает последнюю черточку тигра.

Она думает, не сказать ли об этом родителям. Но тогда ма захочет повторить ритуал с самого начала, а ба нахмурится и назовет Люси да цзуй[23], скажет, что она должна сечь, когда и где открывать свой большой рот. Люси ничего не говорит, как не говорит и о едком запахе в доме, остатки старого куриного помета перепутать с чем-то трудно. Она учится хранить свои секреты.

Земля

Шесть дней в неделю Люси просыпается первой. Это час крота: когда она проскальзывает мимо семьи, стоит абсолютная темнота.

Сэм рядом с ней на кровати-чердаке, ма и ба на матрасе на полу у лестницы, ведущей к Сэм, – Люси обходит их по памяти в той же мере, что и по виду, как она обходит набросанную одежду, мешки с мукой, простыни, рукоятки метелок, чемоданы. В доме стоит застоялое, спертое зловоние звериной норы. На прошлой неделе здесь перевернулась ванночка с водой из ручья, и запах от этого ничуть не улучшился.

Со временем ма могла бы сделать этот дом уютным. Пучок ароматных трав, коврики, расположенные в точно выбранных местах. Но теперь ее единственное занятие – сон. Ее щеки кажутся еще более впалыми или покусанными, словно что-то грызет ее по ночам. Она около месяца не ела нормальной пищи. Говорит, что может переваривать только мясо, но на мясо у них нет денег.

Ба обещал мясо, когда они переедут на эту новую крупную шахту. Еще он обещал сад, хорошую одежду, изрядных лошадей, школу. Сюда понаехало слишком много народу, опередив их. Жалованье ниже обещанного. Теперь, когда ма болеет, Люси приходится пропускать занятия в школе, чтобы ходить с ба на шахту, – Люси, которая просыпается первой, готовит завтрак.

Она ставит сковороду на плиту. Слишком громко – ма начинает шевелиться от лязга. Ма, когда не спит, без конца спорит с ба. «Девочки ходят голодные. – Я бы зарабатывал больше, приедь мы сюда пораньше. – Но мы не приехали пораньше. – Не по моей вине. – Скажи напрямую, что ты имеешь в виду. – Я имею в виду только то, что заболеть было ужасно некстати. – Ты думаешь, я сделала это специально? – Иногда, цинь ай дэ[24], ты бываешь ужасно упрямой».

Тихо, тихо Люси прижимает картошку к сковородке. Масло пузырится, обжигает ей руку, но по крайней мере шипение приглушенное. Две картофелины, завернутые в кусок ткани, для нее и ба, одна на столе для Сэм. Еще одна в надежде, что у ма проснется аппетит, остается на плите.

* * *

Две мили до следующей долины. Ба прощается с Люси, когда они доходят до шахты, он идет в главный ствол с остальными работягами. Он оставляет Люси одну, и ей самой приходится добираться до ее туннеля.

Она смотрит на восток. У неба все еще цвет кровоподтека – темно-синий, но все же она медлит, словно может позволить себе дождаться восхода. Она ползет вниз. Цвет исчезает, потом исчезает и звук. Когда она добирается до своей двери, темнота стоит полная. Долгое время ничего, до первого стука.

Шахтеры появляются, когда Люси открывает тяжелую дверь и рукой придерживает ее. Стены снова возникают из тьмы в тонких лучах фонарей. Она почти не чувствует ожог на предплечье. Это ничто в сравнении с болью от ухода шахтеров и возвращения тьмы.

В течение долгого времени безделья она трется спиной о стену шахтного ствола или кричит для пробы. Пять раз, распахивая рот во всю ширь, вгрызается она в картофелину в предположительно полуденное время. Картошка тоже пахнет землей.

– Не навсегда, – обещает ба в конце дня, хотя отличить конец от начала довольно нелегко. Снова темно. Привычная печаль парит над Люси, как солнечный луч над далекими холмами. Если остальные шахтеры расходятся группками по четыре или пять человек, обмениваются приветствиями и сетованиями, то ба и Люси идут вдвоем. Он приглаживает ее жесткие волосы.

– Тин во. У меня есть план. Если у тебя все еще будет желание, пойдешь в свою школу, нюй эр.

Она верит ему. Верит. Но от веры боль становится только сильнее. Точно как и в туннеле – боль в глазах от долгожданных фонарей.

* * *

Хибарка – еще одно обиталище темноты, пока ба не поднесет спичку к лампе. Ма дремлет, Сэм носится где-то как сумасшедшая, играет. Люси готовит обед, а ба тем временем переодевается за занавеской. Он проглотит свою еду и поспешит за ручей на вторую работу – валить лес на дрова для вдов. Семье нужно больше денежки. Ночь за ночью. День за днем. Медленный ручеек накоплений, который так быстро опустошается потребностями их желудков.

Этим вечером происходит что-то новое.

Четвертая картофелина с плиты исчезла. В засохшем на дне сковородки жирке – отпечатки пальцев. Радость переполняет Люси, такая же сильная, как тоска по свету: вероятно, у ма проснулся аппетит.

Но щеки у ма такие же впалые, как всегда, а пальцы – чистые. Единственный запах из ее рта – запах рвоты.

– Ты не видела? – спрашивает Люси у Сэм, как только та появляется в дверях. – Она ела?

Сэм, бронзовокожая, несется по дому, как клубок пойманного дневного света. За прошедший день Сэм потеряла ленточки, берет, из подола у нее вырван кусок ткани. А приобрела этот запах солнца и травы.

– Опять картошка? – спрашивает Сэм, принюхиваясь к обеденной кастрюльке.

– Ты приглядывала за ма, как я тебя просила? – Люси отводит руку Сэм от кастрюли. – Не готово, еще минут десять. Ты присматривала за ней? Мы с тобой говорили об этом. У тебя никаких других занятий сегодня не было.

– Прекрати нудить!

Сэм отталкивает Люси и хватает крышку кастрюли, но та выскальзывает из ее руки, вытянутые пальцы Сэм лоснятся и сияют. Сэм, отмеченная солнцем, травой… и жиром.

– Эта картофелина была не для тебя, – шипит Люси. – Она была для ма.

– Я проголодалась, – говорит Сэм, глядя ясным взором, даже не пытаясь ничего отрицать. – Ма все равно ничего не ела.

Сэм не лгунья, не воришка. Просто она живет по своему кодексу чести и отказывается подчиняться другим правилам. Упреки переходят в смех, потому что Сэм умеет даже упрямство сделать очаровательным. В худшие дни Люси спрашивает себя: не в этом ли истинная причина того, что Сэм не отправили на шахты, причина, более основательная, чем возраст – Сэм слишком хорошенькая, чтобы подвергать ее опасности.

Люси прикрывает синяк на предплечье; если бы она посмотрела в жестяное зеркало, то увидела бы другие синяки – на плечах и спине.

– Я скажу про тебя ба. – Но ба только ущипнет Сэм за пухлую детскую щечку. – Я ему пожалуюсь, – добавляет она с внезапным вдохновением, – и тогда посмотрим, не считает ли он, что ты уже достаточно выросла для работы.

– Нет!

Люси складывает руки на груди.

Сэм сквозь сжатые зубы говорит:

– Пожалуй, я прошу прощения.

Ма уподобляет извинения Сэм воде, выжатой из сухой деревяшки. Люси наслаждается победой так, что у нее в животе начинает урчать.

– И все равно скажу.

– Не говори. Если не скажешь… я тебе покажу, что ела ма.

Люси в нерешительности.

– Сегодня вечером, – добавляет Сэм с усмешкой. И тогда Сэм бросается прочь, но натыкается на ба, который появляется в чистой одежде, с топором, на поясе у него висит револьвер. Сэм, как обычно, просит, чтобы он взял ее с собой.

* * *

Некоторое время спустя из дверей походкой сомнамбулы выходит ма.

Люси думает, что ма направляется по малой нужде, но Сэм машет сестре, чтобы она шла следом. Люси оставляет свою книгу, не вложив закладку. В любом случае она столько раз перечитала три семейные книги сказок, что все картинки выцвели, лицо принцессы превратилось в пятно, поверх которого она может воображать собственное лицо.

Внизу в долине – точки далеких огоньков. Ма отворачивается от них. Она направляется на клочок земли за их хибарой, где разглядеть что-либо довольно сложно. Там она роется в земле голыми руками, словно надеясь найти овощи в огороде, пока так и не засаженном ба. Низкое неженское кряхтение – потом она вытаскивает что-то.

Невидимые ей, спрятавшиеся Люси и Сэм тоже присели. Вечер теплый, спина у Люси потеет. Она видит белую полоску на шее ма, лопатки, выпирающие под одеждой. Потом она слышит, как ма что-то жует. Ма становится вполоборота, в руке у нее что-то длинное. Морковка? Батат? Из-за налипшей земли не разобрать.

– Что это? – шепчет Люси.

– Земля, – говорит Сэм.

Этого не может быть. Ма корит Сэм за то, что та подбирает еду с пола, ма два раза протирает каждую тарелку – один раз для сухости, другой – для блеска. И все же темные земляные пятна отчетливо видны на щеках ма. Но Сэм не вполне права. Ма лижет, пока не обнажается поверхность того, что она держит в руке, потом появляется круглый сустав, отливает белым светом. Она держит кусок кости.

– Нет, – говорит Люси, говорит громче, чем намеревается. Ее вскрик заглушен хрустом.

Сэм наблюдает за происходящим, кажется, что тьма ей нипочем, нипочем земля и затасканная юбка, распустившаяся косичка. Люси отводит глаза, она не хочет видеть, что еще может съесть ма: земляных червей, камушки, древние прутики, выкопанные яйца и лиственную плесень, скрежет жучиных ножек. Пир из волглых тайн земли.

* * *

Прежде ма и Люси хранили секреты друг друга. Каждый день ба и Сэм исчезали в сумерках на фургонной тропе – уходили на разведку или на охоту. И каждый день Люси и ма оставались вдвоем среди холмов, лишенных звуков. В просторную, просторную тишину проливала Люси свои страхи – она боится мула, она украла нож у ба, она завидовала Сэм… Ма впитывала слова Люси, а ее кожа впитывала в себя позолоту предвечерья. Ма знала, как хранить тайны в тишине, иногда приборматывала что-то, иногда наклоняла голову, иногда гладила руку Люси. Ма слушала.

Ма, в свою очередь, рассказывала Люси, как она растирала руки салом, чтобы они были мягкими, какие трюки она использовала, торгуясь с мальчиком мясника, как выбирала со всем тщанием кусочек получше, с кем дружила. В эти мгновения Люси знала, что ма больше всех любит ее. Пусть у Сэм волосы ма, ее красота, зато ма и Люси были соединены словами.

Но в эту ночь Люси замыслила предательство. Она лежит без сна, долго после того, как Сэм начинает храпеть. Ей не уснуть. Стоит ей закрыть глаза, как в них начинает просачиваться, словно лунный свет, сияние зубов ма. Когда внизу скрипит открывающаяся дверь, Люси машет ба, просит его подойти.

– Повтори-ка, – говорит ба, когда Люси заканчивает свой рассказ. Он стоит на прикроватной лестнице, его заговорщицкое лицо вровень с ее. – Мань мань дэ[25]. Что она ела?

На его лице появляется странная ухмылка, когда Люси спрашивает, не следует ли им открыть сундук ма. В сундуке ткани и сушеные сливы, а самое главное – пахучие, горькие лекарства, из которых ма заваривает целительные бульоны.

– Спи, – говорит ба и спускается. – Твоя ма не больна. Я готов поставить на это кучу денег.

Люси дожидается, когда он исчезнет из виду, потом скатывает матрас, чтобы можно было смотреть через отверстие в основании кровати. Внизу она видит ма, ссутулившуюся в кресле, ба, который подходит к ней, собираясь ее разбудить. Первыми открываются глаза ма. Потом рот.

Ма начинает бранить его.

Люси никогда не слышала, чтобы ма бранилась, но теперь она начинает понимать, что ночь – иная территория. Сколько лет и веков были проглочены с теми костями? Достаточно, чтобы в эту ночь казалось, будто из горла ма льется поток чего-то иного. Чего-то неимоверного, неблагородного. «История», – думает вдруг Люси, вспоминая пьяницу, который плюнул на их фургон два городка назад. Пока ба и ма смотрели вперед, пьяница кричал о земле и праве на нее, о том, кому она принадлежит по закону и что должно быть захоронено. Люси не помнит точных слов, сказанных этим человеком, но в разлетающихся изо рта ма брызгах слюны, в срывающемся голосе она видит и слышит то страшное существо. Наверное, это история.

Ма спрашивает, который час. Она называет ба лжецом. Она спрашивает, сколько тут может быть вдов. Обвиняет его в том, что он опять играет в азартные игры.

Когда она замолкает, чтобы перевести дыхание, ба говорит:

– Ты ела землю.

Ма подтягивает одеяло повыше, наверное, чтобы скрыть грязь под ногтями. Ткань, скользя по сухим рукам, издает звук, подобный тому, что слышен, когда змея сбрасывает кожу.

– Ты заставляешь моих собственных детей шпионить за мной? Ни чжэй гэ[26].

– Неужели ты не понимаешь, что это значит? – ба опускается на колени. Ма в удивлении подается назад. – Цинь ай дэ. – Руки ба берут когтистые руки ма, нежно гладят их. – Эта тоска. Эта болезнь. Это напряжение между нами. Это, наверно, ребенок.

Ма отрицательно покачивает головой. Щеки ее темнеют. У нее испуганный вид, она слышит прежний непрерывный поток обещаний. На лице ма появляется нечто похожее на улыбку, а потом выражение на нем снова меняется. Становится жестким. Люси будет вспоминать эту жесткость много лет спустя, пытаясь понять, что это было тогда на лице ма: решительность, или мужество, или холодность. Пытаясь повторить это выражение.

– Я думала, мы не сможем… – говорит ма, хотя задиристость исчезла из ее голоса. – И с девочками меня не тошнило. Голода такого не было.

Ба смеется так громко, что просыпается Сэм. Две яркие щелки в темноте – глаза Сэм жалят Люси. Они обе слышат голос ба, который говорит:

– Это мальчик. Что еще может быть таким прожорливым?

Утром ба уходит на холмы, прихватив инструменты своего прежнего ремесла – золотоискательства, которое он забросил два года назад. Он с любовью затачивает кайло и прикидывает на вес лопату, достает маленькие щеточки.

Кайлом он вскрывает кости на склонах холмов, лопатой выкапывает их. Щетки, от самой мелкой до самой крупной, выскребают лишнее с выкопанного, обнажают древнюю белизну. Ба перетирает кости и смешивает их с водой.

Ма пьет – она снова легла в постель, ее слишком тонкие руки дрожат вместе со стаканом. Ее горло то набухает, то спадает. Часы работы ба, столетия жизни исчезают в младенце.

«История», – думает Люси, и ее пробирает дрожь.

Мясо

Но кость – дело временное; они ждут дня выплаты жалованья. Когда этот день наступает на следующей неделе, в туннелях стоит треск, словно под землей собирается гроза. Вечером, словно какая-то старая грозная звезда, на гребне холма появляется хозяин шахты, он устанавливает там свой столик. Он шуршит бумагами, передвигает ящик с мешочками монет. Считает, пересчитывает. Медлит.

Появляется вереница шахтеров, она такая длинная, что конца ей не видать. Проходят минуты, час, очередь дрожит от нетерпения. Люси держится рядом с ба. Она хочет получить доказательство своего труда в свои руки.

К тому времени, когда они подходят к столику, небо усыпано звездами. Один взгляд на ба, и хозяин шахты кидает ему мешочек и уже смотрит на следующего. Ба развязывает бечевку прямо перед столом и пересчитывает деньги. Хозяин откашливается, и еще раз.

– Тут мало, – говорит ба и кидает мешочек назад. Люди за ним переступают с ноги на ногу, выгибают шеи, сердито бормочут.

– Арендная плата за твой прекрасный дом. – Босс разгибает один палец. – Уголь. – Другой палец. – Твои инструменты. – Еще один палец. – Твой фонарь. – Еще палец. – А девочка получает одну восьмую от жалованья. Давай, хромай отсюда.

Ба сжимает кулаки. Люди сзади подступают плотнее, начинают кричать.

– Ты считать не умеешь, парень?

– Он, скорее, не видит. Эй, открой уже глаза!

Кто-то говорит:

– Все равно что пытаться провести корову через трещину в стене.

Последнее высказывание встречается с одобрительным ревом[27]. Слово передается из уст в уста, наконец оно начинает звучать из темноты со всех сторон. Ба поворачивается к оскорбителям, и Люси начинает дрожать. Ба в ярости ужасен. Когда он шлепает ее, что случается довольно редко, он становится выше ростом, несмотря на больную ногу. Он заполняет собой всю комнату.

Шахтеры, глядя на него, начинают смеяться еще громче.

– Косоглазый! – орут они полусотней глоток. Холмы эхом передают этот звук дальше, пока вся земля вокруг не начинает гоготать.

Для них ба в ярости, ба с прищуренными глазами всего лишь смешон.

Ба хватает мешочек с монетами со стола и идет прочь. Походка у него бешеная, больная нога вихляет далеко в сторону. И все же Люси едва поспевает за ним. Можно даже сказать, что ба бежит.

* * *

– Мэй гуаньси[28], – говорит ба, протягивая деньги ма. – В следующий раз у нас будет достаточно, чтобы купить мясо на стейки. Соль и сладости. Семена для сада. И крепкие ботинки для девочек. Запомни мои слова. Я обещаю.

Вдали от шахты, вдали от улюлюкающих шахтеров, в хибарке голос ба звучит очень громко. Наслоения прошлых обещаний ложатся на его слова, как мелкий гравий на стены их хибарки.

Ма вполголоса произносит:

– Ребенок.

Ребенку в ее чреве уже шесть месяцев, но это слово заставляет ба замереть на месте. Он смотрит на монетки, а когда поднимает глаза – в них прежний блеск.

– Я знаю, я обещал, что не буду больше играть, цинь ай дэ, но я клянусь тебе: я чувствую удачу. Сейчас как никогда. Если я возьму несколько монеток…

Ма отрицательно покачивает головой.

– Мул. Фургон.

Ба любит старый фургон, холит его, как живое существо. На каждой остановке он заново красит колеса. «Это наша свобода, – любит повторять он. – С ним мы можем отправиться куда угодно». Теперь его лицо краснеет.

Ма прикасается к своему животу.

– Ради ребенка.

Ба, не говоря больше ни слова, выходит и хлопает дверью. Они слышат скрежет колес, топот копыт мула, отъезд. В последний момент следом за ба из дома выбегает Сэм.

* * *

На деньги, вырученные от продажи старого фургона, покупается мясо. Далеко не лучшего качества. Можно сказать, что это отходы, лоскуты мяса с хрящами и костями. Ма тушит их несколько часов, в воздухе их дома висит густой запах пищи.

То, что не покупают другие, продается дешево. Свиные ножки на студень, хребет – ма обсасывает его и сплевывает, косточки со звоном падают на ее тарелку. Ма возвращается на свое место за столом и сидит дольше всех остальных. Она часами каждый вечер соскребает мясо с костей, наполняя дом зубовным скрежетом. Треск раскалывает воздух, и Люси поднимает взгляд – ее одолевают и страх, и восторг. Она ждет, что треснет и улыбка на лице матери.

– Почему мы это едим? – недовольным голосом спрашивает Люси.

– Ребенок, – говорит ма, и Люси воображает крохотные зубки, лязгающие под платьем ма. – Чем больше он ест, тем больше мяса нарастит. Оно идин[29] делает его сильным.

– Но почему все мы должны есть мясо? – говорит Люси, понимая, что испытывает судьбу. Как и ожидалось, ба отвечает ей, чтобы она заткнула свой большой рот.

Обычно упрямая Сэм без слов съедает две тарелки.

Лицо ма выравнивается. Впадины заполняются. Она возвращается к своим домашним трудам. Дом становится если не чистым, то по меньшей мере не грязным. Теперь ма два раза в день подметает пол, ходит в лавку и торгуется. Ма с ее голосом умеет выторговать у хозяина лавки несколько центов или, подмигнув, заполучить добавку в виде свиной ножки.

Ма теперь снова причесывает Сэм, когда причесывается сама. Сотня взмахов каждый вечер – она распутывает волосы Сэм, запутавшиеся за несколько недель беспризорничества. Сэм теперь снова ухоженная, в косичках и в шапочке, она больше не носится целыми днями сама по себе. Сэм под приглядом ма становится красивее и спокойнее.

Не так с ребенком. Не имея своего рта, ребенок говорит голосом, позаимствованным у ма. Ребенок может заставить замолчать ба, пресечь вопросы Люси, огорчить Сэм. Ребенок получает все, что требует.

– Посмотри, как он ест, – восторженно говорит ба как-то вечером. Ма улыбается, ее улыбка обтекает куриную шейку, которую поглощает ребенок ртом ма. Но ба смотрит так, будто ничего краше в жизни не видел.

– В нем будет силы на троих.

– Дуй[30], – говорит ма. – Если мы будем его кормить как полагается. – Она выплевывает изо рта пережеванную косточку. – Этого недостаточно. Ингай[31] красное мясо. Не одни кости.

– У меня есть план, – как обычно, говорит ба. Но он, с пристыженным лицом, не объявляет свой план громогласно, а тихонько делится им с ма.

Этим вечером он уходит на валку леса раньше обычного. Ма целует его на прощание, не вставая из-за стола. Все ее мысли – об оставшейся на стенках кастрюли пленочке тушеного мяса, и от скрежета и визга ее ложки у Люси волосы встают дыбом. Ни Сэм, ни Люси ма не предлагает ни крошки, в отличие от прежних времен. Люси спрашивает, разве ребенок не эгоистичен? В конечном счете ни она, ни Сэм не провоцировали у ма тошноту. В ответ ма смеется без умолку. Очень мягко объясняет им, что мальчишки вполне ожидаемо требуют к себе повышенного внимания.

* * *

Ба на протяжении нескольких следующих вечеров приходит домой поздно. На работе в шахте он зевает. Каждое утро он, полусонный, топает в навязчивом ритме ногами по напитанным голубизной холмам: Ребенок. Ребенок.

К утру следующей выплаты ба так еще и не возвращается. Завтрак проходит нервно, они все трое выглядывают в открытое окно, за которым пустое поле, хибарки других шахтеров, ручей, а за ним южная окраина. Глаза ма постоянно возвращаются к револьверу, забытому ба вчера вечером, – револьвер тяжелым грузом висит на крюке.

Ба возвращается с неожиданной стороны, выворачивает из-за дома со звоном и звяканьем. Он бросает на стол мешочек, распухший от монет.

– Где?.. – говорит ма.

– День выплаты. Я взял деньги заранее. – Голос ба взбухает от гордости, как мешок с деньгами. – Я ведь тебе обещал, цинь ай дэ?

– Этого не может быть, – говорит ма. – Цзэнмо кэнэн?[32]

Но истина свободно заявляет о себе. Ма пересчитывает монеты, и они жестко и весомо ложатся в ее ладонь. Она улыбается. Ба щелкает пальцами, как делает это хозяин шахты, и объясняет. Дом, инструменты, фонарь – за все уплачено в последний раз.

– Нюй эр, – говорит ма Люси, часть отблеска монет попадает и на ее лицо. – Больше никаких шахт. Завтра вы с Сэм идете в школу.

* * *

Утром для них приготовлены платья. Люси тянется к красному, но ма подталкивает ее к зеленому.

– Тебе подходит это, – говорит ма, подводя Люси к жестяному зеркалу. Люси смотрит, не мигая, на собственное лицо, удлиненное искривленным металлом. – Как и школа тебе подойдет. Учитель узнает твою истинную цену.

Люси думает о своем жалованье размером в одну восьмую от платы шахтеров.

– Хоть я и не мальчик?

По большей части голос ма полон огня, приветливости. Теперь он звучит надломленно.

– Ну эр, я не хочу слышать никакой жалости к себе. Рань во[33] сказать тебе кое-что. Когда я впервые пришла на эту территорию, у меня не было ничего, кроме… – ма смотрит на свои руки. Она, выходя из дома, никогда не забывает надеть перчатки, но здесь она не прячет своих рук. Огрубевших от мозолей, в голубых пятнах от угля. – У девочек тоже есть оружие, и это оружие – красота. И вы…

Над ними Сэм ударяет ногой по прикроватной лестнице. Ма понижает голос, прижимается лбом ко лбу Люси.

– Не то оружие, с которым играет твоя сестра. Пойми меня, девочка Люси. Сэм… она другая. Ни чжидао[34]. На первом месте всегда семья. Приглядывай за ней.

Словно Люси когда-либо нуждалась в этом напоминании. Ее глаза автоматически следят за Сэм, когда та выходит из дома в красном платье, которое золотит ее загорелую кожу. Все глаза следят за Сэм. Хотя они держатся за руки, когда, пересекши ручей, идут по главной улице, взгляды, минуя Люси, прилепляются прямо к Сэм.

Что такого есть в Сэм? Люси давно изучает сестру, пытается увидеть то, что видят в ней посторонние. Смелые глаза, оглядывающие все вокруг, руки и ноги в постоянном движении. Сэм вся – само движение, она словно дикое животное. Люди смотрят на Сэм ради одного только удовольствия увидеть, какой след останется от ее фигуры в траве.

* * *

Школа похожа на неприветливый белый маяк. Но сначала нужно пересечь простор школьного двора, а там нет никакого укрытия, кроме мертвого дуба. С его голых веток смотрят мигающие глаза маленьких мальчиков, мальчишки постарше смотрят снизу, прислонившись к столу. И в траве среди извилин тянущихся теней дерева сидят группки девочек. Их глаза блестят ярче, чем у других.

Шаги Люси становятся все короче, все медленнее, она словно может исчезнуть в высокой траве, как кролик. Остальные, все они шахтерские дети, одеты в выцветший ситец и бумажную ткань в клетку. Хорошие платья ма – высокая мода. Люси отпускает руку Сэм, складывает руки на богатой вышивке на груди. «Не сутулься, – говорит ма. – Не молчи». Сколько раз Люси видела, как ма вскрывает молчание своим голосом?

– Доброе утро, – говорит Люси.

Но Люси не ма. Несколько пар глаз моргают без всякого любопытства. Какой-то мальчишка на дереве смеется.

Одна из девочек выходит вперед. Другие следуют за ней, как гусята за гусыней. У первой девочки глаза как бусинки и непослушные рыжие волосы.

– Очень мило, – говорит она, подергивая рукав на платье Люси, а потом на платье Сэм.

Девочки, словно по сигналу, начинают роиться вокруг них, гладят вышивки на их платьях, ленточку в волосах Люси, переговариваются, сколько стоит ярд такой ткани. Вопросы не задаются напрямую Люси, но они легко плавают вокруг нее. Она пытается ответить.

– Это парча. Спасибо. Спасибо, спасибо, – отвечает она даже на те вопросы, которые задаются не из добрых намерений.

Ее голос становится тише. Эти девочки не ждут ее ответов. Им вовсе не нужно, чтобы она что-то говорила. Она прикидывает, как вести себя с ними в будущем, может быть, лучший способ – молчание.

Люси, стиснутая другими девочками, неуверенно улыбается Сэм.

Сэм держится еще несколько мгновений, потом от нетерпения у нее начинает дергаться рот. «Бог с ним, – мысленно молит Люси. – Пусть они делают что хотят». Теперь девочки начинают восторгаться самой Сэм.

– У нее цвет кожи жженого сахара, ты так не думаешь? Не хочешь лизнуть? А посмотри на ее нос. Как у куклы. А эти волосы…

Первая девочка, рыжеволосая, хватает шелковистые, полураспущенные волосы Сэм.

– Миленько, – вполголоса изрекает она, ее собственные волосы – словно курчавый шар вокруг головы. Она подносит косичку Сэм к носу, принюхивается.

Два хлопка один за другим разносятся по двору. Рыжеволосая выпускает волосы Сэм, ее рот по-дурацки открывается. Раз приведенная в действие, Сэм, кажется, не в силах остановиться. Сэм шлепками и выкриками разгоняет всю эту девичью стайку, раздаются крики, похожие на птичьи. Вскоре Сэм остается одна.

– Вы все слишком много говорите, – бормочет Сэм.

Во дворе что-то изменилось. Как вода в первый холодный день года – только что она текла к ним навстречу для приветствия, а теперь начинает замерзать. До какого-то момента у Сэм еще есть шанс извиниться. У Люси тоже. Но язык у Люси вязкий и неловкий.

– Ты идиотка, – говорит она себе под нос. – Ты идиотка, Сэм.

– Это все мои проклятые волосы, – презрительно говорит Сэм и перекидывает их через плечо.

Вперед выходит девочка и плюет. Промахивается. Слюна стекает по сияющей юбке Сэм, оставляя темно-красный след, более темный, чем цвет ткани. Следующая девочка не повторяет ошибки первой. Следующие девочки используют пальцы и ногти.

Школа, похоже, мало отличается от шахты. Издевки, синяки на коже Люси, вес такого множества глаз, устремленных на тебя, давит не меньше, чем темнота в шахте. И даже ту издевку, что Люси слышала в день выплаты жалованья, шахтеры передали своим детям.

Никакой разницы, пока не раздается звонок и они не входят в здание школы.

Кругом такой порядок, что у Люси щемит сердце. Столы, стулья, дощатый пол, грифельная доска, карты – все расположено ровнехонько. Чистая комната – просторная. Ни малейшего намека на пыль, вездесущую на территории. Окна из настоящего стекла в передней части класса сверкают, отчего кажется, будто первые несколько рядов купаются в масле. Дети сидят за столами по двое, оставляя передний и задний ряды незанятыми. Люси и Сэм стоят сзади, пока не входит учитель.

Говорят, что он приехал по длинной трудной тропе с востока. Но его тонкая белая рубашка загрязнилась бы в пути за считаные минуты, а золотые пуговицы потерялись бы или были бы украдены. Его костюм не годится для дороги или шахты, его можно надеть только в этом безукоризненном месте, куда он входит, называя учеников по именам. Девочки, которые плевались и толкались, теперь светятся, глядя на него, сидят, сложив руки. Его отношение к ним изменило их. Он целую минуту тратит на разговор с одним из мальчиков, а тот краснеет от такого внимания. Закончив разговор, учитель отправляет мальчика за свободный стол в первом ряду.

Это марш победы. Люси смотрит вместе со всеми остальными, как гордость удлиняет шаги мальчика.

Когда учитель подходит к Люси и Сэм, они видят, что его ботинки отполированы не хуже досок пола.

– Я слышал про вас двоих. Надеялся увидеть вас когда-нибудь. Добро пожаловать в мою школу, которая продвигает границу цивилизации чуть дальше на запад. Вы можете называть меня учителем Ли. Откуда вы?

Люси запинается, но добрый взгляд учителя придает ей мужества. Она рассказывает про тропу, которой они приехали с прежней шахты, но учитель отрицательно покачивает головой.

– Нет, я спрашиваю, откуда вы родом, дитя. Я много написал про эту территорию и ни разу не встречал никого, подобного вам.

– Мы родились здесь, – упрямо твердит Сэм.

Люси, догадавшись, говорит.

– Наша ма говорит, мы приехали из-за океана.

Учитель улыбается. Он сажает их за самый задний стол и кладет перед ними книгу. Она такая новая, что ему приходится приглаживать страницы, и Люси не может удержаться – склоняется над страницами, чтобы вдохнуть запах краски.

Когда она поднимает голову, учитель очень мягко говорит:

– Это не для того, чтобы нюхать или есть. Это называется «чтение».

Он показывает на буквы размером с половину его ладони.

Лицо Люси покрывается румянцем. Она читает эти буквы, потом буквы в следующей книге, потом слова в следующей, и в еще одной, книги становятся толще, а буквы мельче. Наконец учитель берет книгу у мальчика за первым столом. Он хлопает в ладоши, когда Люси прочитывает целую страницу, произнося слова, которых даже не узнает. Все головы в классе поворачиваются к ней.

– Кто тебя научил?

– Наша ма.

– Она, вероятно, очень особенная женщина. Вы когда-нибудь познакомите меня с ней. Скажи мне, Люси, что бы ты хотела изучать больше всего?

Никто никогда не задавал ей такого вопроса. Мозг Люси спотыкается о его значительность. Находясь в аккуратном закрытом здании школы, она вдруг вспоминает об открытых холмах, их бесконечных перекатах. О ба, который наказывал ей: «Не боись». Сколько здесь может быть книг? Она до этого момента даже думать об этом не отваживалась. Потом она вспоминает слово.

– Историю, – говорит она.

Учитель улыбается.

– «Тот, кто описывает прошлое, описывает и будущее». Знаешь, кто это сказал? – Он наклоняет голову. – Я. Я сам историк, и, может быть, мне понадобится твоя помощь – я пишу очередную монографию. А что ты, Саманта? Ты тоже умеешь читать?

Сэм смотрит сердито. Не отвечает. Ее загорелая кожа излучает молчание, которое сгущается с каждым вопросом, и учитель наконец сдается. Он оставляет Сэм за столом сзади и протягивает руку Люси. Они идут по проходу, все смотрят на них – Сэм тоже смотрит. Она переходит в ту часть класса, где солнечные лучи падают прямо на квадрат первого стола, и мальчик, сидящий за этим столом, высоко поднимает сгорбленные плечи, словно чтобы не видеть ее. Но на этом месте он не может ее не видеть. Никто не может не видеть ее. Он подвигается. Освобождает место для Люси.

* * *

– Он сказал, что мы одаренные, – сообщает Люси тем вечером, возя стейк туда-сюда по тарелке. Ма приготовила специальный обед, но Люси слишком переполнена впечатлениями, она говорит и не может одновременно жевать. Она не говорит о том, что учитель сказал это только ей. Она ни слова не говорит ни про школьный двор, ни про молчание Сэм за столом в последнем ряду. – Он хочет познакомиться с тобой, ма. Он сказал, что ты тоже наверняка необыкновенная. – Ма замирает, держа в руках половник. Лицо ее чуть-чуть розовеет. – Он со всеми нами хочет познакомиться. И он хочет давать мне отдельные уроки. Он сказал, что там, на востоке, есть люди, которые хотели бы узнать обо мне, и, может быть, я смогу поехать с ним, когда он в следующий раз будет говорить с…

– Не нравится мне это, – говорит ба. Он тоже не прикоснулся к стейку. Он корчит гримасу, глядя на обугленное мясо. – Что это за учитель, который сует свой нос в чужие дела?

– Он пишет историю, – говорит Люси, а Сэм добавляет: – Любопытный.

– Не вижу ничего плохого в том, что учитель интересуется происхождением девочек, – говорит ма. – Гао суво[35], о чем еще спрашивал учитель?

– Мы сами можем обучить девочек, – говорит ба. – А не какой-то чужак со своим враньем. Фэй хуа[36]. Я почти решил прекратить это.

Но учитель ничего не врал. Он писал истории, и их печатали в книгах. Руки Люси впитали их запах. Даже куриный помет бледнеет в сравнении с этим запахом.

– Они научатся чему-то иному, не похожему на добычу угля, – говорит ма.

Молчание заполняет комнату. В шахте молчание смертельнее землетрясения или огня. Оно предшествует притоку рокового газа, невидимого и не имеющего запаха, его единственная примета – тишина.

– Мы не углекопы, – говорит ба.

Ма смеется гортанным смехом, полным предчувствия опасности.

– Мы… – ба обрывает себя. То слово, которое он подготовил, не может быть произнесено. Оно было запрещено в их семье два года назад, когда ма настояла на ином образе жизни. Ба не произносит его, но они, все четверо, чувствуют его весомость. «Ты просто чувствуешь это», – говорил ба Люси много лет назад, когда обучал ее лозоискательству. Когда он еще мог называть себя золотоискателем.

– Тогда как ты называешь то, чем мы занимаемся, – говорит ма, вставая. – Кто такие люди, которые живут чжэ ян?[37] В таком месте, как это?

Ма отводит ногу назад и вонзает носок в пол. Нет, никто не слышит удара ее обуви о доски пола, потому что ни того, ни другого нет. Некое подобие тяжелого вздоха. Облако пыли, песок, летящий на стейки. Люси начинает кашлять. За нею и Сэм. Но ма продолжает махать ногой, пока вся комната не погружается в дымку, пока ба не обхватывает ее сзади.

– Фа фэн лэ[38], – говорит он, тяжело дыша. Он поднимает ма над полом так, что ее ноги теперь молотят воздух. – Добыча угля – это то, чем мы занимаемся сейчас. Но мы не шахтеры. – Он осторожно опускает ма, потом гладит ее живот. – Мы делаем накопления. Ты не забыла? Я обещал.

– Набираться ума у этого учителя тоже накопление. Не то что твои азартные игры в грязных притонах. Не думай, что я не знаю, куда ты смываешься по вечерам. Дуй бу дуй[39], девочка Люси?

Ма смотрит на Люси проницательным взглядом, такой взгляд у нее появляется, когда она делится с дочерью какой-нибудь тайной.

Люси неуверенно кивает.

Ба держит в кулаке ткань на животе ма. Потом отпускает. Она соскальзывает на свой стул, поднимая облако пыли. Теперь ее фигура на загораживает Люси от ба.

– Этот учитель воображала, – говорит Сэм.

Ма цыкает, но не возражает, когда ба фыркает от смеха, а Сэм садится к ба на колени и принимается что-то шептать ему. Этим вечером ма забывает о хороших манерах, делает вид, что не замечет песка, осевшего на стейки, или смеха Сэм, сопровождаемого фонтаном полупережеванной пищи из ее рта. Люси несколько раз улавливает в перешептываниях Сэм и ба слово «плато».

* * *

Ма отмывает остатки стейков и жарит их, засовывает между ломтями хлеба на ланч следующего дня. Люси научается глотать то, что оставляет царапины: песок, оскорбления в школьном дворе, плевок, сползающий по щеке в рот, поганое настроение, в которое приходит ба при упоминании учителя Ли. Ее большой рот осваивает другую функцию.

Кажется, что жалованье ба только растет. По прошествии двух месяцев они все немного отъелись – мясо пошло им на пользу. Живот ма увеличивается в размерах, и она уговаривает огород расцвести. Ба остается на дополнительные смены в шахте и каждый вечер возвращается поздно. В школу они ходят с разными настроениями – Люси радостно, а Сэм неохотно.

Позднее Люси обвинит мясо в том, что случится в школьном дворе. От мяса кожа и волосы Сэм становятся ярче, даже пыль не приглушает этого блеска. Люси обвинит мясо, а потом она обвинит даже цену за мясо, и долгие изматывающие дни, отработанные ради денег на мясо, и людей, которые заламывают такую цену за мясо, и людей, которые строят шахты, приносящие столь малый доход, и людей, которые оскопили эту землю и задушили ручьи, засушили дни, а еще она обвинит людей, которые присвоили себе эту землю, оставив другим только пыльный воздух… Но от долгих размышлений у Люси начинает кружиться голова, она словно получает солнечный удар на открытых холмах. Где же кончается эта жесткая золотая земля, которая преследует ее?

Так или иначе, но эти размышления приходят позднее. Конец учебы для Сэм наступает в коварный солнечный день. Жара превращает школу в духовку, самое жаркое место которой – сзади, там, где сидит Сэм. Она расплетает свои косички, распускает шелковистые волосы.

Может быть, если бы Люси тоже сидела сзади, она присматривала бы за Сэм, как ей и наказывали. Может быть, она заплела бы волосы Сэм в новые косички. Но Люси в конце дня уходит последней, когда ребята, толкаясь и пинаясь, уже выбрались на свободу. Они изнемогают от накопившейся за день ярости.

Когда Люси выходит, они уже стоят кружком.

Это похоже на игру в ковбоя и бизона. Ребята, изображающие ковбоев, стоят кругом. В середине – Сэм в роли бизона.

Ковбой, который выходит вперед, чтобы кинуть лассо, – та самая рыжеволосая девочка, вместо сплетенного из травы лассо в руках у нее ножницы. Она сегодня не плюется, она хватает Сэм за волосы. Рыжеволосая поворачивается к собравшимся, чтобы сделать шутливое заявление. В этот момент Сэм издает крик, который представляется ей индейским боевым кличем. Сэм выхватывает у рыжеволосой ножницы.

Кружок сужается. Люси никак не протолкнуться – ученики стоят слишком плотно. Она не видит, что происходит в центре. Концовка у этой игры традиционная: бизон лежит мертвый на земле.

Но, когда круг размыкается, Сэм все еще стоит. Толстая черная веревка лежит на земле. Нет – змея. Нет – клок волос Сэм. Ножницы все еще в руках Сэм, которая отрезала пучок собственных волос.

– Можете взять себе, – говорит Сэм. – Это всего лишь волосы.

Ма вскрикнула бы, но Люси смеется. Не может удержаться. Обычная игра, но Сэм сыграла в нее по своим правилам. Сэм сияет. Девочки хватаются за собственные косички. Одна только Люси понимает, что это победа Сэм.

Потом во дворе появляется учитель Ли. Рыжеволосая видит его и падает на землю. Она держится за живот, корчится, показывает на Сэм, на острые ножницы в ее пухлой руке.

Впервые в поведении Сэм проглядывает неуверенность. Она делает шаг назад, но кольцо опять смыкается вокруг нее. Мальчишки карабкаются по мертвому дубу. Руки у них не пустые. Они начинают чем-то кидаться. Красный цветок распускается на щеке Сэм. Но с дерева падают не плоды – камни.

Слива

«Слива», – нежно говорит ба, разглядывая лицо Сэм. Хотя синяк на щеке Сэм мало походит на плод, столь ею любимый, и появился он от удара камнем, который едва не попал ей в глаз.

Люси начинает подташнивать, и она отворачивается. Ба хватает ее за подбородок. Заставляет смотреть.

– Разве я не говорил? – спрашивает ба. – Будь верна своей семье. Я тебя не так воспитывал. Не трусихой. Не девочкой, которая…

Ма становится между ними. Ее пузо упирается в живот ба, она говорит:

– Ребенок.

Но сегодня ба не заткнуть рот.

– Я тебе говорил, – возражает он, сердито глядя на ма. – Школа не место для Сэм.

– Дважды беда не случается, – говорит ма. – Сэм теперь будет хорошей девочкой, верно, Сэм? Я поговорю с учителем. От школы большая выгода. Кань кань Люси. Посмотри, какая она умница.

Ба не интересуется Люси. Он смотрит на ма. Убийственная тишина снова опускается на комнату. Она, кажется, просачивается сюда из места, которое старше и глубже, чем Люси и Сэм. И из этого места звучит голос ба – особенный, холодный.

– Ты так и не усвоила свой урок? – Словно ма не ма, а маленькая девочка вроде Люси. – Я думал, две сотни напомнят тебе, что не следует считать себя умнее других.

Эти слова ничего не говорят ни Люси, ни Сэм, которая смотрит недоуменным взглядом. Две сотни – бессмысленная цифра. Но ма хватается за стол. Несмотря на то что прежний вес вернулся к ней, она снова кажется больной.

– Во цзи дэ[40], – говорит ма и прижимает руки к лицу. Со всей силой прижимает, словно хочет продавить кожу до кости. – Данжань[41].

Хотя ба и победил в этом споре, вид у него даже хуже, чем у ма. Жизненные силы оставили его. Его больная нога подгибается под ним. Сэм бросается к нему, а Люси бросается к ма, и дом снова расколот.

Это ставит точку на учебе Сэм.

* * *

Желание Сэм сбывается. Ма убирает красное платье, подрезает под рост Сэм рубашку и штаны. «Мальчикам платят больше», – говорит ба, и ма не возражает, хотя она не хочет укорачивать Сэм волосы. Она заплетает их в косичку, чтобы скрыть выстриженное место, все волосы подтыкаются под шапку.

После той ссоры ма погрузилась в жуткое молчание. В ее глазах отчужденность. Она вздрагивает, когда Люси заговаривает с ней, вид у ма такой, будто она только-только вылезла на поверхность из шахты.

– Я хочу сегодня остаться дома, – повторяет Люси.

– Школа? – говорит ма, мигая.

Она отворачивается наконец от окна, занавешенного клеенкой, через которую она смотрела на смазанные контуры горизонта.

– Учитель Ли сказал, чтобы мы не беспокоились.

Он напустился на ковбоев, кричал: «Перестать, ах вы, звереныши!» Он взял ножницы из руки Сэм и помог подняться рыжеволосой. «Идите домой, – сказал он Люси. – И можете завтра не возвращаться».

