Идрис Шах

Суфии

Перевод с английского Ю. Аранова, И. Загнибеды Редактура А. Ежовой

The Sufis edition copyright © 2014 ISF publishing

© Аранов Ю., Загнибеда И., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Ситуация

Человечество, занятое только бесполезным, спит, оно живет не в том мире. Вера в то, что можно избежать этого, есть всего лишь привычка и обычай, не религия. Такая «религия» глупа…

Перестаньте заниматься болтовней перед Людьми Пути, лучше преодолейте себя. Ваше знание и религия искажены, если вы стоите вниз головой по отношению к В сальности.

Человек сам запутывает себя в своих цепях. Лев (человек Пути) разбивает свою клетку на части.

Суфийский мастер Санаи из Афганистана, учитель Руми.

Из произведения «Окруженный стеной сад Истины», написанного в 1131 году.

Предисловие автора

Из всех возможных мотивов для написания этой книги автор в последнюю очередь преследовал цель бросить вызов схоластицизму или академическому методу. Многие ученые Востока и Запада героически посвятили всю свою жизнь тому, чтобы с помощью своих дисциплин сделать доступными для всего мира суфийские литературные произведения и философские материалы. Во многих случаях они сами добросовестно передавали настойчивые утверждения суфиев, что суфийский Путь невозможно постичь с помощью интеллекта или простого изучения книг. То, что знание этого принципа не помешало им попытаться втиснуть суфизм в рамки своего понимания, есть дань их интеллектуальной честности и беззаветной вере в собственную систему исследований.

Было бы, однако, нечестно по отношению к суфизму не сказать здесь со всей категоричностью, что вне реальной обучающей ситуации, которая требует физического присутствия суфийского учителя, понимание истинной ценности суфизма ограничено определенными рамками. Суфии считают неслучайным тот факт, что «тайное учение», о существовании которого долгое время догадывались и которое искали, оказывается столь неуловимым для искателя. В то время как коммунизм можно назвать религией без Бога, академическое изучение суфизма человеком, который не является хотя бы до некоторой степени «практикующим суфием», – это суфизм, лишенный своего самого существенного фактора. Если это утверждение противоречит установившемуся мнению о том, что человек может найти истину, упражняя способности, которые, по стечению обстоятельств, оказались в его распоряжении, то ответ будет только один. Суфизм как «тайная традиция» не становится доступным тому, кто опирается на предположения, относящиеся к иному миру, миру интеллекта. Если считать, что истинные знания о явлениях, не имеющих отношения к физическому миру, следует искать только с помощью специфического образа мысли, рационального и «научного» подхода, то какой бы то ни было контакт между суфием и предположительно объективным искателем станет невозможным.

Суфийская литература и предварительное обучение предназначены для того, чтобы соединить мостом две эти системы мышления. Если бы такой возможности не существовало, книга эта была бы бесполезной, и ее не стоило бы даже пытаться писать.

Суфизм, который считается питательным веществом для общества, не предназначен для того, чтобы существовать внутри общества в неизменном виде. Можно сказать, что суфии создают свои системы не так, как создаются монументальные памятники; с тем, чтобы последующие поколения могли их изучать и исследовать. Суфизм передается посредством живого человеческого образца – учителя. Неосведомленность о нем широких кругов и наличие подражателей еще не говорит о том, что таких людей не существует.

Следы суфизма можно встретить в различных осиротелых организациях, лишившихся этого существенного элемента – передачи бараки от человека к человеку, – но сохраняющих при этом свою первоначальную внешнюю форму. Поскольку обычный человек легче всего воспринимает именно такую оболочку, мы вынуждены воспользоваться ею, чтобы указать на нечто более глубокое. В отличие от подобного человека, мы не можем сказать, что такой-то ритуал или книга олицетворяют собой суфизм. Мы начинаем с социального, человеческого, литературного материала, каждый из которых является в равной степени незавершенным (из-за отсутствия влияния живого человека – учителя) и второстепенным, т. к. был усвоен лишь частично. Исторические факторы, такие как религиозные и социальные образования, когда они настойчиво продолжают свое существование, представляют собой второстепенные, поверхностные явления, выживание которых зависит от наличия организации, эмоций и демонстрации своих внешних достоинств. С суфийской точки зрения эти моменты, столь важные для поддержания знакомых уже систем, всего лишь подменяют собой подлинную жизнеспособность организма, которая никак не связана с факторами, представляющими лишь внешнюю или сентиментальную ценность.[1]

Суфийская школа, как и всякое другое естественное явление, появляется для того, чтобы расцвести и исчезнуть, не оставляя следов в виде механических ритуалов или антропологически интересных пережитков. Функция питательного вещества в том, чтобы подвергнуться трансмутации, а не в том, чтобы оставлять неизменные следы.

Касаясь этой тенденции, великий суфийский учитель Джами говорит, что, если позволить бороде разрастись слишком пышно, она будет соперничать с волосами головы в претензиях на внимание или видное положение.

Нетрудно понять, что претендуя на «органичность» и «человеческий образец», суфизм, по определению, выпадает из сферы общепринятого изучения.

Есть, однако, некоторая ценность в том, чтобы обратить внимание на суфийские влияния в культуре. Прежде всего, мы можем увидеть попытки преодолеть разрыв между обычным мышлением и суфийским опытом, содержащиеся в поэзии, литературе и других источниках, предназначенных для того, чтобы привести обычное, слабое или находящееся в эмбриональном состоянии человеческое сознание к большему восприятию и реализации. Далее, суфии утверждают, что даже в такой культурной среде, где авторитарное и механическое мышление задушило разностороннее понимание, человеческой индивидуальности приходится как-то утверждать себя, пусть даже через примитивное ощущение того, что жизнь должна иметь больший смысл, чем тот, который официально пропагандируется.

В этой книге для иллюстративных целей основное внимание было уделено распространению суфийской мысли в течение определенного периода (с VII в. н. э.). Если в изложение включены совершенно новые материалы, то сделано это отнюдь не со схоластическими целями. Схоластицизм заинтересован в накоплении информации, с тем чтобы сделать из нее те или иные выводы. Суфизм же занимается развитием линии связи с высшим знанием, а не с комбинацией отдельных фактов, какими бы интересными с исторической точки зрения они ни были, теоретические спекуляции также не входят в сферу его интересов.

Следует помнить, что суфизм является восточным мышлением только в том смысле, что он сохраняет веру (например, в человеческий образец), временно утраченную на Западе. Его можно охарактеризовать как оккультное и мистическое учение лишь в той степени, в какой методы его отличаются от тех, которые авторитарные и догматические организации объявляли истинными. Суфии считают, что позиции подобных структур представляют собой лишь фрагмент, период в истории человечества. Претендуя на «реальный» источник знания, суфизм не может принять претензий временной фазы, которая считается сегодня «логичной» только потому, что рассматривается внутри себя самой.

Многие материалы, представленные здесь, следует считать неполными, ибо невозможно увеличить объем формальной литературы о суфизме, не уравновесив его при этом суфийской практикой. И все же, многие из этих материалов неизвестны за пределами традиционных суфийских кругов. Они не предназначены для воздействия на традиционный схоластицизм, с ним у суфизма существует лишь самая поверхностная связь, углубление которой может привести только к различным искажениям.

Суфизм познается посредством самого себя.

Было бы интересно отметить разницу между наукой, как мы ее понимаем сегодня, и тем, что считал наукой один из ее пионеров Роджер Бэкон. Его считают чудом средневековья и одним из величайших мыслителей человечества, поскольку он был первооткрывателем метода познания, приобретаемого через опыт. Суфии из школы иллюминистов научили этого францисканского монаха тому, что есть разница между накоплением информации и познанием посредством эксперимента. В своей работе Opus Maius, где он цитирует суфийские авторитеты, Бэкон пишет: «Есть два способа познания: с помощью аргументов и с помощью опыта. Аргументы приводят к умозаключениям и заставляют нас допустить их правильность, но они не приводят к определенности и не уничтожают сомнений так, чтобы ум мог обрести спокойствие в истине, которая подтверждается только опытом».

Эта суфийская теория известна на Западе как научный метод индуктивного умозаключения. Позднейшая западная наука во многом основана на нем. Однако современная наука вместо того, чтобы приять идею, что опыт необходим во всех областях человеческого мышления, приняла эту концепцию только в значении «эксперимента», при проведении которого экспериментатор остается максимально удаленным от своего опыта.

Суфии считают, что когда Бэкон писал эти строки в 1268 году, он положил начало современной науке, но вместе с тем передал ей только часть той мудрости, на которой она могла быть основана.

С тех пор «научное» мышление долго и героически работало, основываясь на этой частичной традиции. Несмотря на свои суфийские корни, метод деградировал, что помешало исследователям приблизиться к знанию посредством самого знания, т. е. с помощью «опыта», а не просто «эксперимента».

Островитяне

Обычный человек раскаивается в своих грехах, избранные раскаиваются в своей невнимательности.

Дхун-Нун Мисри

Большинство легенд, по крайней мере частично, отражают истину, и эти легенды часто помогают людям усвоить такие идеи, которые им помешали бы воспринять обычные схемы их мышления. По этой причине суфийские учителя довольно широко используют легенды, чтобы нарисовать картину жизни, более соответствующую их восприятию, чем это можно передать чисто интеллектуальными методами.

Здесь приводится суфийская легенда о ситуации человечества, обобщенная и приспособленная, как это и должно быть всегда, ко времени, в котором она представлена. Обычные «развлекательные» произведения такого рода суфийские авторы считают дегенерировавшей или низшей формой искусства.

В далекой стране существовало некогда идеальное общество. Члены этого общества не знали тех страхов, с которыми сегодня сталкиваемся мы. Этим людям были незнакомы чувства неопределенности и неустойчивости, поскольку они отличались целеустремленностью и к тому же располагали более разнообразными средствами самовыражения. Хотя им были незнакомы стрессы и напряжения, которые считаются сейчас существенными для прогресса человечества, жизнь их была богаче, потому что другие, лучшие элементы заменяли эти стимулы. Поэтому их образ жизни был несколько иным. Мы можем даже сказать, что наши современные восприятия представляют собой только грубую, кустарную версию тех реальных восприятий, которыми обладало это сообщество.

Они жили реальной жизнью, а не полужизнью.

Назовем их людьми Эль-Ар.

У них был вождь, которому стало известно, что в их стране невозможно будет жить в течение, скажем, двадцати тысяч лет. Он разработал план спасения, понимая, что потомки этих людей смогут успешно вернуться домой только после многих испытаний.

Он нашел место, которое должно было стать для них временным убежищем, – это был остров, весьма отдаленно напоминавший их родину. Из-за различий в климате и в местоположении иммигрантам пришлось претерпеть некоторые изменения. Они стали физически и умственно более приспособленными к новым обстоятельствам: например, тонкие восприятия стали грубыми, подобно тому, как в соответствии с потребностями ремесла грубеет рука человека, занимающегося физическим трудом.

Для того чтобы смягчить боль, которую принесло бы сравнение между старыми и новыми условиями, их почти полностью заставили забыть о своем прошлом. О нем остались лишь самые смутные воспоминания, но этого было достаточно, чтобы в нужный момент пробудиться.

Система адаптации к новым условиям была очень сложной, но хорошо продуманной. Органы, с помощью которых люди выживали на острове, были превращены также в органы физического и умственного наслаждения. А те органы, которые выполняли действительно конструктивную функцию на их старой родине, были помещены в состояние временного бездействия и привязаны к их померкшей памяти, находясь как бы в ожидании своей конечной активизации.

Медленно и болезненно обосновывались иммигранты, приучая себя к местным условиям. Возможности острова были таковы, что в соединении с личными усилиями и определенной формой руководства, люди могли перебраться на другой остров, расположенный уже ближе к их родине. То был первый из последовательности островов, на которых происходила постепенная акклиматизация.

Ответственность за эту «эволюцию» была возложена на тех, кто мог ее поддерживать. Естественно, что таких людей было очень мало, потому что для остальной массы практически невозможно было удерживать в своем сознании оба вида знания, тем более что, как казалось, они противоречили друг другу. Определенные специалисты взяли на себя охрану «особой науки».

Эта «тайна», т. е. метод осуществления перевозок, была не чем иным, как знанием мореходного искусства и его практического применения. Для побега нужен был инструктор, сырье, люди, усилия и понимание. Располагая всем этим, люди смогли бы научиться плавать, а также строить корабли.

Индивиды, которые с самого начала несли ответственность за работу, связанную с побегом, разъясняли всем, что прежде чем научиться плавать или просто принять участие в строительстве кораблей, необходимо пройти определенную подготовку. В течение некоторого времени этот процесс развивался удовлетворительно.

Затем случилось так, что некий человек, лишенный необходимых качеств, восстал против заведенного порядка и сумел развить блестящую идею. Он заметил, что усилия по подготовке к побегу ложатся тяжелым и, по-видимому, нежелательным бременем на людей. В то же время они склонны были принимать на веру то, что им говорили о работе, связанной с побегом. Он понял, что, используя эти два обстоятельства, он сможет захватить власть и отомстить тем, кто, как ему казалось, недооценивал его.

Все, что ему надо было сделать, это предложить людям избавиться от нежелательного бремени, утверждая, что в нем нет никакого смысла.

И он сделал такое заявление: «Нет никакой необходимости совершенствовать свой ум и тренировать его каким-то особым способом. Человеческий ум и без того обладает стабильностью и последовательностью. Вам говорили, что нужно стать искусным мастером для того, чтобы построить корабль. А я говорю, что вам не только не нужно становиться мастерами – вам вообще не нужны никакие корабли! Для того чтобы выжить и остаться членом общества, островитянину необходимо всего лишь соблюдать несколько простых правил. Развивая здравый смысл, присущий человеку от рождения, можно достичь всего, что необходимо на этом острове, который является нашим домом, общим достоянием и наследием!»

Сумев вызвать у людей интерес, оратор «обосновал» свое заявление следующими доводами: «Если корабли и плавание действительно реальны, покажите нам корабли, уже совершившие путешествия, и пловцов, вернувшихся назад!»

Инструкторы не могли принять подобного вызова. Он был основан на предположении, ложность которого ослепленная толпа не в состоянии была разглядеть. Дело в том, что корабли никогда не возвращались назад, а возвратившиеся пловцы претерпевали такие изменения, что становились невидимыми для остальных.

Толпа потребовала у кораблестроителей убедительных доказательств.

«Кораблестроение – это искусство и ремесло, – говорили сторонники возвращения на родину, пытаясь унять волнения, – изучение и применение этого знания требует использования особой техники. Все это, вместе взятое, составляет целостную активность, которую нельзя изучать по частям, как того требуете вы. Данная активность сопровождается присутствием неосязаемого элемента, называемого баракой, от названия которого и произошло слово “барка”, т. е. корабль. Это слово означает “тонкость”, и ее, по определению, нельзя показать вашим глазам».

«Искусство, ремесло, целостность, барака – чепуха!» – закричали революционеры и повесили всех кораблестроителей, которых только смогли найти.

Новое учение было принято с радостью как провозвестие освобождения. Человек обнаружил, что он уже вполне созрел! Он, по крайней мере временно, почувствовал себя свободным от ответственности.

Благодаря простоте и удобству революционной концепции, большинство других способов мышления было вскоре забыто. Прошло совсем немного времени и новое мировоззрение даже причислили к фундаментальным понятиям, которые не станет оспаривать ни один рационально мыслящий человек. Рациональными считались, разумеется, те, кто не вступал ни в какие противоречия с общей теорией, на которой теперь было основано общество.

Идеи, которые противоречили ей, сразу же объявлялись иррациональными, а все иррациональное считалось плохим. Поэтому, если у человека появлялись какие-то сомнения, ему приходилось, либо подавлять их, либо игнорировать, т. к. он любой ценой должен был производить впечатление рационального человека.

Надо сказать, что быть рациональным не составляло большого труда. Нужно было только твердо придерживаться ценностей общества, тем более что в истинности рационального мышления никто уже не сомневался, это не требовало никаких доказательств, при условии, что человек не мыслил себе какой-либо жизни вне острова.

Теперь общество достигло временного равновесия в пределах острова и, если подходить к нему с его же мерками, производило впечатление внушающей доверие завершенности. Оно было основано на разуме плюс эмоции, и то, и другое поощрялось, и было представлено в лучшем виде. Например, на рациональной основе было разрешено людоедство, потому как обнаружилось, что человеческое тело съедобно. Съедобность – признак пищи. Таким образом, человеческое мясо тоже можно было считать пищей. Для того чтобы компенсировать недостатки подобного рассуждения, нашли следующий выход. В интересах общества людоедство поставили под контроль. Компромисс стал отличительным признаком временного равновесия. Каждый раз, когда кто-нибудь находил возможность для нового компромисса, борьба между разумом, честолюбием и обществом порождала новые социальные нормы.

Поскольку искусство кораблестроения не находило никакого видимого применения в условиях этого общества, то любая деятельность, связанная с ним, легко могла быть сочтена нелепой. В кораблях не нуждались – плыть было некуда. Следствия, вытекающие из определенных предположений, можно превратить в «доказательства» этих самых предположений. Так возникает то, что называют псевдоуверенностью, подменяющей реальную уверенность. Именно с подобной псевдоуверенностью мы сталкиваемся ежедневно, допуская, что завтра будем все еще живы. Наши островитяне применяли ее вообще ко всему.

Две статьи из «Большой Универсальной Энциклопедии Острова» могут дать нам представление о том, как все это происходило. Черпая свою мудрость из единственно доступного им источника, ментального питания, ученые светочи островного общества сделали следующие открытия:

«КОРАБЛЬ: нечто раздражающее. Воображаемое средство передвижения, с помощью которого, как утверждают мошенники и лжецы, можно “пересекать воду”, что с точки зрения современной науки является абсурдом. На острове не существует водонепроницаемых материалов, из которых можно было бы построить такой “корабль”, не говоря уже о том, что с острова просто некуда плыть. Пропаганда “кораблестроения” является самым тяжелым преступлением, описанным в статье XVII, п. “ж” Уголовного кодекса “Защита легковерных”.

МАНИЯ КОРАБЛЕСТРОЕНИЯ: есть крайняя форма ухода от действительности, признак плохой приспособляемости к окружающей среде. В соответствии с конституцией, все граждане, подозревающие о наличии этого ужасного состояния у кого-либо из своих собратьев, обязаны уведомить официальные органы».

См.: «Плавание», «Психические отклонения», «Преступление (Главное)». Рекомендуемая литература: Смит Дж. «Почему “корабли’ невозможно построить», Университетская монография № 11 51.

«ПЛАВАНИЕ: Противоестественная активность. Воображаемый метод передвижения тела по водному пространству, якобы позволяющий телу оставаться на поверхности воды; основная цель “плавания” – достижение некоего место-назначения за пределами острова. Человек, “изучающий” это неестественное искусство, должен пройти через нелепый ритуал. На первом уроке он должен, лежа на земле, двигать руками и ногами, подчиняясь команде “инструктора”. В целом вся эта концепция, дошедшая до нас с варварских времен, зиждется на стремлении самозваных “инструкторов” навязывать свою волю легковерным. Позднее данный культ принял форму эпидемической мании».

См.: «Корабль», «Ереси», «Псевдоискусства». Рекомендуемая литература: Браун В. «Великое “плавательное” безумие» в семи томах. Институт Социальной Ясности.

Словами «противоестественное» и «раздражающее» на острове пользовались для обозначения всего, что противоречило новому учению, которое само именовалось словом «Услаждать». Смысл последнего заключался в том, что теперь люди должны были услаждать себя, в рамках всеобщей необходимости угождать Государству. Под Государством подразумевались все люди – народ.

С самых ранних времен даже мысль о расставании с островом, вполне естественно, вызывала в людях жутковатое чувство. Такой же неподдельный страх можно наблюдать у отсидевших долгий срок заключенных перед выходом на свободу. Мир «за пределами» места заключения пугает их своей неопределенностью, неизвестностью и враждебностью.

Остров не был тюрьмой, но он был клеткой, незримые решетки которой действовали куда более эффективно, чем любые видимые преграды.

Островное общество становилось все более и более сложным, и мы можем здесь отметить лишь некоторые из его выдающихся особенностей. Оно располагало богатой литературой. Кроме художественных произведений, существовало множество книг, описывающих ценности и достижения нации. Была создана также целая система аллегорической литературы, живописующей те ужасы, которыми была бы полна жизнь, если бы человеческое сообщество не утвердило себя в своем нынешнем уверенном состоянии.

Время от времени инструкторы пытались помочь бежать всем островитянам. Капитаны жертвовали собой ради восстановления условий, при которых ныне скрывающиеся кораблестроители смогли бы продолжить свою работу. Историки и социологи связывали все эти усилия с условиями самого острова, не допуская и мысли о возможности каких-либо контактов вне этого замкнутого общества. Почти для всех случаев можно было сравнительно легко найти правдоподобные объяснения. Ни о какой честности не могло быть и речи, т. к. ученые с неподдельным усердием продолжали изучать лишь то, что им казалось истинным. «Можем ли мы делать что-то большее?» — спрашивали они, подразумевая под словом «большее» чисто количественное увеличение усилий как некую альтернативу обычным усилиям. Или же они спрашивали друг друга: «Что еще мы можем сделать?» – думая, что это «еще» подразумевает под собой делание чего-то иного. Их реальной проблемой было то, что они считали себя способными задавать вопросы, игнорируя простой факт, что постановка вопроса не менее важна, чем ответ на него.

Конечно, диапазон мышления и деятельности у островитян, в пределах их маленького мирка, был весьма широким. Разнообразие идей и различия во взглядах создавали впечатление свободомыслия. Мысль поощрялась, естественно, при условии, что она не была «абсурдной».

Допускалась свобода высказываний, но от нее было мало толку без развития понимания, к которому люди не стремились.

В соответствии с изменениями, происходящими в обществе, работа и цели мореплавателей должны были выражаться различными способами. В результате этого процесса реальность, лежащая в основе мореплавания, еще больше сбивала с толку тех, кто пытался следовать за мореплавателями, придерживаясь точки зрения, принятой на острове.

Из-за всей этой неразберихи иногда даже способность помнить о возможности побега могла стать препятствием. Сознание, возбужденное идеей побега, не отличалось особой разборчивостью: желающие бежать чаще всего находили утешение в той или иной форме вымышленного бегства. Смутная концепция плавания не могла быть полезной при отсутствии ориентации, но даже тем, кто больше других хотел заняться кораблестроением, было внушено убеждение, что они изначально обладают такой ориентацией. Они чувствовали, что уже созрели. Они ненавидели всех, кто говорил им о том, что им может понадобиться подготовка.

Эксцентричные представления о плавании или кораблестроении часто заслоняли собой возможности реального прогресса. Во многом в этом были виноваты пропагандисты псевдоплавания или аллегорических кораблей, заурядные мошенники, предлагавшие уроки тем, кто был еще не в состоянии плавать, или обещавшие проезд на кораблях, которых они не могли построить.

Потребности общества с самого начала вызвали необходимость в появлении некоторых форм эффективной деятельности и конструктивного мышления, развившихся впоследствии в то, что стали именовать наукой. Этот великолепный подход к делу, столь важный там, где он мог найти себе адекватное применение, в конце концов вышел за рамки своего реального смысла. После революции «услаждения» так называемый «научный подход» стали раздувать так, что он заменил собой все идеи вообще. В конце концов все, что не вмещалось в его рамки, стали называть «ненаучным» (удобный синоним для слова «плохой»).

Из-за отсутствия должного подхода к вопросу островитяне, подобно людям, предоставленным самим себе в прихожей и нервно перелистывающим журналы, погрузились в поиски того, что могло бы заменить им реализацию – первоначальную (и естественно, конечную) цель их длящегося изгнания на острове.

Некоторым более или менее успешно удалось переключить свое внимание на преимущественно эмоциональные сферы деятельности. Существовали различные виды эмоциональной вовлеченности, но не было соответствующей шкалы для их оценки. Все эмоции считались «глубокими» или «значимыми», во всяком случае, более значимыми, чем отсутствие таковых. Эмоции, приводившие людей к самым крайним физическим или ментальным эксцессам, автоматически нарекались «глубокими».

Большинство людей ставило перед собой различные цели или позволяло другим делать это за них. Например, они могли следовать различным культам, или стремились приобрести деньги, или социальное положение. Одни поклонялись определенным вещам и чувствовали себя выше всех остальных, другие, отвергая то, что им казалось поклонением, считали, что у них нет идолов, и поэтому позволяли себе насмехаться над остальными.

Шли века, и остров захламлялся останками всевозможных культов. К несчастью, в отличие от обычных останков, ментальные реликты сами себя увековечивали. Различные люди, руководствуясь самыми лучшими побуждениями и не только ими, снова и снова комбинировали культы и давали им вторую жизнь. Для любителей и интеллектуалов все это представляло собой благодатную почву для академических изысканий (или же служило для них материалом вводного характера), и создавало утешительное ощущение разнообразия.

Распространились прекрасные средства для потакания ограниченным «удовольствиям». Весь остров заполонили дворцы и монументы, музеи и университеты, учебные заведения, театры и стадионы. Люди, конечно, гордились этими достижениями и считали, что многие из них в основе своей связаны с конечной истиной, хотя, каким именно образом – от них ускользало.

Кораблестроение имело некоторое отношение к определенным сторонам этой деятельности, но почти никто не знал, какое именно.

Корабли тайно поднимали паруса, пловцы продолжали обучать плаванию.

Обстановка на острове отнюдь не внушала этим целеустремленным людям одно только отчаяние. В конце концов, они тоже выросли в этом обществе и имели неразрывную связь с ним и его судьбой.

Однако зачастую они вынуждены были оберегать себя от слишком пристального внимания своих сограждан. Некоторые «нормальные» островитяне пытались спасать их от них самих. Другие пытались их убить, руководствуясь столь же возвышенными соображениями. Третьи страстно желали получить от них помощь, но не могли найти их.

Все эти реакции на существование пловцов были следствием одной и той же причины, воспринятой различными умами по-разному. Причина эта сводилась к тому, что теперь едва ли кто-нибудь знал, кем в действительности были пловцы, чем они занимались, и где их можно было найти.

По мере того как жизнь на острове становилась все более и более цивилизованной, люди стали отдаваться довольно странному, но логичному занятию. Смысл его заключался в том, что они выражали сомнение в правильности системы общественного устройства. Конкретное проявление сомнений, касающихся социальных ценностей, приняло форму насмешек над ними. Деятельность эта могла быть окрашена веселыми или печальными тонами, но в действительности она превратилась в повторяющийся ритуал. У нее имелся свой ценный потенциал, но все попытки развивать ее истинно конструктивную функцию натыкались на препятствия.

Людям казалось, что, дав своим сомнениям хотя бы временное выражение, они смогут каким-то образом смягчить их, изгнать их и чуть ли не умилостивить. Сатиру считали многозначительной аллегорией; аллегории пользовались всеобщим одобрением, но мало кто их усваивал. Пьесы, книги, фильмы, стихи и памфлеты стали традиционными руслами для данного развития, хотя оно в значительной степени проявлялось и в академических сферах. Многие островитяне считали более эмансипированным, современным или прогрессивным следовать именно этому культу, предпочитая его прежним.

То тут, то там кандидаты по-прежнему приходили к инструкторам плавания, в надежде выторговать себе те или иные преимущества. Обычно происходил такой стандартный диалог:

– Я хочу научиться плавать.

– И вы хотите в связи с этим заключить сделку?

– Нет, я только хочу взять с собой тонну капусты.

– Какой капусты?

– Еды, которая потребуется мне на другом острове.

– Но там есть еда и получше.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я не могу быть уверенным в этом и должен захватить свою капусту.

– Но вы не сможете плыть с целой тонной капусты.

– Тогда я останусь дома. Вы называете капусту грузом, а для меня это насущная пища.

– Допустим, что капуста не более чем аллегория, и мы под этим подразумеваем «предположения» или «разрушительные идеи».

– Лучше я пойду со своей капустой к тому инструктору, который понимает, что мне нужно.

Эта книга рассказывает о некоторых пловцах и строителях кораблей, а также о некоторых из тех, кто пытался с большим или меньшим успехом следовать им.

Легенда эта еще не окончена, потому что на острове до сих пор живут люди.

Выражая свои идеи, суфии пользуются различными способами их шифровки. Если переставить буквы в первоначальном названии общества «El-Аг», мы получим слово «Real» – Реальное. Может быть, вы также заметили, что слово «Please» – услаждать, которое было в ходу у революционеров для обозначения их идеологии, с помощью такой же перестановки слогов можно преобразовать в слово «Asleep» – Спящий.

Подоплека

1. Путешественники и виноград

Есть три формы культуры:

мирская культура, или простое накопление информации,

религиозная культура, или исполнение правил,

и культура избранных – саморазвитие.

Мастер Худжвири. Раскрытие скрытого за завесой

В одной из басен Эзопа рассказывается о маленьком кроте, который пришел к своей матери и сказал ей, что может видеть. Как всем известно, кроты традиционно не обладают зрением. Мать малыша решила проверить его. Она положила перед ним кусок ладана и спросила, что это такое.

– Камень, – ответил маленький крот.

– Ты не только остался слепым, но и утратил чувство обоняния, – сказала мать.

Эзоп, которого суфии почитают практическим учителем древней традиции мудрости, обретаемой посредством сознательного развития ума, тела и восприятий, не проявил особой оригинальности в этой басне, если иметь в виду ее поверхностную мораль. Не очень глубокий смысл некоторых его басен (достаточно банальная мораль) был отмечен многими исследователями.

Мы можем, однако, проанализировать эту басню и понять, что она означает в действительности, если знаем кое-что о суфийской традиции и ее методе сокрытия смыслов в литературных произведениях.

Слово «крот» (хулд — от корня ХЛД) пишется по-арабски так же, как и слово халад, что, в зависимости от контекста, может означать «вечность», «рай», «мысль», «ум» или «душа». Поскольку в арабском письме употребляются только согласные буквы, вне контекста невозможно сказать, какое слово имелось в виду. Если бы это слово было использовано в поэтическом произведении, написанном на одном из семитских языков и впоследствии было переведено на греческий теми, кто не понимает его двойного значения, игра слов была бы потеряна.

Почему были избраны именно камень и ладан? Потому что суфийская традиция гласит, что «Моисей (руководитель своего народа) предал камню благоухание мускуса» (Хаким Санаи, «Окруженный стеной сад Истины»).

«Моисей» олицетворяет собой направляющую мысль, преобразующую неодушевленное и инертное (камень) в нечто «благоуханное, как мускус», а это уже символизирует нечто наделенное жизнью.

Теперь наша история показывает следующий смысл: «мать» мысли (ее источник, матрица, существенная характеристика) предъявляет мысли или же уму «ладан» (трудный для восприятия опыт). Так как человек (крот) сосредоточивается на «зрении» (пытается развивать свои способности не в том порядке), он теряет возможность пользоваться и присущими ему способностями.

Суфии считают, что вместо того, чтобы определенным образом сосредоточиться на своем внутреннем мире и добиваться успехов в развитии, человек направляет свой поиск вовне и устремляется вслед за иллюзиями (неправильно развитыми метафизическими системами), фактически приносящими ему вред.

Каковы внутренние потенциальные возможности «крота»? Мы можем ознакомиться со всей группой арабских слов, имеющих отношение к корню ХАД, о котором мы сейчас говорим:

Халад (ХаЛаД) = вечно пребывающее, продолжительное.

Халлад (ХаЛЛаД) = увековечивать что-либо.

ПОДОПЛЕКА: 1. ПУТЕШЕСТВЕННИКИ И ВИНОГРАД

Ахлад (АХЛаД) = наклоняться вперед, быть полностью преданным (другу).

Хулд (ХуЛД) = вечность, рай, продолжительность.

Хулд (ХуЛД) = крот, полевая мышь, жаворонок.

Халад (ХаЛаД) = мысль, ум, душа.

Аль-Хуалид = (АЛЬ-ХУАЛиД) = горы, скалы, подпорки (для кувшина).

С точки зрения суфия данная группа слов, сконцентрированная вокруг основного корня, содержит в себе важные для развития человека понятия. Эти слова можно назвать чуть ли не картой суфизма. По счастливому совпадению, слово «крот» может служить в качестве символа ума или мысли. Тот же самый ум заключает в себе вечность, непрерывность, опору. Суфизм связан с увековечиванием человеческого сознания через его источник в уме. Преданность в отношениях с другими людьми является весьма существенным качеством для выполнения этой задачи.

Итак, эта эзоповская басня учит нас не только тому, что «шарлатана разоблачить несложно», как склонны думать комментаторы. Нет нужды отрицать, что такую функцию она могла выполнять веками, но поскольку в ней используются слова: ладан и крот, которые согласно суфийской традиции могут иметь скрытый смысл, это дает нам ключ к ее пониманию. Рассматривая в этом свете большое количество литературного и философского материала, мы неизбежно вспомним слова Руми, который, подобно Эзопу, был великим баснописцем Малой Азии. Он говорит, что сам канал может и не пить, но он доносит воду до жаждущих. Те, кто отнесется с интересом к подобной интерпретации кротового символизма, смогут очень ясно почувствовать, что непринужденная, законсервированная на века мудрость Эзопа сумела сохранить для нас питательное вещество, которое мы в ней сейчас находим.

Руми, живший спустя почти две тысячи лет после Эзопа, сказал: «Сказка, придуманная или возникшая иным образом, высвечивает истину».

Нет необходимости особо углубляться в арабский язык как таковой – подлинный источник семитской версии, откуда и происходит эта басня Эзопа. Он полезен нам только как инструмент, ибо, как показали филологи, этот язык сохраняет в тесной связи, сгруппированные согласно первобытным образцам, слова, значения которых претерпели значительные изменения в других семитских языках.

И на Западе, и на Востоке можно найти множество примеров подобной кристаллизации учения в литературе, ритуалах и народных поверьях. Многие такие явления считаются несерьезными, например, шутки, приписываемые Насреддину, Джо Миллеру и другим, они ценятся ради самого очевидного их смысла. Или взять хотя бы Омара Хайяма: чтобы заставить читателя мыслить яснее, этот поэт низводил жизнь до абсурда, что было упущено в анализе большинства его стихов, в результате их автора объявили пессимистом. Другим подобным примером является Платон: его материалы, с суфийской точки зрения, предназначались для того, чтобы показать ограниченность формальной логики и то, с какой легкостью люди делают неправильные выводы, исследователи же приписали этот недостаток самому Платону, полагая, что его рассуждения ошибочны. В некоторых случаях, как это произошло с Эзопом, тот или иной канал все еще несет воду, хотя его и не считают каналом. А бывает и так, что, опираясь на различные логические обоснования, люди придерживаются бессмысленных верований и ритуалов до тех пор, пока те не утрачивают всякую реальную динамику и могут представлять интерес только как антиквариат. Вот что сказал об этом великий суфийский поэт Джами: «Сухое облако, лишенное воды, не способно пролиться дождем». И все же, такие культы, являющиеся всего лишь подделками под тщательно продуманную символику, основанную на поэтических аналогиях, продолжают серьезно изучаться. Одни люди полагают, что подобные образования содержат в себе какие-то метафизические или магические истины, другие придают им некую самостоятельную историческую ценность.

В тех случаях, когда культы и человеческие объединения преследуют некую цель, которая первоначально была выражена сочетанием определенных ключевых слов, чтобы служить своего рода картой путешествия, необходимо знать, что именно этот фактор лежит в основе их образования, если мы хотим понять эти культы или даже просто проследить их историю. Арабскому языку, в силу его математической структуры, а также потому, что в средние века он был избран в качестве основы для передачи особого знания Востоку и Западу, придается огромная важность в таком исследовании.

Опять-таки, благодаря почти алгебраическому методу образования слов из трехбуквенных корней, арабский язык отличается очень большой простотой, совершенно неожиданной для тех, кто с ним незнаком. Во многих случаях мы имеем дело только с отдельными словами (группами согласных), а не с грамматикой или синтаксисом и даже не с арабскими буквами, т. к. для наших целей все это можно вполне удовлетворительно передать средствами латинского алфавита. Мы заменяем одну букву другой. В большинстве случаев мы видоизменяем ее, чтобы показать, какой была первоначальная буква. В сущности, это настоящее искусство, к которому часто прибегали в тех странах Востока, где был распространен арабский алфавит и вслед за ним суфийское знание, причем этим способом пользовались и те люди, которые не обладали глубокими познаниями самого арабского языка. Затем обнаружилось, что арабский язык могли использовать в качестве кода определенные люди на Востоке и на латинском Западе в средние века.[2]

Взаимоотношения родительницы и ребенка (крота и его матери), согласно суфийскому символизму, указывают на подготовку к обретению совершенного «видения», а также на высшую форму взаимосвязи между суфием и совершенным «видением» объективной истины. Для суфия религиозное воплощение или демонстрационная модель подобных взаимоотношений является всего лишь грубым или вторичным методом передачи некоего события, пережитого отдельным индивидуумом или группой – т. е. религиозного опыта, указующего путь к самореализации.

«Достигший совершенства суфий – велик и возвышен; он чист. С помощью любви, работы и гармонии он добился высшего мастерства. Все секреты ему открываются, всё его существо проникнуто волшебным блеском. Он Руководитель и Странник, идущий Путем беспредельной красоты, любви, знаний, могущества, завершенности; он Страж древней Мудрости, Первопроходец к высшим тайнам, возлюбленный друг, само бытие которого опьяняет нас, придавая новый смысл человеческому духу».

Вышеприведенное описание суфия принадлежит современному писателю, который не относится к их числу, хотя и провел какое-то время с теми, кто следует Путем Любви.

Духовно не преображенному человеку кажется, что суфий изменчив, но для тех, кто обладает внутренним восприятием, он остается одним и тем же, ибо сущность его неизменна. Один из ученых Кашмира, веками бывшего одним из центров суфийского учения, еще в XVII в. проделал работу, которую сегодня можно было бы назвать обзором наиболее общих особенностей, присущих суфийским мистикам. Речь идет о Сираджеддине, который объездил не только все соседние страны, но побывал также на Яве, в Китае и Сахаре, встречаясь с суфиями и записывая их устное наследие. Он пишет:

«Суфий – это совершенный человек. Когда он говорит: «Среди роз будь розой, среди шипов будь шипом», – речь идет не обязательно о поведении в обществе. Суфии – это поэты и влюбленные. В зависимости от того, в какой почве произрастает их учение, они могут быть солдатами, должностными лицами или врачами. Глазам стороннего наблюдателя они могут показаться магами, мистиками или же мастерами какого-то непостижимого или бессмысленного ремесла. Бели вы считаете их святыми, их святость окажет на вас самое благотворное влияние, если же вы сотрудничаете с ними как их коллега, вы сможете получить пользу от общения с ними. Мир для них – инструмент, посредством которого они шлифуют и полируют человечество. Отождествляясь с процессом непрерывного творения, они и сами становятся создателями совершенных людей. Некоторые из них разговаривают, другие молчат, третьи, как кажется, беспрерывно двигаются, четвертые остаются на одном месте, занимаясь обучением. Для того чтобы понять суфиев, необходимо использовать интуитивные способности, которые в обычном состоянии подавляются их дружественным врагом – логическим умом. Пока вы не научитесь понимать нелогичность и скрытый в ней смысл, избегайте суфиев или пользуйтесь только их ограниченными, понятными и самоочевидными услугами».[3]

Суфия, суфиев невозможно описать отдельной группой слов или понятий. С помощью движущейся многомерной картинки – можно попытаться это сделать. Руми, один из величайших мистических мастеров, описывает суфия так:

Пьян без вина; сыт без еды; смятенный, лишенный сна и пищи; король в нищенском рубище; сокровище в руинах; не от воздуха, не от земли; не от огня, не от воды; море, у которого нет берегов. Он владеет сотнями лун, сотнями небес и солнц. Его мудрость не от книг, а от истины.[4]

Он человек религии? Нет, гораздо, гораздо выше: «Он за пределами атеизма и религии – что для него заслуги и грехи? Он скрыт – ищите его!»

Эти известные слова, взятые из «Дивана» Шамса Табризи, написанного в XIII в., говорят нам о том, что суфий скрыт, и скрыт более глубоко, чем последователи любой другой тайной школы. Тем не менее тысячи отдельных суфиев пользовались широкой известностью на всем Востоке. Суфийские общины можно встретить в арабских странах, в Турции, Иране, Афганистане, Индии, Малайзии.

Чем настойчивее пытались пытливые западные ученые проникнуть в тайны суфиев, тем более сложной представлялась им эта задача. Своими трудами они только захламили область мистицизма, востоковедение и, в частности, арабистику, а также историю, философию и даже мейнстрим обычной литературы. Как гласит суфийское высказывание: «Тайна себя охраняет, обнаружить ее можно только в духе и практике Работы».

Этим, наверное, и объясняется то, что, возможно, самым крупным из живущих авторитетов в области суфизма является один известный профессор археологии. Заслужить этот авторитет ему помогло не профессорское звание, а то, что он сам – суфий.

Обычные люди на востоке представляют себе суфиев примерно так же, как западные люди – всех восточных мистиков. Их считают обладателями сверхъестественных способностей, наследниками тайн, дошедших до них из глубины веков и символизирующих собой мудрость и неподвластность времени. Суфий способен читать мысли, мгновенно переноситься из одного места в другое, он постоянно поддерживает связь с потусторонним миром.

Суфиям приписывают обладание тайным могуществом, и нередко можно встретить людей, которые расскажут вам, например, как какой-то суфий излечил их с помощью одного только взгляда или каким-либо другим, необъяснимым способом.[5] Считается, что суфии всегда преуспевают в избранных ими профессиях: множество людей служит тому доказательством. По общему мнению, суфии ошибаются гораздо реже, чем другие, и ко всему имеют особый подход. Правильность их действий обычно подтверждается дальнейшими событиями, что приписывают их способности определенным образом предвидеть будущее. Сами суфии верят, что они принимают участие в высших формах эволюции человечества.

Несмотря на то, что народные верования, связанные с почитанием святых, распространены повсюду на Среднем Востоке, им далеко до популярности легенд и традиций, имеющих отношение к суфийским мастерам, которых почитали последователи всех религий. Суфийские старцы могли ходить по воде, рассказывать о событиях, происходивших в далеких странах, жить истинно реальной жизнью и многое, многое другое. О неком мастере, например, сообщают, что стоило ему начать говорить, как его слушатели впадали в состояние мистического экстаза и приобретали особые магические силы. Где бы ни появлялись суфии, мистики других школ, уже и сами весьма выдающиеся мастера, становились – иногда даже без единого слова – их учениками.

В материальном мире превосходство суфиев связано с их работой и творчеством, которые снискали себе всеобщее уважение благодаря достижениям отдельных суфийских деятелей. Широко распространено мнение, что философские и научные открытия, сделанные суфиями, стали возможны благодаря их экстраординарным способностям. Обычные теологи или интеллектуалы, не склонные считать суфиев особой духовной элитой, которая связанна с высшими формами сознания, испытывают некоторую неловкость, когда вынуждены признавать, что в одних странах суфии являются национальными героями, а в других – основоположниками национальной литературы. Предполагается, что от двадцати до сорока миллионов человек являются членами суфийских школ или их филиалов, причем число суфиев постоянно возрастает.

Суфием может оказаться ваш сосед, человек, живущий напротив вас, богач или бедняк, порой – затворник.

Исследовать реальность суфизма исключительно извне не представляется возможным, поскольку суфизм предполагает непосредственное участие, подготовку и опыт. Несмотря на то, что суфии написали огромное количество книг, все они написаны применительно к различным обстоятельствам, кажутся противоречащими друг другу и не могут быть понятыми непосвященными, или же имеют скрытый смысл. Чаще всего посторонние исследователи изучают их весьма поверхностно.