Люси благодарна за это разрешение. Вот только учитель забыл сказать, когда ей нужно вернуться. Проходит неделя – от него ни слова. Слива Сэм претерпевает обратные изменения: от черной к фиолетовой, потом к синеватой, потом к цвету незрелой зелени. Ба по-прежнему не хочет смотреть на Люси. Ма не хочет смотреть на ба. Атмосфера в хибарке более удушающая, чем обычно. Приходит воскресенье, ожидание становится для Люси невыносимым. Когда ба и Сэм отрабатывают в шахте дополнительную смену, она решает посетить учителя. Несколько недель назад он говорил о дополнительных уроках для нее, сказал, как найти его дом.

К ее удивлению, глаза ма проясняются. Ма решает пойти с ней.

* * *

Они долго идут по главной улице в южную часть городка, табличка с надписью «ЛИ» направляет их на узкую тропинку. Учитель живет на дороге, которая принадлежит ему одному, начинается она как грунтовка, а продолжается гравийной отсыпкой. Вскоре по обе стороны начинаются аккуратные ряды бакхариса с подстриженной ровной верхушкой. Пыльные листья скрывают неприглядную изнанку магазинов, вид на шахтерскую часть долины. И еще они скрывают людей, которые смотрят на ма даже пристальнее, чем они смотрят на Сэм.

Когда они добираются до учительского дома – с его двумя этажами и каменной трубой, крыльцом и восемью стеклянными окнами, пристройкой-конюшней с серой лошадью, вероятно Нелли, кобылой учителя, дома такого аккуратного, что сердце у Люси начинает биться быстрее, – она вдруг обнаруживает, что хотела бы, чтобы ма оказалась далеко-далеко.

Люси не составляло труда рассказывать учителю истории про ма. Но при встрече лицом к лицу не скрыть ног ма, хотя и красивых, но с растрескавшимся ногтем на одном из пальцев. И хотя ма прячет выпирающий живот под юбкой, огрубевшие руки под перчатками, ничто не может скрыть ее голоса. После истории любимый предмет учителя Ли – красноречие. Ма говорит неправильно. С ритмичной мелодичностью. У нее манера глотать одни звуки и протягивать другие.

– Я хочу поговорить с ним одна, – говорит Люси. И, упреждая возражения ма, добавляет: – Я могу сама. Ты мне не нужна.

Улыбка у ма напоминает оскал.

– Кань кань. Ты выросла. – Она отходит на шаг назад, потом наклоняется к уху Люси и говорит: – Нюй эр, ты напоминаешь мне меня в твоем возрасте.

Какая-то часть Люси всю жизнь ждала этих слов. В ее ушах теплый присвист, ее сердце высоко воспаряет в груди. Будь они одни на тропинке в этих наступающих сумерках, она бы заорала от радости, наплевав на то, что ее могут услышать. Здесь она не забывает о стеклянных окнах, благородной тишине лужайки, окруженной кустами бакхариса. Она стоит неподвижно. Ждет, когда ма отойдет к стене, чтобы ее не было видно. И только после этого стучит.

– Сэр, – говорит Люси, когда дверь открывается. – Пожалуйста, я пришла на дополнительные уроки.

Учитель хмурится, словно перед ним слабоумный ученик.

– Люси. Ты должна знать: приходить без приглашения – дурной тон.

– Я прошу прощения. В этом все и дело, сэр, я очень многого не знаю. Для меня будет большая честь научиться у вас.

– Мне было приятно тебя учить. Ты умная девочка и такая необычная. Очень жаль – твоя история произвела бы на востоке целую сенсацию, если бы я включил ее в мою монографию! – Люси начинает улыбаться. Учитель Ли упирает руку в дверной косяк. – Но та маленькая сцена насилия была неприемлема. Дикость у тебя в крови, а я не могу позволить, чтобы кто-то будоражил моих учеников. Я должен думать о благе всех.

Люси продолжает улыбаться, хотя теперь уже скованно.

– Я ни с кем не дралась, сэр.

– Ложь не красит твой интеллект, Люси. Я видел тебя в том кружке. И я слышал от других детей, как Саманта спровоцировала все это дело. Нет, результат не имеет значения. Я видел твои намерения.

Учитель отпускает дверь, когда Люси говорит:

– Я не такая, как Сэм. Я другая.

Люси могла бы просунуть руку внутрь, пока дверь еще не закрылась, могла бы схватить то, чего желала так отчаянно. Но это только подтвердило бы подозрения учителя.

И тут ма берется за ручку двери. Учитель Ли негодующе смотрит на ее руку в перчатке, его взгляд поднимается по предплечью до плеча. Учитель заглядывает в ее лицо.

– Спасибо, что учите Люси, – говорит ма.

Голос у ма звучит хрипловато, хотя это так несвойственно ей – она всегда сама гладкость. Ма, которая освежевывает кроликов в предсмертных судорогах, которая однажды вытащила мула из провала. Ма, словно реагируя на мысли Люси, начинает говорить медленнее. Нож, вытащенный из меда.

– Мы к вам долго шли. Не могли бы мы зайти выпить стакан воды?

Ма смотрит на Люси проницательным взглядом, говорящим: «Это наша тайна». Потом она улыбается учителю, ее улыбка подслащенная, как подслащен и голос. Ничего не изменяется. Все изменяется. Учитель отходит назад, придерживает дверь. Часть его силы переходит к ма. Она входит.

* * *

Ма усаживается на диван с наполнителем из конского волоса и делает это так, словно всю жизнь сидела на этом диване. Ее кожа светится перед открытым окном. Она здесь на своем месте, в этой комнате с тюлевыми занавесками, полированным деревом, тонкими белыми чашечками с золочеными ободками.

Люси то смотрит в сторону, то возвращает взгляд к ма. И каждый раз дрожь проходит по ее телу. Ма расположилась в центре гостиной, словно картина в раме. Судя по лицу учителя, он испытывает такой же трепет.

Он разливает чай и достает печенье с темной сочной серединкой.

– Варенье сварено из садовой парниковой сливы. Не похожей на местную, горькую. Моя родня на востоке прислала это варенье сначала поездом, а потом фургоном, но вы только попробуйте – сразу почувствуете, что лишние расходы того стоят.

Ма отказывается. «Не ставь себя в положение обязанной», – любит повторять ма. Ее рука в перчатке аккуратно лежит на колене. Люси чувствует себя несчастной, но к печенью не притрагивается.

– Расскажите мне о себе, – говорит учитель.

Время идет, свет скользит по дивану, по телу ма. Высвечивая в каждую единицу времени что-нибудь одно: мягкую щеку, длинную шею, складку локтя, щиколотку, выглядывающую из-под юбки. Тени буйной Сэм исчезают из комнаты, ма – свидетельство порядочности Люси. Учитель Ли и ма говорят о том, откуда ма родом, о последних известиях с далекого востока, о разведении растений и садоводстве, о чтении Люси, о том, как ма учила ее.

– А вы сами? – говорит учитель Ли. – Где вы научились читать?

Люси слышала эту историю с полсотни раз. «Твоя ма была плохой ученицей», – начинает ба. И тут встревает ма: «Скорее уж, у нее был плохой учитель. Твой ба не мог сидеть спокойно». Вместе они пересказывают, как ба учил ма читать, они прерывают друг друга, отпускают глупые шутки, как дети.

Ма улыбается. Смотрит на свою чашку чая так, что тень от ее ресниц падает на фарфор.

– Училась понемногу – то здесь, то там.

– И где же это?

Звучит звонкий смех ма, так подходящий для этой комнаты. Он ничуть не похож на другой ее смех, трескучий. Почти как рев.

– Я думаю, на ваши вопросы должна бы отвечать Люси. Она умненькая девочка. Я знаю, она хочет вернуться в школу.

Кто может отказать ма?

* * *

Они выходят, ма наклоняет голову к Люси и спрашивает, довольна ли она.

Заходящее солнце золотит верхушки кустов бакхариса. Мир так прекрасен – хоть ешь его. Волосы учителя Ли, который машет им с крыльца, – цвета кукурузных початков, губы ма – цвета спелого кабачка.

– Я довольна. Но, ма, почему ты не сказала ему, как ты научилась читать?

Дом исчезает из поля зрения. Вместо ответа ма снимает перчатку. Она копается в кармане, потом извлекает руку – ее пальцы в каких-то грязных пятнах.

– Попробуй это, – говорит она, протягивая руку ко рту Люси.

Люси улавливает сладкий запах. Осторожно лижет.

– С самого востока, – говорит ма, вытаскивая горсть сливового печенья из кармана. – Фан синь[42], девочка Люси. Ты видела, сколько он съел? Он не заметит. Он ершистый, но человек добрый. Ингай принять эти дополнительные уроки.

Ма ест печенье, а Люси воздерживается. Сладость у нее на языке превращается в горечь.

– Но почему ты солгала, ма?

– Не хнычь. – ма вытирает пальцы. – Ни чжан да лэ[43]. Ты достаточно взрослая, чтобы понимать, что такое ложь и что лучше держать при себе. Ты помнишь, я тебя учила, как хоронить? Так вот, иногда и правду нужно похоронить.

Печенье и все следы обжорства ма исчезли. На ее лице кошачье удовольствие. Такая аккуратная и чистая, что Люси задает подленький вопрос:

– Правду типа двух сотен?

Позднее Люси будет спрашивать себя, что могло бы измениться, будь она подобрее. Менее эгоистичной. Или такой умной, какой ее считала ма, способной читать то, что написано на дрожащих губах ма. Ма очень тихо говорит:

– Я тебе скажу, когда будешь постарше. Сяньцзай[44] помоги мне, девочка Люси. Не говори ба про наш визит или твои уроки. Хао бу хао?[45]

Люси хочет спросить: «Почему не сейчас? Что значит «постарше»?» Но ма снова улыбается улыбкой, которую не видел учитель Ли, потому что такой улыбке нет места в той заполненной светом гостиной. И Люси вспоминает, что самой красивой ма делают ее противоречия. Шершавый голос на гладкой коже. Улыбка, натянутая на печаль – на эту странную боль, которая удаляет глаза ма на многие-многие мили. Глаза, которые кипят океаном влаги.

– Не скажу, – обещает Люси женщине, которая хранит ее тайны.

Ма берет ее за руку, и они идут молча к главной улице, бакхарис исчезает, когда они покидают землю учителя. Они теперь снова видят город.

И они видят тучи.

Странные тучи, слишком низкие, слишком рано – до сезона дождей еще несколько месяцев. Люди выходят из магазинов, из салуна. Они смотрят на стремительные тучи, набегающие со стороны шахты, они поднимаются с земли и затмевают небо. Ма сжимает руку Люси с такой силой, что та вскрикивает.

В последний раз они видели такие тучи год назад на тропе. Приняли их за саранчу, пока хлопóк не осветил горизонт оранжевым светом. Три дня бушевал пожар – горела шахта вдалеке. И ма – ма, которая не боялась ни гроз, ни ветров, которая один раз вправила самой себе сломанный палец, – ма спрятала голову в колени и задрожала. Она так и сидела, пока они не уехали далеко-далеко от того места. «Она не любит огонь, – грубовато проговорил ба, когда Люси спросила у него. – Закрой свой большой рот».

Теперь ма подбирает юбку и пускается бегом, таща за собой Люси. Другие женщины тоже бегут, босые, поток шахтерских жен, спешащих по домам. Мелькают бедра и голени, слышится рваное дыхание. Ничего женственного нет в этой спешке. Ма, с безумными глазами, похоже, не замечает ничего.

Ма спотыкается, когда они пересекают ручей. Она падает, и Люси видит тучи, закрывшие солнце.

Ма разворачивается в падении, а потому ударяется о землю плечом, а не животом. Темные пятна проступают на ее платье, но это всего лишь сливовое варенье.

– Ни чжидао, девочка Люси, что случается с телами в огне? – говорит ма, когда Люси пытается ее поднять. Теперь они бегут мимо хибарок других шахтеров. В них горят фонари, из открытых дверей в ложные сумерки льется желтое сияние. – Я знаю. – Женщины и девочки стоят у дверей, смотрят на тучи. – После пожара не остается тела для похорон. – Люси начинает напевать себе под нос, словно успокаивая испугавшегося мула. – А потом тебя и бэйцзы[46] преследуют привидения. Они никогда тебя не отпускают.

Начинает падать пепел. Кусочки пепла покрупнее напоминают мотыльков – ма их всегда ненавидела. Говорила, что мотыльки – это мертвецы, явившиеся к тебе с визитом.

* * *

Но в их хибарке нет никаких призраков. Только ба и Сэм, стол накрыт, в воздухе запах хорошей еды.

– Ты грязная! – говорит Сэм, сверкая глазами.

Ба стоит, держит две тарелки.

– Лай[47], – говорит он. – Помоешься после еды.

За столом Сэм, покачивая ногами, напевает тигриную песню ма.

Ма делает шаг назад:

– Где вы были?

– На шахте. – Ба с тарелкой делает шаг вперед. Ма снова отступает.

– Это верно, Сэм? Скажи своей ма.

– Мы вкалывали, – говорит с набитым ртом Сэм.

– Когда? – спрашивает ма.

– Мы недавно вернулись. Наверно, разминулись с тобой. – Ба хмурится, глядя на пятно на платье ма. Тянет руку. Ма отворачивается, словно в танце, но пения теперь никакого нет, в безмолвной комнате не звучит музыка. Голова Сэм, словно голова настороженного существа, поворачивается следом за ма. – Что с тобой случилось?

Ма отталкивает руку ба. Тарелка падает, но не разбивается, перекатывается и перекатывается со звоном.

– Прекрати, – шипит ма, глядя на ссутулившегося ба. Его протянутая рука чиста, как и его лицо, под ногтями розовая кожа. Давно ли ногти у него были черные от угля? Люси не может вспомнить. – Где вы были?

– На шахте.

– Фэй хуа.

– Может быть, мы остановились на полпути посмотреть. Не могу точно вспомнить…

– Лжец.

Ма срывает с окна грязную клеенку, открывается вид на призрачный горизонт.

– Я могу объяснить, – говорит ба, глядя в окно. – Мы ушли рано. Тин во.

– Я думала, вы погибли.

– Мы были в безопасности, цинь ай дэ.

Ба делает движение к ней, собирается обнять.

И опять ма говорит:

– Я думала, вы погибли.

Она делает шаг назад. Ее плечи касаются двери. И Люси впервые видит, что глаза ма могут быть, как говорят дети, маленькими, противными, злобными. Ма разглядывает ба, а ба разглядывает порченную еду, прикидывая, что еще можно съесть, а что нужно выкинуть.

– Я думала, вы погибли. – Она уж три раза повторила эти слова, откровенные и странные, словно заклинание. – Что тогда настоящее? На гэ[48] снаружи настоящее? Ни нэ?[49] Что это для тебя? Какое-то привидение?

– Позволь, я тебе объясню. Мы не хотели тебя пугать. Мы работали, чтобы… чтобы ты была довольна.

– Я? – Слова скрежещут на губах ма. – Так ты меня хочешь обвинить? Цо ши во дэ?[50] Не на шахте? – Неразбившаяся тарелка оставила в воздухе обещание катастрофы. – Что тогда настоящее? Какие из твоих обещаний? Ни бу ши дунси, ни чжэй гэ…[51]

Ма из их нелегкой жизни сделала что-то упорядоченное. Среди травы и грязи ма из фургонных кроватей и ветхих домов соорудила для них жизнь мягких голосов и чистых речей. Жизнь косичек и подметенных полов, подстриженных ногтей и отглаженных воротничков. «Люди относятся к тебе так, как ты этого заслуживаешь своим видом», – снова и снова твердила ма. Теперь что-то сорвалось в ней, ее волосы расплелись и упали на грязное лицо, ее слова расплелись и превратились в брань.

Ба сделал шаг к ней. Бежать ма некуда – разве что за дверь. Ее пальцы вцепляются в ручку двери, а ба прижимает кулак к ее рту.

Ма замолкает.

Когда ба отступает, между губ ма остается что-то желтое. Что-то такое, что притягивает к себе весь свет в комнате.

– Кусай, – говорит он.

Пальцы ма все еще на дверной ручке. Одно движение – и она может исчезнуть из комнаты.

Она кусает.

Она выплевывает камушек в ладонь. На его мягкой желтой поверхности отпечатки ее зубов.

– Это настоящее, – говорит ба. – Я должен был убедиться. Я только собирался держать это в тайне, пока не удостоверюсь, что этого нам хватит.

– Ты искал золото, – говорит ма. Запретное слово разносится по комнате. Горячий едкий запах. – Ты обещал бросить. Вдовы? Валка леса? – ба отрицательно качает головой. – Кань кань? – вот что я думаю о поисках золота.

Ма подносит шарик ко рту и проглатывает его. Как кость и как земля, еще один кусочек материка соскальзывает в нее. Сэм вскрикивает. У ба потрясенный вид. Но потом он усмехается.

– Меи вен ти[52], – говорит ба. – Там, откуда этот, много таких.

– Я его съела, – говорит ма, ссутулившись. В этой неловкой позе живот у нее выпячивается, округлый, как холмы.

– Он его съел, – говорит ба, и на сей раз ма позволяет ему прикоснуться к ней. – Слушай, он будет богатым. Подойди сюда, Сэм. Покажи твоей ма.

Сэм подходит, в руках у нее старый грязный мешочек. Люси узнает в нем тот самый мешочек, в котором у нее лежали тряпица и свечной огарок, когда она ходила в шахту. В руках Сэм тот же самый мешочек испускает яркое сияние. Люси думает о сказке: хорошая сестра и плохая. Одна прошла в дверь, и сажа прилипла к ней. Пометила на всю жизнь. Другая вошла и вышла сияющая.

Чей-то голос:

– Золото.

Первые семь лет жизни Люси ба был золотоискателем. Семь лет, прожитых так, словно их носил ветер – с одного места на другое следом за слухами о золоте.

Ма топнула ногой два года назад. Как-то вечером она оставила Люси и Сэм в фургоне, и они с ба несколько часов проговорили на открытых холмах. Обрывки разговора доносились до фургона, голос ма, рассуждающий о голоде и глупости, гордости и везении. Ба молчал. Утром инструменты золотоискателя были убраны. Ба целый месяц ходил мрачный, играл в притоне, пил. Первой об угольных шахтах заговорила ма.

С тех пор ба почти бросил азартные игры и выпивку. Он теперь разглагольствует о состояниях, сколоченных на угле, так же как он прежде разглагольствовал о состояниях, сделанных на чем-то другом. Запретное слово не произносилось – до этого дня.

Этим вечером в их окно залетает пепел из горящей шахты, а ба рассказывает им о золоте.

О том, как дошли до него слухи об этих холмах, принесенные старыми золотоискателями и охотниками-индейцами. О плато, на котором расположилось высохшее озеро и где до сих пор еще можно встретить одиноких бешеных волков. О том, как ба сообразил, что землетрясение, случившееся год назад, и проходка штреков большой шахты, вероятно, обнажили нечто такое, чего здесь не видели целое десятилетие. Он искал там золото втайне, делая вид, что по вечерам ходит валить лес.

– Я почти сразу наткнулся на золото, – говорит ба. Он опустился на колени и смывает грязь с ног ма. – Второе жалованье – это было золото. Я прошел десять миль на юг, чтобы обменять золото на деньги в одной маленькой фактории – поэтому я отсутствовал всю ночь. Разве я не обещал тебе состояние? Мы можем купить что душа пожелает, цинь ай дэ. Все, чего он заслуживает. Мы особенные. – Ба обращается к Сэм и Люси. – Девочки, вы знаете, что единственное на этой территории сильнее револьвера?

– Тигры, – говорит Сэм.

– История? – говорит Люси.

– Семья, – говорит ма, держась за живот.

Ба отрицательно покачивает головой. Закрывает глаза.

– Я собираюсь купить большой участок на этих холмах. Такой большой, чтобы нам никого не видеть. У нас будет целый мир, где мы сможем охотиться и дышать. Я хочу, чтобы он вырос именно в таком месте. Вообразите это, девочки. Вот она – истинная сила.

Все они смолкли, отдались воображению. Наконец ма нарушает молчание. Она не говорит ни «да», ни «нет».

Она говорит:

– Ты больше никогда не будешь мне лгать.

Соль

Теперь утра другие.

Ма так и не вернула на прежнее место сорванную с окна клеенку, в хибарке стало светло, между ними и солнцем нет никаких преград. Они снова завтракают как семья, жуют вчетвером, дразнятся, выдвигают предложения, бранятся, планируют, мечтают. Озаренные – каждый жест в это утро освещен обещанием. Наконец ба и Сэм надевают ботинки, берут инструменты золотоискателей, спрятанные в футляр для скрипки. Они неторопливым шагом направляются на золотоносное поле. С обманом насчет приработков на шахте покончено. «Жизнь легче, когда у тебя нет тайн, правда?» – говорит ба.

* * *

Каждое воскресенье, как только уходят ба и Сэм, Люси оставляет дом и отправляется в собственное путешествие. Об этом знает только ма: Люси идет к учителю Ли на дополнительные уроки.

Урок хороших манер. Как пить чай и изображать сытость. Как отказываться от угощения – печенья, пирогов, сандвичей без корочек. Как не глазеть на соль, которую приносят в серебряной шкатулочке. На эту белую сияющую горку. Как не хотеть ее чистого жжения на языке.

Урок ответов на вопросы.

«Чем питается твоя семья?»

«Можешь ли ты описать лекарства в сундуке твоей матери?»

«Как долго путешествовала твоя семья?»

«Соблюдаешь ли ты правила гигиены? Как часто ты моешься?»

«В каком возрасте у тебя появился первый коренной зуб?»

Люси нравится не столько отвечать на вопросы, сколько смотреть, как учитель записывает ее ответы. Новое перышко, такое скрипучее и тонкое. На пустой желудок у Люси этот чернильный запах вызывает головокружение.

«Что пьет твой отец? Сколько пьет?»

«Ты можешь описать его отношение к насилию?»

«Ты бы назвала это дикостью?»

«Из какой семьи твоя мать?»

«Может быть, в ней течет королевская кровь?»

Учитель улучшает ответы Люси. Нахмурив лоб, скрежещет пером, переписывает, останавливается, чтобы попросить Люси повторить еще раз. На этой пустой странице он словами, аккуратными, как аккуратна сама школа, эта гостиная, кусты бакхариса, закрывающие неприятный вид, приводит в порядок историю семьи. История Люси стала частью монографии учителя, посвященной западной территории. Настанет день, и она возьмет в руки эту книгу, которая тяжелее бухгалтерской книги Джима. Она положит книгу перед ма. Она разгладит страницы, послушает хруст ее живого корешка.

Уроки улучшения мнения о себе.

* * *

Ночами ма считает. Каждая золотинка, каждый камушек проходят через ее руки. Она взвешивает их на весах, записывает их цену в монетах. Потом она раскладывает золото по мешочкам – большим и маленьким, пухлым и тонким, – а потом прячет их по всему дому.

И она, несмотря на щедрые дары, становится скаредной. Ма объявляет, что время стейков, соли и сахара закончилось. Они возвращаются к костным срезам. Всего одно новое платье для Люси. Удобные ботинки для ба и Сэм. У Сэм эта новость вызывает бешенство, она настроилась на обещанные ковбойские сапоги и лошадь.

– Мы копим, – говорит ма, голос ее звенит так сильно, что вопль Сэм резко смолкает.

Мешочки в дымоходе плиты, за жестяным зеркалом. В ящике под уголь, в каблуке старого ботинка. Хибарка, которая прежде была курятником, приобретает новый блеск. Сны Люси сияют почти невидимым светом. Ма тоже, кажется, смотрит на что-то невидимое. Она часто ничего не делает, сидит у окна, выставив подбородок, задумчиво выгнув шею.

Ба целует то место, где плечо ма переходит в шею.

– Самородок за твои мысли.

– За ребенка, – говорит ма, ее глаза полузакрыты от удовольствия. Три месяца прошло со времени их приезда, и живот до предела растягивает самое свободное ее платье. – Я представляю себе, как он будет расти.

* * *

В некоторые воскресенья, когда рука учителя сведена судорогой и он не может писать, он рассказывает историю своего собственного взросления, такую далекую отсюда, такую сказочную.

Он родился на востоке. Это древняя, более цивилизованная территория. Семь братьев. Любящая мать, отец, управлявший семьей на расстоянии, его королевство – пахучая груда кедрового дерева, поставляемого в далекие и близкие края. Учитель Ли особенный. Умник. Он один мыслил глубоко, остальные братья были легкомысленными. «Некоторых людей влекут развлечения и охота, меня влечет другое – я хочу делать добро. Моя миссия – распространять образование на этой территории». Он провел в пути несколько месяцев – передвигался в лодке и на поезде, в седле и в повозке, чтобы построить свою сверкающую новую школу на холме. Благотворительная школа для шахтерских детей.

Учитель Ли приосанивается, рассказывая о себе эту часть истории. От его торжественного голоса вибрируют тонкие остекленные рамы в окнах. Он обводит взглядом свою аудиторию – друзей, которые собираются у него по воскресеньям. А потом, высоко воспарив, он любящим взглядом смотрит на Люси.

«Представьте мою радость, когда я нашел Люси. Она и ее семья занимают важнейшее место в моей книге, и на моих плечах лежит ответственность записать все правильно».

У Люси звенит в ушах, глаза опущены, она смотрит на солонку.

«Вы видите, как эти шахтеры не хотят отказываться от пьянства и азартных игр, тратят на них заработанное. И эти индейские лагеря, которые противятся цивилизации… Но вот эта семья! Они другие. В жилах матери Люси благородная кровь, это сразу видно».

– Мы не шахтеры, – говорит Люси тихим голосом, чтобы не прерывать рассказ учителя Ли.

Хозяева магазинов и шахт, жены на содержании и ковбои, приезжающие верхом со своих ранчо, – они, оживленно беседуя, входят в гостиную через дверь, которую учитель Ли оставляет открытой, когда не работает над своей монографией. «Неужели и в самом деле… Слушайте, Ли, я должен вам сказать… Как поживает эта ваша кобыла? Я слышал…»

Уроки о том, как живут другие люди.

Люси из своего далека не схватывает сути. Она видела шахтерских жен только на расстоянии, они носятся между хибарками, занимают друг у друга стиральные доски, наперстки, мыло, обмениваются рецептами. «Они не самодостаточны», – с состраданием в голосе говорит ба. Он научил Люси, что молчание лучше сплетен. Он научил ее стоять под распахнутым небом и слушать, как ветер шуршит в траве. «Слушай хорошо, и ты услышишь землю».

Но теперь Люси слышит, как пекарь говорит про мясника, который рассказывает про девочку, работающую в лавке Джима, которая рассказывает о жене одного шахтера, которая убежала с ковбоем. Их разговор – яркая нить, сшивающая воедино город, нить, яркая, как гобелен, который как-то видела Люси, – он висел на крыльце одного дома. Владелец гобелена поспешил унести свою собственность, словно Люси замыслила воровство. А Люси всего лишь хотела посмотреть. Может быть, прикоснуться, завернуться в него, как в эти сладкоречивые воскресенья со стеклянными окнами и разговорами с гостями, согревающими комнату теплом своих тел.

Невидимая, со ртом полным слов, которые она не может произнести, Люси поднимает палец. Слизывает кристаллики соли. Как ярко соль обжигает ее язык. Как мимолетно.

* * *

Дóма, в сумерках, Люси ждет дорогого для нее мгновения, когда она и ма встанут вдвоем у плиты. Еще один обед с картошкой, костным мозгом и хрящами, вываренными до густой мути. Сегодня только середина недели, до воскресенья еще далеко, но Люси уже устала от этого: от бурого вкуса несоленого мяса, от земляного пола, который превращает ее ступни в сплошную мозоль, от скаредности и экономии, когда золото вокруг отовсюду взывает к ним.

– Ма? Сколько нужно времени, чтобы накопить на этот участок земли?

Ма даже Люси не говорит об этом. Ма таинственно улыбается.

Уроки по хотению того, что она не может иметь.

* * *

Лучшее воскресное общество – настоящие леди. Женщины не из города, а из прошлой жизни учителя, женщины, приехавшие с визитом, на них нет печати запада в виде морщин, прорезанных на коже солнцем. Они привозят известие об обтянутых бархатом сиденьях в вагонах поездов, о цветах, высаженных на их зеленых лужайках. Эти леди иногда подзывают Люси. «Расскажи мне», – говорят они.

Учитель Ли и Люси устраивают представление для этих женщин. Он спрашивает, а она отвечает, ее образованность перелетает туда-сюда, словно цветной мячик. «Сколько будет четырнадцать тысяч восемьсот шестнадцать разделить на тридцать восемь? Триста восемьдесят девять и тридцать четыре в остатке. Как давно появилось первое цивилизованное поселение на этой территории? Сорок лет назад и еще три».

В это воскресенье на диване из конского волоса сидит пожилая леди.

– Познакомься с моим учителем, – говорит учитель. – Мисс Лайла.

Мисс Лайла оглядывает Люси. Суровое лицо и голос строже, чем красные полоски на ее губах.

– Она кажется умненькой. У тебя всегда был глаз на такие дела. Впрочем, умненьких всегда видно. Гораздо труднее поддается обучению характер. Нравственный стержень.

– У Люси и характер вполне себе ничего.

Люси прячет этот комплимент подальше, чтобы вечером сообщить о нем ма. Мисс Лайла впивается в нее взглядом, похожим на взгляды в школьном классе, когда Люси идет к доске. Взгляды, желающие ей провала.

– Давайте я вам продемонстрирую, – говорит учитель Ли. – Люси?

– Да. – Она поднимает взгляд. Вера делает узкое лицо учителя красивым.

– Допустим, мы с тобой путешествуем в одном фургоне. Мы отправились в путь, имея равные запасы провизии. Месяц спустя ты теряешь свои продукты при пересечении вброд реки. Стоит самый жаркий сезон. Вода в реке грязная, для питья не годится. До следующего города несколько недель пути. Что ты будешь делать?

Люси чуть ли не смеется. Такой простой вопрос. Ответ она выдает быстрее, чем ответы по математике или истории.

– Я зарежу быка. Буду пить его кровь, пока мы не доберемся до свежей воды.

Этот урок выжжен на ее коже. Она стояла на этом берегу, вдыхала запах нечистой воды. Смотрела на ма и ба, они спорили, а жажда приклеила ее язык к нёбу. Но учитель Ли замер, а рука мисс Лайлы прикрывает горло. Они оба смотрят на Люси так, словно у нее на лице остатки еды.

Она облизывает губы. На них капельки пота.

– Правильный ответ, – говорит учитель, – конечно, состоит в том, что ты должна обратиться за помощью. Я бы предложил тебе половину моей провизии и, таким образом, добра бы в мире стало больше. И если бы в следующий раз такое несчастье случилось со мной, я бы тоже получил помощь от кого-нибудь.

Учитель наливает чай мисс Лайле, сует конфеты ей в руку. Он стоит спиной к Люси – спина напряжена от разочарования. Люси слушает, как хрустят конфеты на их зубах. Вспоминая хруст на собственных в ту ночь на тропе, когда ма просеяла остатки муки и увидела корчащихся долгоносиков. Им как-то удалось испечь лепешки, и они съели их с наступлением темноты, чтобы не видеть, что едят. Сколько миль проехали они в своем фургоне, но никто ни разу не предложил им помощь.

Люси тянется к соли так, чтобы никто этого не заметил.

Уроки согласия.

* * *

Уроки хитрости.

Люси ждет, когда ма отвернется, тогда она одним ловким движением раскрывает свой носовой платок и сыплет соль из него на сковороду.

Ба тем вечером объявляет бычий хвост исключительно вкусным. Бычий хвост в воскресенье, овсянка в понедельник, картошка во вторник, свиные ножки в среду, картошка, картошка и снова картошка. Люси ест мало. Чуточку. Соль расширяет надоевший вкус еды. Закрыть глаза, и дом, пока она жует, тоже расширяется, в нем появляются новые комнаты. Этот вкус поддерживает ее до воскресенья.

– Люси, – говорит ма, хватая ее руку, прежде чем плита раскалилась докрасна. Носовой платок торчит между пальцев Люси. Несколько крупинок соли проникли наружу. – Откуда ты это взяла?

– Он мне дал. – Учитель теперь каждое воскресенье так или иначе ставит солонку на стол. Уроки полуправды. – И потом, ты же сама брала печенье. – Люси прячет платок. – Это несправедливо. Ты… ты… это несправедливо.

Она садится на корточки, ее немного трясет от страха. Приступы гнева у ма случаются реже, чем у ба, но они жестче. Она точнее чувствует слабые места. Ма знает, что Люси нужно ущипнуть за мочку уха в самом тонком месте, чтобы запретить ей то, что Люси любит больше всего.

Но ма не двигается.

– Ну ты и штучка, – говорит она, ее глаза обшаривают лицо Люси. – Я думаю, может, нам вообще не следовало уезжать из дома.

Люси поворачивается. Там, куда устремлен взгляд ма, ничего нет, кроме голой стены. Она пытается увидеть дом глазами ма. Из сухой почвы воспоминаний она достает: шуршание травы, полосчатый и пыльный свет. Знакомая тропа под ногами, тень ба с его лозой, и откуда-то зов ма, запах обеда в воздухе…

– У нас всегда была соль, – говорит ма. – Мэй тянь[53]. И океанская рыба, девочка Люси. Во дэ ма [54]– твоя бабушка, то, как она готовила рыбу на пару…

Ой. Ма говорит не об их стоянках, не об их днях золотоискательства. Она имеет в виду дом, который Люси не может видеть. За океаном.

– Ты хорошая девочка, Люси. Ты не задаешь слишком много вопросов. Попытайся понять. Я коплю деньги, дун бу дун[55], каждую кроху, какую можно сэкономить. Хотя я иногда думаю – тебе и Сэм, наверно, лучше было бы жить там. Ему тоже.

Люси пытается представить себе, что мать ма, отец ма, семья, о которой говорит ма, собралась в комнате. Все, что ей удается вообразить, – это наполненную голосами гостиную учителя Ли в воскресенье.

– Ма, ты одинока?

– Шо шэммо?[56] У меня есть ты, девочка Люси.

Но не днем. Люси впервые представляет себе ма одну в доме, представляет долгие тусклые часы, когда ма раскачивается в кресле у окна, пока Люси читает в школе, а ба и Сэм копают золото. Как тихо, наверно, в доме в это время. Единственный звук, который проникает сюда, это разговоры других жен, когда ветер доносит их издалека, через долину.

Ма гладит платок в руке Люси.

– Ты можешь пользоваться этим пока, нюй эр. Я полагаю, он сам дал это тебе.

Люси теперь под взглядом ма высыпает соль в тушенку. Ма склоняется над сковородкой и в этот раз не произносит никаких слов о благодарности. Дрожь проходит по телу Люси, когда она видит, что на лице ма такой же голод, как и у нее.

Она опускает руку. Горка белых крупинок приземляется на поверхность, растворяется. Наверняка соли слишком много. Никто другой, кажется, ничего не замечает. За обедом они проглатывают свои порции, очищают тарелки, просят добавки, снова просят. От тушенки вокруг рта ма – темное кольцо. Она ест так быстро, что у нее нет времени утереться.

Сама Люси зачерпывает два раза и откладывает ложку в сторону. Язык у нее горит. К соли примешивается другой вкус, нежелательный и горький.

Урок стыда.

Золото

Потом наступает день, когда ба берет Люси на золотоносное поле.

Из дома они выходят утром, но сворачивают туда, где нет солнца, и крадутся в тени плато. Люси в знак протеста едва волочит ноги. Сегодня она должна была идти в школу, а не шагать по этим холмам, которые для Сэм дом родной. Но Сэм в этот день заболела, и на том, чтобы вместо Сэм пошла Люси, настояла ма.

Они доходят да края долины, где кончается трава и начинаются скалы, а гребень поднимается, как шерсть на загривке зверя: «Вернись. Опасно».

Ба шагает дальше.

Плато голое и серое. Сюда не отваживаются приходить даже самые отчаянные, даже те, которые потеряли работу после пожара и целыми днями не могут найти себе покоя, мечутся, как голодные собаки, в поисках еды, работы – чего-нибудь, чем можно занять себя. Но ба все равно прячет свой инструмент золотоискателя в футляре скрипки.

Скалы с обеих сторон поднимаются все выше и выше, закрывают солнце.

– Эту тропу проложила река, – говорит ба; часть его лица в тени, а часть на солнце, и Люси чуть ли не смеется откровенности этой лжи.

Тропинка углубляется, расширяется, поднимается. На самом верху Люси видит, что плато не плоское – середина его выбрана. Потом они стоят на дне пустой чаши. Высоко над ними круг неба. Ноги ее дрожат. Они за этим сюда пришли? Здесь нет ничего, кроме голого камня.

Ба показывает на линию зарослей вдали. По мере того как они приближаются, становится ясно, что растительность не однородна. Тополя, тростник, голубые ирисы и белые лилии. Все они страдают от жажды. Но вблизи не видно ни капли воды.

– Посмотри, – говорит ба, и глаза его блестят как-то по-особому. – Вот здесь – озеро.

Давным-давно, девочка Люси, по этой земле протекала река. Начиналась она здесь – из того, что прежде было озером. Если бы мы посмотрели отсюда вверх сотни и сотни лет назад, мы бы увидели над нами толщу воды более чем в милю, и подводные леса выше, чем любой лес на земле, и такие густые косяки рыб, что за ними не было бы видно света. Это озеро было истоком того ручья, что бежит внизу.

Не удивляйся. Здесь, на этой земле, которая прежде была гораздо великолепнее, водилось много чего, вроде тех же бизонов.

Тогда это был холодный край. Бóльшую часть года тут лежал снег. У меня есть основания считать, что со временем тут становилось теплее, животные уменьшались в размерах. Озеро уменьшалось, уменьшались соответственно и рыбы. И вся соль, и земля, и металлы в этой большой чаше воды оказались в чаше поменьше.

Верно. И золото тоже. Оно всегда было здесь.

Тогда здесь не было людей, которые могли бы увидеть это, но, вероятно, случилось что-то такое, отчего озеро исчезло. Если хочешь узнать мое мнение, я думаю, виной тому сильное землетрясение. Земля, вероятно, подпрыгнула, как твоя ма, когда увидела гремучую змею, а когда опустилась, то треснула, и озеро ушло в эту трещину.

И бóльшая часть рыбы, и соли, и золота была унесена потоком по тропе, по которой мы сюда поднялись. Вода проложила русло через город. Именно поэтому город и вырос там. На этом месте, перед тем как оно стало угольной шахтой, искали золото. Золотоискатели зачистили реку, как твоя ма зачищает кость. И они погубили эту воду. Я тебе скажу: прежде ручей был шире, чище, полон рыбы. Такой способ поиска плох. Я не могу себе представить, что ты подаешь заявку на участок земли, но при этом так к ней относишься, ведь есть методы добычи того, что тебе нужно, при которых человек не терзает землю, как стая диких собак… но я отошел от моей истории.

Я слышал истории про ложе озера от торговцев-индейцев, и меня посетила мысль: золото – оно тяжелое, так? Вода, которая внизу, должна была притечь откуда-то, а если это «откуда-то» наверху, то, может быть, не все золото было унесено водой. Может быть, часть его застряла. Твоя ма не любит, когда я якшаюсь с индейцами. Хотя она и умная, она так и не поняла, как глубоко их знание этой земли.

Как бы то ни было, золото здесь есть благодаря озеру, девочка Люси, и не только оно, но и рыбные кости, если ты присмотришься. Ты увидишь их сегодня повсюду вокруг. Иногда, если я прихожу сюда по вечерам, и дует очень сильный ветер, и я слышу шуршание, я поворачиваюсь, думая, что увижу Сэм. Но не вижу ничего. Иногда я чувствую, словно морской лист касается моего лица, или слышу влажный звук, разносящийся по измученной жаждой земле. Иногда я думаю, что листья, рыба и вода могут преследовать человека в кошмарах так же, как и все остальное… но это разговор ни о чем. Суть в том, что в этих холмах всегда было золото. Ты просто должен в это верить.

Как называется это чувство? Когда тебя высушивают и поливают водой одновременно. Во рту у Люси сушь, губы у нее потрескались. Но внутри у нее хлюпает – «вода»: так называет дочку ма – ощущение, что мир, о котором говорит ба, рядом. Если она будет двигаться быстрее, то может пронзить тонкую кожу дня. Может почувствовать, как древнее озеро затопляет ее.

Потому что эта земля, на которой они живут, есть земля утраченного. Земля, лишенная своего золота, своих рек, своих бизонов, своих индейцев, своих тигров, своих шакалов, своих птиц, своей зелени и жизни. Идти по этой земле и верить историям ба – все равно что видеть в каждом холме могильный курган с короной из костей. Кто может верить в это и оставаться живым? Кто может верить в это и все время не оглядываться в прошлое, как не оглядываются ба и Сэм? Позволять прошлому тащиться за ними. Позволять ему превращать их в шутов.

И потому Люси страшится неписаной истории. Проще смотреть на рассказы ба как на небылицы, потому что если поверить, то к чему это может привести? Если она верит, что тигры живы, то верит ли она, что на индейцев ведется охота и они умирают? Если она верит, что рыба может быть размером с человека, то верит ли она в то, что есть люди, которые нанизывают других на бечеву, как добычу? Проще избегать этой истории, которая так и остается неписаной и существует разве что в шуршании сухой травы, в следах потерянных троп, в слухах из уст скучающих мужчин и непотребных девиц, в конфигурации трещин на костях бизона. Гораздо проще читать историю, которую преподает учитель Ли, эти имена и даты, упорядоченные, как кирпичики, приготовленные для строительства цивилизации.

И все же. Люси никак не уйти целиком от этой другой истории. Дикой. Она вторгается в поле ее зрения – зверь в темноте, там, куда не доходит свет костра. Эта история говорит не словами, а ревом, побоями, кровью. Она сотворила Люси, как озеро сотворило золото. Она сотворила дикость Сэм, хромоту ба, она сотворила томление в голосе ма, когда та говорит об океане. Но стоит Люси заглянуть в эту историю, как у нее начинает кружиться голова, словно она смотрит не с той стороны подзорной трубы и видит ба и ма – они меньше ее, и вокруг них их собственные ба и ма, за океаном громаднее, чем исчезнувшее озеро.

Люси набирает в грудь воздуха и поднимает взгляд. Круг неба, голубого, как вода. Она сдается. Она воображает сверкание рыб, морскую траву выше деревьев. Если она – вода, то пусть и будет водой. Пусть плещется.

* * *

Ба идет через зелень, Люси следует за ним. Там, где коренная порода расколота, в трещинах видны древние речные камни, ил и растения, которые вытягивают из озера последние капли. Ба и Люси наполняют землей свои лотки для промывки. Трясут и смотрят – не сверкнет ли золотая песчинка.

Солнце обжигает. Вода с поразительной скоростью покидает тело Люси. Куда она уходит – вся эта потерянная ею вода? Может ли озеро, которое не захоронили надлежащим образом, превратиться в призрака? Может ли какое-то место запомнить то, что нанесло ему вред, и отвечать ему тем же, и ненавидеть вредителя? Люси думает, что может. Она думает: «Не я. Я не нанесла тебе вреда. Помоги мне».

Она находит окаменевшие останки рыбы. Она находит большой кусок кварца. Она находит, что надежда вредит больше, чем ее отсутствие. Ба обгоняет ее – она спрашивает себя, отстает или нет от него Сэм. Люси спешит, спотыкается и опрокидывает содержимое своего лотка, и ба видит ее неудачу, видит ее, распростертую на земле.

Она подбирает бесполезный обломок кварца и швыряет его в дерево. Он раскалывается и падает в ил.

Ба подбирает его. Протирает. Колотит по нему долотом, сбивает кристаллы.

– Девочка Люси.

Она подавляет рыдание. Но его рука двигается к ней с нежностью. В его ладони расколотый кусок кварца показывает свое желтое ядро.

– Как ты узнал? – спрашивает Люси. Она бы оставила этот камень лежать еще на сто лет.

– Послушай, девочка Люси, ты просто чувствуешь, где оно спрятано. Ты просто чувствуешь это.

Он передает ей золото.

Самородок тяжелый, хранит тепло солнца. Он размером с куриное яйцо. Она переворачивает его в руке. В его сердцевине пустота. Она просовывает туда средний палец.

– Кусни уголок, – говорит ба, он сжимает большой и указательный пальцы, показывая, сколько она должна откусить. – Попробуй, девочка Люси.

Оно безвкусно. В нем нет сока. Но ее рот все равно заполнен слюной. Она страдала от жары и от жажды, теперь только от жажды. Неужели эта чешуйка, что она глотает, изменяет ее? Светится ли она под ее кожей, устроившись между желудком и сердцем? Годы спустя она проверит себя в темноте, чтобы увидеть, есть ли разница.

– Ты теперь правильный золотоискатель. Та крупинка, что в тебе, будет притягивать другие богатства. Тин во.

* * *

Когда они спускаются этим вечером, ба подсаживает Люси на каменную стену, а после нее подтягивается сам. Он показывает на материковые горы на востоке, на побережье на западе. В ясные дни, говорит он, Люси может увидеть туман с океана. Паруса кораблей, рассекающие воздух, как крылья.

– Твоя ма считает, что нет ничего прекраснее корабля. Я предпочитаю настоящих птиц. Ты посмотри на этих двух ястребов.

Две птицы в небе машут крыльями и пикируют, садятся на вершину дуба.

– Видишь там?

Люси ничего не видит. Сэм востроглазая благодаря дням, проведенным на солнце; когда Люси отрывает глаза от книг, края мира видятся смутно. Еще одно из ее разочарований.

К ее удивлению, ба опускает лицо вровень с ее лицом, прижимает свою щетинистую щеку к ее щеке. Он так близко к ней, что ей кажется, будто его запах – это ее запах: табак и солнце, пот и пыль. Он поворачивает вместе обе их головы, и Люси видит гнездо с двумя маленькими клювами, разинутыми.

– Когда два этих птенца подрастут, я собираюсь вскарабкаться туда и забрать эту парочку для вас двоих. Вы сможете научить их охотиться, и вам не понадобится тогда ни револьвер ни нож. Ты это знала?

В голосе ба слышно удивление. Сегодня Люси видит то, что видит он: эти два птенца станут больше своих родителей, будут свободно летать. Прежде чем ба убирает лицо, Люси спрашивает:

– Я сегодня принесла пользу, да?

– Конечно, принесла. – Они оба смотрят на самородок в руке Люси. Теперь, очищенный от грязи, он кажется крупнее. – Могу поспорить – три или четыре месяца работы за один день. Твоя ма будет рада. А теперь ты хочешь узнать, в чем самая большая помощь? – ба отворачивается и прищуривается. – Никому не говори об этом месте. Тин во? То, что мы здесь делаем… в этом нет ничего плохого. Эта земля не застолблена. Но многие могут сказать, что и хорошего в этом ничего нет. Люди завидуют нам, дун бу дун? И всегда завидовали. Потому что мы искатели приключений. Кто мы, девочка Люси?

– Мы особенные, – говорит она. Здесь она даже верит в это.

* * *

Когда они возвращаются, ма лежит. Пять месяцев – и ее щиколотки распухли, из-за ребенка у нее постоянная боль в спине. Обычно ба обращается с ней так, будто она сама из золота. Сегодня он бросается на матрас, отчего тот подпрыгивает. Сэм, взволнованная, стонет рядом с ма.

Ма отталкивает ба. Она одергивает на себе платье и садится.

– Приходил хозяин шахты. Он сказал, мы не можем жить в доме, принадлежащем шахте, если ты не работаешь. Он лэйсы во[57], такой же невысокий.

Ба и ма перешептываются ночью о хозяине шахты. Они и раньше, бывало, перешептывались, но никогда так громко, и никогда в присутствии Люси или Сэм. Ма смотрит свирепым взглядом. Она похожа на ястреба.

– Он сказал когда? – спрашивает ба.

– Я его уговорила. – Рот ма передергивает, словно ей в рот попала какая-то дрянь. – Умолила, точнее сказать. Он даст нам еще месяц. Даньши[58] платеж в следующий раз удвоится.

– И что ты ему сказала?

– Бе гуань…[59]

– Что ты ему обещала?

– Я улыбалась и говорила ему приятности. Сказала, что мы заплатим сверху. – Ма нетерпеливо дергает головой. – Такими, как он, легко манипулировать. – Ба сжимает руки за спиной. Он начинает говорить, но ма говорит громче, как делает это, если Сэм устраивает истерики. – Это не имеет значения. Гао суво, что мы будем делать? Мы накопили недостаточно. К тому же ребенок вскоре появится. Что дальше?

«Что дальше?» – этот вопрос ма задавала каждый раз, когда они покидали очередное место, очередную шахту, когда иссякали надежда и деньги. Ба бормочет что-то, потом становится мрачным, потом выходит из дома проветриться, и, когда возвращается на следующее утро, от него несет раскаянием и виски. Он никогда не давал прямых ответов. До этого времени.

– Мы пойдем, – говорит он, надевая на палец ма самородок.

Вес золота оттягивает руку ма вниз. Она подносит дрожащие пальцы к лицу.

– Наша Люси гений в том, что касается золота, – говорит ба. – Мы уедем через месяц, если будем работать быстро. И обоснуемся на нашей собственной земле, выкупленной по закону. Все пятеро обоснуемся.

Ма взвешивает самородок на ладони. В ее руке он больше, чем где бы то ни было, похож на яйцо. Ее губы двигаются, она считает.

– Я положил глаз на землю в восьми милях отсюда в сторону океана. Между двумя холмами, сорок акров, много тропинок для верховой езды и великолепнейший маленький пруд.

– У нас будут лошади? – говорит Сэм, вставая.

– Конечно. Конечно. И… – ба поворачивается к Люси. – Достаточно близко, чтобы ты скакала в школу на быстрой лошади. Хотя я понять не могу зачем… – Он обрывает себя. И говорит просто: – Если захочешь.

Люси знает, сколько сил понадобилось ему, чтобы произнести эти слова. Она тянется к его руке.

– А что касается твоей ма…

Ма вскидывает голову. Она закончила расчеты.

– Гоу лэ[60]. Этого достаточно.

– Постой-ка. Я знаю, ты возбуждена, цинь ай дэ, но нам еще предстоит несколько недель работы. Я у тебя спрашивал, сколько стоит…

– Не эта земля. – Таинственная улыбка искривляет губы ма, растягивает их шире, чем когда-либо видела Люси прежде. Рот ма раскрывается. Внутри сверкание. – Кое-что гораздо лучше. Этого хватит на пять билетов на корабль.

* * *

Рассказчиком всегда был ба. Ма раздавала инструкции, упреки, насмешки, факты, звала на обед, пела колыбельные. Она не рассказывала историй про себя. Теперь она наконец собирает их всех вокруг своего матраса.

История, которую ма носила в себе, больше, чем ребенок, больше, чем запад, больше, чем весь мир, в котором родилась Люси. Внутри ма есть место для широких мощеных улиц и низких красных стен, туманов и садов камней. Там растут горькие лимоны и такие жгучие перцы, что они могли бы поджечь эту сухую траву. Это место называется «дом». Голос ма так начинен тоской, что Люси почти не понимает ее. Слово «дом» звучит как сказка, которую ма читает из тайной четвертой книги, написанной изнутри на ее закрытых веках. Ма говорит о фруктах, которые созревают в форме звезд. О зеленых камнях, которые тверже и встречаются реже, чем золото. Она называет непроизносимое имя гор, в которых родилась.

Руки Люси становятся липкими. Старое чувство потерянности. В историях ба она узнает землю, в которой выросла. Холмы в историях ба – эти холмы, только зеленее, эта тропа, но населенная множеством существ. Место, о котором говорит ма, непознаваемо. Даже имена, которые она называет, соскальзывают с языка Люси или завязываются на нем узлом.

– А что со школой? – спрашивает Люси.

– Мэй гуаньси[61]. – Ма смеется. – Там есть школы. Больше, чем эта маленькая провинциальная.

Ма предлагает ба тоже рассказать. Про фрукт, который называется «глаз дракона», и про туман в горах, и о рыбе, которую готовят на гриле в порту в летний день.

Но ба вместо этого говорит:

– Цинь ай дэ, я думал, мы решили остаться здесь. Клочок земли, который будет принадлежать нам.

Ма качает головой, так что кровь приливает к ее щекам.

– Не все можно купить на золото. Эта земля никогда не будет нашей. Ничжидао. Я хочу, чтобы наш мальчик вырос среди своих. – Она сжимает самородок между грудями, словно это и в самом деле яйцо, которое она хочет высидеть теплом своей убежденности. – Чжэй гэ[62] означает, что мы можем уехать. Как только он родится. Мы доберемся до места, прежде чем я отниму его от груди. Сян сян[63]: первый вкус в его рту будет вкусом дома. Ты обещал. – Мелодичность ее голоса усиливается. – Ты обещал, что мы вернемся к нашему народу.

И тут Сэм голосом, хриплым от болезни, говорит:

– Какому народу?

– К народу, такому, как ты, нюй эр, – говорит ма, убирая волосы с потного лица Сэм. – Пересечь океан – как увидеть сон… Путешествовать по воде проще, чем путешествовать в фургоне, бао бэй. Ты будешь как принцесса, уснувшая от колдовства. Ты проснешься в лучшем мире.

Но Люси читала эту историю, как ночной кошмар. Она снова спрашивает про школу. Сэм спрашивает про лошадей. Люси спрашивает про уроки, поезда, а Сэм – про бизонов. Ма морщится, словно порезалась.

– Девочки, – говорит ма. – Вам понравится.

– Если это место такое замечательное, – говорит Люси, – то почему вы уехали? Почему вы вдвоем приехали сюда?

Лицо ма, только что такое откровенное, становится непроницаемым. Она прижимает руки к груди, делает это так быстро, что ее локоть задевает плечо Люси.

– Хватит на сегодня. Лэйсы во.

– Ого, – говорит Люси, скорее удивленно, чем обиженно. Но ма не извиняется.

Люси не нравится, как ма облизывает губы, вспоминая про звездный фрукт, вкуса которого не знает Люси. Ей не нравится, что ма, говоря о черепичной крыше в доме ее детства, клянет крыши, под которыми росла Люси. Ведь иногда стук дождя по жестяной крыше или полотну может звучать не хуже, чем двуструнные скрипки, о которых говорит ма. Иногда пыль, которую так ненавидит ма, оседает на холмах чистым золотом. Люси требует, чтобы ма сказала ей, чем улицы ма лучше, чем дождь ма приятнее, чем пища вкуснее. Она спрашивает и спрашивает, ее голос разбухает, но не получает ответов, а ма с каждым вопросом все сильнее съеживается на подушках. Словно вопросы Люси – акт насилия.

Потом ба говорит «Да цзуй» и уносит Люси. Она плачет в его плечо, пока он несет ее, молотит ногами, он поднимает ее на кровать-чердак. Когда он приносит наверх и Сэм, хлюпанье, которое Люси чувствовала на плато, переходит в кипение.

– Я не поеду, – говорит ему Люси. – Я не хочу жить с этими другими узкоглазыми.

И сразу же вкус несправедливости. Как земляные пирожки, которые мальчишки лепили в школьном дворе и заставляли Люси лизать. Она заслуживает шлепка. Ба только грустно смотрит на нее. Ей не остается ничего иного, как проглотить этот вкус.

– Ты не должна говорить это слово, девочка Люси. Может быть, твоя ма права и тебя нужно увезти отсюда. Вот правильное слово.

И он называет им это слово.

Люси берет его на язык. Сэм делает то же самое. На вкус оно иностранное. На вкус оно правильное. На вкус оно такое, как домашняя еда, по словам ма: кислая и сладкая, горькая и пряная одновременно.

Но они дети. Восьми и девяти лет. Небрежные со своими игрушками, со своими коленками, локтями. Они сами позволяют этому своему названию упасть в трещины их сна с детской верой в то, что завтра всегда приносит больше: больше любви, больше слов, больше времени, больше мест, куда можно ехать, глядя на фигуры родителей на сиденьях фургона, раскачивание и потрескивание которого убаюкивает их, и они засыпают.

Вода

Люси просыпается от сухости во рту и звука дождя. Он глухо стучит по жестяной крыше – первый в сезоне. Она спускается, чувствуя, как пульсирует мочевой пузырь. Вода журчит и хлещет, словно их хибарку затопило. Луна тонким серпом висит в небе, месяц на исходе, а жестяной потолок искажает свет, отчего кажется, будто беспокойные серебряные волны накатывают на стены. Дом – океан. А корабль? Она замирает на последней ступеньке. Корабль – это матрас, а на нем морское животное, многорукое и страшное, кожа у него липкая и влажная. Горло у нее слишком пересохло – она не может закричать. А потом она видит: не одно существо, а два. Ма сидит верхом на па, ее живот придавливает его. Ее ночная рубашка ниспадает на них обоих, а ее ноги обхватывают его, вдавливают его в матрас. Она мучает его. Его дыхание быстрое и прерывистое. «…еты», – говорит ма. Она приподнимается и опускается. Он стонет под ее весом. «Билеты». Ба кладет руку на ее грудь, пытается ее остановить. «Красота – это оружие», – говорила ма, и Люси думает, что начинает понимать эти слова. Сила ма – ночная сила. Пот проступает у Люси в тех местах, где кожа трется о кожу: в локтевых сгибах, когда она складывает руки, между бедрами. Влажное тепло в комнате; наступает сезон дождей. Ба закатывает глаза. Но ма продолжает свое, пока его голова не сникает, и единственное слово срывается с его губ: «Да». И только тогда ма поднимается. Люси ощущает жжение собственной мочи, струйка которой стекает по ноге. Со стыдом она поднимается по лестнице назад на чердак. Бежать в сортир уже нет нужды.

Земля

Когда-то ма с исступлением ярости охраняла свой сундук. Она берегла его содержимое, а больше всего – запах. Внутри сундука обитает терпкий запах, горький и сладкий. Запах другой земли, ослабевающий после каждого поднятия крышки.

Теперь этот самый сундук стоит открытый, вокруг разбросаны платья и лекарства. Нет нужды складывать в него вещи – семья на следующей неделе отправляется в порт, а сундук бросает здесь. Ма с ее огромным животом – до появления ребенка остались считаные недели – говорит, что не нужно им тащить лишний груз. Вскоре они будут жить там, где этот запах повсюду.

– Хао мэй[64], – говорит ма, протягивая Люси пару изящных белых туфелек, усеянных бисером, – давний предмет вожделения Люси. – Они тебе будут впору.

Люси отворачивается, когда ма зовет ее, потом сбрасывает туфельки с ног. Она не хочет восхищаться плетением бисера. Выбегает босиком под дождь.

– Не забудь его поблагодарить, – кричит ей вслед ма.

Было время, когда похвала ма утоляла жажду Люси. Теперь похвала приходит, как нынешний сезон дождей: в избытке и слишком рано.

Шахту затапливает. Еще больше шахтеров лишаются работы. С притоком бурой воды усиливаются слухи и раздражительность. На прошлой неделе хозяин шахты пришел без предупреждения за арендной платой. Он ворвался внутрь, стреляя глазами. Люси тогда порадовалась тому, как умело спрятала ма мешочки. Ба подошел поближе к револьверу, но ма осталась невозмутима. Она улыбнулась хозяину, а когда он ушел, перешагнула через лужу, натекшую с его обуви. Только сказала, что им лучше привыкнуть к влаге перед отплытием.

* * *

Гроза покушается и на порядок в доме учителя Ли. Кусты бакхариса растрепались, ветер пригнул их. Лужа плещется у крыльца. Нелли тревожно ржет, и Люси останавливается, чтобы погладить морду кобылы. Репетирует прощание.

Настроение в гостиной тяжелое, света мало. В углу стоит разломанная лампа, разбитое окно заколочено фанерой. Другие гости – мясник и мисс Лайла, чье возвращение на восток задержала непогода, – сидят и обсуждают последнее происшествие в шахте. Поток воды унес крепи, три ствола обрушились. Восемь человек погибли.

– Хуже года по осадкам история не знает, – говорит учитель. – Ко мне даже приходили шахтеры, несколько человек, – просили о помощи. – Он скорбно качает головой. – Мне, конечно, пришлось им отказать.

– Ах, эти несчастные шахтеры, – говорит мисс Лайла, насыпая сахар в чай. – Я слышала, еще кого-то засыпало в шахте. Говорят, что, если пройти сверху, можно услышать крики внизу. Представить только такую жизнь, когда зависишь от прихотей судьбы. – Она обращается к Люси. – Твоя несчастная семья!

– Мы не шахтеры, – говорит Люси словами ба, которые сразу же приходят ей на язык.

– В этом нет ничего постыдного, дитя. – Мисс Лайла гладит руку Люси. – Чем еще может заниматься твой отец?

Они смотрят на нее, их доброта гнетет, как и погода. Люси хочет рассказать о том, как стояла на плато, о самородке – маленьком солнце в ее руке. Она прикусывает губу, все еще прикидывая, что ей сказать, когда входит хозяин шахты и здоровается с учителем. Потом он замечает Люси.

– Ты, – говорит он, подходя. – Твои родители еще не собрались? Твоя мать сказала мне, что вы можете уехать в любой день.

– Вероятно, это какое-то недопонимание, – говорит учитель Ли, движением руки отгораживая Люси от хозяина шахты, словно защищая ее. – Люси – моя лучшая ученица. Она никуда не едет. Я поддерживаю связь с ее матерью.

Люси, проглотив слюну, говорит:

– Сэр, мне нужно сказать вам кое-что. Наедине, пожалуйста.

Ба требовал, чтобы все они хранили тайну, но ма разрешила Люси сказать учителю, что они уезжают на следующей неделе, но ни слова – о золоте. Люси на крыльце рассказывает ему про корабль, и лицо учителя искажает гримаса.

– Я думал, твоя мать с бóльшим вниманием отнесется к твоей учебе. У нас прекрасные результаты, Люси.

– Она благодарит вас.

Лучше не упоминать, чтó ма говорила о школах за океаном, которые получше здешних.

– Одной недели не хватит для завершения моего исследования. Ты знаешь, как важна эта монография. Хотя, может быть, если бы пришла твоя мать и дала еще и свои ответы…

Люси отрицательно качает головой. Ничто не может отвлечь ма от созерцания земли за океаном. Учитель еще раз говорит о непродуманности такого шага, и Люси кусает губу. Она согласна с ним. Но она не может объяснить происходящее надлежащим образом, не упомянув про золото.

– Ты можешь идти, – говорит наконец учитель. – Вся работа, которую мы проделали, теперь стала бесполезной. – В его голосе слышна горечь. – Ты понимаешь, что я удалю тебя из истории – незаконченная глава не имеет смысла. И еще, Люси: на этой неделе тебе уже не имеет смысла приходить в школу. Если вы уезжаете – уезжайте.

* * *

Всю неделю дом вверх дном – идет подготовка к отъезду, внутри такой же хаос, как и снаружи. Одежда и лекарства разбросаны по комнате, как и игрушки Сэм, инструмент ба, одеяла для ребенка, разорванные и перешитые в пеленки куски материи, три зачитанные книги сказок, которые отстояла Люси, хотя ма и говорила, что там будут новые и получше.

Ба приходит с мешками муки и картошки. Припасы на дорогу до порта, а потом, когда ребенок родится, – припасы на корабль.

– Бу гоу[65], – говорит ма. – Где солонина?

– Остальное мы купим на побережье. Цены подскочили. Часть дорог на восток затоплена. Джим просит втридорога.

– Мы можем позволить себе купить еще немного, – говорит ма, поднося руку к животу. – Что для нас несколько монеток? Ребенок…

– Люди начинают задавать вопросы.

Это заставляет ее замолчать.

– Не знаю, откуда они узнают, – говорит ба, трогая револьвер. Для охоты сейчас слишком влажно, но он чистит оружие каждый вечер. Иногда даже два раза на день, он сидит у двери и напрягается при любом звуке. – Один человек спросил меня сегодня, куда я собираюсь…

– Сьяо син[66], – говорит ма, прикасаясь к его руке.

Она кивает в сторону Люси и Сэм. Ба смолкает. В этот день шепоток в хибарке не затихает до самой ночи, журчит, как дождь на жестяной крыше.

* * *

Они не должны оставить никаких следов. Отпечатки их ног в грунтовой дороге смоет дождь, свои бельевые веревки они забирают с собой, их огород остается – пусть потонет или сгниет. Этот дом отдадут другой шахтерской семье, а может быть, вернут сюда кур. Что уж говорить – ни этот дом, ни эта земля никогда им не принадлежали. Сезон дождей смоет все отпечатки, следы подошв, волосы, ногти, отметины, жеваный карандаш, погнутую сковороду, нарисованного тигра, голос, историю.

Новый ужас охватывает Люси, когда она слышит разговоры о том, как дождь смягчает землю, как разбухают ручьи, охлаждается воздух. Перед ее мысленным взором все время возникает картинка: их семью вышвыривают из дома – так ма выплескивает из ведра грязную воду после мытья посуды. Какое свидетельство их пребывания на этих холмах останется, когда они уедут отсюда?

Нет, она наверняка может оставить что-нибудь после себя. Что-нибудь такое, что сохранится.

И потому Люси утром, в день отъезда, выскальзывает из дома одна. Впереди долгий день: ма и Люси должны упаковать то, что еще не собрано, а ба и Сэм – в последний раз пройтись по золотому полю. А в путь они все отправятся вечером, под покровом темноты. Так безопаснее, сказал ба, хотя это и казалось странным: ведь дороги полны неожиданностей и напитаны водой.

Люси направляется в то место, о котором не знают ба и Сэм, а теперь оно держится в тайне и от ма. Она крепко сжимает что-то в кулаке, перепрыгивая через разбухший ручей к тропе учителя. Яркая крупинка среди серого дня. Крохотный кусочек золота.

Она его не украла. Она только хочет показать его учителю. Он ведь безразличен к богатству – отказался от денег своей семьи. Он ученый, который ценит свидетельства. Она подарит ему эту золотую песчинку вместе с новой информацией для его монографии – информацией о части западной территории, не описанной ни в одной другой книге. Он сможет сохранить мертвое озеро – и их семью – на бумаге.

В верхней части тропинки она останавливается. За ночь здесь распустилось целое поле маков.

«Золотистые» – так некоторые люди называют эти маки, но Люси видела настоящее золото, а эти цветы куда богаче. Она срывает один мак, другой. Она соберет букет, и учитель похвалит ее вкус. Она, двигаясь по полю, видит фигуру, с хлопком двери появившуюся из дома учителя, фигура идет на негнущихся ногах назад, всем своим видом излучая ярость: не светловолосый учитель, а человек с темными вихрами, торчащими из-под низко надвинутой шляпы, может быть, хозяин шахты или Джим. Или даже кто-нибудь из шахтеров приходил побираться. Люси спешит прочь, вниз по склону, к кустам бакхариса, за которыми можно спрятаться. Она зацепляется ногой за камень, невидимый среди цветов.

Медленно, медленно, а потом все быстрее она падает. Вниз по склону, перекатывается, сворачивается в клубок, но это плохо защищает ее. Земля набивается в рот, дышать вдруг становится мучительно трудно. Падение останавливается. Рот и подбородок горят от боли. Она переворачивается на спину, перед глазами у нее туман. Это что – фигура приближается к ней? Чтобы помочь ей встать? Последнее, что она видит наверняка, – это раскачивающиеся лепестки у своей щеки.

* * *

Она приходит в себя некоторое время спустя. Вкус меди. Подбородок и язык онемели. Она поворачивает голову направо, налево. Видит собственную руку, вытянутую.

Пустую.

Люси карабкается по склону, поросшему маками, не обращая внимания на то, сколько стеблей она выдирает с корнем, сколько ломает. Когда она, тяжело дыша, садится на корточки, она видит перед собой поле, затопленное грязью. Кровь капает у нее с подбородка. Сорванные лепестки подмигивают, но золота нет. Золота нет. Она точно не могла его выронить. Она, падая, так крепко сжимала кулак, что на ее ладони остались следы ногтей. Она его не выронила.

Но его могли забрать.

Голова у нее кружится, она идет нетвердым шагом, тащится к крыльцу учителя Ли.

– Простите, – бормочет она, когда он открывает дверь. – Я его принесла… правда… для ваших исследований… я не знаю, где оно. Я знаю, откуда оно – с плато. У плато своя история. Мы нашли его. Вода. Вы можете написать об этом… пожалуйста. Мы уезжаем и… и вы можете написать об этом.

– Ты о чем? – спрашивает учитель.

Она чуть не падает на него, и он в ужасе отшатывается. Ее кровь на его чистой, белой рубашке. Свежие розовые капли. Она была права. Его одежда на тропе долго не продержалась бы.

– О золоте, – глотая звуки произносит она. Она надеется, что он понимает, хотя во рту у нее земля и кровь. – Я, я имею в виду себя. Нас. Вы можете написать об этом…

Слова у нее иссякли, она протягивает ему пустую руку, снова и снова, словно золото отпечаталось на ее ладони.

* * *

Она снова приходит в себя, чувствуя запах ма. Свет другой. Дождь за маленьким окном прекратился.

Она лежит на матрасе ма, прижавшись лицом к подушке в том месте, где обычно лежит лицо ма. Под ртом Люси расползается пятно. Розовое, теперь буреет. Час шакала, когда цвета становятся нечеткими и грязными. Трудно сказать, что настоящее, что нет. Как она попала сюда? Она помнит, как рука учителя подняла ее, помнит серую гриву, теплую шею Нелли – вероятно, учитель привез ее домой.

Она слышит его голос. Четкий, чеканно чистый во мраке хибарки.

– …беспокоюсь, – говорит он. – За всех вас.

– Я ценю ваше предложение, – говорит ма. Она стоит, скрестив руки, ладони засунуты под мышки. Спрятаны ее голые руки с мозолями и шрамами. Это вне дома они никогда не бывает без перчаток. – Но переехать к вам – для вас это будет слишком обременительно. Мы здесь в полной безопасности.

– Но что дальше? – Странно слышать вопрос ма в устах учителя. – Вы и Люси заслуживаете лучшего. – Он огляделся – мельком, но этого достаточно, чтобы оценить тесную комнатенку. – Люси рассказывала мне, как вы воспитывали ее, не имея ничего. Я могу читать между строк. Ваше влияние очевидно. За столько лет я почти не встречал человека ваших нравственных качеств, в особенности среди слабого пола. Может быть, Люси сказала вам о моей монографии. Труд моей жизни – изучать и фиксировать все незаурядное. Ваша дочь производит сильное впечатление, но я, вероятно, ошибочно выбрал главного персонажа.

«Нет», – хочет сказать Люси. Ее распухший рот сомкнут болью.

– Я не представляю собой ничего особенного, – говорит ма. – Я делаю это ради моих детей. Вот почему мы должны уехать, прежде чем появится следующий.

– Но дороги небезопасны. Останьтесь еще ненадолго. Помогите мне в моей работе. От вас потребуется всего лишь ответить на некоторые вопросы. Я могу вам заплатить. Еще три месяца, я думаю. А если вы почувствуете опасность – мои двери открыты для вас, но только для вас и, может быть, Люси. А когда вам придет время рожать… городские доктора – мои хорошие друзья.

Учитель подходит ближе, он смотрит на нее такими серьезными глазами. Ма не хочет встречаться с ним взглядом. Она оглядывает хибарку, как только что оглядывал он. Останавливает взгляд не на спрятанном золоте, а на окне, сквозь которое проникает дождь, на почерневшем жестяном потолке, недомытой посуде. Люси знает, куда будет смотреть ма – на те же места, на которые смотрит она, возвращаясь из аккуратного здания школы, солнечной гостиной. На все их темные и грязные места. На весь их стыд.

– Вы по-прежнему очень красивы, – говорит учитель. Глаза ма прекращают блуждать по комнате и останавливаются на нем. Он откашливается. Он человек, для которого важна точность. – Вы и сейчас очень красивы.

Окровавленный рот Люси пересыхает. Она осознает свою жажду, но жажду особого рода: в доме, насквозь пропитанном влагой.

Неужели ма покраснела? В полутьме трудно сказать.

– Спасибо. У меня еще много вещей не собрано, и я уверена, вы человек занятой. Я благодарю вас за то, что привезли сюда Люси, но мы сегодня не готовы к развлечениям. Вы видите, в каком состоянии здесь всё…

Ма показывает рукой на недоупакованные вещи и замирает. Обнажившиеся голубые пятна на ее руках напоминают раскраску какого-то невиданного животного. Она быстро убирает руку и издает тонкий нервный смешок, каких Люси никогда от нее не слышала.

– Вы, наверно, хотите поскорей вернуться, – говорит ма, а учитель спрашивает:

– Позвольте потрогать?

Ма идет к двери, чтобы открыть ее, и в этот момент учитель устремляется вперед. Путаница рук и ног. Взгляд ма над плечом учителя встречается, наконец, со взглядом Люси. Рот ма удивленно раскрывается – то ли от действий учителя, то ли при виде пришедшей в себя Люси – этого Люси не может знать. Настал час шакала, и тени потеряли четкость, их края накладываются друг на друга. Учитель прикасается к руке ма, Люси в этом почти не сомневается. Рука ма прижата к животу, и на миг его рука, возможно, замирает на животе ма.

* * *

Когда учитель ушел, ма подходит к Люси с тазиком и протирает ее подбородок. Запекшаяся кровь отделяется от царапины, смешивается со слезами Люси. Ма наклоняется, чтобы выжать тряпицу, и Люси видит свое отражение в зеркале. Ее некрасивое лицо исказилось еще сильнее.

Ма выпрямляется и появляется снова в виде отражения. Ее белая шея, ее гладкие волосы, укор в ее глазах.

Люси говорит:

– Ты нравишься учителю.

– Гуай[67], – говорит ма, вытирая слезу со щеки Люси. – Скоро перестанет болеть.

– Он прав. Ты красивая. – Ей далеко до красоты ма. Или Сэм. Далеко до их блеска.

– Ты нас слышала?

Люси кивает.

– Он добрый человек. Он испугался за тебя. Он хотел, чтобы мы почувствовали его гостеприимство.

Но неделю назад он отослал Люси домой.

– Ты имеешь в виду, он хочет, чтобы ты почувствовала его гостеприимство.

– А на чьих плечах, по-твоему, лежит обязанность заботиться о вас? Ни дэ[68] ба? – Изо рта ма вылетает ниточка слюны. – Фэй хуа. Вы бы у него голодали, пока он копает вам могилы на холмах.

– Он нашел золото, – говорит Люси, стараясь не показать свое разочарование.

– Мэй цо[69]. А может ли он это золото сохранить? Девочка Люси, мне небезразличен твой отец, но удача не на нашей стороне. Не на этой земле. Я давно это знала.

Ма еще раз стреляет глазами по комнате, движения быстрые, как птицы, поющие на заходе солнца, отчего ты их никогда не видишь, только шевеление травы, где они сели. Она стреляет глазами в дымоходную трубу плиты со спрятанным в ней мешочком, в соломенный тюфяк с мешочком, шкаф с двумя мешочками, такими маленькими и тонкими, что они уместились между дверными петлями. В последнюю очередь ма смотрит на себя. Она сжимает что-то между своих грудей: мешочек, который Люси не видела прежде. Судя по его размеру, там должно быть немало золота.

– Может быть, нам не понадобится помощь твоего учителя. Но я намерена держать этот вариант в запасе. Ни чжидао, девочка Люси, что такое настоящее богатство? – Люси показывает на мешочек, который ма возвращает себе за пазуху. – Бу дуй, нюй эр[70]. Я могла бы потратить это золото завтра, и оно принадлежало бы кому-то другому. Нет, я хочу, чтобы у нас было богатство выбора. Его никто не может отобрать. – Ма издает вздох, долгий и низкий, и потом Люси будет вспоминать этот вздох каждый раз, когда будет слышать стон ветра через слишком маленькое отверстие. – Мэй гуаньси, ты поймешь, когда повзрослеешь.

Ма уже говорила это прежде.

– Не думаю, – отрезает Люси. – Я думаю, я бы поняла, будь я покрасивее.

Ма улыбается. Губы, белые зубы. А потом улыбка меняется, губы ма кривятся, открываются десны и два клыка, один – со щербинкой, и виден кончик языка. Плечи ма горбятся, глаза превращаются в щелочки – ма все еще улыбается, но она изменилась.

Потом мышцы на ее скулах расслабляются, и Люси снова видит знакомое лицо ма.

– Тин во, девочка Люси. Я в тот день хотела сказать, что красота – своего рода оружие, чей век короток в сравнении с другими. Если ты желаешь им воспользоваться – мей цоо[71], в этом нет ничего зазорного. Но тебе повезло. У тебя есть вот это. – Она постукивает по голове Люси. – Син лэ, син лэ[72]. Не плачь.

Люси ничего не может с собой поделать. Это как подъем воды в ручье – то, что есть в ней, копилось неделями, месяцами. Она плачет сильнее. В зеркале она видит, что кровь с ее подбородка исчезла, вместо крови – эта новая влага. Капля падает на руку ма. Люси не похожа на ма. У нее нет красоты ма. И все же в кривом зеркале видно сходство. Ответная печаль в отражении ма, хотя она и не льет слез. Ма подносит соленую слезинку Люси к своему рту и всасывает ее.

Ветер

Ма говорит Люси, что та должна сказать, будто она упала на плиту, когда упаковывала вещи. Это почти не имеет значения – когда ба и Сэм возвращаются этим вечером, они слишком заняты: нужно привести нового мула из потайного места за сараем с инструментами, нужно загрузить новый фургон.

Сэм переносит кресло-качалку ма через порог, и в этот момент внутрь врывается порыв ветра, своей яростью чуть не опрокидывая Сэм. Ветер с материка со звуком плещущей воды.

Тем не менее они трогаются в путь, пригибаясь на ветру. Они двигаются мимо шахтерских хибарок, по главной городской дороге, люди смотрят на них, не таясь. Они добираются до дороги, ведущей из города, и видят, что дорога затоплена. Вода и слякоть от берега до берега – настоящая река. Океан.

До них уже несколько недель доходили слухи, что затоплена вся долина, на прежде сухой земле появляются многие сотни озер. Теперь ветер надул сюда бурую воду, перекрыл тропинки, ведущие в город и из него. Они в ловушке.

– Вода завтра спадет, – заверяет их ба, когда они возвращаются в свою хибарку, которая теперь выглядит еще более удручающей, чем обычно. Свечной огарок мигает на пустом столе – они оставили клеенку, тарелки, бóльшую часть вещей в фургоне.

– На следующей неделе, – говорит он, когда наступает завтра. – Эта погода – не что иное, как цепочка невезения. Пройдет.

Глаза ма пустеют, как глаза пойманного кролика. Она отворачивается при слове «везение».

Шакалы идут за наводнением. Вскоре они окружают город, их вой вплетается в вой ветра. Люди говорят, что зверей тянет на шахты, часть которых снова охвачена огнем, хотя другая часть затоплена. Ветерок с запахом угля. Один только ба не винит шакалов. Он зол на закупоренные реки и срубленные деревья, на малую дичь, которую истребляют до полного исчезновения, на шахты, которые до такой степени разрушили склоны холмов, что почва стала текучая, как чернила. «Би цзуй»[73], – осаживает его ма. Говорит, чтобы он не будил лиха.

* * *

Люси не может уснуть. Когда она все же засыпает, ей снится потерянная крупинка золота. Каждый день она появляется в новом месте: в разинутой пасти шакала; пришпиленная к шляпе хозяина шахты, над изображением Люси с подписью РАЗЫСКИВАЕТСЯ, воткнутая в шею ма, а вот она подмигивает из кровоточащей огнестрельной раны на месте глаза ба. Она просыпается, хнычет и всю оставшуюся часть ночи смотрит на дверь.

Никто из плоти и крови не появляется. Страх перед зверьем вынуждает людей оставаться дома. Шахта закрывается на неопределенный срок, все ее туннели теперь затоплены. Ба и ма спорят о том, что делать дальше. Ба хочет отправиться в путь и плыть на своем фургоне по дороге, но ма говорит, что ветер повалил несколько дубов и наверняка сдует их с дороги. Ма говорит: «Ребенок, ребенок, ребенок». Он должен появиться уже совсем скоро. В любой день.

Они оседают дома и ждут вместе со всеми остальными. Долина превратилась в бурую чашу, начинающую закипать.

Повсюду вывешивают объявления.

КУПЛЮ

Шкуры шакалов

Вознаграждение $1

Стаи людей бродят ночами по холмам, это прежние шахтеры, которые в отчаянии ищут любой заработок. Сэм предлагает присоединиться к охоте, надоедает всем, пока ма не кричит, тряся ее руку: «Почему ты не можешь быть хорошей девочкой?»

* * *

Хотя мужчины и отстреливают шакалов, их число только растет. Шакалий вой стоит в ушах у людей. Тучи настолько черны, что кажется, будто из неба вырезаны громадные лоскуты, ветер погоняет их, воздух словно барабан, готовый лопнуть, хотя дождя еще нет. Детям не поручают никаких работ вне дома.

Воздух в хибарке сгущается. У Сэм, запертой в доме, случаются приступы повышенной подвижности, она то колотит пятками по стенам, то час за часом гоняется кругами ни за чем. Ма устает ее ругать – остановить Сэм невозможно, а потом и ребенок начинает сучить ножками. Ма лежит целыми днями, разговаривает с ребенком. Она уговаривает его поспать еще. Оставаться внутри ее.

Ба возвращается с новостью о том, что цены на продукты подскочили до небес, люди болеют от грязной ручьевой воды. Шахтеры выстраиваются мрачными очередями перед гостиницей, владелец которой объявил о вознаграждении. Никому за шкуры так еще и не заплатили.

* * *

А потом пропадает ребенок.

Ба и ма перешептываются. Но подробностями не делятся. Они говорят, это не для детей, говорят, что не хотят, чтобы Люси и Сэм мучили кошмары. Люси не рассказывает им, что ее и без того преследуют дурные сны.

* * *

Той ночью воет какой-то человек, к нему присоединяются шакалы. Звук такой скорбный, что можно подумать, будто именно они и пропали.

Кровь

Люси знает, что шакалов они смогут пережить, потому что такое уже случалось.

Как-то ночью между одним городком и другим, между одной шахтой и следующей, семья натолкнулась на ряд навозных куч поперек дороги, которые лежали как предупреждение. Кучи были такие свежие, что над ними поднимался пар. Их старая мулица споткнулась. Ее нога треснула так громко, что этот звук расколол ночь.

Из ее горла вырвался кошачий звук. Три года владели они уже этим кротким животным, и никто никогда не слышал ее плача. Ее вращающийся глаз нашел Люси.

Они двинулись дальше. Их единственный оставшийся мул тяжело дышал, он теперь двигался быстрее – из-за страха и уменьшившегося груза. Дополнительная провизия была скинута в траву. Вой шакалов становился все ближе, потом прекратился. Тишина еще страшнее, чем вой. Семья поспешила дальше.

* * *

В первый день грозы, когда на небе ненадолго появляется просвет и кости ребенка поднимаются на поверхность вздувшегося ручья, шакалы, которые все же входят в хибарку, вовсе не те шакалы, которых ждала Люси.

По существу, они похожи на людей. У одного каштановая борода, у другого – рыжая, как волосы пропавшей девочки. В них есть что-то знакомое, Люси, вероятно, не раз видела их в слабом свете раннего утра на шахте. И только шкуры на их плечах звериные, издают влажный, едкий запах.

И вооружены они, как люди.

Они вламываются в дверь, прежде чем ба успевает схватить револьвер. Стук дождя по крыше скрывал их приближение до того момента, когда уже стало поздно. Каштановый шакал приказывает ба сесть на стул. Рыжий шакал подталкивает Люси и Сэм к плите. Ма на матрасе под грудой множества одеял остается незамеченной.

– Мы хотим чего-нибудь поесть, – говорит каштановый шакал.

Странно, что дикое существо может говорить так вежливо. Он напоминает гостя в комнате учителя Ли. Ба сыплет проклятия, когда рыжий сбрасывает с плиты сковородки и тарелки. Он руками вытаскивает из кастрюли холодную тушенку, хрящи хрустят у него на зубах, длинный осколок кости он выплевывает на пол. Кусочки мяса падают с его губ на Люси и Сэм.

Сэм издает предупредительный рык, ее грудная клетка вибрирует. Люси крепко хватает ее за руку. Оберегает от опрометчивых поступков.

– Похоже, у вас припасов более чем достаточно, – говорит каштановый, просматривая их провизию. Картошка, мука, сало: все изобличительное. – Некрасиво это, когда большинство из нас голодают. Некрасиво это, что вы сидите тут богатенькие в тепле, когда остальные вкалывают. Да нам семьи приходится отправлять на поиски золота, чтобы купить еду. Ты, кажется, что-то знаешь об этом.

Проклятия ба смолкают.

– Моя маленькая девочка пошла туда, – вскрикивает рыжий, его голос, как бьющееся стекло.

Он вскидывает руку в сторону приоткрытой двери. Давно ожидавшаяся гроза наступает серой пеной, плюется злобными каплями, как дети в школьном дворе. Как рыжеволосая девочка плевала когда-то в лицо Люси, пока травля ей не надоедала. Взгляд рыжеволосого пронзает Люси насквозь, он словно читает ее мысли.

– Настоящий позор, – говорит каштановый, тыча винтовкой в больную ногу ба.

– Всего этого можно было бы избежать, если бы мы знали, откуда появилась та крупинка золота, которую мы нашли. Дочке моего брата не пришлось бы бродить где попало.

Рот ба остается закрытым. Упрямство, которое унаследовала и Сэм, – он не вымолвит ни слова.

– Я бы сказал, что эта сделка кажется мне справедливой, – говорит каштановый шакал. Обескураженное молчание, потом Люси понимает, что рыжий устремляет безумный взгляд на Сэм. Сэм, которая от ярости чуть ли не раскалилась.

Голос отказал Люси, но ноги не лишились способности двигаться. Это ее вина. Она взяла из дома драгоценную вещь. Она делает шаг – полшага, неуклюжая от страха. Этого достаточно. Рыжий теперь хватает ее.

На лице ба ярость и страх – он видит, как рыжий шакал тащит Люси к двери. Она спрашивает себя: которое из этих двух чувств возьмет верх, заговорит ли ба. Она никогда не узнает. Потому что Сэм бросается на рыжего шакала, вонзает в него недавно выплюнутый им обломок кости.

Шакал взвывает, отпускает Люси. Тянется к Сэм.

Сэм маленькая и коварная, загорелая и сильная после многих дней, проведенных на золотоносном поле. Рыжий шакал размахивает ножом, а Сэм увертывается и танцует. Каштановый шакал размахивает винтовкой, но не может стрелять – боится попасть в напарника. Сэм перехватывает взгляд Люси через всю комнату. Как это ни невероятно, но Сэм ухмыляется.

И тут рыжий хватает Сэм не за руку, а за длинные каштаново-черные волосы.

Ба вскрикивает. Люси визжит. Но шакал слышит третий голос. Голос, похожий на завывание огня в дымовой трубе, жаркий в промозглом доме.

– Стой! – говорит ма, с трудом поднимаясь. Одеяла падают с нее. Оживает ее огромный живот, похожий на часть холма. А потом она обращается к ба, к одному только ба: – Ба цзинь гэй тамэнь. Ни фа фэнлэ ма? Яо чжаогу хайцзы. Жуго вомэнь цзя жэнь аньцюань, на цзю цзугоулэ[74].

Для остальных этот язык – тайна за семью печатями. Слова произносятся так быстро, что вполне могут быть бессмысленной скороговоркой или визгом дождя. Впервые в жизни Люси понимает, что язык, которым понемногу делилась с ними ма, был не только детской игрой.

Лицо ба обмякает, его плечи сутулятся, когда рыжий шакал подходит к ма и бьет ее с такой силой, что у нее трескается губа.

– Говори по-человечески, – шипит он.

Ма спокойно прижимает руку к груди. Она вытаскивает носовой платок из мешочка под платьем, прижимает его к кровоточащей губе. Когда она бросает окровавленную ткань, ее губы сомкнуты, правая щека от удара распухла, как у белки.

Больше ма ничего не говорит. Молчит, когда шакалы спрашивают, где спрятаны деньги, молчит, когда они размышляют, не отрезать ли им язык ба, молчит, когда они режут котомки и рвут их одежду, разбивают склянки с целебными настойками в сундуке. Этот горько-сладкий запах смешивается с вонью шакалов. Ма молчит, даже когда они находят первый спрятанный мешочек и принимаются разносить на части хибарку и фургон в поисках остального. Ма не смотрит на них, не смотрит на ба, на Сэм, на Люси. Ма смотрит на открытую дверь.