Попытки раскрыть суфизм посредством изучения суфийских произведений, написанных для Востока, также наталкиваются на определенные трудности, на что не раз сетовали ученые, в том числе и профессор Николсон, приложивший немало трудов, чтобы понять и сделать доступной Западу суфийскую мысль. Публикуя отрывки из некоторых суфийских произведений, он признает, что «очень большое количество этих произведений обладают совершенно особыми и уникальными свойствами, так что их подлинный смысл открывается лишь тем, у кого есть ключ к шифру, в то время как непосвященные либо понимают только их буквальный смысл, либо вообще ничего не понимают».[6]

Книга, подобная этой, «сама себя проектирует» суфийским способом, из чего следует, что в ее основе по определению лежат не общепринятые, а суфийские образцы. Природа содержащейся в ней информации и ее изложения весьма специфична, соответственно, к ней не применимы известные критерии. В подаче материалов был использован метод «рассеивания», поскольку воздействие считается эффективным в силу множественности его проявлений.

В обычной жизни некоторые формы понимания становятся доступными благодаря опыту. Человеческий ум является тем, чем является, отчасти вследствие влияний, которым он подвергается, а также своей способности использовать эти влияния. Взаимодействие между влиянием и умом определяет собой качество личности. В суфизме этот естественный физический и ментальный процесс используется сознательно. Как следствие, человек ощущает, что он достигает более эффективных результатов: приход «мудрости», вместо того чтобы быть вопросом времени, возраста и случая, становится неизбежным. В качестве иллюстрации этого процесса суфии приводят в пример дикаря, поедающего все, что попало, и человека, умеющего различать, который ест лишь полезную и одновременно вкусную пищу.

По всем перечисленным выше причинам было бы совершенно бессмысленно пытаться излагать суть суфийского мышления и деятельности в обычной упрощенной манере или в форме дискурса. Абсурдность таких попыток подытожена в суфийской поговорке: «послать поцелуй через посредника». Суфизм может быть естественным, являясь в то же время частью высшей формы человеческого развития, причем сознательного развития. В обществах, где он не действовал в этой продвинутой форме, адекватного средства для его представления обычно не существует. С другой стороны, почва для такого представления (частично литературного, частично описательного, частично наглядного и т. д.) уже подготовлена в других областях знания.

Люди с метафизическим складом ума, и в особенности те, кто чувствует себя вполне комфортно в мистической области или предрасположены к «внутреннему восприятию», не имеют никаких преимуществ перед остальными, когда дело касается принятия суфизма. Их субъективность, особенно если она связана с ощущением собственной уникальности, подхваченной как вирус от других людей, может на самом деле оказаться проявлением серьезной неспособности.

Упрошенного суфизма не существует, более того, он исчезает из поля сознания тех неустойчивых людей, которые могут быть уверены в том, что им удастся понять его, постичь «духовное» с помощью того, что на поверку оказывается их собственной претензией на внутреннее восприятие. Несмотря на всю крикливость таких людей (а они часто оказываются именно такими), едва ли они вообще существуют для суфиев.

Те, кто говорит: «Все это невозможно описать, но я чувствую, что вы имеете в виду», едва ли смогут получить от суфизма какую-то пользу. Суфии работают и прилагают усилия к тому, чтобы пробудить определенную область сознания, полагаясь при этом не на удачу, а на особые методы. Суфизм не имеет ничего общего с воздушными замками, взаимными восторгами или безжизненными обобщениями. Когда исчезает «острота», исчезает суфийский элемент ситуации, и наоборот. Суфизм отнюдь не адресован какому-то особому сегменту общества, ибо такого отдельного сегмента попросту не существует, он апеллирует к определенной способности, скрытой в людях. Там, где эта способность не активирована, нет суфизма. Он содержит в себе и «суровую» и «мягкую» реальность, разлад и гармонию, яркий свет пробуждения и мягкую, убаюкивающую темноту засыпания.

Этот центральный момент хорошо выражен в суфийской поэзии, которая очень часто отличается техническим совершенством, иногда кажется просто человеческой, а иногда – совершенно иной. Поколения заурядных лингвистов потратили целые жизни, анализируя это уникальное явление с помощью различных методов в контексте поэтического «разнообразия качеств». Один суфийский поэт так прокомментировал эти попытки:

О кот, привыкший к скисшим сливкам; знаток всех оттенков горечи! Ты принадлежишь к сообществу тех, кто пришел к единому мнению в отношении йогурта. Ты в равной степени ненавидишь сыр, масло и парное молоко. Ты говоришь, что ты не торговец сыром? Но, поистине, тот, кто торгует им, ближе к тебе, чем твоя яремная вена.

А вот еще один отрывок от того же автора, в котором странным образом отзывается эхо современной критики глянцевой литературы.

А не попытаться ли нам написать совершенную картину или соткать отличный ковер? После этого мы можем собраться и всю ночь чесать языками, обсуждая, где каждый из нас отклонился от совершенства. Как здорово! Один и тот же метод для завершенного человека и для ребенка, занятого поиском смеси, которая придаст совершенство его пирогу, слепленному из грязи.

Всякий, кто пробовал фирменные, но не слишком твердые, асептические сыры, продаваемые в современных супермаркетах, по крайней мере разделит чувства поэта относительно еды, если не сумеет вынести из его слов нечто большее.

Хилали, которому однажды бросили обвинение в том, что он «мечом разрубает нитки», сказал: «А может быть, мне лучше попробовать утопить верблюда в меду?»

У суфиев есть свои подражатели, которые пытаются нажиться на их славе. Некоторые из этих имитаторов написали свои собственные книги, еще больше увеличив замешательство непосвященных.

Вполне возможно, что в значительной мере дух суфизма может быть передан через литературные произведения, если принять, что суфизм необходимо практиковать непрерывно и сверяться с опытом других людей. Это зависит не только от влияния художественных форм, но и от влияния жизни на жизнь.

В соответствии с одним из определений, суфизм есть человеческая жизнь. Оккультные и метафизические силы – это чаще всего побочные явления, они могут сыграть свою роль в становлении суфия, если не задействованы в стяжании личной значимости или собственного удовлетворения. Попытки стать суфием ради личного могущества, как его обычно понимают, не увенчаются успехом, это – аксиома. Только поиск истины имеет силу, тогда как желание мудрости является мотивом для поиска. Метод состоит в ассимиляции [уподоблении искомому], а не в изучении.

Наблюдая за суфиями с помощью средств, которые, по сути, являются производными от суфийских техник, нам придется направить свое внимание на многие вещи, которые поначалу будут весьма важными, но впоследствии утратят свое прежнее значение. Проиллюстрировать эту технику наглядным примером несложно. Ребенок учится читать, овладевая азбукой. Когда он уже умеет читать слова, он сохраняет знание отдельных букв, но слова читает целиком. Если бы он по-прежнему концентрировался на буквах, он парализовал бы свою способность к чтению, и то, что было полезным на более ранней стадии, превратилось бы в серьезное препятствие. И буквы, и слова теперь занимают соответствующие их важности места в разворачивающейся перспективе. Таков суфийский метод.

Осуществить этот процесс легче, чем может показаться, подобно тому, как сделать какую-то вещь порой легче, чем описать ее.

Попытаюсь дать читателю некоторое представление о суфиях, участвующих в очередной встрече учебного кружка (халки), представляющего собой базовый сегмент суфийской организации, саму сердцевину активного суфизма. Группа искателей, привлеченная к обучающему мастеру, посещает вечерние собрания, проводимые им по четвергам. Первая часть встречи менее формальна, она отводится вопросам искателей и приему в ученики новых членов.

В тот вечер, о котором пойдет мой рассказ, один из новичков спросил у нашего учителя, Аги, существует ли общее для всех людей стремление к мистическим переживаниям.

– На этот вопрос можно ответить одним словом, – сказал Ага. Оно заключает в себе описание всего того, что мы делаем, и суммирует наш образ мышления. Это слово поможет вам постичь подлинный смысл нашего существования, а также причину, почему человечество во все времена сопровождают раздоры. Это слово – «Ангуризюминабстафил». Затем Ага пояснил свои слова с помощью традиционной суфийской истории.

Четыре человека – перс, турок, араб и грек – остановились на деревенской улице и стали что-то с жаром обсуждать. Они вместе путешествовали, стремясь достичь некоего отдаленного места, но в настоящий момент у них разгорелся спор о том, как потратить ту единственную монету, которая у них осталась.

– Я хочу купить ангур, – сказал перс.

– Я хочу изюм, – сказал турок.

– А я хочу инаб, – сказал араб.

– Нет! – заявил грек, – Мы купим стафил.

Мимо проходил другой странник, знавший много языков. Он сказал: «Дайте эту монету мне, и я постараюсь удовлетворить желание каждого из вас». Сначала они не хотели ему верить, но в конце концов отдали монету. Человек отправился в лавку и купил четыре маленькие кисти винограда.

– Вот мой ангур, – сказал перс.

– Это как раз то, что я называю изюмом, – сказал турок.

– Вы принесли мне инаб, – сказал араб.

– Нет! – воскликнул грек. – На моем языке это называется стафил.

Они разделили виноград между собой, и каждый понял, что их разногласия возникли только потому, что они не понимали друг друга.

– Путешественники, – продолжал Ага, – это обычные люди. Человек их рассудивший – суфий. Люди чувствуют, что они чего-то хотят, ибо у каждого есть внутренняя нужда. Они могут по-разному называть ее, но это одна и та же вещь. Те, кто считает ее религией, не только дают ей разные названия, но и развивают разные идеи по поводу того, чем она является. Те, кто считает это честолюбием, пытаются разными способами определить его пределы. И только когда появляется лингвист, знающий, что именно они имеют в виду, они могут прекратить споры и начать есть виноград.

Далее Ага сказал, что группа путешественников, которую он описал, более продвинута, чем основная масса людей в том смысле, что они, по крайней мере, имели какие-то позитивные идеи относительно своей цели, хотя и не могли их выразить. Чаще всего люди находятся на более ранней стадии развития, чем им кажется. Человек хочет чего-то, но не знает, чего именно, хотя и может думать, что знает об этом.

Суфийский образ мыслей в особенности актуален сегодня, в мире массовых коммуникаций, где людей пытаются заставить желать определенные вещи, или испытывать нужду в них, внушают им верить в то или другое и, вследствие этого, совершать действия угодные их манипуляторам.

Суфий говорит о вине – конечном продукте винограда – и его тайном потенциале как о средстве достижения состояния «опьянения». Виноград считается исходной формой вина. Таким образом, под виноградом подразумевается обычная религия, в то время как вино представляет собой реальную сущность этих ягод. Четверых путешественников следует считать представителями четырех религий. Суфий показывает им, что основа их религий фактически одна и та же. Однако он не предлагает им вина, сути, являющейся внутренним учением, его еще надо произвести и использовать в мистицизме, т. е. на более высокой стадии, чем обычная организованная религия. Это следующий шаг. Но роль суфия как слуги человечества состоит в том, что хотя сам он оперирует на более высоком уровне, последователям формальной религии он помогает, по мере сил, осознать принципиальную идентичность всех религий. Он, конечно, мог бы поговорить и о достоинствах вина, но путешественники хотели винограда и получили его. Согласно суфиям, когда утихают споры вокруг тривиальных вопросов, появляется возможность передать людям великое учение. Между тем, первый вводный урок был дан этой историей.

В неизмененном человеке общее для всех тяготение к мистицизму никогда не станет ясным настолько, чтобы он мог осознать, что это такое.

Руми в своей версии этой истории («Маснави», книга 11) намекает на суфийскую систему подготовки, когда говорит о том, что виноградные кисти, сжатые вместе под прессом, могут дать только один сок – вино суфизма.

Суфии часто начинают с нерелигиозных позиций.[7] Они говорят, что ответ следует искать в человеческом разуме. Разум необходимо освободить, чтобы с помощью самопознания в нем проснулась интуиция, которая приведет его к завершенности. Иной путь, путь тренировки, только подавляет и сдерживает интуицию. Несуфийские системы превращают человечество в обусловленное животное, одновременно внушая ему, что оно свободно в выборе образа действий и мышления, и само творит свою жизнь.

Суфий – это индивидуум, который верит, что с помощью поочередного отождествления с жизнью и отстранения от нее можно стать свободным. Он – мистик, так как верит, что может настроиться на цель всего творения. Его можно назвать и практичным человеком, потому что он верит, что этот процесс должен осуществляться в рамках обычного общества. Он обязан служить человечеству, т. к. является его частью. Великий Эль-Туграи, современник Омара Хайяма, в 1111 г. сделал такое предупреждение: «О человек, искусство это пронизано сведениями, проникающими в тайны: слушай же, ибо в молчании спасение от ошибок. “Тебя взлелеяли для определенной цели, если бы ты только понимал это\ Вереги себя, чтобы не стать овцой, которую откармливают на убой”». Эти слова были переведены Эдвардом Пококом в 1661 г.

Для того чтобы преуспеть в этом деле, суфий должен использовать методы, разработанные ранними суфийскими мастерами. Эти методы позволяют проскользнуть сквозь комплексную систему натаскивания, которая превращает большинство людей в пленников их окружения и их собственных переживаний. Суфийские упражнения разрабатывались с учетом взаимодействия двух вещей – интуиции и меняющихся аспектов человеческой жизни. Различные методы сами предлагают себя к использованию в контексте различных сообществ и факторов времени, их выбирает интуиция. В этом нет никакой непоследовательности, потому что подлинная интуиция сама по себе всегда последовательна.

Суфийскую жизнь можно прожить в любое время и в любом месте. Она не требует ухода от мира, участия в каких-либо организованных движениях или соблюдения религиозных догматов. Жизнь суфия стыкуется с жизнью человечества, как единого целого, поэтому суфизм нельзя назвать чисто восточной системой. Суфизм оказал глубокое влияние не только на восточную, но и на саму основу западной цивилизации, в условиях которой живут многие из нас и которая является смесью христианского, иудейского, мусульманского и ближневосточного или же средиземноморского наследия, что в совокупности мы называем «Западом».

Согласно суфиям, люди способны к бесконечному совершенствованию. Совершенство – удел тех, кто привел себя в созвучие с единством всего существующего. Физическая и духовная формы жизни совпадают, но только в том случае, если между ними устанавливается полное равновесие. Системы, призывающие к уходу от мира, считаются несбалансированными.

Физические упражнения связаны с теоретическими моделями. В суфийской психологии, например, существует важная взаимосвязь между учением о «Семи состояниях человека»[8] и интеграцией личности, а также между движением, опытом и последовательными достижениями высокоразвитой личности.

Где и когда зародился суфийский образ мышления? Большинство суфиев считает, что этот вопрос едва ли имеет какое-то отношение к выполняемой ими работе. «Место» суфизма внутри человечества. «Место» коврика в вашей гостиной на полу вашего дома, а не в Монголии, где, возможно, возник его дизайн.

«Практика суфиев слишком возвышена, чтобы иметь формальное начало», – говорится в книге «Асрар эль-Кадим ва-аль-Кадим» («Тайны прошлого и будущего»). Но пока человек помнит, что история не так важна, как настоящее и будущее, он может многому научиться, проследив распространение современного суфизма с завоеванных арабами территорий около четырнадцати столетий назад. Обращая внимание на этот период развития, суфии показывают, как и почему идея самосовершенствования может быть принята любым обществом, независимо от его номинального религиозного и социального устройства.

Суфизм считается его последователями внутренним, «тайным» учением, скрытым в любой религии, а поскольку основа его уже заложена в уме каждого человека, то суфийское развитие неизбежно должно найти свое выражение в любых условиях. Исторический период суфийского феномена начинается с распространения ислама из пустынных районов в уже сложившиеся, статичные социальные образования Ближнего Востока.

До середины VII в. распространение ислама даже в пределах Аравии было сомнительным и рискованным предприятием, но ему было суждено вскоре подчинить себе целые империи Ближнего Востока, каждая из которых обладала многовековыми традициями политического и военного искусства, так же, как и развитой религией. Мусульманские армии, первоначально состоявшие главным образом из бедуинов и только в дальнейшем пополнившиеся новобранцами другого происхождения, наступали на север, восток и запад. Халифы завладели наследными землями евреев, византийцев, персов, а также греков и буддистов; на западе завоеватели достигли юга Франции, а на востоке – долины Инда. Эти политические, военные и религиозные завоевания стали основой современных мусульманских стран и сообществ, распространившихся по всей территории от Индонезии на Тихом океане до Марокко на Атлантическом.

Именно благодаря вышеописанным событиям суфийские мистики стали известны Западу. Их усилиями поддерживается поток, объединивший людей интуитивного знания от Дальнего Востока до самых далеких уголков Запада.

Первые халифы владели миллионами квадратных миль земли, неисчислимыми богатствами и могли оказывать политическое давление на весь средневековый мир. В их руках оказались древние учебные и почти все традиционные мистические школы. В Африке к этим школам относились общества Египта, а также Александрии; западнее был Карфаген, где святой Августин изучал и проповедовал эзотерические дохристианские учения.[9] Здесь же можно отметить Палестину и Сирию, колыбель тайных традиций; Центральную Азию, где наиболее прочно закрепились буддисты; северо-западную Индию с древними традициями мистицизма и эмпирической религии – и все это находилось в пределах мусульманской империи.

К этим центрам путешествовали арабские мистики, издавна именовавшиеся «Близкими» (мукаррибун), которые верили в сущностное единство внутренних учений всех религий. Подобно Иоанну Крестителю, они носили одежды из верблюжьей шерсти и могли быть известны как суфии (Люди Шерсти), хотя так они назывались не только по этой причине. В результате контактов с ханифами[10] все эти древние центры стали оплотами суфийского учения. Ими же был построен мост, соединивший учение и практику христиан, зороастрийцев, иудеев, индуистов, буддистов и т. д. Люди, не обладающие суфийским восприятием, так никогда и не уловили, что вообще означает процесс слияния сущностей. Обычный наблюдатель считает невозможным даже предположить, что суфий видит суфийский поток и вступает с ним в контакт в условиях любой культуры подобно пчеле, которая собирает мед из разных цветов, но сама в цветок не превращается. Не получило широкого распространения даже использование суфиями терминологии «слияния», применявшейся для указания на эту функцию.[11]

Суфийский мистицизм разительно отличается от других культов, называющих себя мистическими. Внешняя религия для суфиев – всего лишь оболочка, хотя и подлинная, выполняющая определенную функцию. Когда сознание суфия преодолевает эти социальные рамки, он постигает истинное значение религии. Мистики других школ мыслят совершенно иначе. Они могут выйти за рамки внешних религиозных обрядов, но не придают особого значения тому обстоятельству, что религия есть только прелюдия к приобретению особого опыта. Большинство экстатиков остаются привязанными к экстатическому выражению той или иной концепции, извлеченной из их религии. Используя религию и психологию, суфий превосходит их. Достигнув цели, он «возвращается в мир», чтобы вести по пути других.

Профессор Николсон особо подчеркивает подобное видение религии с объективной точки зрения, переводя Руми следующим образом:[12]

О мусульмане, если кто и влюблен на этом свете, то это я.

Если кто из христианских отшельников и сохранил веру, то это я.

Осадок от вина, кравчий, поэт, арфа, музыка, возлюбленный – это я.

Свеча, вино и радость опьянения – все это я.

Нет в этом мире никаких семидесяти двух сект и вероисповеданий,

Богом клянусь, всякая вера и секта – это я.

Земля и воздух, вода и огонь, да что там, тело и душа – все это я.

Истина и ложь, добро и зло, легкость и трудность от начала и до конца,

Знание и изучение, аскетизм, благочестие и вера – это я.

Огнедышащее преддверие ада, и сам адский огонь,

и рай, и Эдем, и гурии – будь уверен, все это я.

Земля и небо, и все, что есть на них, ангелы, пери, джинны и все человечество – это я.

Руми выбрался из клетки обычного сознания и увидел все в истинном свете, понял подобие и единство внешне различных вещей, осознал предназначение человека, и в особенности суфия. Все это стоит гораздо выше того, что обычно называют мистицизмом.

Перед лицом многочисленных и победоносных мусульманских фанатиков было далеко не безопасно утверждать, как это делали суфии, что реализация человеческих возможностей связана прежде всего с внутренним миром человека и не имеет ничего общего с выполнением каких-то одних действий и воздержанием от каких-то других. Вместе с тем суфии считали, что для того, чтобы мистицизм стал силой, способной пропитать все человечество, его необходимо вытащить из той секретной ниши, где он находится.

Суфии традиционно считали себя наследниками одного единственного учения, принимавшего в зависимости от обстоятельств множество различных форм. Это учение можно было сделать инструментом развития человека. Один из суфиев писал: «Наши души были опьянены вином бессмертия еще до того, как в мире появились сады, виноградные лозы и виноград».

Основу для широкого распространения суфийской мысли и деятельности заложили мастера классического периода, длившегося около восьми веков после возникновения ислама (примерно с 700 до 1500 г. н. э.). Суфизм был основан на любви, его движущей силой была динамика любви, и он находил выражение в обычной жизни человека, в поэзии и работе.

Между суфизмом и исламом не могло быть никаких внутренних противоречий, т. к. суфии считали, что сущностное трансцендентное учение достигло своего апогея в исламе. Таким образом, суфизм считался вполне совместимым с внутренней сутью ислама, так же как и с эквивалентными аспектами любой другой религии и иных подлинных традиций.

В своих «Рубайят» великий суфий Омар Хайям уделяет особое внимание внутреннему опыту, который не имеет никакого отношения к теологической версии того, что люди по ошибке считают истинной религией:

В обители и келье, монастыре и синагоге

Одни страшатся ада, другие мечтают о рае,

Но в сердцах тех, кто постиг божественные тайны,

Нет места таким фантазиям.

Фаза, в которую вступило то, что мы сегодня называем суфизмом, приняла форму, обусловленную различными условиями и окружением, но, что касается непрерывности первоначального учения, осталась идентичной. Косные церковники-формалисты могли отрицать этот факт, но они не играли особо важной роли, ибо «тот, кто видит всю картину в целом, может и понять ее, и послужить ей». Профессор Е. Дж. Броун поясняет:

«Даже подлинные суфии во многом отличались друг от друга, т. к. их система была сугубо индивидуальной и мало расположенной к пропаганде. Достигший реализации ариф (познавший или адепт) преодолевал многие ступени и проходил долгий курс обучения под руководством различных пиров и муршидов (духовных наставников), прежде чем обретал гнозис (ирфан). В свете этого высшего знания любая из существующих религий – не более чем слабый отголосок великой и лежащей в основе всего Истины, с которой ариф, пройдя путь до конца, вступал в контакт. Он не считал ни возможным, ни желательным передавать свое понимание этой Истины никому, за исключением тех немногих, кто, благодаря такой же подготовке, был способен к ее восприятию»[13].

Людям со стандартным мышлением подчас бывает трудно понять, насколько далеко простираются принципы сущностной суфийской деятельности. Поскольку суфизм был предназначен для того, чтобы существовать в условиях ислама, как и в любых других условиях, его можно легко изучать в контексте ислама. В качестве интересного факта следует упомянуть, что два правовых и теологических компендиума, явно нацеленные на то, чтобы доказать всем ортодоксальность суфизма, вышли из-под пера двух суфийских гигантов – Калабадхи из Бухары (ум. в 995) и Худжвири (ум. в 1063). Калабадхи написал «Тааруф», а Худжвири – «Кашф аль-Махджуб» – первый суфийский трактат на персидском языке. Оба автора относились к суфийской элите, но зачастую производили впечатление посторонних наблюдателей, а не посвященных. Такое же отстраненное отношение к суфийской теме ввело в заблуждение исследователей Омара Хайяма, слишком буквально трактующих его творчество. Как бы то ни было, произведения вышеупомянутых авторов полны скрытого смысла, который невозможно восстановить в переводе. В дальнейшем многие средневековые суфийские ордена шли тем же путем. Они продолжили их работу, доказавшую высокую эффективность в условиях мусульманского мира. Однако, как отмечают некоторые суфии, «одно время суфизму обучали исключительно с помощью знаков». Конечным продуктом обоих методов был Завершенный Человек. Символизм и углубляющийся опыт, с помощью которого суфийская практика приводит к единому знаменателю ислам и другие религиозные системы, это уже иная область, доступная только суфиям-практикам, как гласит суфийский афоризм: «тот, кто пробует, знает».

Хотя значение слова «суфий» объясняли множеством разных способов, из самых различных соображений, существует версия, заслуживающая особого внимания: с ней знакомили тех, кто присоединялся к этим мистикам. Она сводится к тому, что слово «суфий» в зашифрованном виде содержит в себе концепцию Любви. Кроме того, в этом слове прячутся следующие краткие послания, включенные в него на этот раз с помощью обычного числового кода: наверху, превосходящий, исправляющий, передаваемое по наследству, достаточное количество чего-либо в нужное время. Таким образом, суфизм есть трансцендентальная философия, предназначенная для исправления определенных вещей, дошедшая до наших дней из прошлого, но применимая к современному обществу.

Религия как таковая подвержена развитию. Суфий считает, что эволюция осуществляется внутри него самого, а также в его взаимоотношениях с обществом. Развитие общества и конечная цель всего творения, включая даже мир неодушевленных вещей, неотделимы от конечной цели суфия. На какой-то период, на миг, месяц или больше ему может понадобиться отстраниться от общества, но в конечном итоге он никогда не теряет связи с вечным целым. Соответственно, важность суфиев огромна, а их деятельность и внешний вид в глазах других людей могут казаться переменчивыми, что связано с изменяющимися нуждами людей и высших сил. Джалалуддин Руми особо подчеркивает эволюционный характер усилий человека, которые всегда оправданы, независимо от того, прилагают ли их отдельные группы или люди:

«Я умер как инертная материя и стал растением. Я у мер также и как растение и стал животным. Я умер как животное и стал человеком. Почему я должен бояться утраты своих “человеческих” качеств? Я умру как человек, чтобы воскреснуть “ангелом”…»

(Маснави, кн. 3, рассказ XVII).

Такая позиция разъясняет в суфийской манере некоторые кажущиеся различия в поведении и взглядах суфиев. Держа руку на пульсе реальных событий, происходящих в обществе, суфии раннего периода ислама подчеркивали важность самоотречения и дисциплины, чего очень не хватало расширяющемуся и процветающему государству, которое формировалось на основе военных успехов на Ближнем Востоке. Рядовые историки, как правило, не замечают этого, и поэтому подходят к суфизму с чисто исторических позиций, полагая, что таким образом им удастся обнаружить в рядах набожных последователей некую важную специфику их развития, независимую от первоначального учения. Например, суфийская святая Рабийя (ум. в 802) по преданию особое значение придавала любви, а Нури (ум. в 907) – отказу от мира. Нам говорят, что затем произошло дальнейшее отклонение, характеризующееся более сложными, теоретическими и философскими, взглядами на жизнь. И многое другое в соответствии с предполагаемыми трендами извне.

Подобное развитие является бесспорным фактом, но объяснение его с суфийской точки зрения во многом будет отличаться от того, которое напрашивается при поверхностном рассмотрении. Во-первых, все элементы суфизма всегда присутствовали во всей своей полноте, находясь в уме человека. Разные условия вызывали к жизни различные формы учения, ибо «никто не может все свое время проводить в ярости».

Такие люди, как Рабийя, специально выбирались как наглядные примеры проявления определенных аспектов учения. Непосвященные читатели древних документов рассматривали эти материалы без учета условий, для которых они были написаны, и вполне естественно, приходили к выводу, что, скажем, тот или иной суфий все свое время посвящал умерщвлению плоти, или что до Баязида (ум. в 875) в суфизме не было ничего сходного с Ведантой или буддизмом и т. д. Возможно, что подобные выводы были неизбежны, учитывая скудость материалов, доступных обычному исследователю. С другой стороны, никогда не было недостатка в суфиях, которые охотно могли бы разъяснить этот момент, естественно, им самим хорошо знакомый. Для схоластических мыслителей, однако, характерно испытывать большее уважение к написанному слову, чем к выраженному устно или пережитому опыту. Поэтому более чем вероятно, что именно этим обстоятельством обусловлено то, что академические ученые крайне редко консультируются по этим вопросам с живыми представителями суфизма.

Ислам создал весьма благоприятный климат для проецирования суфийского учения, это признанный факт, который легко установить. Вопреки развивающейся деятельности самозваного мусульманского духовенства, узколобых буквалистов, настаивающих на догматическом истолковании религии, ислам обеспечил более благоприятные условия для распространения тайного учения, чем любая из предшествующих ему религий, существовавших ранее на этой же территории. Религиозным меньшинствам была гарантирована неприкосновенность, и это положение строго соблюдалось в течение всего того периода, когда активность суфиев принимала все более и более видимые формы. Ислам, по сути, определялся согласно правовым нормам. Кого считали верующим? По меньшей мере тех, кто согласен был повторить фразу Ля илляха илля Аллах, Мухаммед-ар-Расул Аллах («Только божество достойно поклонения, хвала посланнику достойного поклонения»), которую передают следующим образом: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его». Неверующим считался тот, кто отрицал этот символ веры. В сердце человека заглянуть невозможно, поэтому веру или неверие нельзя было определить, об этом можно было только строить предположения.

При условии, что человек мог утвердительно продемонстрировать свое согласие с этой формулой, он не подлежал преследованию как еретик. Не существовало никаких догматов относительно природы этого божества и его взаимоотношений с Пророком; более того, в этой фразе не было ничего такого, с чем суфий мог бы не согласиться. Его интерпретация этих слов могла быть более мистической, чем схоластические толкования, но не существовало никакой силы, никакого рукоположенного духовенства, которое могло бы установить господство клерикалов. В конечном итоге, социальная жизнь мусульманского общества регулировалась установлениями признанных правоведов. Они не могли дать определение Аллаху, который был выше всяких определений, точно так же, как не могли свести к точному определению и послание – особые отношения божества с человеком. В течение долгого времени суфии могли позволить себе такие заявления, как: «Я поклоняюсь идолам, ибо понимаю, в чем суть поклонения им, а идолопоклоннику эта суть неведома».

Суфийская традиция считает, что разрушение старого порядка на Ближнем Востоке воссоединило «капли ртути», т. е. эзотерические школы, действовавшие в Египте, Персии, Византии, превратив их в «поток ртути», другими словами, в подлинный развивающийся суфизм.

Суфии даже выработали принцип, признаваемый мусульманскими судами, смысл которого сводился к тому, что дерзкие [богохульные] заявления, или кажущиеся таковыми, если они сделаны в состоянии мистического экстаза, не должны пониматься буквально и рассматриваться для вынесения приговора тому, кто их произносит. Один известный суфий сказал: «Если куст может провозгласить: “Я – Истина”, – то же самое может сделать и человек».

Кроме того, в обществе того времени было широко распространенно предание, что Мухаммед поддерживал особый контакт с другими мистиками и что набожные и пользовавшиеся огромным уважением «Искатели Истины»[14], окружавшие его в течение всей его жизни, получили от него тайное учение. Следует помнить о том, что Мухаммед не утверждал, что он принес с собой новую религию. Он продолжал монотеистическую традицию, которая, по его словам, существовала задолго до него, и вменял в обязанность уважение к последователям других религий. Многие его высказывания посвящены роли различных духовных учителей. Сам Коран был ниспослан мистическим путем, и в нем содержится много указаний на мистический образ мышления.

В области религии Коран поддерживает единство всех религий и говорит о том, что они происходят из одного и того же источника («Каждый народ был предупрежден»). Ислам считал Моисея, Иисуса и других пророками, вдохновленными свыше. Далее, как известно, среди новообращенных мусульман было множество бывших иудеев, христиан и зороастрийцев (включая их священнослужителей), которые признали миссию Мухаммеда. Некоторые из них в поисках учителя посетили Аравию при его жизни. Все это еще более укрепляло веру людей в непрерывность древнего всеобщего, а не просто некоего локального учения. В этом свете предшествующие организованные религии могли восприниматься не более, чем его ответвления или популяризации в различных вариантах.

Вот почему «цепь передачи» суфийских школ может восходить по одной линии к Мухаммеду, а по другой – к пророку Илье. Один из самых почитаемых суфийских мастеров VII в. У вайе (альКарни), умерший в 657 году, никогда не встречался с Мухаммедом, хотя жил в Аравии в то же самое время и пережил его. С другой стороны, авторитетные источники указывают, что слово «суфий» было уже в употреблении до того, как пророк Мухаммед стал проповедовать свое учение.[15] Если что и необходимо человеку для того, чтобы по-настоящему понять суфиев, так это ухватить идею непрерывности древнего учения и суть веры в эволюцию общества.

Ислам сделал огромный вклад в распространение суфийского мышления, прежде всего благодаря отсутствию в нем идеи собственной исключительности и принятию теории о том, что цивилизация развивается, и даже является органичной. В отличие от предшествующих религий, ислам утверждал, что истина может открыться любому народу, достигшему определенного момента в своем развитии, а также что сам ислам, отнюдь не являясь новой религией, представляет собой не более и не менее, чем последнее звено в цепи великих религий, предназначенных для мира. Утверждая, что Мухаммед был последним пророком, ислам социологически отразил осознание людьми того факта, что эпоха возникновения новых теократических систем подошла к концу. Последующие пятьсот лет с полной ясностью доказали это. Учитывая современное состояние общества, возможно ли даже представить себе, что новые религиозные учителя, соответствующие по рангу основателям мировых религий, смогли бы добиться такой же известности, которой добились Заратустра, Будда, Моисей, Иисус и Мухаммед.

После того как мусульманская цивилизация достигла своего наивысшего расцвета в средние века, утвердившиеся в каждой культуре трансцендентные потоки, апеллирующие к человечеству в целом, стали более тесно взаимодействовать друг с другом, чем в те легендарные дни, когда практический мистицизм был ограничен относительно немногочисленными и абсолютно тайными группами. Теперь суфизм стал распространяться в разных направлениях. Суфии, специализировавшиеся на концентрации и размышлении, противодействовали тенденции к материальности, уравновешивая, таким образом, материализм аскетизмом. В то же время великий суфий Хасан из Басры (ум. в 728) предупреждал, что аскетизм может превратиться в мазохизм, и в этом случае его использование объясняется недостатком силы духа. Каждый суфий должен был пройти более или менее долгий период подготовки, в зависимости от своих способностей, прежде чем его могли признать достаточно уравновешенным, чтобы «жить в миру, но быть не от мира». Приспосабливая свои учения к нуждам общества, суфийские певцы и поэты создавали произведения, которым суждено было стать классическим наследием Востока. В тех кругах, где привычным делом были развлечения и легкомыслие, суфии приспособили свои техники к музыке и танцам, людей обучали посредством романтических и волшебных сказок, и, в особенности с помощью юмора. Тема любви и утраты человеческой сущностью своей изначальной цели была на самом раннем этапе занесена в военные круги. В результате рыцарство сосредоточилось на идее поисков возлюбленной и конечной реализации человека, что в свою очередь привело к созданию новой литературы и возникновению рыцарских орденов, сыгравших впоследствии заметную роль и на Востоке, и на Западе.

Подоплека

2. Слон в темноте

Человека, никогда прежде не видевшего воду, опускают в нее с завязанными глазами, и он ее осязает. Когда повязку снимают, он узнает, что это такое. Но пока он не увидит воду воочию, он знает о ней только по воздействию, которое она производит на его тело.

Руми. Фихи ма фихи

С развитием науки и искусства в средневековом мусульманском мире суфийский гений заявлял о себе, когда суфии становились врачами и учеными, когда они украшали символами свои здания и произведения декоративного искусства (некоторые из этих символов сегодня называют арабесками). Их архитектурные творения были предназначены для того, чтобы утвердить в видимой форме некоторые вечные истины, которые, как полагали суфии, в сжатой форме представляли человеческую душу в процессе поисков конечной гармонии и единения со всем творением.[16]

Хотя достижения сугубо практической системы суфиев зачастую неясны посторонним наблюдателям, не знающим об истинном значении этой системы, их можно обнаружить в мышлении, искусстве и мистико-оккультных областях всего Востока и Запада. Для того чтобы ближе подойти к суфийскому опыту, необходимо кратко остановиться на образе мысли этих мистиков и их идеях. Начать можно с поэзии, шуток и символов.

Обычно говорят, что путей, ведущих к суфийскому мышлению, существует почти столько же, сколько и суфиев. Религию, например, нельзя за один присест принять или отвергнуть, не ознакомившись с ее действительным содержанием. Согласно утверждениям суфиев, идею сущностного единства всех религий, разделяют далеко не все люди в мире, потому что большинству верующих неведома сущность религии как таковая. Религия не обязательно должна быть тем, что о ней обычно думают люди.

Для суфия противоречия между религиозным человеком и атеистом подобны спору человека, считающего Землю плоской, с другим человеком, который убежден, что она имеет форму цилиндра, – ни тот, ни другой не имеют об этом реального представления.

В этом вопросе мы подходим к фундаментальному различию между суфийским методом и методами других метафизических систем. Слишком часто считают аксиомой, что человек обязательно должен быть либо верующим, либо неверующим или, возможно, агностиком. Верующий обычно связывает свои ожидания с тем, что кто-нибудь укажет ему на веру или систему, которая, как он думает, сможет удовлетворить его нужды. Мало кто укажет ему на то, что он может и не понимать, в чем именно эти нужды заключаются.

В мире суфия есть высшие измерения; для него вещи исполнены значения совсем в другом смысле, чем для людей, следующих системе, навязанной им обычным обществом.

Такие люди страдают «перекосом». Если голодного человека спросить, сколько будет дважды два, он ответит: «Четыре, а может быть и восемь кусков хлеба».

Всеобщность жизни, согласно суфийскому учению, невозможно понять, если изучать ее с помощью методов, используемых в повседневной жизни. Частично эту проблему можно выразить следующим примером: вопрос «О чем все это?» имеет свою разумную последовательность слов, но это не означает, что ответ должен быть сформулирован в той же словесной форме. Ответ приходит с опытом и озарением. Инструмент, с помощью которого можно измерить маленькую вещь, не всегда будет годен для измерения большой.

Абу Ханифа[17] сказал: «Практикуйте свое знание, ибо знание без практики – безжизненное тело». Ученый, к примеру, рассказывает, что пространство и время – это одно и то же, или что материя вовсе не является непрерывной. Он вам и докажет это с помощью своих методов, но его доказательства мало что изменят в вашем понимании и ничем не обогатят ваш опыт относительно того, что все это означает для вас. Мы можем заявить, что материя бесконечно делима, но для чисто практических целей существует предел для числа кусков, на которые можно разделить плитку шоколада так, чтобы каждый кусок продолжал обладать всеми различимыми для вас свойствами шоколада. Таким образом, вы либо можете иметь дело с куском шоколада, либо с предметом, который вы желаете разделить на максимально возможное количество частей. Человеческий ум склонен к обобщениям, основанным на частичных данных; суфии же считают, что они могут испытать нечто более цельное.

Традиционная суфийская история освещает один из аспектов этого вопроса и показывает трудности, с которыми сталкиваются даже ученые, пытающиеся изучать суфизм с помощью ограниченных методов:

Слон, принадлежавший группе бродячих артистов, оказался неподалеку от города, где никогда раньше слонов не видели. Услыхав о таком чуде, четверо любопытных горожан решили добиться разрешения осмотреть слона до начала публичного представления. Поскольку в стойле, где содержали слона, не было света, изучение диковинного животного должно было происходить в темноте.

Дотронувшись до хобота, один из них решил, что это создание напоминает шланг. Второй ощупал ухо и пришел к выводу, что слон похож на опахало. Третьему попалась под руку нога, которую он мог сравнить только с живой колонной, а четвертый, положив ему руку на спину, был уверен, что слон представляет собой что-то вроде трона. Никто из них не мог составить полной картины, исходя из того, что он сумел ощупать; каждый, ссылаясь на свой опыт, описывал его,

Средний человек, желающий узнать, что такое суфийский образ мысли, как правило, обращается к справочной литературе. Он может найти слово «суфий» в энциклопедии или же просмотреть труды специалистов по религии и мистицизму. Сделав это, он увидит множество восхитительных примеров того, как проявляется ментальность «изучения слона в темноте».

Один из персидских ученых считает, что суфизм представляет собой христианскую ересь. Профессор из Оксфорда думает, что он сложился под влиянием индийской Веданты. Профессор арабо-американского происхождения полагает, что суфизм был реакцией на интеллектуализм в исламе. Профессор семитской литературы находит в суфизме следы центрально-азиатского шаманизма. Немецкий ученый убеждает нас, что в суфизме следует искать влияния христианства и буддизма. Два очень крупных английских востоковеда видят в суфизме сильное влияние неоплатонизма, но один из них допускает, что суфизм мог развиваться и самостоятельно. Арабский ученый, публикующий свои труды через один из американских университетов, убеждает своих читателей, что неоплатонизм (который он считает частью суфизма) является результатом синтеза греческих и персидских влияний. Один из крупнейших испанских арабистов, настаивая на связи суфизма с христианскими монашескими инициациями, называет источником суфизма манихейство. Другой ученый, обладающий не меньшим авторитетом, находит в суфизме элементы гностицизма, а один английский профессор, который перевел суфийскую книгу, склонен видеть в нем «маленькую персидскую секту». Опять же, некий переводчик усматривает мистическую традицию суфиев «в самом Коране». «Хотя в персидской и арабской литературе можно найти много интересных, с исторической точки зрения, определений суфизма, главная их ценность заключается в том, что они показывают невозможность дать суфизму определение».[18]

В Пакистане считают, что Руми (1207–1273) был наследником практически всех великих течений древней мысли, существовавших на Ближнем Востоке. Для тех, кто поддерживал реальные контакты с суфиями и присутствовал на их собраниях, не требуется никаких особых ментальных напряжений и усилий воли, чтобы увидеть, что суфизм пронизывают мириады нитей, которые проходят также и через несуфийские системы, такие как гностицизм, неоплатонизм, аристотелианство и т. д. «Бесчисленные волны, накатывающие друг на друга и мгновенно отображающие лучи солнца, – все они из одного моря», – сказал мастер Халки. Ум, приученный верить в избранность какой-то школы или ее монополию на определенные идеи, едва ли в состоянии произвести подобный ментальный синтез в своих размышлениях о суфизме.

Доктор Халифа Абду-Хаким доказал, что способен указать на все философские школы, идеи которых разделял Руми, но это отнюдь не принудило его к выводу, что одно должно происходить из другого. «Его Маснави, – пишет он, – подобна многогранному кристаллу, в гранях которого преломились и заиграли лучи многих школ: семитский монотеизм, греческий интеллектуализм, теория идей Платона и аристотелевская теория причинности и развития, так же как Единое Плотина и экстаз, который объединяет с этим Единым, спорные вопросы мутакаллимун (схоластов), Erkenntnistheoretisch проблемы Ибн Сины и аль-Фараби, теория пророческого сознания Газали и монизм Ибн аль-Араби».

Но все это не означает, если вы все еще не поняли, что Руми слепил мистическую систему из вышеназванных элементов. «Груши можно найти не только в Самарканде».

Мировая литература по суфизму очень обширна, многие суфийские тексты были переведены западными учеными. Мало кто из этих ученых (а может быть, и вообще никто) получил суфийский опыт, знал его устное наследие или хотя бы порядок, в котором изучаются формальные суфийские материалы. Это, разумеется, не говорит о том, что их работы не имеют никакой ценности. Они были очень полезны востоковедам, но в них царит путаница. Подобно писцу из анекдота, который должен был сам доставлять написанные им письма, т. к. никто не мог разобрать его почерк, многие из этих работ нуждаются в суфийских комментариях.