* * *

Наконец шакалы сбивают семью в кучу и прощупывают их в поисках золота. Шакалы извлекают мешочек из впадинки между грудей ма, выворачивают наизнанку – пусто. Ба закрывает глаза, словно это зрелище может его ослепить.

* * *

– В тех холмах есть еще, – говорит ба, когда они сидят в руинах своего дома. Матрасы разодраны, одеял не осталось, не осталось подушек, лекарств, тарелок, еды, золота. Увели нового мула и новый фургон. Почти шесть месяцев провели они в этом городе, а стали еще беднее, чем в день своего приезда. – Мы найдем еще. Может быть, еще шесть месяцев. Может быть, год. Он все еще будет младенцем.

Но ма хранит молчание.

Спят они все вместе – вчетвером. Люси и Сэм цепляются друг за друга в середине, ма и ба – по бокам. Ма легла, отвернувшись от Люси, отгородившись от нее спиной. В эту ночь никто не перешептывается.

* * *

На следующий день гроза усиливается, Люси собирает то, что можно собрать, зашивает то, что можно зашить, готовит еду из того, из чего можно приготовить, – свиных шкурок, завалявшихся в темном углу, остатков муки, которую ей удалось наскрести, хотя и с песком.

Сэм помогает. Сэм по собственной инициативе чистит и укладывает, протирает и сортирует. Голос ее тела звучит непримиримо. В остальном в хибарке стоит тишина. Ма лежит ничком, молчит, хотя опухоль на ее щеке спала. Ба без конца ходит по комнате.

А потом опять стук.

На сей раз ба открывает дверь с револьвером в руке. Но видит только клочок бумаги, привязанный к дверной ручке. Темные фигуры спешат прочь под дождем.

Люси читает слова вслух. Ее голос сжимается с каждым предложением.

Это сообщение о новом законе. Уже одобренном в городе. Вскоре его предложат и на всей остальной территории. Ба впадает в бессильную ярость во время чтения, снова рвет то, что уже разорвано.

Сила шакалов не в украденном ими золоте, не в их оружии. Их сила в этой бумаге, которая забирает у семьи будущее, даже пока оно еще не выкопано. Эти холмы могут утопать в золоте, но ни самая малая его частичка не будет принадлежать им. Они могут держать его в руках, проглотить его, но золото все равно не будет принадлежать им. Закон лишает прав владения золотом всех, кто не родился на этой территории.

* * *

Как они пережили нападение на фургон много лет назад?

Они его не пережили. По крайней мере, не все. Они оставили мулицу, не стали ни пристреливать, ни хоронить ее. Ма тогда ни слова не сказала о серебре или воде.

– Бе кань[75], – сказала ма, когда они пустились наутек.

Но Люси оглянулась. С десяток горящих глаз прожигали тьму, стая приближалась. Живая мулица была отвлекающей жертвой. Все это Люси могла вынести – она уже видела мертвечину в больших количествах. Но дрожь пробирала ее от того, как уверенно держала голову ма. Пока все оглядывались на верную мулицу, одна лишь ма исполняла собственную команду. Она прикусила губу, и кровь обагрила ее зубы. Скорее всего, ей было больно. Но ма никак это не показала и ни разу не оглянулась.

Вода

Он родился в третью ночь грозы.

Тот маленький ручеек, что вытекал из древнего озера, помнит свою историю и разбухает. Почувствовавшие влагу люди, спящие в долине, видят один и тот же сон: стаи рыб настолько густые, что затмевают свет. Морская трава выше деревьев.

На краю долины, на более высокой ее части, где стоит хибарка, ма корчится на изрезанном матрасе. Шесть месяцев ба хвалил ребенка за его сильный характер. За то, что делало его мальчиком. Теперь он клянет его. Он берет ма за руку. Она смотрит на него глазами, горящими такой болью, что кажется, они полны ненависти.

Ба уходит за доктором. Посмотрев на пульсирующий живот ма, уходит и Сэм. Говорит, что ей нужно собрать инструменты в сарае.

– Девочка Люси, – рычит ма, когда они остаются вдвоем. Глаза у нее закатились куда-то на лоб, зубы сжаты, губы приоткрыты. Это ее первые слова после ухода шакалов, хотя ее щека исцелилась так быстро, будто ничего и не было. – Поговори со мной. Отвлеки меня. Чем-нибудь. – По ее животу пробегает рябь. – Шоу![76]

– Это моя вина, – говорит Люси, она спешит, потому что боится струсить и замолчать. – Я взяла золотинку – хотела показать учителю для его исследования… я хотела принести ее назад… это была только крупинка… но я упала и потеряла ее.

Как и бессчетное число раз прежде, ма молча выслушивает тайну Люси.

– Я хочу сказать, – шепчет Люси в жуткой тишине, – я думаю, те люди, которые вломились в дом, они взяли ту крупинку. Я видела кого-то. Когда упала. Это я во всем виновата, ма.

Ма начинает смеяться. Ее смех ближе к ярости, чем к радости, он всепоглощающий. Люси снова думает об огне. Вот только что горит?

– Бе гуань, – говорит ма. Она переводит дыхание, ее горло сводят судороги, как это было, когда она только начинала болеть из-за ребенка. – Это не имеет значения, девочка Люси. Какая разница, кто это был? Они все нас ненавидят. Бу нэн[77] винить себя в нашем невезении. Это называется правосудием в этой гоу ши части земли.

Ма показывает на разбитую дверь и дальше – на холмы, где безликие люди прячутся в каждом доме, за каждым окном. Ненависть ма настолько сильна, что может поглотить их всех.

– Прости, – повторяет Люси.

– Хэнь цзю ицянь[78] я делала кое-что и похуже, не имея никаких дурных намерений. Когда я была молодая, я думала, мне известно, что хорошо для каждого. Ты напоминаешь мне меня. Брюхо, полное ненависти.

Но это про Сэм. Люси не злая. Она добрая.

– Гао суво, девочка Люси, моя умненькая, почему твой ба не послушал меня, когда пришли эти люди? Я все пыталась понять. Чжи яо, дай этим людям несколько мешочков, и они оставят нас в покое. Я знаю таких. Ленивые. Ты ведь слышала, как я ему сказала. Дуй бу дуй?

Ма выворачивает руку Люси. Люси в ответ может только жалко произнести:

– Ты говорила слишком быстро, ма. Я тебя не поняла.

Ма моргает.

– Ты меня… не поняла? Во дэ ма, нюй эр. Моя собственная дочь не может меня понять.

Очередная волна боли скручивает ма. Когда боль отпускает, голос ма звучит не так уверенно.

– Мэй веньти, – выдыхает ма. – Учиться никогда не поздно. Идин [79]отдадим тебя в настоящую школу. Дома.

– Или… Ма, а что, если нам уехать на восток? Учитель Ли говорит, там школы лучше. Цивилизация. И я уже научилась кое-чему из книг…

Сверкает молния. Раз, еще раз, одна за другой. Когда вспышки прекращаются, Люси моргает, ослепленная. Ощущение такое, что в комнате стало еще темнее, как потемнело и лицо ма. Гнев прошел. Осталась только печаль, которая преследует красоту ма. Ее боль.

– Она вцепилась в тебя когтями, – говорит ма. Ее пальцы сжимают руку Люси. – Эта земля застолбила тебя и твою сестру – вас обеих, ши ма?[80]

Так говорит ба. Шакалы и их закон говорят иное. Откуда Люси знать, если ни в каком другом месте она не жила? Она не может ответить.

– Ты мне делаешь больно, ма. – Рука ма меньше руки ба. Изящная, когда в перчатке. Но хватка ее сильнее. – Мне больно!

– Ни цзи дэ[81], что ты говорила, когда мы ходили к твоему учителю? – ма отпускает руку Люси. Она сжимает мешочек под платьем. Хотя теперь он, вероятно, пуст, и шакалы ничего не нашли внутри, ма, кажется, получает от этого мешочка некоторое утешение. – Ты хотела пойти одна. Ты сказала, что тебе не нужна… – Голос ма ломается. Она гладит щеку Люси. Прикосновение такое знакомое, что Люси может – и будет это делать долгие годы – вызывать это ощущение, закрыв глаза. Ма задерживает Люси на затянувшееся мгновение, потом отпускает. Они слышат стук из сарая.

– Иди, помоги Сэм, – говорит ма. – Ликай во, нюй эр[82].

Это ее последние слова, обращенные к Люси.

* * *

К тому времени, когда возвращается без доктора ба, ма теряет все слова. Люси и Сэм стоят на коленях у матраса, мокрые от пота и какой-то странной воды, но ма их не видит.

Ба рычит. Он тащит Люси и Сэм в сарай, говорит, чтобы они сидели там. Они засыпают, прижавшись друг к другу – так теплее. В их сновидениях визжит ветер и ма…

Они просыпаются и видят невероятное солнце.

Люси стоит и смотрит. Крыша сарая отсутствует. Внизу долина родила озеро. Исчез ручей, исчезли хибарки шахтеров. На Южной стороне видны только крыши. На крышах сгрудились люди. Их хижина, стоящая вдали от других, отодвинутая на край долины на непригодную для жилья землю, единственная осталась целой.

И тут они видят ба – он идет к ним. Его грудь в грязи и крови – запах ужаса.

– Ребенок родился мертвым. Я его похоронил. А ваша ма…

Люси открывает рот. На этот раз ба не называет ее да цзуй. Не говорит, чтобы она помолчала. Он закрывает ее рот ладонью. Они оба замирают, как озерная вода. Его мозоли скребут по ее зубам.

– Ни слова больше. Ни одного твоего треклятого вопроса. Тин во?

Ба ведет их к берегу озера. Он толкает их в воду, и руки у него твердые. На лице Сэм – паника, на губах пенится слюна. Люси плывет легко; она пустая. Она помогает Сэм. Ба не смотрит на них. Сам он долгое, долгое время остается под водой, преподавая им какой-то урок. Скорее всего, урок выживания. Или страха. Или ожидания. Он так никогда и не скажет – какой.

Ба, который наконец появляется на поверхности – вода струями льется с него, – другой человек. Люси еще несколько недель не вполне отдает себе в этом отчет, пока не начинают действовать кулаки.

* * *

Что они теряют за эту трехдневную грозу:

Крыша сарая.

Платья.

Ребенок.

Лекарства.

Три книги со сказками.

Смех ба.

Надежду ба.

Инструменты золотоискателя.

Золото в доме.

Золото на холмах.

Все разговоры о золоте.

Ма.

И хотя они узнают об этом только через несколько лет, они теряют девичество Сэм. Оно выметено и выскоблено раз и навсегда. Исчезло так же, как исчезло тело ма. Сэм, которая выплывает из озера, не отжимает досуха свои длинные волосы, не расчесывает их сотней заботливых движений. Сэм обрезает их. «Траур», – говорит Сэм, хотя ее глаза блестят. Отмытое солнце ярко отражается стриженой головой Сэм. Люси потеряла одного брата, но приобрела другого: в эту ночь рождается Сэм.

Часть третья

XX42 / XX62

Ветер Ветер Ветер Ветер Ветер

Девочка Люси.

Солнце сползает по этим холмам, и вот – ты сползаешь тоже. Я знаю эту усталость до мозга костей, усталость, которую вы с Сэм, вероятно, чувствуете в дни бегства. Я знаю, что такое бежать, когда ты слышишь у себя за спиной дыхание твоего прошлого, когти, торчащие из тьмы. Я не жестокий человек, что бы вы ни думали.

Девочка Люси, сколько раз я хотел дать тебе спокойную, легкую жизнь. Но, если бы я сделал это, мир пережевал бы тебя, как пережевал эти бизоньи кости.

У меня теперь нет другого времени, кроме ночи, и этот ветер – единственная разновидность голоса. Твои уши в моем распоряжении до восхода солнца. Еще не слишком поздно.

Девочка Люси, теперь осталась всего одна история, которую стоит рассказать.

* * *

Каждая душа на этой территории знает год, когда первый человек извлек золото из реки, и вся страна замерла, сделала вдох, который засосал в себя фургоны со всего запада. Всю твою жизнь ты слышала, что история начинается в 48-м. И, когда люди рассказывали тебе эту историю, ты хоть раз спросила – почему?

Они рассказывали эту историю, чтобы заткнуть тебе рот. Рассказывали, чтобы заявить свои права на нее, чтобы сделать ее своей, а не твоей. Они говорили это, имея в виду, что мы появились слишком поздно. Воры – так они нас называли. Они говорили, что эта земля никогда не будет нашей.

Я знаю, ты любишь, чтобы слова были записаны и прочтены учителем. Я знаю, ты любишь все аккуратное и красивое. Но пора тебе выслушать истинную историю, а если она доставит тебе боль… что ж, ты, по крайней мере, станешь сильнее.

А теперь слушай. Скажи себе, что это ветер дует тебе в уши, если не можешь по-другому, но я полагаю, эти ночи принадлежат мне, пока вы не похороните мое тело.

Та история, что в твоих книгах, – абсолютная ложь. Золото нашел не мужчина, а мальчик твоих лет. Двенадцати. И было это не в 48-м, а в 42-м. Я знаю, потому что нашел его я.

* * *

Правильнее сказать, это Билли первым прикоснулся к золоту. Билли был моим лучшим другом, мужчиной лет сорока, хотя сказать точно было трудно, а он, конечно, не распространялся на этот счет. Сегодня люди назвали бы его помесью: ма его была из индейцев, а ба – одним из тех маленьких, темных бакеро, пришедших через южную пустыню. Они дали Билли два имени: одно – непроизносимое для большинства людей, а другое – для большинства произносимое, еще они дали ему кожу цвета свежесодранной коры толокнянки. И кожа его сияла в реке, когда он ловил руками рыбу.

Что-то сверкнуло в темно-красной руке Билли ярче, чем рыбья чешуя. Я закричал.

Билли протянул мне такой хорошенький желтый камушек, который показался мне слишком мягким, чтобы от него была какая-то польза, а я уже вышел из того возраста, когда интересуются такими игрушками. Я пропустил его между пальцев, и он упал в воду. И, падая, он поймал луч солнца, отразил его прямо в мой глаз. После этого я несколько минут видел пятна на холмах.

Клянусь, золото тогда подмигнуло мне, словно знало что-то такое, чего не знал я.

Это было в сорок втором, хотя на стоянке, где я вырос, его так не называли. Как мы не называли наши холмы Западом. Запад относительно чего? Это была просто наша земля, а мы были просто люди. Мы кочевали между океаном с одной стороны и горами с другой.

На стоянке, где я рос, было полно Билли. Я имею в виду стариков, тихих таких, и имен у них было больше одного. Они не любили говорить о прошлом. Мне удалось разузнать всего ничего – они принадлежали к остаткам трех, может быть, четырех племен, теперь перемешавшихся, старики да калеки, слишком упрямые или усталые, чтобы перебираться вместе с остальными на новые охотничьи земли. Когда многие из них были мальчишками, к ним пришел священник, наградивший их новыми именами и оспой, которая убила половину племени. Священник дал им и общий язык, которому они научили меня. На стоянке собрались всевозможные изгои и бродяги, твоя мать назвала бы их дурной компанией. И, конечно, чистых носовых платков в карманах они не носили, но была у них доброта или что-то вроде усталости, казавшейся почти добротой. Слишком многие из них видели разрушение.

И все же холмы были хороши своим изобилием, когда я рос. Маки во влажный сезон, жирные зайцы – в сухой. Ягоды толокнянки и дикий щавель, который заменил шахтерам латук, и волчьи следы в руслах ручьев. Зелень всегда в избытке. А если спросишь, как я туда попал, – то я скажу, что о себе, как и о местных стариках, я знал мало. Племя меняло кочевье, занималось по пути собирательством, а меня они нашли на побережье: новорожденный, которому от роду было несколько часов, я лежал и плакал в одиночестве, мои ма и ба лежали мертвые рядом. На их одежде остались пятна соленой воды.

Один раз я спросил, как они узнали, что это мои ба и ма – ведь они были мертвы, а мертвецы не говорят. Он прикоснулся к моим глазам. Потом приложил пальцы к уголкам своих, оттянул их, так что они сузились.

Вот в чем дело, девочка Люси: как и ты, я никогда не рос среди людей, которые были бы похожи на меня. Но это не оправдание, и ты им не пользуйся. Если у меня и был ба, то он был солнцем, которое согревало меня большую часть дней, и лупило меня до седьмого пота в другие дни; если у меня и была ма, то она была травой, на которой я мягко спал. Я вырос на этих холмах, и они воспитали меня: ручьи, каменные уступы, долины, где дубы росли так густо, что казались единым целым, но позволяли мне, тощему и ловкому, проскальзывать между стволов и проникать в пустую середину, где ветки сплетали зеленый потолок. Если я принадлежал к какому-то народу, то я видел их лица в зеркалах луж, вода которых была так прозрачна, что показывала точную копию этого мира: еще один ряд холмов и небо, другого мальчика, смотревшего на меня такими же, как у меня, глазами. Я вырос, зная, что принадлежу этой земле, девочка Люси. Ты и Сэм тоже, и не важно, как вы выглядите. И не позволяй никому с исторической книгой говорить тебе что-то другое.

* * *

Но я отошел от главного. Ни к чему останавливаться на мелких историях, которыми я тебя всегда кормил, потому что ты была ребенком.

Да, теперь все изменилось. Ты считала меня жестоким? Теперь ты знаешь правду, стоящую за этим: мир куда как жестче. Это несправедливо, но у тебя и Сэм время для взросления измеряется не годами. Может быть, только эти ночи и есть у вас. Может быть, только то, что я могу тебе рассказать.

Шли годы, и я почти забыл про тот желтый камень. До одного дня в сорок девятом году, когда мы проснулись под громкий шум, потом возникли облака пыли, потом вода в реке рядом с нашей стоянкой побурела, потом почернела. Мы проснулись, когда вокруг появились фургоны с людьми, когда стали падать деревья под ударами топоров и расти здания. Старики с моей стоянки не желали обращать на это внимание, пока уже не стало слишком поздно. Не осталось ни рыбы в реках, ни дичи в лесах для охоты, для еды. Они не стали сопротивляться – они ушли. Кто-то отправился на юг, кто-то перевалил через горы, некоторые направились в прохладные травяные болота ждать смерти. Понимаешь, разрушение было слишком велико.

Один Билли остался со мной. И, как и в 42-м, мы отправились на поиски золота.

Но слишком поздно. Легкое золото уже все выбрали. А для добычи того, что осталось, требовались целые команды людей и телеги с динамитом. Нам пришлось мыть посуду, подметать в салунах. Помогло то, что Билли научил меня писать.

Казалось, я проснулся в 49-м и все мои мечты были о золоте: о том, как оно подмигнуло мне, проскользнув мимо моих пальцев, семь лет назад. Я стал планировать, когда научился это делать. Нашел несколько крупинок, которые ничего не стоили.

Я видел, как жестоко владельцы шахт – «золотые тузы» – обходятся со своими работниками. Люди теряли ноги во время взрывов, их заваливало породой. Люди стреляли друг в друга, воровали, устраивали поножовщину, голодали, когда не было ни денег, ни еды. Десятки людей каждый месяц разворачивались и уходили на восток. Но вместо них приходили сотни других. И лишь немногих ждала удача, немногие становились золотыми тузами.

Однажды вечером в пятидесятом году один из таких золотых тузов, владевший самыми крупными шахтами – самый жирный и богатый из всех, – зашел в салун.

– Эй, ты. Иди сюда. Нет, не ты. Ты, парнишка с забавными глазами.

Билли остался стоять, где стоял. Я подошел.

– Это у тебя настоящие глаза, парень? Или ты какой-то недоумок?

Вблизи я видел, что этот богатей, несмотря на весь свой жир, ненамного старше меня. Я ему сказал, что я никакой не недоумок, руки, сжатые в кулаки, я держал за спиной. В тот год я узнал о том, что можно говорить кулаками вместо слов, когда люди недоброжелательно смотрят на меня. Это позволяло мне не повторяться. Но человек передо мной был не один. За его спиной стоял вооруженный провожатый в черном.

– И ты умеешь писать? Читать? Только не ври мне.

Я сказал ему, что меня научил Билли. Я подозвал Билли, но богатей даже не посмотрел на него. Он сказал, что у него есть работа для меня. Молодой и мягкотелый, каким я был, я не спросил у него, почему он выбрал меня. Пусть это будет тебе уроком, девочка Люси. Всегда спрашивай «почему». Всегда узнавай, что именно им нужно от тебя.

Золотой туз сказал, что настанут времена, когда холмы будут выхолощены. Когда люди будут приезжать с семьями и обосновываться здесь. Им понадобятся припасы. Дома. Еда. Он хотел проложить на Запад железную дорогу, соединявшую долины и океан. Для этого ему требовались дешевые рабочие руки. И он получил целый корабль рабочих рук.

Конечно, сказал я ему. Я могу отправиться на побережье и привезти его рабочих. Конечно, я могу поговорить с ними от его имени.

По правде говоря, я едва понимал половину из того, что говорил тот богатей. Я никогда не видел поезда, не знал пути к океану, о котором он говорил, не знал, откуда взялись эти рабочие руки. Но я понимал, что у него есть власть. Я не задавал вопросов. У него были золотые часы размером с мою ладонь – он ими поигрывал, разговаривая со мной. Он был достаточно жирен, чтобы я мог прилипнуть к его богатству, как клещ. Через него я смог понять, чтó выскользнуло из моих мальчишеских пальцев, чтó всегда принадлежало мне – разве не мы с Билли первыми прикоснулись к золоту?

Я попросил его разрешить и Билли отправиться со мной. Я сказал ему о том, что Билли верный, предусмотрительный, у него сильные руки и он отличный следопыт. Я видел – я почти его убедил, но сам Билли и погубил свой шанс. Билли сказал, что он предпочтет остаться.

Я так никогда толком и не получил от него ответа, почему он отказался. Билли был молчуном. Он только сказал, что никуда не поедет. Что мне лучше отправляться одному. Когда я спросил почему, он прикоснулся к моим глазам. После того вечера я его больше ни разу не видел.

Девочка Люси, я тебе говорил. Я давно понял: прежде всего семья. Больше никто не имеет значения.

* * *

Встречать со мной корабль отправились два провожатых, нанятых богатеем. Я тогда в первый раз сел на лошадь, девочка Люси, а делал вид, будто знаю, что такое верховая езда. Вся задница была у меня в крови, пока там не образовались мозоли.

Следом за нами в путь по тропе отправились груженые фургоны, ехали они медленно. Они несколько недель спустя присоединились к нам на берегу океана. Золотой туз сказал, что я должен обучить две сотни людей, пока мы будем ждать. Я не спросил, чему я должен их обучить.

Наемные провожатые в черном разговаривали в основном между собой. Они разбивали стоянку по ночам на некотором расстоянии от того места, где устраивался я, и ни разу не пригласили меня присоединиться к ним – не то чтобы меня это как-то волновало, я предпочитал мою постель и одиночество. Я почти ничего не помню из тех двух недель, что мы добирались до океана, я видел только одно – мое будущее богатство. Мои глаза были настолько ослеплены, что я не сразу понял, кто сходит с того корабля.

Две сотни людей, похожих на меня.

Глаза такой же формы, как у меня, носы, как у меня, волосы, как у меня. Мужчины и женщины, некоторые почти дети, они тащили за собой свои сундуки и сумки, на них были забавные одеяния. Я начал их пересчитывать.

И вдруг я увидел твою ма.

Ты знаешь твою ма. Так что я не буду говорить, как она выглядела. Я тебе расскажу о том чувстве, которое вскипело во мне, когда она прошла мимо, чувство сродни тому, что возникает, когда ты после жаркого дня пути и жажды, ножом вонзающейся в твое горло, находишь родник. Когда ты предчувствуешь скорое утоление жажды. То самое чувство, которое, как я думаю, ты испытывала девочкой, когда приходила домой после целого дня игр в траве и видела приготовленную для тебя тарелку с теплой едой. Чувство уверенности, что кто-то назовет твое имя, – именно это я и испытал, когда наши взгляды встретились. Я знал: я почти добрался до дому.

Но моя голова крепко сидела на плечах, и я продолжал считать. Когда сошел последний, я насчитал сто девяносто три человека. Двое охранников смотрели на меня, я смотрел на моряка. Моряк вошел на корабль и вытолкал на палубу еще шестерых. Сказал, что один умер в пути.

Шесть последних были древними стариками и старухами, согнутыми, как деревья. Один господь знает, какой работы ждал от них золотой туз. Одна из старух упала на трапе. И догадайся, кто подбежал к ней и помог ей подняться.

Верно. Твоя ма.

Твоя ма смотрела прямо мне в глаза. Под ее взглядом я попросил моряка погрузить этих шестерых в фургон вместе с сундуками и сумками, привезенными двумя сотнями людей. Я подкупил моряка монеткой из тех денег, которые мне дал золотой туз на покупку продовольствия. Они попытались и твою ма погрузить в фургон, но она пошла пешком с остальными. Двое провожатых сели на лошадей, а я спешился и тоже пошел пешком.

* * *

Девочка Люси, ты всегда считала, что это твой старый ба выжимает все соки из семьи, хочет большего. Но выжимать соки начала твоя ма. Потому что в день прибытия корабля она приняла меня не за того, кем я был. Она приняла меня за золотого туза, который повелевает другими людьми. Она приняла меня за человека, который заплатил за корабль и работу. Она приняла меня за кого-то гораздо большего, чем я был. К тому времени, когда я понял, во что уверовала твоя ма, переубеждать ее было поздно.

В тот первый вечер я узнал, что мы говорим на разных языках.

Наш хозяин нашел сарай, в котором могли остановиться две сотни приехавших людей. В первую ночь я стоял на вахте снаружи и слушал их недоуменный галдеж. Кто-то из них сердито стучал в дверь, кричал на меня сквозь щели в стене. Может быть, они не ожидали, что будут под замком, что им придется спать на соломе.

Двое провожатых уже расположились чуть поодаль на берегу, но, услышав шум, пришли.

– Что с ними такое? – спросил тот из них, что был повыше. – Скажи им, чтобы успокоились.

Я был моложе этого парня и в те времена еще ходил на двух ногах. Я мог бы уложить его одним ударом. Но у него был пистолет, а у меня – нет.

– Выполняй свою работу, – сказал он. – Ту, за которую тебе платят.

Это сняло пелену с моих глаз. Я проглотил свои вопросы. Я ни одной душе не сказал, что не понимаю ни слова на том языке, на котором говорят эти две сотни людей. Я засунул эту тайну глубоко-глубоко, уложил рядом с мучительным воспоминанием о глупом мальчишке, каким я был, когда позволил золоту проскользнуть у меня между пальцев.

Я вошел внутрь и принялся звонить в колокольчик, какой вешают на шею коровам.

Ты знаешь, девочка Люси, что требуется от хорошего учителя? Не приятные слова и не красивые одежды. Хороший учитель – твердый учитель. Тин во[83]. Первый урок, который я выучил, состоял в том, что они не могут пользоваться словами, которые привезли с собой. Здесь не могут. Когда заговорил первый из них, я ударил его в челюсть. Заткнул ему рот. Чтобы чего-то добиться, девочка Люси, нужна сила.

«Рот», – сказал я, показывая на рот. «Рука», – сказал я, показывая руку. «Нет», – сказал я. «Тихо», – сказал я.

И мы начали.

В первую ночь: Учитель. Говорить. Сарай. Солома. Спать. Зерно. Нет. Нет. Нет.

В первый день пути: Лошадь. Дорога. Быстрее. Дерево. Солнце. День. Вода. Идти. Стоять. Быстрее. Быстрее.

Во вторую ночь: Зерно. Земля. Лежать. Рука. Нога. Ночь. Луна. Кровать.

В третий день: Стоять. Отдыхать. Шагать. Извини. Работа. Работа. Нет.

В третью ночь, когда мы добрались до места, где должны были начать строить железную дорогу: Мужчина. Женщина. Ребенок. Родиться.

* * *

В третью ночь, когда твоя ма нашла меня, я был свободен от вахты. Как она это сделала, я так и не узнал; когда я спросил у нее потом, она только рассмеялась и сказала, что женщина должна хранить свои тайны. Я не знаю, как она прошла мимо провожатого, стоявшего на страже. Думаю, у нее… были свои способы. Ее улыбка. В ту ночь я не очень об этом задумывался, хотя потом я много раз размышлял об этом.

В ожидании фургонов мы устроились на живописном клочке земли недалеко от берега. Когда дул ветер, мы чувствовали запах соли и видели, как поодаль сгибаются под невероятными углами кипарисы. Две сотни человек спали, запертые на ночь в старом каменном здании на гребне холма. Над домом возвышалась ржавая колокольня, а перед ним тек ручей. В полумиле от нас находились поросшие травой холмы, где оборудовали свою стоянку провожатые. А с другой стороны расположилось маленькое озеро, довольно милое, если не обращать внимания на насекомых и болотную траву. Это озеро я объявил своим.

Твоя ма подошла ко мне, когда я стоял и смотрел на озеро. Я надеялся увидеть отблеск золота в воде.

– Учить? – сказала твоя ма.

От неожиданности я так испугался, что чуть не упал. Она не сказала «извини», как я их учил. Она улыбнулась озорной улыбкой.

Твоя ма жаждала учиться. Не как другие из двух сотен, которые угрюмо смотрели на меня и видели во мне врага. Они ненавидели меня сильнее, чем провожатых, которые лупили их по щиколоткам зелеными ветками. Я думаю, они видели во мне предателя, видели, что мои глаза и лицо такие же, как у них, а потому ненавидели меня за это еще больше. Они перешептывались обо мне. Я, конечно, понятия не имел, что они говорят. А потому мне приходилось наказывать их за любые слова. За все слова. Иначе всякий порядок грозил рассыпаться в прах.

А это значит, что двести человек наблюдали за мной так же внимательно, как и охранники, а я старался изо всех сил превратить мое лицо в маску. Никто не должен был догадаться, как мало я знаю.

– Ты, – сказала твоя ма и показала на меня.

Потом она сложила чашечкой руки над своим животом. Она повторяла этот жест раз за разом. Я только отрицательно качал головой. Она издала что-то вроде разочарованного ворчания и схватила меня за руку.

Я считал ее хорошенькой и кроткой. Она была добра со стариками. Легко смеялась. Ее высокий чистый голос походил на птичий щебет. Но рука, ухватившая мою руку, могла больше, чем укладывать железнодорожные шпалы. Я вспомнил, что говорили провожатые, меняя друг друга на дежурстве: «Не поворачивайся к ним спиной. Они дикари».

Рука твоей ма была сильной, но ее талия, когда она заставила меня притронуться к ней, была мягче чего бы то ни было, к чему я прикасался после того, как потерял мою шапку из кроличьего меха, подаренную мне Билли. Она заставила меня провести рукой по ее талии, потом подтянула меня вплотную к себе – мы соприкоснулись боками. Она провела рукой по этой линии касания. Снова сложила руки чашечкой у живота. Показала на меня.

И все же я не понимал, чего она хочет.

Твоя ма положила одну руку на мою грудь, другую – на свою. Провела рукой по моей груди, моему животу. Ее рука остановилась у моих штанов. Уверен, она увидела румянец на моем лице.

– Слово? – сказала она, нажимая на свою грудь. – Слово? – повторила она, легонько проведя пальцами по моим штанам.

Я научил ее слову «мужчина». Научил слову «женщина». Когда она сложила руки чашечкой у своего живота, я научил ее слову «ребенок». Когда она опять показала на меня, я понял ее первоначальный вопрос.

– Я родился здесь, – сказал я ей.

Румянец еще не сошел с моих щек. У меня все еще слегка кружилась голова, когда я показал на мои холмы. Лицо твоей ма просветлело.

Я остыл только после того, как она ушла, и понял, что показал не в том направлении – в сторону океана. Она подумала, что мы происходим из одних мест. У меня не хватало слов объяснить ей, что это не так.

* * *

Я знаю, девочка Люси, ты считаешь меня лжецом. Но не смей никогда думать, что я глупец. Не думай, что я не замечал, как ты смотришь на меня в те вечера, когда я возвращался пьяным. Такое высокомерие с твоей стороны – смотреть на меня так, будто ты разбираешься в жизни лучше меня, смотреть на меня разочарованным взглядом.

И этот твой взгляд был так похож на взгляд твоей ма.

Твоя ма была во многом похожа на тебя. Она считала, что, если ты правильно одеваешься и правильно говоришь, это может изменить к лучшему мир вокруг. Она изучала меня и провожатых. Спрашивала, как называются рубашка и платье, спрашивала, что носят женщины в этой стране. Всегда старалась улучшить себя – твоя ма.

Понимаешь, твоя ма приехала в поисках богатства. Все две сотни человек приехали для этого. Там, дома, у твоей ма умер ее ба, потрошение рыбы погубило руки ее ма. Она была обещана в жены старому рыбаку, и, только сев на корабль, она избежала этой судьбы.

«Золотая гора», – сказала она мне тем вечером, когда поведала о своей матери, о рыбаке, о человеке в порту, который обещал им богатство здесь, за океаном. Мы тем вечером лежали в траве близ моего озера. Я смеялся до упаду, когда услышал: какой-то бедный учитель ошибся, назвав холмы горой.

Девочка Люси, я всю последующую жизнь сожалел об этом смехе.

Я, конечно, не мог сказать твоей ма, почему я смеялся. Не мог сказать, почему это так смешно – идея, будто две сотни человек могут разбогатеть. Она все еще полагала, что я могу воплотить эту их мечту в жизнь. Что корабль принадлежит мне, что в порту обещания им раздавал мой человек, что, когда прибудут фургоны, мы будем строить мою железную дорогу.

И потому я сказал нечто глупое. Я сказал, что смеялся над ее произношением слова «золото»: сказанного густым, как сироп, голосом, проглотившим половину звуков. Твоя ма зарделась и оставила меня той ночью одного.

Позднее я ловил ее на том, что она тренируется произносить это слово. «Золото золото золото золото золото».

В конечном счете твоя ма стала говорить красивее меня. И внешне она была красивее. Люди считали меня жестким, а ее мягкой. Мы вместе были хорошей командой. Равновесной, как в случае с тобой и Сэм. Но верь мне, девочка Люси, когда я говорю, что твоя ма была даже больше меня помешана на идее разбогатеть.

* * *

Твоя ма уговорила две сотни людей доверять мне. У нее было такое свойство: люди ее слушали, невзирая на то, что она была молодой и к тому же женщиной. Она была… знаешь, Сэм назвала бы ее диктаторшей. Как и ты, девочка Люси. Она была умная, а потому считала, что знает, как лучше. В большинстве случаев так оно и было, и она всех убедила в этом.

По настоянию твоей ма я стал есть вместе с ними, слушал, как они по углам болтают на своем языке. Я делал вид, что не слышу. Пока они не обращались ко мне напрямую, я их не замечал.

В любом случае много времени уходило на разговоры. Фургоны со стройматериалами для железной дороги опаздывали. Не могли прорваться, потому что за горизонтом полыхали худшие пожары, случавшиеся когда-либо на этих холмах.

Выяснилось, что, когда вы перекапываете ручьи и закупориваете реки, когда вы рубите деревья и их корни больше не удерживают почву, эта почва засыхает. Крошится, как остатки хлеба. Словно вся земля зачерствела. Растения умирают, трава спекается, а когда наступает засушливый сезон, от одной искры может загореться все вокруг.

Провожатые бранились и ходили туда-сюда. Они так чистили свои пистолеты, что казалось, собираются протереть металл до дыр. Но против пожаров мы были бессильны. Хорошо еще, что мы находились рядом с океаном, здесь воздух был напитан влагой. Пожары вроде бы ничем нам не грозили. Мы ждали.

В какой-то из дней начали появляться животные. Они перепрыгивали через ручей, через каменные стены здания – направлялись к воде. Кролики, исхудавшие от страха, мыши, белки, опоссумы. Птичьи стаи перекрывали сморщившееся красное солнце. Как-то раз молодой олень выпрыгнул прямо на меня – его рога пылали. На какое-то время наступило затишье, потом стали появляться более медленные существа: змеи, ящерицы. Целый день и целую ночь никто не мог ступить в траву – боялись змей. Даже провожатые оставили свою стоянку и спали в здании.

И последний, хотя и невидимый, появился тигр.

Я проснулся однажды и увидел следы лап на заболоченных берегах озера. Для волков отпечатки были слишком велики. Пожары придали небу такой ярко-красный оттенок, что я мог и ошибиться, но в душе я не сомневаюсь: оранжевая вспышка мелькнула в камышах.

Твоя ма пришла ко мне, зевая. Волосы у нее были растрепаны, но я никогда не видел ее красивее, чем тем утром, от нее пахло сном и тем, чем мы были по ночам. Я редко видел ее такой. Пожары вынудили ее бездельничать, и она принялась заниматься своими волосами. Она заплетала их в косички, закалывала, завивала, задавала бесконечные вопросы о том, как причесываются местные дамы. То же самое и с одеждой. Твоя ма достала нитки из своего сундука и стала перешивать свои одеяния, придавая им новые формы. Она уговорила и других женщин присоединиться к ней. Мне не хватило духу сказать ей, что им будет не до всех этих платьев, когда прибудут фургоны, когда они целыми днями будут потеть, укладывая шпалы.

Твоя ма хотела, чтобы я подружился со всеми остальными. Она высмеивала мое стремление к покою, дразнила меня за склонность к уединению. Некоторые люди рождаются одиночками, и их это ничуть не угнетает – таким родился я, и подозреваю, что и ты, девочка Люси, но твоя ма не понимала этого. Она донимала меня вопросами о моей семье, и я наконец сказал ей, что мои родители умерли. Она заставила меня поговорить с женщинами об одежде, вынудила присоединиться к группкам людей, игравших на деньги с соломинками. Она командовала мной.

По правде говоря, лица двух сотен людей не вдохновляли меня. У них были странные разговоры и странный язык, странной была и их манера называть друг друга жирными и выдергивать выбившиеся ниточки из чужих рукавов. И какое могло иметь значение наше внешнее сходство? Я пришел с холмов, а две сотни человек начинали трястись от страха, заслышав вой шакала. Они были мягкими людьми, верившими в кучу вранья, и я в них не нуждался. Я садился играть с ними, чтобы угодить твоей ма, а поскольку я часто выигрывал, я подозреваю, они позволяли мне играть с ними, чтобы тоже угодить ей. Я подозревал, что у твоей ма был любовник среди этих двух сотен, перед тем как они сошли на берег. Один человек из них постоянно с ней спорил, а другой постоянно пытался отдать ей часть своей еды. Она не говорила, а я не спрашивал. Имело значение лишь то, что она приволокла свой сундук к моему озеру и по большей части спала там.

Имело значение, девочка Люси, лишь то, что наступило время, когда глаза твоей ма смотрели только на меня.

Я многое забыл из того, что видел и знал в жизни: лицо Билли, цвет маков, как спать спокойно, чтобы не вскакивать со сжатыми кулаками и болью, которая уже начиналась у меня в плечах, как называется запах земли после дождя, какой вкус у свежей воды. И есть другие вещи, которые я забываю в смерти: что я чувствовал, занося кулак и слыша, как хрустнули костяшки моих пальцев при ударе, как хлюпала грязь у меня между пальцев ног, каково это – иметь руки и голову, но при этом голодать. Я думаю, настанет день, когда я забуду все о себе, после того как вы с Сэм похороните меня – я говорю не о моем теле, а о той малости, что осталась в вашей крови и речи. Но. Если даже придет день, когда от меня останется только ветер, бродящий по этим холмам, то, я думаю, этот ветер все еще будет помнить одну вещь и нашептывать про нее каждому стебельку травы: то, что я чувствовал, когда глаза твоей ма смотрели только на меня. Будь я человеком послабее, этот яркий взгляд испугал бы меня.

Как бы то ни было, но в то утро ма встала и увидела след тигриной лапы. Я обнял ее, решив, что она испугалась. «Тигр», научил я ее и начал описывать этого зверя.

Она сбросила мою руку и рассмеялась.

– Ты разве не знаешь? – издевательски спросила она.

Потом она нагнулась и положила ладонь на тигриный след. Ее глаза бросали мне вызов. Может быть, ты не поверишь, девочка Люси, но она поцеловала землю в этом месте.

– Удача, – сказала она. – Дом. – Она пальцем написала слово на земле. А потом она запела, со временем я узнал, что это тигриная песня. – Лао ху, лао ху[84].

Твоя ма сияла чистым озорством. Бесстрашная. Она не нарушила моего правила не говорить на ее языке, но она проверяла на прочность это правило, как тигр проверял озеро. Она писала на этом языке, пела. Она смеялась надо мной, а я пытался сообразить, что мне с ней делать.

Пожар за ее спиной, небо раскалено – мир горит, ее влажный рот и спутанные волосы, след зверя так близко, что он вполне мог загрызть нас ночью. И при всем этом она смеялась. Она была более шальной, чем все это, собранное вместе.

Что-то шевельнулось в моей груди. Ребенком я просыпался по ночам от дрожи в костях. Билли сказал, это тигриный рык: издалека его не услышишь, только почувствовать можно. Утром у озера из моей груди вырвался звериный рык. В этот день все то, что преследовало меня со времени прибытия корабля, чего я страшился ночами, прижимая к себе твою ма, набросилось на меня. Вонзило когти в мое сердце. После долгих недель соблюдения правила я произнес первое слово на языке твоей ма.

Я слушал, как говорят эти две сотни людей. Их ругательства дались мне проще всего. Но я слышал и слова любовников.

«Цинь ай дэ», – сказал я твоей ма. Сказал наобум. Я не знал точно значения этих слов, пока не увидел его в ее глазах.

* * *

Мягкость одолела меня, как гниение одолевало дубы в один год, когда я был мальчиком. То, что казалось безобидным пухом, ослабляло деревья изнутри. Годы спустя они раскалывались и умирали.

Я рос в одиночестве, мне требовались только тень, ручей и время от времени разговор с кем-нибудь из стариков. Мое взросление было таким, что я стал достаточно сильным, и я выжил.

Но твоя ма – она гладила мой лоб, заставляла меня класть голову ей на колени, а сама очищала мне уши от серы. Однажды она вгляделась в мои глаза, чуть менее карие, чем у остальных из двух сотен, и объявила, что в этом цвете содержится жидкость. Потом пришла к заключению, что я – вода, а не дерево, как она думала прежде.

Я позволил себе чаще произносить слова ма. Ласкательные имена, брань. Я отдавал их ей, словно маленькие подарки. Но произносить их разрешалось только мне – я все еще хмурился, когда она говорила на своем языке. И я по-прежнему оставался строг по отношению к этим двум сотням. Им не дозволялось говорить свободно или уходить без сопровождения, кроме часа перед наступлением темноты и на рассвете.

Эти правила защищали и их. Я видел, что провожатые становятся все беспокойнее оттого, что пожары держат нас в ловушке. Их руки так и тянулись к оружию.

И вот как-то вечером я вернулся с озера, держа за руку твою ма. Мы нашли дубовую рощу, очень похожую на рощу моего детства, ветки образовывали зеленую комнату в середине. Твоя ма танцевала вокруг меня и пела последние слова тигриной песни: «Лай. Лай. Лай». Приглашая меня под деревья.

Когда мы вернулись, в каменном здании стоял шум.

Провожатые тащили чье-то тело за угол. Это был человек, с которым я играл в соломинки и который всегда умел ловко избегать короткой соломинки. Теперь его везение кончилось. Человек был тот самый, но в его груди красовалась кровавая дыра.

– Он пытался убежать, – сказал более высокий из охранников, стаскивая с рук окровавленные перчатки.

Но пуля вошла спереди.

Твоя ма напустилась на охранников, ее правая рука взметнулась.

– Он не бежать! Ты бежать!

У провожатого была хорошая реакция, и рука твоей ма просвистела рядом с его ухом. Еще чуть-чуть, и она бы ударила его. Я увидел выражение на его лице.

И тогда я схватил твою ма. Крепче, чем сделал бы это в других обстоятельствах, потому что провожатый наблюдал.

Дело в том, что твоя ма попала в точку: провожатые часто убегали со своих постов. Иногда с какой-нибудь женщиной из этих двух сотен. Правда слишком часто заключена не в том, что верно, девочка Люси, иногда она в том, кто говорит. Или пишет. У провожатых были пистолеты, и я позволил им сказать то, что они сказали.

– Скажи им, – требовала твоя ма. – Твои люди. Скажи им.

Более высокий посоветовал мне вразумить ее и пошел на ручей мыться.

Твоя ма плакала у меня на плече, когда я вел ее назад к озеру. Ее слезы были так горячи, что могли расплавить меня, я несколько месяцев глубоко прятал от нее правду, а теперь начал говорить.

Я сказал ей, что это не мои люди. Я сказал ей, что у меня нет ни кораблей, ни железной дороги. Я сказал ей, что работа на строительстве дороги будет тяжелой и отвратительной и не сделает их богатыми. Мальчишкой я как-то повыдергивал все перышки у птенца, который в моих руках превратился в кусок розового мяса, в конечном счете я выбросил его в траву. Говоря правду, я чувствовал себя так же отвратительно.

Я говорил, а ма цепенела. Она оттолкнула меня. Такая сила в ее руках – она могла прищелкнуть меня, словно я был ничто.

– Лжец, – сказала она. Этому слову я научил ее в первую неделю. – Лжец.

* * *

Я в глазах твоей ма сам себя сделал омерзительным. Она только через два дня, когда нужно было похоронить мертвеца, снова заговорила со мной. Но и тогда она признала меня всего лишь потому, что я дал ей две серебряные монетки – положить на его глаза – и заплатил охранникам, чтобы она могла обмыть в ручье его тело.

И тогда я…

Нет.

Нет-нет. Прямо сейчас, девочка Люси. Я тебе обещал рассказать правдивую историю, а времени, может, совсем не осталось. И вот тебе правда. Иногда платишь чистой монетой. Иногда – достоинством.

Кроме меня и провожатых, перед зданием, внутри которого были заперты две сотни людей, никого не было, так что видеть меня мог только мертвец. И вот я опустился на колени и целовал ботинки провожатых. Как твоя мать целовала след тигра. Я молил их позволить ей провести обряд захоронения. Я умолял их не наказывать ее за то, что она пыталась ударить их. Ты можешь это себе представить, девочка Люси? Меня?

А потом я целовал и ноги твоей ма. Ее щиколотки, ее бедра. Я умолял ее простить меня. Она стояла с прямой спиной и смотрела сверху вниз, опустив глаза на меня.

– Хао дэ[85], – сказала она.

Эти слова изменили нас. Она нарушила мое правило не говорить на ее языке, и я не мог ее остановить. С тех пор она все чаще и чаще использовала свои слова, а я продирался сквозь них, собирал их значения в единое целое, пытался произносить. Я всегда хорошо подражал птичьему щебету, и звуки языка твоей ма я имитировал неплохо, а если и говорил с акцентом, это было вполне объяснимо. Но с того дня я жил в страхе.

– Больше не смей лгать, – предупредила меня твоя ма.

И вот тогда я понял, что никогда не смогу сказать ей всю правду. Потому что тогда она меня бросит. Я засунул мою историю, мою истинную историю, глубоко-глубоко, в самый свой последний слой, где я все еще был мальчиком, который свободно носился по этим холмам. Я решил никогда не говорить ей, откуда я взялся. Я решил, что если я просто умолчу, то это не будет ложью.

Ты можешь винить меня в этом, девочка Люси?

Забавно, как легко было держаться этой лжи. Никто меня не подозревал, потому что никто, увидев мое лицо, не поверил бы, что я здесь родился. Ты сама разве этого не видела, девочка Люси? Этих шакалов с их бумажным законом. Истина их не интересовала. У них была своя истина.

В ту ночь твоя ма задавала мне вопросы один за другим и заставляла меня отвечать на них. О железной дороге и о том богатее. О том, как он выжимал последние соки из своих шахтеров, сколько платил им, где они жили, какого размера у них дома, как они питаются. Сколько из них умерло. И в конце она составила план.

* * *

Ты не забыла, девочка Люси, вечер того дня, когда ты нашла самородок и принесла своей ма, не забыла, как мучила ее требованием вспомнить?

Я не просто так уложил тебя в кровать тем вечером. Возвращение воспоминаний может доставлять боль. Моя нога – тому свидетельство, а твоя ма… нет, никаких меток ты на ней не увидишь, но все равно отметина на ней осталась. Она получила ее во время пожара. У нас у всех есть истории, которые мы не можем рассказать. А ту историю о пожаре твоя ма зарыла глубже всего.

Дело вот в чем: пожар был ее идеей.

* * *

С самого начала у нас с твоей ма были одинаковые представления о справедливости. Я научил ее слову «лжец» в первую неделю, когда одна девица из этих двух сотен попыталась украсть вторую порцию еды. Это твоя ма схватила ту девицу за волосы и привела ко мне.

Твоя ма кивнула, когда я наложил на девицу наказание: на следующий день кормить ее не три, а два раза. Твоя мать сочла это справедливым.

Ты помнишь, девочка Люси, как ма слушала, когда вы с Сэм ссорились? Как она взвешивала каждое слово, прежде чем вынести суждение? Как она верила в честную работу? Так вот, в ту ночь, когда она запланировала пожар, она взвесила цену путешествия через океан двух сотен людей в сравнении с ценой жизни одного человека, похороненного у ручья. Она взвесила цену обещаний, данных в далеком порту, в сравнении с ценой истинных намерений золотого туза. И, подумав, решила, что будет справедливым, если две сотни человек откажутся от выполнения своей части контракта по строительству железной дороги. Ведь в конечном счете этот контракт был построен на обмане.

Она говорила так красиво. Она была такая умная. И, может быть, я позволил ей командовать мной, потому что очень боялся ее подвести.

Ее план был прост. Чтобы бежать, мы должны были избавиться от провожатых.

Чтобы избавиться от провожатых, мы должны были устроить пожар. Меня не так легко напугать, девочка Люси. И я не прикидываюсь безгрешным. Когда моя кровь закипала, я бил направо и налево. Но твоя мать говорила по-другому. Так, что кровь стыла. Жизнь за жизнь, сказала она, добавив к застреленному человеку женщину, которая умерла на корабле. У твоей ма страсть к арифметике… была. Она складывала скорби так, словно это были монеты, и отдавала долги не задумываясь. Именно поэтому она и занималась нашим золотом все те месяцы перед грозой. Вот почему в ночь грозы…

Но я забегаю вперед.

«Справедливость» – твоя ма заставила меня научить ее этому слову в ту ночь, когда она планировала пожар.

* * *

Хотя твоя ма и уломала меня к тому времени, но после того, как мы составили план, мне никак не удавалось уснуть. Жизни провожатых лежали на мне тяжким грузом, как бы я ни убеждал себя. Я оставил твою ма спать – ее лицо было спокойно, как озеро, – и пошел прогуляться. Проходя мимо провожатого поменьше ростом, стоявшего на страже, я кивнул ему – этот провожатый был помоложе, и не он убил того человека.

Он приветственно поднял трубку и так и замер с поднятой рукой. Предложил покурить и мне.

Кто знает, почему люди делают то, что делают, девочка Люси? Я сто раз прокручивал это мгновение у себя в голове, но так и не смог понять. Не действовал ли он, поспорив на что-то со своим напарником? Или ему приелось курение и он захотел избавиться от табака? Не был ли он похож на глухое животное, которое подходит к капкану и замирает, внезапно насторожившись, волосы его инстинктивно встают дыбом? Не был ли он шакалом, который, будучи загнан в угол, воровато опускает уши и вскрикивает, как человеческий ребенок? Был ли он одинок? Был ли он глуп? Был ли он добр? Что происходит в голове этих людей, когда они смотрят на нас, оценивают нас, что приводит их к решению сегодня называть нас узкоглазыми, завтра пропускать мимо без слов, а в иные дни даже предлагать подачку? Доподлинно я этого не знаю, девочка Люси. Никогда не мог понять.

В ту ночь я взял трубку – не хотел вызывать у провожатого подозрения. У него был встревоженный вид. Ему хотелось говорить. Он сказал что-то о красоте луны, она и вправду была красивая, о том, что пожары сходят на нет, они и в самом деле сходили на нет. Он сказал что-то о маленькой сестренке дома, отчего в животе у меня завязался такой узел, что я даже хотел было разбудить твою ма, взять назад свое обещание, сообщить ей всю правду о себе и принять тот приговор, который она вынесет, но тут провожатый спросил:

– Ты вообще откуда? Оттуда же, откуда все они?

Я в ту ночь был полубезумен, выплескивал хранимые тайны. По какой-то причине я сказал ему:

– Вообще-то я с этой самой территории. Родился неподалеку отсюда.

И этот человек рассмеялся.

Я сунул его трубку себе в рот. Затянулся. За раскаленной чашей трубки перед моими глазами я видел еще горящие вдали пожары. Животные убегали от огня, возможно, чтобы больше никогда не вернуться. Я втягивал в себя дымок и раскалялся, я думал, не сказать ли ему, что смеяться тут нужно по иному поводу: он и тысячи других всего лишь в прошлом году пришли разорять эту землю, а теперь объявили ее своей, тогда как эта земля принадлежала мне, и Билли, и индейцам, и тиграм, и бизонам, а теперь горела… и тут мне в голову пришло словечко твоей ма. «Справедливость». Я пожелал ему спокойной ночи.

* * *

План твоей ма проводили в жизнь только я и она. Две сотни людей были заперты в здании, а твоя ма сказала, что нам все равно не нужно им ничего говорить. Сказала, лучше позволить им спать спокойно. Сказала – нетерпеливо тряхнув головой, – она знает, так для них будет лучше. Сказала, они будут ей благодарны.

Она попросила меня научить ее слову, которым это называется. Не «ложь», не «лжец». Что-нибудь помягче. Я научил ее слову «тайна».

Мы ускользнули, держась за руки. Кивнули человеку, стоявшему на страже. Мы пошли на холмы, сгрудившиеся вокруг стоянки провожатых. Там мы набрали полные руки сухих растений и сплели из них дорожку, мы проложили ее так, чтобы огонь прошел по ней. Мы окружили стоянку провожатых сухим кустарником, травой, которая сплелась так плотно, что могла гореть долго, угрожающе потрескивая головками чертополоха. Высокая трава скрывала наши намерения – и мы построили круг, ограду, тюрьму из горючих растений, пламя от которых поднимется выше стен. Требовалась только искра, чтобы поджечь все это.

И в ходе этой ужасной подготовки мы лежали ничком и тихонько перешептывались. Если бы охранники удосужились посмотреть в нашу сторону, они увидели бы только раскачивающуюся над нами траву, точно так она раскачивается, когда по ней проходят любовники.

Когда пришло время моей вахты, я занял свое место у здания. Двое охранников вернулись на стоянку. Они принялись за еду. Твоя ма, невидимая для них, лежала в начале длинной дорожки из сушняка, она и высекла искру из кремня.

* * *

Эту историю тяжело рассказывать, девочка Люси. Даже мне. Плоти у меня не осталось, и я вроде бы не должен чувствовать боли, но это воспоминание болит.

* * *

Мы собирались обменять две жизни на две. Но у огня были свои соображения на этот счет. Пламя вспыхнуло так, будто оно было не пламя, а нечто живое: огромный зверь взметнулся ввысь, оранжевые языки огня, прорезаемые темными полосами дыма. Зверь, рожденный на холмах, рожденный яростью, которую должна почувствовать на себе эта земля. Этот зверь явно был не из ручных. Ты когда-нибудь загоняла в угол зверя, девочка Люси? Даже мышь повернется и укусит в последний момент, когда поймет, что смерть рядом. Я клянусь тебе, девочка Люси, что холмы под этот треск и дым родили тигра.

Я видел, как пламя покатилось вниз по склону. Я видел черные очертания двух провожатых, бежавших от огня. Но недостаточно быстро. Пламя быстро нашло сухой круг, выложенный нами, и поглотило стоянку охранников.

Я тогда радостно заулюлюкал, видя твою ма, которая выбежала из своего схрона и понеслась к нашему озеру.

Огонь, покончив со стоянкой, направился, как мы и планировали, к ручью. Мы полагали, что он умрет в воде. Тихой смертью.

Но тут переменчивый ветер задул сильнее, чем мы могли предполагать. Ветер раздул огонь – тот поднялся еще выше. Я видел, как этот зверь поднял свою длинную огненную лапу и перешагнул через ручей.

Пожар разделился на две части. Одна часть с ревом рванулась вперед – ко мне и зданию, где были две сотни человек. Другая часть метнулась в сторону, принялась лизать траву, погналась за твоей ма.

* * *

Я, как и твоя ма, верю в справедливость. Но еще я верю в семью. Тин во, девочка Люси. Прежде всего твоя семья. Держись ее. Не предавай свою семью.

* * *

Я не жестокий человек, девочка Люси. У здания были привязаны три лошади, и я оставил двух. Я отпер дверь и закричал людям, чтобы выходили и спасались. Я предоставил им тот шанс, который мог, а потом поскакал за твоей ма.

Здание оказалось не полностью каменным. Тот, кто его строил, делал это лениво и между наружной и внутренней частями стены проложил солому и навоз. Тайное сердце, которое высохло за долгие годы под солнцем. Оно загорелось и принялось кормить огонь.

Я с расстояния в полмили, стоя с твоей ма по пояс в нашем озере, увидел, что здание занялось огнем.

Огонь был такой сильный и голодный, что я и издалека чувствовал жар. Он догонял всех, кто пытался бежать. Твоя мать потеряла сознание, надышавшись дыма. Я усадил ее на спину лошади и погнал прямо в воду. Твоя ма ничего не видела, она не ощущала ужасный запах горелого мяса. Я ощущал. Я смотрел, зная: она хотела бы, чтобы я был свидетелем смерти двух сотен человек.

Я после этого ни разу не прикоснулся к мясу, хотя твоя ма любила его.

* * *

Вот вопрос, который преследовал меня много лет, девочка Люси: можно ли любить одного человека, а всех вместе – ненавидеть? Я думаю – да. Я думаю – да. Когда под этим пепельным дождем твоя ма пришла в себя, она мне улыбнулась. Нет – усмехнулась. Озорной улыбкой девчонки, которая провернула свою шалость. Она была героически отважна. Не сомневалась, что мы поступили правильно. Не сомневалась, что знает, как нужно.

Потом она закашлялась, а когда села – увидела незнакомый пейзаж у себя за спиной. Наше огненное озеро, отражавшее небеса. Испуганную и взмыленную лошадь, спасенную мной. Языки пламени, все еще прыгавшие на гребне, где вместо здания лежала груда обугленных обломков.

Твоя ма закричала, как кричат животные, она раскачивалась туда-сюда на мелководье. Она закинула назад голову и завыла. Наступила ночь, но она бросалась на меня, пытаясь расцарапать мне лицо, если я приближался, и обнажала зубы. Трескучие, шипящие звуки, исходившие из ее обожженного дымом горла, – это были не слова.

Ты слышала, как я рассказывал истории превращений, девочка Люси. Людей в волков. Женщин в тюленей и лебедей. Так вот, твоя мать в ту ночь изменилась, хотя ее лицо и тело остались прежними.

Два раза бегала она к дальнему берегу озера и смотрела на останки двух сотен человек. Она дрожала всем телом, она стремилась к ним. От меня. Я видел в ней это неистовство. Я видел, что она сгорает от желания бежать. Я оставил лошадь там, где она была. Позволил ей бежать, если она так желает.

А потом наступил грязновато-серый рассвет, и я почувствовал, как она пытается зарыться мне в бок. Ее ногти были настолько остры, что могли разорвать мою кожу, мои внутренности. Я не стал ее останавливать. Порвала она только мою рубашку и штаны. Если ее вой прекращался, то переходил в стоны, кряхтение. Наконец она свернулась рядом с мной и принялась снова и снова просить царапающим, поврежденным дымом голосом не оставлять ее одну.

Недели, которые мы провели в ожидании конца пожара, исцеления горла твоей ма, проходили так: иногда я ловил твою ма на том, что она с ненавистью смотрит на меня. В другой раз она смотрела с любовью. Кроме меня, у нее никого не осталось. Я полагаю, я должен был выносить и то, и другое.

Ее горло так никогда толком и не исцелилось. Как и твой нос, девочка Люси. Этот голос твоей ма, царапающий, шуршащий, – он такой не от природы.

* * *

Я тебе говорил, что я столкнулся с тигром, и эта встреча стоила мне ноги. Ты мне никогда не верила. Я видел осуждение в твоих глазах. Иногда это приводило меня в ярость – моя собственная дочь фактически называла меня лжецом, – а в других случаях я был рад. Я тебе не говорил, девочка Люси? Что ты всегда должна спрашивать, почему человек рассказывает тебе свою историю?

Свою я тебе рассказываю потому, что теперь могу сказать тебе правду: вот как я столкнулся с тигром.

Это случилось несколько недель спустя, и мы двое были единственной парой в почерневшем мире. Ни одно животное, ни один человек не появлялся на этих обожженных холмах, ни один фургон со строительными материалами для железной дороги. Если наш золотой туз и слышал о пожаре, то скорее всего он решил, что и мы сгорели с остальными.

Когда земля остыла, твоя ма захотела посмотреть.

Сначала мы отправились на стоянку провожатых. Твоя ма шла, спотыкаясь, не обращая внимания на обугленные кости и на то, что осталось от их пистолетов. Мы разгребали пепел в поисках золота и серебра. Кусочков металла, которые прежде были монетами. Она плюнула на место стоянки, и мы пошли дальше.

А потом мы отнесли то, что нашли, к руинам здания на гребне.

– Слово, – сказала твоя ма, накрывая рукой кусок кости.

Я научил ее слову «похоронить», а она научила меня, как это сделать. Серебро. Проточная вода. Что-то, напоминающее о доме. Она принесла материю из своего сундука – маленькое чудо, что его содержимое пахло духами, а не дымом. Твоя ма завернула кости в кусок ткани. Положила сверху серебро.

– Лучше? – спросила она у меня.

Я ей сказал, что, насколько я понимаю, теперь эти две сотни находятся в месте, получше нашего. Так оно в некотором роде и было. Я не знаю, какой могла бы стать их жизнь на этой земле.

Твоя ма отрицательно покачала головой. Впервые с того часа, как я узнал ее, в голосе ее послышалось сомнение.

– Лучше, если мы нет?

Я успокоил ее. Сказал ей, повторял снова и снова, что случившееся не ее вина.

Ее голос немного исцелился, вернулась отчасти и ее уверенность в том, что она когда-нибудь станет матерью, умеющей отличать добро от зла. Но я говорю тебе, девочка Люси, в тот день среди праха она утратила свою убежденность. Я видел, что чувство вины и недоумение пожирают ее сильнее пламени.

Поэтому я дождался, когда она уснет, и только потом вернулся в здание один.

Ночь на тех обгоревших холмах была жутковатой. Темнее, чем любая из ночей до или после. Не осталось ничего, что могло бы отразить слабые лунные лучи, пробивавшиеся сквозь дым: только сумрак. Я пробрался в сгоревшее здание. Нашел те завернутые в ткань кости. И взял серебро.

Мы нуждались в нем больше, чем мертвецы, девочка Люси.

Когда я возвращался, у меня возникло ощущение, что кто-то смотрит на меня. Я пошел быстрее. Остановился. Оно остановилось тоже. Казалось, что его шаги повторяют мои. Вскоре я уже бежал, а земля за мной сотрясалась от веса гораздо большего, чем мой. Я услышал рев у себя за спиной, громче, чем рев огня или ветра. Что-то острое достало меня из темноты и вспороло мне колено. Я похромал дальше, истекая кровью, я был так испуган, что ни разу не оглянулся.

Вот тебе моя история, девочка Люси. Моя правда. И я тебе говорю: тигра, оставившего на мне отметину, сделавшего меня хромым, я не видел. Но то, что он был, я чувствовал собственными костями. Твоя ма очистила и забинтовала рану на следующее утро. Я не хотел нагружать ее дополнительным чувством вины – она в те дни была слишком слабой, – а потому сказал, что порезался, когда пошел в отхожее место в темноте. Не повезло.

Так ли? Порез, хотя и неглубокий, рассек связку, аккуратно разорвал ее так, что с тех пор ходить, как прежде, я уже не мог. Кожа затянулась, но я лишился чего-то существенного. Неужели случай мог нанести мне такой чистый порез? Или это были когти коварного хищника, зверя, который все еще охранял эти холмы, хотя все остальное умерло? Было ли это наказанием за тайну в моем кармане, за позвякивавшее серебро? Я никогда не видел тигриной морды, но разве от этого моя история становится менее правдивой?

* * *

Больше особо и рассказывать не о чем, девочка Люси. Утро приближается.

Я обещал твоей ма, что мы сколотим собственное состояние. Я говорил ей, что в этих холмах еще осталось золото, его только нужно найти. «За горизонтом», – говорил я ей. «В следующем месте будет лучше». И в те ночи, когда она плакала до бесчувствия, я обещал ей, что, если из этого ничего не получится, я отвезу ее домой. В то место за океаном.

Она говорила теперь куда меньше, чем прежде, объясняя это болью в горле. Иногда ночами, когда мы останавливались на земле, возможно, хранящей золото, я чувствовал, как она поднимается с нашего ложа. Она стояла рядом с лошадью, смотрела, показывала куда-то вдаль, в ней просыпалось это неистовство.

Но она не убежала тогда. И не убежала потом. И ее горло немного исцелилось, и вскоре ты уже зрела в ее чреве. Она стала спать по ночам. Улыбалась время от времени. Когда ты родилась, девочка Люси, ты стала чем-то вроде якоря, сброшенного с корабля, о котором рассказывала твоя ма: этот якорь удерживает нас, удерживает нас вместе. Удерживает на этой земле. За это я всегда был благодарен.

* * *

Твоя ма после пожара никогда уже не была той девочкой, которая сошла с корабля, диктаторствовала над двумя сотнями людей и целовала тигриный след. Она стала опасливой – ты видела, девочка Люси, как пугали ее поиски золота. Как боялась она удачи.

В новой ма жили любовь и ненависть одновременно. Она пела тебе песни, шила тебе платья, натирала мою больную ногу и подначивала меня. Она ссорилась со мной по разным поводам – мы спорили о золоте, о твоем с Сэм воспитании, о моей нелюбви к богачам, о моей тяге к индейским стоянкам, где я торговал и играл на деньги, и о правильном образе жизни, и о том, как быть правильным человеком. Один раз она ошиблась, приняв меня за человека, наделенного властью, и после того случая она всегда старалась точно определить, у кого эта власть есть, с кем говорить, кого избегать. Если я был азартным игроком, то она – клерком. Ненавидящая ее часть никогда не переставала оценивать, что справедливо, а что нет. Никогда не прекращала считать мои грехи, мои редкие успехи.

Но она осталась со мной. Я думаю, в конечном счете дело было в тех двух сотнях. Они заставили ее сомневаться в себе, и я оказался настолько труслив, что воспользовался этим. Я не горжусь тем, что иногда со злости напоминал твоей ма о случившемся с ними.

А потом – гроза.

Конечно, когда нас ограбили, забрали золото в ту ночь, твоя ма видела, что мое достоинство упало ниже, чем когда бы то ни было. Да, мы потеряли все наши сбережения. Но я думаю, что на ее решение повлиял ребенок.

Мы так хотели его. Когда родилась ты, когда родилась Сэм, вы связали нас… я думаю, мы надеялись, что новый ребенок сделает то же самое. И когда он родился мертвым, это крохотное синее тельце, когда я перерезал ему пуповину, перерезалось и что-то еще. Твоя ма посмотрела на него так, как смотрела на те завернутые в ткань кости среди пепла. То же чувство вины. Я видел, как она взвешивает те решения, что мы принимали все эти годы – отказ от мяса, которого мы не ели столько времени, вечные переезды в тесном фургоне, работа в шахте и угольная пыль в ее легких, – и я понял, что в мертвом ребенке она видит приговор, вынесенный нашей жизни.

Много лет назад в том сгоревшем здании она хотела сказать, что этим людям было бы лучше, не будь нас. Может быть, она решила, что тебе, Сэм и этому мертвому ребенку будет лучше без нее.

Она не умерла, девочка Люси. Я отправился похоронить твоего брата, а вернулся в пустой дом. Твоя ма всегда была сильной. Куда она ушла – этого я не хотел знать. Если у меня возникали вопросы – почему, то я топил их в виски. Я утопил их, как гроза утопила много чего другого.

Когда ты станешь постарше, девочка Люси, ты поймешь, что иногда знание хуже незнания. Я не хотел узнавать про твою ма. Ни что она сделала, ни с кем, ни что она чувствует, глядя в лицо какого-нибудь другого мужчины. Я не хотел знать, где эта точка на карте, которая причинит мне боль.

* * *

Чтобы рассказать тебе всю историю полностью, я должен, кажется мне, рассказывать такую историю, которую сам считаю правдивой.

Вот тебе правда: до той ночи, когда ушла твоя мать, я верил, что под моей жесткостью все еще скрывается мягкость. Я решил, что в один прекрасный день, когда мы станем богатыми и хорошо устроенными, когда твоей ма не придется гнуть спину, зарабатывая на жизнь, я уж не говорю – не придется вынашивать мысли о побеге, тогда я сниму сверкающие самородки с полок нашего собственного дома, стоящего на участке земли таком обширном, что мы никогда не увидим на нем никого другого. Я вложу эти самородки в твои руки, в руки Сэм, в руки мальчика. Во все эти мягкие руки. И расскажу историю. О том, как, когда я был мальчишкой, мы с Билли нашли первое золото в этих холмах.

* * *

Вот, девочка Люси. Теперь ты выслушала то, что всегда хотела знать. Я рассказал это Сэм года два назад. Почему не рассказал тебе? Может быть, мне было стыдно. Может быть, я боялся, что ты убежишь следом за твоей ма. Я знаю, ты любила ее больше всех остальных. Я видел, как ты смотрела на меня в конце, и то же самое я видел в твоей ма: любовь и ненависть одновременно.

Вынести это было трудно, девочка Люси. Потому что, по правде говоря, я любил тебя не меньше, чем любил Сэм, хотя и говорил я с Сэм, потому что Сэм крепче, чем ты, ей этой крепости хватало, чтобы выслушивать меня. Может быть, я даже любил тебя сильнее, хотя мне и стыдно произносить эти слова. Таких кротких, как ты, любят, но стыдно любить тебя только за то, что тебе любовь нужнее. Я помню утро того дня, когда ты родилась. Ты открыла глаза, и я увидел в них мои глаза. Светло-карие, почти золотые. Не такие, как у твоей ма или Сэм. Слишком много моей воды в тебе.

Может быть, я был так строг к тебе, потому что ты росла и становилась все больше похожей на нее.

Вероятно, теперь ты будешь ненавидеть меня. Наутро, если ты не забудешь моего рассказа, я не удивлюсь, увидев, как ты выбрасываешь мои кости в канаву, оставляешь меня на съедение шакалам.

Девочка Люси.

Бао бэй.

Нюй эр.

Я искал богатство, думал, что оно проскользнуло у меня между пальцев, но мне приходит в голову, что я все же худо-бедно воспользовался этой землей – я сотворил тебя и Сэм. Ты выросла такой, как надо, верно я говорю? Я учил тебя быть сильной. Учил тебя быть крепкой. Учил выживать. Посмотреть на тебя теперь – ты заботишься о Сэм, пытаешься похоронить мое тело надлежащим образом, – я не жалею об этих уроках. Мне не нужно просить у тебя прощения. Мне только жаль, что я не смог остаться подольше и научить тебя большему. Придется тебе обходиться этими клочками, у тебя еще вся жизнь впереди. Ты умная девочка. Запомни: прежде всего семья. Тин во.

Часть четвертая

XX67

Земля

Приходит лето, приносит слухи о тигре.

Воздух душный и липко-влажный. Цикады, кузнечики, вздохи, темная трескотня. Время подумать при свете ламп, широко распахнуть окна – расслабляющая жара в обычные времена, дающая отдохновение.

Но в этом году тигр сжал в своих когтистых лапах главную магистраль города, и весь Суитуотер пробирает дрожь. Три дня назад пропали несколько куриц и половина коровьей туши. Сторожевую собаку нашли с разодранным горлом. Вчера, вешая белье, потеряла сознание женщина, а когда пришла в себя, начала говорить что-то невнятное о существе, прятавшемся за ее простынями. В мягкой земле остался отпечаток. В этом году город взбудоражен страхом, а прошлым летом был взбудоражен криками, а позапрошлым летом – новым лакомством «колотый лед в сиропе».

Анна, конечно, хочет попробовать.

– Ты не думаешь, – говорит Анна, закидывая назад голову, пока Люси распутывает ее кудряшки, – что тигренок мог бы стать таким миленьким домашним любимцем? Я бы научила его откликаться на зов. Может быть, стоит попросить, чтобы мне достали тигренка.

Люси постукивает по лбу Анны гребешком.

– Я думаю, тебе стоит перестать вертеться. Повернись-ка.

– А может быть, волчонка. Или маленького шакала. Я знаю – папа умеет таких находить.

Люси вспоминает шакалов и что могут сделать с девочкой шакальи зубы. Но Анне она только улыбается, лицо ее остается ясным и любящим.

Анна говорит о тигре, а Люси застегивает тридцать жемчужных пуговиц на спине льняного платья Анны. Анна говорит, пока то же самое делает для Люси: такие же пуговицы, такое же платье, такие же туфли с трехдюймовыми каблуками, дающими Люси прибавку в росте и возможность сравняться в этом отношении с Анной. Больше всего времени отнимают успевшие распрямиться с прошлого раза волосы Люси – их нужно заново завить и уложить. Анна наконец замолкает, она сосредоточена, кончик ее языка высунут изо рта.

Но, когда они выходят из дома, собираясь на станцию, Анна гладит оранжевое горлышко цветка в саду.

– Я решила назвать его тигриная лилия, – говорит она, ее зеленые глаза от удовольствия распахиваются еще шире. На прошлой неделе пекарь переименовал свой двухцветный хлеб в тигриный, а портной так же назвал полосатую материю. – Умно, правда?

Цветок на стебле кивает вместе с Люси.

Улицы призрачно пусты в той части города, где живет Анна, особняки тут разлеглись широко и лениво, как коты на солнце. Люди встречаются редко, а когда появляются, то двигаются нервными группками. Говорят, если ты идешь в группе из трех-четырех человек, то тигр не осмелится приблизиться.

Грохот сотрясает улицу, плечи напрягаются, лица белеют. Это всего лишь повозка, у которой заело колесо. Движение возобновляется, как порыв нервного смеха.

Анна прижимается к Люси.

– Может… может быть, сегодня небезопасно ходить на станцию.

Сердце Люси подпрыгивает так, как не подпрыгнуло бы даже при виде тигра, существующего в слухах. Она усмиряет его, как она научилась усмирять и многое другое.

– Не глупи, Анна. Ты должна встретить своего жениха.

Но Анна подольщается, подлизывается, подмасливается, ее речь – настоящее чудо, бесконечный несущийся поток, обтекающий все препятствия. Хотя ей семнадцать, как и Люси, временами Анна кажется ребенком. Она умоляет сделать одну остановку.

* * *

Они сначала слышат что-то неладное, а потом и видят: целую толпу, собравшуюся на газоне перед домом женщины, которая заявляет, что к ней приходил тигр. Толпа шумит, все переговариваются.

– Он появился так неожиданно, – говорит женщина. – Я услышала его рык.

Анна тащит Люси вперед. Две хрупкие девушки, но люди расступаются, потому что на самом деле их трое. Провожатый Анны идет следом за ними. По слухам, все провожатые, нанятые отцом Анны – неразговорчивые, незаметные, облаченные в невзрачные черные одеяния, – под одеждой носят пистолеты. Анна обычно закатывает глаза, услышав об этом.

Сегодня Анна слишком взволнованна, чтобы обращать внимание на такие вещи. Она присаживается на корточки на слякотной земле, словно собирается поцеловать след или попросить у него благословения. Она так вдохновлена надеждой и возможностями, что внутри Люси неожиданно щелкает холодными стальными зубами капкан зависти. Чего бы она только не отдала, чтобы почувствовать то же.

Люси подходит ближе. След на самом деле – только полследа. Два пальца, часть лапы размером едва ли больше блюдца. Это оставила какая-то кошка поменьше – рысь или даже крупный домашний кот.

Анна говорит что-то про свое сердце, которое бьется как сумасшедшее, а Люси вторит ей, словно ее собственное сердце не бесстрастно и лениво, словно старые разочарования не мучают ее. Она может развернуться и сказать толпе правду об этом следе, увидеть, как погрустнеют их лица. Но. Она уже рассказала свою историю в Суитуотере. «Сирота. Подброшенная на порог. Не знаю, кто мои родители. Осталась только я». Эта девочка не знает тигров.

– Я думаю, если бы ты была животным, – говорит Анна, – то непременно тигром. Самым милым и добрым из них.

Люси целует Анну в макушку. Цветы, теплое молоко. Утешительный запах детской. Она протягивает руку, чтобы помочь Анне встать.

– Конечно, – говорит Анна, беря ее руку, – нам бы пришлось срезать тебе когти.

От жары сок и кровь поднимаются быстрее. Рука Люси, такая скользко-потная, держит руку подруги. Кто может обвинить ее в этот жаркий день в том, что она теряет хватку? Даже провожатый не почувствует крамолы, если она разожмет пальцы и Анна шлепнется на слякотную землю, а ее чистое белое платье пропитается бурым цветом земли.

Люси так быстро поднимает Анну, что их плечи сталкиваются. Анна снова поворачивается к толпе, а Люси остается за ее спиной, вытирая потную ладонь. На некотором расстоянии от первого есть и второй след. Не лапы – остроносого ботинка.

– Ваша сестра уходит, – говорит провожатый, оглядывая ее. Первый взгляд быстрый. Второй продолжительный. Он разбирает Люси на части – глаза, нос, рот, волосы. Подсчитывает особенности ее лица, делающие ее непохожей на других. К этому времени Люси уже проходит мимо него, берет подругу под руку. Сзади их не отличишь одну от другой.

* * *

Итак, нет никакого тигра, никакого страха, никакого кризиса, чтобы отвлечь Люси от того, чего она опасалась всю неделю. Стремительный поезд приходит точно по расписанию. Он пронзительно свистит на всю станцию. Рельсы дрожат, с тополей падают листья. Анна говорит что-то, но ее слова заглушает стук колес.

Люси одними губами произносит слова, которые надеется услышать: «Я решила не выходить замуж».

«Что?» – видит она движение губ Анны, когда на станцию проникает запах куриного помета.

Рядом с Люси останавливается товарный вагон, из щелей в его стенках летят перья, и хотя одна часть Люси остается на платформе, другая ее часть плетется в мрачную хибарку на краю долины. Она чувствует, что Анна поддерживает ее, спрашивает, что с ней случилось.

Люси проглатывает желчь. «Я в порядке, вот только этот поезд напомнил о времени, когда мы жили в курятнике. Куриное говно наверняка попадало в мою еду и под одеяло».

– Да что-то пить захотелось.

Анна предлагает нанять коляску. Сегодня даже доброта горчит, портится на летней жаре. Лето – самый нелюбимый сезон Люси. Как тяжело оно тащится. Какое оно влажное. Она пять лет прожила в этом городе, но ее все еще переполняет тоска по понятному миру, четко поделенному всего на два сезона: засушливый и дождливый. Она стоит, отказываясь от помощи Анны. Говорит, что пойдет назад одна.

– Нет, ни в коем случае! – кричит Анна. – Милочка, ведь тигр же. Если ты уйдешь, я тут умру от волнения. Ты не должна… ты не можешь…

Для протестов слишком жарко, к тому же протестовать бессмысленно, поскольку Анна все равно настоит на своем. Люси садится.

– Ну вот. Смотри. Я буду ждать на этой скамье.

Она противится странному желанию заурчать.

* * *

Хотя станция переполнена, Анна умудряется первой протолкаться к двери вагона, когда та открывается.

Светлые волосы Чарльза гармонично сочетаются с темными кудрями Анны, его подбородок гармонично нависает над ее макушкой, его золотые часы гармонично сочетаются с ее золотыми кольцами, его провожатый гармоничен ее провожатому. И самое главное, они гармоничны своему поведению на платформе: расположились они посредине, словно тут нет пассажиров, которые вынуждены их обходить, словно никому не мешают их выставленные в стороны локти, широко расставленные ноги. Анна в смехе закидывает назад голову, и какая-то женщина отпрыгивает от ее разлетевшихся кудрей, сбрызнутых, как знает Люси, розовой водой.

Вскоре на пустой платформе остаются Анна, Чарльз, их провожатые и Люси. Время ползет. Лучи солнца падают на скамью. Складки платья Люси помялись от пота.

Наконец появляется одинокая тележка. Помощник мясника пришел за своими курами. Краснолицый, с перекошенным воротником, он, пытаясь открыть дверь товарного вагона, стоит слишком близко к Люси. Она подается в сторону, чтобы избежать столкновения с ним, и тут дверь распахивается. Ветер, несущий песок, надувает ее платье.

Рука Чарльза упала на талию Анны. Ни она, ни он не замечают суматохи.

Люси начинает отряхиваться, но слишком поздно. Грязь и пот смешиваются в землистую кашицу, прилипающую к белой ткани, пачкают ее платье точно таким же образом, каким только что, как она воображала, испачкалось платье Анны. Она, вероятно, выглядит такой же грязной, как помощник мясника. Голос Анны не смолкает, а когда Люси уходит, замечает это только провожатый.

Вода

Когда Люси заходит в реку, оранжевый закат висит над миром.

Слухи разогнали всех, кто находился на берегу. Тут никого нет – никто не видит, как она разглаживает на себе юбки, медлит. Никто не видит, как она осторожно выворачивается, чтобы расстегнуть все тридцать жемчужных пуговиц. Она плавает обнаженная рядом со своим платьем. Вода накатывается равно на плоть и материю, и ей все равно, очистит она их или нет.

Если Анна ее второй друг в Суитуотере, то первый – река.

Пять лет назад она в первый раз пришла в город. Она шарахалась от повозок, от людского столпотворения у нее кружилась голова. Она чувствовала себя потерянной. Небо было ей плохим помощником: если она поднимала голову, как научилась делать на холмах, то ее поле зрения перекрывали дома. Облака не кружились. Она была в центре небытия, и земля с ней не разговаривала. Она была никто.

Она нашла дорогу на кухню ресторана. Испытала облегчение, столкнувшись с тем, что ей было хорошо знакомо: жирная посуда, низкий потолок, боль в ее согнутой шее. Три другие девушки стояли у раковины. Одна светлая, две темнокожие. Люси пробормотала: «Сирота. Подброшенная. Не знаю. Родственников никого». Светлая девушка потеряла к ней интерес. Темные были настойчивыми, они долго перешептывались, а потом в проулке подошли к Люси.

– Кто ты? – спросила более высокая.

– Сирота.

– Нет, – сказала та, что пониже, подойдя вплотную. Люси разглядывала их лица: скорее всего, индианки. На улицах Суитуотера она видела немало индейцев, людей всех мастей. – Ты какого народа? – Невысокая девушка прижала руку к груди и назвала племя, к которому принадлежала.

Еще одно название из прошлого, услышанное ею на кровати-чердаке, закружилось в памяти Люси и рассыпалось в прах. «Вот верное слово». Исчезло. Вкус ее собственного сухого языка. Если она и принадлежала к какому-то народу, то больше не могла его назвать. Более высокая девушка тоже приложила руку к груди, и Люси поняла, что они, вероятно, сестры.

Девушки продолжали разглядывать Люси, задавать вопросы, пригласили ее разделить с ними их странные, завернутые в бумагу завтраки. Они продолжали преследовать ее, но в один прекрасный день Люси повернулась и сказала что-то про кожу. Про воду. Про грязь.

Эти девушки больше никогда с ней не разговаривали. Кроха стыда, поглощающего стыда, потом пустота, которую она научилась считать легкостью. Теперь она намеренно позволила названию народа, к которому принадлежали девушки, проскользнуть между зазорами в ее памяти, и оно исчезло, как исчезло и название ее собственного народа. По крайней мере, они оставили ее в покое.

Она не стала совсем одинокой, пока еще не стала. В полдень и вечером она возвращалась к реке, приносила объедки с кухни, при виде которых Сэм морщила нос. Сэм предлагала ей те два серебряных доллара, Люси прикидывалась глухой, пока предложения не прекратились. Прекратились и другие разговоры. Сэм стала более задиристой, более нервной, встречались они все реже. Пропадая часами, Сэм находила еду каким-то другим способом.

Наконец открылась ярмарка, о которой говорил человек с гор. Ковбои и трапперы, скотоводы, игры и представления – все это носилось по Суитуотеру, как ветер. Когда ярмарка закончилась, Сэм тоже исчезла. Вместе с Нелли.

Больше недели Люси ждала ее у реки. Такая чистая вода на поверхности. И столько мусора на дне. Наконец она выкинула свои вещи – изношенные, помятые, порванные и гадкие, в пятнах пота и дурно пахнущие после долгого пути с западной территории – в воду. У нее осталось одно платье, в котором она и пришла в общежитие.

В первый свой год она разглядывала толпы Суитуотера. Тысячи лиц, столько рас она не видела никогда прежде. Ни одна не была знакомой.

На второй свой год она перестала искать поводы для разочарования, ходила по улицам, опустив голову. Иногда ее окликали. Но никогда – кто-то знакомый. В основном мужчины и в основном по вечерам.

На третий свой год она так часто повторяла «Сирота. Подбросили. Родственников никого», что эти слова покрыли правду слоем лака. Простая история, которая устроила бы этот город, в котором она узнала, чтó на самом деле означает цивилизация: безопасность, никаких авантюр, никакой неопределенности в месте, настолько лишенном всякой природной дикости, что даже фальшивый тигр становился здесь приключением.

Три года мыльной пены, сморщенных рук, булыжных мостовых, аккуратных перекрестков, зеленых листьев, потом пожухлых листьев, потом голых веток, потом снова зеленых листьев, платьев с отутюженными складками, соли, свежей воды, тяжелого воздуха, уличных фонарей, вывернутой шеи, превращения посудной мыльной пены в мыльную пену от стирки, новой работы в отеле с более высоким жалованьем, девушек из индейского племени, оставшихся на кухне, где они по договору должны были проработать еще шесть лет, чтобы расплатиться с долгами, соли, свежей воды, боли в руках, воздуха, такого трудного для дыхания, сверкания вилки и ножа на столе, накрытом на одного, и никаких прикосновений к ее коже, кроме прикосновения речной воды.

А потом в начале четвертого года Люси у реки познакомилась с Анной.

– Что ты с этим делаешь? – услышала она в тот день голос у себя за спиной.

Над ее плечом высунулась рука и показала на палку в руке Люси. Какая-то странная девица вышла вперед и встала перед ней на берегу. У нее в руках была волшебная лоза, как и у Люси.

– Меня зовут Анна, – сказала она. Ее голос разорвал одиночество Люси.

До этого времени Люси приходила на берег одна. В свои выходные она плавала, или скребла свою кожу, или искала воду, в которой можно увидеть собственное лицо: часть щеки, крыло волос, узкую линию глаза. Она подбирала всякие предметы – длинные серые камни; гальку, черную, как пули; ветку Y-образной формы, как у волшебной лозы, – и подносила их к уху, словно они могли говорить с нею, как никто другой.

И вдруг Анна.

«Говорят, завтра будет дождь».

«Мне нравятся твои волосы».

«Мне нравятся твои веснушки».

«Ты научишь меня плавать, как ты?»

«Сколько тебе лет?»

«Шестнадцать».

«И мне шестнадцать».

Люси стала подозревать, что ее новой подруге тоже есть что скрывать. Они никогда не говорили о прошлом. Анну интересовало только будущее. Поезд, на котором она собиралась путешествовать, платье, которое хотела сшить, фрукт, который хотела съесть осенью. Жизнь как расцвет возможностей, которые ждут созревания.

В одно из воскресений берег был белым от изморози, и Анна принесла три осенних яблока, о которых говорила уже несколько недель, яблоки были такие красные, что глаза Люси пронзила боль. Анна покрутила свою волшебную лозу в редкой для них тишине, потом сказала:

– Мой отец был золотоискателем.

Рот Люси был наполнен соком. Сладость развязала ей язык.

– И мой тоже.

К ее удивлению, Анна не позволила этим словам лечь между ними, как это случалось обычно.

– Я знала это, – сказала она, хватая Люси за руку. Люси попыталась вырваться. Попыталась понять, что узнала Анна и каким образом. Пистолет, банк, люди-шакалы? – Я знала, что ты такая же, как я. Папа сказал, чтобы я никому об этом не говорила, он сказал, я слишком наивная, он не любит, когда я прихожу сюда без моего провожатого, но я знала, что могу тебе доверять. Я это поняла, как только тебя увидела. Мы с тобой будем самые лучшие друзья.