Переводы и неудобоваримые книги по суфизму могут оказать довольно сильное воздействие на неподготовленного читателя, забыть которое будет не так-то легко. В методах подхода к вопросу о переводах есть свои тонкости. Даже если отложить в сторону различия между переводчиками в смысле аккуратности и стремления к точной передаче смысла (что привело к хитрой, но совершенно неуместной деятельности в их среде), мы обнаруживаем, что с переводными материалами, предлагаемыми очарованному читателю, могут случаться странные вещи.

Некоторые переводчики предпринимают попытки сохранить размер восточных стихов, переводимых на английский язык, так как им кажется, что это помогает передать дух оригинала. Другие переводчики придерживаются совершенно противоположной точки зрения и тщательно избегают любых попыток воспроизведения ритма, утверждая, что добиться этого невозможно или по каким-то причинам нежелательно. Некоторые переводные тексты сопровождаются несуфийскими комментариями (обычно их авторами являются ортодоксальные мусульмане или даже формалистические христианские теологи). Существуют еще и неполные переводы, когда автор публикует только часть текста, а остальное считает себя вправе убрать, причем, чем меньше он знает о суфийской практике, тем смелее допускает подобные сокращения. Нужно помнить о том, что суфийские произведения никогда не являются чисто литературными, философскими или техническими материалами.

Перевод одной персидской книги на английский язык был сделан не с персидского языка, а с французского. Французский вариант появился в результате пересказа этой книги на урду, а сам текст на урду был сделан по сокращенному персидскому варианту арабского оригинала. Издания современных вариантов произведений персидских классиков подчас осуществляются только для того, чтобы убрать из них некоторые места, противоречащие нынешним религиозным представлениям, распространенным в Иране. К этому следует добавить труды христианских миссионеров, индуистских, западных неоиндуистских и западных неосуфийских авторов и популяризаторов, не обладающих академическим образованием. Таким образом, знакомство среднего образованного человека с суфизмом на Западе происходит в условиях, не имеющих аналога ни в одной другой области.

В этом калейдоскопическом процессе есть свои особые, правда, случайные моменты, доставляющие удовольствие. Эта порочная тенденция, для которой кажется невозможным даже подобрать название (хотя по аналогии с дихотомией ее можно назвать «полихотомией»), достаточно ярко проявила себя уже около тысячи лет назад, когда еврейский мыслитель Авицеброн из Малаги (1020–1050 или 1070) написал работу «Источник жизни», основанную на суфийской иллюминистической философии. Так как книга была написана по-арабски, многие авторитетные христиане, которые принадлежали к североевропейской школе и испытывали большой интерес к «арабскому» учению, решили, что он араб. Какая-то часть из них посчитала его христианином, при этом «твердым ревнителем доктрины», о чем они стали заявлять во всеуслышание. Францисканцы, познакомившиеся с этими теориями по латинскому переводу, сделанному с книги Авицеброна примерно сто лет спустя после смерти ее автора, тут же признали их и с большим рвением распространили, причислив к христианской мысли.

Некая ученая дама, автор солидных трудов по мистицизму Среднего Востока, сумела ощупать больше, чем одну из частей тела слона, т. к. она в одной и той же книге заявляет, что суфизм «мог испытывать непосредственное влияние (так и написано) буддийских идей», а в другом месте пишет, что ранние суфии «едва ли соприкасались с эллинистической литературой», но их идеи тем не менее были заимствованы именно из эллинистических источников. Свое исследование суфийского пути она завершает такими словами: «Подлинное начало и источник суфизма следует искать в извечном стремлении человеческой души к Богу».

Суфийское утверждение о том, что объективная истина содержит в себе силу, которой трудно что-либо противопоставить, весьма наглядно продемонстрировано тем влиянием, которое суфии оказали на христианский запад. Эта жизненная сила, однако, приносит свои плоды, когда человеческое восприятие правильным образом настроено на нее. При отсутствии определенной подготовки суфийский поток может повести себя весьма странным образом. К особенно сильным искажениям может привести фрагментарный или выборочный подход к суфийской литературе, о чем лучше всего может свидетельствовать судьба произведений Газали в Европе.

Газали, родом из Центральной Азии (1058–1111), написал книгу под названием «Опровержение философов», которая вскоре была частично переведена и использована апологетами католицизма в борьбе против мусульманских и некоторых христианских школ одновременно. Надо сказать, что та часть книги, которая попала на Запад, была написана автором в качестве вводного курса в философскую проблематику. Если человек хочет понять Газали правильно, написанные им труды следует читать целиком, учитывая при этом его взгляды на ценность суфийских упражнений. Другой араб, Ибн Рушд из Кордовы (1126–1198), известный в Европе под именем Аверроэс, ответил на книгу Газали своей книгой [ «Опровержение опровержения»]. Этот труд тоже перевели на латинский язык. Аверроэс не сумел опровергнуть Газали с помощью своих схоластических методов, хотя сам считал, что ему это удалось. Как бы то ни было, идеи Аверроэса подчинили себе западную и христианскую схоластическую мысль и были доминирующими около четырехсот лет – с XII до конца XVI века. Взятые вместе, фрагменты Газали и аристотелевские элементы учения Аверроэса представляли собой сдвоенное суфийское течение (действие и противодействие), которое питало христианство, ничего не знавшее (что касается, по крайней мере, схоластов) об истинной цели введения в западную мысль учений Газали и Аверроэса.

«Следует отметить, что противоположные вещи действуют заодно, хотя номинально противоречат друг другу», – писал Руми («Фихи ма фихи»).

Фундаментальное осознание суфиями того факта, что суфизм является не только учением, но и частью органического развития, редко разделяется теми, кто пытается изучать суфийскую систему. Вследствие этого посторонний человек лишает себя возможности придти к правильным выводам. Полагаясь на одну только способность к логическому мышлению, он заранее обрекает себя на неудачу. Обращаясь к любителям внешнего, в которых не было недостатка и в те далекие времена, и нет сегодня, Руми говорит в своем «Маснави»:

Данад о ки некбахт ва мухарам аст;

Зираки аз Иблис ва ишк Адам аст.

Что можно перевести так:

Счастливец, достигший озарения (суфий),

Знает, что софистика – от дьявола, а любовь – от Адама.

Если суфии смущают ученого своей кажущейся противоречивостью, подчас заставляя его сопровождать свои выводы слишком большим количеством оговорок, лишающих их реальной ценности, то теолога они могут довести до белого каления. Любовь, являющуюся активным признаком суфийского развития и опыта, целью и средством одновременно, многие люди не способны признать подлинной. В своей работе «Христианский мистицизм» преподобный профессор В. Р. Индж изо всех сил нападает на то, что считает удобной мишенью для критики: «Суфии, или же мухаммеданские мистики, слишком вольно используют эротические образы; как истинные азиаты они пытались потворствовать своим страстям, придавая этому занятию характер священнодействия или символизма».

Следуя этому классическому рассуждению, можно представить себе и такую картину: определенные западные ученые принимают суфизм, пристрастившись к эротическому языку азиатов, и этим выдают себя как эротоманы (разумеется, тайные т. к. никто в этом публично не признался бы). При этом сами эти ученые себя оправдывают, ссылаясь на мнение одного кембриджского профессора, который со всем уважением к суфизму назвал его «продуктом первобытной религии арийской расы». Если суфийский символизм, однако, ничего общего не имеет со всеми вышеприведенными измышлениями, олицетворяя собой скорее живой опыт, мы сможем убедиться, что суфизм отличается гораздо большей гибкостью, чем полагают самые убежденные его сторонники. Иначе, тот, кто настаивает на буквальном понимании суфизма, должен быть в состоянии выпить сотню океанов, поклоняться идолам, в то же время, не поклоняясь им, пьяным отправиться в Китай, быть в мире и не от мира, не говоря уже об обладании сотнями лун и солнц.

Такие выдающиеся специалисты, как Эвелин Андерхилл, уже дали хороший ответ защитникам буквального толкования мистических проявлений:

«Символ, другими словами, одежда, которую духовное заимствует у материального, служит формой художественного выражения. То есть, мы здесь имеем дело с метафорой, которую не следует понимать буквально, хотя художник, использующий метафорическую форму, подчас может и забывать об этом различии. Поэтому люди, воображающие, что “духовный брак” св. Екатерины или св. Терезы прикрывает извращенную сексуальность, что видение Священного сердца представляет собой какой-нибудь невероятный анатомический опыт, или что божественное опьянение суфиев является апофеозом пьянства, попросту проявляют свое непонимание принципов, на которых основано искусство: они становятся похожими на даму, решившую, что Блейк, наверное, сошел с ума, раз он сказал, что потрогал пальцами небо».[19]

Следует признать, что, будучи ученым, легче описать одну из частей слона в темноте, чем извне составить объективное, логически связанное представление о суфизме. Многие исследователи страдают от психической неспособности заниматься этой темой. Газали писал: «К внутренней истине, помимо неспособности, мешают приблизиться и другие недостатки, одним из которых является знание, приобретаемое с помощью внешних средств» («Алхимия счастья»).

К неприступной стене суфийского опыта, добавляется, таким образом, еще и проблема суфийской личности. Даже поверхностный обзор суфийских произведений и жизнеописаний мог бы смутить самого либерального, недогматичного исследователя. Среди суфиев были зороастрийские, христианские, буддийские и другие священнослужители, представители самых разных национальностей: персы, греки и арабы, египтяне, испанцы и англичане. К числу суфийских мастеров принадлежали теологи, бывший главарь разбойничьей шайки, рабы, солдаты, купцы, визири, цари и художники. Современному западному читателю хорошо знакомы только два из них – поэт и математик Омар Хайям из Персии и принц Абу бен-Адам из Афганистана, герой поэмы Аея Ханта «Абу бен-Адам, да увеличится племя его…»

В числе тех, на кого суфизм оказал непосредственное воздействие, можно назвать имена Раймунда Ауллия, Гете, президента де Голля, генерального секретаря ООН Дага Хаммаршельда.

Зачастую, создавая свои произведения под угрозой преследования инквизиции, суфии находили способы примирить свою практику с ортодоксальной религией и отстоять право на использование фантастических образов. Чтобы затемнить смыслы ритуалистических процедур или по необходимости скрыться под личиной простых компиляторов, они передавали из рук в руки манускрипты, в которых суфийское зерно можно было обнаружить, лишь обладая известными навыками. Они приспосабливали свои труды к различным странам, эпохам и темпераментам и, в зависимости от конкретных условий, подчеркивали в них важность аскетизма, благочестия, музыки и движений, уединения или общительности. Вне суфийских кругов доступными являются только те книги, которые ни в чем не расходятся с ортодоксальными воззрениями.

То, что человек мог абсолютно ничего не знать о последовательности суфийского учения и тем не менее высоко ценить труды великих суфийских поэтов, было снова и снова продемонстрировано переводчиками. Известный востоковед сэр Денисон Росс воздал дань Гертруде Белл, неутомимому исследователю и переводчику великого Хафиза, отметив ее научную деятельность и рассудительность. И все же именно она первая призналась в том, что не понимает, за что именно так восхищаются Хафизом на Востоке и что именно извлекают его соотечественники из его учения.[20]

Это делает тем более интересными ее попытки нащупать в темноте то, что Хафиз спрятал в своих стихах. «С нашей точки зрения, – пишет она, – суть его философии в том, что мы можем быть уверены только в малом, но это малое всегда должно быть объектом стремлений человека; каждый из нас будет добиваться этого разными способами, и никто не сможет назвать этот путь легким; каждый, если он окажется достаточно мудрым, сумеет найти вознаграждение за свой труд хотя бы на обочине этой дороги».[21] В отличие от суфиев, она не рассматривает суфийскую деятельность как единый процесс, но не может не отметить странный, чисто суфийский характер высказываний и предвидений Хафиза относительно человеческой мысли нашего времени, которое для него было отдаленным будущим: «Порой создается впечатление, что его умственный взор, наделенный необычайной остротой видения, проникал в такие области мышления, которые были предназначены для нас, людей более позднего времени».[22]

Предвидения Хафиза не просто были столь очевидными, что их невозможно было не заметить, – они были поразительными. Она не смогла сказать о них ничего определенного.

Возвращаясь к нашему слону, необходимо отметить, что ученые, к счастью, намного меньше привержены к доктринерству, чем духовенство, хотя и те, и другие напоминают суфиям посетителей слоновьего стойла. Возможно ли, что все они действительно видели только одну из многих частей слона? Суфии говорят: «Есть только одна религия, а не разные религии», а также они говорят: «Суфизм – это суть всех религий». Существует ли в таком случае среди суфиев и других им подобных предание о тайной доктрине, передаваемой с помощью посвящения и сохраняемой благодаря цепи передачи, и не этим ли объясняется то, что сторонние наблюдатели различают в суфийских писаниях почти любую форму религии, в зависимости от собственных предубеждений?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны ознакомиться с соответствующими высказываниями суфиев, которые обычно игнорируются несуфийскими исследователями, а также обратиться к традициям других школ. Мы должны также принять к сведению, что и в средние века, и в другие эпохи было распространенно убеждение, что существует тайное учение вне формальной религии. Подобное исследование в любом случае было бы интересным.

Шейх Абу аль-Хасан Фушанджи сказал: «Раньше быть суфием было реальностью без названия. Сегодня это название без реальности». Очевидный смысл этого высказывания сводится к тому, что появилось много людей, называющих себя суфиями, но никто из них не понимает реальных целей суфизма. Хотя слова шейха можно истолковать и так, здесь они приведены, чтобы прояснить совершенно иной смысл.

Стремление отслеживать исторические события с целью точного определения времени их зарождения, которое так ярко проявляется в современной системе исследований, несомненно, связано с потребностью ординарного ума находить для любых явлений начальную и, если возможно, конечную точку. Почти все, известное человеку с помощью обычных чувств, имеет для него начало и конец. Знание чего-либо дает ощущение стабильности, чувство безопасности. Как только на книгу наклеивают ярлык, она может занять определенное место на полке или в каталоге от А до Я. Существуют различные более или менее приемлемые методы для определения начала и конца или нахождения какой-нибудь замены для них. Эти замены можно создавать с помощью выдуманных легенд и мифов, в которых часто описывается, как начинались те или иные события, и как они оканчивались. Можно действовать также по методу одного китайского императора, издавшего приказ о том, что история должна начаться с него, а все предшествующие книги необходимо уничтожить. Третий метод заключается в том, чтобы предположить, что определенное событие, имеющее свои координаты во времени и, возможно, в пространстве, является началом. В религии преимущественно использовался именно этот метод, наиболее наглядно выразившийся в официальном христианстве, центральная догма которого, вопреки св. Августину, именно на него и опирается.

Вера в то, что уникальное религиозное событие коренным образом изменило судьбу человечества, и в самом деле высвободила огромное количество энергии на всей территории христианского мира, но, по крайней мере, два фактора серьезно ограничили эффект произошедшего. Первым фактором было время, которое в процессе самого этого события ясно показало, что существует определенный предел естественному и даже искусственному распространению церковного христианства, а также, что его динамическая сила ограничена даже в пределах христианского мира. Вторым фактором была проблема схоластицизма. Поскольку учение Христа считалось уникальным (хотя, возможно, ему и предшествовали пророки, «предсказавшие» его приход) было очень трудно стремиться к достижению тех духовных вершин, которые не укладывались в рамки этой веры. В ее рамках было не так просто относиться к религии, мистицизму, духовному началу как к естественному развитию или общему достоянию всего человечества. Суфии считают, что главной силой, уравновешивающей формальное христианство, был постоянно продолжающийся опыт подлинной традиции, искаженной версией которой и было христианство.

Еще до начала X века, когда ислам уже обладал самой развитой культурой и постоянно расширяющейся цивилизацией, объявшей все пределы известного мира, теория тайной доктрины, тайного учения, которое лелеяли с древнейших времен, проложила себе дорогу из этого центра гравитации на Запад. Первая и наиболее могущественная классическая суфийская школа в Европе была основана в Испании более тысячи лет назад.[23] Заметим, что эта традиция не была, как можно было бы подумать, изобретена на Западе, с тем чтобы объяснить с ее помощью доминирующее влияние арабизированных стран. Она вполне уживалась с исламом, и порой даже поощрялась им, поскольку и он, как уже отмечалось, считал религию непрерывным процессом, происходящим в любом обществе. Подобное же развитие происходило и на Дальнем Востоке, отзываясь в сердцах тех, кто сохранял память о древних духовных учениях. Отчасти именно теософской теорией можно было объяснить различные религиозные проявления в сообществах, которые, с точки зрения религии доктринерского толка, вообще не имели право на существование.

Этот дух единства внутренней, эмпирической или символической религии, несомненно, действовал еще в те древние времена, когда люди приравнивали своих собственных богов к богам других народов, уподобляя, например, Меркурия Гермесу, а Гермеса – Тоту. Именно эту теософскую теорию суфии и считают своей традицией, не ограничивая ее при этом только областью религии. Вот как суфии сформулировали это:

Я – язычник; я поклоняюсь у алтаря иудеев; я идол йеменца, самый что ни на есть храм огнепоклонника; я священнослужитель магов (зороастрийцев); внутренняя реальность скрестившего ноги брахмана, погруженного в медитацию; кисть и цвет художника; подавленная и могучая личность насмешника над религией. Одно не вытесняет другого – если один огонь поднести к другому, они сольются в одну «пламенность». Вы подносите факел к свече, а потом заявляете: «Смотрите! Я уничтожил пламя свечи!» (Ишан Кайзер. «Речь мудрецов»).

Суфии развивают новые точки зрения для преодоления обусловленности, навязанной, односторонним, материалистическим обществом. Вся философия обесценилась, поскольку учение о «мудрости» было втиснуто в жесткие рамки. Люди бесконечно повторяют друг другу прописные истины, не пытаясь реально пережить эти истины. Стоит суфию сказать: «Необходим новый подход», – как почти все, кто его услышит, сразу согласятся с ним (т. к. эти слова звучат внушительно) и так же быстро обо всем забудут. И все потому, что смысл слов не впитывается в умы. «Верите пшеницу, а не меру, в которой она содержится», – сказал Руми («Маснави», книга 2).

Освободить мышление от наслоений жестких мыслительных схем настолько важно, что великий Руми начал обе свои главные работы с практического осуществления этой задачи. В этом смысле, он придерживался процедур, которые обычно применяют [к ученикам] в суфийских центрах обучения. Сторонние переводчики его произведений, возможно, этого не знают, но две его книги являются комментариями, описывающими стадии и состояния духовного развития, через которые проходит ученик в суфийской школе.

В самом начале своего труда «Фихи ма фихи» Руми приводит изречение Мухаммеда, вошедшее в разговорный язык и ставшее популярной пословицей. Вот эти слова: «Худший из мудрецов посещает правителей, лучший из правителей посещает мудрецов».

Руми подчеркивает, что внутренний смысл этого наставления заключается в том, что смысл «посещения» определяется качествами посетителя и посещаемого. Если великий мудрец посещает правителя, выигрывает от этого правитель; можно даже считать, что он и сам посетил мудреца. Все это не просто игра слов, как думали некоторые, не склонные к размышлению люди.

В самом начале «Маснави», Руми, сразу после своей знаменитой «Песни свирели» применяет что-то вроде шоковой тактики: он рассказывает очень похожую на сказку историю о принце-охотнике и прекрасной девушке. Поскольку читатель настраивается на то, чтобы насладиться обычной традиционной сказкой, Руми начинает управлять сюжетом таким образом, чтобы пробудить мысль и противодействовать тенденции ко «сну», которая, по мнению суфиев, всегда появляется во время чтения народных сказок.

Однажды во время охоты некий принц увидел на дороге прекрасную девушку-рабыню. Он полюбил девушку и купил ее. Вскоре после этого она заболела. В отчаянии принц пообещал одарить всеми благами этого мира любого, кто сумеет ее вылечить. Многие врачи пытались, но ничего не могли сделать, а девушке становилось все хуже и хуже. Обезумевший от любви и страха принц отправился в мечеть и стал просить помощи у Бога.

Ему явился старец, заверивший его в том, что врач скоро появится. На следующий день, как и было предсказано, явился врач. Осмотрев девушку, он понял, что все обычные средства ей не помогут, или даже навредят, поскольку ее болезнь связана с внутренним состоянием. Применив психологический метод, он начал задавать ей вопросы и разговорил ее. В результате она призналась, что влюблена в одного ювелира из Самарканда.

Врач заявил принцу, что девушку можно излечить одним единственным способом, если привести к ее ложу этого человека, и принц с ним согласился. Что же касается мастера-ювелира, то он решил, что его призывают во дворец, потому что обратили, наконец, внимание на непревзойденное качество его ювелирных работ. Он не знал, что ему уготовила его судьба.

Когда ювелир прибыл во дворец, его поженили с девушкой, и она полностью выздоровела. До этого момента история оказывает успокаивающее воздействие на аудиторию, которая с удовольствием смакует идею, что все хорошо, что хорошо кончается.

Однако вскоре врач приготовил лекарство для ювелира: это лекарство сделало его внутренние недостатки столь очевидными, что девушка, увидев истинное лицо своего мужа, возненавидела его. Ювелир умер, и теперь девушка смогла полюбить принца, который всегда был ей предназначен. Даже если не касаться сложной системы образов в оригинальной версии этой сказки, она оказывает воздействие на многих различных уровнях. Руми поведал ее не ради однобокой и грубой морали, а чтобы высветить определенные жизненные процессы.

Вот что сказал об этой истории Хадрат-и-Пагман: «Размышляйте над ней, ибо, если вы не сможете ухватить ее суть, вы будете напоминать маленького ребенка, который хочет, чтобы все вокруг было правильным, и начинает плакать, когда его ожидания не сбываются. Вы создаете для себя тюрьму, тюрьму эмоций. Когда вы оказываетесь в этой тюрьме, то ранитесь об ее решетки, которые сами же и создали».

Раньше суфийские идеи и учения проживались, поэтому суфии могли обходиться без определенного названия для своего культа. Затем наступил современный период, когда название уже появилось, но прожить его стало чрезвычайно сложно, и его необходимо было приспособить к «завесе» – обусловленности, – сопровождающей человека всю жизнь, от колыбели и почти до могилы.

В самом деле, когда появилось слово «суфизм»? Согласно преданию, суфии существовали во все времена и во всех странах. Суфии как таковые и под тем же именем существовали и до ислама, но если было название для практикующих, то сама практика названия не имела. Английское слово «суфизм» образовано от латинского суфизму с. В 1821 году это слово было латинизировано одним немецким ученым, и теперь уже почти полностью натурализовалось в английском языке. До того употреблялось слово тасаввуф, обозначавшее состояние, практику или условие, позволяющее человеку быть суфием.

Этот пункт может показаться неважным, но суфии думают иначе. Такова одна из причин, по которой сами суфии не используют какого-то одного статичного термина для обозначения своего культа. Они называют его наукой, искусством, знанием, Путем, племенем и даже гибридным словом, вошедшим в употребление в X в., которое можно было бы перевести как психоантропология (нафсанийат-аль-инса-нийат), но они не называют его суфизмом.

Варика суфийа означает Суфийский Путь, что является очень удачным переводом этого термина на английский язык, так как слово шарика, означающее Путь и одновременно способ делания чего-либо, передает такие понятия, как дорога, придерживаться линии или стези, другими словами, Путь суфиев. Суфизм называют разными именами в зависимости от того, о каком аспекте деятельности суфия идет речь в данный момент. Так, например, можно встретить термин илм-аль-маарифат (наука Познания) или эль-ирфан (гнозис), а организованные ордена или группы чаще всего называются шарика. Подобным же образом суфиев называют искателями, опьяненными, озаренными, добрыми, друзьями, близкими, дервишами, факирами (смиренными, нищими духом) или каландарами, познавшими (гностиками), мудрыми, влюбленными, эзотеристами. Так как суфизма без суфиев не существует, это слово прежде всего применяется по отношению к людям, и его нельзя рассматривать как абстрактное понятие, наподобие, например, «филологии» или «коммунизма», где первое означает изучение слов, а второе – теорию общественных действий. Суфизм, таким образом, включает в себя организацию суфиев и активную практику их культа. Это слово не может служить каким-нибудь теоретическим описанием Пути Суфиев. Не существует теоретического или интеллектуального суфизма, а словоупотребление: движение суфиев является, конечно, тавтологией, поскольку само понятие «суфий» означает движение, включающее в себя всё, что движется подобным образом. Есть, например, «христианские суфии». Эту фразу можно использовать, и ее использовали все суфии. Суфия называют даже масихи-и-батики (эзотерический христианин).

Если бы необходимо было представить искусственному интеллекту все факты, касающиеся суфиев, с тем, чтобы он их каталогизировал и свел в единую систему, он, скорее всего, сломался бы. К счастью, многие люди все еще способны воспринимать информацию на различных уровнях и оперировать соответствующими паттернами. Приведем некоторые факты о суфиях:

В исторические времена деятельность суфиев осуществлялась главным образом в контексте ислама. Среди них были великие теологи, поэты, ученые. Они приняли атомистическую теорию и сформулировали эволюционное учение за шесть веков до Дарвина. Их почитали как святых, преследовали и уничтожали как еретиков. Они учат, что в основании всего, что называется религией, лежит одна первичная истина.

Одни заявляли: «Я ни во что не верю», другие: «Я верю во все». Одни говорили: «Легкомыслие среди суфиев неуместно», другие считали, что «суфий без чувства юмора – не суфий». Схоластицизм и мистицизм несовместимы друг другом, и тем не менее суфии развивали и эти два направления, и многие иные. Являлись ли эти два направления мусульманскими школами? Нет, как установили профессор Паласиос и другие исследователи, представители этих направлений были христианами, сотрудничавшими с августинцами и последователями св. Иоанна Креста. Итак, из чисто восточных мистиков суфии превращаются в предшественников католических мистиков и философов. Приведем еще несколько фактов. Кофе, который мы с вами пьем, согласно традиции, впервые стали употреблять суфии, чтобы повысить осознанность. Мы носим их одежду (рубашки, пояса, брюки); слушаем их музыку (андалузские мелодии, ритмизованная музыка, любовные песни); танцуем их танцы (вальс, танец Моррис); читаем их произведения (Данте, «Робинзон Крузо», Чосер, «Вильгельм Телль»); используем их эзотерические фразы («момент истины», «дух человека», «идеальный человек») и играем в их игры (карты).[24] Иногда мы даже состоим в ответвлениях их обществ, таких как масонство или некоторые рыцарские ордена. Эти суфийские элементы рассматриваются в нашей книге ниже.

Суфием может быть монах в келье, факир в горах, купец в лавке или монарх на троне, но это еще не суфизм. Традиция гласит, что суфизм служит закваской («суфизм – это дрожжи») для всего человеческого общества. Если суфизм как предмет изучения так и не покинул нишу академических исследований, то только потому, что не стал доступным для схоластического изучения. Само разнообразие суфизма не позволяет систематизировать его настолько, чтобы сделать суфийский феномен достаточно статичным для исследования. Суфизм, согласно суфиям, – «это приключение, необходимое приключение».

Если суфизм – это приключение, цель человеческого совершенствования, достигаемого с помощью изучения и пробуждения высшего органа реализации, если это то, что приводит к завершенности, к предназначенному, то почему же так трудно оценить его, определить во времени, свести к чему-то? Многообразие суфийской деятельности объясняется тем, что она осуществляется в любом обществе и в любое время, и это одна из ее тайн. Суфии не нуждаются в мечетях, арабском языке, литаниях или философских книгах, они не нуждаются даже в социальной стабильности. Их взаимосвязь с человеком носит эволюционный характер и постоянно адаптируется к изменяющимся условиям. Суфий не зависит от репутации мага и чудотворца, хотя и может ею обладать. В его жизни репутация – не более чем случайность. Представители других систем, практикующих магию и религию, начинают с совершенно другого конца, их репутация основывается на чудесах и, вероятно, поддерживается ими. Репутация суфия второстепенна по отношению к его работе, его бытию, как некой части всего суфийского организма.

Моральное превосходство и личностный магнетизм также нельзя назвать целью суфия, скорее они побочный продукт его внутренних достижений, отражение его развития.

Суфий говорит: «Если бы мотылек мог думать, он, скорее всего, был бы убежден, что пламя свечи ему желанно, потому что оно – олицетворение совершенства. Пламя – это порождение воска, фитиля и искры, с помощью которой оно было зажжено. Что ищут люди, пламя или саму искру? Понаблюдай за мотыльком. Его судьба – погибнуть в пламени – очевидна для тебя и скрыта от него» («Язык немых», цитирование Пайсима).

Конечно, мир судит о суфии по его словам и делам. Допустим, что суфий стал миллионером. Посторонний наблюдатель, осознав, что этот человек разбогател благодаря своему особому образу жизни, называемому суфизмом, может заключить, что суфизм – это система, занимающаяся подготовкой миллионеров. Суфий же убежден в том, что его внутренние достижения – результат его внутреннего понимания и развития. Деньги могут быть внешним отражением его успехов, но важность их нельзя сравнить с важностью суфийского опыта. Однако это не означает, как подумали бы многие, что он стал миллионером, будучи одержим мистицизмом, тогда как сами деньги не имеют для него никакого значения. Что-либо подобное было бы совершенно неприемлемо для суфия, так как для него материальное и метафизическое неразрывно связаны в виде континуума. Он был бы не просто богатым, но и психологически цельным миллионером. Многим людям трудно относиться к этому фундаментальному факту с какой бы то ни было для себя пользой.

Для обычных людей, от Калькутты до Калифорнии, вершина философского отношения к деньгам выражается в постоянном напоминании себе и другим, с мудрым видом, что «деньги – это еще не все», или что «счастье за деньги не купишь». Сам факт, что подобные идеи могут высказываться вслух, говорит о том, что эта идея развилась из противоположного взгляда, согласно которому деньгам предавалось некое трансцендентное значение. Практика показывает, что оно было неверным. Однако доморощенные философы не могут постичь, почему неверным. Ведь кажется, что деньги могут решить самые важные проблемы тех, кто их не имеет. Священник убеждает таких людей, что деньги – это зло. В результате, когда человек добивается богатства, оно не обязательно приносит ему удовлетворение. Но люди не в состоянии связать воедино три этих фактора.

Современная психология сделала доброе дело, показав, например, что стремление к обогащению может быть признаком неуверенности. Но психологическое знание все еще не приведено к единому целому, исторически оно иногда еще идет против течения. Суфийское отношение к этому вопросу исходит из иной предпосылки. Суфии говорят, что вся жизнь есть борьба, но эта борьба должна быть последовательной. Обычный человек борется против слишком многих вещей сразу. Если запутавшийся и несовершенный человек заработает денег или добьется каких-либо профессиональных успехов, он все равно останется запутавшимся и несовершенным.

Психологи продолжают получать знания по мере своего продвижения вперед, тогда как суфии уже пришли к знанию. Суфизм уничтожает как природную, так и привитую уму непоследовательность, превращая его в инструмент, с помощью которого достоинство и предназначение человека смогут подняться на более высокую ступень.

Для суфиев не было ничего нового в том, что дали Западу психологические теории Фрейда и Юнга. Суфийский шейх Газали в своей работе «Алхимия счастья», написанной более девятисот лет назад, указывает на то, что выводы относительно секса, к которым позднее пришел Фрейд, уже в то время были хорошо известны мусульманским теологам. Как отмечает профессор Ром Ландау в своей книге «Философия Ибн Араби» (Philosophi of Ibn Arabi, New York, Macmillan, 1959, p. 40 et seq.), Юнга нельзя считать первооткрывателем теории архетипов, так как она была уже сформулирована суфийским мастером Ибн аль-Араби.

Суфии всех орденов с головой погружаются в изучение «Алхимии счастья» Газали и труды Ибн аль-Араби, поэтому они хорошо знакомы с этими предположительно современными способами мышления и их ограничениями.

Суфизм не поддается изучению с помощью психологии по нескольким причинам. Самой интересной из этих причин для западного человека будет, вероятно, та, что суфизм сам по себе является психологической системой, причем намного более продвинутой, чем любая известная нам психологическая школа, получившая доселе развитие на Западе. Эту психологию нельзя назвать восточной, по сути, она – человеческая. Нет необходимости утверждать это бездоказательно. Можно привести высказывание Юнга, в котором он признает, что западный психоанализ находится в зачаточном состоянии по сравнению с восточным: «Западный психоанализ как таковой и те направления мысли, которые он порождает, являются не более чем попытками новичка по сравнению с тем, что существовало на Востоке с незапамятных времен и стало подлинным искусством».[25]

Между тем Юнг касался только отдельных аспектов восточной мысли. Целое невозможно постичь, познав отдельные его части, а начинающий в любой области, включая и суфизм, не может судить о работе мастера.

Так называемый научный подход к человеческому феномену и взаимоотношениям человека с остальными формами бытия столь же ограничен, как и обычная философия. Профессор Грейвс напоминает нам, что наука как дискурсивный разум, оперирует только в удобном кругу того, что согласуется с ее предположениями: «…когда дело касается таких проблем, как структура атома или внутренняя температура звезд, ученые точно выражают свои предположения в математических формулах, дающих «прекрасные» результаты. Они применимы только в безопасных, заранее смоделированных ситуациях, однако в нестереотипных не работают: между формулой и ситуацией должна существовать определенная взаимная эквивалентность. Прекрасный результат так же хорош, как и наглядное доказательство, его можно заменить только еще более прекрасным результатом».[26]

Здесь мы опять же упираемся в доктрину о том, что целое невозможно постичь посредством познания отдельных его частей, а также в известный факт, что вещь не в состоянии изучать всю себя одновременно. Суфийский мастер Пир-и-До-Сара сказал:

«Можете ли вы представить себе ум, наблюдающий себя целиком, – что же именно он будет наблюдать, если он полностью будет занят наблюдением? Если же ум будет полностью оставаться собой, кто именно будет наблюдать? Наблюдение за “ Я” необходимо, пока есть “Я” отдельное от “не Я…”[27].

Согласно суфийскому утверждению, организм, называемый обычно суфизмом, всегда был потоком непосредственного эволюционного опыта, лежащего в основе всех великих школ мистицизма. Чтобы проверить это, насколько возможно, весьма интересно проследить движение суфийских идей. Если окажется, что они обладают проникающей силой, способностью влиять на мысли и действия в различных сообществах, то можно будет сделать вывод, что система обладает внутренним динамизмом. Другими словами, есть ли основания полагать, что суфизм мог, например, оказывать влияние на мышление Западной Европы? Смог ли суфизм в течение классического периода своего развития, достаточно подробно документированного, преодолеть преграды средневековья, неся с собой энергию и развитие для обществ, друг от друга весьма отличающихся? Является ли суфизм органичным в этом смысле?

Это предположение должно означать, что с давних пор суфийские мастера могли передавать свое знание почти каждому обществу. Суфийская традиция считает это реальным фактом. В более современный период это утверждение может подтвердиться только видимыми свидетельствами суфийской активности в обществах, удаленных от суфийских центров Азии. Суть подобной деятельности не так-то просто установить. Единственное на что мы можем надеяться, это заметить разрозненные следы присущего суфизму знания и практики, все еще сохраняющие свой особый колорит, подобно следам радиоактивных веществ, вводимых иногда в кровь человека.

Приведем пример. Если бы Альфонсо Мудрый писал по-арабски, то это могло бы служить явным свидетельством арабского влияния. С другой стороны, если бы символ суфийской группы посвященных попал в Ирландию IX века (а он действительно попал), то это могло бы служить таким же очевидным доказательством распространения суфийского знания на Запад.

Мы упомянули о некоторых ярких особенностях суфизма, но облегченно выдохнув, не указали на необходимость внешнего правдоподобия провозглашаемых суфизмом истин. Приведу в пример некоторые суфийские убеждения, постаравшись передать их настолько точно, насколько это можно сделать с помощью слов.

Суфии считают, что человечество эволюционирует к определенной цели, если можно так выразиться. Все мы участвуем в этой эволюции. Органы появляются в ответ на потребность в существовании особых органов (Руми). В соответствии с такой потребностью человеческий организм вырабатывает новый комплекс органов. В эпоху преодоления времени и пространства, данные органы служат преодолению времени и пространства. То, что обычные люди считают отдельными и случайными проявлениями телепатических или пророческих сил, суфии рассматривают как первые признаки активности именно этих органов. Различие между всей эволюцией до сегодняшнего дня и современной потребностью в эволюции заключается в том, что в течение последних десяти тысяч лет или около того нам предоставляли возможность сознательного развития. Эта высшая форма развития является столь важной, что от нее зависит само наше будущее. В терминах вышеприведенной притчи ее можно назвать «как учиться плавать».

Как развиваются эти органы? Методами суфиев. Как можно узнать, что мы развиваем их? Только через опыт. В суфийской системе существует определенное количество «стадий». Прохождение этих стадий сопровождается приобретением опыта, относительно которого невозможно ошибиться и который невозможно описать словами. Когда этот опыт приходит и активизирует органы, стремящиеся к такой активизации, мы получаем передышку в нашем восхождении и силы для продолжения подъема. Прохождение стадий носит постоянный характер. До тех пор пока не пройдена хотя бы одна из этих стадий, фотопластинку в ее нынешнем состоянии можно экспонировать и проявлять, но закрепить ее невозможно, ибо фиксирующим материалом может служить только реальный опыт.

В этом и заключается смысл мистического опыта. Однако если стремиться достичь его без соответствующей гармонии с эволюцией, он может показаться просто чем-то возвышенным, может дать ощущение всемогущества и блаженства, но не даст никакой уверенности в том, куда приведет счастливого или несчастного человека его следующий шаг.

Суфии верят, что их деятельность производит и концентрирует то, что можно было бы назвать центробежной силой или силой притяжения. Такая сила повсюду притягивает к себе подобную же силу и вместе они продолжают свою работу. Таким образом объясняется смысл таинственных «указаний», получаемых суфийскими учителями, которые отправляются в те или иные места, чтобы ответить на призыв этой силы, покинутой или нуждающейся в усилении.

Вот и все, что можно выразить касательно суфизма с помощью формальных терминов. Единственное, что можно к этому добавить, сформулировано в суфийском девизе: «Тот, кто не пробует, – не знает» (Руми).

Тонкости муллы Насреддина

Когда добрался до моря,

о притоках не говоришь.

Хаким Санаи. Окруженный стеной сад Истины.

Мулла (мастер) Насреддин – классический персонаж, придуманный дервишами частично для того, чтобы зафиксировать ситуации, в которых определенные состояния ума проявляются более отчетливо. Насреддиновские истории (они собраны в рукописи «Тонкости несравненного Насреддина»), известные по всему Среднему Востоку, представляют собой одно из самых необычных достижений в истории метафизики. Если подходить к этим историям поверхностно, то большинство из них можно считать всего лишь шутками – и только. Их бесконечно рассказывают и пересказывают в чайханах и караван-сараях, в частных домах, в радиопередачах азиатских стран. Неотъемлемой чертой такой истории является ее многомерность, поэтому понимать ее можно на любом из различных уровней. Здесь и шутка, и мораль, и нечто более высокое, что продвигает сознание потенциального мистика чуть дальше на пути к реализации.

Так как суфизм есть нечто такое, что нужно не только осознать, но и пережить, сам по себе рассказ о Насреддине не может привести к полному озарению. С другой стороны, такой рассказ устанавливает особого рода связь между повседневной жизнью и трансмутацией сознания, чего ранее не удавалось достичь еще ни в одном литературном жанре.

«Тонкости» еще ни разу не переводились на западные языки полностью. Возможно, это объясняется тем, что человек, не имеющий отношения к суфизму, не может перевести их должным образом; кроме того, в отрыве от определенного контекста они теряют затрагивающий сущность импульс. Даже на Востоке этот сборник используют для целей обучения только посвященные суфии. Отдельные «шутки» этого сборника проложили себе путь в литературные произведения почти всех стран мира. Этот факт привлек к ним определенное внимание схоластической науки, видевшей в них пример распространения культурных влияний и аргументирующей с их помощью принципиальную идентичность юмора всех народов. Благодаря своему неувядаемому юмору эти истории доказали свою жизнеспособность, но этот фактор является второстепенным по сравнению с главным их предназначением: создать основу для истинно суфийского отношения к жизни и сделать возможным достижение суфийской реализации и мистического опыта.

«Легенда о Насреддине», прилагаемая к «Тонкостям» и датируемая, по меньшей мере, XIII в., касается некоторых причин введения этого персонажа. Воспрепятствовать распространению юмора невозможно; он способен проникать сквозь установившиеся образцы мышления, навязанные человечеству привычкой и шаблонами. Как совершенная система мышления Насреддин существует на столь многих уровнях, что его невозможно уничтожить. Доказательством этого может в какой-то мере служить тот факт, что такие разные и чуждые друг другу организации, как «Британское общество по распространению христианского знания» и Советское правительство использовали образ Насреддина в своих целях. Общество Содействия Христианскому Знанию опубликовало небольшое количество историй, выпустив книгу «Сказки о Ходже», а русские (наверное, по принципу «если не можешь победить их – присоединись к ним») создали о нем фильм, названный «Похождения Насреддина». Даже греки, мало что перенявшие от турок, считают его частью своего культурного наследия. Гражданские власти Турции через свой департамент информации опубликовали избранные метафизические шутки, приписываемые этому мнимому мусульманскому священнослужителю, который является прообразом суфийского мистика. И все же дервишеские ордена были запрещены законом в республиканской Турции.

В действительности никто не знает, кем был Насреддин, где и когда он жил, и это естественно, так как основной целью было создание образа, неподвластного времени, который к тому же невозможно охарактеризовать. В данном случае для суфиев важен не человек, а послание. Все это не помешало людям снабдить Насреддина не только фальшивым жизнеописанием, но и гробницей. Ученые, в борьбе против педантизма которых Насреддин так часто выходит победителем в своих историях, даже предприняли попытку детально разобрать «Тонкости» в поисках соответствующего биографического материала. Одно из этих «открытий», несомненно, согрело бы сердце самого Насреддина. Ссылаясь на слова Насреддина о том, что он живет в этом мире вниз головой, один ученый делает вывод, что мнимую дату смерти Насреддина, высеченную на его «надгробном камне» следует читать не как 386, а как 683. Другой профессор чувствует, что если правильно переставить арабские цифры этой даты, они скорее дадут число 274. Он совершенно серьезно пишет, что дервиш, к которому он обратился за помощью по этому вопросу, «…попросту сказал: “А почему бы не поместить в чернильницу паука, а потом вытащить его и посмотреть, какие следы он оставит. Это может указать на правильную дату или показать что-нибудь еще”».

В действительности 386 означает 300+80+6. Подставляя вместо полученных цифр арабские буквы, мы получим Ш,У,Ф, что дает слово ШаУаФ – «заставлять кого-нибудь смотреть; показывать что-либо». Как и сказал дервиш, паук и в самом деле кое-что «показал».

Если подойти максимально беспристрастно к некоторым классическим насреддиновским историям, почти сразу станет ясно, что схоластика – это последнее, с чем суфий может смириться.

Перевозя некоего педанта через бурную реку, Насреддин сказал что-то, что резануло тому слух своей неграмотностью.

– Ты что же, никогда не изучал грамматику? – спросил ученый.

– Нет, – ответил Насреддин.

– Ты зря потратил полжизни, – заметил ему ученый. Через несколько минут Насреддин обратился к своему пассажиру:

– Учился ли ты когда-нибудь плавать?

– Нет, а что?

– Ты зря потратил всю жизнь – мы тонем!

В этой истории подчеркивается, что суфизм как практическая деятельность отрицает возможность достижения истины с помощью формального интеллекта и применимость шаблонного мышления, которым пользуются в знакомом мире, к истинной реальности, относящейся к иному измерению.

Данная мысль еще более выпукло выражена в анекдоте, действие которого происходит в чайхане (суфийский термин, обозначающий место встречи дервишей).

В чайхану вошел монах и заявил:

«Мой учитель велел мне возвестить, что человечество до тех пор не достигнет совершенства, пока люди, не испытавшие на себе несправедливость, не будут так же нетерпимо относиться к ней, как и те, кто в действительности испытал ее».

Эти слова на мгновение поразили всех собравшихся. Затем Насреддин сказал: «А мой учитель учил меня, что никто не должен возмущаться несправедливостью, пока не убедится, что предполагаемая несправедливость действительно является несправедливостью, а не скрытым благом!»

Насреддин, в качестве суфийского учителя, часто применяет дервишескую технику, беря на себя роль непосвященного человека, чтобы высветить истину. В известном анекдоте, отрицающем поверхностную веру в причинно-следственную связь, он становится жертвой: Насреддин однажды шел по узкому переулку, как вдруг с крыши дома упал какой-то человек и свалился ему прямо на голову. С этим человеком ничего не случилось, но мулла попал в больницу.

– Какой урок вы извлекли из этого происшествия, мастер? – спросил один из его учеников.

– Избегай веры в неизбежность, даже если причина и следствие кажутся неизбежно взаимосвязанными! Избегай теоретических вопросов, вроде: «Сломает ли человек себе шею, если упадет с крыши? Как видишь, упал он, а шея сломана у меня!»

Поскольку обычный человек мыслит по тем или иным шаблонам и не способен видеть вещи с иных точек зрения, большая часть смысла жизни остается для него скрытой. Он может жить и даже преуспевать, но не способен понять все, что происходит вокруг. Это наглядно показано в истории о контрабандисте:

Насреддин ежедневно переходил через границу, ведя с собой осла, нагруженного корзинами с соломой. Так как он сам признавал, что промышляет контрабандой, пограничники обыскивали его с ног до головы. Они обыскивали самого Насреддина, осматривали солому, погружали ее в воду, время от времени даже сжигали ее, но ничего не находили. Между тем Насреддин явно преуспевал в своей торговле и жил все лучше и лучше.

В конце концов он отошел от дел и перебрался на жительство в другую страну. Много лет спустя его встретил один из таможенников.

– Теперь тебе нечего скрывать, – обратился он к Насреддину. – Что именно было контрабандой, которую мы никак не могли найти?

– Ослы, – ответил Насреддин.

В этой истории также выделяется один из важнейших принципов суфизма, который гласит, что сверхъестественный опыт и мистическая цель намного ближе к человечеству, чем обычно предполагается. Мнение о том, что эзотерическое или трансцендентальное должно обязательно быть чем-то далеким или сложным, возникло вследствие невежества отдельных людей. Такие люди наименее всех других способны судить о подобных вещах, которые «далеки» только в том случае, если вы не знаете, где их искать.

Как истинный суфий, Насреддин не попирает канонов своего времени. Но он добавляет к своему сознанию новое измерение, отказываясь принимать для конкретных, ограниченных целей, что истина, скажем, это то, что он может измерить, подобно всему остальному. То, что люди называют истиной, является лишь относительной истиной, связанной с их ситуацией, но даже ее они не смогут найти, пока не осознают этого. Одна из наиболее оригинальных насреддиновских историй показывает, что никакого прогресса добиться невозможно, если человек не научится смотреть сквозь относительную истину.

Однажды, когда Насреддин посещал короля, монарх пожаловался ему на то, что его подданные лживы.

«Ваше величество, – сказал Насреддин, – есть истина и истина. Люди должны практиковать реальную истину, прежде, чем смогут извлекать пользу из относительной истины. Но они всегда пытаются делать наоборот. В результате они слишком своевольно обращаются со своими же искусственными истинами, подспудно чувствуя, что это не более чем выдумка».

Все это показалось королю слишком сложным.

«Есть только истина или ложь, третьему быть не дано, – сказал король. – Я заставлю людей говорить правду, и с помощью этого они приобретут привычку быть правдивыми».

На следующее утро перед открытыми городскими воротами была сооружена виселица. Рядом стояли гвардейцы короля во главе с капитаном. Глашатай объявил: «Каждый входящий в город человек должен прежде всего правдиво ответить на вопрос капитана королевской гвардии».

Насреддин, поджидавший снаружи, вошел в город первым. Капитан спросил: «Куда ты идешь? Говори правду, иначе тебя повесят».

– Я иду, чтобы быть повешенным на этой виселице, – ответил Насреддин.

– Я не верю тебе!

– Прекрасно, если я солгал – повесь меня.

– Но это будет означать, что ты сказал правду.

– Вот именно, – сказал Насреддин, – вашу правду.

Человек, желающий стать суфием, должен также понять, что представления о добре и зле отнюдь не объективны, они зависят от индивидуальных или групповых критериев. До тех пор пока он не прочувствует этого внутренне и не примет интеллектуально, он не будет готов к внутреннему пониманию. О непостоянстве этих представлений говорится в рассказе об охоте:

Король, который любил общество Насреддина и был страстным охотником, приказал Насред дину вместе с ним поохотиться на медведя. Насреддин пришел в ужас.

Когда он вернулся в свою деревню, кто-то спросил его: «Как прошла охота?»

– Чудесно!

– Сколько же медведей ты видел?

– Ни одного.

– Как же тогда она могла пройти чудесно?

– Если бы ты охотился на медведей в моей шкуре и не увидел ни одного из них, ты тоже считал бы это чудесным опытом.

Внутренний опыт нельзя передавать с помощью бесконечно повторяющихся процедур, его необходимо постоянно освежать из источника. Многие школы продолжают действовать еще долго после того, как их реальная движущая сила уже истощилась. В результате они превращаются в обычные центры, где занимаются повторением неуклонно слабеющего учения. Название этого учения может оставаться тем же, в то время как оно уже лишилось всякой ценности, а иногда и противоречит первоначальному своему смыслу. В числе других вопросов, Насреддин заостряет внимание и на этом в рассказе под названием «Утиный суп».

К Насреддину приехал издалека один из родственников и привез ему в подарок утку. Обрадованный Насреддин сварил ее и угостил своего гостя. Вскоре после этого к Насреддину стали наведываться один за другим люди, называвшие себя друзьями и друзьями друзей «человека, принесшего утку», однако новых подарков никто из них не приносил.

Насреддин начал терять терпение и тут появился еще один незнакомец:

– Я друг друга того друга, который пришел от родственника, принесшего тебе утку, – заявил он и, подобно другим, уселся за стол в ожидании угощения. Насреддин принес ему тарелку горячей воды.

– Что это такое? – спросил гость.

– Это суп супа из той утки, которую принес мой родственник, – ответил Насреддин.

Обостренное восприятие, которым обладает суфий, иногда помогает ему переживать вещи, совершенно не воспринимаемые Другими. Не подозревая об этой суфийской способности, последователи других школ своими словами и действиями обычно выдают свою духовную незрелость. Суфии читают их, как открытую книгу, но не утруждают себя противостоянием таким людям. Эту способность к восприятию можно проиллюстрировать с помощью другой насреддиновской истории:

Собирая милостыню, Насреддин постучал в дверь большого дома.

– Хозяина нет, – сказал слуга, открывший дверь.

– Ну что же, – ответил мулла, – хотя твой хозяин ничем не смог помочь мне, у меня есть для него хороший совет. Передай ему, что когда он в следующий раз будет уходить из дома, пусть не оставляет свое лицо в окне, а то его могут украсть.

Люди не знают, где искать озарения, когда приступают к духовным поискам. Поэтому неудивительно, что они могут пристать к какому угодно культу, поверить в любую теорию, будучи убеждены в своей способности отличить истину ото лжи. Насреддин использовал разные способы для демонстрации этой ситуации.

Как-то раз сосед увидел его ползающим на коленях и что-то ищущим на земле.

– Что ты потерял, мулла? – спросил он.

– Свой ключ, – ответил Насреддин.

Сосед присоединился к поискам, и спустя несколько минут, опять спросил Насреддина: «А где ты обронил его?»

– Дома!

– Боже мой! Почему же ты ищешь его здесь?

– Здесь больше света.

Многие суфии приводят эту известную насреддиновскую историю, чтобы указать на действия людей, ищущих экзотические источники озарения. Она была частью репертуара последнего «метафизического клоуна», Карла Валентина из Мюнхена.

Механизм рационализации весьма препятствует развитию способности к восприятию. Суфийское воздействие может быть потрачено впустую, если индивидуум не в состоянии усвоить его должным образом.

К Насреддину пришел сосед и попросил одолжить ему веревку для белья.

– Извини, но я сушу на ней муку, – сказал Насреддин.

– Как же можно сушить муку на веревке? – спросил сосед.

– Это не так трудно, как ты думаешь, если не хочется ее одалживать.

В вышеприведенной истории Насреддин олицетворяет собой уклончивую часть ума, которая отказывается принять какие-либо иные методы приближения к истине, кроме стандартных.

В деле развития ума необходимо постоянно что-то менять, поскольку любая техника, служащая ментальному развитию, имеет свои ограничения. Системы, основанные на воспроизведении одних и тех же образцов, игнорируют этот принцип суфийской практики. Подобные системы еще больше обусловливают человеческий ум, они создают атмосферу достижений или приближения к ним, не давая никаких реальных результатов. В одном из рассказов Насреддин предпринимает попытку осветить этот факт:

Как-то раз Мулла, поскользнувшись, чуть не упал в водоем, но в последний момент его схватил за руку прохожий и предотвратил падение. Встречая Насреддина впоследствии, этот человек каждый раз напоминал ему о том, как он спас его от неприятного купания.

В конце концов Мулле все это надоело. Он привел своего спасителя к тому же самому водоему, залез в него по горло и закричал: «Сейчас я такой же мокрый, каким был бы, если бы никогда не встретил тебя! Оставишь ты меня, наконец, в покое?»

Шутки или басни, содержащие только одну идею или фокус, нельзя сравнить с насреддиновской системой, которая в идеале рассчитана на сопереживание рассказа, оказывающего как внутреннее, так и внешнее, или поверхностное воздействие. Обычные притчи, басни и шутки считаются лишенными мистического содержания, так как они не обладают силой проникновения или же подлинной возрождающей силой.

В то время как Насреддин значительно превосходит по своей изобретательности и изощренному смыслу такие известные комические фигуры, как русский Балда, арабский Джоха или итальянский Бертольдо, подлинная глубина насреддиновских историй становится понятной при сравнении их с эквивалентными историями, спорадически возникающими в разных местах.

Интересным примером тому может послужить один из дзенских рассказов. В этом рассказе монах просит своего учителя дать ему версию реальности за пределами реальности. Мастер показывает монаху гнилое яблоко и с помощью этого знака тот воспринимает истину. Мы остаемся в неведении относительно того, что лежит за пределами этого жеста или что именно приводит к озарению.

Насреддиновский рассказ о яблоке восполняет большое количество упущенных деталей:

Насреддин находился в кругу своих учеников, когда один из них спросил его о том, как вещи этого мира связаны с вещами, относящимися к другому измерению.

– Ты должен понимать аллегории, – сказал Насреддин.

– Покажи мне что-нибудь ощутимое, например, райское яблоко, – попросил ученик.

Насреддин поднял яблоко и протянул тому человеку.

– Но это яблоко наполовину гнилое, тогда как небесный фрукт должен быть совершенным, – сказал тот.

– Небесное яблоко действительно должно быть совершенным, – ответил Насреддин, – но, учитывая твои нынешние способности вообще и способность судить о небесном яблоке в частности, а также то, что ты, как и все мы, находишься сейчас в этой обители разрушения, это яблоко настолько близко к небесному яблоку, насколько это возможно в твоем состоянии.

Ученик понял, что термины, используемые нами для обозначения метафизических вещей, базируются на обычных физических терминах. Для того чтобы проникнуть в другое измерение познания, мы прежде всего должны приспособиться к способу понимания этого измерения.

Этот насреддиновский рассказ, который вполне мог бы быть оригиналом аллегории с яблоком, предназначен для того, чтобы помочь уму слушателя уловить определенный вкус, необходимый для подготовки сознания к определенным переживаниям, к которым невозможно подойти без соединительного моста.

Отличительной чертой насреддиновского метода суфиев является именно такая постепенная подготовка сокровенного сознания. Вспышка интуитивного понимания, возникающая в результате воздействия этих историй, представляет собой не интеллектуальное переживание, а первичную стадию озарения. Она является средством для восстановления способности к мистическому воприятию в порабощенном уме, который постоянно подвергается обусловливающим воздействиям систем подготовки обычной материальной жизни.

Насреддиновская шутка, лишенная (возможно, в процессе перевода) своей технической терминологии, может сохранять юмор, но в таких случаях большая часть ее воздействия будет утрачена. Шутка о соли и шерсти служит тому примером:

Нагрузив своего осла солью, Насреддин отправился на базар. По дороге им пришлось переходить вброд речку, и часть соли растворилась. Вес груза уменьшился и осел вышел на другой берег повеселевшим, зато Насреддин был в ярости. На следующий базарный день он нагрузил корзины шерстью. Теперь осел уже чуть не падал под весом своего намокшего груза.

– Так-то! – сказал ликующий Насреддин. – Это заставит тебя задуматься, что ты приобретаешь что-то всякий раз при переходе реки вброд!

В арабском оригинале этого рассказа использованы два технических термина – соль и шерсть. «Соль» (мильх) является омонимом слова, которое переводится как «доброта, мудрость». Осел символизирует собой человека. Избавляясь от груза доброты вообще, человек чувствует себя лучше, теряет груз. Но в результате этого он лишается также и еды, так как Насреддин не может продать соль и купить для него достаточно корма. Слово «шерсть» можно заменить, конечно, словом «суфий». Во второй раз вес груза увеличивается, как и было задумано учителем, Насреддином, но увеличивается только на время путешествия до рынка. Конечный результат на этот раз будет лучше, потому что за более тяжелую намокшую шерсть Насреддин выручит больше денег, чем за сухую.

Другая шутка, которую можно найти у Сервантеса («Дон Кихот», гл. 5), остается шуткой, хотя технический термин «страх» переводится здесь без всяких пояснений:

Жестокий и невежественный правитель сказал Насреддину: «Я повешу тебя, если ты не докажешь мне, что действительно обладаешь тем глубоким восприятием, которое тебе приписывают». Насреддин сразу же заявил, что может видеть золотых птиц в небесах и демонов подземного царства.

– Как же тебе это удается? – спросил король.

– Страх, – ответил Насреддин, – это все, что вам нужно.

«Страхом» суфии называют активизацию сознания, с помощью которой можно достичь сверхчувственного восприятия. В этой области формальный интеллект непригоден, здесь используются иные возможности человеческого ума.

Однако Насреддину, использующему совершенно оригинальные методы, удается поставить себе на службу сам принцип интеллектуального мышления. Отражение этого факта можно найти в «Легенде о Насреддине», где подробно говорится о том, как Хуссейн, основатель этой системы, вырвал своего посланца Насреддина буквально из лап «Старого Негодяя», иными словами, из-под власти той грубой системы мышления, в которой почти все мы живем.

В арабском языке слово «Хуссейн» ассоциируется с понятием добродетели. «Хассейн» означает «сильный», «труднодоступный».

Хуссейн обошел весь мир в поисках учителя, которому было предназначено передать его послание через поколения, и был уже почти на грани отчаяния, как вдруг услышал какой-то шум. Старый Негодяй отчитывал одного из своих учеников за его шутки.

– Насреддин! – ревел Негодяй. – За твое непочтительное отношение я обрекаю тебя на всеобщее осмеяние. Впредь, как только будет рассказана хоть одна из твоих бессмысленных историй, шесть других должны будут за ней последовать, чтобы твоя нелепость стала всем очевидной.

Считается, что мистический эффект семи насреддиновских историй, изученных в определенной последовательности, столь велик, что его достаточно для подготовки человека к озарению.

Подслушав этот разговор, Хуссейн понял, что в каждой ситуации заключаются средства противодействия ей и что именно таким способом все зло Старого Негодяя можно будет представить в его истинном свете. И тогда он решил сохранить истину с помощью Насреддина.

Хуссейн призвал к себе Насреддина, когда тот спал и передал ему часть своей бараки, суфийской силы, которая проникает через номинальный смысл вещей. С тех пор все рассказы о Насреддине стали произведениями «независимого» искусства. К ним можно относиться как к шуткам, но они также обладают и метафизическим смыслом; они бесконечно сложны и имеют отношение к природе завершенности и совершенства, которые исчезли из сознания людей вследствие разлагающей деятельности Старого Негодяя.

Если рассматривать бараку с обычной точки зрения, ей как будто бы присущи «магические свойства», в действительности же это единство и топливо, а также субстанция объективной реальности. Одно из ее качеств состоит в том, что человек, наделенный ею, или любая вещь, содержащая бараку, сохраняет ее в первоначальном количестве независимо от тлетворного воздействия на нее духовно не возрожденных людей. Из этого следует, что даже простое повторение насреддиновских шуток приносит с собой определенное количество бараки; размышление над ними это количество увеличивает. Так с помощью данного метода учение Насреддина, переданное по линии Хуссейна, отпечаталось навечно в носителе, чтобы его невозможно было полностью извратить. Подобно тому, как вода в любом виде сохраняет свою сущность воды, в насреддиновских историях сохраняется некий постоянный минимум определенного нечто, которое отвечает на призыв и может увеличиваться, если этому уделять внимание. Этим минимумом фактически является истина, через которую лежит путь к реальному сознанию.

Насреддин – это зеркало, в котором человек видит самого себя. Это зеркало отличается от обычного тем, что чем больше всматриваешься в него, тем яснее проступают в нем черты настоящего Насреддина. Это зеркало сравнивают со знаменитой чашей персидского героя Джамшида, в которой отражается весь мир, и в которую «вглядываются» суфии.

Так как суфизм основывается не на искусственном поведении, зависящем от внешних деталей, а на всестороннем подходе, насреддиновские истории следует как проживать, так и думать о них. Далее, переживания, связанные с каждой историей, внесут свой вклад в возвращение мистика «домой». Способность к высшим формам восприятия свидетельствует о том, что первый шаг на этом пути суфий уже сделал. Эта способность дает ему возможность правильно оценивать ситуацию в результате вдохновения, а не формального размышления. Вследствие этого его действия иногда могут озадачивать наблюдателей, работающих на обычном уровне сознания, и тем не менее результаты этих действий будут правильными.

Одна из насреддиновских историй, показывающая, как суфии добиваются правильных результатов, благодаря действию особого механизма («неправильного метода» в глазах непосвященных), во многом объясняет кажущуюся эксцентричность суфиев:

К Насреддину, когда он исполнял обязанности судьи, пришли два человека. Один из них сказал: «Этот человек укусил меня за ухо, и я требую компенсации». Другой заявил: «Он сам себя укусил», Насреддин отложил разбирательство и удалился в свои апартаменты, где провел полчаса, пытаясь укусить себя за ухо. Это привело к тому, что он упал и разбил себе лоб. После этого он вернулся в присутствие.

«Проверьте человека с укушенным ухом, – приказал Насреддин, – если у него разбит лоб, значит он сам себя укусил и на этом дело будет исчерпано. Если же это не так, значит его укусил другой и пострадавшему должно быть выплачено три слитка серебра».

Правильное решение было вынесено с помощью, казалось бы, нелогичных методов. Насреддин пришел к верному решению вопреки внешней логике вышеописанной ситуации.

В другой истории Насреддин, взяв на себя роль глупца (суфии называют это «путем позора»), в яркой форме показывает, что собой представляет обычное человеческое мышление:

Один человек предложил Насреддину угадать, что у него в руке.

– Назови мне хоть одну примету, – попросил мулла.

– Я назову несколько, – сказал шутник. – Форма и размеры этого предмета напоминают яйцо, у него вкус и запах яйца, внутри он белый и желтый. В сыром виде внутри него находится жидкость, которая твердеет от нагревания. Более того, этот предмет снесла курица…

– Знаю! – перебил мулла. – Это, наверное, какое-нибудь пирожное.

Я попытался провести подобный эксперимент в Лондоне. В трех табачных лавках подряд я просил продать мне «цилиндры из бумаги, наполненные частицами табака, длиной около трех дюймов, упакованные в картон, на котором может быть что-нибудь напечатано».

Никто из этих людей, торгующих сигаретами целый день, не смог понять, чего же я хотел. Двое из них направили меня в другие места, один – к своему оптовику, а другой – в магазин, специализирующийся на экзотических предметах импорта для курильщиков.

Возможно, что слово «сигарета» является спусковым крючком в описании бумажных цилиндров, наполненных табаком. Но спусковой крючок привычных ассоциаций нельзя использовать точно так же в работе с восприятием. Ошибка здесь состоит в том, что одну из форм мышления, великолепно работающую в подходящих случаях, переносят в другой контекст и пытаются ее там использовать.

Руми приводит рассказ, напоминающий насреддиновскую историю с яйцом, но выделяет другой важный момент. Сын одного царя был отдан на воспитание мистическим учителям. Спустя некоторое время они сообщили, что уже ничему больше не смогут научить его. Для того чтобы испытать сына, отец предложил ему отгадать, что у него в руке.

– Эта вещь круглая, металлическая и желтая.

– Должно быть, это решето, – сказал мальчик.

Суфизм настаивает на сбалансированном развитии внутреннего восприятия и обычного человеческого поведения.

Предположение о том, что любой живой человек является восприимчивым, отрицается суфиями, как уже было показано. Человек может быть клинически жив и в то же время мертв, с точки зрения способности к восприятию. Ни логика, ни философия не помогут ему обрести эту способность. Один из аспектов приводимого ниже рассказа иллюстрирует это:

– Как я смогу узнать, жив я или уже умер? – рассуждал Мулла вслух.

– Не будь таким глупцом; когда ты умрешь, у тебя похолодеют конечности, – сказала ему жена.

Вскоре после этого Насреддин рубил дрова в лесу. Была зима, и он вдруг почувствовал, что у него похолодели руки и ноги.

– Я, конечно, умер, – подумал он, – так что надо бросать работу, потому что мертвецы не работают.

Насреддин не только бросил работу, но и улегся на землю, потому что мертвецы не ходят.

Вскоре появилась стая волков и начала нападать на осла Насреддина, привязанного к дереву.

– Продолжайте, пользуйтесь тем, что я умер, – подумал Мулла, не вставая с места, – но если бы я был жив, я бы не допустил такого отношения к моему ослу.

Подготовку ума суфия нельзя считать завершенной, пока человек не поймет, что он должен что-то сделать для себя самостоятельно, и не прекратит думать, что другие смогут это сделать за него. В следующей истории Насреддин рассматривает обычного человека через свое увеличительное стекло:

Однажды Насреддин заглянул в лавку человека, торговавшего всякой всячиной.

– У тебя есть кожа? – спросил он.

– Есть, – ответил продавец.

– А гвозди?

– Есть.

– А краска?

– Тоже есть.

– Так почему же ты не пошьешь себе пару башмаков?

В этом рассказе подчеркивается особенно важная в суфизме роль мистического учителя, создающего все условия для того, чтобы будущий искатель начал что-нибудь делать для себя. Под этим «что-нибудь» подразумевается «работа над собой» под руководством другого человека, что является отличительной чертой суфийской системы.

Суфийский поиск невозможно успешно завершить в неподходящей компании. Насреддин подчеркивает это в рассказе о несвоевременном приглашении:

Было уже поздно, но мулла продолжал беседовать со своими друзьями в чайхане. Когда, наконец, они покинули заведение, все вдруг почувствовали голод.

– Я приглашаю всех поужинать у меня, – сказал Насреддин, не подумав о последствиях.

Подойдя к дому, Насреддин подумал, что не мешало бы пойти вперед и предупредить жену.

– Постойте здесь, а я пойду и предупрежу жену, – сказал он друзьям.

Когда Насреддин обо всем рассказал жене, она воскликнула: «В доме ничего нет! Как ты посмел пригласить этих людей!»

Тогда Мулла поднялся наверх и спрятался. Через некоторое время голод заставил людей подойти к дому и начать стучать.

– Муллы нет дома! – ответила жена, открыв дверь.

– Но мы же видели, как он входил в эту дверь! – закричали гости.

Растерянная жена муллы не нашлась, что сказать в ответ.

Потеряв самообладание, Насреддин, наблюдавший за этим диалогом из верхнего окна, высунулся наружу и сказал: «А разве я не мог выйти из дома с черного хода, не мог?!»

Некоторые насреддиновские истории подчеркивают ложность распространенного среди людей убеждения, что человек обладает стабильным сознанием. Под влиянием внешних и внутренних воздействий поведение почти любого человека будет изменяться в зависимости от его настроения или состояния здоровья. В социальной жизни этот факт, конечно, признается, но его еще не полностью принимает формальная философия или метафизика. В лучшем случае, от человека ожидают, что с помощью благочестия или концентрации он сможет создать в себе необходимый стержень для достижения просветления или завершенности. В суфизме же все сознание должно подвергнуться полной трансмутации, и начало этому должно положить признание того факта, что неразвитый человек является не более чем сырым материалом. Такой человек не обладает ни постоянной природой, ни единством сознания. Внутри него есть «сущность», которая не соединена ни с ним самим в целом, ни даже с его личностью. В конце концов, никто не может автоматически знать, кем же он в действительности является, несмотря на ложное убеждение в обратном.

Но предоставим слово Насреддину:

Как-то раз мулла зашел в какую-то лавку. Хозяин подошел, чтобы обслужить его.

– Начнем с главного, – сказал Насреддин. – Ты видел меня, когда я входил в твою лавку?

– Разумеется, – ответил хозяин.

– А видел ли ты меня когда-нибудь прежде?

– Ни разу в жизни.

– Так откуда же ты знаешь, что это я?

Сколь ни был бы прекрасен юмор этого анекдота, люди, считающие, что в нем хотели показать тупого человека и никакой особой глубины здесь искать не следует, едва ли смогут извлечь пользу из его живительной силы. Из насреддиновской истории можно извлечь лишь немногим более того, что ты вкладываешь в нее, и если она кажется человеку всего лишь шуткой, значит, ему необходимо продолжать работу над собой. Такой человек осмеян Насреддином в рассказе о луне:

«Что делают со старой луной?» – спросил Муллу один тупой человек.

Ответ был под стать вопросу: «Каждую старую луну разрезают на сорок новых звезд».

Многие насреддиновские истории освещают тот факт, что люди, стремящиеся добиться каких-либо мистических результатов, хотят все это получить на своих собственных условиях. Тем самым они сами себя исключают из процесса еще до того, как приступают к поискам. Никто не может рассчитывать на достижение просветления, если будет считать, что уже знает, что это такое, и думает, что к этой цели может привести строго регламентированный путь, который он способен понять с самого начала. Об этом говорится в истории о женщине и сахаре:

Когда Насреддин был судьей, к нему пришла женщина и привела с собой сына.

«Мой мальчик ест слишком много сахара, и я не могу отучить его от этой привычки, – сказала она. – Прошу вас официально запретить ему делать это, так как меня он не слушает».

Насреддин приказал ей прийти через неделю, а когда она вернулась, он отложил решение дела еще на одну неделю.

После этого он сказал юноше: «Отныне я запрещаю тебе есть более, чем столько-то кусков сахара в день».

Впоследствии женщина спросила Насреддина, почему ему понадобилось столько времени для того, чтобы отдать такой простой приказ.

«Уважаемая, прежде чем отдавать приказ другим, мне было необходимо проверить, смогу ли я сам сократить потребление сахара», – ответил Насреддин.

Просьба женщины свидетельствовала о полной механистичности ее мышления и основывалась просто на некоторых предположениях. Во-первых, женщина посчитала, что положение дел можно исправить с помощью одних только предписаний, во-вторых, она решила, что человек действительно может есть так мало сахара, как ей этого хотелось, и в-третьих, она подумала, что один человек может объяснить другому все что угодно, даже если сам он не имеет к этому никакого отношения.

Этот рассказ – не просто парафраз высказывания: «Делай то, что я говорю, а не то, что я делаю». Он очень далек от этических наставлений и отражает собой суровую необходимость.

Суфизму может обучать только суфий, а не теоретик или интеллектуальный толкователь.

Так как суфизм – это приведение себя в созвучие с истинной реальностью, его невозможно свести к примитивным, краткосрочным и общепринятым понятиям, принимаемым за реальность. К примеру, мы привыкли подходить к событиям односторонне. Не имея для этого никаких оснований, мы считаем, что события происходят как бы в пустоте, в то время как в действительности все события связаны друг с другом. Мистический опыт можно оценить по достоинству только тогда, когда мы готовы к осознанию нашей взаимосвязи со всем организмом жизни. Если рассмотреть свои собственные или чужие действия, можно увидеть, что они всегда вызваны одним из многих возможных стимулов, а также, что они никогда не являются изолированными – многие из них имеют совершенно неожиданные последствия, которые мы явно не ожидали и уж точно не планировали.

Другая насреддиновская «шутка» описывает бесконечный круговорот реальности и обычно невидимые, но существующие взаимодействия:

Как-то раз Насреддин шел по пустынной дороге. Наступила ночь, когда он, вдруг, заметил группу приближающихся всадников. У Насреддина разыгралось воображение, и он испугался, что они могут ограбить его или забрать в солдаты. Страх был настолько сильным, что он перемахнул через стену и свалился прямо в могилу. Мирные путешественники, не замышлявшие ничего подобного, озадачились странным поведением Насреддина. Подстегиваемые любопытством, они устремились за ним.

Когда они обнаружили его лежащим без движения, один из них сказал:

– Можем ли мы помочь тебе? Что ты тут делаешь?

– Все это более сложно, чем вы думаете, – ответил Насреддин, осознавший свою ошибку. – Видите ли, я здесь из-за вас, а вы, вы здесь из-за меня.

Только мистик, осознавший взаимозависимость внешне различных или несвязанных вещей и затем «возвратившийся» в формальный мир, способен воспринимать жизнь подобным образом. Согласно суфиям, любой метафизический метод, не включающий этот фактор, был (поверхностно) сфабрикован и отнюдь не является продуктом мистического опыта. Уже само существование подобных методов представляет собой препятствие для достижения тех целей, ради которых эти методы практикуют.

Это, однако, не означает, что в результате своего опыта, суфий порывает с реальностью обычной жизни. Но теперь ему доступны высшие измерения бытия, которые действуют параллельно с более низким уровнем познания обычного человека. Насреддин очень искусно подытоживает это в следующем диалоге:

– Я могу видеть в темноте.

– Пусть так, Мулла, но тогда почему ты иногда ходишь с лампой по ночам?

– Чтобы другие меня обходили и не сталкивались со мной.

Светом, который несет суфий, можно назвать его способность жить жизнью обычных людей, среди которых он оказывается после «возвращения», т. е. став преображенным человеком с более широким диапазоном восприятия.

Благодаря своему преображению суфий становится сознательной частью живой реальности всего сущего. Это означает, что он, в отличие от теолога или философа, уже не может односторонне подходить к тому, что происходит с ним или с другими. Кто-то спросил Насреддина, что такое судьба. Он сказал: «То, что ты называешь “судьбой”, в действительности является предположением Ты просто предполагаешь, что должно произойти что-то плохое или хорошее, а то, что случается в действительности, называешь “судьбой”». Суфия не стоит спрашивать, является ли он фаталистом, т. к. он не принимает недоказанную концепцию судьбы, которая подразумевается в данном вопросе.

Точно так же, поскольку суфий способен воспринять всевозможные последствия того или иного события, его отношение к происходящему всеобъемлющее, а не изолированное. Он не занимается обобщениями искусственно подобранных данных.

– Падишах объявил мне, что никто еще не смог проехаться верхом вон на той лошади, но я все-таки влез в седло, – рассказывал Насреддин.

– И что же?

– Я тоже не смог тронуться с места.

История призвана показать, что, если внешне закономерный факт довести до логического конца, он будет уже другим фактом.

Так называемая проблема коммуникации, которой уделяется столько внимания, основана на предположениях, неприемлемых для суфиев. Обычный человек говорит: «Как я могу общаться с другим человеком вне круга обычных вещей?» Суфийское отношение к этому состоит в том, что «передачу того, что должно быть передано, невозможно предотвратить. И дело здесь совсем не в том, что для этого необходимо найти какие-то особые способы».

В одном из рассказов Насреддин и йог выступают в роли обычных людей, которым фактически нечего передать друг другу.

Однажды Насреддин увидел странного вида здание, перед дверьми которого сидел погруженный в размышления йог. Мулла решил чему-нибудь научиться у этой впечатляющей фигуры, и начал разговор, спросив у человека, кто он такой.

– Я йог, – сказал человек, – и все свое время посвящаю достижению гармонии со всем живым.

– Как интересно! – воскликнул Насреддин, – однажды рыба спасла меня от смерти.

Йог стал умолять его присоединиться к нему, говоря, что за время, потраченное им на то, чтобы добиться гармонии с животным миром, ему так никогда и не удалось вступить в такие близкие отношения с живыми существами, какие испытал Насреддин.

После нескольких дней совместного размышления йог попросил Муллу рассказать ему больше о чудесном опыте с рыбой, ибо, как он сказал: «теперь мы знаем друг друга лучше».

– Теперь, когда я знаю тебя лучше, я сомневаюсь, получишь ли ты пользу от того, что я скажу, – заметил Насреддин.

Йог настаивал.

– Ну, хорошо, – сказал Насреддин, – рыба действительно спасла мне жизнь. Мне как-то пришлось голодать, а ее мне хватило на три дня.

Ни один суфий не осмелился бы вторгаться в некоторые тонкие ментальные процессы, как это делает так называемый экспериментальный мистицизм. Суфизм, как продукт последовательного экспериментирования, продолжавшегося в течение бесчисленных столетий, реально работает с феноменами, все еще неуловимыми для эмпириков.

Насреддин пригоршнями разбрасывал хлеб вокруг своего дома. Кто-то спросил его:

– Что ты делаешь?

– Отгоняю тигров.

– Но вокруг нет никаких тигров!

– Вот именно. Эффективно, не правда ли?

Одна из насреддиновских историй, которую можно найти и у Сервантеса (Дон Кихот, гл. 14), предупреждает об опасности жесткого интеллектуализма:

– Нет ничего такого, на что нельзя было бы ответить с помощью моего учения, – объявил монах, входя в чайхану, где сидел Насреддин со своими друзьями.

– Как удачно! Совсем недавно один ученый задал мне вопрос, на который я не нашел, что ответить, – откликнулся Насреддин.

– Жаль, что меня там не было! Задай мне этот вопрос, я отвечу на него.

– Пожалуйста. Он спросил: «Какого черта ты пытаешься пролезть ко мне в дом среди ночи?»

Суфийское восприятие красоты связано с силой проникновения за пределы поля зрения обычных форм искусства.

Как-то раз один из учеников решил показать Насреддину прекрасный озерный пейзаж, который тот никогда не видел.

– Какая красота! – воскликнул Насреддин. – Но если бы только, если бы только…

– Что «если бы только», Мулла?

– Если бы только они не напустили сюда воды!

Для того чтобы достичь мистической цели, суфий должен понимать, что ум работает вовсе не так, как мы предполагаем. Более того, два человека могут попросту запутать друг друга:

Однажды мулла попросил жену приготовить много халвы и дал ей все необходимое для этого. Он съел почти всю приготовленную халву.

Посреди ночи мулла разбудил жену.

– Мне пришла в голову важная мысль.

– Какая?

– Принеси мне остаток халвы, и я скажу ее тебе.

Жена принесла халву и повторила свой вопрос, но Насреддин первым делом расправился с халвой, после чего сказал: «Мне пришло в голову, что никогда не надо идти спать прежде, чем съешь всю халву, которая была приготовлена днем».

Насреддин помогает суфийскому искателю понять, что современные формальные представления о времени и пространстве могут весьма отличаться от тех, что открывают более широкое поле истинной реальности. Суфиями, например, не могут быть те, кто верит, что они получают награду за свои прошлые поступки или что их могут наградить за их будущие дела. Суфийская концепция времени – это взаимосвязь – континуум.

Классический анекдот о турецких банях отражает эту мысль таким способом, который помогает частично уловить эту идею:

Насреддин решил искупаться в турецких банях. Так как он был одет в лохмотья, банщики дали ему старый таз и огрызок мыла. Уходя, Насреддин вручил изумленным банщикам золотую монету. На следующий день великолепно одетый Насреддин снова появился в бане, где ему оказали, разумеется, самый лучший прием.

После купания он дал банщикам самую мелкую монету.

«Это, – сказал он, – за прошлый раз, а тот золотой был за этот раз».

Остатки шаблонного мышления плюс очевидная незрелость ума лежат в основе попыток вписаться в мистицизм на своих собственных условиях. Первое, что сообщают человеку, когда он становится учеником, это то, что у него может быть представление о том, в чем он нуждается, и он может осознать, что для получения необходимого ему надо работать и учиться под руководством мастера. Ни на что большее он претендовать не может. Следующая насреддиновская история используется, чтобы донести эту истину:

Некая женщина привела своего маленького сына в школу к Насреддину и сказала: «Припугните его немножко, потому что мне он уже не подчиняется».

Насреддин вытаращил глаза, начал пыхтеть, подпрыгивать и стучать кулаками по столу, пока перепуганная женщина не упала в обморок, а сам он выскочил из комнаты.

Когда он вернулся, пришедшая в себя женщина сказала ему: «Я просила Вас напугать мальчика, а не меня!»

«Уважаемая, у страха нет любимчиков, – сказал ей Мулла. – Как видите, я и самого себя напугал. Когда угрожает опасность, она угрожает всем одинаково!»

Подобным же образом суфийский учитель не может преподнести своему ученику только малую порцию суфизма. Суфизм есть единое целое, что предполагает достижение завершенности всего сознания, а не отдельных его фрагментов, которые не просветленный человек может использовать своим собственным способом и называть «концентрацией».

Насреддин насмехается над дилетантами, надеющимися узнать или украсть какие-либо великие тайны жизни, не заплатив за них:

Казалось, что корабль вот-вот начнет тонуть, и пассажиры, опустившись на колени, стали истово молиться и раскаиваться, обещая выполнить все, что угодно, если им будет даровано спасение. Только один Насреддин сидел спокойно.

Неожиданно, среди всей этой паники, прозвучал его зычный голос: «Спокойно, друзья! Не спешите менять свою жизнь, не расточайте обещания – мне кажется, я вижу землю».

Насреддин втолковывает сущностную идею, что мистический опыт и просветление приходят не через перестановку знакомых понятий, но через признание ограничений обычного мышления, которое служит только мирским целям. В этом деле он превосходит все остальные доступные формы учения.

– Луна приносит больше пользы, чем солнце, – объявил однажды Насреддин, входя в чайхану.

Его спросили, почему он так думает. Насреддин сказал:

– Потому что ночью мы больше нуждаемся в свете.

Добиться контроля над своими страстями еще не значит победить «Командующее я», что является, конечно, целью суфия. Истинной победы добивается человек, укротивший ту необузданную часть сознания, которая считает, что она отовсюду (включая и мистицизм) может взять все, что сама пожелает, и поставить себе на службу. Склонность к использованию материалов из случайных источников в целях личной выгоды можно понять, принимая во внимание частичную завершенность мира обычной жизни, но эту склонность нельзя брать с собой в большой мир реальной завершенности.

Однажды Насреддин шел домой, держа в одной руке кусок печенки, а в другой – рецепт пирога из печени. Вдруг сверху налетела какая-то птица и вырвала печень из рук Насреддина. Он крикнул ей вдогонку: «Глупая птица! Печень ты украла, но что ты будешь делать с ней без рецепта?»

Конечно, с точки зрения хищной птицы, печень и в сыром виде вполне пригодна. Она может насытиться, но приобретет только то, что, как ей кажется, хотела заполучить, а не то, что можно было бы сделать из этой печени.

Так как другие люди не всегда понимают суфия, они часто пытаются навязать ему шаблоны поведения, соответствующие их представлениям о добре и зле. В другой истории с птицей (которую можно найти в шедевре Руми «Маснави») Мулла находит на своем подоконнике королевского сокола. Никогда прежде ему не доводилось видеть такого чудного «голубя». Обрезав ему клюв и укоротив когти, мулла отпустил сокола, сказав на прощание: «Ну вот, теперь ты больше похож на птицу, а то раньше о тебе, как видно, плохо заботились».

В суфизме нет места искусственному разделению на жизнь, мышление и действие, которое столь необходимо в обычных человеческих предприятиях. Усвоение этой идеи Насреддин считает предварительным условием для понимания жизни как единого целого. «Сахар, растворенный в молоке, делает сладким все молоко».

Насреддин с другом шел по пыльной дороге, как вдруг им захотелось пить. Они зашли в чайхану, но там выяснилось, что денег у них хватит только на стакан молока. Друг Насреддина сказал:

– Пей свою половину первым, так как у меня есть немного сахара, и я хочу добавить его к своему молоку.

– Брат, добавь сахар сейчас, и мы оба попьем сладкого молока, – сказал Мулла.

– Нет, сахара не хватит, чтобы сделать сладким все молоко, – ответил его попутчик.

Тогда Насреддин отправился на кухню и вернулся обратно, держа в руках солонку.

– Послушай, дружище, я выпью свою половину с солью и ее-то уж хватит на весь стакан.

В практическом и тем не менее искусственном мире, который мы сами себе создали, обычно считается, что необходимо придерживаться принципа «вначале главное», и что в любом деле необходимо пройти весь путь, от А до Я. Эти предположения не подтверждаются в метафизическом мире, которому присуща совершенно иная структура. Суфийский искатель будет в одно и то же время изучать несколько различных вещей на их собственных уровнях восприятия и потенциальности. В этом заключается еще одно различие между суфизмом и теми системами, которые основаны на предположении, что в каждый данный момент можно изучать только одну вещь.

Один из дервишеских учителей прокомментировал эту многостороннюю связь Насреддина с искателем. Он сказал, что эти истории похожи на персики. Подобно персику, каждая обладает красотой, питательными веществами и скрытым в глубине ядром.

Человек может прийти в эмоциональное возбуждение от внешнего смысла, истории, посмеяться над шуткой или залюбоваться ее красотой. Такое использование шутки подобно тому, как если бы вам дали персик только подержать. В этом случае вы бы соприкоснулись с формой и цветом этого фрукта, с его ароматом, видом и текстурой, но не более того.

«Затем вы можете съесть персик и испытать еще одно наслаждение – постичь его глубину. Питательные вещества персика обогащают ваш организм и становятся частью вас самих. Далее вы можете выбросить косточку, или разбить ее и обнаружить внутри очень вкусное ядрышко. Это уже будет скрытой глубиной персика. Ядро обладает своим собственным цветом, размером, формой, глубиной, вкусом, предназначением. Можно собрать скорлупу этих орешков и использовать ее как топливо. Даже если древесный уголь, который получится в результате этого, уже ни к чему не будет пригоден, все равно съедобная часть ядрышка уже стала частью вас самих».

Как только искатель начинает проникать в суть всего существующего, во внутреннее устройство этого механизма, он прекращает задавать вопросы, которые раньше казались ему очень важными для понимания целого. Более того, он начинает видеть, что ситуация может быть изменена событиями, внешне не имеющими к ней отношения. Этот момент высвечивается в рассказе об одеяле:

Однажды ночью Насреддин и его жена поднялись с постели, чтобы посмотреть на двух мужчин, дерущихся у них под окном. Жена послала Муллу выяснить, в чем дело. Он накинул одеяло на плечи и спустился вниз. Как только Насреддин приблизился к этим людям, один из них сорвал с него одеяло, единственное, которое у них было, после чего оба убежали.