* * *

Анна – дочь золотоискателя, но этим сходство исчерпывается. Потому что, когда отец Анны извлек золото из этих холмов, он сумел его сохранить. Его купчие подтверждают его право владения, у него есть люди, которые работают под его началом. У него есть шахты, отели, магазины, поезда, дом в Суитуотере вдали от холмов, из которых он выпотрошил богатства, дочь.

«Золотая обманка» – пирит, руда, похожая на золото, о пирите Люси узнаёт в Суитуотере. Дешевый камень, который обманывает неподготовленный глаз. Выражение «золотая обманка» стало применяться к вещам, которые имитируют правду. И хотя Анна – дочь золотоискателя, но она посмотрела на Люси и обманулась.

Люси подправила свою ложь. «Сирота. Не знаю. Родственников никого. Но я подозреваю, что мой отец был золотоискателем». Анна простила ее. Анна легко прощает, легко смеется, плачет с такой легкостью, что Люси, которой ничто из этого не дается легко, которая утрамбовала могилу своего детства так плотно, что на поверхность не прорывается никаких чувств, – Люси дивится. И все же Анна настаивает: «Мы там, в глубине, одинаковые».

В доме Анны двадцать одна комната и пятнадцать лошадей, две кухни и три фонтана. Бархат и камчатная ткань, серебро и мрамор. А в самой большой комнате, где такой высокий сводчатый потолок, что голубая плитка напоминает небо, находится купчая в рамочке. Рамочка из чистого золота. Купчая – всего лишь лист бумаги. Подпись отца Анны – змейка поперек листа. Это самая драгоценная вещь в доме, она дает ему право на владение его первым участком. «Ты расстроена? – спросила Анна, когда в первый раз показала Люси купчую. – Твое лицо… на нем такое…» Вероятно, Анне в жизни редко приходилось сталкиваться со словом «отчаяние». Как бы то ни было, Анна носилась с Люси как с писаной торбой, кормила ее конфетами, водила по мраморным полам и всучивала ей серебряные солонки, бархатные платья. Анна, не устававшая все время повторять: «Одинаковые». Это слово эхом разносится по особняку, где прячется пустота, несмотря на горничных, конюхов и садовников, – мать Анны умерла, ее отец всегда в разъездах, и Люси казалось, она слышит, что говорится у них за спиной.

Анна словно взмахнула волшебной палочкой над подругой – только та палочка была волшебной лозой, а лозу держал в руках ее отец, а единственным волшебством было золото. Люси преобразилась в саму себя.

Какое-то время это действовало. Они даже как-то раз обманули полуслепого садовника. То же платье, те же кудряшки. Люси повторяла слова Анны, повторяла с беззаботным смехом. Анна заполнила поле зрения Люси настолько, что Люси, проходя мимо зеркала, пугалась при виде того лица, которое смотрело на нее, – не зеленоглазое, не круглое. Странное мрачное лицо с кривым носом и настороженными глазами.

«Да, маленькая мадам», – сказал садовник. Он срéзал цветы, о которых просила Люси.

Очарование прошло в полночь два месяца назад, когда Люси задержалась в комнате Анны дольше обычного. Они зажгли свечу, украли с кухни остывшее печенье, хотя кухарка и могла бы испортить их пиршество. От свежесрезанных роз в вазе кружилась голова. Анна прижала Люси к своей кровати, остальная часть огромного дома лежала в темноте и не имела значения. Анна рассмеялась, но оборвала смешок. Ее раскрасневшееся лицо было совсем рядом. Она спросила, не хочет ли Люси жить в какой-нибудь из двадцати с лишком комнат. Сказала: «Ты мне как сестра».

Впервые после возвращения на пустой берег реки Люси вообразила себе это: предопределенность пробуждения рядом с другим человеком. Животный запах чужого тела. Эта истина вызвала у нее отвращение. Она уже была готова заговорить.

И тут вспыхнула газовая лампа. В дверях стоял человек.

– Кто вы? – спросил он.

Отец Анны вернулся из деловой поездки. Люси стряхнула крошки со своего платья, опустила голову, чтобы спрятать нос.

Анна родилась в этом мягком зеленом месте, но ее отец сошел с этих холмов. Он знал, что такое настоящее золото, и обмануть его было трудно. Анна обняла его, а он спросил, откуда Люси родом. Сказал, что слышал о людях, похожих на нее, от знакомых предпринимателей. Он выслушал ее ложь – «Сирота… Не знаю… Родственников никого…», после чего попросил Анну выйти на пару слов. Люси собрала свои вещи и ушла. Никто не окликнул ее.

* * *

После того случая Анна перестала говорить об их общем будущем. О поезде, на котором они доедут до последней остановки на востоке, о пикниках, которые они будут устраивать в саду ее отца, о речках, в которых они будут плавать, о платьях, которые они будут покупать на деньги ее отца. Больше никаких разговоров о том, чтобы Люси переселилась в какую-нибудь из двадцати с лишком комнат.

После той ночи в особняк повадились ходить перспективные женихи. Анна посмеивалась над ними, сетовала на них, сравнивала с животными и мебелью. Но она все же выбрала человека, у которого тоже был семейный особняк и собственное золотое состояние.

Теперь Анна говорит о доме с Чарльзом, о саде с Чарльзом, о путешествии с Чарльзом. Конечно, Люси тоже приглашается. Анна так довольна своей Люси и тем, что жених вертится вокруг ее лучшей подруги, – она даже не замечает, как палец Чарльза задерживается на талии Люси, как Чарльз называет Люси «наша самая близкая подруга», как Чарльз отправляет подарки в отель, где Люси стирает одежду, и появляется у окна Люси в облаке алкогольных паров.

Люси принимает приглашения на обед и сидит за столом, накрытым на троих. Она хвалит деликатесы. Цветы. Доброту. Никогда не упоминает о шепоте Чарльза в те минуты, когда Анна выходит из комнаты. Чарльз предлагает ей прогулку вдвоем. Место рядом с Анной, прежде достаточно просторное для сестры, теперь стало маловато для Люси.

И потому Люси отмокает в реке в одиночестве, как прежде. Ее кожа сморщивается от воды. И все же она плавает. Воображает будущее, в котором она, покрывшись на суше такими же морщинами, как теперь в воде, по-прежнему с улыбкой сидит рядом со своей лучшей подругой. Какое другое будущее может быть у нее? Она стала тем, о ком говорила: «Сирота. Никого». Ни состояния, ни земли, ни лошади, ни семьи, ни прошлого, ни дома, ни будущего.

Мясо

Люси идет домой, вода капает с нее. В сумерках люди вздрагивают, видя ее спутанные волосы. На ступеньках общежития ее встречают три девицы. Страх перед тигром заставляет их нервничать. Одна отшатывается, когда появляется Люси, у которой в крови инстинкт: не отпрыгивать в сторону, а идти напролом, рассчитывая на их глупость. Она могла бы преподать урок настоящего страха, такого, от которого у девиц хрустит хребет.

Она улыбается, пропускает их. Воздух слишком неподвижен. В тревоге подергивается уголок ее губ. Может быть, поев, она успокоится.

Хозяйка перехватывает ее сразу за дверью, говорит, что в гостиной ее ждет посетитель. Вероятно, это Анна волнуется. Люси вздыхает, благодарит женщину.

– Посетитель мужчина, – говорит хозяйка, становясь на пути Люси. Изо рта у нее вылетает слюна. После пяти спокойных лет в общежитии эта ярость удивительна. – Дверь не закрывай и наверх его не смей приглашать. Я буду наблюдать.

Опускается полная темнота. Час домогательства. Вероятно, это Чарльз.

* * *

В первый раз она увидела Чарльза тоже вечером. Три года назад, задолго до знакомства с Анной. Это было в те времена, когда Люси все еще просыпалась в темноте и у нее зудело в ногах, а одиночество было сухой царапиной в ее горле, которую не могло увлажнить никакое количество воды. И потому она бродила по всему городу.

Днем порядочные люди избегали улиц близ вокзала, мрачных улиц с их салунами, игровыми притонами, где, как все знали, собирались бакеро, игроки, индейцы, пьяницы, ковбои, шарлатаны, женщины легкого поведения и другие сомнительные типы. По вечерам эти самые улицы привлекали Люси. В позах людей, которых Люси видела там, она узнавала знакомую ей рабскую покорность. В тринадцать лет она чувствовала себя умиротворенно, потом ей исполнилось четырнадцать. Она избавилась от подростковой неуклюжести, ее руки и ноги стали длинными, волосы разгладились, и она начала замечать, что люди заглядываются на нее. В особенности мужчины.

Эти грязные улицы с наступлением темноты раскрывались с треском, как корешки учебников. «Поймешь, когда вырастешь», – говорила ей ма. Люси научилась ходить с легкостью ма и с куражом Сэм. Она играла в игру, от которой захватывало дух и в то же время становилось страшно. Она научилась игнорировать, отвечать, плевать и убегать безнаказанно. Бедные мужчины, отчаянные мужчины, грубые мужчины… а потом мужчина, не похожий ни на одного из этих.

Он упал на Люси, когда его вышвырнули из игрового притона. Вслед ему неслись проклятия, дорогая одежда на нем была разорвана, но он невозмутимо смеялся. Обещал вернуться и потратить еще больше. «Ты откуда такая?» – спросил он у Люси. В отличие от остальных, он не бесился, не брызгал слюной, услышав ее отказ. Он продолжал улыбаться. И продолжал возвращаться.

Небогатые мужчины сдавались, исчезали, у них иссякали деньги и гордость. У этого была самоуверенность богатства. Однажды он предложил ей целую горсть монет, и Люси, дрожа, отвернулась. Она дрожала не от страха, скорее так дрожат руки мужчины, который выстрелил из пистолета. Она посмотрела на свои руки, на свои груди, свой живот. Пытаясь понять, где в этой мягкости скрыто ее оружие.

Вскоре после этого она перестала ходить на те улицы. Она научилась надевать берет набекрень, управлять своей походкой, причесываться так, чтобы волосы закрывали лицо. Она научилась отказывать призракам, которые преследовали ее: сломленному человеку, хромающему по проулку, или мелькнувшей фигуре длинношеей женщины, повернувшейся в окне спальни над салуном… научилась быть обычной девушкой, той, которая познакомилась с Анной.

Потом он появился снова – теперь рядом с Анной. Он привел себя в порядок, продолжал улыбаться, обрел имя. «Чарльз, – сказала Анна, представляя своего жениха, – эта девушка очень важна для меня. Не забывай про нее». Чарльз притянул к себе Люси ближе, чем это приличествует при знакомстве, оставив лишь пространство, достаточное, чтобы вместить узкий проулок, темную ночь, тайну, в которую они не посвятили Анну. «Как я смогу когда-либо забыть вас?»

* * *

Мужчина, который ждет ее в гостиной, черноволосый и загорелый. Он поворачивается к Люси, смотрит на нее узкими глазами.

Ее рука взлетает к носу. Это ба.

Хотя на его красной рубашке нет могильной земли, хотя личинки не выползают из его ботинок, что-то давно похороненное врывается в гостиную. Люси чувствует жар, удушающую пыль. Все прошедшие годы, расстояния, чистота ее нынешней жизни исчезают, когда ба направляется к ней. В гостиной стоит вовсе не Люси из Суитуотера. Там стоит более юная Люси, худенькая и босая, она стоит перед ним почти голая. Люси, которая, как она думала, умерла и похоронена на западной территории.

Она хочет убежать, но тесное платье сжимает ее ребра. Она не может дышать. А ба мгновенно оказывается рядом с ней – привидение явилось в помолодевшем виде. Хромота пропала, во рту – ни щербинки. Длинноногий, о его скулы можно уколоться. Он стоит рядом с ней, ухмыляется.

И говорит:

– Бабах.

Знакомый голос. У ба был пониже. Чуть хрипловатый, как у ма. Вблизи у него лицо шестнадцатилетнего.

– Твои волосы, – говорит Люси ломающимся голосом. – Они такие длинные.

Когда они виделись в последний раз, Сэм подстриглась наголо. Теперь волосы ниспадают на глаза, завиваются ниже ушей. Полжизни Люси провела, заплетая эти волосы в косичку. Она протягивает к ним руку теперь. Потом вспоминает.

– Что ты здесь делаешь? – Она рывком убирает руку. – Ты ушла от меня.

Улыбка пропадает с лица Сэм. Подбородок Сэм взлетает вверх.

– От кого мне было уходить? Ты ушла первой.

– Я возвращалась каждый день. Но от тебя – ни слова. Неужели у тебя и мыслей никаких не возникало? Я думала, ты покалечилась. Или умерла. Сюда я тебя не звала. Не могу поверить…

Есть вещи, которые могут мгновенно унести ее в прошлое. Запах куриного помета. Лицо мертвеца. И это упрямство Сэм, которое никуда не уходило с годами. То, что ма называла упрямством. То, что ба называл «мальчик». Люси же со смесью восхищения и зависти называла это лоском Сэм.

Дверь открывается шире. Это хозяйка с ее визгливой злостью. Люси обращается к женщине, пытается ее успокоить, прикрывая вежливостью обиды двенадцатилетней девочки.

Когда она снова поворачивается к Сэм, у нее остается одно чувство – усталость. Как бы она объяснила свое состояние после ухода Сэм? Что-то ушло из мира. Целый ее кусок был утоптан и похоронен так далеко, что никто в Суитуотере не мог его увидеть. Она изменилась. Перестала быть той сестрой, которую знала Сэм.

– Я думаю, тебе лучше уйти, – говорит Люси.

И тут Сэм говорит:

– Прости меня.

Это извинение изгоняет призрак ба из комнаты. Только Сэм стоит перед ней, протягивая руку.

– Мир?

Обычная рука. Грубая, мозолистая и дрожащая, и Люси задает себе вопрос: а что похоронила Сэм? Секунды идут, Сэм не убирает руку. Кажется, у Люси впервые в жизни есть что-то такое, в чем нуждается Сэм. Как долго останется здесь Сэм, чтобы заполучить то, что ей нужно?

Она никак не реагирует на протянутую руку.

– Пойдем поедим. Платишь ты, – говорит Люси.

* * *

Люси выбирает такое место, где они не столкнутся с Анной. Грязное заведение у станции. Сэм делает заказ, не заглядывая в меню, – два стейка. Повариха с кислым лицом – и Сэм, улыбающаяся такой широкой улыбкой, что женщина уходит ошеломленная, ее собственные губы сворачиваются в улыбку, кажется, против ее воли. Тем временем аппетит Люси при виде липкой мухоловки выскальзывает в дверь. Она просит воды. Сэм, увидев, как она вытирает грязную вилку, зовет через весь ресторан:

– Мисс? – Клиенты поворачиваются к Сэм. – Мисс, вы-вы, с хорошенькими кудряшками. – Повариха вскидывает голову с седеющими волосами, удивленно отрывает взгляд от лука. – Мы бы хотели чистые столовые приборы. Если у вас есть. Огромное спасибо, мисс.

– Не устраивай скандала, – шипит Люси, убирая волосы с лица.

– Они все равно будут пялиться, даже если мы будем сидеть тихо.

Сэм, как обычно, доказывает правоту своих слов. Она садится, развалясь, на хилом стуле, словно это кресло в гостиной Анны. Если Люси научилась быть невидимой, то Сэм пять лет полировала свой природный лоск. Походка ее стала смелее, плечи – прямее. Новая бандана на шее скрывает отсутствие у Сэм адамова яблока. Приглядевшись, Люси видит остатки хорошенькой маленькой девочки: длинные ресницы, гладкую кожу. Но это все равно что пытаться приглядеться к животному, которое двигается в траве в час шакала. Твои глаза заставляют тебя сомневаться.

Большинство людей, глядя на Сэм, видят перед собой мужчину. Красивого, каким, вероятно, был ба, пока жизнь не оставила на нем свои метки. Все обаяние, весь шарм ма. Вероятно, именно поэтому два стейка приносят так быстро и поэтому повариха одаривает Сэм еще одной тягучей улыбкой.

Сэм набрасывается на еду с прежней яростью. Люси крутит в руке стакан с водой, вспоминая голодные времена. Влага на ее пальцах. Такая же влага – в ее глазах. Те воспоминания, что навевает Сэм, нежелательные. Мутные.

Сэм ошибочно прочитывает взгляд Люси.

– Ты будешь второй стейк?

– Не могу. Это погубит мое платье. – Люси отряхивает крошки с белой ткани, купленной за границей по специальному заказу отца Анны. Она не хочет говорить, сколько стоит ее платье, не хочет говорить об Анне или отце Анны. Чтобы отвлечь Сэм, она говорит: – Расскажи, где ты была.

Сэм кладет в рот еще кусок стейка, откидывается на спинку стула. В шестнадцать голос Сэм необъяснимо низок и при этом с подчеркнутым напевным ритмом. В такую жару легко вообразить Сэм, рассказывающую у костра истории, услышанные от Люси. В них есть гармония опыта, как в сиротской истории Люси. Этими историями – глаза Люси впиваются в сестру – Сэм делится с незнакомыми людьми.

Сэм связалась с ковбоями, которые уговорили ее участвовать в перегоне большого стада скота на север. Путешествовала с искателями приключений в потерянный индейский город на юге. Поднялась на гору с единственным спутником, чтобы увидеть мир, лежащий внизу. Сэм жует и говорит, глотает, хвастается, а Люси чувствует, что ее пожирает голод. Голод по диким местам, по тропинкам, петляющим так, что не видишь их конца, по страху той разновидности, которой, как и дикости, нет в Суитуотере. Голод по тропкам, которые превращают в пиршество несоленый овес и холодные бобы, которые не дают телу уснуть, а не по этому ленивому, этому упорядоченному месту, где каждая улица нанесена на карту и известна.

– И куда ты теперь? – спрашивает Люси, когда Сэм замолкает. Ресторан погружается в тишину, но эхо остается – некий звон внутри Люси, как если бы один стакан ударял о другой и приводил его в движение. Она почти не узнаёт в этом звуке надежду. – С кем?

Сэм скребет вилкой по пустой тарелке.

– На сей раз я иду одна. Хватит, походила в стае. Собираюсь отправиться довольно далеко и думаю, что не вернусь. И вот решила… решила заглянуть попрощаться.

Голод Люси вырос до таких громадных размеров, что она боится, как бы он не поглотил ее целиком. Она заказывает стейк себе. Намеревается всего лишь поклевать. Но мясо занимает ее рот и глаза, а потому ей не приходится говорить или смотреть на Сэм, не приходится бояться, что острота ее разочарования прорвется наружу. Она поднимает тарелку, чтобы спрятать лицо, и слизывает кровяной сок.

Сэм подталкивает к ней две другие тарелки, Люси и их облизывает до чистоты. Только после этого она переводит взгляд на свое платье. Оно уничтожено, забрызгано маленькими розовыми капельками.

– Тебе идет, – говорит Сэм.

Ярость вырисовывается четче. Сэм опять издевается, пришла в город, чтобы перевернуть все вверх тормашками – эгоистка до мозга костей. Приносят счет, Люси берет его, собираясь назвать это прощальным даром.

Но Сэм быстрее ее. Она движением фокусника накрывает своей загорелой рукой счет, а когда поднимает ладонь, на бумаге остается крупинка чистого золота.

Люси обеими руками, предплечьями закрывает крупинку.

– Ты что – добывала золото? – Страх пронзает ее. Она оглядывается, но ни один из других клиентов не шелохнулся. Все словно оцепенели. – Ты же знаешь, нам запрещено. Закон…

– Я его не добывала. Со мной так расплачивались некоторые золотые тузы, на которых я работала.

– Зачем, черт побери, ты пошла на это?

– А ты никогда не задумывалась? – Самодовольство сходит с лица Сэм. В первый раз Сэм говорит вполголоса, так, чтобы ее не услышали другие. – Несправедливо поступили не только с нами. С другими тоже – с индейцами, коричневыми, черными. Никто из нас не считает справедливым, что нас лишили того, чего лишили. Ты не интересовалась, что делали богатеи с тем золотом, которое находили честные люди?

Теперь, с такой близи, Люси видит то, чего не замечала раньше под обаянием Сэм. Под той самой смесью насилия, горечи и надежды, которая убила ба. Она видит ту старую историю, от которой Люси отделила себя.

– Эти золотые тузы и в самом деле считают, что земля принадлежит им, – презрительно говорит Сэм. – Разве это не самая грандиозная шутка?

Люси не может определить источник своего смеха. Но она точно определяет место на стене самого большого дома в городе, где висит купчая, висит в рамочке, которая, если ее расплавить и продать, может накормить сотню семей. Сколько бы Сэм ни презирала золото, но оно присутствует в таком доме, какого Сэм и представить себе не может. Люси делает вид, что чистит на себе платье. Она знает ответ на вопрос Сэм, и от этого ей стыдно. Она видела, куда уходит золото. Она гостья в доме золота, она его друг, носит подарки, купленные на золото, она гуляет по Суитуотеру под руку с золотой девушкой.

* * *

Что-то бросается на них, когда они выходят из ресторана на темную улицу. Люси резко отдергивает Сэм назад. Но это всего лишь мальчишка, пробегающий так близко, что он едва не задевает их локти. В оранжевом свете уличного фонаря мелькают его ноги. Ребятишки в обносках – большинство из них смуглые – играют в тигров.

Самый маленький гонится за другими, пальцы его согнуты, как когти. Дети смеются над его тоненьким воем и всем скопом убегают прочь. Вскоре он остается один на улице. На его лице растерянность.

И тут за спиной Люси раздается рычание, от которого у нее кровь стынет в жилах. Нарастающий неровный звук, он становится то громче, то тише, то громче, то тише, и наконец сам воздух вокруг него начинает дребезжать. В удушливый воздух ночи вторгается холодное дыхание ужаса. Смеющиеся дети замирают. В конце квартала поднимается с земли пьяница, начинает стучать в ближайшую дверь. Только самый маленький мальчик сидит с удивленными глазами.

Люси поворачивается. В ее сердце страх и еще что-то. В рычании появляется новая высота.

За ее спиной нет никакого зверя. Только Сэм, стоящая в тени. Высокая шея Сэм пульсирует, производя этот звук, и он получается гораздо более низким, чем это представляется возможным.

Когда Люси снова обретает голос, она говорит:

– Ходят слухи о тигре.

– Я знаю. – Сэм остается в тени. Видны только ее глаза и ухмылка. – О тигре, предпочитающем говядину.

Люси опускает глаза на ботинки Сэм. Носки заостренные, как был заострен второй след во дворе женщины.

– Ты же не можешь…

– Смогла, – пожимает плечами Сэм.

Дети разбежались. Пьяницу пустили в салун. Спокойствие возвращается на улицу, но не такое, как прежде. Отсутствует что-то очень важное. Нет тигра. Лето делает Люси вялой, несообразительной. Здесь в принципе не могло появиться тигров. Тысячи лиц, и ни одно из них не может ее потрясти. Кроме того, что перед ней, но и оно снова исчезнет.

– Они бы не вынесли тигра, да? – говорит Люси.

– Они не такие, как мы. – Сэм произносит эти слова нараспев. – На нас никто не похож.

Люси берет руку Сэм – чего она не сделала в гостиной. Ее рука стала крупнее. Незнакомая рука. Но под рукавом – хрупкая косточка запястья. Напевная мелодия напоминает Люси о себе, когда она раскачивает их сцепленные руки. Старая тигриная песня.

Лао ху. Лао ху.

Сэм присоединяется к ней. Песня поется в унисон, два голоса преследуют друг друга – они вдвоем поют тигриную песню. Певческий голос Сэм выше, чем при разговоре. Он чуть ли не сладкозвучен. Дойдя до конца своего стиха, Люси делает паузу, чтобы они одним прыжком могли одновременно приземлиться на последнем слове.

Лай.

Появляется Анна, словно ее кто-то позвал.

– Люсинда? Это ты?

* * *

С Анной на улицу возвращается шум. Она обнимает Люси за шею, проливает слова в ее уши, заполняет тупички и проулки. Анна бормочет с облегчением, видя, что Люси жива и здорова, рассказывает о собственном вечере – как она оставила дома своего провожатого, и Чарльз для потехи повел ее в игорный притон, ах, как ужасно, замечательно и волшебно было внутри.

– Догадайся, сколько денег я проиграла, – говорит Анна, хихикая. Она шепчет сумму в ухо Люси.

Люси чувствует у себя на спине взгляд Сэм, горячий, как западное солнце. Люси знает, о чем, вероятно, думает Сэм. Она удлинила свое имя – что с того? Сэм когда-то звалась Самантой. Ни одно из этих имен не было на уме у их родителей. Откуда же тогда этот стыд? Люси хочет, чтобы у нее за спиной продолжалась тишина. Хочет, чтобы ушла Анна. Она хочет подумать.

– Кто твой дружок? – не забывает спросить Анна.

Сэм выходит из тени и вся оказывается в свете фонаря, и у Анны перехватывает дыхание. Она переводит взгляд с Сэм на Люси, снова на Сэм. Она разбирает на части лицо Люси, как это делают другие, она видит не Люси, а глаза, скулы и волосы.

– Вы, вероятно… – говорит Анна.

– Сэм. – Сэм аккуратно берет руку Анны. – Приятно познакомиться.

У Анны не остается возможности повторить свой вопрос, не проявив невежливости. Кажется, что у Сэм на лице нет ничего, кроме зубов и проказливого обаяния.

Анна смеется.

– И мне приятно.

Они все еще держатся за руки, когда Чарльз спрашивает:

– И откуда вы знаете Люсинду?

– Кого? – переспрашивает Сэм с преувеличенным недоумением. – А, Люсинду. Мы только что познакомились.

– Вы познакомились здесь? – говорит Чарльз, он переводит глаза на игорный притон, где его впервые увидела Люси несколько лет назад. – Вы хотите сказать…

– Нет, – говорит Люси. – Сэм из того же сиротского приюта, что и я. Сэм хочет познакомиться с городом, и меня попросили немного поработать проводником.

– Отличный город, – говорит Сэм. – Очень… безопасный.

– Значит, вы двое не?.. – Анна поочередно смотрит на них. – Мы подумали… – Она неуверенно улыбается. Взгляд Анны перепрыгивает на расслабленно висящую у бедра руку Сэм.

Воцаряется натянутое молчание. Фонарь наверху начинает шипеть и брызгаться, свет на их лицах становится неровным. Анне, Чарльзу, Люси – всем неловко. Только Сэм продолжает ухмыляться. Словно все это какая-то игра, разыгрываемая по правилам, которые устанавливает Сэм, чье лицо в оранжевом свете становится еще привлекательнее – скулы, темные глаза. Можно легко представить, как будет выглядеть Сэм через несколько лет. Наберет вес, отъестся на стейках, станет точно тем, чем хочет. В одиннадцать лет Сэм на вопрос, кем хочет стать, объявила: «Искателем приключений. Ковбоем. Преступником. Когда вырасту». После пяти лет отсутствия, пяти потерянных лет, в течение которых не было ни места, ни человека, к которым приткнуться, вернувшееся существо казалось скорее более знакомым, чем менее. Сэм стала еще больше самой собой.

– У меня идея, – говорит Анна, нарушая молчание. – Не показать ли нам Сэму более приятную часть города? Мы с Чарльзом как раз направляемся домой – моя кухарка приготовит горячий шоколад. Не хотите присоединиться? Люсинда, я знаю, ты любишь сладкое.

Люси хочет видеть только пустую улицу и последствия рычания Сэм, отзвуки которого еще не прекратились, отзвуки, которые ведут, как узкая заросшая тропинка, в какое-то неописуемое место. Но Сэм говорит «да».

Череп

Шоколад охлаждается во льду, к нему прилагаются фрукты из сада Анны, рядом печенье, сливки и фарфоровая сахарница, будто на столе мало сладкого. Желудок Люси завязывается узлом, когда она видит все это. Зубы начинают болеть. Сэм загребает ложку за ложкой.

Чарльз достает фляжку из кармана.

– Это не хуже золота, – говорит он, протягивая виски Анне. – Как и моя невеста.

Сэм крутит шеей на манер хищной птицы.

Одна только Люси отказывается от угощения, хотя Чарльз настаивает, пока Анна не говорит ему, чтобы он перестал тиранствовать. Алкоголь для Люси – предвестник хаоса. Она наблюдает: не начнет ли Сэм глотать слова или быстрее впадать в ярость. Сэм лишь становится еще ослепительнее. Сэм стягивает со своей длинной шеи бандану, и обнажившаяся кожа отливает золотым блеском. Сэм рассказывает об охоте на хитрую серебряную лису. Анна, раскрасневшаяся от выпитого, охает, когда Сэм вспоминает о своем падении в незамеченную пещеру.

– А внутри пещеры, – говорит Сэм, – вытаскивая руку из кармана, – нашлось вот что.

Сэм выставляет палец с отполированным до жемчужного блеска крохотным черепом на нем. Анна подается поближе.

– Дракон, – говорит Сэм, скидывая череп на ладонь Анны. Она возражает: слишком маленький, слишком круглый и где зубы? – Младенец дракона. Карлик в помете.

Но это же череп ящерицы. Любой ребенок, выросший на фургонной тропе, видел такие, но провести Анну не составляет труда. Ее исполненные трепета восклицания наполняют комнату, отчего Люси бросает в дрожь. Сэм подмигивает Люси над плечом Анны.

– Ты и вправду ему веришь? – говорит Чарльз. Он подходит к стулу Люси и пристраивается рядом с ней. Его дыхание с запахом виски обволакивает ее ухо, затем к уху прикасаются его губы. Она дергает головой. Он в состоянии подпития становится слюнявым. Обычно она знает, как его избегать, но к концу этого дня она не в себе. – Ты же знаешь, как отец Анны относится к незнакомым людям.

– Знаю, – говорит Люси.

– Вы уж слишком похожи – слабо верится, что вы только что познакомились.

Сэм сплетает еще одну небылицу. Анна так хохочет, что начинает кашлять, и Сэм хлопает ее по спине. Гостиная кажется тесной для четверых, хотя для троих такой не казалась. Люси встает. Просит Чарльза прогуляться с ней.

* * *

Отец Анны ради дочери извлекал растения из их родной почвы. Для заполнения ее сада разграблению подверглись огромные территории. Часть растений прибыла с их исконными именами, от которых теперь отказались. Анна переименовывала их по своей прихоти. «Тигриная лилия, змеиный хвост, львиная грива, драконий глаз» – зверинец с остриженными колючками и безопасно закопанными корнями. Этот сад называют шедевром те, кто не видит растений, не прижившихся в нем.

На прошлой неделе землю звонко прорезали бутоны. На этой неделе они увядают. Люси и Чарльз мнут лепестки подошвами, направляясь к центру сада. Растения растут настолько густо, что не пропускают ни малейшего звука.

– Ты ведешь себя глупо, – говорит Люси. – И потом, ты ведь так не думаешь.

Тут есть пространство, чтобы сделать шаг назад, посмотреть на Чарльза и решить, как лучше всего с ним поступить.

От выпивки его лицо опухло, щеки лоснятся, в нем все больше проглядывает избалованный ребенок, который преследует Люси, как новую игрушку, которую выкинет на следующий день. Когда он женится и ляжет в кровать Анны, его неугомонность сойдет на нет. Непременно. А пока он жених Анны, когда она на него смотрит, и головная боль для Люси, когда Анна отворачивается.

– Не учи меня. – Чарльз недоволен.

Иногда Люси удается осадить его или поставить на место точной колкостью. Сегодня на его лице раздражение. Он не успокоится, пока не получит чего-нибудь от нее – благосклонности, комплимента, мелькнувшую из-под подола платья щиколотку. Проще проявить благосклонность, чем смотреть, как он дуется целыми днями, с лицом, похожим на грозовую тучу, и опасаться вспышки. И потому – поскольку он будет хранить ее тайну так же, как она его, – она говорит ему правду.

– Мы родились от одних родителей.

– Значит, ты признаешь, что лгала про него. – Чарльз с видом победителя ударяет кулаком по своей ладони. – Я подозревал, что у тебя что-то на уме.

Люси вздыхает.

– Ты был прав, Чарльз.

– Значит, мы с тобой можем оставаться друзьями?

– Можем.

– Тогда поцелуй меня.

Люси мимолетно клюет его в подставленную щеку. Он закидывает голову, его рот ищет ее губы, но она была готова к этому. Она отошла и теперь вне пределов досягаемости.

– Ничего такого. – В ответ на его угрюмость она прибегает к уловкам, пытается выйти на более освещенное место. – Держи себя в руках. И не таскай больше Анну по игорным притонам.

Чарльз вцепляется в куст в центре сада. Высокое растение с мясистыми пятипалыми листьями. «Дражайшая мамочка» – так Анна назвала свое самое обожаемое и самое влаголюбивое растение. Она сама ухаживает за ним, хотя у нее целая армия садовников. Люси ушам своим не поверила, когда услышала, как Анна произносит этим листикам нежные словечки. Только такая богатая девица может расточать свою любовь на растение, которое за неделю выпивает столько, сколько не выпивает целая семья в засушливый сезон. И только столь богатый человек, как Чарльз, может рвать такое растение в клочья, как бумажный лист.

– Я расплачивался по старому долгу, – натянуто говорит Чарльз. – Я хотел пойти один, но ты знаешь, какой бывает Анна. Я сказал ей, что выполняю поручение друга. Надеюсь, ты скажешь то же самое, если она спросит.

– Конечно, я для вас двоих хочу только всего наилучшего. – Следующие слова застревают в ее горле, но Люси выталкивает их. – С нетерпением жду вашей свадьбы.

Она полагала, что лесть успокоит его, но Чарльз со злобой, которая останавливает ее, говорит:

– Только не делай вид, будто тебя заботят мои чувства теперь. Мы видели, как вы двое держались за руки. Скажи мне правду. Уж это-то ты должна для меня сделать.

В саду с его тесно посаженными растениями высокая влажность, и хрипотца в голосе Чарльза становится заметнее. Люси пытается отвергнуть его домогательства смехом.

– Я не считаю, что я тебе что-то должна.

Он хватает ее. Не шаловливым своим прикосновением, которое испаряется под взглядом Анны. Пальцы Чарльза погружаются в плоть ее руки, на ее коже появляются пятна.

– Не будь такой скромницей. Разве я тебе не присылал подарочки? Разве я не был с тобой ласков? Ты жеманничала, а теперь? Почему он? Почему не я? – Голос Чарльза становится похожим на детский писк. Он прижимается лицом к груди Люси. Говорит со стоном. – Я никогда не встречал такой девушки, как ты. Прошу тебя, Люсинда, ты не представляешь, как ты меня мучаешь.

Но она представляет. Она слышала подобные слова от мужчин, и им неизменно предшествовали или за ними следовали другие: «Откуда ты родом?» Их произносили с удивлением или с яростью, различие было для нее несущественным. Она разводит его пальцы, в последнюю очередь отталкивает его лицо. Позволяет Чарльзу задержаться. Ей это неприятно, но какой-то ее малой части – нравится. У нее нет ничего, кроме того, что она делает с ним, и это она ни за что не отдаст. У Анны есть все остальное.

– Ты ему безразлична, – кричит Чарльз вслед Люси. Она не останавливается. – Он использует тебя, только чтобы заполучить ее. Как и все остальные, все эти твои портные, пекари и всякие прилипалы – они обращают на тебя внимание только благодаря Анне.

В ней, в самых ее глубинах, если проникнуть туда через все наносное, таится стальнозубая зависть.

Люси поворачивается. Отчаяние, стыд охватывают ее, и она не скрывает этого. Она опускает глаза, чтобы Чарльз не видел их прищура.

– Ты прав, Чарльз. Как же я не замечала этого раньше?

* * *

Люси в одиночестве возвращается в особняк. Она излучает обиду, острую обиду, она нажимает на свою руку в том месте, где ее схватил Чарльз. Как-то раз дверь шахты ударила ее по этому самому месту. Теперь она щиплет кожу, чтобы та покраснела. Впервые с того дня, когда появился отец Анны и выставил Люси за дверь, она видит, как будущее снова открывается перед ней.

Возможности.

Чарльз, самоуверенный, может представить себе только жалкую Люси, ревнивую Люси, устрашенную Люси, которая выставляет «этого Сэма» за дверь, нашептав в ухо Анны некую историю.

А вот что видит Люси.

Анна выставляет Чарльза за дверь, когда Люси предъявит ей свою руку в доказательство его покушения на нее. Чарльз повержен, он потерял опору – Чарльз выброшен на свалку. Люси, испытывая угрызения совести, видит отчаяние Анны. Которое продолжается некоторое время. Вскоре Анна поднимет голову, услышав шутку Люси. Анна будет смеяться своим переливчатым смехом. Анна и Люси сядут в поезд и уедут далеко-далеко отсюда. И спустя немалое время, после того как уйдут Чарльз и Сэм, у Анны и Люси будет собственное приключение. И пусть прирученная земля вдоль железнодорожного полотна мягче, пусть красота ее теперь без когтей и поэтому не опасна – их это вполне устроит.

Как это ни странно, но дверь в гостиную закрыта. Люси распахивает ее.

Два тела сплелись у стены. Анна хнычет словно от боли, в ее правой руке все еще череп ящерицы. Сэм держит ее другую руку так, как Чарльз недавно держал руку Люси. Алая краска разливается по груди Анны, по горлу – вплоть до самых губ под губами Сэм.

Люси охает.

Два тела разъединяются, череп падает. Череп остается целым, пока Анна не делает шаг назад, не подозревая о том, чтó лежит на полу, она наступает на него, отчего череп рассыпается в порошок. Сэм не краснеет. Сэм усмехается.

Слива

Анна всегда принимала Люси за что-то сладкое. «Сладость моя», «услада», «сладкий горошек». На прошлой неделе Анна подарила Люси ящик с ее первым в этом году урожаем сливы. При виде этих плодов, таких зрелых, что кожица на них трескалась, Люси почувствовала приступ тошноты.

Цвет синяка.

Она отвергла подарок, и тогда Анна вспомнила историю, которую рассказала ей Люси, о том, как собирала сливы в детстве. Но то была история Сэм, и любовь к сладостям тоже была у Сэм. Слишком поздно было в тот день объяснять, что Люси любила этот плод в сушеном и соленом виде. Она с трудом заставила себя пару раз куснуть приторный фрукт.

Люси держит Анну за волосы и вспоминает тошнотворные сливы, которыми ее вырвало. Анна опорожняет свой желудок в хрустальную вазу. Сэм ушла, отправлена в сад с Чарльзом.

– Шшш, – говорит Люси.

– Ты, наверно, думаешь, какая я ужасная, – рыдает Анна и поворачивает голову, чтобы ее погладили. – Извини.

– Это не твоя вина. Это все Сэм.

С Сэм она еще разберется.

Рыдания Анны смолкают, потом возобновляются с новой силой.

– Не знаю, что на меня нашло. Не нужно мне было пить столько виски. Все дело в том… все дело… Люсинда? Тебе никогда не хочется быть кем-то другим?

Руки Люси замирают. Металлические зубы грызут ее сердце. Она продолжает гладить волосы Анны.

– Нет, – говорит она.

– Мне иногда хочется быть тобой.

Люси прикусывает язык. Ощущает вкус соли.

– Я бы отдала половину своего состояния, чтобы уехать без папы, чтобы он не следил, не подглядывал за мной. Вот ты – можешь поехать куда хочешь, и никто и слова не скажет. Хоть завтра можешь уехать из города с Сэмом, если есть желание. Счастливая.

Если бы Сэм уезжала не одна. Если бы Люси не знала, что Сэм ей откажет. Она думает, не сказать ли ей об этом, но зависть, которую разбудил в ней Чарльз в саду, не отпускает ее. Люси говорит.

– Давай тогда поменяемся. Я останусь в твоих комнатах, а ты можешь бежать.

Анна слабо улыбается. Сморкается.

– Твои шутки так меня утешают. Я знаю – я говорю глупости. Наверняка это такие предсвадебные треволнения. А где, кстати, Чарльз?

– Я должна тебе кое-что сказать, – говорит Люси.

Она говорит. Об игорном притоне три года назад, о руках Чарльза и его предложениях. Она показывает отметину на своей руке. Она говорит тихо и скрывает некоторые факты – вроде того, что Чарльз поцеловал ее, застав врасплох, и она несколько мгновений отвечала ему, не смогла преодолеть желания. Она не хочет ранить подругу. Может быть, только немного поцарапать. Может быть, выпить немного крови, чтобы получить доказательство: в венах Анны есть не только золото.

Анна не воет, не охает, как делает это, когда слышит про тигра. На ее лбу появляется одна морщинка, потом лоб разглаживается.

– Я тебя прощаю, – говорит Анна.

Люси недоуменно смотрит на нее.

– Папа предупреждал меня, что ревность заставляет людей совершать странные поступки. Нет нужды рассказывать мне ложь про Чарльза. Моя сладкая, в нашей жизни останется немало места для тебя, после того как мы поженимся.

Во рту у Люси словно клейкая масса, она едва может говорить.

– Я не… Я не хочу…

– Кроме того, – говорит Анна и смеется своим журчащим беззаботным смехом. – Чего Чарльз может хотеть от тебя?

Люси чувствует вкус металла во рту. Она опять прикусывает себе язык.

Анна улыбается ей.

Люси может говорить, может кричать, может выплюнуть свой окровавленный язык на ковер, но Анна будет видеть только то, что хочет видеть. Анна, которая считает тигров домашними любимцами или убранством, чтобы вешать их, великолепных, со стеклянными глазами, на стену рядом с купчей, Анна, которая принижает землю, заявляя право владения на нее. Анна хочет, чтобы рядом с ней была кроткая Люси, третье место в их железнодорожном вагоне, Люси, которая пьет их шоколад, спит рядом с их кроватью и, может быть, даже позволяет Чарльзу пощекотать ее ночью. Анна хочет иметь некое домашнее существо, безобидное – тигры Анны отличаются от тигров Люси так же, как Чарльз Анны отличается от Чарльза Люси.

Анна правильно делает, что не принимает истории Люси. Она не опасается неприятностей со стороны Чарльза. Она неприкосновенная, защищена своим провожатым и золотом отца.

Люси делает шаг назад, еще шаг и еще, пока не прижимается к дверям гостиной. Она берется за дверную ручку.

– Успокойся, дорогая, – говорит Анна. – Злиться не на что.

Люси смотрит на себя. Белое льняное платье с высоким воротником, даже горло обхватывает, шнуровка сжимает ее ребра, чтобы развязать ее самой, без помощи, нужна добрая четверть часа. Но есть другой способ. Она заводит руку за спину, хватает ткань платья и дергает со всей силы.

Жемчужные пуговицы отрываются, мелодично ударяют по двери.

Люси выступает из погубленного платья. Из туфель на каблуке. Она стоит в дверях в сорочке, став на три дюйма ниже. Ей сразу же становится прохладнее, воздух не такой тяжелый; она как бы приглашает Анну посмотреть и увидеть: теперь она не такая же, теперь она не бледное отражение Анны. Люси какая она есть, босая, как в день своего появления в Суитуотере.

* * *

Вниз по лестнице и в сад. Ступни Люси ударяют по земле в ритм с сердцем.

Цветы бьют ее по щекам, она задыхается от пыльцы, пятипалые листья кустарника растрепывают ее волосы. Она больше никогда не станет их завивать. Лай, кричит она в пахучие заросли, окликая Сэм. Она желает всем этим растениям, чтобы их срезал ветер. Ей не хватает честности сухой травы.

Из темноты возникает дикое лицо. Потом Сэм моргает при виде босяцкого вида Люси.

– Ты изменила прическу? – спрашивает Сэм, прищурившись. – Тебе идет. Ты похожа на себя прежнюю.

Прежде Люси злилась. Теперь она слышит в словах то, что хочет донести до нее Сэм – комплимент. Ее пробирает дрожь, она слышит шуршание.

– Ты не видела Чарльза?

– Мы поболтали. Он убежал. Я устала от этого места. Мы можем уйти?

Люси, преодолевая себя, спрашивает.

– Ты не хочешь… попрощаться с Анной?

– Не очень. – Сэм отходит в сторону, ее голос звучит сквозь листву. – Я думала, она будет интереснее, с таким-то богатством. Она дьявольски скучна.

Люси смеется так, что спотыкается и находит руку Сэм. Она опирается на эту руку, на эту крепкую спину, а ее смех капельками слюны разбрызгивается на красную рубашку Сэм. Было время, они, сидя на спине Нелли, вот так же прижавшись друг к другу, повидали полмира. Сэм настороженно спрашивает:

– Что такого смешного?

– Ты знаешь, – вполголоса говорит Люси, – она хочет обрезать когти тигру.