Когда Мулла вернулся в дом, жена спросила его:

– Из-за чего там дрались?

– Очевидно, из-за нашего одеяла, потому что они сразу ушли, как только заполучили его.

К Насреддину пришел сосед и попросил одолжить ему осла.

– Я уже одолжил его другому человеку, – сказал мулла.

В это время из стойла послышался ослиный рев.

– Но я же слышу, как он ревет там, – сказал сосед.

– Кому ты веришь больше, мне или ослу? – спросил Насреддин.

Познание этого аспекта реальности помогает суфию отказаться от эгоизма и рационализации, иными словами, мышления, сковывающего некоторые функции нашего ума. Выступая в роли обычного человека в одном из своих рассказов, Насреддин выделяет этот момент:

К Насреддину пришел деревенский мужик и сказал:

– Твой бык забодал мою корову, причитается ли мне какая-нибудь компенсация?

– Нет, – сразу же ответил Насреддин, – потому что бык не может отвечать за свои действия.

– Извини, – сказал хитрый мужик, – я все перепутал. Я хотел сказать, что мой бык забодал твою корову, но в сущности это ведь одно и то же.

– Постой, не спеши, – сказал Насреддин, – я думаю, что необходимо заглянуть в свод законов и поискать подходящий прецедент.

Поскольку вся интеллектуальная деятельность людей, оперирует, как правило, внешними понятиями, Насреддин, в роли суфийского учителя, снова и снова выставляет напоказ ложность обычных суждений. Многочисленные попытки выразить устно или в письменной форме само мистическое переживание ни разу не увенчались успехом, потому что «те, кто знает, не нуждаются в этом, а те, кто не знает, не смогут добраться до внутреннего смысла, не имея моста». Есть две истории, весьма важные, которые совместно с суфийским учением подготавливают ум к переживаниям за пределами шаблонного мышления.

К Насреддину пришел человек, желавший стать его учеником. После многих злоключений он добрался до хижины в горах, где жил Насреддин. Зная о том, что каждый поступок просветленного суфия исполнен смысла, новичок спросил у Насреддина, почему он дует на руки.

– Чтобы согреться, конечно, – ответил Мулла.

Вскоре после этого Насреддин налил две чашки супа и подул на свой суп.

– Зачем вы делаете это, мастер? – спросил ученик.

– Для того чтобы охладить суп, конечно, – ответил Мулла.

После этого ученик покинул Насреддина, т. к. не мог больше доверять человеку, использующему одни и те же средства для достижения разных результатов – согревания и охлаждения.

Исследовать вещь с помощью самой этой вещи, ум, например, средствами самого ума – творения каким он кажется сотворенному, но неразвитому существу, – невозможно. Теории, основанные на столь субъективных методах, могут быть хороши или в краткосрочной перспективе, или для конкретных целей. Суфии не считают, что эти теории представляют истину. Будучи не в состоянии предложить какую-нибудь словесную альтернативу подобным теориям, суфии могут, и фактически делают это, выставить или высмеять их с целью разоблачения. Как только это делается, открывается дверь возможностей для поисков иной системы оценки взаимосвязи явлений.

– С каждым днем я все больше и больше удивляюсь той целесообразности, с которой устроен этот мир для человеческой пользы, – сказал как-то Насреддин своей жене.

– Что ты имеешь в виду?

– Возьмем, например, верблюдов. Как ты думаешь, почему у них нет крыльев?

– Не имею представления.

– Хорошо, тогда представь себе, что у верблюдов выросли бы крылья, от них никому не будет покоя, потому что они будут садиться на крыши домов и донимать нас сверху плевками.

Роль суфийского учителя подчеркивается в известном рассказе о проповеди. Помимо многих других вещей (как и во всех насреддиновских историях), она показывает, что имея дело с полными невеждами, даже начинать их чему-то обучать не имеет смысла. Далее она показывает, что нет необходимости обучать знающих и, наконец, что если в обществе уже есть достигшие озарения люди, оно не нуждается в новом учителе.

Насреддина пригласили выступить с проповедью перед жителями соседней деревни. Он забрался на кафедру и сказал:

– О люди, знаете ли вы, что я собираюсь вам сказать?

– Не знаем, – закричали из толпы баламуты, желавшие позабавиться,

– В таком случае, – сказал Мулла с достоинством, – я пока воздержусь от попыток обучать таких невежд.

На следующей неделе старейшины деревни, заручившись обещаниями смутьянов больше не срывать проповедь, снова убедили Насреддина выступить в их деревне.

– О люди! – опять начал мулла, – знаете ли вы, что я собираюсь вам сказать? Некоторые люди в толпе, почувствовав на себе свирепый взгляд Муллы и не зная, как на это реагировать, пробормотали: «Да».

– Мне нечего вам больше сказать, – отпарировал Насреддин и покинул собравшихся.

После вновь сорвавшегося выступления делегация старейшин в третий раз предстала перед Насреддином, умоляя его дать им еще один шанс. Уступив их настойчивым просьбам, он согласился снова выступить перед ними.

– О люди! Знаете ли вы, что я собираюсь вам сказать?

Так как в наступившей паузе всем показалось, что мулла ждет ответа, люди закричали: «Некоторые из нас знают, а некоторые – нет!»

– Ну, тогда, пусть те, кто знает, поведают тем, кто не знает, – сказал Насреддин, направляясь к выходу.

В суфизме невозможно начать «работу» с какой-то заранее определенной точки. Будущий ученик должен позволить учителю руководить собой так, как тот посчитает нужным в его индивидуальном случае.

Некий юноша пришел к Насреддину и спросил у него, сколько времени потребуется для того, чтобы он стал суфием. Насреддин повел его с собой в деревню.

– Прежде чем ответить на твой вопрос, – сказал он ему, – я хочу, чтобы ты пошел со мной. Я собираюсь посетить учителя музыки, чтобы научиться играть на лютне.

Придя к учителю, Насреддин осведомился о плате. Тот сказал: «За первый месяц три серебряные монеты, а потом по одной серебряной монете в месяц».

– Отлично, – воскликнул Мулла, – я загляну через месяц!

Шестое чувство, которым обладают суфии и которое теоретики считают даром предвидения или почти божественным всезнанием, в действительности не имеет с этими вещами ничего общего. Как и всем другим чувствам, ему свойственна определенная ограниченность. Функция этого чувства заключается не в том, чтобы сделать усовершенствованного человека всемудрым, а в том, чтобы помочь ему расширить свое восприятие и жить более полнокровной жизнью. Он больше не будет страдать от чувства неопределенности и незавершенности, так хорошо знакомого другим людям. Эта мысль выражена в рассказе о мальчиках и дереве.

Мальчики решили стащить у Насреддина туфли. Когда он проходил по дороге, они окружили его и сказали: «Мулла, никто не может забраться на это дерево!» «Почему же никто? – сказал Насреддин. – Я покажу вам, как это нужно делать».

Он был уже готов оставить туфли внизу, но что-то подсказало ему не делать этого, и он заткнул их за пояс, перед тем как начать подъем.

Дети пришли в замешательство и один из них крикнул Насреддину:

«Зачем ты берешь с собой туфли?»

Мулла ответил: «Раз на это дерево еще никто не забирался, то как же я могу быть уверен, что наверху нет еще какой-нибудь дороги?»

Когда суфий использует свою интуицию, он не в состоянии правдоподобно объяснять свои действия.

Шестое чувство также позволяет обладателю бараки как бы создавать некоторые события. Эта способность появляется у суфия в результате применения методов, не имеющих ничего общего с формалистическими рассуждениями:

– Аллах поможет, – сказал Насреддин человеку, которого только что ограбили.

– Не знаю только как, – ответил человек.

Насреддин тотчас же завел его в ближайшую мечеть и велел ему постоять в углу, а сам начал плакать и причитать, умоляя Аллаха вернуть пострадавшему двадцать серебряных монет. Он поднял такой шум, что прихожане собрались и вручили человеку названную сумму.

«Ты можешь не понимать, как что-то работает в этом мире, – сказал Насреддин человеку, – но, возможно, ты поймешь, что произошло в доме Аллаха».

Участие в работе реального мира весьма отличается от чисто умственной экстраполяции наблюдаемых фактов. Для того чтобы продемонстрировать это, Насреддин однажды привел тяжеловесного и медлительного быка на ипподром, когда объявили о свободном участии в скачках любого животного.

Все стали над ним смеяться, поскольку быки, как известно, не могут быстро бегать. «Ерунда! – сказал Насреддин, – он побежит, и очень быстро, если дать ему шанс. Видели бы вы, как быстро он бегал, когда был теленком. Конечно, он долгое время не тренировался, да и не было в этом необходимости, но теперь, когда он повзрослел, почему бы ему не побежать еще быстрее?!»

Эта история также высмеивает веру в то, что старая вещь или зрелый человек должны иметь какие-то преимущества по сравнению с молодостью. Суфизм как живая, сознательная деятельность не привязан к закоснелым традициям прошлого. Каждый суфий, живущий сегодня, представляет каждого суфия, жившего в прошлом, или того, кто будет жить в будущем. То же количество бараки всегда будет пребывать в мире, традиция, продолжающаяся с незапамятных времен, остается в своей сущности неизменной, не пытаясь предстать в романтическом свете.

Еще один смысл этой истории в том, что ученик (теленок) может развиться в индивидуума (бык), весьма отличного от того, каким его ожидали увидеть. Время не повернуть вспять, те, кто полагается на спекулятивные теории, не могут полагаться на суфизм.

Отсутствие интуиции у большинства людей почти лишает человечество надежды и многие насреддиновские анекдоты подчеркивают этот факт.

В истории о мешке с рисом Насреддин играет роль обычного, лишенного чувствительности дервиша:

Однажды Насреддин повздорил с настоятелем монастыря, в котором проходил послушание. Вскоре после этого обнаружилась пропажа целого мешка с рисом. Настоятель приказал всем послушникам выстроиться в шеренгу на монастырском дворе. Когда они все построились, он объявил им, что вора выдадут зернышки риса, застрявшие в бороде.

«Это старый трюк, рассчитанный на то, что виновник непроизвольно коснется своей бороды», – подумал настоящий вор, неподвижно застыв на мете.

Насреддин же, со своей стороны подумал: «Настоятель решил со мной расквитаться. Наверное, он украдкой вкрапил в мою бороду несколько рисовых зерен». И Насреддин, как можно незаметнее попытался очистить бороду от риса.

Только его пальцы коснулись бороды, как он обнаружил себя в центре всеобщего внимания.

«Я знал, что рано или поздно, он отыграется на мне», – сказал Насреддин.

То, что некоторые люди часто принимают за чутье, на самом деле является продуктом неврозов и воображения.

Скептическое отношение к метафизике не ограничивается одним только западным миром. На Востоке нередко можно встретить людей, которые считают, что метафизические школы лишают человека автономности, или даже, в каком-то смысле, его обкрадывают. Суфии таких людей игнорируют, поскольку они не достигли стадии осознания того, что тирания Старого Негодяя, поработившая человечество, куда хуже любого угнетения, которому предположительно могли бы подвергнуть человека в мистической школе. Вот очень короткий анекдот на эту тему:

– У нас в доме воры, – прошептала среди ночи жена Насреддина.

– Ни звука! – прошептал он в ответ. – У нас нечего красть, а если повезет, то они еще и оставят что-нибудь.

Насреддин, взломщик многих пустых домов, всегда что-то оставляет после себя, если бы только «ограбленные» могли это осознать!

В суфизме необходимы практические методы обучения. Это частично связано с тем, что суфизм представляет собой активную деятельность, а частично с тем, что люди, хотя и признают те истины, о которых им говорят, реальность этих истин не проникает в них глубже дискурсивного уровня.

Однажды Насреддин чинил крышу своего дома, как вдруг какой-то человек на улице попросил его спуститься вниз. Спустившись с крыши, Мулла спросил, что ему нужно.

– Немного денег, – сказал незнакомец.

– Что же вы сразу не сказали, когда я был на крыше? – спросил Мулла.

– Мне стыдно было попрошайничать, – ответил человек.

Тогда Мулла попросил его подняться с ним на крышу, и когда они вдвоем оказались там, он снова принялся перекладывать черепицу. Человек кашлянул, чтобы о себе напомнить, и Мулла, не отрываясь от работы, сказал: «У меня нет для вас денег».

– Зачем же вы меня сюда привели, разве нельзя было сказать сразу?

– Как бы вы тогда компенсировали мне то, что по вашему соизволению я спустился к вам вниз?

Суфии мгновенно постигают многие вещи, недоступные обычному человеку. Для объяснения некоторых удивительных дел суфийских посвященных, совершаемых с помощью сверхъестественных сил, используются аллегории, но для суфия все эти силы не более удивительны, чем обычные чувства для обычного человека. Описать, как это все работает, невозможно, но можно привести грубую аналогию:

«Когда Насреддина обвинили в том, что он заснул на важной встрече у падишаха, он сказал: «Человечество спит. Сон мудреца – это сила, а “бодрствование” обычного человека почти никому не приносит пользы».

Падишах был раздражен столь высокопарным пустословием.

На следующий день, когда Насреддин снова заснул после хорошего обеда, падишах велел вынести его в соседнюю комнату. Перед тем как распустить совет, падишах приказал принести обратно спящего Насреддина.

– Ты опять заснул, – сказал падишах.

– Нет, я бодрствовал настолько, насколько мне это было нужно.

– Тогда расскажи нам, что здесь случилось, пока тебя не было в этой комнате.

К всеобщему удивлению, мулла повторил длинную, со многими подробностями историю, которую рассказывал монарх на встрече двора.

– Но как тебе удалось это сделать, Насреддин?

– Очень просто, – сказал мулла. – По выражению лица Вашего Величества я понял, что вы собираетесь в очередной раз поведать нам старую историю, которую я уже заучил наизусть, и решил поспать во время рассказа».

В следующей истории Насреддин и его жена предстают перед нами как обычная супружеская пара, они не понимают друг друга из-за того, что обычное общение между людьми несовершенно и лишено искренности. Коммуникация между суфиями относится к совершенно другому порядку вещей. Далее, попытки использовать грубость и лживость обычных форм коммуникации в мистических целях не могут увенчаться успехом. Суфии, по крайней мере, комбинируют различные методы коммуникации для того, чтобы создать принципиально иную сигнальную систему.

Однажды жена, рассердившись за что-то на Муллу, подала на стол кипящий суп, не предупредив его, что он очень горячий. Но поскольку женщина и сама была голодна, она первая зачерпнула суп ложкой и сделала большой глоток. От боли из глаз ее тотчас брызнули слезы, но она не промолвила ни слова, надеясь, что ее муж тоже обожжется.

– Что случилось, дорогая? – спросил Насреддин.

– Я вспомнила свою бедную старую маму. Когда она была жива, ей очень нравился этот суп.

Тут Насреддин тоже зачерпнул полную ложку обжигающего супа и одним залпом осушил ее. По щекам его потекли слезы.

– Ты плачешь, Насреддин? – участливо спросила супруга.

– Да, я плачу при мысли о том, что твоя бедная старая мама умерла, оставив тебя в царстве живых.

С точки зрения реальности, которая и есть суфийская реальность, другие метафизические системы обладают рядом серьезных недостатков, о которых стоит упомянуть. Любые попытки мистика описать словами свой опыт, всегда являются почти бесполезным искажением фактов. Более того, последователи таких мистиков способны ретранслировать это искажение так убедительно, что многим оно может показаться глубоким знанием, хотя все это нисколько не способствует просветлению. Для суфия мистицизм заключается не в том, чтобы отправиться куда-нибудь, достичь озарения и затем попытаться каким-то образом это выразить. Суфии считают, что мистицизм связан с самой сущностью человека и способствует установлению контакта между всем человечеством в целом и высшими измерениями понимания.

Все эти моменты и некоторые другие нашли отражение в одном из насреддиновских анекдотов:

Мулла вернулся из столицы империи в свою деревню, и крестьяне собрались, чтобы послушать рассказы о его приключениях.

– Сейчас я лишь хочу сказать, что со мной разговаривал сам падишах, – торжественно объявил Насреддин.

У собравшихся селян так и раскрылись рты от изумления. Уроженец их деревни разговаривал с самим падишахом! Для неотесанных крестьян это была настоящая сенсация. Люди стали поспешно расходиться, чтобы разнести новость по всей округе. Когда все уже разошлись, самый несмышленый из слушателей, все еще переваривавший слова Насреддина, спросил: «А что именно сказал тебе падишах?»

– Падишах, к твоему сведению, брат, совершенно ясно, чтобы услышал каждый, сказал мне: «Прочь с дороги!»

Простофилю ответ Насреддина более чем удовлетворил, его сердце забилось от радости, только что собственными ушами он услыхал живые слова самого падишаха! И собственными глазами увидел человека, которому эти слова были адресованы!

Эта история и сейчас находится в обращении в числе самых популярных фольклорных рассказов о Насреддине, ее поверхностная мораль направлена против людей, похваляющихся громкими связями. Но ее суфийский смысл крайне важен для подготовки ума дервиша к переживаниям, которые заменяют собой подобные шаблонные ассоциации.

Более чем интересно наблюдать за воздействием насреддиновских историй на самых разных людей. Люди, предпочитающие получать от жизни обыкновенные, простые эмоции, склонны видеть в этих историях их наиболее очевидный смысл и настаивают, что это всего лишь шутки. К подобным людям относятся составители или читатели маленьких брошюр, начиненных поверхностными остротами, именно эта публика испытывает некоторую неловкость, когда им рассказывают метафизические или «обескураживающие» истории. Насреддин сам отвечает таким людям в одном из своих самых коротких анекдотов:

– Правда ли, что в твоих шутках много скрытого смысла, Насреддин?

– Нет.

– Почему же?

– Потому что я ни разу в жизни еще не говорил правду и вряд ли смогу это сделать когда-либо.

Обычный человек, с глубокомысленным видом может заявить, что юмор на самом деле относится к серьезным вещам, и каждая шутка несет в себе философское послание. Но такая система посланий далека от Насреддина. Циничный юморист может предположить, что Насреддин подобен древнегреческому философу, выставляющему напоказ абсурдность наших мыслей и действий. Это тоже не роль Насреддина, потому что общее воздействие его историй намного глубже. Так как его истории неким образом связаны друг с другом и с той формой реальности, которой обучает суфий, весь этот цикл представляет собой часть контекста сознательного развития индивидуума, которое невозможно корректно связать с шутками обычного юмориста или вспышками сатирических настроений формального мыслителя.

Когда насреддиновская история читается и усваивается, кое-что происходит. Именно такое осознание происходящего и целостности является осью суфизма.

В ответ на вопрос: «Какие методы лишены суфизма»? – Ходжа Анис сказал: «Без целостности – нет суфизма; без бытия и становления – нет суфизма; без взаимосвязи – нет суфизма».

Слова могут передать лишь часть этой истины. Более эффективно, но тоже частично, ее передает взаимодействие слов и реакций слушателя. Суфийский опыт, однако, приходит, когда включается механизм, лишающий слова действенности, а это происходит при «совместной работе» ученика и мастера.

Насреддин однажды проиллюстрировал этот момент в своей знаменитой «китайской» истории: он прибыл в Китай и собрал вокруг себя учеников, которых начал готовить к озарению. Те из них, кто достигал просветления, немедленно прекращали посещать его лекции.

Группа его неразвитых последователей из Персии, желавших получить дополнительную порцию озаряющего учения, отправилась в Китай, где они надеялись продолжить свое обучение у мастера.

Насреддин их принял после первой лекции. Один из них спросил:

– Мулла, почему твои лекции посвящены тайным словам, которые мы (в отличие от китайцев) можем понимать? Это «намидонам» и «хичмалюмнист»! По-персидски они попросту означают «я не знаю» и «никто не знает».

– А что бы вы мне предложили взамен, врать до умопомрачения? – спросил Насреддин.

Для приблизительного обозначения суфийских тайн, которые, на самом деле, можно только пережить, но невозможно облечь в слова, суфии используют технические термины. До тех пор, пока искатель не готов к «схватыванию» таких переживаний, его удерживают от ошибочных попыток исследовать их интеллектуально самим использованием этих терминов. Являясь по сути своей результатом сознательной специализации, суфизм установил, что коротких путей к озарению не существует. Это отнюдь не означает, что путь к озарению будет обязательно долгим по времени, но это значит, что суфий не должен уклоняться от Пути.

Чтобы выразить эту идею, Насреддин в одном анекдоте берет на себя роль человека, который пошел коротким путем:

Одним прекрасным утром мулла возвращался домой. Вдруг ему пришло в голову, что можно сократить путь, свернув с пыльной дороги, и пройти оставшееся расстояние лесом.

– О день всех дней, день счастливых поисков! – воскликнул мулла, сворачивая в чащу.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как провалился в замаскированную волчью яму.

– И все же хорошо, что я пошел коротким путем, – подумал мулла, лежа на дне ямы. – Если уж посреди такой красоты могло такое случиться, на пыльной и ужасно скучной дороге могло бы произойти что-то куда более страшное.

Примерно в такой же ситуации люди однажды увидели, как Насреддин обыскивает пустое гнездо.

– Что ты делаешь, мулла?

– Ищу яйца.

– В прошлогоднем гнезде не может быть яиц.

– Не надо быть таким самоуверенным, – сказал Насреддин, – вот если бы ты был птицей и захотел спрятать свои яйца, разве стал бы ты строить новое гнездо на глазах у всего света?

Эта история обнаруживается и в «Дон Кихоте». Тот факт, что в ней высвечивается по крайней мере два противоположных смысла, может отпугнуть формалиста, мыслящего штампами, но дервишу она помогает понять двойственный характер бытия, скрытого за пеленой обусловленного человеческого мышления. Следовательно, то, что интеллектуалу может показаться в этом рассказе бессмыслицей, становится силой для людей с интуитивным восприятием.

Контакт между суфиями осуществляется иногда посредством знаков. Методы подобной коммуникации не просто неизвестны большинству людей, привыкшему к обычным формам контакта, люди, скорее всего, отнесутся к ним как к бессмыслице. Это, конечно, не предотвращает попытки шаблонно мыслящих исследователей обнаружить смысл кажущейся бессмыслицы. В конечном итоге такие люди все понимают неправильно, хотя это, возможно, их удовлетворяет.

Однажды Насреддина остановил на улице другой мистик, который указал рукой на небо. Он хотел сказать: «Существует только одна истина, которая все собой покрывает».

А Насреддина в тот раз сопровождал один ученый, занимавшийся поисками логического обоснования суфизма. Он тут же подумал про себя:

– Этот странный субъект, должно быть, душевнобольной. Надеюсь, Насреддин примет какие-нибудь меры предосторожности.

Насреддин, сохранявший абсолютное спокойствие, порылся в своем мешке и вытащил оттуда кусок веревки.

– Отлично, мы сможем схватить и связать сумасшедшего, если он начнет буйствовать, – подумал ученый.

В действительности же действия Насреддина подразумевали собой следующее: «Обычно люди пытаются забраться на “небо”, используя для этого такие неподходящие средства, как эта веревка».

Сумасшедший рассмеялся и пошел своей дорогой.

– Хорошая работа, – сказал ученый Насреддину, – мы спасены от него.

От этой истории берет свое начало персидская поговорка «Вопрос о небе, а ответ о веревке», которую часто используют не принадлежащие к суфиям клирики или интеллектуалы, но они вкладывают в нее совсем иной смысл, чем тот, что она имела первоначально.

Знание без усилий не приходит – это общепризнанный факт, но смехотворные методы, использующиеся для того, чтобы совершить усилие, и нелепость самих этих усилий на самом деле только мешают приобрести знания тем людям, которые пытаются переносить методы изучения из одной области в другую.

Йогурт делают, добавляя небольшое количество старого йогурта в большое количество молока Через некоторое время действие микроорганизмов старого йогурта превращает все молоко в новый йогурт.

Однажды друзья увидели, что Насреддин стоит на коленях около пруда. Он выливал в воду йогурт из небольшого сосуда. Один из них спросил:

– Что ты хочешь сделать, Насреддин?

– Я хочу сделать много йогурта.

– У тебя не получится сделать йогурт таким способом!

– Я знаю, а вдруг все-таки получится!

Почти каждый готов посмеяться над глупостью невежественного муллы. Некоторые люди считают, что развлекательная ценность многих форм юмора объясняется тем, что тот, кто потешается над дураком, самого себя таким не считает. И все же миллионы людей, которым не придет в голову делать йогурт из воды, пытаются проникнуть в тайны эзотерического мышления с помощью таких же бесполезных методов.

Один из рассказов, приписываемых мулле Насреддину, проводит четкую грань между мистическими поисками как таковыми и формами деятельности, основанными на менее важных этических или догматических принципах:

Китайский мудрец, фигурирующий в следующей истории, озвучивает известный принцип, адресуя его Насреддину: «Каждый человек должен вести себя так, как он хотел бы, чтобы вели себя другие люди. Сердце твое должно желать другим того же, чего оно желает себе».

Это не парафраз христианского Золотого правила, хотя смысл этих слов аналогичен смыслу правила. Фактически это цитата из Конфуция.

Мулла ему ответил: «Это замечание удивит тех, кто даст себе труд подумать, что то, что человек обычно желает себе, в конечном итоге оказывается столь же нежелательным для него, как и то, чего он мог бы пожелать своему врагу, не говоря уже о друге.

То, чего он должен в своем сердце желать другим, не совпадает с его пожеланиями для себя. На самом же деле ему следует и себе, и другим желать то, что предназначено всем людям. Люди узнают это только с познанием внутренней истины».

Другая версия того же ответа очень кратко сформулирована в следующей басне: «Одна птица ела ядовитые ягоды, не причинявшие ей никакого вреда. Однажды, собрав этих ягод, она великодушно решила отказаться от собственного обеда и накормила ягодами свою подружку лошадь».

Другой суфийский мастер Амини из Самарканда, как и Руми до него, кратко прокомментировал этот вопрос следующим образом: «Один человек пожелал, чтобы другой убил его. Будучи хорошим человеком и следуя этой логике, он должен пожелать и другим того же, что пожелал себе. Добрые люди, конечно, хотят для других то, что хотели бы получить для себя, но это может быть последней вещью, которая им необходима».

Суфизм настойчиво подчеркивает первоочередное значение реальности, которая должна превалировать над всеми соображениями этического порядка, часто оторванными от действительности. Этическим нормам обычно приписывают некую универсальность, хотя даже их беглое рассмотрение может показать, что они ею не обладают.

При этом к насреддиновским историям нельзя относиться как к философской системе, намеренно созданной для того, чтобы убедить людей отбросить их собственные убеждения и принять ее заповеди. Вследствие самой его структуры суфизм невозможно проповедовать. Здесь и речи быть не может о дискредитации других систем, чтобы предлагать вместо них иные, более истинные. Так как суфийское учение может быть только частично выражено словами, оно никогда не будет бороться против философских систем на их собственных условиях. Попытки подобного рода потребовали бы приведение суфизма в соответствие с искусственно произведенными категориями, что совершенно немыслимо. К метафизике, по ее собственному определению, невозможно подойти таким путем, поэтому суфизм полагается на смешанные воздействия – «рассеяние» импульсов. Будущий суфий может быть подготовлен или частично просветлен Насреддином, но для того чтобы «созреть», он должен принять участие в практической работе и получить пользу от физического присутствия мастера и других суфиев. Пытаться найти этому замену – все равно что «целоваться через посредника», как гласит народная поговорка. Это, конечно, тоже поцелуй, но не тот, который ожидается в таких случаях.

Если суфизм считается методом, с помощью которого предписания религиозных учителей могут найти свое истинное выражение, то возникает вопрос: есть ли источник, из которого исходят истинные инструкции, позволяющие будущему суфию выбрать себе предназначенного ему инструктора, и если такой источник существует, то, как его найти.

Подлинный учитель не в состоянии помешать появлению и развитию псевдомистических школ, которые вербуют учеников и навсегда остаются фальшивыми копиями настоящего учения. Если смотреть на вещи объективно, то эта проблема усугубляется еще и тем, что новичок едва ли сможет отличить истинную школу от ложной. Суфийская поговорка гласит: «фальшивое золото обязано своим существованием настоящему золоту». Как же в таком случае тот, кто не обучен этому, сможет отличить настоящее от фальшивого?

Дело в том, что начинающего от полной нечувствительности спасает то, что у него есть рудиментарная способность реагировать на настоящее «золото». Учитель, чувствующий эту врожденную способность в ученике, сможет использовать ее как аппарат для восприятия его сигналов. Правда, на ранних стадиях учитель должен будет организовать подачу сигналов таким образом, чтобы деформированный и малоэффективный аппарат воспринимающего мог уловить их. Комбинация этих двух элементов обеспечивает основу для организации рабочего формата.

На этой стадии учителю приходится подолгу топтаться на месте. Некоторые насреддиновские истории, обладающие не только развлекательной ценностью, подчеркивают наличие кажущейся дисгармонии в отношениях ученика и учителя во время подготовительного периода:

Однажды к Насреддину пришли несколько потенциальных учеников и попросили его прочитать им лекцию. «Хорошо, – сказал он, – следуйте за мной в лекционный зал».

Повинуясь приказу, все выстроились в цепочку перед Насреддином, после чего он взобрался на своего осла задом наперед и процессия тронулась в путь. Сначала молодые люди были несколько смущены этим обстоятельством, но потом, вспомнив, что они не должны подвергать сомнению даже самые невероятные поступки учителя, какое-то время послушно шли за ним. Вскоре, однако, всем стало снова не по себе от насмешек прохожих в их адрес.

Почувствовав их неловкость, мулла остановился и посмотрел на них. Самый смелый из них подошел к Насреддину.

– Мулла, сказал он, – нам не совсем ясно, почему ты сидишь на осле задом наперед?

– Все очень просто, – сказал Насреддин. – Видите ли, если бы вы шли впереди меня, то это было бы неуважением ко мне, а если бы я ехал спиной к вам, то это было бы неуважением к вам. Так что я выбрал единственно возможный компромисс.

Для человека, обладающего острым восприятием совершенно очевидно, что эта и другие насреддиновские истории многомерны. Общий эффект переживания этих историй одновременно на нескольких уровнях, пробуждает врожденную способность к пониманию всеобъемлющим, более объективным способом, чем это возможно для обычного, кропотливого, но неэффективного мышления. К примеру, суфий одновременно видит в такой истории определенные идеи и связь с иными сферами бытия, которые не только ориентируют его на пути, но и обеспечивают полезной информацией. Обычный мыслитель лишь очень отдаленно (mutatis mutandis) может ухватить различные перспективы, рассматривая их по отдельности. Начнем с того, что, сидя задом наперед, Насреддин способен наблюдать за своими учениками. Он не обращает внимания на то, что могут подумать о нем другие люди, в то время как неразвитые ученики все еще небезразличны к общественному (и плохо сформированному) мнению. Далее, хотя Насреддин сидит задом наперед, он все же едет верхом, а они – нет. Пренебрегая условностями, и даже выставляя себя при этом в смешном виде, Насреддин тем самым подчеркивает, что он отличается от обычного человека. Так как он уже проходил этот путь, ему не надо смотреть вперед, чтобы видеть, куда он едет. Кроме того, в этом положении, противоречащем установленным нормам, он может сохранять свое равновесие, а также обучать посредством действий и самого своего бытия, а не просто с помощью слов.

Подобные соображения, перенесенные в область метафизики и соответствующим образом прочувствованные, обеспечивают общее и вместе с тем сложное воздействие насреддиновских историй на развивающегося мистика.

Хитроумие Насреддина, служащее тому, чтобы выпутаться из сетей Старого Негодяя, путешествует из одной истории в другую. Его кажущаяся ненормальность обозначает отличительную черту суфия, действия которого могут быть необъяснимыми и выглядеть, как безумие для стороннего наблюдателя. Во всех своих историях Насреддин подчеркивает суфийский тезис о том, что за все надо платить, иначе ничего нельзя будет приобрести. Это означает, что чем-нибудь придется пожертвовать, например, деньгами или привычными способами делать те или иные вещи. Последний пункт особенно важен, потому что суфийский поиск прекращается, если сферы, через которые он проходит, уже заняты элементами, препятствующими его продолжению.

В конечном итоге всегда оказывается, что с Насреддина и взять-то нечего. Это свидетельствует о том, что хотя утрата чего-либо на ранней стадии суфийского пути кажется «платой», на самом деле искатель вообще ни за что не платит. То есть он не платит ничем, что, так сказать, имеет реальную ценность.

Суфийское отношение к деньгам является особым, полностью отличаясь от поверхностных, философских или теологических предположений будто бы деньги это причина всех бед и будто бы вера, в некотором смысле, противостоит деньгам.

Однажды Насреддин попросил денег у одного богатого человека.

– Зачем они тебе?

– Чтобы купить слона.

– Но если у тебя нет денег, ты не сможешь прокормить его.

– Я ведь просил денег, а не советов!

Эта история связана со слоном в темноте. Деньги нужны Насреддину для «работы». Насреддин осознает, что богач не в состоянии отказаться от некоторых своих идей, чтобы увидеть, как на самом деле деньги будут использованы, он потребует правдоподобную схему расходов. Насреддин пользуется суфийским словом «слон» для того, чтобы выделить эту идею. Естественно, что богатый человек всего этого не понимает.

Насреддин во всех историях беден, а бедняками (факирами) суфии называют людей, принадлежащих к их числу. Доставая деньги и затем распоряжаясь ими, он применяет методы, непостижимые для мыслителя-формалиста.

Как-то раз жена начала упрекать муллу за его бедность.

– Если ты религиозный человек, – сказала она, – ты должен помолиться, чтобы тебе были ниспосланы деньги. Раз религия – твое занятие, ты, как и все, должен получать за это деньги.

– Хорошо, я так и сделаю, – сказал Насреддин.

Он вышел в сад и изо всех сил закричал: «О, Господь! Все эти годы я служил тебе безо всякого вознаграждения. Теперь моя жена говорит, что мне следует заплатить. Могу ли я поэтому получить, притом сразу, сто золотых за свою службу?»

В этот момент скряга, живший рядом с Насреддином, находился на крыше своего дома, где он пересчитывал свои сокровища. Желая посмеяться над Насреддином, он кинул ему сверху кошелек, в котором было ровно сто золотых динаров.

– Спасибо, – сказал Насреддин и поспешил в дом. Там он показал деньги жене, на которую их вид произвел большое впечатление.

– Прости меня, – сказала она, – я никогда по-настоящему не верила, что ты святой, но теперь я в этом убедилась.

В течение последующих дней сосед наблюдал, как в дом муллы доставляют всевозможные дорогие вещи, и его начало одолевать беспокойство.

Он подошел к дверям Насреддина и постучал.

– Знай, друг, что я святой, – сказал мулла, открыв дверь. – Чего ты хочешь?

– Я хочу вернуть назад свои деньги, это я кинул тебе кошелек, а не Бог.

– Ты мог быть только исполнителем, но золото я попросил у Бога, а не у тебя.

Скряга вышел из себя.

– Сейчас мы отправимся к судье и там разберемся, что к чему.

Насреддин согласился. Когда они вышли на улицу, он сказал скупцу:

– Я одет в лохмотья, и если судья увидит меня в таком виде, внешняя разница между нами может склонить его на твою сторону.

– Хорошо, – проворчал скупец, – надевай мой халат, а я надену твой.

Пройдя несколько шагов, Насреддин сказал:

– Ты едешь верхом, а я иду пешком. Если мы так и придем в суд, судья подумает, что дело надо решать в твою пользу.

– Я и так знаю, кто выиграет дело, независимо от внешнего вида. Садись на моего коня!

Насреддин сел в седло, а сосед пошел сзади. Когда подошла их очередь, скряга все рассказал судье.

– А ты что ответишь на это обвинение? – спросил судья Насреддина.

– Ваша честь, этот человек скуп, кроме того, он постоянно страдает от галлюцинаций. Он просто вообразил, что деньги дал мне именно он. В действительности же они были посланы свыше, но ему померещилось, что это его деньги.

– Как ты можешь доказать это? – спросил судья.

– Нет ничего проще. Его сумасшествие проявляется в том, что он считает, будто все принадлежит ему, тогда как на самом деле это совсем не так. Вот, например, спросите его, кому принадлежит этот халат…

Насреддин замолчал, указывая на свой новый халат.

– Это мой халат, – заорал скряга.

– А теперь спросите его, на чьем коне я приехал сюда в суд, – продолжал Насреддин.

– Ты приехал на моем коне, – завопил истец.

– Вопрос исчерпан, – сказал судья.

Суфии считают, что деньги играют активную роль во взаимоотношениях людей друг с другом и с их окружением. Поскольку обычное восприятие реальности является недальновидным, неудивительно, что люди так же недальновидно используют свои деньги. Насреддиновская шутка о лягушках поясняет некоторые положения этого тезиса.

Прохожий увидел, что Насреддин кидает деньги в пруд, и спросил его, зачем он это делает.

«Я ехал верхом на осле, – сказал мулла, – как вдруг он споткнулся и стал соскальзывать с покатого берега прямо в пруд, теряя равновесие и почти падая.

Казалось, что от падения нас уже ничто не может спасти. Вдруг лягушки в пруду начали квакать. Это испугало осла, он встал на дыбы и таким образом спасся. Так разве лягушкам ничего не причитается за то, что они спасли нам жизнь?»

На первый взгляд эта шутка выставляет Насреддина глупцом, но при более глубоком ее прочтении, мы увидим, что она отражает отношение суфия к деньгам. Лягушки олицетворяют собой людей, которые не могут использовать их. Насреддин вознаграждает их, следуя общему правилу, гласящему, что хорошее дело вознаграждается. Тот факт, что лягушки заквакали случайно, требует отдельного рассмотрения. По крайней мере, в некотором смысле их не в чем упрекнуть, чего не скажешь об обычных людях в подобных ситуациях. Скорее всего, они и не помышляли о том, что смогут воспользоваться деньгами. Эта шутка используется также, чтобы показать, как «мечут бисер перед свиньями», в ответ на вопросы тех, кто спрашивает суфиев, почему они не делают свои знания и мудрость доступными для всех и каждого. И в особенности для тех людей, которые (подобно лягушкам) проявили к ним свою доброту и то, что они считают пониманием.

Для того чтобы охватить более широкие аспекты суфийского мышления и встать на путь, начинающийся за пределами паутины, которой Старый Негодяй опутал человечество, необходимо посетить иные измерения, высвечиваемые Насреддином.

Даже если Насреддин и похож на китайскую шкатулку, где каждая коробочка содержит другую коробочку меньших размеров, то он, по крайней мере, предлагает много простых способов вхождения в незнакомую систему мышления. Ознакомление с опытом Насреддина позволяет отомкнуть многие двери к пониманию еще более непонятных суфийских текстов и вообще суфийской практики. Способность извлекать пользу из насреддиновских историй возрастает по мере обострения способности к восприятию. Эти истории подготавливают то, что суфии называют «ударом» – сознательным воздействием на новичка, которое оперирует особым образом и настраивает ум на участие в суфийском предприятии.

Принимая во внимание его питательную ценность, насреддиновский удар можно назвать кокосовым орехом. Это название происходит от следующей суфийской притчи:

«Обезьяна, сидевшая на вершине дерева, бросила кокосовым орехом в голодного суфия и попала ему в ногу. Суфий поднял его, выпил молоко, съел мякоть, а из скорлупы сделал себе чашу».

В некотором смысле эти воздействия выполняют функцию настоящего удара, о чем говорится в одном из самых лаконичных насреддиновских рассказов:

Насреддин вручил сыну кувшин, приказал ему принести воды из ручья и залепил ему затрещину.

– Это чтобы ты не разбил его! – крикнул он.

– Как можно бить того, кто не сделал ничего плохого? – спросил какой-то человек.

– А ты, наверное, хочешь, чтобы я ударил его после того, как он разобьет кувшин, когда и вода и кувшин пропадут, – ответил Насреддин. – С помощью моего метода мальчик все запомнит, а сосуд и его содержимое останутся целыми.

Так как суфизм является всеобъемлющей работой, учиться, подобно мальчику, должен не только искатель. Как и кувшин с водой, работа подчиняется своим правилам, весьма отличным от привычных методов искусства и науки.

Никто не сможет идти суфийским путем, не имея к этому способности. В отсутствие потенциала слишком велика вероятность того, что искатель ошибется и не сможет принести кувшин с водой в целости и сохранности.

Некоторые насреддиновские истории переделаны в афоризмы. Вот примеры таких афоризмов:

«В действительности это не так».

«Правда – это то, что я никогда не говорю».

«Я отвечаю не на все вопросы, а только на те, которые тайно задают друг другу всезнайки».

«Если ваш осел позволит кому-нибудь украсть вашу одежду, украдите его седло».

«Образец есть образец, но никто не купит мой дом, если я покажу кирпич от него».

«Люди требуют дать им попробовать мой старинный уксус, но если бы я всем давал пробовать его, он не стал бы сорокалетним, не правда ли?»

«Для того, чтобы сберечь деньги, я заставлял своего осла ходить голодным. К несчастью, этот опыт был прерван смертью осла. Это случилось как раз перед тем, как он совсем было отвык от еды».

«Люди продают говорящих попугаев за большие деньги и никогда не останавливаются, чтобы подумать о том, какую ценность представлял бы думающий попугай».

Шейх Саади из Шираза

Тот, кто спит на Пути, теряет либо шапку, либо голову.

Низами. Сокровищница тайн

Перу Саади из Шираза (1184–1291) принадлежат две книги – «Гулистан» («Розовый сад») и «Бустан» («Фруктовый сад»). Эти два классических суфийских произведения служили, и по сей день служат сборниками морально-этических наставлений для миллионов людей в Индии, Персии, Пакистане, Афганистане и Центральной Азии. Саади время от времени странствовал как дервиш, был взят в плен крестоносцами, которые заставили его копать рвы, пока за него не заплатили выкуп, посещал учебные центры Востока и создал непревзойденные прозаические и поэтические произведения. Образование он получил в прославленном колледже Багдада, который основал Низам, близкий друг Хайяма, служивший визирем при дворе иранского Шаха. Саади был членом суфийского ордена Накш-банди, поддерживал тесную связь с шейхом Шахбудином Сухраварди, основателем школы Сухраварди, а так же со «Столпом Века» и одним из величайших суфиев всех времен Наджмуддином Куброй.

Влияние Саади на европейскую литературу признается весьма значительным, что стало уже общепризнанным фактом. Он принадлежит к группе авторов, чьи произведения заметно обогатили Gesta Котапогит, источник многих западных легенд и аллегорий. Исследователи обнаружили многочисленные следы влияния Саади на национальную литературу разных стран, в частности немецкую. Непосредственные переводы его собственных работ впервые появились в Европе в XVII веке. Но, как и в случае с большинством суфийских работ, внутренний смысл произведений Саади едва ли возможно уловить через его литературных интерпретаторов. Типичный комментарий одного из современных критиков подтверждает это со всей ясностью, хотя скорее характеризует ум самого комментатора, а не точку зрения Саади. Этот критик написал: «Судя по его темпераменту, весьма сомнительно, что он был суфием. Дидактика в его писаниях подавляет мистику».

В действительности же назидательные сказки, стихи и аналогии, приводимые Саади, многофункциональны. Конечно, их наиболее доступный, обычный смысл способствует, прежде всего, установлению определенных этических норм, но профессор Кодрингтон – пожалуй, единственный среди европейских исследователей – сумел заглянуть глубже:

«Аллегории “Гулистана” характерны для суфиев. Они не могут открывать свои секреты тем, кто не готов к их правильному восприятию или толкованию, поэтому для передачи тайн посвященным была разработана специальная терминология. Когда мысль невозможно было передать словами, применялись специальные фразы или аллегории».