– Идиотка, – фыркает Сэм. – Я думаю, ей нравится быть проклятой на семь поколений. Что это за место? Они разве не знают…

– …историй? Ни одной. Давай вернемся – в мое общежитие.

Она чуть было не сказала «ко мне домой».

Ветер

По дороге назад Сэм останавливается у безлюдной городской колонки. Обычные толпы уже рассеялись, никто не нажимает на скрипучую ручку. Струя воды. Сэм, подставив кулак под струю, издает шипящий звук, выдувая воздух между зубов. Темное пятно на костяшках пальцев Сэм понемногу сходит на нет.

Цвет – определить цвет в темноте невозможно. Люси прикасается к пятну меньшего размера высоко на рукаве Сэм. Она подносит влажные пальцы к носу и нюхает, резко втягивая носом воздух.

Это кровь.

– Не моя, – успокаивает ее Сэм. – Я только раскровянила ему нос.

– Ты сказала, что поболтала с Чарльзом.

– Он говорил про тебя гадости. Я защищала тебя. – Сэм поднимает подбородок. – Я правильно поступила.

– Ты не можешь… – начинает Люси. Но Сэм сделала это. Сэм, которая не подчиняется правилам мира, а подчиняет их себе. Сэм появилась в городе и стала невозможным тигром. – Надеюсь, ты сломала ему нос.

Сэм не отшатывается от этих безобразных слов. Она только говорит:

– И он тебе никакой не друг. Каким бы богатым и красивым он ни был.

– Я знаю, – отвечает Люси слабым голосом.

– Надеюсь, другие твои друзья поумнее.

– Можешь об этом не беспокоиться.

Люси, выбившаяся из сил, садится на влажную плитку. Влага поднимается по ее сорочке. Она вытягивает ноги, ложится на спину, прижимает руку к глазам. Она скорее чувствует, чем видит, как Сэм нагибается, замирает, потом тоже ложится. На некоторое время воцаряется тишина.

– Тебе никогда не становится здесь скучно? – говорит Сэм. Люси цепенеет. Жало исчезает из вопроса, когда Сэм добавляет: – Тебе никогда не бывает одиноко?

Весь день стояла удушающая жара. Теперь Люси ощущает слабое дуновение ветерка. Ветер с запада – тот, что обитает на холмах, а рождается на берегу. Они могли бы лежать в сухой высокой траве и смотреть на звезды. Лучшее в звездах – это то, что в их построениях можно увидеть любую форму, какую захочешь. Выдумать любую историю. А еще лучше, когда человек рядом с тобой видит их иначе.

Люси садится.

– Возьми меня в свое следующее приключение.

– Оно будет нелегким.

– Я пять лет отдыхала.

– У тебя ноги, похоже, стали слишком нежные.

– Ты бы не стала так говорить, если бы носила туфли на каблуках в три дюйма.

– Если ты пойдешь… повернуть назад будет нелегко.

– Почему?

– Я собираюсь за океан, – говорит Сэм.

* * *

Когда они приходят к общежитию, чтобы забрать вещи Люси, на крыльце топчется человек в черном.

«Не обращай на них внимания, – сказала Анна, говоря о своих провожатых, когда Люси увидела одного из них и остановилась как вкопанная. – Папа и его друзья нанимают их в качестве меры предосторожности, но тебе они не сделают ничего плохого. Они никому не сделают ничего плохого – по крайней мере хорошим людям, – я никогда не видела, чтобы мои провожатые делали что-нибудь хуже, чем оттолкнуть пьяного или попросить должника вернуть деньги. Они замечательные мальчики на посылках. Вот, смотри. Я попрошу его передать чай». Поскольку Анна рассмеялась, рассмеялась и Люси.

Эти безмолвные люди стали невидимыми для Люси, как и их предполагаемые пистолеты. Она и в самом деле никогда не видела, чтобы кто-то из них прибегал к чему-то большему, чем угроза. Но в этом человеке явно есть что-то иное – и тут до нее доходит. Она никогда не видела провожатого в отсутствие Анны, которая отдает ему команды. Он призрачен, как бестелесная тень.

Человек поворачивается. Сэм оттаскивает Люси за угол, прижав ей ко рту свою твердую ладонь.

– Наверно, это какое-то недопонимание, – шепчет Люси, и ее слова смешат Сэм. – Анна не стала бы. Скорее всего, она отправила записку. – «Мальчики на побегушках». – Я с ним поговорю.

Сэм испускает длинную цепочку ругательств, все слова незнакомы. Только последние Люси узнает.

– Бэньдань. Анна его не посылала.

Люси открывает рот, чтобы возразить Сэм. А потом слышит… Шаги человека – безошибочный, безжалостный ритм. Давно забытая ее часть проснулась и сказала: «Охота». Она смотрит на несмываемую кровь на рукаве Сэм.

– Ты хочешь сказать, его послал Чарльз?

Сэм смотрит на Люси взглядом, который Люси хорошо знает – так смотрят на несносного ребенка.

– Это не ссора любовников, – говорит Сэм. – Он пришел за мной.

Теперь страх всерьез пронзает Люси. Ветер принес на своих крыльях часть ее прошлого мира. Опасную часть.

– Но почему…

– Он считает, что я должна деньги.

Анна говорила как-то, что ее провожатым иногда поручают собирать долги. Люси расслабляется.

– И это все? Так отдай ему. У меня сэкономлено кое-что…

– Нет! – рычит Сэм, и Люси вздрагивает. В этом голосе скрученное в пружину насилие, словно занесенный для удара кулак. Она впервые начинает по-настоящему верить историям, которые Сэм рассказывала ей за обедом. Она видит в Сэм ковбоя, жителя гор, шахтера. Закаленного мужчину, которого она не знает. – Я никому ничего не должна. Забудь об этом. Ты будешь в безопасности, если я покину город одна.

– Но почему?

Люси может сколько угодно задавать свой вопрос – все будет без толку. В очертаниях подбородка Сэм все то же старое упрямство. Годы ничего не изменили – даже маленькая Сэм с пухленькими щечками никогда не нарушала молчания.

И теперь взгляд Люси падает на распухшие костяшки пальцев Сэм. Это знак мужества Сэм. Этим вечером произошли необратимые изменения, порез на руке Сэм, кровь из носа Чарльза, Анна. «Где же твое мужество, Люси?» – словно спрашивает ветер.

Сердце ее колотится, но Сэм этого не слышит. Люси улыбается натренированной улыбкой. Закидывает голову, будто хочет убрать отсутствующие кудряшки с лица.

– Что мне до безопасности? Это безопасный город, так и смотри на него. Я иду.

– Ты не понимаешь. Тут никакого смеха не будет. Тут…

– Будет приключение. К тому же, если тебя упекут в какую-нибудь тюрьму для должников, кто-то ведь должен будет тебя выкупить.

Она хотела только пошутить, но Сэм продолжает смотреть холодным взглядом, она наблюдает за провожатым, чьи шаги становятся все ближе и ближе, он уже совсем рядом – за углом. Сэм, похоже, изготовилась к прыжку.

– Пожалуйста, – говорит Люси. – Меня не интересует какой-то старый долг – я о нем не буду спрашивать, если ты настаиваешь. Пошли.

– А твои вещи?

– Это всего лишь вещи.

Произнеся эти слова, Люси понимает, насколько они верны. Она думает про тридцать жемчужных пуговиц, разбросанных по ковру Анны. Вспоминает, с каким звуком они ударялись о дверь.

– Что делает семью семьей?

Она думала, что уж эти слова заставят Сэм улыбнуться.

Кровь

На безопасном расстоянии от Суитуотера Сэм объявляет привал. Они шли всю ночь и все утро. Как и предсказывала Сэм, на ногах Люси появись волдыри. В глазах у нее словно песок. Она дремлет на ходу, вспоминая свою пуховую кровать. Она хочет отдохнуть, перекусить. Но Сэм присаживается у ручья, вдоль которого они шли, погружает руки в ил.

– Сейчас не время играть в войну с боевой раскраской, – говорит Люси, видя, как ил стекает по щекам Сэм.

– Это чтобы скрыть наш запах. Если пошлют собак.

Утро пришло, но решение Люси приняла еще в темноте. Быстрые облака несутся над головой. Без зданий, которые держат небо в узде, Люси чувствует себя ужасно незащищенной. Эта земля лишена границ, она не знает купчих, она огромная, свистящая и неудержимая. Люси стоит, отдавая себя на милость ветрам и погоде. Она больше не отважная и не шальная, какой чувствовала себя вчера вечером, – она теперь слабая, ошалевшая от солнца, усталая, голодная. Она перебирает ногами, пытается не отстать от Сэм, чей шаг становится все свободнее, по мере того как они удаляются от Суитуотера.

Пять лет Люси отрывала от себя части своего истинного «я». Погружалась в неторопливую жизнь Суитуотера, как погружается в трясину мул, слишком глупый, чтобы понять, что происходит, пока его наполовину не засосет топь. А Сэм в своих похождениях все больше становилась самой собой. Она научилась убегать, выживать, скрываться от собак, чуять, кто желает им зла.

– Ты еще можешь повернуть назад, – говорит Сэм.

Люси недовольно смотрит на нее. Она погружает руки в ил. Ее обволакивает знакомый запах, похожий на запах воды в земле, изрытой шахтами. Когда-то она воротила от него нос. Теперь она заставляет себя сделать глубокий вдох. Она выбирает этот ил, как выбирает и эту жизнь. Она больше не в силах закрывать глаза на жестокие истины.

Она спрашивает:

– Ты и правда тогда целилась мимо этого банкира?

– Нет.

– Почему же ты солгала?

– Я думала, ты меня бросишь, если я скажу правду.

Теперь настала очередь Люси произнести:

– Прости меня. – Но одни только слова кажутся ей недостаточными. Вспомнив, что сделала Сэм в общежитии, она протягивает руку. – Напарники?

Она отчасти произнесла это в шутку, но на взрослом лице Сэм выражение торжественности. Сэм берет руку Люси, нащупывает вену на запястье. Люси в свой черед находит вену Сэм. Она дожидается, когда успокоится их кровь, когда биения их сердец будут совпадать. Они начинают с чистой страницы.

– Я обещаю, что не уйду, – говорит Люси.

– Теперь я это знаю. Просто… – Сэм сглатывает слюну. – Я думала, ты тоже убежишь. Потому что ты так похожа на нее.

– На кого? – В голове у Люси странный свист, хотя сейчас безветрие. Ее руки и ноги холодеют. Она отпускает руку Сэм.

– Я тебе сто лет назад пыталась объяснить. У реки. Ба мне сказал, и я думаю, ты тоже заслуживаешь правды. Ма бросила нас.

Люси смеется. Ей не удается напустить на себя беззаботный вид. Тошнотой к горлу подступают ее детские ха-ха-ха – звук растрескавшейся жары. Сэм начинает говорить, но Люси закрывает уши руками и идет вниз по ручью.

* * *

Люси в одиночестве бросает камни в воду. Когда усталость заставляет ее прекратить, она смотрит на свое отражение в бездвижной воде и начинает снова.

Она становится похожей на себя.

Люси много лет знала, что ба три года был мертвецом, хотя после той грозы еще жил. Теперь она знает, что его убило с такой же неизбежностью, как виски, как угольная пыль в легких. Ма нанесла ему рану, которая гноилась три года.

– Прости, – говорит Люси. Если призрак ба и слышит ее, то никак не дает ей знать об этом.

«Красота – это оружие», – говорила ма. «Не ставь себя в положение обязанной», – говорила ма. «Умница моя», – говорила ма. «Богатство выбора», – говорила ма. Ма, которая дробила золото так же, как она дробила семью. Люси помнит мешочек, спрятанный между грудей ма. Он оказался пуст, когда шакалы добрались до него, но так было не всегда.

Медленно и неповоротливо, с опозданием на восемь лет, Люси вспоминает, как ма достала носовой платок из этого мешочка тем вечером, когда пришли шакалы. Как она поднесла его ко рту. Как раздулась ее щека с одной стороны, и как она больше в ту ночь не открывала рта. Как быстро прошла эта припухлость – припухлость размером с небольшое яйцо, размером с золотой самородок за щекой женщины, которой хватило ума спрятать его там. Шакалы так и не нашли самородка Люси, которого хватило бы больше, чем на один билет.

Все эти годы Люси носила любовь ма, как оберег от тягот жизни. Теперь этот оберег превратился в тяжкий груз. Неудивительно, что Сэм умалчивает о некоторых вещах. Люси опускает голову между колен. Почему Сэм сказала ей об этом сейчас?

А потом она с тяжелой головой, слыша гул крови в ушах, вспоминает сундук ма. Его тяжесть, когда Сэм в одиночку поднимала его на Нелли. Сэм тоже несла в себе груз любви ба, а Люси не подставила ей плечо в тот день. А должна была. Она должна была оставаться верной себе. Она должна была остаться – в тот день, и на следующий день на берегу реки пять лет назад, и в этот день. Она всегда должна была оставаться с Сэм. Она остается. Она кидает в воду последний камень, разбивает это изображение на части. Это всего лишь вода. Она бежит назад тем путем, которым прибежала сюда.

* * *

Она чуть не опоздала. Сэм собирает вещи.

– Я подумала… – говорит Сэм, и между ними витают старые укоры, старые обвинения, старые тайны, старые призраки. Как их похоронить?

Люси достает нож из мешка Сэм. Просит Сэм подрезать ей волосы.

* * *

Люси боится, становясь на колени с Сэм за спиной. Боится не ножа – боится себя. За последние годы ее жесткие волосы выросли наконец прямыми и блестящими, как и говорила ма. Что, если она станет такой же тщеславной, как ма? Такой же эгоистичной?

Она закрывает глаза, чтобы не видеть. Падают пряди, открывается ее шея. Легкость.

Она начинает понимать, что существует место между миром, к которому стремился ба, и миром, которого хотела ма. Его мир в сравнении с миром ма – потерянный, обреченный, его настоящее и будущее погружено во мрак. А ее мир настолько узкий, что может вместить лишь ее одну. Место, куда Люси и Сэм могут прибыть вместе. Чуть ли не новый вид земли.

Сэм замирает.

– Мне перестать? Я не вижу.

Полная темнота. Час шакала, час неопределенности – это прошлое. Люси не может вспомнить, какому существу принадлежит этот час.

– Продолжай.

Когда Сэм заканчивает, Люси встает. Огромный груз упал с ее головы. Срезанные волосы соскальзывают с колен. Она вспоминает: это час змеи. Ее волосы лежат на земле, безжизненные, и они вовсе не так дороги для нее, как она думала. Она хочет пнуть их. Сэм удерживает ее.

Сэм начинает копать.

Люси, поняв, присоединяется к ней. Ма не ошибалась, но и права не была. Красота – это оружие, никто не может победить обладателя красоты. Красота обернулась против Сэм и против Люси. Они опускают в могилу эти длинные, отливающие блеском волосы, которые ма намеревалась передать обеим своим дочерям. Прежде чем утрамбовать землю, Сэм роняет туда серебряную монетку.

* * *

Люси просыпается рано. Вскидывает руку к голове. Осторожно приближается к ручью.

Волосы ее подстрижены до дюйма ниже ушей, длина их повсюду одинакова. Стрижка не мужская и не женская. Даже не девчоночья. Словно горшок, перевернутый дном вверх. У Люси и Сэм до пяти лет были такие стрижки, потом ма стала заплетать им косички.

Она улыбается. Ее отражение улыбается ей в ответ. Ее лицо изменило форму, подбородок выглядит более сильным. Это бесполая стрижка ребенка, который может стать кем угодно. Теперь она понимает Сэм.

Покачивая головой с новой стрижкой, Люси достает завтрак. В мешке Сэм мясо, корнеплоды, сушеные ягоды. Несколько леденцов на палочках. И два сюрприза.

Первый сюрприз – револьвер, такой похожий на револьвер ба, что Люси чуть не роняет его. Она заставляет себя взять его покрепче. Удивительно, как он подходит к ее ладони, как охолаживает и успокаивает. Она осторожно возвращает его на место.

Из второго сюрприза она готовит завтрак.

Сэм вздергивает бровь при виде каши, приготовленной из овса, но не сетует. Они по очереди едят, передавая кастрюльку с безвкусной кашей друг другу.

– Я опять думала о земле за океаном, – говорит Люси, когда они заканчивают с едой. – Что делает дом домом? Расскажи мне историю, чтобы я могла помечтать.

Если бы Люси была игроком, она бы поставила на то, что сейчас их сердца бьются в унисон.

– Там есть горы, – неуверенно говорит Сэм. – Они не похожи на эти горы. Там, куда едем мы, горы мягкие и зеленые, старые и наполненные туманом. Города вокруг гор обнесены низкими красными стенами.

Голос Сэм звучит все громче, все более переливисто. Словно в комнате, где раньше не было ни одного окна, кто-то прорубил сразу несколько. Как-то Анна показала Люси инструмент, присланный ее отцом. Трубу, один конец которой был тоненьким, а другой расцветал раструбом. По всей ее длине располагались клапаны и отверстия. Первая нота, которую выдула Люси, проскрежетала резко, словно тормозящий поезд. Но вторая – когда Анна сделала что-то с клапанами, очистила инструмент от пыли, – вторая нота получилась высокой, чистой и певучей. То же делает и голос Сэм. Он распускается.

– Они делают фонари из бумаги, а не из стекла. Поэтому свет на улицах всегда красноватый. Они сплетают волосы в длинные косички, даже мужчины. У них и бизоны есть, только их бизоны помельче, посмирнее и привычны к перевозке воды. У них и тигры есть. Такие же, как наши.

Когда Сэм говорит, она становится звонкой, мелодичной. Под пятилетним слоем мужественной грубоватости слышится ребенок.

– Почему ты скрываешь его? – говорит Люси.

Сэм кашляет. Тянет свою бандану. Говорит снова низким и хриплым голосом:

– Вот мой настоящий голос. Иначе мужчины не воспринимают меня серьезно.

– Ах, как жалко. Ты не должна была прятать себя – не все же мужчины такие, есть и хорошие…

– Хороших нет.

– А те мужчины, с которыми ты путешествовала? Ковбои, или искатели приключений, или житель гор, которого мы встретили?

– И не он. После того как узнал.

– Что?

– Он всего лишь делал то, что хотел сделать с тобой Чарльз. – Сэм пожимает плечами. – То, что мужчины делают с девушками. Больше я такой ошибки не совершу.

Люси помнит голод этого жителя гор. Его пронзительный взгляд, ощупывающий ее тело. Она прикасается к плечу Сэм. Но те окна, которые открылись, когда Сэм говорила о новой земле, уже захлопнулись. По телу Сэм проходит едва заметная дрожь, и Сэм пытается скрыть ее, вскакивая, чтобы убрать то, что осталось после завтрака.

– Это уже не имеет никакого значения, – говорит Сэм, со звоном ставя кастрюльку на камень. – Мы уезжаем далеко. Я все эти годы искала возможности обосноваться где-нибудь на территориях, и ни одно место меня не устроило. Не сразу я поняла почему. Я готова поселиться на земле, которая будет моей. Не там, где нам придется оглядываться через плечо, не на украденной земле, а на земле, которая не принадлежит ни бизонам, ни индейцам, которая не выпотрошена. Теперь мы поедем туда, где никто не станет оспаривать наше право покупать ее.

Сэм расстегивает несколько верхних пуговиц на своей красной рубашке. Ее узкая грудь перебинтована. Одним движением она достает кошелек. Вытряхивает из него содержимое.

Тайна Сэм, как и все их семейные тайны, – золото.

Здесь есть крупинки вроде той, которой Сэм расплатилась в Суитуотере. Два самородка размером с тот, что Люси нашла много лет назад. У Сэм более чем достаточно на два билета. Для большинства людей столько золота было бы огромной удачей. Люси отшатывается. Уж она-то знает, как оно на самом деле.

– Где ты это взяла, Сэм?

– Я тебе сказала: заработала.

Но они работали половину своей жизни. Их тела до сих пор носят отметины той работы. Мозоли, голубые угольные пятна. Боль. Вот, что они заработали за свои полжизни.

– Сэм, я знаю, мы договорились, никаких вопросов, но это… я должна знать.

Сэм отворачивается. Нет, не отворачивается – Сэм вздрагивает. Словно от удара. Дрожь, которая началась при упоминании жителя гор, не стихла. Несмотря на одежду, Сэм в этот момент больше, чем всегда, похожа на ма, эта грусть, скрытая под силой, подобна подземному потоку невидимой реки. Разве Люси своими вопросами и без того уже не принесла ей достаточно боли? Она прикусывает язык. Посмотреть на Сэм сейчас – Люси, при всем внушительном росте сестры, видит в ней одни уязвимости. Бандана, которая скрывает мягкое горло. Штаны с потайным карманом, рубашка, застегнутая на все пуговицы, невзирая на жару. Какой уязвимой кажется Сэм под своей одеждой!

И потому Люси решает замолчать. Когда они выходят в путь, руки Сэм больше не дрожат. Этот вопрос остается в прошлом, как и две другие могилы. Да и какая в сущности будет разница, когда эта земля останется далеко позади вместе с историей о том, как они покинули ее?

Золото

Запад в последний раз. Те же горы, тот же переход.

А потом холмы, холмы.

Они повторяют свой маршрут, только в обратном направлении. Перспективные участки, угольные шахты. Всё то же и всё другое, как и они – те же, но изменившиеся.

Старые старательские раскопки как язвы среди травы. Люси и Сэм перемещаются быстрее, чем в прошлый раз. Может быть, объясняется это тем, что они оставили позади, может быть, тем, что ноги у них стали длиннее. Может быть, потому что они спешат к месту своего назначения. Что делает дом домом? Кости, трава, небо, выгоревшее добела по краям от жары, – все это знакомо и в то же время нет, словно, пролистывая старую книгу, когда-то прочтенную, они обнаруживают, что страницы поменялись местами, цвета расплавлены солнцем и временем, сюжет запомнился неверно. И оттого рассвет каждым утром знаком и одновременно удивителен: дымящая шахта, городок размером с перекресток, двое мальчишек, слоняющихся без дела, белая кость, еще городок – в затвердевшей поверхности пепла следы тигриных лап, еще один перекресток с двумя девочками – одна высокая, другая поменьше ростом, задушенный ручеек, еще перекресток, курган в поющей траве, в котором, возможно, что-то захоронено, шахта, вокруг на разрытой земле выросли дикие цветы, еще один перекресток, еще один салун, еще одно утро, еще одна ночь, еще одна высокая луна, пот жжет их прищуренные глаза, еще один перекресток, новые сумерки с ветром, который шепчет что-то над неприметным курганом в плачущей траве, возможно, скрывающей что-то, еще один перекресток, еще один перекресток, еще один перекресток, золото, трава, трава, трава, золото, трава, золото…

Может быть, они передвигаются быстрее благодаря двум лошадям, которых крадет Сэм. Одну они называют Сестра, другую – Брат. Сэм заходит в факторию, потом покидает ее. Они проехали полдня, прежде чем Люси понимает: бумажник Сэм весит столько же, сколько и прежде.

– Они наши, – откликается Сэм на ветру. – Мы заплатили, сколько требовалось.

Из Люси изливается поток ругательств. Трава поглощает их, согласно кивая. Она знает, что имеет в виду Сэм. Они никому ничего не должны. Как они могут выйти за рамки закона еще дальше? Этот закон – вещь предательская, все время пытается вонзить в них клыки. Лучше устанавливать собственные правила, как это всегда делает Сэм. В любом случае они уезжают.

Золото трава золото трава золото трава золото трава золото

Может быть, они перемещаются быстрее, потому что бегут от преследователей. На горизонте колеблется сухой жар, словно пытается оторваться от земли. Солнце ослепляет ее, подстриженные волосы щекочут щеки – Люси видит какие-то формы, не все они реальные. Краем глаза: фургон? Машет какая-то фигура? Темный силуэт? Приглядишься – впереди никого нет. Сэм держит руку на револьвере и прищуривается, оглядываясь – нет ли там коллекторов. Два раза они встречают индейцев, и Сэм спешивается, чтобы поговорить с ними, узнаёт, что они, изгнанные со своих мест, тоже отправились на поиски. Люси делает то, что ма никогда бы не сделала, она безропотно приветствует их, по примеру Сэм, разделяет их жалкую пищу. Их руки, которыми они залезают в котелок, грязные, да, грубые, да… но, если поначалу Люси передергивает, очень скоро она видит, что и ее руки не многим чище. В их усталых лицах знакомое измождение и надежда. Она ест.

Случается, когда они с Сэм вдвоем, она слышит крики детей, играющих на ветру. Что делает призрак призраком? Может ли человек преследовать сам себя?

Золото трава золото трава золото трава золото трава

Может быть, они перемещаются быстрее благодаря историям, которые Сэм рассказывает у костра. Они уже больше не благополучные – истории о приключениях Сэм каждый вечер сбрасывают с себя шелуху, наносное. Сэм рассказывает о Южной пустыне, где укус ящерицы-дракона нагнаивается, пока укушенный не становится черным, как труп недельной давности. Она рассказывает, как был разграблен древний индейский город, обнаруженный ими, как люди разбивали горшки и мочились в могилы, но в одной из трещин в скалах Сэм нашла белые цветы, которые расцветали по ночам и будили лагерь своим запахом. О том, как на севере вдруг мороз набрасывается на скот и замораживает полстада на том месте, где оно стояло, и в этом ослепляющем снегу кто-то сходил с ума и бросался бежать совершенно голый, а кто-то приобретал прекрасные формы, замерзнув в сугробах, а кто-то называл Сэм – узкоглазый. Реже Сэм рассказывает о своей работе на богатеев – тогда-то Сэм и научилась новым методам поиска золота с помощью оружия, которое разносит холмы в прах, и подружилась с черными, коричневыми и краснокожими мужчинами и женщинами, узнала названия их племен и земель. Но, когда Сэм рассказывает эти истории про золото, ее лицо мрачнеет, ее взгляд мечется, словно в страхе перед взрывом динамита, и наконец голос Сэм смолкает и Сэм прихлебывает виски.

Золото трава золото трава золото трава золото

Может быть, они перемещаются быстрее, потому что их сходство больше, чем помнится Люси. Те же – и изменившиеся. В тот день, когда у Люси порвалась юбка, Сэм достала иголку быстрее, чем револьвер. Люси в восторге от портновских талантов Сэм – бандана теперь надежно держится на шее, а пуговицы на юбке не расстегиваются. Сэм внимательно относится к одежде, хотя у нее неприязнь к юбкам, она словно каждой протяжкой нитки говорит: «Отношение к тебе людей определяется тем, что они видят». Люси тем временем осваивает охотничьи навыки. Она в отсутствие посторонних глаз без малейшего стыда задирает сорочку и гоняется за кроликами, белками, куропатками. Несколько раз она надевает вторую пару штанов Сэм. Если бегать с достаточной скоростью, то можно избавиться от лишнего веса, как она делала это когда-то, плавая в реке. Они ловят столько дичи, что едят только хорошее красное мясо, а жир оставляют шакалам. За их спинами слышится благодарный вой.

Они обе неторопливо разговаривают о той жизни, которая будет у них за океаном. Они выкладывают свои мечты на стол сначала осторожно, испуганные, как игроки в покер, выкладывающие свои карты в конце долгой игры. Люси хочет оставаться на их земле и говорить только с ветром и травой. Сэм хочет отправиться на переполненные улицы, пробовать рыбу, торговаться на рынке. «Ты не устала оттого, что все на тебя пялятся? – Но там не будут пялиться, там будут только смотреть. Они будут видеть меня».

Золото трава золото трава золото трава

Может быть, они перемещаются быстрее благодаря азартным играм, которым Сэм обучает Люси, чтобы убить время. Это должно было бы взволновать Люси – тяга Сэм к богатству, которое зависит от удачи. Но она гонит старые страхи. Она научается игре в покер и шашки, научается наклоняться вперед с прижатыми к себе картами так, чтобы мужчина напротив за столом видел ее груди, а не блеф.

Золото трава золото трава золото

Может быть, они перемещаются быстрее благодаря бизонам. Вот сейчас они скачут, а через минуту становится в два раза темнее. Они вглядываются в темноту. Вот оно в чем дело. Словно часть холмов сместилась, подошла поближе. Кажется, ни одна из них не дышит? Даже ветер повис без движения. Древнее существо со шкурой, выгоревшей сверху, коричневое тело в золотой окаймовке. Его копыта шире ладони Люси. Она поднимает руку, чтобы сравнить. Держит ее поднятой в приветствии. А потом бизон начинает двигаться, в его дыхании сладкий запах трав, и его шкура трется о ее ладонь. Рядом с ней Сэм тоже поднимает руку. Бизон проходит, растворяется в холмах, которые имеют его цвет и контуры. «Я думала, они вымерли. – И я тоже».

Золото трава золото трава

Может быть, они перемещаются быстрее благодаря тому, что земля все более знакомая, формы холмов с каждым утром все более отвечают формам из снов Люси. Как-то днем они выходят на тропу, и Люси, словно удар кулаком в живот, осеняет знание о том, что она увидит за поворотом: скальное обнажение, дикий чеснок в тени, согнутый локоть ручья, где она когда-то нашла мертвую змею.

Люси спешивается, заставляет и Сэм идти на гребень холма пешком, Сэм ругается и потеет, но идет. Она просит Сэм посмотреть вверх. Облака начинают выстраиваться в круг, а они вдвоем оказываются в середине. Когда-то Люси научили смотреть вверх, чтобы не потеряться. Но теперь она учит Сэм искать красоту. Когда нетерпение Сэм сменяется благоговением, земля тоже меняется. Остается прежней, но другой.

Золото трава золото

Может быть, они перемещаются быстрее благодаря тому, что Люси чувствует печаль сродни любви. Потому что, хотя эти сухие желтые холмы не принесли ей ничего, кроме боли, пота и обманутых надежд, она знает их. Часть ее лежит в этих холмах, часть ее потерялась в них, часть ее была найдена и рождена в них – так много ее частей принадлежит этим холмам. А в ее груди что-то ноет, тянет, словно волшебная лоза. За океаном люди будут похожи на них, но эти люди не знают очертаний этих холмов, шелеста этой травы, вкуса заиленной воды – не знают всего того, что формирует Люси изнутри так же, как очертания ее глаз и носа формируют ее снаружи. Может быть, они перемещаются быстрее благодаря тому, что Люси заранее оплакивает потерю этой земли.

Но у нее будет Сэм.

Золото трава

Может быть, они перемещаются быстрее благодаря беспокойству Сэм, которое торопит их. У Сэм два лица: одно отважное и откровенно ухмыляющееся; второе – дергающееся, с вытянутыми губами, бегающими глазами. Рот этой иной Сэм, когда она смотрит на Люси, то распахивается, то смыкается, словно кто-то неуверенно приоткрывает дверь комнаты, в которую опасается зайти. «Тигр ухватил тебя за язык? – Ерунда». Эта вторая Сэм вздрагивает от малейшего шороха, от пыхтения лошадей, устраивающихся на ночь. Эта Сэм мало спит, спит сидя. Входит в салун, чтобы тут же выскочить с выпученными глазами и сказать, что у мужика в другом конце зала – жирного, плешивого, безобидного – нехороший вид. Люси дает себе зарок когда-нибудь – когда слова будут не опасны и вряд ли вызовут у Сэм дрожь – спросить, почему Сэм стала такой осторожной. Но это можно отложить до той поры, когда они окажутся на корабле, а вокруг не будет ничего, кроме океана, и у них появится куча свободного времени, чтобы учить новый язык – тот язык, который не причинил им боли.

Золото

Соль

Край Запада. Здесь. Кулак суши, вдающийся в океан, где люди построили такой большой город, что некоторые называют его мегаполис.

Такой земли Люси не видела никогда прежде. Их встречает туман, он вихрится и заволакивает, превращает побережье во влажный серый сон. Мягкий и жесткий одновременно. Дикие цветы, согнутые ветром кипарисы, галька под ногами и чайки в небе, и гул, который Люси поначалу принимает за рев животного, но потом Сэм говорит ей, что это звук волн, накатывающих на скалы.

Если эта земля не похожа ни на одну другую, то и вода здесь – как никакая другая вода. Сэм ведет Люси вниз к воде. Оставив лошадей, они пересекают песчаную полосу. У океана серый цвет. Океан уродлив под крышкой тумана. Если вглядеться, то можно увидеть синеву, немного зелени, искру солнечного света вдали. По большей части вода равнодушна к красоте. По большей части она бушует и бьется о скалы, и те начинают крошиться, убивая животных, не подозревающих об опасности. Вода пожирает опоры пристаней, ставит дерево на колени. Вода не отражает. Она сама по себе и простирается до горизонта.

Туман наполняет рот Люси. Она облизывает губы. Облизывает еще раз: соленые.

– Все это время, – говорит она Сэм. – Я все это время думала, что принадлежу Cуитвотеру[86].

Позднее она узнает, как трудно живется на краю Запада. Человеческие жизни забирает иногда океан, иногда туман, который скрывает свет маяка. Но чаще всего смертельную опасность таят в себе сами холмы, их в этом городе семь, и каждые несколько лет они стряхивают с себя эти дома, как собака стряхивает блох. Позднее Люси узнает, что внизу в морской пене костей куда больше, чем костей бизона на суше. Позднее она узнает, что, когда туман рассеивается, приходит жесткий чистый свет.

* * *

Сэм с приближением к городу стала еще более пугливой. Спешка рано привела их на берег – их корабль тронется в путь только следующим утром.

Им предстоит как-то провести остаток дня. В тумане сверкают фонари. Люси вспоминает истории, которые Сэм рассказывала ей об этом городе, где игорные притоны не отличишь от особняков, где показывают представления, на которых мужчины одеваются женщинами, а женщины мужчинами, где музыка не похожа на музыку. А еда на еду.

– У нас есть время, – говорит Люси. – Пойдем перекусим.

Сэм хмурится. Теперь она начнет говорить об осторожности, о том, что они должны ходить с опущенными головами.

– Да ладно, – подначивает ее Люси. – Не думаешь же ты, что мы весь день будем прятаться в каком-то темном закутке. И потом, в таком тумане нас никто не сможет найти. – Она протягивает руку, чтобы показать, как пальцы исчезают в тумане. – Видишь? Ну, так что, поедим где-нибудь дары моря? Я бы съела что-нибудь горячее. Или приняла горячую ванну.

– Ты и вправду хочешь принять ванну?

Она никак не ожидала, что именно ванна может поколебать Сэм. На тропе они мылись в заиленных ручьях, и Сэм ни разу не проводила в них больше нескольких секунд. Сэм мылась так, словно боялась воды – Люси никогда не видела Сэм голой.

Люси кивает. Она чувствует другой вопрос за этим простым. В воздухе висят секреты, едкие, как соль.

– Не следует это делать, – говорит Сэм. Истома заволакивает ее лицо. Мягкость, которая все реже и реже давала о себе знать на тропе, когда Сэм подгоняла их: быстрее, упорнее, вперед. – Но…

– Мы заслужили отдых, – говорит Люси, прикасаясь к руке Сэм.

Сэм дергает головой. Это не вполне кивок. Потом Сэм разворачивает лошадь, и они спускаются в долину, в которой стоит такой густой туман, что долина становится похожей на чашу с молоком. Люси едва поспевает за сестрой.

Туман окутывает их. Влажные пальцы ветра треплют их волосы. Мир внизу лопочет, напоминая о себе мимолетными, как старый сон, образами: дом с номером 571, ствол дерева среди сверкающего мрамора, желтые цветы на фоне голубой стены. Треснутая дверь. Мяуканье голодного кота. Ждущий экипаж, возница сложился пополам – спит. Запотевшее освещенное окно. Мелькнувшая щиколотка бегущего ребенка.

Сэм останавливается перед красным зданием, таким длинным, что его концы не видны в тумане. Странное здание, без окон, ничем не примечательное, кроме одной высокой двери. Сэм обращается к Люси. Не прищурив глаза, но с мольбой.

– Помнишь, ты спрашивала, – говорит Сэм, и дверь открывается.

Позднее Люси попытается вспомнить это первое впечатление. Каким богатым кажется красный дом, каким бесконечным. Темное дерево, занавеси, ковры, свечи, стоящие так низко, что их свет не доходит до потолка. Интерьер здания исчезает в темноте, так же как фасад исчезает в тумане. В комнате шуршание, хотя окон здесь нет.

Зато здесь есть девочки.

Семь девочек выстроились у стены. Каждая стоит в выкрашенном квадрате. Они напоминают изображения принцесс в книге сказок в золоченых рамочках. И их платья…

Люси подходит поближе. Она никогда не видела таких платьев, даже в журналах, которые Анна получала с востока. Эти платья предназначены не для прогулок, не для беготни, не для сидения, не для сохранения тепла. Только для красоты. Ближайшая девочка вполне могла бы сойти со страниц исторической книги Люси. Печальный рисунок с подписью: «Последняя индейская принцесса». Девочка в той же мере печальна, что и наивна, ее дерзость в той же мере яростна, в какой черны ее волосы.

В комнате стоит запах, спертый, горький и сладкий. Запах сгущается, когда к ним подходит женщина, облаченная в черное. Она наклоняется, чтобы поцеловать Сэм в щеку, потому что вытянута вверх точно так же, как ее юбка вытянута в ширину. Истинные очертания ее тела угадываются с трудом. В этом здании, вокруг этой женщины всегда час шакала. Женщина говорит:

– Саманта.

К удивлению Люси, Сэм не морщится. Они склоняют головы друг к другу, шепчутся. Потом выходят, оставив Люси в одиночестве разглядывать девочек.

Рядом с индейской принцессой – девочка, похожая на смуглокожего бакеро из пустыни на юге. На ней расшитое белое платье с пышной юбкой на осиной талии, с открытыми плечами. Следующая девочка – блондинка с красными кроличьими глазами. Ее платье прозрачнее сорочки Люси, оно настолько прозрачное, что Люси краснеет. Следующая девочка темнее стен, кожа у нее с синеватым отливом. Золотые кольца превращают ее шею в гордую колонну. У следующей девочки густые, пшеничного цвета волосы, сплетенные в две косички, розовые яблочки щек, глаза, как яйца малиновки, у ее ног ведро с молоком. Ни одна из девочек не двигается. Если бы не едва заметное движение груди, их можно было бы принять за статуи. А следующая девочка…

– Хорошенькие, правда? – спрашивает высокая женщина, подходя к Люси. – Девочки, сделайте для гостьи поворот.

Семь юбочек взмывает в воздух, но лица остаются неподвижны.

– На какую мысль они вас наводят? – спрашивает женщина.

Что-то в ее властном тоне заставляет Люси дать ответ. А может быть, дело в запахе женщины. Люси рассказывает ей про сказки из книги ма, про нарисованных принцесс.

– Вы умны, как мне и говорила Саманта. Меня зовут Элске. Вы тоже будете участвовать?

– Я бы хотела принять ванну, – говорит Люси.

Улыбка на лице Элске такая натянутая, что легко сходит. Она предлагает Люси выбрать любую из девочек – какая ей больше нравится. Девочки снова поворачиваются. Если, говорит Элске, Люси может платить.

И тут Люси понимает. Хотя это место и выглядит богатым, оно ничем не отличается от номеров над салунами в Суитуотере, откуда доносится скрип кроватей, смешивающийся со свистками паровозов. Полутьма скрывает румянец, выступивший на щеках Люси. Она подается назад, пока Сэм снова совещается о чем-то с Элске, потом Сэм уводит одну из девочек вверх по лестнице. Сэм на сей раз не оборачивается, и Люси рада этому.

* * *

Люси дремлет в ожидании. Какой-то стук будит ее. Девочка поставила перед ней поднос с едой: хлеб, джерки. И чашку с листьями и странным оранжевым цветком сверху, который хрустит у нее на зубах.

Сладкий древесный вкус. Это вырезанная морковка.

Много лет назад Люси кипятила воду, чтобы прогнать болезнь из тела Сэм. Но когда она нашла морковку в штанах Сэм, та посмотрела на нее с ненавистью. Эту морковку заменил камень. Что пришло на смену камню? Люси не знает. Но в комнатах наверху незнакомка развязывает бандану Сэм, обнажая ее горло. Незнакомка снимает с нее рубашку и штаны с их особыми швами. Она откладывает в сторону секрет Сэм, эта незнакомка, которая знает Сэм лучше, чем знает ее Люси.

Люси слышала часть торга, прежде чем Сэм поднялась наверх. Комната, продолжительность, цена – почти четверть того золота, которое есть у Сэм. Сэм солгала. Какая ванна может стоить таких денег?

Люси подходит к девочкам в их миленьком облачении. Они стоят неподвижно, и она хватает ближайшую юбку. Громкий, как вскрик, звук рвущейся ткани вспарывает тишину. Злость охватывает Люси, а со злостью приходят унижение, страх, радость, презрение. Эти девочки смотрели на нее и не видели ее, когда она вошла. Теперь она вспоминает слова, сказанные Сэм на тропе: разница между смотреть и видеть.

Она поднимает оторванную ткань. Зовет Элске.

* * *

В кабинете Элске никаких излишеств. Два стула, стол, лампы вместо свечей. И множество книг – Люси не видела книг в таком количестве, полки с ними занимают всю стену до потолка.

– Саманта сказала, что вы крепкий орешек, – говорит Элске, когда Люси отказом отвечает на предложение сесть. – Среди нас много таких.

– Я не…

– Я говорю о разбогатевших на золоте. В городе таких полно. Такие заведения предназначались для мужчин с деньгами и желанием. Они ценят лучшие рестораны. Лучшие игорные дома. Лучшие курильни, в которых можно видеть лучшие сны. Моими первыми и самыми щедрыми инвесторами были эти золотые тузы. Они на удивление открыты новым идеям. Их волнует только прибыль.

– Скажите мне, что здесь делает Сэм.

– Сэм говорит мне, что вы умеете читать. Можете прочесть это?

Элске снимает с полки книгу, и Люси, не думая, берет ее из рук женщины. Обложка матерчатая, синяя со вспышками белого. Помятые страницы. Через них проникают воспоминания о море: соленая вода.

Люси открывает книгу.

На первой странице нет слов. Только странный рисунок. Она листает. Еще рисунки, гораздо мельче, расположены в столбики, аккуратно, как слова. Они и есть слова, понимает она. Каждый рисунок – это слово, образованное прямыми и кривыми линиями, точками и тире. Она останавливается на рисунке, который ей знаком. Тигр ма.

А потом Элске забирает синюю книгу.

– Где вы ее взяли?

Люси забыла о своей ярости.

– У одного клиента, в качестве частичной оплаты. Информация может быть не меньшей ценностью, чем золото. И теперь к вашему вопросу – у меня нет привычки предоставлять факты бесплатно, но мы можем сторговаться.

Люси медлит. Потом кивает.

– Скажите мне кое-что. – Элске подается вперед. – Откуда вы с Самантой родом. Что угодно скажите.

Люси не отвечает «Мы здесь родились». Алчность на лице Элске не удовлетворится правдой. Люси понимает, какую ценность представляет для этой женщины, – ту же, что видел в ней Чарльз. Единственное отличие Люси. Она произносит первое слово, какое приходит ей в голову.

– Нюй эр.

Элске вздыхает.

– Как это прекрасно. Как драгоценно и редко. – Она закидывает голову назад, обнажая горло. В этом жесте что-то почти неприличное. Потом она выпрямляется, говорит: – Саманта некоторое время работала на золотых тузов. И довольно успешно, как говорили. Я слышала про разлад, но подробностями не интересовалась. Среди моих клиентов до сих пор остаются некоторые из этих богатеев, и я не хочу совать нос в их дела. Понимаете, купить время и моих девочек приходят сотни. Все молодые женщины получают хорошие деньги и искушены – кто в живописи, кто в поэзии, кто в умении говорить. Вы знаете, что такое арфа? У меня единственная арфа на территории. Мои девочки красивы и воспитанны. Они высоко оцениваются, они не вульгарны, не…

Запах в этой тесной комнате сильнее. Непрерывность и напевность голоса Элске убаюкивают. Все это чары. Единственный способ разрушить их – вспомнить о ярости.

– Шлюхи, – обрывает ее Люси. – Вы хотите сказать, что они – обычные шлюхи. Но я не клиент. Прошу вас, ближе к делу.

– Ну хорошо. Вы спросили, что здесь делает Саманта? Единственная услуга, о которой попросила Саманта, – это ванна.