Не только на Западе люди ожидают, что эзотерическое знание им преподнесут на тарелочке. Саади подчеркивает это в одном из своих рассказов.

В компании благочестивых спутников Саади ехал в Хызжаз. Возле оазиса Бени Хиляль какой-то мальчик запел, да так проникновенно, что верблюд человека, глумившегося над мистицизмом, стал танцевать, после чего убежал в пустыню.

– Я заметил этому человеку, – сказал Шейх: – «Песня подействовала даже на животное, но вас она оставила равнодушным».[28]

Его учение о самоисследовании относится не только к обычной потребности практиковать то, что сам проповедуешь. На суфийском пути необходимо заниматься самоисследованием особого рода. Эта практика предшествует стадии, на которой человек начинает понимать наставления учителя. Саади говорит:

«Если вы сами не будете порицать себя, то не сможете принять порицаний от других».

Сила механистического преклонения перед уединенной жизнью столь велика, что кандидату в суфии прежде всего необходимо указать, в какой именно форме необходимо практиковать уединение. «Быть связанным по рукам и ногам друзьями лучше, чем прохлаждаться в саду с чужими», – замечает Саади. Уход от мира требуется лишь при особых обстоятельствах. Анахореты, которые были всего лишь профессиональными одержимыми, у всех создали впечатление, что мистики всю свою жизнь должны проводить в горах или в пустыне. Люди приняли одну нить за весь ковер.

Фактор времени и места в суфийских упражнениях – еще один важный пункт, который подчеркивает Саади. Обычные интеллектуалы едва ли смогут поверить, что качество и эффективность мышления меняются в зависимости от обстоятельств. Им свойственно назначать встречи в произвольно выбранное время и в любом удобном для них месте, вести ученые беседы при любых обстоятельствах, не обращая внимания на точку зрения суфиев о том, что человеческому уму только «по случаю» удается выбраться из механистической системы, которой он служит.

Этот принцип, всем известный в виде расхожего выражения: «всему свое время и место», Саади в своей типичной манере освещает в «Гулистане». Тридцать шестая история в главе об обычаях дервишей выглядит простым наставлением в области морали или этикета. Когда ее, однако, рассказывают и интерпретируют в суфийской атмосфере, раскрываются дополнительные смыслы.

Один дервиш зашел в дом щедрого человека и обнаружил там общество писателей, обменивавшихся всевозможными любезностями. Воздух буквально сгустился от интеллектуальных упражнений. Кто-то пригласил его принять участие в беседе. «Мой слабый ум способен только на одно двустишие», – сказал дервиш. Все стали просить его высказаться. Дервиш сказал:

«Мучаясь от голода, я смотрю на стол, как холостяк смотрит на дверь женской бани».

Смысл этого двустишия не только в том, что настало время для еды, и пора заканчивать беседы, оно так же выражает идею, что интеллектуальная болтовня является только фоном для реального понимания.

Далее, как повествует история, хозяин сразу же сказал, что мясо скоро будет готово. «Для голодного человека простой хлеб и есть мясо», – ответил дервиш.

В рассказах и стихах «Гулистана» Саади часто упрекает тех, кто спешит как можно быстрее начать учиться, не понимая того, что грубое состояние человека является препятствием на пути изучения суфизма. «Как может спящий разбудить спящего?» – задает Саади известный суфийский вопрос. Если верно, что дела человека должны соответствовать его словам, то тем более верно, что наблюдатель должен уметь оценивать эти дела. Большинство людей этого не умеет. «Собрание мудрецов напоминает базар торговцев одеждой. Не заплатив денег, вы ничего не сможете унести с этого базара. А из собрания мудрецов вы сможете вынести только то, на что у вас хватит способностей».[29]

Эгоистичность претендентов в ученики, их озабоченность собственным развитием и интересами составляет предмет, которому суфии уделяют особое внимание. Необходимо уравновесить личные желания с потребностями всего сообщества. В той части своей книги, которая касается этой проблемы, Саади подчеркивает связь суфиев с «Братьями чистоты», которая осталась почти незамеченной сторонними наблюдателями. «Братьями чистоты» называло себя сообщество ученых, подготовивших и анонимно опубликовавших энциклопедию, содержавшую все доступные в те времена виды научного знания. Это было сделано ими для развития культуры, а не из желания увеличить свой собственный авторитет. «Братья» были тайным обществом, и поэтому о них мало что известно, но так как слово «чистота» в арабском языке ассоциируется со словом «суфий», суфийских учителей часто спрашивали о них. Вот что пишет Саади об этом таинственном братстве в сорок третьем рассказе своей книги:

«Одного мудреца спросили о “Братьях чистоты”. Он сказал: “Даже самый ничтожный из них ставит желания своих товарищей выше своих собственных”. Как сказано мудрыми: “Человек, занятый лишь собой, не может быть ни братом, ни родственником”».

Благодаря авторитету «Гулистана», считающемуся сводом моральных установлений для обязательного чтения всеми молодыми людьми, была заложена основа, способствующая развитию суфийского потенциала в умах подрастающего поколения. Молодые люди увлечено читают и наслаждаются мыслями и стихами Саади, потому что он писал в очень увлекательной манере. Позднее, когда некоторые из них приходят в суфийские школы, чтобы продолжить свое образование, им раскрывают внутренний смысл его рассказов, поскольку необходимый фундамент у них уже имеется. Подобный подготовительный материал практически отсутствует в других культурах.

Преждевременно раскрытые тайны, – а в суфизме есть некоторые тайны, которые можно узнать в отрыве от всего учения, – способны принести больше вреда, чем пользы. Неподготовленный человек может неправильно распорядиться силой, хранителями которой являются суфии. Саади говорит об этом в рассказе, который на первый взгляд кажется всего лишь расширенным вариантом избитой поговорки:

У одного человека была некрасивая дочь. Он выдал ее замуж за слепца, потому что никто другой на ней все равно не женился бы. Впоследствии один врач предложил вернуть слепому зрение, но отец жены не согласился на это, опасаясь, что прозрев, этот человек разведется с его дочерью. В заключение Саади делает вывод: «Когда ты женат на некрасивой женщине, тебе лучше всего быть слепым».

Щедрость и широта взглядов – два других важных фактора, которые, если ими энергично и правильно пользоваться, подготавливают кандидата к восприятию суфизма. Когда говорят: «Ничто не дается даром», – имеют в виду нечто большее, чем просто буквальный смысл самой этой фразы. То, как что-то дают, что именно дают, влияние самого этого акта на человека – таковы факторы, определяющие собой прогресс суфия. Существует тесная взаимосвязь между понятиями настойчивости и мужества, с одной стороны, и великодушия, или широты взглядов – с другой. В других системах, где внутреннее понимание механизма развития оставляет желать много лучшего, ученики будут размышлять обо всем в терминах борьбы. Они думают, что ничего не смогут получить без борьбы, и их поощряют думать таким образом.

Саади заостряет внимание на этой проблеме в одном из своих небольших афоризмов: один человек, рассказывает он, пришел к мудрецу и спросил его, что лучше: доблесть или щедрость. Мудрец сказал: «Щедрому не обязательно быть доблестным». Это один из важнейших аспектов суфийской подготовки. Необходимо также отметить, что форма, в которой происходит обучение, дает Саади прекрасную возможность устами мудреца указать, что на вопросы, поставленные «или-или», не обязательно отвечать, пользуясь этим же принципом.

В главе, посвященной преимуществам удовлетворенности, Саади прячет суфийское учение в нескольких историях, которые на первый взгляд адресованы тем, кто не соблюдает положенный в обществе этикет. Несколько дервишей, доведенных до крайней степени голода, решили принять еду от злого человека, известного своей щедростью. Саади обращается к ним в известном стихотворении:

Лев не станет есть собачье дерьмо,

Даже если умрет с голода в своем логове.

Отдайте свои тела голоду,

Но не просите у зла покровительства.

Способ передачи этого рассказа и контекст, которым он окружен, говорят суфию о том, что Саади предостерегает дервишей от увлечения любым другим привлекательным учением, кроме того, которому искатель следует, когда его суфийская преданность проходит период испытаний.

Настоящий суфий обладает определенными внутренними качествами, ценность которых не может уменьшиться под влиянием контактов с более низкими людьми. Саади удалось придать этой теме особую привлекательность в одном из своих отточенных нравоучительных рассказов, показывающих, в чем заключается настоящее достоинство:

Король с несколькими придворными охотился в дикой местности, когда внезапно резко похолодало. Он объявил, что ночь они проведут в лачуге крестьянина. Придворные стали его отговаривать, утверждая, что достоинство монарха пострадает, если он переночует в таком месте. Крестьянин же заметил:

«Достоинство его величества не пострадает от этого, зато, если я буду удостоен такой чести, мое достоинство значительно увеличится». За это крестьянин был награжден почетной одеждой.

Фаридуддин Аттар, Химик

Обезьяна увидела вишню сквозь прозрачное стекло бутылки и подумала, что сможет достать ее. Просунув руку в горлышко, она схватила вишню, и попыталась вытащить руку с зажатой в кулаке вишней, но как ни старалась, не смогла этого сделать. Вдруг появился охотник, который устроил эту ловушку. Обезьяна, с рукой, застрявшей в бутылке, не могла бежать, и была поймана. «По крайней мере, вишня – в моей руке», – подумала она.

В этот момент охотник ударил ее по локтю, обезьяний кулак разжался, и рука высвободилась из бутылки. Теперь охотник обладал и вишней, и бутылкой, и обезьяной.

Книга Аму-Дарьи

«Отказываться от чего-либо только потому, что другие неправильно использовали это, может быть верхом тщеславия. Суфийскую истину невозможно свести к правилам и уставам, формулам и ритуалам, но частично она присутствует во всех этих вещах».

Эти слова приписывают Фаридуддину Химику, великому посвященному и писателю, а также суфийскому организатору. Он умер более чем за сто лет до рождения Чосера, в произведениях которого можно найти ссылки на суфизм Аттара. Более чем через сто лет после его смерти был основан Орден подвязки, при этом обнаружилось такое разительное сходство с более ранним по времени орденом Аттара, что это вряд ли можно считать простым совпадением.

Фаридуддин родился в окрестностях любимого Хайямом Нишапура. Отец завещал ему аптеку, откуда и происходит его суфийский псевдоним «Аттар» – Химик. О жизни Аттара ходит огромное количество легенд. Некоторые из них связывают Аттара с чудесами, другие содержат его учения. Он написал для суфиев сто сорок работ, важнейшей из которых, несомненно, является «Парламент птиц» – предшественница «Пути паломника». Являясь одновременно произведением суфийской и персидской литературы, «Парламент» в сюжетном плане воспроизводит ранее разработанную в литературе тему духовных поисков и описывает прохождение через суфийские переживания. Смысл этого произведения раскрывается только после пробуждения ума.

Историю обращения Аттара, на которую ссылаются суфии, когда хотят подчеркнуть, что материальное должно быть уравновешенно метафизическим, приводит Даулат-Шах в своем классическом произведении «Воспоминания о поэтах». Ее воспринимают как аллегорию, а не как историческое описание. Как-то раз Аттар сидел в своей лавке, окруженный многочисленными и разнообразными товарами. Вдруг у дверей появился странствующий суфий и стал пристально смотреть на него полными слез глазами. Фаридуддин приказал ему уйти. «Мне это нетрудно, – сказал путешественник, – у меня ничего нет, кроме этой рубахи. А вот как уйдешь ты со своими дорогими товарами? Ты бы лучше озаботился своим собственным уходом и приготовился к пути!»

Это так подействовало на Аттара, что он бросил свою лавку и свое ремесло и удалился в суфийскую общину, где какое-то время провел в религиозном служении под руководством шейха Рухнуддина. Хотя большое значение придается его аскетическим практикам, сам он подчеркивал важность тела, и даже высказался по этому поводу так: «Тело не отличается от души, будучи ее частью, а вместе они – часть единого Целого». Его учения воплотились не только в поэтических произведениях, но и в традиционных ритуалах, которые суфии считают их составной частью. В этой сфере суфийская поэзия, учение и «работа» (амаль) совпадают, но речь об этом пойдет позже.

Аттар был одним из лучших знатоков биографий ранних исторических суфиев, его единственное прозаическое произведение «Воспоминания о друзьях» (или «Сказания о святых») посвящено их жизнеописанию. Во время своих путешествий в Мекку и другие места, уже после того, как он покинул круг Рухнуддина, он решил составить коллекцию этих биографических портретов.

Молодой Джалалуддин Руми посетил Аттара, когда тот был уже на склоне лет, и получил от него в подарок одну из его книг. Позднее, именно Руми сделал более известными в публичном пространстве аспекты суфийского знания, связанные с инициациями, которые разрабатывал Аттар. Он называл Аттара своей душой: «Аттар обошел семь городов любви, а мы прошлись только по одной улице».

Смерть Аттара, как и вся его жизнь, была воплощением его учения. Последний его поступок был специально спланирован им для того, чтобы заставить человека думать самостоятельно. Когда орды Чингисхана завоевали Персию в 1220 году и Аттар попал в плен, ему было уже сто десять лет. Один из монголов сказал: «Не убивайте этого старика, я выкуплю его за тысячу серебряных монет». Аттар посоветовал своему поработителю повременить, так как другой человек якобы даст за него еще больше. Чуть позже кто-то предложил за него всего лишь охапку сена. Аттар сказал: «Отдай меня за это сено, потому что большего я и не стою». За это взбешенный монгол убил его.

Как показали труды Гарсина де Тасси, романтические произведения Аттара на тему поисков очень напоминают «Роман о Розе» и, без сомнения, относятся к числу суфийских произведений романтического характера, предшествовавших появлению в Европе подобного же течения. Маджрити из Кордовы написал романтическое произведение, ставшее первым из целого их ряда, посвященного той же суфийской теме. Вероятнее всего, что они пришли в Европу через Испанию и южную Францию, а не через Сирию, где суфийские произведения этого жанра также были очень распространены. Западные ученые, придерживающиеся того мнения, что легенду о Граале привезли с собой крестоносцы, опираются только на сирийские источники. Впрочем, надо отметить, что Сирия и Андалусия были тесно связаны между собой. Превращение «к» в «г» (Караэль Мукаддас [Святое повествование] превратился в Гараэль Мугаддас), свойственно испано-мавританскому диалекту арабского языка, а не сирийскому. Де Тасси отмечает, что в «Романе о Розе» прослеживаются аналогии с произведениями «О птицах и цветах», и в еще большей степени – с «Парламентом птиц» Аттара – оба этих источника представляли два течения суфийской литературы. Конечно, источник, послуживший основой для прославленного в Европе «Романа о Розе», нам сегодня недоступен, но есть все же основание полагать, что некая версия прототипа существовала в устном виде и передавалась в суфийских кругах, широко распространенных в Испании.

Индийское романтическое произведение «Роза Бакавали» во многом проясняет значение живой системы образов, которой пользовались суфии. Сам «Парламент птиц», помимо отдельных указаний на него у Чосера и других авторов, был полностью переведен на французский язык и издан в Аьеже в 1653 году. Аатинский перевод появился в 1678 году.

В существующем по сей день ордене Хызра (Хызр, он же св. Георгий, является святым покровителем суфиев и их тайным руководителем, которого иногда отождествляют с пророком Ильей) используются отрывки из «Мантик ут-Таир» («Парламента птиц») Аттара. Вот часть церемонии посвящения:

Спросили у моря, почему оно оделось в голубое, цвет скорби, и почему оно разволновалось, будто пламя вскипятило его. Ответило море, что голубое говорит о горечи разлуки с Любимым, а «огонь Любви довел меня до кипения». Желтый цвет, как объясняется в посвятительной декламации, – это цвет золота, что указывает на алхимию Совершенного Человека, который очищается до тех пор, пока сам не становится золотом. Одежда посвященного состоит из суфийской голубой мантии с капюшоном, окантованной желтой полосой. В сочетании эти два цвета дают зеленый – цвет посвящения и жизни, истины и бессмертия. «Парламент» был написан за сто семьдесят лет до образования таинственного Ордена Подвязки, который первоначально назывался Орденом св. Георгия.

Суфийский орден, который, как считается, Аттар основал и, по-видимому, сам же и развил, несомненно, под держивает традицию его способов концентрации. Этот орден многим напоминает другие суфийские ордена (тарикаты) и практикует упражнения, рассчитанные на то, чтобы их участники достигали и поддерживали гармонию со всем сотворенным. В «Парламенте птиц» описаны стадии развития суфия, через которые разные люди проходят в разной последовательности.

Удод (суфий) собирает птиц, олицетворяющих собой человечество, и предлагает им отправиться на поиски их таинственного Короля. Имя его Симург, и живет он на горе Каф. Сначала все птицы были взволнованы предложением обрести Короля, но потом каждая из них под разными предлогами стала отказываться от личного участия в этих поисках. Выслушав доводы каждой, удод рассказал притчу, показывающую бесполезность предпочтения того, что уже имеется или могло бы быть, тому, что должно быть. Вся поэма насыщена суфийскими образами, и правильное понимание этого произведения требует его детального изучения. На ее страницах можно встретить рассказы о перстне Соломона, о природе скрытого руководителя Хызра, анекдоты о древних мудрецах.

В конце концов удод говорит птицам, что в процессе поисков им придется пересечь семь долин. Первая из них называется Долиной Поисков. Здесь путешественнику угрожают всевозможные опасности, он должен отказаться от своих желаний. Затем следует Долина Любви. Это безграничная область, где искатель полностью поглощен стремлением найти Возлюбленного. Затем идет Долина Интуитивного Знания, в которой сердце непосредственно воспринимает свет Истины и начинает познавать Бога. В Долине Отрешенности путешественник освобождается от желаний и зависимостей.

В разговор удода с соловьем Аттар вкладывает мысль о никчемности экзальтированных мистиков, стремящихся к романтике ради романтики и возбуждающих себя страстным желанием. Такие люди погружаются в экстатические переживания и разрывают все связи с реальной жизнью.

«Тут выступил вперед пылкий соловей, снедаемый жаром страсти. В каждой его трели заиграли всевозможные смыслы великих тайн. Он так красноречиво говорил об этих тайнах, что остальные птицы умолкли.

– Я знаю тайны любви, – провозгласил соловей. – Всю ночь напролет я призываю любимую. Я сам обучаю тайнам; жалоба флейты и плач лютни звучат в моей песне. Это я привожу в движение Розу и заставляю волноваться сердца влюбленных. Я непрерывно раскрываю новые тайны, но каждая из них, подобно морским волнам, накатывается на меня новой печалью. Каждый, кто слышит меня, теряет разум от восторга, которого он раньше никогда не знал. Когда Роза надолго покидает меня, я постоянно плачу… Когда же она снова возвращается в этот мир Летом, я открываю свое сердце для радости. Не каждый знает тайны мои, но Роза их знает. Я думаю только о Розе; ничего я не желаю, кроме рубиновой Розы.

– Найти Симурга выше моих сил – соловью достаточно любви Розы. Только для меня она расцветает… Разве может соловей хоть одну ночь прожить без Возлюбленной?

– О беспечный, ты пленен внешностью! – воскликнул Удод. – Откажись от удовольствий, которые сулят тебе соблазнительные формы! Лицо ее похитило твой разум и изранило сердце шипами изменчивости. Она похитила тебя у самого тебя. Какой бы красивой ни была Роза, красота ее продлится лишь несколько дней. Ищущий совершенства отшатнулся бы с презрением от подобного непостоянства. Если ее улыбка и пробуждает твое желание, то только для того, чтобы печаль от расставания с ней непрестанно тебя терзала. Каждую Весну она потешается над тобой, оставаясь безучастной к твоей боли. Откажись и от Розы, и от красного цвета, несчастный!»

Комментируя этот отрывок, один учитель отмечает, что здесь Аттар имеет в виду не только экзальтированных мистиков, чей мистицизм ограничивается только экстатическим состоянием, но и подобных им людей. Такие люди часто испытывают вспышки несовершенной любви, оказывающей на них большое воздействие, но эти вспышки не могут возродить и преобразовать их до такой степени, чтобы сама их сущность претерпела изменения: «Очистить может только огонь любви, приноравливающий свой пламень к объекту обжига. Он сжигает основу и добела раскаляет ядро. Металл отделяется от породы и появляется Совершенный Человек, изменившийся настолько, что каждый аспект его жизни становится облагороженным. Преобразившись, он не становится другим, скорее обретает завершенность, отчего люди и считают его могущественным. Каждая струна его души очищается и поднимается на новую ступень совершенства, берет все более и более высокие ноты, звучит все точнее и проникновеннее, пробуждая в людях особое расположение, такого человека больше любят и больше ненавидят. Испытав свою судьбу, свое предназначение, он обретает бесконечную уверенность и признание, становясь совершенно равнодушным к тому, что его волновало прежде, когда он преследовал лишь тень открывшейся ему теперь сущности. Какими бы возвышенными ни казались ему его прежние переживания, они меркнут в сравнении с обретенной реальностью его измененного состояния».

Учитель (Адил Алими) предупреждает о том, что подобные перспективы вдохновят далеко не каждого. «Им не поверит материалист, против них выступит теолог, на них не обратит внимания мечтатель, их будет сторониться поверхностный мыслитель, отвергнет экзальтированный мистик, охотно примет, но неправильно поймет теоретик и подражатель суфиев. – Но, – продолжает он, – мы должны помнить о кодам ба кодам (шаг за шагом): Прежде чем насладиться пятой чашей, необходимо выпить первые четыре, каждая из которых восхитительна».

Искатель приходит к осознанию того, что вещи, независимо от того, новые они или старые, не имеют значения. То, что было уже изучено, теряет свою ценность. Путешественник все переживает заново. Он постигает разницу между традиционализмом, например, и реальностью, тенью которого тот является.

Пятая долина называется Долиной Объединения. Здесь Искатель осознает единство тех вещей и идей, которые раньше казались ему различными.

В Долине Изумления путешественник испытывает замешательство, и в тоже время находит любовь. Он начинает понимать знание не так, как прежде. Нечто, называемое любовью, заменяет собой знание.

Седьмая и последняя долина называется Долиной Смерти. В этой долине Искатель постигает тайну того, как отдельная «капля может быть поглощена океаном, оставаясь в то же время значимой. Так он находит свое “место”».

Аттар – это псевдоним поэта, означающий в переводе Химик или Парфюмер. Большинство историков считает, что он избрал это имя потому, что его отец владел аптекой, но суфийская традиция гласит, что в этом слове скрыт тайный смысл. Применив обычный способ расшифровки с помощью системы Абджад, известной почти любому человеку, знающему арабский или персидский языки, мы можем заменить буквы слова «Аттар» следующими цифрами:

А (айн) = 70

Та =9

Та =9

Алиф = 1

Ра = 200

Эти буквы необходимо привести в определенный порядок в соответствии с правилами семитской орфографии, как показано выше. Хисаб эль-Джамаль (обычный способ перестановки букв и цифр) является простейшей формой употребления системы Абджад, применявшейся во многих поэтических псевдонимах. При этом необходимо, прежде всего, сложить числовые значения букв (70 + 9 + 9 + 1+ 200), что дает в сумме число 289. Для получения нового «скрытого» трехбуквенного арабского корня следует (опять же в соответствии с обычными методами) разложить сумму на десятки, сотни и единицы:

289 = 200 + 80 + 9

Эти цифры соответствуют следующим буквам:

200 = Р; 80 = Ф;9=Т

Теперь необходимо найти по словарю те слова, которые соответствуют какой-либо комбинации из этих трех букв. Арабские словари составляются по корневой системе (обычно трехбуквенной), поэтому сделать это будет нетрудно.

Из трех полученных букв можно составить только такие корни: РФТ, РТФ, ФРТ, ФТР и ТФР.

Единственным корнем, значения которого связаны с религией, внутренними реалиями или инициациями, является ФТР.

Слово «Аттар» в зашифрованном виде передает концепцию ФТР, которая является указанием на учение Фаридуддина Аттара.

Аттар был одним из величайших суфийских учителей. Прежде чем рассматривать значения арабского корня ФТР, мы может кратко упомянуть об идеях Аттара. Суфизм – это образ мысли, представленный Аттаром и его последователями (включая и его ученика Руми) в религиозном формате. Такое мышление связано с ростом и органическим развитием человечества. Его достижение уподобляют наступлению дня после ночи, преломлению куска хлеба после долгого поста, интенсивной физической и ментальной деятельности, непреднамеренной, поскольку она является откликом на интуитивные импульсы.

Содержатся ли в корне ФТР нижеследующие значения: 1) религиозные ассоциации; 2) указания на связи между христианством и исламом (суфии называют себя не только мусульманами, но и эзотерическими христианами); 3) идея быстроты или непреднамеренного действия; 4) смиренность, дервишество; 5) сильное воздействие (идей или движений, которыми пользуются в дервишеских школах для подготовки суфиев); 6) «виноград» – суфийский поэтический термин, описывающий внутренний опыт; 7) нечто, пробивающееся из недр природы?

Все эти понятия передаются словами, образованными от корня ФТР и составляющими мозаику суфийского бытия. Теперь можно рассмотреть сам корень и его значения:

ФаТаР = раскалывать, расщеплять что-либо; выяснять, начинать; сотворять вещи (о Боге);

ФуТР = гриб (то, что пробивает себе путь наверх раскалыванием);

ФаТаРа = завтракать, разговляться;

ТаФаТТаР = разделить, разбить;

ИИД эльФиТР = праздник разговения;

ФиТРАТ = природная склонность, религиозное чувство, религия ислама (подчинение божественной воле);

ФаТИР = пресный хлеб; непреднамеренное или безрассудное действие; поспешность;

ФаТИРА = небольшая плоская лепешка, похожая на ту, которая употребляется для причастия;

ФАТиР = Создатель;

ФуТайюРи = бесполезный человек, пустой, тупой;

ФуТАР = тупая вещь, подобная тупому мечу.

Традиция приписывает Аттару изобретение особого суфийского упражнения, получившего название «Стоп!», упражнения для Остановки Времени. Это происходит, когда учитель в определенный момент приказывает ученикам прекратить всякое движение. Во время этой «остановки времени» он передает им свою бараку. Считается, что внезапное прекращение всех физических действий раскрывает сознание, способствуя особому ментальному развитию за счет той энергии, которую раньше расходовали мускулы.

В суфийских таблицах, как это ни странно, корень ФТР преобразовывается в корень КММ. Применяя систему Абджад, от этого корня можно получить в свою очередь слово КиФФ – Божественная остановка. Этой «Остановкой» называют упражнение «Стоп!», которым может руководить только обучающий мастер.

«Гриб», одно из второстепенных значений корня ФТР, наталкивает на интересные размышления. Во многом благодаря трудам мистера Р. Гордона Уоссона, стало известно, что в древние времена (а в очень многих местах и поныне) был широко распространен экстатический культ, основанный на употреблении в пищу галлюциногенных грибов.

Связано ли значение корня ФТР с этим культом? Да, но не совсем в том смысле, который сразу приходит в голову. ФТР – это действительно гриб, но не галлюциногенный, и мы располагаем двумя источниками, подтверждающими это. Во-первых, арабское слово, обозначающее специфический гриб такого рода, образовано от корня ГРБ. Слова, образованные от этого корня, указывают на странное воздействие таких грибов, а производные от корня ФТР – нет:

ГХаРаБа = уходить, уезжать, опухать (о глазах);

ГХаРаб = покидать свою страну, уезжать за границу;

ГХуРБ(ан) = место, в котором звезда скрывается за горизонтом; отсутствовать или быть далеко;

ГХаРуБ = быть неясным; то, что не очень хорошо понимают; становиться чужестранцем;

ГХаРаБ = уходить на Запад;

А-ГХРаБ = проявлять странность или неумеренность в словах или делах; неумеренно много смеяться; быстро бежать; заходить далеко вглубь страны;

ИСТа-ГХРаБ = считать что-либо странным, экстраординарным; также неумеренно много смеяться;

ГХаРБ = лезвие меча; слезы и т. д.;

ЭШ эль ГХуРАБ = поганка (дословно – «хлеб вороны, [пища] запутанного, темноты, всяческой странности»).

Второе интересное доказательство того, что суфии использовали корень ФТР для обозначения внутренних переживаний, вызываемых отнюдь не химическими средствами, содержится в одном отрывке из трудов, удачно именуемых Маст Каландар (дословно «опьяненный дервиш») который опровергает мнение о том, что галлюциногенные грибы могут вызывать мистические переживания, считая такое объяснение совершенно неверным.

Для начала приведем дословную выдержку из текста:

«Дабы не дать рассеяться рвению и сущности религиозного чувства, Творец предписал Влюбленным (суфиям), разговляться «виноградным соком», а в жертвенном хлебе тех, кто не достиг полного понимания, он оставил символ. Знай же, что просветленный суфий далек от щелей и трещин обмана, являющегося искажением, и подошел к тому другому (тайному) экстатическому переживанию: он был далек от поедания грибов и от их безумия был далек он. Он питается истинами, раскрывающимися на Пути целостности. Когда, наконец, после распространения (виноградной лозы), созрел виноград, и сок его дал вино, и появилась пища (после воздержания), тупым ятаганом странным образом вытесали Завершенного Человека. Но хлеб этот не оттуда, откуда они говорят, и не из-под дерева. Воистину, в этой сокрытости хлеба голодных и жаждущих раскрывается Истина Творения и только в ней может быть познан экстаз. Только покончив с трапезой, вкушает он свой напиток. Творец раскрывается как Открывающий».

Этот замечательный отрывок считали бредом сумасшедшего. Шейх Мауджи из Азамийя комментирует его на страницах своего произведения «Дуруд» (Рассказы):

«Существует некое ощущение, являющееся истинным пылом и связанное с любовью. Оно происходит из глубокой древности и необходимо человечеству. Признаки этого ощущения остаются и в кругах, отличных от суфийских, но теперь только в символической форме – ибо там есть Крест, однако у нас – Иисус. Искатель должен помнить о том, что существуют иллюзорные подобия чувств, напоминающие собой сумасшествие, но не то сумасшествие, которое имеют в виду суфии, как это сделал наш автор, говоря о себе (Маст Каландар). Истинное озарение приходит именно отсюда, из этого источника, начало которого мы называем вином от винограда, от лозы, от результата расщепления и схватывания. После периода воздержания от вина или хлеба, отрешения от привязанности, появляется сила, которая является формой Раскрытия. Она дает питание, которое не имеет аналогов в мире физических вещей».

Оригинальный отрывок, написанный на более или менее литературном персидском языке, объясняет нам, что именно пытался сделать «сумасшедший дервиш». Этот отрывок построен на употреблении слов, образованных от корня ФТР. Ни в каком переводе невозможно сохранить этот литературный прием. Так как в английском языке слова «раскалывать», «лепешка», «религиозное переживание» и т. д. образованы от разных корней, мы не можем передать почти жуткое ощущение, возникающее от использования автором одних и тех же звуков.

Вот пример: Йя барадар, Фатир аст тафаттари фитрат ва дхати фитрат…

В отрывке, состоящем из ста одиннадцати слов, производные от корня встречаются двадцать три раза! Нельзя сказать, что эти слова используются неправильно, но употребление многих из них столь необычно (можно было бы подобрать более употребимые слова для данного контекста), что нет никакого сомнения в том, что этот отрывок был написан для того, чтобы показать, что химические галлюциногены, получаемые из грибов, вызывают несомненные и тем не менее фальшивые переживания.

Наш мастер Джалалуддин Руми

Озаренным можно назвать того, чьи слова соответствуют его делам, Того, кто отрекается от обычных связей с этим миром.

Дхун-Нуя, Египтянин

Вся жизнь Мевляны (буквально: нашего мастера) Джалалуддина Руми, основателя Ордена Крутящихся дервишей, может служить подтверждением восточной поговорки: «Гиганты приходят из Афганистана и распространяют свое влияние на весь мир». Джалалуддин Руми – выходец из знатной семьи – родился в Бак-трии в начале XIII в. Он жил и учил в Икониуме (Руме), что на территории Малой Азии, еще до возникновения Оттоманской Империи, от трона которой он, как говорят, отказался. Его произведения, написанные на персидском языке, столь почитаются в Иране за поэтические и литературные достоинства, так же как за мистическое содержание, что их называют «Кораном на языке пехлеви». При этом их можно считать оппозиционными по отношению к шиизму, национальному культу Ирана, так как в них подвергается критике обособленность этого религиозного направления.

Среди арабов, а также мусульман Индии и Пакистана Руми почитается мистическим мастером высочайшего ранга, невзирая на то, что, по его утверждениям, учения Корана следует понимать в аллегорическом смысле, тогда как Коран в целом имеет семь различных смыслов. Влияние Руми едва ли можно измерить, но следы его воздействия можно обнаружить в литературных и философских произведениях различных школ. Даже доктор Джонсон, хорошо известный своими неблагосклонными высказываниями, сказал о Руми: «Он раскрывает перед странником секреты Пути Единения и снимает покровы с тайн Пути к Вечной Истине».

Менее чем через сто лет после смерти Руми в 1273 году, его произведения приобрели такую известность, что Чосер в некоторых своих работах ссылался на них, так же как и на учения духовного предшественника Руми – Аттара Химика (1150–1229/30). Даже при поверхностном обзоре многочисленных ссылок на арабские материалы в работах Чосера можно обнаружить суфийские влияния литературной школы Руми. Фраза из Чосера: «Когда бьют щенков, львы извлекают уроки», по сути, является почти дословным переводом арабской поговорки: Удхриб эль-калба ва йята аддаба эль-фахду («Побей собаку – научится вести себя лев»). Эта поговорка используется как тайный пароль Крутящихся дервишей. Чтобы ее правильно понять, надо знать игру слов, которая лежит в основе ее хождения среди дервишей. При написании этой фразы используют именно эти слова (собака и лев), но в устной речи применяются сходные по звучанию слова. Вместо того чтобы сказать «собака» (калб [k]), суфии говорят «сердце» (калб [q]), а вместо «льва» (фахд) – произносят «невнимательный» (фаХыз). Теперь смысл фразы изменяется: «Ударь сердце (суфийские упражнения), и невнимательный (ментальные способности) будет вести себя правильно».

С этого призыва начинаются «бьющие по сердцу» телодвижения, в которых дервиши ордена Мевлеви (Крутящиеся) используют физические стимулы и концентрацию.

Связь между «Кентерберийскими рассказами» как аллегорией внутреннего развития и «Парламентом птиц» Аттара заслуживает внимания. Профессор Скит напоминает нам, что у Чосера, как и у Аттара, в паломничестве принимает участие тридцать персонажей. Симург, по-персидски означает «тридцать птиц», поэтому метафора о тридцати паломниках, ищущих мистическую птицу Симург, в персидском произведении имеет смысл.[30] Однако в английском языке невозможно так же обыграть это число. Количество паломников, фигурирующих у Аттара, из-за требований рифмы сохраняет и Чосер, но в «Кентерберийских рассказах» оно уже лишено двойного значения. «Рассказ торговца индульгенциями» также можно найти у Аттара, а историю о грушевом дереве – в IV книге суфийского произведения Руми «Маснави».

Руми оказал значительное идейное и литературное влияние на Запад. Благодаря тому, что в наше время большинство его трудов было переведено на западные языки, это влияние еще более усилилось. Но если он «поистине является величайшим мистическим поэтом в истории человечества», как называет его профессор Арберри, то сами стихи Руми, в которые он вложил так много своих идей, можно по-настоящему оценить, только если читать их в оригинале. Однако идеи и методы, используемые Крутящимися дервишами и другими школами, испытавшими влияние Руми, не являются столь уж недоступными при условии, что человеку ясен способ изложения эзотерических истин.

Существуют три документа, по которым внешний мир может изучать деятельность Руми. Важнейшим произведением Руми является «Маснави-и-Манави» (Духовные двустишия»). Оно состоит из шести книг и отличается такой поэтичностью и силой воображения, что чтение его в оригинале вызывает странное и сложное чувство восторга в сознании слушателя.

Руми писал эту книгу сорок три года. Особое сплетение идей, формы и манеры изложения не позволяет рассматривать ее как чисто поэтическое произведение. Как отмечает профессор Николсон, любители традиционной поэзии не найдут здесь поэзию в привычном смысле. Мимо них пройдет воздействие особой формы искусства, созданной Руми с целью передачи понятий, не имеющих, как считает автор, аналогий в обычном человеческом опыте. Не обращать внимания на это замечательное достижение – все равно что пытаться ощутить вкус варенья заочно.

Уделяя чрезмерное внимание тонкой поэтичности в океане «Маснави», Николсон подчас отдает предпочтение формальным достоинствам стихов.

Вот что он пишет в своем введении к поэтическому сборнику («Избранное из Дивана Шамса Табризи», стр. XXXIX): «Поэтические достоинства «Маснави» необычайны, но читателям придется пробираться через нравоучительные басни, диалоги, толкования Корана, метафизические тонкости и моралистические увещевания прежде, чем случай выведет их на безупречную и изысканную песнь».

Для суфия, а может быть и для любого другого человека, эта книга звучит как голос из другого измерения, который в определенном смысле исходит из глубочайших тайников его я.

Воздействие на читателя «Маснави», как и любого другого суфийского произведения, будет зависеть от условий, в которых человек изучает эту книгу. Она содержит в себе шутки, притчи, диалоги, ссылки на более ранних учителей и упоминания об экстатогенных методах, представляя собой поразительный пример применения метода рассеивания, когда с помощью многопланового воздействия постепенно создается общая картина, с тем чтобы суфийское послание проникло в ум человека.

Как и все суфийские учителя, Руми частично приспосабливает это послание к тому окружению, в котором он работает. Сообщается, что он ввел танцы и круговые движения в качестве упражнений для своих учеников, которые, как большинство местных жителей в окружении Руми, отличались флегматичным темпераментом. Так называемая разнородность доктрин или деятельности, которая предписывается различными суфийскими учителями, в действительности является не более чем применением этого правила.

В своей обучающей системе Руми использовал объяснения и интеллектуальные упражнения, размышление и медитацию, действие и бездействие. Ментально-физическая активность Крутящихся дервишей, осуществляемая под аккомпанемент свирели, представляет собой особый метод, разработанный для того, чтобы помочь Искателю достичь гармонии с мистическим потоком, и с его помощью трансформировать себя. Все, что укладывается в рамки понимания духовно непреображенного человека, имеет свое значение и применение в рамках особого контекста суфизма, который, не будучи прожитым, остается невидимым. Руми пишет: «Молитва обладает формой, звуковым выражением и физической реальностью. Все, что может быть названо словом, имеет свой физический эквивалент, а каждой мысли соответствует определенное действие».

Несмотря на то, что Руми порой совершенно бескомпромиссен в некоторых вопросах, когда, например, заявляет, что независимо от своих внешних достижений обычный человек является незрелым в области мистицизма, одна из его подлинно суфийских характеристик выражается в том, что он почти за любым человеком оставляет возможность добиться определенных успехов в деле осуществления его предназначения.

Подобно многим другим суфиям, работающим в теологической атмосфере, Руми прежде всего начинает говорить со своими слушателями о религии. Он подчеркивает, что обычная эмоциональная религия в том виде, в каком ее понимают организованные институты, далека от истины. Завеса Света, порожденная самодовольным благочестием, более опасна, чем Завеса Тьмы, которую создает в уме человека порок. Понимание приходит только через любовь, его нельзя насаждать различными организационными методами.

С его точки зрения, ранние религиозные учителя знали истину. Но их последователи, за малым исключением, организовывали ее поиск таким образом, что практически исключали возможность достижения озарения. Эта задача требует нового подхода к вопросам религии, и Руми целиком выносит этот вопрос за рамки привычных способов решения. Он далек от того, чтобы подвергать догму изучению или аргументации. Он говорит, что истинная религия не имеет ничего общего с человеческими представлениями о ней. Отсюда следует, что исследование догм совершенно бесполезно. «В этом мире, – говорит он, – не существует подобий тому, что называют Престолом (Бога), Книгой, ангелами или Днем воскресения». Используемые по необходимости сравнения дают только грубое представление о вещах совершенно иного характера.

В сборнике своих высказываний и мыслей под названием «В нем то, что в нем» («Фихи ма фихи»), который является своеобразным суфийским учебником, Руми идет еще дальше Он говорит, что человечество проходит через три стадии. На первой стадии люди поклоняются чему угодно – мужчине, женщине, деньгам, детям, земле или камням. Добившись некоторого прогресса, они начинают поклоняться Богу. В конце концов человек уже не говорит: «Я поклоняюсь Богу» или «Я не поклоняюсь Богу». Он достиг последней стадии.

Для того чтобы приблизиться к суфийскому пути, искателю необходимо понять, что в основном он представляет собой, как сказали бы сегодня, замес из обусловленности: фиксированные идеи и предубеждения, а также в немалой степени автоматические реакции, сформировавшиеся в результате чужих влияний. Человек лишен той свободы, которой, как ему кажется, он обладает. Прежде всего, ему нужно отказаться от убеждения, что он уже понимает что-либо, он должен попытаться приблизиться к реальному пониманию. Но человека научили, что он все может понять с помощью одного и того же способа – процесса логического мышления, и это обучение чрезвычайно мешает ему.

«Если вы пользуетесь в своей жизни методами, с помощью которых воспитывали вас самих, и придерживаетесь этих методов только потому, что они достались вам по наследству, вы ведете себя нелогично».

Понимание религии и того, чему учили великие религиозные учителя, – только часть суфизма. Суфизм использует терминологию обычной религии, но весьма особым образом, что всегда приводило в ярость святош. Если обобщить, суфии считают, что вера любого религиозного учителя, в особенности сама его жизнь, символизирует собой один из аспектов того Пути, единым выражением которого является суфизм. Иисус внутри вас, пишет Руми, ищите его поддержки. Но не пытайтесь с помощью своего внутреннего Моисея, лелеять нужду Фараона.

Когда Руми говорит, что путь Иисуса состоял в том, чтобы выносить уединение и преодолевать вожделения, он тем самым описывает метод, в котором суфии видят символическое выражение различных религиозных путей. Путь Мухаммеда был другим, он выражался в том, чтобы жить в обществе среди обычных людей. Руми пишет: «Иди путем Мухаммеда, а если не можешь – стань на путь христианства». Это отнюдь не означает, что Руми приглашает избрать одну из этих религий. Он указывает на методы, с помощью которых Искатель может достичь завершенности, той завершенности, которая приходит через понимание сущности путей Иисуса и Мухаммеда.

Точно так же, когда суфий говорит о Боге, он не имеет в виду то божество, которое соответствует представлениям человека, воспитанного в рамках теологической концепции. Подобное божество принимают набожные и отвергают атеисты. Фактически все это является отказом или принятием того, что предлагают людям схоластицизм и духовенство. Бог суфиев не имеет никакого отношения к этой полемике, т. к. они считают, что божественное познается только в результате индивидуального опыта.

Это не означает, что суфии предлагают отказаться от развития способности к логическому мышлению. Руми поясняет, что интеллект весьма важен, но он должен знать свое место. Если вам нужна одежда, вы отправляетесь к портному. Интеллект подсказывает вам, какого именно портного следует выбрать, однако после этого интеллект отстраняется. Вам придется полностью положиться на вашего портного, то есть поверить в то, что он закончит работу должным образом. «Логика, – говорит мастер, – приводит больного к врачу, после чего пациент должен довериться доктору».

Но хорошо натасканный материалист, хотя и заявляет, будто открыт для того, что может сообщить ему мистик, будет все же не в состоянии вместить всю истину. Он никогда не поверит ей. Истина не имеет основания, как в материализме, так и в логике. Из этого следует, что мистик работает на нескольких различных уровнях, а материалист – только на одном. Их контакт приведет к тому, что суфий даже покажется материалисту непоследовательным. Если сегодня он скажет нечто иное, чем то, что заявлял вчера, он предстанет лжецом. Ситуация, в которой они преследуют разные цели, по меньшей мере, лишит их всякой возможности взаимопонимания.

Руми замечает: «Те, кто не понимают той или иной вещи, заявляют, что данная вещь для них бесполезна. Рука и инструмент подобны кремню и стали. Попробуйте ударить кремнем о землю, разве от этого появится искра?» Одна из причин того, что суфии не проповедуют свое учение публично, имеет очень простое объяснение: обусловленные религиозные люди или материалисты не поймут их:

Королевский сокол сел на развалины дома, где обитали совы. Они решили, что сокол прилетел для того, чтобы изгнать их из жилища и самому захватить его. Сокол сказал: «Эти развалины могут казаться прекрасным местом для вас, я же предпочитаю сидеть на руке Короля». Тут некоторые из сов закричали: «Не верьте ему, он хитростью хочет завладеть нашим домом».

Притчи и иллюстрации, подобные этой, очень широко используются суфиями, и Руми был поистине мастером иносказаний.

Чтобы донести до ума одну и ту же мысль, мастеру приходится облекать ее в разные формы. Будучи выраженной особым образом, идея, как считают суфии, преодолевает завесу обусловленности и проникает в человеческий ум. Поскольку несуфии имеют так мало общего с суфиями, последним необходимо использовать основные элементы, присущие каждому человеку, которые еще не совсем уничтожены различными проявлениями все той же обусловленности. Именно эти элементы лежат в основе суфийского развития. Из них важнейшим и самым постоянным является любовь. Только любви под силу поднять человека и все человечество на уровень завершенности.

«Человечество чувствует свою незавершенность, томится желанием и страждет удовлетворить свое желание через различные виды деятельности и амбиции. Но только в любви оно сможет обрести завершенность».

Однако любовь – дело серьезное, она находится в тесной взаимосвязи с озарением. Эти факторы усиливают друг друга. Сила огня просветления слишком велика, чтобы выдержать его во всей полноте.

«Огонь печи может оказаться слишком сильным, чтобы воспользоваться его теплом, а более слабое пламя лампы может дать именно столько тепла, сколько вам необходимо».

Каждый, кто достиг определенной степени искушенности в каком-то аспекте своей персональной жизни, думает, что сможет найти путь к озарению самостоятельно. Суфии отрицают это и спрашивают, каким образом человек может найти что-либо, если он не знает, что это такое. Руми пишет: «Все стали золотоискателями, но, даже наткнувшись на золото, не узнают его. Если не знаешь, как распознавать золото – присоединись к мудрецу».

Зачастую обычный человек, думая, что уже приближается к просветлению, видит только его отражение. Свет может упасть на стену. Стена, в этом случае, будучи радушной хозяйкой, принимает его у себя, как гостя. «Не привязывайся к кирпичам стены, ищи вечный первозданный свет».

«Для того чтобы нагреть воду, между ней и огнем должен находиться посредник – сосуд».

Как может Искатель осуществить свою задачу и стать на верный путь? Прежде всего, он не должен отказываться от жизни и работы в миру. Руми учит, что не надо оставлять работу, так как «сокровище, которое вы ищете, может дать вам только она». Этим отчасти объясняется то, что все суфии должны иметь какую-то конструктивную профессию. Работа, однако, означает не только простой труд или даже социально приемлемое творчество. Она включает в себя и работу над собой, алхимию, с помощью которой человек достигает совершенства: «Благодаря присутствию знающего человека шерсть превращается в ковер, а земля становится дворцом. Присутствие духовного человека приводит к подобным же превращениям».

Поначалу мудрый человек ставит искателя в позицию ведомого. Но как только это становится возможным, учитель отпускает ученика, который отныне обретает мудрого человека внутри себя и продолжает работу над собой. В суфизме, как и везде, можно встретить немало ложных учителей. Вследствие этого суфии сталкиваются с довольно странным положением, когда ложный учитель может показаться настоящим (т. к. он делает все, чтобы соответствовать представлениям ученика об учителе), а настоящий суфий часто кажется неподготовленному и неспособному к различению искателю вовсе не таким, какими должны быть суфии.

Руми предостерегает: «Не суди о суфиях по тем признакам, которые для тебя очевидны, друг мой. До коих пор ты будешь, подобно ребенку, тянуться за орехами и изюмом?»

Фальшивый учитель будет уделять большое внимание внешним вещам, он знает, как убедить искателя в том, что он великий человек, что он понимает его и может открыть ему большие тайны. У суфия есть свои тайны, но он должен сделать так, чтобы тайны эти развивались в самом ученике. Суфизм – это то, что случается с человеком, а не то, что ему дают. Ложный учитель будет все время пытаться удерживать около себя своих последователей, он никогда не скажет им, что они проходят подготовку, которая должна закончиться как можно быстрее, чтобы они сами смогли испытать свое развитие и продолжать свой путь как завершенные люди.

Обращаясь к схоласту, теологу и последователю ложного учителя, Руми говорит: «Когда вы перестанете поклоняться кувшину и любить его? Когда вы начнете искать воду?» Люди судят о вещах по их внешнему виду. «Никогда не забывай о разнице между цветом самого вина и цветом содержащего его сосуда».

Идя по пути саморазвития, Суфий должен выполнять все его рутинные требования, не упуская ни одной детали, иначе простое сосредоточение на чем-либо одном приведет к нарушению равновесия, а следовательно – к потере. Разные люди могут развиваться с разной скоростью. Руми говорит, что одни понимают все, прочитав только строчку. Другие все поймут, если окажутся участниками события. Способность к пониманию развивается параллельно духовному прогрессу человека.

Размышления Руми включают в себя некоторые поразительные идеи, призванные помочь Искателю в понимании того, что он временно отдален от истинной реальности, хотя ему самому может казаться, что обычная жизнь целиком выражает всю реальность. Суфии считают, что все, что мы видим, чувствуем и переживаем в обычной жизни, является всего лишь частью великого Целого. Некоторых измерений мы можем достичь только в результате усилий. Они реальны, как реальна подводная часть айсберга, но в обычных условиях воспринять их невозможно. Опять-таки, подобно невидимой части айсберга, скрытая реальность значительно превосходит все самые смелые о ней предположения поверхностного исследователя.

Для того чтобы объяснить это, Руми использует несколько аналогий. Одной из наиболее замечательных является его теория действия. Он говорит, что существуют всесторонняя и индивидуальная деятельность. В обычном мире чувств мы привыкли замечать только индивидуальную деятельность. Предположим, что несколько человек делают палатку. Одни шьют, другие готовят веревки, третьи сплетают их. Все вместе они занимаются всесторонней деятельностью, хотя каждый из них занят своим индивидуальным делом. Если иметь в виду изготовление палатки, то важной следует считать всестороннюю деятельность целой группы.

В определенных случаях, продолжает Руми, жизнь следует рассматривать одновременно как целое и как некую отдельную часть. Достижение гармонии с целым, то есть со всесторонней деятельностью жизни, является чрезвычайно важным на пути к озарению.

Постепенно, по мере того как суфий накапливает все больше опыта, он начинает приводить свое мышление в соответствие с этими направлениями. Прежде, до своего мистического опыта, он либо насмехался над религией, либо имел совершенно неверные представления о природе этого опыта, особенно об учителе и Пути. Руми предлагает ему размышления, предназначенные для преодоления слишком сильного влияния некоторых идей, распространенных среди несведущих. Человек ждет, что ему преподнесут золотой ключик. Однако некоторые люди развиваются быстрее других. Путешествующий во тьме все же путешествует. Ученик может обучаться, даже не подозревая об этом, и тогда отсутствие видимого прогресса будет его угнетать. Руми напоминает ему, что зимой дерево накапливает питательные вещества. Люди могут считать, что оно бездействует, так как они не видят никаких событий, но весной они вдруг замечают появление почек. Вот сейчас оно работает, думают они. Есть время собирать и время расходовать. Это возвращает нас к учению о том, что «озарение должно приходить постепенно, иначе оно сокрушит нас».

Суфии используют схоластические приемы очень дозировано и постепенно заменяют их эзотерической подготовкой. Это необходимо делать, учитывая способности ученика. Наш учитель напоминает, что инструменты ювелира в руках сапожника подобны семенам, брошенным в песок, и что дать инструменты сапожника крестьянину – все равно, что предложить собаке ягоды, а ослу – кость.

Отношение к обычным условностям жизни подвергается пересмотру. Внутренняя жажда человека рассматривается не как фрейдистская потребность, а как естественный инструмент, присущий уму и предназначенный для того, чтобы помочь ему обрести истину. Руми учит, что в действительности люди сами не знают, чего они хотят. Их внутренняя жажда проявляется в сотнях желаний, которые они считают своими потребностями. Как показывает опыт, эти желания не отражают того, что им на самом деле хочется, потому что после их осуществления жажда все же остается. Руми отнесся бы к Фрейду как к человеку, одержимому одним из вторичных проявлений этой великой жажды, а не как к исследователю, установившему ее истинные причины.

Опять-таки один и тот же человек может казаться кому-то злым, а кому-то – добрым. Это объясняется тем, что в умах одних людей прочно засела идея неприятия, а в умах других обосновалась концепция доброты. «Крючок и рыба неразлучны».

Суфий сначала развивает в себе способность отрешаться, затем способность переживать рассматриваемый предмет, а не только смотреть на него со стороны. Чтобы сделать это, учитель советует ему размышлять над словами Руми: «Когда голодный и сытый смотрят на кусок хлеба, они видят разные вещи».

Если человек столь не подготовлен, что на него воздействуют его собственные предубеждения, он не может надеяться на большие успехи. Руми концентрирует внимание на необходимости развития должного контроля, то есть такого контроля, который достигается через опыт, а не через обычные теории добра и зла, правильного и неправильного. Последнее относится к сфере слов: «Сами по себе слова не имеют никакого значения. К вам приходит гость, вы оказываете ему радушный прием и говорите несколько добрых слов. Он счастлив. Другому же человеку вы отпускаете грубое словечко, и он тут же обижается. Могут ли несколько слов действительно означать счастье и печаль? Все это факторы второстепенного значения, не имеющие отношения к реальности. Они воздействуют только на слабых людей».

С помощью упражнений ученик развивает в себе способность по-новому видеть вещи. В любой ситуации он начинает вести себя и реагировать по-другому, не так, как ему было свойственно прежде. Теперь он постигает более глубокий смысл таких, например, советов: «Бери жемчуг, а не раковину. Не в каждой раковине можно найти жемчужину. Гора во много раз больше рубина». То, что кажется обычному человеку почти банальным, пусть даже это прозвучит как прописная истина, вдруг становится полным смысла для суфия, обнаруживающего в скрытых глубинах этой вещи связь с тем, что он называет «иным» – с определяющим фактором, который является истинным предметом его поисков. То, что может показаться обычному человеку камнем, говорит Руми, развивая эту тему, для познавшего – жемчужина.

Теперь Искатель получает проблеск ускользающего духовного опыта. Если он подходит к работе творчески, он достигает стадии, на которой его иногда будет посещать вдохновение, но отнюдь не в любое время. Если он подвержен экстатическим переживаниям, он обнаружит, что радостное, полное смысла ощущение совершенства приходит ненадолго и не подвластно его контролю. Тайна защищает себя: «Концентрируйся на духовности сколько хочешь – она обойдет тебя, если ты ее недостоин. Пиши о ней, гордись ею, толкуй ее – она не принесет тебе никакой пользы и «улетит» от тебя. Но если духовность увидит твою сосредоточенность, то, подобно прирученной птице, сядет на твою раскрытую ладонь. Разве станет павлин сидеть в неподходящем месте?»

Только оказавшись за пределами этой стадии развития, суфий сможет передать другим кое-что из тайн пути. Если он попытается сделать это раньше, «птица улетит».

В этом вопросе также необходимо поддерживать хрупкое равновесие между диаметрально противоположными вещами, иначе все усилия могут оказаться напрасными. Руми отмечает, что сеть, которой является ваш ум, не очень прочна. Ее необходимо приспособить так, чтобы она могла удержать добычу. Если сеть порвется, от нее не будет пользы. Сеть может разорваться и от слишком большой любви, и от слишком большого противодействия, «не практикуй ни того, ни другого».

С пробуждением в человеке внутренней жизни начинают работать пять внутренних чувств. Неосязаемая пища, о которой говорит Руми, начинает проявлять свои питательные свойства. Внутренние чувства в некотором смысле напоминают физические, но не больше, «чем медь напоминает золото».

Так как разные люди обладают разными способностями, суфии на этой стадии в некоторых отношениях являются уже развитыми, а в некоторых – нет. Для определенных внутренних способностей и особых качеств характерно гармоничное и параллельное развитие. При этом человек может быть подвержен перемене настроений, но это не такие изменчивые эмоциональные состояния, которые испытывают неразвитые люди. Настроение в данном случае становится частью реальной личности, а на смену грубым обычным эмоциям приходит чередование и взаимодействие эмоций высшего порядка, причем низшие эмоции считаются всего лишь их отражением.

Суфийская концепция мудрости и невежества теперь изменяется. Руми формулирует ее таким образом: «Если бы человек стал мудрецом и полностью избавился от невежества, эта мудрость разрушила бы его. Следовательно, невежество похвально, ибо оно обеспечивает непрерывное существование. Чередуясь с мудростью, невежество с ней сотрудничает, подобно тому, как день и ночь дополняют друг друга».

Совместная работа противоположностей – еще одна важная тема в суфизме. Когда внешне противоположные вещи примиряются, личность становится не только совершенной, но и выходит за рамки знакомых нам человеческих возможностей. Приблизительно это состояние можно описать, сказав, что человек становится безмерно могущественным. Что именно это означает и как это происходит, можно узнать только из личного опыта – обычные слова здесь бессильны. Говоря в другом месте о книгах, Руми напоминает нам: «Книга суфиев – это не чернота букв, а белизна чистого сердца».

Теперь суфий приобретает особую проницательность, которая отождествляется с развитием безошибочной интуиции. Он начинает настолько чувствовать знание, что способен, например, при чтении книги отличать истину от вымысла, реальный замысел автора от других элементов. Подобная способность представляет угрозу прежде всего для имитаторов, называющих себя суфиями, так как настоящий суфий видит их насквозь. Чувство равновесия суфия подсказывает ему, в какой степени подражатель может быть полезен для суфизма. Руми затрагивает функцию имитаторов в «Маснави», и это учение неуклонно передается суфийскими учителями, когда они обнаруживают, что ученик достиг соответствующей стадии: «Подражатель подобен каналу. Сам он не пьет, но может напоить жаждущего».

По мере продвижения суфия, он все более отчетливо понимает всю огромную сложность и даже опасность этого пути, которая возникает, если идущий по нему забудет о методах, которые вырабатывались веками. «Маснави», используя басню, так описывает эту стадию опыта: «Лев проник в хлев, съел быка, которого он там нашел, и остался сидеть на его месте. В хлеву было темно, и когда хозяин туда вошел, чтобы проверить, все ли в порядке, он начал ощупью искать своего быка. Его руки коснулись тела льва. Лев подумал: «Если бы здесь было светло, он умер бы от страха. Он гладит меня только потому, что принимает за своего быка». Если относиться к этому яркому отрывку как к обычному рассказу, можно подумать, что он описывает глупцов, сующихся туда, где опасаются ходить даже ангелы.

Понимание истинного смысла необъяснимых событий в мире является еще одним результатом суфийского развития. Почему, например, определенные фазы мистической подготовки отнимают у одних людей больше времени, чем у других, хотя они примерно с одинаковым старанием исполняют одни и те же предписания. Руми иллюстрирует постижение одного из аспектов жизни, который затуманивает всю полноту проявлений действительности и рисует перед нами неверную картину целого. «Двое нищих подошли к дверям дома. Одному сразу же дали кусок хлеба, и он ушел. Другого заставили ждать. Почему? Первый нищий не очень понравился хозяевам и получил кусок черствого хлеба. Второй должен был подождать, пока для него испекут свежий хлеб». Этот рассказ иллюстрирует мысль, которая часто всплывает в суфийском учении: в любом событии присутствует хотя бы один незнакомый нам момент. Тем не менее мы все же формируем свои суждения на основе неполных данных. Неудивительно поэтому, что среди непосвященных развивается и распространяется подобно сорняку «зашоренное» видение.

В одном из стихов Руми говорит: «Вы принадлежите миру измерений, но пришли вы оттуда, где нет никаких измерений. Закройте первую лавку, откройте ту, вторую».

Вся жизнь и творение начинают восприниматься неофитом в каком-то новом свете – всесторонне. В «Маснави» говорится, что «мастер скрыт в своей мастерской», скрыт своей работой, которая соткала завесу вокруг него. Мастерская – это место видения; все, что вне ее – место тьмы.

Позиция суфия как человека, обладающего большей проницательностью в делах этого мира и более ясно видящего целое (которое может противоречить частностям), открывает перед ним огромные возможности потенциального могущества. Но воспользоваться этим могуществом он сможет, только если будет находиться в тесной связи с остальным творением: в первую очередь – с другими суфиями, затем – с человечеством и, наконец, со всем сотворенным. Его способности и само его бытие связаны с новым видом отношений. К нему приходят люди и он понимает, что даже те, кто пришел поглумиться, вполне возможно пришли чему-нибудь научиться, а не просто доказать свое превосходство. Очень многие события он воспринимает как некое взаимодействие вопросов и ответов. Посещение мудреца он рассматривает как вопрос – «научишь меня?» Голод может, по сути, быть вопросом или просьбой – «дайте мне еды». Воздержание от еды может быть ответом, причем отрицательным. Руми заканчивает этот отрывок словами о том, что ответ глупцу – молчание.

Он может передать часть своего мистического опыта определенным людям – отдельным ученикам, прошлый опыт которых подготовил их к такому развитию. Иногда это делается с помощью совместных упражнений по сосредоточению (таджалли), выполнение которых может развиться в настоящий мистический опыт. Руми говорил своим ученикам: «Сначала озарение приходит к вам от адептов. Это имитация. Но когда оно начинает приходить часто, это уже постижение истины». На многих стадиях суфийского развития часто кажется, что суфий не замечает переживаний других или в каком-либо ином отношении находится в отрыве от общества. Связано это с тем, что он заглянул в истинный смысл ситуации, частично скрытый от остальных внешними ее проявлениями. Он действует самым наилучшим образом, хотя и не всегда может объяснить, почему он сказал или поступил именно так.

В «Фихи ма фихи» Джалалуддин иллюстрирует именно такую ситуацию. Пьяный человек увидел короля, проезжавшего мимо на очень дорогой лошади, и не очень благоприятно отозвался о ней. Король был рассержен и велел привести его к себе. Человек дал такое объяснение: «Там на крыше в это время стоял пьяный. Я — это не он, так как пьяного здесь больше нет». Король был доволен ответом и наградил его». И пьяница, и трезвый человек – это один и тот же суфий. Находясь в контакте с истинной реальностью, он поступил определенным образом, в результате чего получил награду. Он также выполнил определенную задачу, объяснив королю, что люди не всегда могут отвечать за свои поступки. И еще, он дал королю возможность совершить доброе дело.

Спелый виноград уже не станет неспелым, и человеческую эволюцию невозможно повернуть вспять. Но этот процесс можно направлять, или ему могут создавать препятствия люди, не знающие, что такое подлинная интуиция. Так суфийское учение может подвергнуться искажениям, а адептам могут помешать, если они позволят себе стать слишком доступными для профанов. Что же касается проповедования суфийского учения тем, кто лишен его, Руми, как и другие суфийские учителя, готов сделать им общее приглашение:

Пока еще светит внутренняя лампа драгоценных самоцветов,

Поспеши подрезать фитиль и долить масла.

Однако Руми единодушен с учителями, отказывающимися обсуждать учение с каждым праздным вопрошателем: «Отведите лошадей в место, где нет травы, и они подвергнут сомнению ценность этого места, каким бы оно ни было».

Суфии противостоят чистым интеллектуалам и схоластическим философам отчасти потому, что считают, что обучение ума навязчивому и однонаправленному мышлению вредит не только уму того, кого таким образом обучают, но и всем другим умам. Точно так же суфийское учение резко критикует тех, кто все сводит к интуиции или аскетической подготовке. Руми настаивает на гармоническом равновесии всех способностей человека.

Единство ума и интуиции, приводящее к просветлению и развитию человека, что и является целью суфия, всегда основывается на любви – постоянная тема произведений Руми, и выразить ее лучше, чем это сделал он своим творчеством, может только живая атмосфера настоящей суфийской школы. Интеллектуализм имеет дело с осязаемыми вещами, а суфизм – и с ощутимыми, и с внутренними. В то время как наука и схоластицизм постоянно сужают свои рамки в стремлении заниматься все более узкими областями, суфизм продолжает охватывать каждое свидетельство великой, лежащей в основе всего истины, где бы она ни находилась.

Эта сила ассимиляции и способность привлекать символы, истории и идеи из подспудного суфийского потока, способствовала немалому ажиотажу в среде сторонних комментаторов (даже на Востоке), дав им повод для развлечений. Источник какого-то рассказа они отследили в Индии, происхождение некой идеи вывели из Греции, а то или иное упражнение, как оказалось, было позаимствовано у шаманов. Предвкушая неземное удовольствие, они положили эти «открытия» на свои письменные столы, чтобы вооружиться ими для праведной борьбы, в которой будут противостоять, разумеется, только друг другу и никому больше. Прочитав «Маснави» и «Фихи ма фихи», можно ощутить ни с чем не сравнимую обстановку суфийской школы, но многие поверхностные люди считают, что эти произведения только запутывают человека, будучи хаотичными и слишком вольно написанными.

Следует отметить, однако, что эти книги не более чем руководства, которые необходимо использовать в неразрывной связи с живым суфийским учением и практикой – работой, мышлением, жизнью и искусством. Даже комментатор, признавший, что суфийская атмосфера создается умышленно, и повторивший в печати отчет суфия на эту тему, при личном общении обнаружил свое полное замешательство в отношении всего вопроса. Следует также добавить, что сам он считал себя суфием, не принадлежа ни к одному из путей. Сегодня, под влиянием таких людей, изучение суфизма на Западе, переживающее большой подъем, становится мало по малу более суфийским, хотя в этом плане предстоит сделать еще многое. Одной из последних причуд Запада стал «суфий-интеллектуал».

Суфизм, конечно, полностью располагает собственной технической терминологией, и стихи Руми изобилуют как знакомыми, так и особыми вариантами первоначальных посвятительных терминов. Например, в своей третьей большой книге «Диван Шамса Табризи» он описывает некоторые концепции ума и деятельности, которые проецируются на тайных встречах дервишей. Изложенное в экстатических стихах учение о бытии суфия в «мысли и действии» передается способом, специально изобретенным для его передачи:

Присоединись к братству, стань подобен им – почувствуешь радость реальной жизни. Пройдись по разрушенной улице и посмотри на смятенных (владельцев «развалин»). Выпей чашу чувств, чтобы не чувствовать стыда (самосознания). Закрой оба глаза, чтобы ты мог видеть внутренним взором. Раскрой руки своего я, если ищешь объятий. Разбей земляного идола, чтобы увидеть лица идолов. Зачем ради большого приданого жениться на старухе – за три лепешки в рабство себя продавать, зачем?

Друг вернется к ночи; не бери в рот ни еды, ни питья и ты вкусишь пищу рта. Кружись в компании доброго Кравчего – войди в Круг, Долго ли ты будешь кружиться (вокруг этого)? Тебе предлагают – забудь об этой жизни, положись на милость Пастыря… Останови все свои мысли, кроме одной – о создателе мысли, /думать о «жизни» лучше, чем думать о хлебе. Почему ты спишь в тюрьме, когда вокруг простор божьей земли? Отбрось спутанные мысли – увидишь скрытый ответ. Молчи и овладеешь языком бессмертия. Забудь о «жизни» и «мире» – увидишь Жизнь Мира.

Хотя реальность бытия суфия нельзя оценить посредством более ограниченных критериев логического мышления, эту поэму можно считать собранием основных факторов метода Руми. Он утверждает действительное существование общества, посвятившего себя реальности, по отношению к которой видимая реальность является только бледной копией. Это знание приходит благодаря контактам с другими, участию в групповой деятельности, а также личным усилиям и мышлению. Истинно фундаментальное достигается только после того, как определенные способы мышления направлены в конструктивное русло. Искатель должен «раскрыть руки» навстречу объятию, а не пассивно ожидать пока ему что-нибудь дадут. «Старуха» – вся совокупность переживаний этого мира, являющихся только отражением высшей реальности, а она (реальность) превосходит все наши представления об истине. Люди продают свои потенциальные возможности за «три лепешки» обычной жизни.

Друг придет к ночи – т. е. придет, когда воцарится покой, и автоматическое мышление не будет возбуждать человека. Еда – особая пища суфия, отличается от обычной еды, при этом она особым образом питает человеческое существо. Человечество кружит вокруг реальности, в системе, которая не является реальной. Оно должно войти в этот круг вместо кружения по его периметру. Истинная осознанность находится в таком же отношении к тому, что мы считаем осознанностью, как сто жизней – к одной. Определенные черты знакомой нам жизни, такие как хищничество, эгоизм и многие другие качества, препятствующие развитию, необходимо уравновесить доброкачественными элементами.

Размышление, а не шаблонное мышление, и есть нужный метод. Необходимо размышлять о всей жизни в целом, а не только о ее частных аспектах. Человек напоминает собой того, кто мог бы обойти всю землю, но вместо этого заснул в тюрьме. Путаница, вызванная неуместным интеллектуализмом, скрывает истину. Молчание – это подготовка к речи, реальной речи. Внутренняя жизнь мира достигается путем игнорирования фрагментарности, подразумеваемой обычными представлениями о «жизни» и «мире».

После смерти Руми в 1273 году главой Ордена Мевлеви стал его сын Бахауддин. При жизни Руми окружали люди всех вероисповеданий, и в последний путь его тоже пришли проводить люди самого разного толка.

Одного христианина спросили, почему он так горько рыдает на похоронах мусульманского учителя. Его ответ выражает суфийскую идею о возвращении учения и непрерывной передаче духовной деятельности: «Мы почитаем его как Моисея, Давида и Иисуса нашего времени. Все мы его последователи и ученики».

Жизнь Руми демонстрирует центральный для суфизма фактор: сочетание передаваемого знания и личного просветления. Его род происходил от Абу Бакра, товарища Мухаммеда, а его отец был связан узами родства с Хорезмшахами. Джалалуддин родился в Балхе, в центре древнего учения, в 1207 году. Согласно преданию, суфийские мистики предсказали ему большое будущее. Поддавшись влиянию могущественных схоластов, владыка Балха ополчился против суфиев, и особенно против своего родственника, отца Руми. По приказу шаха один из суфийских учителей был даже утоплен в Аму-Дарье. Эти события послужили предзнаменованием монгольского нашествия, во время которого на поле боя пал глава суфиев Наджмуддин (Величайший). Он был основателем Ордена Кубрави, тесно связанного с развитием Руми.

Разорение Центральной Азии ордами Чингисхана привело к распылению туркестанских суфиев. Вместе со своим маленьким сыном отец Руми прибыл в Нишапур, где они встретили другого великого учителя, принадлежавшего к тому же суфийскому потоку, поэта Аттара, который благословил ребенка и «одухотворил» его, передав Джалалуддину суфийскую бараку. Он подарил мальчику копию своей поэмы «Асрар-наме» («Книга тайн»), написанную в стихах.

Суфийское предание гласит, что поскольку современные ему суфийские учителя были убеждены в высоком духовном потенциале юного Руми, их забота о его безопасности и развитии послужила причиной дальнейших странствий группы беженцев. Они покинули Нишапур, провожаемые пророческими словами Аттара: «Этот мальчик зажжет для мира огонь божественного восторга». Нишапуру не суждено было уцелеть. Аттар, подобно Наджмуддину, ждал своей участи мученика, которая постигла его вскоре после этого.

Суфийская группа, возглавляемая едва опрерившимся юнцом, прибыла в Багдад, где стало известно о полном разгроме и разрушении Балха и гибели его жителей. Они путешествовали еще несколько лет, совершив за это время паломничество в Мекку, а затем отправились на север, в Сирию и Малую Азию, посещая по дороге суфийские центры.

Центральная Азия содрогалась под безжалостными ударами монголов. Казалось, что мусульманская цивилизация доживает последние дни своей почти шестисотлетней истории.

В конце концов отец Руми осел поблизости от Коньи, связанной с именем св. Павла, и там основал свой центр. В то время город находился под властью сельджуков, и шах пригласил отца Джалалу-ддина обосноваться там. Тот принял официальный религиозный пост и продолжал посвящать сына в суфийские тайны.

Кроме того, Джалалуддин вступил в контакт с Величайшим Мастером, поэтом и учителем Ибн аль-Араби из Испании, который примерно в это же время находился в Багдаде. Эта связь была установлена с помощью одного из учителей Руми Бурханудина, прибывшего в сельджукские владения вскоре после смерти отца Руми. Став Джалалуддину учителем вместо отца, Бурханудин вместе с ним посетил Дамаск и Алеппо.

Руми было около сорока лет, когда он начал полуоткрыто распространять свое мистическое учение.[31] Таинственный дервиш «Солнце веры Табриза» был вдохновителем множества его прекрасных стихов, а также тех методов и форм, в которых его учению предназначено было сохраниться в Ордене Мевлеви. Исполнив свою работу, этот дервиш исчез через три года и больше о нем уже никто ничего не слышал.

Сын Руми считал этого «посланца неведомого мира» самим Хызром, таинственным патроном и руководителем суфиев, который появляется, и затем, передав свое послание, исчезает из поля видимости людей с обычными восприятиями.

Именно в этот период Руми и стал поэтом. Хотя его и считают одним из величайших персидских поэтов, поэзия для него была только вторичным продуктом. Он считал ее не более чем отражением истины – той необъятной внутренней реальности, которую он называет любовью. Он писал, что истинная любовь молчалива, ее невозможно выразить словами. Несмотря на то, что его поэзия была призвана воздействовать на людей тем способом, который можно назвать только магическим, сам Руми никогда не позволял себе быть сбитым с толку и отождествлять ее с гораздо более великой сущностью, слабым отражением которой она являлась. Вместе с тем, он считал ее мостом, с помощью которого можно было связать то, что он «реально чувствовал», с тем, что он мог сделать для других.

Применяя суфийский метод перспективного видения проблемы, порой даже ценой разрушения глубоко укоренившихся мнений, Руми берет на себя роль критика поэзии. Он говорит, что люди приходят к нему, и он их любит. Чувствуя, что он должен им что-то дать, чтобы привести их к пониманию, он дает им стихи. Каким бы великим поэтом он ни был, поэзия предназначена для них, а не для него. «В конце концов, какое мне дело до стихов?» – говорит Руми. Для того чтобы довести до сознания людей свое послание, Джалалуддин категорически заявляет, что для поэзии у него нет времени, так как он всецело поглощен истинной реальностью. Такое осмелился бы сказать только великий поэт, пользующийся высочайшим признанием у своих современников. Он говорит, что поэзия – единственная пища, к которой его гости согласятся притронуться, «и потому он, как добрый хозяин, потчует их этими яствами».

Суфий никогда не должен мириться с существованием каких бы то ни было преград между своими учениками и тем, чему он их учит. Отсюда слова Руми о подчиненной роли поэзии по отношению к реальному поиску. То, что он хотел передать, было за пределами поэзии. Подобная точка зрения может шокировать людей, привыкших считать, что нет ничего более тонкого, чем поэтическое выражение. Но именно на такое воздействие и рассчитаны подобные заявления, потому что только так можно освободить ум от привязанностей к второстепенным вещам, «идолам».

Унаследовав место отца, Руми стал передавать свое мистическое учение с помощью искусства. На собраниях дервишей использовались танцы, стихи и музыка. С ними чередовались ментальные и физические упражнения, предназначенные для того, чтобы помочь уму осознать свои собственные потенциальные возможности, используя тему гармонии. Гармоническое развитие средствами самой гармонии – так можно охарактеризовать, то, что практиковал Руми.

Изучая те из его идей, которые стали для них доступны из посторонних источников, многие иностранные наблюдатели были поставлены в тупик. Один из них ссылается на его «совершенно не восточную идею о том, что женщина является не какой-то игрушкой, а лучом божества».

Одно из стихотворений Руми из «Дивана Шамса Табризи» вызвало определенное замешательство среди буквалистов. В нем содержится мысль о том, что Руми исследовал все старые и новые формы религии и пришел к выводу, что истину следует искать в сознании самого человека, а не в деятельности внешних организаций. Это станет особенно ясным, если мы поймем, что «исследование» этих религий, как считают суфии, осуществляется особым образом. Суфию необязательно в буквальном смысле слова путешествовать по разным странам для того, чтобы изучать различные религии и брать от них то, что можно. Точно так же ему не надо читать книги по теологии и изучать различные толкования, сравнивая их друг с другом. «Путешествия» и «исследования» других идей происходят в нем самом. Объясняется это убеждением суфия в том, что, подобно человеку, искушенному в том или ином деле, он обладает внутренним чувством, которое служит ему мерилом для оценки истинности религиозных систем. Выражаясь более специфично, можно сказать, что подойти к метафизическому объекту с помощью обычных методов исследования было бы немыслимо сложно. Любой, кто скажет суфию: «Читал ли ты книгу такого-то по такому-то вопросу?» – подойдет к проблеме неверно. Суфию важна не книга, и не автор, а реальность того, о чем говорит человек или написано в книге. Для того чтобы оценить человека или его учение, суфию необходимо только снять пробу с образца, но образец этот должен быть точным. Другими словами, этот образец должен находиться в тесной связи с сущностным фактором, лежащим в основе исследуемого учения. Например, ученик, еще не полностью постигший систему, которой он следует, не смог бы передать суфию достаточно данных о ней, чтобы тот смог ее оценить.

В этом стихотворении Руми говорит об установлении связи с различными религиями и о своем отношении к ним:

Я исследовал Крест и христиан от начала и до конца. Его не было на Кресте. Я отправился в индуистский храм и в древнюю пагоду, но и там не было следов его. Я взобрался на горные возвышенности Терата и Кандагара. Я искал. Не было его ни в горах, ни в низинах. Решившись, я взошел на гору Каф, но и там я нашел только обиталище птицы «Анка». Я отправился в Каабу. Его не было там. Я вопросил о нем Ибн Сину, но тот, кого я искал, не вмещался в философию Авиценны… Тогда я заглянул в свое сердце. Там я увидел его, нигде больше его не было…

Слово «он» (которое в оригинале можно понимать как он, она или оно) означает истинную реальность. Суфий вечен, когда он говорит об «опьянении», «винограде» или «сердце», он делает это по необходимости, но на самом деле эти слова настолько приблизительно передают смысл того, что он хочет донести, что они выглядят, как пародия. Именно это и выразил Руми в следующем стихе:

Прежде, чем в этом мире появился сад, виноградная лоза и виноград,

Наши души уже были опьяненье вином бессмертия.

На ранней стадии передачи (знания) суфию иногда приходится обращаться к вещам этого мира как к аналогам вещей иного порядка, и в этом Руми очень строго следует стандартной суфийской формуле. Но чтобы научиться ходить самостоятельно, больной должен отбросить костыли. Способ подачи материала в произведениях Руми обладает особой ценностью для искателя, потому что вышеупомянутый принцип там выражен значительно яснее, чем в большинстве работ, доступных вне суфийских школ. Если некоторые поверхностные ордена приучают своих последователей к повторяющимся стимулам, топчутся на месте, вместо того, чтобы восходить по лестнице развития, и не могут отбросить «костыли», то вины Джалалуддина Руми в том нет.

Ибн аль-Араби: величайший шейх

Грешному и порочному я могу показаться злым,

но для добрых – милосерден я.

Мирза Хан. Ансари

Суфий Ибн аль-Араби, которого арабы называют «Величайшим Учителем», был одним из тех, кто оказал наиболее сильное метафизическое влияние как на мусульманский, так и на христианский миры. Он был потомком Хатима эль-Таи, который до сих пор считается самым щедрым человеком среди арабов. О нем упоминал Фитцджеральд в своих «Рубайят»: «Пусть Хатим Таи кричит: “Ужин”, – не обращайте на него внимания!»

Испания находилась под властью арабов уже более четырехсот лет, когда в 1164 г. в Мурсии родился Ибн аль-Араби. Его называли также и «Андалузцем», и смело можно сказать, что он был одним из величайших испанцев всех времен. Считается, что он подарил миру непревзойденные образцы любовной поэзии, и что ни одному суфию не удалось оказать столь сильное воздействие на ортодоксальных теологов внутренним смыслом своей работы и всей своей жизнью, как это сделал Ибн аль-Араби.

Его отец находился в контакте с великим Абдул-Кадиром Джилани[32] – Султаном Друзей (1077–1166), именно это, согласно его биографам, и сыграло свою решающую роль в его становлении как суфия. Считается даже, что Ибн аль-Араби родился в результате духовного влияния Абдул-Кадира, предсказавшего, что он будет человеком выдающихся дарований.

Его отец был решительно настроен на то, чтобы дать ему самое лучшее образование, которое только можно было получить в мавританской Испании того времени – цитадели просвещения, почти не знавшей себе равных. В Лиссабоне Ибн аль-Араби изучал законоведение и мусульманскую теологию. Затем, будучи еще мальчиком, он отправился в Севилью, где под руководством величайших ученых века занялся изучением Корана и хадисов. В Кордове он посещал школу великого шейха эль-Шаррата и весьма преуспел в юриспруденции.

Уже в это время Ибн аль-Араби проявил интеллектуальные способности, которые далеко превосходили уровень интеллектуального развития его современников, несмотря на то, что многие из них принадлежали к наследственной интеллектуальной элите, просвещенность которой была чем-то вроде притчей во языцех в Средние Века. Несмотря на суровую дисциплину, царившую в академических школах, юный Ибн аль-Араби почти все свободное время проводил с суфиями и уже тогда начал писать стихи.

Он прожил в Севилье тридцать лет. Его поэзия и красноречие завоевали ему самый высокий авторитет не только в просвещенной Испании, но и в Марокко, также одного из центров культурной жизни.

В определенном смысле Ибн аль-Араби напоминал Аль-Газали (1058–1111). Он также родился в суфийской семье и призван был оказать влияние на западную мысль. Он, как и Газали, считался непревзойденным знатоком мусульманской традиции. Но если Газали сначала занимался схоластической наукой и только потом, найдя ее недостаточной, и будучи уже на вершине славы, обратился к суфизму, то Ибн аль-Араби благодаря человеческим контактам и поэзии поддерживал постоянную связь с суфийским потоком. Газали примирил суфизм с Исламом, доказав схоластам, что суфизм не ересь, а внутренний смысл религии. Миссия Ибн аль-Араби состояла в том, чтобы создать суфийскую литературу и пробудить интерес к ее изучению, таким образом он помог людям почувствовать дух суфизма и, независимо от своей культурной подоплеки, открыть для себя суфиев через само их существование и деятельность.

Красноречивым примером того, как работал этот процесс можно считать комментарий выдающегося ученого, профессора Р. А. Николсона, который перевел труд Ибн аль-Араби «Толкователь желаний». Вот что он написал по этому поводу:

«Это правда, что некоторые стихи невозможно отличить от обычных любовных песен, а что касается большой части текста, то позиция современников автора, отказывавшихся верить в их эзотерический смысл, естественна и понятна; с другой стороны, есть много отрывков явно мистического содержания, поясняющих все остальное. Скептики, лишенные проницательности, заслужили нашу благодарность, т. к. заставили Ибн аль-Араби проинформировать их. Можно с уверенностью сказать, что без его пояснений даже наиболее благожелательно настроенные читатели едва ли смогли бы увидеть тот скрытый смысл, который его фантастическая изобретательность вложила в арабские касыды».[33]

Большинство произведений Ибн аль-Араби и сегодня остаются непонятыми всеми, кроме суфиев. Некоторые из этих произведений адресованы тем, кто способен к восприятию древней мифологии и ориентируется в ее понятийной системе. Другие, связанные с христианством, служат путеводной нитью для людей, воспитанных в христианской среде. Третьи знакомят людей с суфийским путем, используя язык любовной поэзии. Ни один отдельный индивид не смог бы понять все его творчество, пользуясь одними только схоластическими, религиозными, романтическими или интеллектуальными методами, и это подводит нас к пониманию другого аспекта его деятельности, намек на которую содержится в его имени.

Согласно суфийскому преданию миссия Ибн аль-Араби заключалась в «рассеивании» (по-арабски нашр от корня НШР) суфийского знания в современном мире, связывая его с уже существующими в этом мире традициями. Смысл рассеивания вполне оправдан и находится в полном соответствии с суфийским мышлением. Поскольку суфийский термин, передающий идею рассеивания (НШР), употреблялся тогда не очень широко, Ибн аль-Ара-би использовал альтернативное слово. В Испании его называли Ибн Сарака, «Сын маленькой пилы». Слово «сарака», образованное от корня СР К, используется для альтернативного названия пилы, образованного от корня НШР. Самыми распространенными производными от корня НШР являются слова: «публикация, распространение», а также «распиливание». В одном из значений это слово можно понимать, как «возрождение». Мухиуддин – а это было собственным именем Араби – означает «воскреситель веры».[34]

Толкуя значение корня НШР буквально, как это было свойственно большинству ученых, даже такой авторитетный историк, как Ибн аль-Аббар, сделал вывод, что отец Ибн аль-Араби был плотником. Он мог быть «плотником» только во второстепенном смысле этого слова, который тоже признавался суфиями, использовавшими определенные профессиональные термины для обозначения своих встреч. Они делали это для того, чтобы как-то объяснить посторонним причину сбора в одном месте большого числа людей, отвлекая, таким образом, от себя подозрение в какой бы то ни было заговорщической деятельности.

Некоторые отдельно взятые высказывания Ибн аль-Араби, поражают.

Так в своей работе «Грани мудрости» он пишет, что не надо пытаться увидеть Бога в какой-нибудь нематериальной форме. «Нет ничего совершеннее, чем видеть Бога в женщине». Суфии считают, что любовная поэзия; как и многое другое, способна адекватно отразить последовательное познание божественного, одновременно выполняя и многие другие функции. Каждое суфийское переживание отличается бесконечной глубиной и качественным разнообразием. Только обычные люди считают, что слово однозначно, и видят в том или ином переживании только малое количество одинаково эффективных и целостных смысловых оттенков. Хотя люди, чуждые суфийскому образу мысли, признают сложность и многогранность бытия, они часто забывают об этом, когда сталкиваются с суфийскими материалами. В лучшем случае они могут согласиться с тем, что то или иное высказывание можно понять как аллегорию, но и этой аллегории они будут искать лишь какой-то один, альтернативный смысл.

Обращаясь к теологам, привыкшим буквально истолковывать все, что имеет отношение к религии, Ибн аль-Араби прямо говорит, что «ангелы – это силы, скрытые в способностях и органах человека». Цель суфия – активизировать эти органы.