Лицо Элске гладкое и довольное. Она знала, что сделка будет неравная. Она дает Люси правду, подобную опустошенной шкатулке, содержимое которой и без того в руках у Люси. Сэм не прячется. Сэм всегда была Сэм.

Люси, чувствуя себя дурой, разворачивается, чтобы уйти.

– Я когда-то была учительницей, – тихо говорит Элске, и любопытство задерживает Люси в кабинете. – Саманта говорила мне, что вы были отличной ученицей. Если позволите, задам вам учительский вопрос. Немногим раньше вы уподобили моих девочек персонажам сказок. Почему вы это сделали?

– Они пустые, – говорит Люси, глядя на голубую книгу. Может быть, если ее ответ понравится Элске, то она выторгует себе еще один взгляд в книгу. Она думает о девочках с их неподвижными лицами, все они разные, но в то же время и абсолютно одинаковые. – Они напоминают мне страницы. – Или прозрачную воду. То, что Люси видела иногда в своем собственном отражении.

Она ждет, надеясь, что Элске задаст еще один вопрос.

* * *

Сэм возвращается свежая, но настороженная. У нее будто челюсти свело. На этот раз Люси встречает ее взгляд глаза в глаза. Она улыбается, и спустя какое-то время Сэм смущенно улыбается ей в ответ.

– До следующей встречи, – говорит Элске, целуя Сэм в щеку.

Когда Элске целует и Люси, запах набирает максимальную силу. Эта женщина словно пережевывает его и проглатывает. Горько-сладкий. Смешанный с жаром, исходящим от тела Элске, он обретает терпкость. Наконец Люси узнает его – запах из сундука ма. Далекие места, много лет назад. Может быть, еще кто-то из клиентов Элске приносит этот запах, как ей принесли эту книгу?

– Приходите с Самантой или без, – шепчет Элске, а Сэм смотрит с любопытством. – Не забудьте.

* * *

Но ветер и соль очищают их. Когда они добираются до порта, единственное, что чует нос Люси – это океан.

Внизу, куда ни взглянешь, – корабли.

Всю жизнь Люси представляла себе корабли как какие-то фантастические творения. Ей говорили, что их паруса – крылья, что берега после долгого плавания возникают словно по волшебству. А потому она не могла усомниться в божественном творении кораблей, как не могла усомниться в существовании драконов, тигров и бизонов. Она и представить себе не могла, что корабли будут выглядеть вот так: величественно и в то же время обыденно.

– Что делает корабль кораблем? – спрашивает она. Она снова и снова выкрикивает ответ, подпрыгивая, как ребенок. – Дерево и вода. Дерево и вода. Дерево и вода.

Золото

Пристань скользит под ногами и раскачивается. Люси представляет себе, что ее сбросили в серую воду и она смотрит вверх со дна морского. Колышется морская трава. Стая рыб такая плотная, что не видно света дня.

Капитан корабля крепко стоит на ногах, а Люси и Сэм спотыкаются, так что они заведомо в невыигрышном положении, еще даже не спросив два билета. Капитан пересчитывает их монеты и, закончив, смотрит на них. Элске сказала правду: большой город видит только цену человека.

– Возвращайтесь, когда у вас будет остальное.

Лицо Сэм мрачнеет.

– Я в прошлом месяце спрашивала у вас про цену.

– Море переменчиво. Ремонты обходятся дорого.

Сэм выгребает из кошелька последнее, все, что предназначалось для сегодняшней ночевки и для покупки какого-нибудь жилья по ту сторону океана. Капитан по-прежнему отрицательно качает головой. Он кидает мешочек назад в руки Сэм, самородок падает на пристань, и она бросается за ним. Капитан уже смотрит в другую сторону. Люси следит за направлением его взгляда и видит высокую фигуру на берегу. Вероятно, человек тоже хочет отправиться в плавание. Что она может предложить, кроме денег?

И она думает: историю.

Она делает шаг. Хватает капитана за руку, чтобы не упасть. Потом, шагнув назад, неловко наступает на край своей юбки, ткань натягивается на ее груди.

– Прошу прощения, – говорит Люси, ударяясь о капитана. – При виде настоящего корабля у меня кружится голова. Я хотела отправиться в плавание с тех пор, как была маленькой девочкой. Он великолепен, правда?

Она страстным взглядом смотрит на корабль. Когда она переводит глаза на капитана, частичка страсти еще остается в них. Она говорит о своем страхе перед океаном. О надежде на то, что сильный, искушенный человек поведет их. Ее услужливость. Ее стряпня. Сила Сэм.

– Мы можем быть полезны, – говорит она, улыбается и ждет, позволяет его глазам длить ее молчание.

Девочки Элске не потрясли ее. Не всерьез. То, что она увидела, было для нее не в новинку, она этот урок выучила давным-давно в Суитуотере, выучила у двери старинной гостиной от своего самого первого учителя. «Красота – это оружие».

Фигура на берегу в конце пристани исчезла.

Когда в конце Люси упоминает их лошадей, капитан протягивает ей два билета. Бумага влажная, каллиграфия ужасная. Кто-то взял на себя труд обвести буквы золотом.

* * *

Они идут по территории порта, и Сэм бьет кулаком по пакету с едой, который дала им Элске.

– Она взяла с меня сегодня лишку, – говорит Сэм. – Черт ее подери, всегда знает, где слабое место. Если бы не она, нам не пришлось бы так торговаться.

Люси пожимает плечами. Она думает о голубой книге, о том, что она добудет другие такие, когда они доберутся до места. Она кидает кусок джерки Сэм и начинает жевать свой. Сэм крутит полоску мяса, пока та не разрывается.

– Она тебя этому научила? – говорит Сэм.

Люси начинает говорить, только пережевав кусок джерки.

– Она не научила меня ничему такому, чего большинство девушек уже не знают изначально. Она не такая уж плохая. Знаешь, она предложила мне работу.

На лице Сэм написано потрясение.

– Не такого рода, – быстро говорит Люси. – Не как у других девушек. Она хотела, чтобы я рассказывала истории. Разговаривала бы с мужчинами – и больше ничего.

Она не сообщает Сэм, что Элске добавила: «Если только сама не захочешь. Но за это дополнительная плата».

Она предполагает, что Сэм впадет в бешенство. Но Сэм обмякает.

– Она мне в первый раз тоже сделала похожее предложение, – говорит Сэм голосом таким тихим, что Люси сразу же понимает: Сэм опять думает о человеке с гор.

– Бао бэй, – начинает Люси, но замолкает. Сейчас неподходящий момент для нежностей. Не время бередить старую рану. Она хватает жесткий хлеб. Острые края корочки врезаются ей под ногти, она отрывает кусок. – Ничто из того, что случилось прежде, не имеет значения, договорились? Когда вода отделит нас от этой земли, все будет так, словно… словно… – Давнее-давнее обещание заполняет ее рот. Сладко-горькое. – Словно сон. Мы проснемся там, а все это превратится в сон.

– Ты это серьезно? – Сэм все еще говорит усохшим голосом. – Все, что мы делали прежде?

Люси думает, что ей делать с хлебом. Он зачерствел. Пережевывать его и глотать приходится с немалым трудом. Они должны быть благодарны и за ту малость, что у них есть. Но. Но.

Она швыряет хлеб в океан, и он летит гораздо дальше, чем ей казалось возможным. И хотя чайки бросаются на хлеб, свое право на него заявляет рыба, которая высоко – больше, чем на рост Люси, – выныривает из воды. Такая рыба могла бы перекрыть свет, если смотреть со дна.

Их корабль отправится в путь в полдень. А до этого времени у них впереди пространство ночи. Кроме нескольких центов в кармане у Сэм, у них нет денег ни на ночевку, ни на еду. Одна последняя ночь без крыши над головой в кольце городских холмов.

* * *

В эту последнюю ночь они – призраки. Они наполовину уже на корабле, наполовину в пути к тому туманному месту, которое назовут своим домом. Наполовину они исчезли, когда туман накрыл пристань и освободил их от беспощадных грузов: груза утраченного золота, пяти потерянных лет, двух серебряных долларов, рук ба, слов ма. В эту ночь они соглашаются: то, что происходило раньше, исчезло. Туман сгущается. Сквозь него только звяканье их центов за азартной игрой.

Четыре года спустя Люси крепко прижмет эту ночь к груди. Личная история, написанная только для нее.

Собираются другие игроки. Лица замутнены туманом так, что никто не спросит: «Кто ты? Откуда ты родом?» Тертые жизнью мужчины и женщины со ссутуленными по обыкновению плечами, замаранные пóтом, виски и табаком. Запах труда и отчаяния. И надежды. Столько надежды горит на этой влажной пристани.

В эту ночь не было сказано ни слова. Этот город говорит на языке звона монет. Своими центами они открывают игру; удача им улыбается. Люси сидит в кругу, Сэм за ее спиной. Когда Люси тянется к карте, лежащей рубашкой вверх, она чувствует тяжесть, которая зовет ее руку, тревожит ее сердце, снова и снова, как волшебная лоза, направляет ее на верную карту. Она играет с закрытыми глазами. Постукивает ногой. Она не на пристани, она идет по золоту холмов ранним утром в ранние годы, лучшие годы, когда рука ба держала только надежду и волшебную лозу. Они вышли, но дымок костра, который разожгла для стряпни ма, привязывал их к дому. Ба научил ее ждать, когда рука почувствует тягу. Золото – весомый металл, а потому ей требовалось нечто весомое внутри ее, чтобы почувствовать притяжение. «Подумай о самом грустном, что тебе приходит в голову. Не говори мне. Держи при себе, девочка Люси. Пусть оно растет». Именно это и делает Люси за игрой. Руки Сэм на ее плечах дают ей тот вес, который несет в себе еще и Сэм. Они дети золотоискателя, обе. «Ты просто чувствуешь, где оно, девочка Люси. Просто чувствуешь – и все». Они проглотили грусть, и они проглотили золото. Ни то ни другое не покидало их тела, оно росло внутри их и вместе с ними. И в эту ночь оно зовет карты. Каждая карта, которую вытаскивает Люси, выигрышная. Другие игроки один за другим молча сбрасывают карты. Словно отдают дань уважения перед могилой. Игроки смотрят на двух незнакомых женщин в тумане, и, хотя не могут различить их лиц, по которым можно было бы судить, кто перед ними, – они видят. Назовите это удачей, назовите это явлением призрака.

К концу вечера их маленькое состояние высится горкой.

Люси будет вспоминать это в свои худшие дни: по крайней мере, был один вечер, когда они сотворили золотой холм.

* * *

Серебряный свет пробуждает Люси. На мгновение ей снова двенадцать, лунный свет отражается от тигриного черепа. «Что делает дом домом?»

Она поднимает голову. Карта отлепляется от ее щеки. Свет испускает стопка серебряных долларов. Сэм храпит рядом с ней на пристани. Гавань пуста – здесь только корабли, стоящие на якоре. До полудня еще несколько часов. Люси ухмыляется, видя пузырек слюны в уголке рта Сэм. Она подается вперед, чтобы вытереть его.

Взрыв сотрясает землю.

В пристани открылась дыра. Оскаленная пасть в дереве, сквозь которую внизу виден бурлящий, голодный океан. Сэм пытается встать. Стопа соскальзывает в пролом. Люси вскрикивает, хватает сестру. Сэм на волосок от гибели, но Люси успевает оттащить сестру в сторону.

Туман сгорел. У неба другая окраска. Жесткий ясный свет, в котором видны два человека в конце пристани. Один высокий, одет в черное. В его руке пистолет, из которого он стрелял, вороненая поверхность под лучами солнца так сверкает, что глазам больно. Наконец Люси видит оружие, о наличии которого у этих людей прежде знала только по слухам. Анна говорила иное, но есть такие вещи, к которым Анна слепа.

Сэм не смотрит ни на провожатого, ни на пистолет. Сэм смотрит на фигуру, которая тащится за первой. Этот человек постарше, движения у него медленные, он катастрофически толст и плешив. Одет в белое. Если в нем и есть какие цвета, то только на щеках, да еще цвет золота – кольца на пальцах и цепочка, свисающая из кармана жилетки.

– Мы можем обо всем договориться, – говорит Люси провожатому.

Ни одна душа не обращает на нее внимания. Толстый человек достает из кармана жилетки тяжелые золотые часы. Он постукивает пальцем по циферблату. Смотрит мимо Люси. Прямо на Сэм.

– Представь мою радость вчера, когда мой человек сообщил мне о твоем возвращении. Так давай уже разберемся с нашими делами.

Монетки, что они выиграли вчера вечером, покрыты порохом, и при свете дня их количество не так уж и велико. Рядом с суммой долга, названной золотым тузом, выигрыш ничтожен.

Люси начинает смеяться.

Наконец золотой туз смотрит на нее. Неторопливый взгляд человека, которому некуда спешить. Он проходится этим своим взглядом по ее коротко стриженным волосам, по грязной сорочке, наконец по ее горлу. Его глаза разбирают ее на части. Он не улыбается, не хмурится, не говорит, не угрожает. Она понимает, почему Сэм бежала из салунов, в которых сияла чья-то плешь. Этот золотой туз – скала. Глухая к мольбам.

И потому, когда Люси снова начинает говорить, она использует язык денег. Она предлагает вчерашний выигрыш, чтобы купить некоторое время наедине с Сэм.

Когда двое отходят по пристани, Люси берет лицо Сэм в ладони.

– Что ты сделала, Сэм?

– Я только вернула золото. То, что они забрали у честных искателей. Нас было несколько человек; мы договорились об этом.

На то количество золота, что назвал золотой туз, можно было бы купить не один корабль. С полдюжины шахт. Люси такого и представить себе не могла.

– И на что ты его потратила?

Ведь приобретенное можно использовать для торговли. Какие бы товары ни купила Сэм, они должны стоить больше, чем мозги Сэм, размазанные по пристани.

– Я их не тратила.

– Спрятала? – Тонкий ручеек надежды. Сэм может показать золотому тузу, где схрон. Это и искреннее раскаяние Сэм в конечном счете могут разрешить проблему. Да, они пропустят сегодняшний корабль. Но в следующем месяце будет другой. На следующий год. Они найдут работу в городе. Люси примет предложение Элске рассказывать истории. Перебьются как-нибудь.

– Это был слиток чистого золота. Слишком тяжелый, чтобы унести. – Сэм вздергивает подбородок. В ее голосе слышится жалобная нотка. – Я распилила его на части и разделила с остальными. Себе оставила то, что ты видела. А потом мне пришла в голову мысль – мы решили выбросить остальное в океан. Отдали его назад земле на хранение, и все оставили себе немного. – На лице Сэм вспыхивает ее прежняя ухмылка. – Каждый из нас что-то вырезал на своем куске золота. Кто-то – имя матери, кто-то – название старой реки, кто-то – знак своего племени. Я вырезала нашего тигра. Эти надписи не сотрутся много веков. Может быть, в следующий раз его найдет кто-нибудь честный, кто-нибудь вроде нас. Может быть, мир тогда будет другой. В любом случае золотые тузы будут уже мертвы. А метка на золоте останется. Оно будет нашим.

«Эта земля принадлежит и тебе, девочка Люси. Не позволь им убедить тебя в обратном».

Сэм перекатывается через голову по пристани, чтобы преодолеть приступ смеха – глупенькая, какой всегда и была девочка Сэм.

– Мертвы, как бизоны!

Сколько ни торгуйся, сколько ни планируй, сколько ни собери умников – то золото не вернуть. И все же они должны попытаться.

– Мы попросим у него время, – говорит Люси. – Мы…

Смех прекращается.

– Двух других они убили. Моих друзей. И они убили Нелли. Пристрелили ее подо мной, когда я поскакала от них. – Голос Сэм трескается, когда она называет кличку кобылы. – Это не игра. Не веди себя как ребенок. Они меня убьют, но я думаю, тебя – отпустят, если ты не будешь поднимать шума.

– Если ты знала… – Люси давится этим вопросом. – Если ты знала, что они такие опасные, то зачем так рисковала, зачем отправилась в Суитуотер? Ты могла бы сесть на корабль несколько недель назад. Одна.

Упрямица – вот кто Сэм. Она не ответит. Только смотрит на Люси говорящим взглядом. Вопрос, который задала Сэм в Суитуотере, заполняет молчание между ними. «Тебе никогда не бывает одиноко?» Люси все время называла Сэм эгоисткой. А оказывается, что Люси не видела дальше своего носа – сама она такого вопроса не задала.

За игрой она научилась одному – когда скидывать карты. Она опускает другие вопросы. Она могла бы спросить, почему Сэм не пожелала разделить это бремя с ней, почему Сэм не сказала ей, когда был такой шанс. Откуда у Сэм такая гордыня. Такое упрямство. Все это такая же часть Сэм, как ее бандана и ботинки, Сэм, которая живет по другим, несгибаемым правилам, Сэм, которая может заполучить состояние и выбросить его в океан. Люси скидывает свой гнев и свой страх. Остается старое чувство усталости, будто она дошла до конца длинной тропы и оказалась перед грязным домом.

И вдруг он всплывает – вопрос, который не имеет никакого значения.

– Почему ванна?

Сэм пожимает плечами. Люси с силой дергает бандану. Она соскальзывает с шеи, обнажая кожу в два раза более светлую. Такую нежную. Это, как ничто другое, грозит слезами.

– Ты прежде ненавидела мыться. Скажи, почему ванна.

– Она смотрит на меня. Рената – так ее зовут. Они не смотрят на мужчин, которые покупают время в их кроватях. Ты знаешь это? Они их не целуют. И не смотрят на них по-настоящему. Но на меня она смотрит, когда купает меня. Она меня видит. По-настоящему.

Люси закрывает глаза и пытается увидеть.

Потом видит Сэм, сияющую.

Сэм семилетнюю, сияющую в платье и косичках.

Сэм одиннадцатилетнюю, сияющую, несмотря на грязь и неухоженность.

Сэм шестнадцатилетнюю, с этой ее убежденностью, этой взрослостью.

Она видит золото. Не то, что утопила Сэм, но другое. Эти холмы. Эти ручьи. Тоже сияющие, несмотря на их историю, стóящие больше, чем металл. Столько утрачено этим местом. Столько похищено. Но земля остается для них прекрасной, потому что она была и для них домом. Сэм, на свой собственный манер, пыталась устроить этой земле подобающие похороны.

Люси может согласиться со всем этим. Мертвые холмы, мертвые реки. Она бы застрелила последнего бизона выстрелом прямо в сердце, если бы это могло спасти Сэм.

Но Сэм не спасти.

Образ Сэм оставался незамутненным для Люси всю ее жизнь. Она не может увидеть этот мир без Сэм в нем.

Люси открывает глаза. Она повязывает заново бандану на шею Сэм. Снова пряча самое уязвимое ее место.

– Дай-ка я попробую поговорить с ним одна, – говорит Люси. – Я из нас двоих умная. Ты же помнишь? Могу придумать что-нибудь.

Золото

Она в одиночку торгуется с золотым тузом.

Поначалу они делают предложения явно неприемлемые для другой стороны.

Она предлагает оплатить долг на закате зоˊлотом, если он отпустит их, чтобы они собрали необходимое.

Он предлагает плащ из кожи Сэм.

Она предлагает вернуть долг вдвойне завтра утром.

Он предлагает фигурно переломать Сэм руки и ноги.

Она предлагает сыграть в карты прямо здесь и сейчас на утроение долга.

Он предлагает вырезать лживый язык Сэм и угостить им Люси.

Она предлагает свою преданность. Свой ум. Свои чистые руки.

Он предлагает обрубить руки Сэм и носить их, как ожерелье.

Она предлагает ему услуги дочери золотоискателя, знание этих холмов, на которых она родилась.

Он предлагает ей две могилы на этих холмах – могилы такой глубины, что никто никогда их не найдет.

После этого они сидят некоторое время молча. Понятное молчание, словно между старыми друзьями, обменивающимися историей, которую они слышали много раз. Она разглядывает свои руки, ноги, кожу, словно видит их в первый раз. «Всегда спрашивай «почему», – вспоминает она чьи-то слова. – Всегда узнавай, что именно им нужно от тебя».

Золотой туз немедленно принимает ее предложение. Он словно знал товар, который она выставит на продажу, еще до того, как его знала она. Элске сказала бы, что он увидел ее истинную цену.

* * *

И за небольшую цену, мелочь сверх существующего долга, Люси получает право лгать.

Она встречается с Сэм наедине в тени корабля. Через несколько минут наступит полдень. Через несколько минут корабль отправится в путь.

Она говорит Сэм, что они достигли соглашения. Она будет работать на этого золотого туза. Кем-то вроде секретаря – складывать и умножать, записывать истории. Год или два, максимум три – и она выплатит долг. После этого она сядет на ближайший корабль.

Подбородок Сэм взлетает вверх, упрямство в Сэм…

Есть только один способ.

Люси отступает через годы в детство и оттуда бьет Сэм по лицу. Чайки вскрикивают и поднимаются в жесткий ясный воздух. Тени их крыльев чернят щеки Сэм. Глаза Сэм. Когда чайки улетают, чернота остается. Люси училась у лучших. Как бить с разворота и как заносить руку. Как вкладывать в удар вес всего твоего тела, твоей здоровой ноги и твоей больной жизни, да, твоей жизни, отягощенной скорбью, столь же тяжелой, как золото в полупереваренной пище в желудке… как вложить это все в удар. Как после этого взреветь и сломать человека словами, заставить его почувствовать себя маленьким и глупым. «Ты думаешь, что умнее меня? Я – вот кто ему нужен. А тебе грош цена. Иди. Вали отсюда». Как потом погладить лицо. «Бао бэй».

И еще она узнаёт, что увидеть, как человек сжимается от твоего прикосновения, больнее, чем удар ладонью. И, глядя на Сэм, поднимающуюся на корабль, она спрашивает себя, будут ли когда-нибудь воспоминания Сэм о ней не омрачены этим ударом.

* * *

Элске смотрит в лицо Люси, когда ту через красную дверь вводит провожатый. Элске выслушивает его объяснения относительно платы. На этот раз Элске ни о чем не спрашивает Люси. Элске только прикасается.

Жесткое прикосновение. Рука Элске давит на кожу, чтобы ощутить форму костей под ней. Она собирает в горсть волосы Люси и тянет их, оттягивает губы Люси, обнажает зубы – она словно осматривает породистую лошадь. Элске бормочет что-то, вскидывает голову, дергает сломанный нос Люси. Она больше не добрый учитель – эту историю Элске поведала ей так убедительно, что Люси поверила.

«Подойдет, – говорит Элске провожатому. – Я, конечно, возьму свою долю. И нам придется подождать, пока ее волосы не отрастут».

Те три месяца, за которые волосы Люси дорастают до плеч, Элске переделывает ее. Элске выбирает зеленую ткань, чтобы придать желтоватой коже Люси оттенок слоновой кости, и юбку с высоким разрезом, чтобы подчеркнуть ее длинные ноги. Элске сверяется с книгами – не с голубой, читать которую она не умеет, а с книгами, написанными путешественниками на ее родном языке. На этом и на обрывках историй ма – Элске выуживает их из Люси – Элске пишет новую историю. О разливании чая и мелодичной речи, опущенных глазах и свежести, историю столь же не похожую на настоящую историю Люси, как золотая обманка не похожа на настоящее золото. Но это не имеет значения.

Один раз Люси напоминает Элске о ее первом предложении. Элске даже не затрудняет себя улыбкой. «То было прежде и между нами. Этот договор на других условиях».

И по истечении трех месяцев волосы связываются в пучок, и Люси становится в собственную рамку.

Она стоит у стены и думает обо всех тех дурацких спорах, что были у нее с Сэм, о сказках, с одной стороны, и учебниках истории – с другой. Это было в те времена, когда Люси по молодости считала, что существует лишь одна истина. Она произносит про себя слова извинения.

* * *

Она возвращает долг удивительно быстро. Это легко. Много лет назад вырыла она могилу, а теперь кидает туда всех Сэм и всех Люси, которые существовали прежде. Все свои мягкие, разлагающиеся части.

Она оставляет только те свои части, которые являются ее оружием.

Работа у нее легкая. Всех мужчин мучает одинаковая жажда. Она перестает быть собой, когда мужчина указывает на нее. Некоторые ищут жену, чтобы выслушала. Некоторые ищут дочь, чтобы наставлять ее. Некоторые ищут мать, чтобы положить голову ей на колени и уснуть под ее колыбельную. Некоторые ищут домашнего любимца, рабыню, статую, победительницу, охоту. Они смотрят и видят только то, что хотят.

Ей становится легче, когда она научается правильно смотреть на них. Их лица сливаются в те несколько лиц, что повторяются, как масти в карточной колоде. Некоторые из этих мужчин – Чарльзы, и их она поддразнивает и балует; некоторые – учителя Ли, и для них она изображает ученицу; некоторые – капитаны кораблей, и их нужно ублажать лестью; некоторые из них жители гор, которых нужно принимать такими, какие они есть; такие мужчины, и такие мужчины, и такие мужчины. Их желания так же предсказуемы, как рассказы у костра, она даже знает наперед каждое следующее слово, следующую потребность, следующее движение губ или руки, прежде чем это случится.

Ей становится легче после перелома носа. Она неправильно понимает одного мужчину, и кровь бежит по ее губам. Она не воет, как воет Элске. Она уже думает, как ей следовало бы подначить его, как ей следовало бы сделать шаг вперед, а не назад, какие слова произнести. В следующий раз она будет умнее, никто не может сказать, что она не учится.

Ее нос ломается в том же самом месте, что и много лет назад. Он заживает и становится прямым, уничтожая последнюю отметину ее прежнего «я». Элске дивится, и после того случая к истории, что она рассказывает про Люси, добавляется «Везучая». В волосы Люси вплетается золотой лист. Мужчины выбирают ее все чаще.

Ее долг становится все меньше.

Ей становится легче после посещения одного мужчины, которого она принимает за другого. Узкие глаза. Высокие скулы. Мгновение она смотрит на себя как бы со стороны и сразу же видит: его неуверенную походку, его слабый подбородок. Ошибка. И все же она медленно раздевает его, наблюдает, все же она наклоняет к нему голову, чтобы слышать его слова. Новые звуки. Не Чарльз, не учитель, не моряк, не золотой туз, не житель гор, не шахтер, не ковбой. Что-то иное. Возможность. Когда он бормочет слова во сне, она прикладывает ухо к его губам и не пытается скрыть дрожь. Слова, которых она не понимает, утешают ее.

Этот человек поднялся на палубу корабля вместе с сотнями таких же, как он. С людьми, у которых лица такие же, как у Люси, с людьми, которые часто выбирают ее. «Везучая», повторяет Элске. Потому что золотой туз возобновил давно оставленный проект по соединению западной территории с другими – создание последнего плеча великой железной дороги. Он привозит корабли с дешевой рабочей силой – только мужчины, только из-за океана.

Какое-то время Люси с ними мягче, чем с другими. Их речь для нее пустой звук, так же как ее жизнь пустой звук для них; и на этом она выстраивает такие истории, какие ей угодны. «Мой день очень хорош», – говорит она в ответ на их невнятицу. «Откуда вы узнали, что красный – тоже мой цвет?» Как-то раз приходит мужчина, который платит за ванну. Только за ванну. «О, – говорит она, наполняя ванну, – мне бы следовало догадаться, что вы – принц в вашей стране». Она намыливает его спину, его широкие плечи, а потом… что-то заставляет ее поцеловать его волосы. Он поднимает на нее глаза. Сердце ее колотится, когда он открывает рот. Она уверена, теперь он произнесет слова, которые она понимает, хотя они и говорят на разных языках.

Но он только вводит свой язык в ее рот. Он выплескивает воду, переворачивает табуретку, оставляет мыльную пену на ковре и синяки на Люси; наконец появляется Элске с провожатым и твердо напоминает ему о стоимости дополнительных услуг. Он плюется и сыплет ругательства, его, мокрого и преобразившегося, вытаскивают из номера, и она понимает: может быть, его волосы и глаза знакомые, но он такой же, как все. Еще один Чарльз, еще один человек с гор.

Она долго сидит, смотрит, как спускается, уходит вода из ванны. Она тоже опустошена. К ней приходит понимание, что даже среди тех, кто похож на нее, она может быть одинокой.

После этого ей становится легче.

Приходят корабли, железнодорожные пути удлиняются, для их укладки сравниваются холмы. На западной территории сухую траву, вырванную с корнем, разносит ветер. Рассказывают истории о пыльных бурях, впрочем, Люси в красном здании не видит, не обоняет, не вкушает, не глотает их песка. Все ради создания великого железного пути, растянувшегося на весь континент.

Она слышит радостные крики в городе в тот день, когда укладывают последнюю шпалу, которую закрепляют золотым костылем. Для учебника истории рисуют картинку, на которой нет ни одного человека, похожего на нее, никого, похожего на строителей дороги.

Человек с гор сказал, что ни один человек в этой стране не сможет достроить дорогу. В конечном счете он оказался прав.

В этот день Люси объявляет, что заболела. Она лежит в кровати. Ее глаза закрыты. Она пытается вызвать к жизни прежние образы. Золотые холмы. Зеленая трава. Бизоны. Тигры. Реки. Она пытается вспомнить какую-нибудь историю не из тех, которые она продает днями. Образы мелькают, словно мираж, исчезают, стоит ей только приблизиться к сути. Она вглядывается сколько может, оплакивает то, что может, прежде чем образ исчезает.

Поезда убили целую эпоху.

Ей становится легче, после того как Элске вручает ей подарок. Вернее сказать, Люси заслуживает его. Двенадцать месяцев хорошей работы за ключ к комнате книг. Два дня Люси сидит – читает, ищет, постукивает ногами, рыскает глазами по страницам, в ней просыпается прежний зуд – страсть к бродяжничеству, хотя она так и не покидала красного здания. История за историей других территорий, которые за океаном: холмы, обросшие джунглями, плато, холодные, как лед, пустыни, города, порты, долины, болота, пастбища, народы. Земли громадные и далекие – и обо всех записи сделаны людьми, похожими на тех, которых она знает. И даже одна история этой территории. Книга покрыта толстым слоем пыли, написана кое-как, на обложке крупными буквами имя учителя Ли. Она ищет обещанную главу, но находит всего несколько строк, сама она выставлена как нечто немудреное и неузнаваемое.

К концу второго дня в глазах у нее мутится, слова мутятся, она ставит книги на полки, ее конечности онемели. Она впадает в глубокий сон без сновидений и больше не возвращается в эту комнату. Теперь она уверена в той истине, которую подозревала. Там могут быть новые места, новые языки… но новых историй там нет. Не осталось диких земель, на которые не ступала бы нога человека и потом не ступала снова.

Она не пытается осилить голубую книгу. Читать ее теперь не имеет смысла.

* * *

По прошествии многих месяцев, когда ее долг выплачен, золотой туз ложится с ней в кровать, заводит часы и говорит, что хочет сделать ей подарок. Любой подарок, говорит он, словно вдруг расщедрился, словно уже не выкачал из нее все, что можно.

Он спрашивает у нее, чего она хочет.

Первое, что она просит, – зеркало. Позволяет себе взглянуть в него… нет, увидеть. Нос незнаком ей, и лицо странное, худое и умиротворенное. Она никогда не будет хорошенькой, с девичьим лоском. Она будет красива, но той красотой, которую с болью в груди созерцают некоторые мужчины, словно держат волшебную лозу. Она обрезала волосы, но в зеркале – призрак с длинными волосами. Она оглядывается через плечо – там никого нет. Белизна ее шеи – ее природная белизна. Ее непорочное лицо – ее собственное лицо. Теперь уже никто не сможет причинить ей боль. Ее тело бессмертно, вернее, оно пережило столько смертей в историях, рассказанных ей мужчинами, что она больше не боится. Она – призрак, поселившийся в этом теле. Она спрашивает себя, сможет ли она когда-нибудь умереть.

Золотой туз во второй раз спрашивает, чего она хочет в подарок.

Старое слово готово сорваться с ее языка. Она не произносила его целый год. Она пытается вспомнить океан, корабли, звездчатые фрукты, фонарики, низкие красные стены. Пытается вообразить частичку всего этого для себя. Но истории из книги были заменены лицами мужчин, которых она узнала слишком близко, слишком ясно, узнала их морщины, их оспины, их жестокость. Она видит себя на этих красных улицах, где сталкивается с мужчинами, с их женами, их детьми. С их ужасом. Со своим ужасом. Как бы широко ни простиралась эта земля, на ней больше нет места для нее. Она думает о Сэм, которая вырастет еще выше в этой стране, обретет более широкий шаг, больше блеска. О Сэм, которая займет все пространство, какое ей нужно, будет говорить на языке, чужом для Люси. Она на мгновение задерживает перед собой этот образ, который обретает блеск в ее голове. Потом отпускает его. Отпускает. Отдает Сэм тому народу, среди которого та хотела быть. Эти люди и раньше по-настоящему не были одного племени с Люси, а теперь и не смогут быть никогда.

Слово, которое она отпускает со своего языка. Она не произносит его.

Золотой туз в третий и последний раз спрашивает у нее, чего она хочет.

Она думает о других местах. О холмах, на которых она родилась, о солнце, которое выбеливает небо и придает яркость траве. Она думает о том времени, когда она стояла в мертвом озере и держала то, чего жаждали мужчины, за что они умирали. Она думает, что на самом деле это ничего не значило в сравнении с тем, как полуденное солнце выжигает траву. С тем, как воздух мерцает от горизонта до горизонта. Кто мог по-настоящему охватить это бескрайнее и сводящее с ума сверкание, постоянно смещающийся мираж, траву, которая отказывалась принадлежать кому бы то ни было или быть плененной, но менялась, когда лучи света изменяли угол; кто мог понять, что и кому несла эта земля: смерть или жизнь, зло или добро, удачу или несчастье, ее ужас или щедрость рожали и убивали бессчетное число жизней. И разве не сама эта земля была истинной причиной их непоседливости, причиной более серьезной, чем бедность, отчаяние, жадность и ярость, – и разве не знали они в глубине души, что, пока они двигаются, пока земля раскрывается перед ними, пока они ищут, они вечно будут оставаться искателями и никогда не потерпят полного поражения?

Землю можно заполучить, предъявив права на нее – что хотел сделать ба и что отказалась делать Сэм, – а потом земля предъявит свои права на тебя. По-тихому. Особость этого дара в том, что ты никогда не знаешь, сколько золота в этих холмах. Потому что, может быть, если только ты проделаешь достаточный путь, выждешь достаточно долго, накопишь достаточно печали в своих венах, тебе удастся найти тропу, которую ты знал, камни обретут очертания знакомых лиц, деревья будут приветствовать тебя, при твоем приближении будут распускаться почки, радостно щебетать птицы; и поскольку эта земля научила тебя заполучать желаемое звериным способом, не знающим ни слов, ни законов – страданиями в сухой траве, тигриной отметиной на покалеченной ноге, выживанием среди клещей, лопнувшими пузырями, растрепанными ветром волосами, солнечными ожогами, оставляющими на коже пятна или полосы, – то, побежав, ты, может быть, услышишь ветер или звуки, издаваемые твоим собственным пересохшим ртом, нечто похожее и непохожее на эхо, настигающее тебя из прошлого или нагоняющее сзади, услышишь голос, который, как тебе всегда было известно, называет твое имя…

Она открывает рот. Она хочет

Благодарности

Холмам Северной Калифорнии, очаровавшим меня. Бангкоку и его урокам одиночества. Сидению в полумраке в ресторане «Лука» в Силоме. Прилавку в «Голодном призраке» во Флэтбуше. Камину в «Хай-Граунде». Зеленой биолюминисценции в Хэмбидж-Центре. Студии Джейн Остин в Студия-Центре в Вермонте.

Эху и коллажу «Дивисадеро». Тягучей любви «Возлюбленной». Щелчку «Корабельных новостей». Долгим дорожным песням «Сэр Гавейн и Зелёный Рыцарь», «Маленький дом», «Одинокая голубка».

Марии и Мике, странным друзьям сердца. Уиллу и Кэпп Сент, непреклонно. Май Нардоне, вздорной и настоящей. Джессике Уолкер и Тизуит. Брэндону Тейлору, инопланетному близнецу. Лорен Грофф, женщине-победительнице. Биллу Клеггу, Саре Макграт и Айлаху Ахмеду, стойким и верным до конца. Аарону Джилберту из «Лонгридс» и команде из «Миссури Ревью». Всем в «Риверхед» и «Литтл, Браун».

Моей маме и Руэллии за то, что не выразить словами. Еще раз моему отцу. Моему и семье за океаном. Авинашу, моему дому.

И Спайку, принцу среди котов, который пробыл со мной достаточно долго, чтобы увидеть, как поплыл этот корабль.

Словарь китайских выражений

Ба, ba – отец, папа

бао бэй, bao bei – детка

бе гуань, bie guan – это не важно

бе кань, bie kan – посмотри, приглядись не смотри

би цзуй, bi zui – молчи, закрой рот

бу гоу, bu gou – недостаточно, мало

бу дуй, bu dui – нет, неверно, неправильно

бу нэн bu neng – невозможно, нельзя

бу хуй, bu hui – отрицательная форма для будущего времени

бэньдань, ben dan – идиот(ка)

во дэ ма, wo de ma – боже мой

во цзи дэ, wo ji de – я помню

гаосу во, gao su wo – скажи мне

гоу лэ, gou le – достаточно

гоу ши, gou shi – дерьмо собачье, дерьмовый

гуай, guai – удивительно, странно

да цзуй, da zui – оскорбительное словосочетание

данжань, dang ran – несомненно

даньши, dan shi – но, однако

дуй бу дуй, dui bu dui – верно, правильно

дуй, dui – верно, правильно

дун бу дун, dong bu dong – понимаешь? Верно говорю?

жан во, rang wo – позволь мне

и бэйцзы, yi bei zi – целая жизнь

идин, yi ding определенно, несомненно

ингай, ying gai – нужно, должно, следует, должно быть

кань кань, kan kan – посмотреть, присмотреться

лай, lai – приехать, прийти, идти, иди, идем

лао ху, lao hu – тигр

ликай во, нюйэр, Li kai wo, nu er – оставь меня, детка

луань ци ба цзао, luan qi ba zao – полный хаос

лэйсы во, lei si wo – похож(а) на меня

ма, ma – мать, мама

мань мань дэ, man man de – не торопись, не спеши

мэй вэньти, mei wen ti – нет проблем

мэй гуаньси, mei guan xi – все хорошо

мэй тянь, mei tian – каждый день

мэй цо, mei cuo – да, верно, справедливо

на гэ, na ge – это, вот это

ни бу ши дунси, ни чжэй гэ, ni bu shi dong xi, ni zhe ge – ну ты и тип

ни дэ, ni de – твой

ни нэ? ni ne? – нет, а ты?

ни цзи дэ, ni ji de – запомни

ни чжан да лэ, ni zhang da le – ты уже выросла

ни чжидао, ni zhi dao – ты знаешь

ни чжэй гэ, ni zhe ge – ты этакий

нюй эр, nu er – обращение к ребенку (дочка)

син лэ xing le – ну-ну, все хорошо

сян сян, xiang xiang – вспомни, подумай

сяньцзай, xian zai – а сейчас

сяо синь, xiao xin – будь осторожен, будь внимателен

тин во, ting wo – слушай меня

тин лэ? ting le? – слышишь?

фа фэн лэ, fa feng le сойти с ума

фан синь, fang xin – успокоиться, расслабиться

фэй хуа, fei hua – глупости, ерунда

хао бу хао? hao bu hao? – так? договорились?

хао дэ, hao de – хорошо, замечательно

хао мэй, hao mei – прекрасно, превосходно

хуньдань, hun dan – негодяй, ублюдок

хэнь цзю ицянь, hen jiu yi qian – давным-давно

цзэммо кэнэн? zen me ke neng? – как такое возможно?

цинь ай дэ, qin ai de – дорогая

цо ши во дэ, cuo shi wo de? – я вру, я не прав?

чжи ши, zhi shi – несозревший плод горького апельсина.

чжи яо, zhi yao – хотя бы

чжэ ян, zhe yang – таким образом, вот так

чжэй гэ, zhe ge – это

ши ма, shi ma – не так ли, неужели

шо шэммо, shuo shen me? – что ты такое говоришь?

шоу, shou – помоги

Примечания

1

Vaquero (исп.) – конный пастух.

2

Слушай меня (кит.). Некоторые китайские слова и выражения повторяются, сноска дается только при первом употреблении. Полный список слов и выражений – в глоссарии в конце книги. (Прим. пер.)

3

Детка (кит.).

4

Идиотка (кит.).

5

Всюду беспорядок (кит.).

6

Дерьмо собачье (кит.).

7

Идет сюда (кит.).

8

Знание (кит.).

9

Расслабься, успокойся (кит.).

10

Прописные буквы образуют английское слово HOME – «дом».

11

Здесь: Слышишь меня? (кит.)

12

Слышишь? (кит.)

13

Здесь: вот увидишь (кит.).

14

Тигр, тигр (кит.).

15

Нюй эр – Дочка (кит.).

16

Имеется в виду волосяной покров, который иногда появляется на конечностях при плохом питании.

17

Кусочки вяленого мяса, высушенного в специальных условиях.

18

Негодяй (кит.).

19

Суитуотер (в переводе – «сладкая вода» или «свежая вода») – город (ныне исчезнувший) и река на западной границе штата Невада.

20

Здесь: (Тебе) должно быть (кит.).

21

Здесь: Верно я говорю? (кит.)

22

Замечательно (кит.).

23

Оскорбительное слово (кит.).

24

Дорогая (кит.).

25

Не спеши (кит.).

26

Ты этакий (кит.).

27

Одобрительный рев у углекопов вызывает английское слово chink (в переводе – «трещина»). Одно из значений этого слова – презрительное название китайца: узкоглазый.

28

Все хорошо (кит.).

29

Определенно (кит.).

30

Да (кит.).

31

Нужно (кит.).

32

Как такое возможно? (кит.)

33

Позволь мне (кит.).

34

Ты знаешь (кит.).

35

Скажи мне (кит.).

36

Глупости какие (кит.).

37

Вот так (кит.).

38

С ума сойти (кит.).

39

Верно (кит.).

40

Я помню (кит.).

41

Несомненно (кит.).

42

Успокойся (кит.).

43

Ты уже выросла (кит.).

44

А сейчас (кит.).

45

Договорились (кит.).

46

Целую жизнь (кит.).

47

Проходи (кит.).

48

Это вот (кит.).

49

Нет? (кит.)

50

Я вру? (кит.)

51

Ну ты и тип, ну ты… (кит.)

52

Посмотри (кит.).

53

Каждый день (кит.).

54

Боже мой (кит.).

55

Понимаешь (кит.).

56

Что ты такое говоришь? (кит.)

57

Похож на меня (кит.).

58

Однако (кит.).

59

Не имеет значения (кит.).

60

Здесь: нам хватит (кит.).

61

Здесь: пусть тебя это не тревожит (кит.).

62

Это (кит.).

63

Представь себе (кит.)

64

Прекрасно (кит.).

65

Этого мало (кит.).

66

Будь осторожен (кит.).

67

Странно (кит.).

68

Твой (кит.).

69

Это верно (кит.).

70

Нет, детка (кит.).

71

Да (кит.).

72

Ну-ну, успокойся (кит.).

73

Закрой рот (кит.).

74

Отдай им золото. Ты с ума сошел? Подумай о ребенке. Если мы все останемся живы, то и этого достаточно (кит.).

75

Не смотрите (кит.).

76

Здесь: помоги! (кит.)

77

Нельзя (кит.).

78

Давным-давно (кит.).

79

Обязательно (кит.).

80

Неужели? (кит.)

81

Помнишь (кит.).

82

Оставь меня, детка (кит.).

83

Слушай меня (кит.).

84

Тигр, тигр (кит.).

85

Прекрасно (кит.).

86

В оригинале игра слов: название города, в котором она провела пять лет, переводится как «пресная вода», и Люси как бы отрекается от своей принадлежности и ему, и пресной воде, то есть реке.

Content

Си Памжань
Сколько золота в этих холмах

Часть первая XX62

Золото

Слива

Соль

Череп

Ветер

Земля

Мясо

Вода

Кровь

Часть вторая ХХ59

Череп

Земля

Мясо

Слива

Соль

Золото

Вода

Земля

Ветер

Кровь

Вода

Часть третья XX42 / XX62

Ветер Ветер Ветер Ветер Ветер

Часть четвертая XX67

Земля

Вода

Мясо

Череп

Слива

Ветер

Кровь

Золото

Соль

Золото

Золото

Благодарности

Словарь китайских выражений

Примечания