Не приняв во внимание отличие формулировки от опыта, Данте[35] позаимствовал литературные произведения Ибн аль-Араби и кристаллизовал их в единственно возможном, современном ему формате. Сделав это, он попросту лишил послание Ибн аль-Араби его суфийской силы и обеспечил профессора Асина наглядным примером того, что с современной точки зрения является попросту пиратством. В отличие от Данте, Раймунд Ауллий также воспользовался трудами Ибн аль-Араби, но в дополнении к ним подчеркнул важность суфийских упражнений как необходимого ингредиента для совершенствования суфийских переживаний.

Ибн аль-Араби, обучавшийся под руководством испанской женщины-суфия Фатимы бинт Валийа, несомненно, подвергся особым психологическим состояниям, которые культивируют суфии. Он неоднократно упоминает о них. Некоторые из его работ были написаны в состоянии транса и смысл их стал ясен самому Ибн аль-Араби только спустя определенное время после их написания. В возрасте тридцати семи лет он посетил Сеуту, где находилась школа знаменитого Ибн Сабаина (советника императора Священной Римской Империи Фридриха). Там у него было странное видение или сон, который был истолкован известным ученым. Этот мудрец сказал: «Невообразимо… Если этот человек в Сеуте, им может быть только недавно прибывший молодой испанец».

Источником его вдохновения были грезы, но сознание Ибн аль-Араби не утрачивало при этом своей активности. Используя эту суфийскую способность, он мог связать скрытые глубины ума с высшей реальностью, которая, как он объяснял, лежит в основе всех видимых событий знакомого нам мира.

В своем учении он подчеркивал важность именно такого применения данных способностей, неизвестных большинству людей и принимаемых многими за обычный оккультизм для легковерных. Ибн аль-Араби писал: «Человек должен контролировать свое мышление и во сне. Развитие такого рода бдительности позволит человеку ознакомиться с промежуточными измерениями и будет ему весьма полезным. Каждый должен упорно работать, чтобы обрести эту чрезвычайно ценную способность».[36]

Попытки толковать Ибн аль-Араби с той или иной застывшей точки зрения совершенно безнадежны. Его учения исходят из внутренних переживаний и затем выражаются в особой форме, которая сама по себе выполняет особую функцию. В тех случаях, когда его стихи несут двойной смысл – а многие из его стихотворений именно таковы – Ибн аль-Араби старается не только передать оба эти смысла, но и подтвердить действенность каждого. В тех же случаях, где он пользуется ранее известным языком, употреблявшимся до него другими авторами, он делает это отнюдь не для того, чтобы воздать должное посторонним влияниям. Он, таким образом, обращается к людям на знакомом им языке, являющемся частью их культурного наследия. Некоторые стихи Ибн аль-Араби как бы переходят друг в друга: он начинает развивать какую-либо тему в одном стихотворении, а заканчивает в другом. Он делал это сознательно, для того чтобы помешать автоматическим ассоциативным процессам увести читателя в сторону и доставить ему обычное наслаждение; Ибн аль-Араби учил людей, а не развлекал их.

Для Ибн аль-Араби, так же как и для всех суфиев, Мухаммед – идеал Совершенного Человека. Здесь необходимо отметить, что именно в данном контексте означает «Мухаммед». Ибн аль-Араби говорит об этом более открыто, чем другие. Существуют две версии Мухаммеда. Одна из них имеет в виду человека, жившего в Мекке и в Медине, другая – вечного Мухаммеда. Ибн аль-Араби говорит именно об этом последнем. Этот Мухаммед отождествляется со всеми пророками, в том числе и с Иисусом, что побуждало людей, воспитанных в христианской культуре, объявлять Ибн аль-Араби и даже всех суфиев тайными христианами. Суфии же говорят о том, что все люди, исполнявшие в свое время одну и ту же функцию, были в некотором смысле одним и тем же человеком. По-арабски они называли эту тождественность хакикат-аль-Мухаммедийа («Реальностью Мухаммеда»).

Джили, в своем классическом суфийском труде «Совершенный человек», объясняет, как эта реальность воплощается среди людей. Он пытается описать наиболее важный фактор, показывая многогранность того, что мы считаем человеческой индивидуальностью. Мухаммед, например, в переводе с арабского означает Хвалимый. Другое имя, в действительности являющееся описанием одной из его функций, переводится как «Отец аль-Касима». Имя «Абдаллах» означает буквально – «Раб Бога». Имена выражают качества или функции. Воплощение является второстепенным фактором: «Его называют по-разному, каждая эпоха дает ему имя, соответствующее той форме, в которой он появляется в это время… Когда в нем видят

Мухаммеда, он – Мухаммед, когда же его видят в другой форме, он принимает имя этой формы».

Это не теория перевоплощения, каким бы ни было сходство между этими двумя концепциями. Сущностная реальность, активизирующая человека, которого зовут Мухаммед или как-нибудь по-другому, должна называться каким-то именем в соответствии с требованием окружения. Суфии считают, что те, кто отождествили эту суфийскую идею с доктриной Плотина о Логосе, подходили с исторических позиций к объективной реальности. Суфии не скопировали учение о Логосе, хотя доктрина Логоса и Реальность Мухаммеда имеют общий источник. В конечном итоге информацию об этом, как и обо всем остальном, суфий черпает непосредственно из своего личного опыта, а не из литературных источников, представляющих собой одну из манифестаций подобного опыта. Суфии упорно избегают ловушек исторического подхода к тем или иным вопросам, поскольку люди, угодившие в эту ловушку, предполагают, что не существует никакого внутреннего источника знания и вынуждены полагаться на литературу и внешнее вдохновение. Справедливости ради, следует отметить, что некоторые западные исследователи суфизма, подчеркивая сходство тех или иных внешних деталей, терминологии или совпадение дат, предупреждали не спешить с выводом, будто это само по себе доказывает факт передачи сущностных идей.

Ибн аль-Араби приводил в замешательство ученых, потому что был конформистом в религии, как его называли в исламе, оставаясь при этом эзотериком во внутренней жизни. Как и все суфии, он утверждал, что между любой формальной религией и внутренним пониманием этой религии существует последовательная, постоянная и вполне приемлемая взаимосвязь, ведущая к озарению человека. Естественно, что теологи не могли согласиться с этими идеями, ибо их собственный авторитет покоился на более или менее статичных факторах, историческом материале и использовании логической аргументации.

Несмотря на то, что Ибн аль-Араби любили все суфии и у него было очень много последователей среди самых разных людей, а его личную жизнь можно считать образцом высокой морали, он, несомненно, представлял собой угрозу формальному обществу. Подобно Газали, он обладал интеллектуальными способностями, намного превосходившими способности почти всех его обычных современников. Менее всего заботясь о том, чтобы с помощью своих дарований обеспечить себе высокое место в схоластической науке, Ибн аль-Араби, как и многие другие суфии, считал сильный интеллект лишь первой стадией на пути к чему-то несравненно большему. Если вы не встречали в жизни таких людей и не убеждались на деле в их скромности, такая точка зрения могла бы показаться верхом высокомерия.

Многие люди симпатизировали ему, но не осмеливались поддерживать, так как их деятельность проходила на внешнем плане, а Ибн аль-Араби работал на внутреннем. Сохранилось письменное свидетельство того что один уважаемый богослов заявил: «Я нисколько не сомневаюсь в том, что Мухиуддин (Ибн аль-Араби) отъявленный лжец. Он – глава еретиков и закоренелых суфиев». Однако великий теолог Камалудин Замлакани как-то воскликнул: «Сколь невежественны те, кто противостоит шейху Ибн аль-Араби. Его возвышенные рассуждения и драгоценные произведения слишком сложны для их понимания».

Приведем еще один известный случай. Как-то раз знаменитый учитель шейх Изедин ибн Абдесалам проводил с группой учеников занятия по религиозному праву. Во время дискуссии между собравшимися разгорелся спор по поводу того, кого следует считать лицемерными еретиками. Один из присутствующих процитировал в качестве яркого примера высказывания Ибн аль-Араби. Учитель не стал опровергать это утверждение. Позже, обедая с учителем, Салахуддин, ставший впоследствии шейхом ислама, спросил его, кто, по его мнению, является величайшим мудрецом века:

«“Что тебе до этого? Ешь!” – ответил учитель. Я понял, что он знает, перестал есть и стал заклинать его именем Бога назвать этого человека. Он улыбнулся и сказал: “Это шейх Мухиуддин Ибн аль-Араби”. Я был так потрясен этими словами, что на какое-то время лишился дара речи. Шейх спросил, что со мной происходит. Я сказал: “Я удивился потому, что только сегодня утром какой-то человек назвал его еретиком, и вы ничего не сказали ему на это, а теперь вы называете Ибн аль-Араби Столпом века, величайшим из людей и учителем мира”. “Но ведь это было на встрече с учеными-правоведами”, – ответил он».

Больше всего нареканий вызвал поистине удивительный сборник любовных песен Ибн аль-Араби, известный под названием «Толкователь желаний». Эти стихи столь возвышенны, многозначны и полны такими фантастическими образами, что их воздействие на читателя иначе как магическим не назовешь. Для суфия они олицетворяют собой плоды наивысших достижений в развитии человеческого сознания. Справедливости ради добавим, что Д. Б. Макдональд считает излияния Ибн аль-Араби «странной беспорядочной смесью теософии и метафизических парадоксов, во многом такой же, как теософия наших дней».

Для ученых одним из важнейших моментов, связанных с «Толкователем желаний», является то обстоятельство, что сохранились комментарии автора к этому произведению, в которых он поясняет, как можно совместить его систему образов с ортодоксальным исламом. Все это можно понять, только зная историю создания книги.

В 1202 году Ибн аль-Араби решил совершить паломничество. Затратив некоторое время на путешествие по северной Африке, он прибыл в Мекку, где встретил группу эмигрантов-мистиков из Персии, радушно принявших его в свою компанию, несмотря на то что в Египте его обвиняли не только в ереси, но, кажется, и вообще во всех смертных грехах. Дело дошло до того, что только по счастливой случайности ему удалось избежать смерти от руки покушавшегося на него фанатика.

Главу этой группы звали Мукинуддин. У него была прекрасная дочь по имени Низам, отличавшаяся набожностью и сведущая в религиозном праве. Духовные переживания Ибн аль-Араби в Мекке и символическое описание пути мистика были выражены в стихах, посвященных этой девушке. Ибн аль-Араби осознал, что человеческая красота связана с божественной реальностью, поэтому ему удалось написать стихи, в которых он не только воспел совершенство девушки, но и соответствующим образом передал идею высшей реальности. Ортодоксальному духовенству не дано видеть подобную связь, поэтому они были глубоко возмущены. Сторонники поэта, зачастую безуспешно, пытались донести до сознания людей идею, что истинная реальность может быть выражена сразу несколькими различными способами. Они ссылались на то, что Ибн аль-Араби приводил мифы и легенды, а также традиционные исторические материалы для описания скрытых в них эзотерических истин, делая это в развлекательной форме. Но во времена Ибн аль-Араби, так же как и сегодня, очень немногие понимали, что один и тот же фактор может обладать многими различными смыслами. В лучшем случае обычный человек способен допустить, что «прекрасная женщина – это божественное произведение искусства». Он не в состоянии одновременно воспринимать красоту женщины и божество. В этом заключается суть проблемы, связанной с суфийской точкой зрения.

Вследствие этого «Толкователь желаний» внешне выглядит как сборник эротической поэзии. Прибыв в Алеппо – оплот ортодоксального духовенства Сирии, – Ибн аль-Араби обнаружил, что мусульманские богословы называют его просто притворщиком, который пытается выставить свою эротическую поэзию в более выгодном свете, приписывая ей некий скрытый смысл. Он немедленно начал работать над комментариями к своему произведению для того, чтобы его работа оказалась в фокусе ортодоксальных мыслителей. В результате ученые были полностью удовлетворены, поскольку автор своими пояснениями поддержал их собственное видение религиозного закона. Но суфии видели в «Толкователе» и третье значение. Применяя знакомую терминологию, Ибн аль-Араби показывал им, что поверхностные вещи тоже могут быть истинными, и что любовь человека имеет несомненную ценность, но и то, и другое служит завесой для истинной реальности или является ее производным.

Именно к этой внутренней реальности он нас отсылает, когда признает правомочность различных проявлений формального мышления, но настаивает на истине, которая от всего этого отличается и все превосходит. Вот как профессор Николсон перевел одно из его стихотворений, которое больше всего шокировало святош, полагавших, что путем спасения идут именно они:

Мое сердце может принять любую форму:

Для монаха оно станет монастырем,

для идолов – храмом,

Пастбищем – для газелей,

Каабой – для правоверного,

Оно может стать свитком Торы и Кораном.

Любовь – моя вера;

куда бы ни сворачивали ее верблюды,

Одной только любви я поклоняюсь и в нее верю!

Романтически настроенный человек может подумать, что знакомая ему, поддающаяся определениям любовь, с которой его ум автоматически связывает эти слова, и подразумевается Величайшим

Шейхом в этом стихотворении. Для суфия же это суфизм, и обычная «любовь» является всего лишь ограниченным фрагментом, за пределы которого обычный человек при обычных обстоятельствах никогда не выходит.

Аль-Газали из Персии

Слова, используемые для обозначения «состояний»

в суфизме, передают всего лишь приблизительный смысл.

Калабадхи

В тот период, когда норманны укрепляли свои владения в Британии и Сицилии, а на Запад через завоеванную арабами Испанию и Италию проникало все больше мусульманских знаний, империи ислама было менее пятисот лет. Высшее духовенство, запрещенное в исламе и тем не менее обладавшее огромной властью, отчаянно пыталось примирить методы греческой философии с Кораном и традициями Пророка. Пользуясь схоластическими методами толкования религии, эти диалектики оказались неспособны доказать свою правоту с помощью интеллекта. Распространение знаний помогло обществу перерасти рамки формальной диалектики. Прекрасные экономические условия послужили причиной появления многочисленной интеллигенции, которую уже не удовлетворяли догматические аргументы или заявления о том, что «государство должно быть правым». Государством был ислам. Казалось, что ислам распадается на части.

В это время молодой перс из Мешхеда по имени Мухаммед аль-Газали («Прядильщик»), с ранних лет оставшийся сиротой и воспитанный суфиями, проходил обучение в Центральной Азии. Ему суждено было совершить два очень важных дела, в результате чего и христианство и ислам приобрели некоторые черты, сохраняемые ими по сей день.

Ортодоксальный ислам противопоставлял себя суфизму, который он рассматривал как попытку игнорировать закон и заменить его личным опытом реального смысла религии, что было весьма еретической идеей. Мухаммед аль-Газали оказался единственным человеком, способным примирить ислам с интеллектуализмом и, по словам профессора Хитти, «доказать в конечном итоге правоту направления Ашарийа, сделав его положения определяющими для всего ислама». Этот еретик добился таких успехов в своей деятельности, став, фактически, отцом мусульманской церкви, что даже наиболее ортодоксальные деятели до сих пор, называют его высшим академическим титулом «Довод Ислама».

Не прошло и пятидесяти лет после появления его трудов, как они уже активно влияли на иудейскую и христианскую схоластическую мысль. Он не только блестяще предвосхитил идеи «Священной войны» и «Пути паломника» Джона Баньяна, но и повлиял на Рамона Марти, Фому Аквинского, Паскаля и многих других, более современных мыслителей.

Такие произведения, как «Опровержение философов», «Алхимия счастья» и «Ниша света», содержащие в себе многие идеи Мухаммеда аль-Газали, по-прежнему усердно изучаются.

Многие авторы отмечают, что Абу-Хамид Мухаммед аль-Газали, которого в средневековой Европе называли Альгазаль, взялся ответить на вопросы, которые христианские теологи с чувством признательности оставили решать мусульманским мыслителям, и ответил на них. Профессор Хитти назвал его ответы «мистико-психологическими», ответами суфия. Узаконенное положение суфизма и признание его многими мусульманскими богословами внутренним содержанием ислама есть прямое следствие деятельности Газали.

Идеи, переданные Газали своим последователям и оказавшие влияние на доминиканцев, св. Фому Аквинского и св. Франциска Ассизского, на каждого из них – весьма разное, немало озадачили западных исследователей мистицизма. Замешательство в их стане длится и по сей день. С точки зрения Суфиев, учение Газали отчетливо проявило себя, хотя и с разными акцентами, как в деятельности склонных к интеллектуализму доминиканцев, так и в деятельности интуитивных францисканцев. Его влияние, разделившееся на два потока вследствие обработки и специализации только на одном суфийском методе в отрыве от остальных, столь очевидно, что даже если не знать об источнике вдохновения вышеназванных христианских учителей, можно без труда распознать в этом суфийский поток.

Эвелин Андерхилл («Мистицизм») удалось установить внутреннее единство внешне различных направлений этих двух христианских школ. Явно ничего не зная о суфийских влияниях на христианский мистицизм, она сумела подметить, что в основе деятельности и доминиканцев, и францисканцев лежит созерцание, «поэтому они и могли объяснять средневековому миру великие духовные традиции прошлого».

Используя суфийскую концепцию о том, что все проявления религиозной и психологической деятельности по своей природе идентичны и представляют собой непрерывную традицию, которая может быть продолжена определенными людьми, Газали нашел позицию, с которой он смог представить и мистицизм, и теологию, не выходя за рамки их внутреннего содержания. Делая это, он смог наглядно показать внутреннюю реальность религии и философии таким доступным образом, что это вызвало отклик у последователей всех религий. В результате, при всем уважении к его работам, многие ошибочно предполагали, что он пытался синтезировать религию. Христианский теолог доктор Август Толук относился к его деятельности именно так, при этом считая, что его произведения вполне приемлемы для христиан. Заметки Толука по этому вопросу достойны внимания, как яркий пример мышления по принципу «ощупывания слона в темноте». Он так и не смог поверить в то, что у всех подлинных метафизических учений есть единый источник, в результате чего вынужден был объяснять различными влияниями извне разные аспекты деятельности одного и того же учителя.

«Все доброе, ценное и возвышенное, чего достигла его великая душа, он посвятил мухаммеданству, украсив учение Корана такими познаниями и благочестием, что в такой форме, как я думаю, его могут принять и христиане. Он осторожно приспособил к мухаммеданской теологии все лучшее в философии Аристотеля или в суфийском мистицизме. В каждой школе он искал то, что могло бы пролить свет на тайны религии и увеличить ее славу, а его искренняя набожность и высокая добросовестность придали всем его произведениям торжественную величественность».

Вряд ли что-нибудь сможет поколебать уверенность философствующего наблюдателя в том, что все, что он изучает, представляет собой смесь разных вещей.

В то время как считалось, что лишь немногие богословы способны были правильно цитировать предания о Пророке, да и то не раньше, чем становились седобородыми мужами, Газали уже в тридцать три года получил пост профессора в знаменитой багдадской академии Низамийя. Его интеллектуальные способности были столь высоки, что его считали непревзойденным знатоком ислама. Истинной задачей обучения Газали считал не накопление информации, а стимулирование внутреннего сознания, а это было слишком смелой идеей для схоластов его времени. Он разработал эту теорию в своей работе «Возрождение богословских наук». Подобно Руми, начавшему говорить об ограниченности поэзии только после того, как он сам стал великим поэтом, Газали позволил себе показать схоластицизм в его истинном свете только после того, как выучил наизусть более трехсот тысяч хадисов и стал Доводом Ислама.

Его интеллектуальные способности счастливо сочетались с беспокойным умом, что побуждало его, как он сам об этом пишет в автобиографических записках, с самой ранней юности неутомимо исследовать каждую догму или учение, с которым он сталкивался.

Еще в период преподавания Газали пришел к выводу, что каноническое право (он написал несколько авторитетных исследований по этому вопросу) не может служить подлинной основой реальности, и впал в скепсис.

Оставив свой пост, Газали провел двенадцать лет (традиционный срок для дервиша) в странствиях и размышлениях, обратившись к своему суфийскому воспитанию за ответами, которые он не мог найти в обычном мире.

Он признается, что был эгоистом и страстно желал признания и восхищения со стороны других людей. Осознав, что это препятствовало «реальному пониманию», Газали не спешил стать на «путь позора», считающегося многими мистиками панацеей от всех болезней. Для достижения объективной истины он решил идти путем сознательного развития.

Газали рассказывает о том, как он боролся со своим Командующим Я в течение этих двенадцати лет после того, как оставил свою схоластическую деятельность, спасшую мусульманскую теологию от полного упадка. Во время одного из своих путешествий по Востоку, в процессе которых он совершал многочисленные паломничества и занимался поисками озарения, Газали однажды зашел в какую-то мечеть. В этот момент имам как раз закончил свою проповедь словами: «Так говорит наш лидер Газали».

Странствующий дервиш сказал себе: «О, Командующее Я, как приятно тебе слышать эти слова! Но больше я не стану потворствовать тебе. Я уйду туда, где никто не говорит о Газали».

Теолог, признанный авторитет в вопросах внешней оболочки ислама, Газали понимал, что реализация того, что могло скрываться за термином «Бог», полностью зависела от использования внутренних средств, ее невозможно было достичь, оставаясь в рамках любой формальной религии.

Он пишет: «Я отправился в Сирию и прожил там два года. Я хотел только одного – уединиться, преодолеть свой эгоизм, победить страсти, попытаться очистить душу и усовершенствовать свой характер». Он делал это потому, что суфий не может достичь понимания, пока его сердце не будет подготовлено к «размышлению о Боге», как он это называл.

В этот период он мог достичь только отдельных вспышек духовного совершенства (предвкушение), находясь на той стадии, которую большинство несуфийских мистиков считает конечной, тогда как в действительности она является всего лишь первым шагом.

Ему стало ясно, что суфии – люди внутреннего восприятия, а не словесных спекуляций. «Я изучил все, что могли дать книги. Все остальное невозможно было постичь ни изучением, ни с помощью разговоров».

Газали не был ошеломлен своими экстатическими состояниями и не считал их вершиной мистического поиска. Он осознал, что «так называемая погруженность в Бога, считающаяся целью суфия, в действительности является только началом».

Точно так же как он исчерпал возможности схоластицизма и интеллектуализма, поняв их ограниченность, он сумел пройти и через подготовительные стадии в мистицизме, которые многие принимают за мистический опыт. Он сумел сделать это, потому что развил в себе такого рода восприятие, которое, подобно путеводной нити, дало ему чувство уверенности и наделило средствами достижения конечной реализации. Касаясь данного восприятия, Газали пишет: «это настолько специфическое ощущение, как будто в действительности ощупываешь какой-нибудь предмет».

Связывая счастье и завершенность с процессом алхимической трансмутации человеческого ума, Газали в своей «Алхимии счастья» приводит рассказ о Байязиде, одном из ранних классических учителей, желая подчеркнуть, что прежде, чем приступить к очищению, необходимо увидеть свое самолюбие (Командующее Я) в его истинном свете:

«К Байязиду пришел человек и сказал, что он молился и постился тридцать лет, но ему так и не удалось приблизиться к пониманию Бога. Байязид сказал, что и сотни лет для него будет недостаточно.

Человек спросил почему.

– Потому что твой эгоизм отделяет тебя от истины.

– Скажи мне, что делать?

– Есть одно средство, но тебе оно не подойдет.

Человек стал настаивать, и Байязид согласился дать ему совет:

– Пойди и сбрей свою бороду. Сними с себя все, кроме набедренной повязки. Возьми с собой мешок орехов и отправляйся на базар. Там стань на видном месте и начни кричать: “Орех в награду тому сорванцу, кто даст мне затрещину!” После отправляйся к зданию суда, где проводятся заседания законоведов.

– Но я и в самом деле не смогу этого сделать! – воскликнул человек. – Дай мне другой совет.

– Это единственное средство, – ответил Байязид, – но я ведь уже сказал, что для тебя нет ответа».

Газали, как и другие дервишеские учителя, считал суфизм внутренним учением всех религий, и приводил множество цитат из Библии и апокрифов, чтобы доказать свою точку зрения. Одна из его ранних критических работ посвящена искажениям христианских идеалов, ее название: «Аль Кауль аль Джамиль фил Радди а ла ман Гхайар аль Инджиль». После ее написания про него, конечно, стали говорить, что он находится под влиянием христианства. В действительности же он находился под влиянием христианства даже меньше, чем радиостанция Би-Би-Си, которая иногда использует суфийские рассказы в своих утренних религиозных программах, получая их, скорее всего, из вторых рук и выделяя их эзотерический смысл лишь в том случае, когда он не противоречит формальному христианству.

Со всех сторон на Газали посыпались обвинения в том, что явно он проповедует одно, а тайно учит другому. Это соответствовало истине, если принять во внимание, что Газали считал суфизм особого рода деятельностью, доступной только узкому кругу людей, способных к ученичеству. Внешние и теоретические аспекты ислама, которые он трактовал со строго ортодоксальных позиций, были предназначены для тех, кто не мог идти внутренним суфийским путем.

Поскольку Совершенный Человек (инсан камиль) одновременно живет в нескольких измерениях, может показаться, что он является последователем нескольких учений сразу. Действия и восприятия человека, переплывающего озеро, отличаются от действий и восприятий человека, спускающегося с холма. Речь идет об одном и том же человеке, сохраняющем во время ходьбы потенциальную возможность плавания.

Все это он с необычайной смелостью утверждает в своей книге «Мизан аль-Амаль» («Противовесы в работе»).

Совершенный человек исповедует три вероучения:

1. То, которого придерживается его окружение.

2. То, которое он передает своим ученикам в соответствии с их ментальными способностями.

3. То, которое он понимает благодаря своему внутреннему опыту, доступному лишь узкому кругу знающих.

Его книга «Мишкат аль-Анвар» («Ниша света») является одновременно и комментарием к стиху о свете из Корана и передачей его посвятительного смысла.[37]

Газали пишет, что все обладает как Внешним, так и Внутренним смыслом. Эти смыслы не действуют сообща, хотя их работа скоординирована в пределах присущих им измерений. Здесь надо отметить, что общедоступный вариант этой книги не содержит в себе тех толкований, которые лично выдаются искателям представителями современных дервишеских братств. Причина подобной избирательности состоит в том, что ключ к этому экстраординарному произведению невозможно выразить словами, он содержится только в персональном опыте. Другими словами, для того, чтобы понять эту книгу, ее необходимо пережить.

Этот факт, фундаментальный для суфизма и подчеркнутый многими суфийскими авторами, скорее всего, будет неправильно понят поверхностным мыслителем. Директор Школы восточных исследований в Каире мистер В. X. Т. Гарднер, который перевел «Нишу Света» на английский язык, рассуждает в своем предисловии к этой книге о трудности понимания многих мест данного произведения Газали, и в частности тех, где говорится о вере и неверии:

«Все эти вещи являются глубоко скрытыми тайнами, от раскрытия которых наш автор (Газали) отступается как раз в тот момент, когда мы больше всего ожидаем объяснения. В этом высоком искусстве угадывается нечто большее, чем умение подразнить читателя. Кем были те адепты, которым он и в самом деле передавал эти захватывающие тайны? Сохранились ли какие-либо записи о подобной передаче, сделанные им самим, или его посвященными собратьями?»

Тайны, о которых пишет Газали, можно пережить, но нельзя описать, поэтому он вовсе и не пытается никого дразнить.

В действительности работа Газали состоит из четырех частей. Первая содержит философский материал, предназначенный для теологов и интеллектуалов с целью сохранения целостности теоретического формата религии. Вторая заключает его метафизические идеи, содержащиеся в таких работах, как «Ниша света» и «Алхимия счастья». Третья часть пронизана смыслами, выраженными в его трудах в зашифрованном виде. И, наконец, в четвертой части скрыто учение, постижение которого полностью зависит от понимания второй и третьей части. Частично это учение передается устно, остальное доступно тем, кто должным образом следовал его мистическим трудам и опыту.

Подобно всем классическим дервишеским учителям, Газали использовал поэтическую символику и шифровку. Аль-Газали – это его псевдоним, избранный им самим. В переводе это слово означает «прядильщик» и, соответственно, имеет следующие значения: «тот, кто прядет, работает с такими материалами, как шерсть» – кодовое название суфия, – а также здесь содержатся дополнительные смысловые оттенки, передающие идею необходимости прясть, или же работать над своими материалами и над самим собой. «Прядильщик» также ассоциируется с родственной профессией «красильщиков», что служит указанием на дочь Мухаммеда, Фатиму (ее имя переводится как «Красильщица»). Именно от Фатимы пошли все потомки пророка. Считается, что они наследуют внутреннее учение Ислама и показывают, каким образом оно соприкасается со всеми подлинными метафизическими традициями.

О тщательности, с которой выбираются эти поэтические псевдонимы, свидетельствуют многие другие ассоциации, связанные с суфийской работой. Слово «Газали» может означать и «газель» (общее название различных видов антилоп, таких, например, как сернобык, название которых по-арабски звучит почти так же, как «влюбленный»). Трехбуквенный корень Г-З-Л является основой многих слов, в том числе и слова ГаЗаЛь, которое представляет собой классический арабский и персидский технический термин для обозначения любовного стихотворного произведения. В число других производных от этого корня входит и «паутина» (нечто сплетенное), которая в данном случае говорит о действии, являющемся результатом веры. Здесь содержится намек на известный случай, когда вход в пещеру, где прятались от врагов Мухаммед и его товарищ Абу Бакр, оказался затянутым паутиной в результате чудесного действия.

Таким образом, суфий, знающий об этих традициях, интерпретирует имя Аль-Газали в соответствии с теми принципами, на основе которых оно было избрано. Это имя говорит ему о том, что Газали следует путем любви и суфизма («шерсти»), что подразумевает собой работу (в данном случае прядение). Итак, Газали оставил своим приемникам важные указатели, связав свой псевдоним с вышеописанными основными идеями, включающими и намек на непрерывность тайного учения (Фатима, «Красильщица») в контексте современной ему религии.

Методологию Газали разными способами применяют в традиционных суфийских орденах. В книге «Возрождение богословских наук» он защищает использование музыки в духовных занятиях, говоря об ее особой функции в повышении восприятий. Именно в этом плане музыка и применяется в дервишеских орденах Мевлеви и Чишти. Мотив, известный на Западе как «Болеро» Равеля, является адаптацией одной из таких специально составленных композиций. Газали указывает, что для того, чтобы развить в себе высшие способности, необходимо осознать собственную гордыню и преодолеть ее. В этом заключается еще один аспект суфийской подготовки и обучения. Он подчеркивает, что сознание надо не искажать и подавлять, а преобразовывать.

Именно подобное использование средневековыми суфиями алхимической терминологии породило большое замешательство среди позднейших исследователей, которые не могли взять в толк, чем же в действительности является «алхимия». Одни говорят, что алхимия это замаскированный духовный поиск. Другие на это отвечают, что результаты исследований алхимических лабораторий свидетельствуют о том, что в этих лабораториях проводились настоящие химические опыты. Работы, приписываемые духовным алхимикам, считаются химическими трактатами.

Предоставим слово Газали: «Алхимическое золото лучше простого золота, но настоящего алхимика можно встретить столь же редко, как и настоящего суфия. Обладатели поверхностных знаний о суфизме не превосходят обычных ученых» («Алхимия счастья»).

В связи с этим необходимо помнить о том, что алхимическая традиция Запада сформировалась в основном под влиянием арабских источников. Например, самая старая из ныне существующих рукописей «Изумрудной Скрижали» Гермеса Трижды Величайшего [Трисмегиста] написана на арабском языке. Далее, первым классическим суфием был Джабир ибн аль-Хайан, по прозвищу «Суфий». В Европе он был известен как Гебер и считался алхимиком и оккультистом. Он жил за три века до Газали.

«Великое Делание» – это перевод суфийской фразы, а учение о микрокосме и макрокосме (что вверху, то и внизу) относится также и к суфийской традиции, о чем Газали очень подробно писал. Поскольку суфизм не является чем-то произвольно изобретенным в какой-то определенный момент времени, он неизбежно разделяет некоторые идеи с другими подлинными тайными традициями. Пока все эти идеи не будут твердо усвоены, не может быть никакого преимущества в наблюдении, с адекватной точки зрения, теории трансмутации из грубого в тонкое.

Книгу Газали: «Возрождение богословских наук» публично сожгли в мусульманской Испании (это было еще до того, как его признали величайшим авторитетом ислама), потому что в ней можно было встретить заявления, подобные следующим:

«Вопрос Божественного знания столь глубок, что по-настоящему его понимают лишь те, кто уже обладает этим знанием. Ребенок не имеет реального представления о достижениях взрослого. Обычный взрослый человек не может судить о достижениях ученого. Точно так же ученый не может понять переживаний озаренных святых или суфиев».

В «Возрождении» содержатся важнейшие толкования суфийского идеала любви и подчеркивается близость людей друг к другу и ко всему творению. Цитируя в IV книге суфийского ученого Малика ибн Динара, Газали пишет: «Птицы одинакового оперения летят вместе, два человека, разделяющие одно и то же качество, объединяются».[38]

Газали обращает внимание на то, что «смесь свиньи, собаки, дьявола и святого» является неподходящей основой для ума, пытающегося обрести глубокое понимание. Подобного рода замес не позволит уму возвыситься до уровня, соответствующего такому пониманию. «Перестань смотреть на подушку, если хочешь увидеть лампу».

Для исправления этой дьявольской смеси необходимо узнать и задействовать метод выравнивания зеркала, чтобы оно отражало вещи должным образом. Такое знание и практика представляют собой продукт суфийской специализации.

Особая суфийская техника, наделяющая человека способностью к учению и позволяющая ему начать изучение, в конечном итоге приводящее к мудрости, обретается как следствие правильного подхода. «Существует много ступеней познания, – подчеркивает Газали. – Обычный человек подобен муравью, ползущему по бумаге. Этот муравей видит буквы и думает, что своим появлением они обязаны только перу и ничему другому» («Алхимия счастья»).

Как можно описать продукт этой особой специализации в системе координат знакомого мира? Газали отвечает на этот вопрос в «Алхимии», используя особые термины. Некоторые люди управляют своим телом. «Люди, достигшие определенной силы, могут управлять не только своим телом, но и телами других. Если такой человек пожелает излечить инвалида, он сделает это… Усилием воли он может заставить другого человека прийти к нему».

Суфийское знание наделяет человека тремя качествами, которые могут быть описаны в терминах, доступных обычному читателю:

1. Способность к высшим формам восприятия, проявляемая спомощью сознательных усилий.

2. Способность к перемещению тела вне его массы.

3. Мгновенное восприятие знания. Даже такое знание, которое приобретается трудом, они получают мгновенно в результате озарения или с помощью интуиции.

Эти способности могут показаться какими-то отдельными или странными феноменами, но в действительности они представляют собой только часть высшего уровня бытия или существования, обычные люди могут узнать о них лишь таким грубым способом. «Обычными средствами эту взаимосвязь объяснить невозможно, точно так же, как невозможно говорить о воздействии поэзии с теми, кто лишен слуха, или о цвете – с лишенными зрения».

Газали заявляет, что человек способен существовать сразу на нескольких уровнях, но обычно он слишком мало знает о них, чтобы уметь отделять их друг от друга. Он находится на одном из четырех уровней. «На первом он подобен ночной бабочке. У него есть зрение, но нет памяти. Он снова и снова обжигается об одно и то же пламя. На втором уровне он подобен собаке, которая будет убегать при виде палки, если ее до этого уже побили. На третьем уровне он подобен лошади или овце. И та, и другая обратятся в бегство, если увидят льва или волка, которые являются их естественными врагами, но не станут убегать от буйвола или верблюда, хотя эти животные намного крупнее и львов, и волков». На четвертом уровне человек полностью преодолевает рамки этой животной ограниченности. Он обретает некоторую способность к предвидению. Взаимосвязь между этими уровнями можно уподобить различным видам движения:

1. Хождение по земле.

2. Плавание на борту корабля.

3. Езда в колеснице.

4. Хождение по воде.

За пределами этих уровней существует стадия, которую можно описать как способность самостоятельно летать по воздуху.

Обычные люди никогда не выходят за пределы первых двух уровней. В этом состоянии они не способны вынести то, что им необходимо. Оставаясь статичными существами, они всегда враждебно относятся к тем, кто находится в движении.

В своих метафизических трудах Газали редко призывает людей следовать суфийскому Пути, но в одном из отрывков он все же делает особое ударение на следующем аргументе. Он говорит, что если то, что утверждают суфии – верно, а именно, что у человека в этой жизни есть дело, от успеха которого зависит его будущее, то крайне важно, чтобы он это дело осуществил ради собственного будущего. Если же, с другой стороны, такой связи не существует, то ничего и не произойдет – ни хорошего, ни плохого. Газали спрашивает, не стоит ли в таком случае принять их слова на веру? Ведь потом может быть уже слишком поздно.

Далее в «Алхимии счастья» Газали рассматривает вопрос о психологическом воздействии музыки. Он отмечает механизм, посредством которого музыку и танцы можно использовать с целью возбуждения. Музыка может служить методом эмоционального воздействия, но, как утверждает автор, у музыки есть и безвредная функция, которая не порождает псевдо-религиозных чувств, используемых неразборчивыми культами.

Суфии используют музыку не для эмоционального воздействия. Прежде чем суфий сможет принять участие в упражнениях, связанных с прослушиванием музыки, его руководитель должен убедиться, получит ли он пользу от такого опыта.

Газали приводит рассказ о том, как суфийский учитель (шейх Гурджани) объяснял, что один из его учеников еще не готов к слушанию музыки в суфийском, объективном смысле слова. В ответ на настойчивые просьбы этого ученика шейх сказал: «Постись неделю, потом пусть для тебя приготовят вкусной еды. Если ты и тогда выберешь музыку, можешь посещать прослушивания».

Участие в музыкальных сессиях и «танцах» при любых других обстоятельствах, пишет Газали, не только запрещено, но и чрезвычайно вредно для искателя. Современная психология все еще не осознала, что звуки способны повышать человеческую сознательность.

Стороннему наблюдателю очень трудно постичь реальность истинного «состояния», переживаемого суфием, потому что он привык мыслить в терминах, не имеющих ничего общего с такими состояниями. «Ему можно сделать скидку, – говорит Газали, – ибо он ничего не знает об этих состояниях. Он подобен слепому, пытающемуся представить себе, что значит видеть зеленую траву или бегущую воду».

Когда постороннему человеку описывают подобный опыт, он в лучшем случае может связать его со своими собственными переживаниями – чувственными, дикими, эмоциональными. «И все же мудрый человек не будет отрицать такие состояния на том основании, что сам он их не пережил, потому что такой метод оценки катастрофически глуп».

Деистический взгляд на так называемые мистические переживания, согласно которому они вызваны не более чем внушением и не несут никакого высшего знания – отнюдь не разделяется Газали. В еще меньшей степени он был бы склонен разделить убеждения тех, кто верит в возможность нисхождения божества в человека. Всю картину можно исказить и даже совсем свести на нет, если пытаться описать ее словами, которые не передадут ее адекватно. Один из суфийских комментаторов Газали отмечает, что такие феномены, как всеобъемлющие переживания «не могут быть описаны пресловутыми акулами пера точно так же, как сами они не согласились бы считать фрукты, сделанные из бумаги, съедобными и питательными».

Люди, исповедующие чисто интеллектуальный или экстерналистский подход в познании чего бы то ни было, пытаются все на свете понять косвенным путем [через посредничество того или иного агента]. Они пытаются втиснуть в словесные рамки нечто, стоящее вне пределов слов, а это «подобно тому, как если бы человек, увидевший свое лицо в зеркале, вообразил, что оно и в самом деле каким-то образом оказалось там».

На дервишеских собраниях иногда можно стать свидетелем экстатических конвульсий и других проявлений ложных переживаний или состояний. Газали вспоминает о том, что великий шейх Джунайд как-то отчитал одного юношу, впавшего в неистовство на суфийской встрече. Джунайд сказал: «Никогда больше не делай этого или оставь нас». Суфии считают, что подобные внешние проявления мнимых внутренних изменений являются либо фальшивыми, либо дают выход обычным эмоциям. Настоящее переживание не сопровождается «говорением на иных языках», катанием по полу и тому подобными физическими проявлениями. В «Тайном саду» знаменитого Махмуда Шабистари есть такой комментарий: «Если ты еще не впал в эти состояния, пройди мимо, не присоединяйся к неверным в их невежественной лжи… Далеко не всем доступны тайны пути».

Подобные проявления отчасти связаны с эмоциональным употреблением слов, что является недостатком, а в конечном счете и причиной упадка формальных религий. Произнесение фраз, связанных с Богом, верой или любой религией для возбуждения эмоций относится к внешним феноменам. Это одна из причин, почему суфии не станут говорить о суфизме в том же контексте, в котором они обсуждают религию. Здесь задействованы разные уровни понимания.

Как только человек опытным путем постигает смысл знакомых религиозных фраз, любые слова вообще теряют смысл, поскольку в этой ситуации переход от грубого к тонкому уже произошел. В пояснении этого факта Газали приводит слова суфийского учителя Фудайла (ум. в 801 г.), который сказал: «Если тебя спросят, любишь ли ты Бога, не отвечай ничего, ведь если ты ответишь отрицательно, то будешь неверным, а если скажешь: “Я люблю Его”, – то дела твои опровергнут слова твои».

Тот, кто познал религиозную любовь, сумеет выразить ее по-своему, а не тем способом, которым ее выражают люди, ничего о ней не знающие. Каждый будет возвышен или унижен соответственно его собственным меркам и в той форме, которая ему знакома. Газали рассказывает об одном человеке, который упал в обморок, когда проходил мимо лавок, торгующих благовониями. Люди попытались привести его в чувство с помощью духов и разных благовоний, но ему не становилось лучше. Какой-то человек, знавший его, сказал: «Я был мусорщиком, и этот человек тоже мусорщик. Его можно привести в чувство только знакомым ему запахом». Этого человека послушались, поднесли к носу мусорщика что-то дурно пахнущее, и он сразу же очнулся.

Заявления такого рода обычно звучат как анафема для тех, кто пытается отнести знакомые ощущения к более высокому уровню бытия, такие люди склонны предполагать, что, по крайней мере, испытывают вспышки божественного или мистического в тех или иных формах, которые иначе, как грубыми не назовешь. На самом деле грубые формы пригодны для соответствующего контекста, их нельзя механически переносить в другие условия. Машина, работающая на нефти, не может работать на сливочном масле, хотя масло – отличный продукт на своем собственном месте. Никто, однако, не станет в этом контексте всерьез относиться к маслу как к нефти. На этом примере можно увидеть, что суфийская доктрина о непрерывном очищении материи полностью отличается от учений других систем. Две другие школы считают, что материального следует либо полностью избегать, либо использовать. В действительности же каждая степень материальности отличается своими функциями. Последовательное очищение материального, в конечном итоге, приводит к тому, что считается совершенно отдельной субстанцией, то есть к духу.

Газали сформулировал доктрину, согласно которой необходимо понять, при том, на различных уровнях, множественность функций, того, что кажется нам выполняющим только одну функцию: «Большой предмет может показаться глазу маленьким: солнце для него не больше тарелки… Разум человека понимает, что на самом деле оно во много раз больше Земли… Воображение и фантазия часто приводят нас к выводам и суждениям, которые кажутся результатом деятельности разума. Следовательно, ошибка вызвана низшими ментальными процессами, которым подвержен неосмотрительный или нечувствительный человек» («Ниша света», ч. 1). Нечувствительными Газали называет тех, кто сам себе мешает почувствовать многозначность воздействия и смысла. Приводя многочисленные примеры, касающиеся проявления этой тенденции, Газали в «Возрождении богословских наук» рассказывает много важного о человеческом Я.

В определенном смысле, Я означает человеческую личность, которая имеет дело с внешними воздействиями и использует их для самоудовлетворения. Но Я также означает внутреннее или сущностное качество индивидуума. В этом аспекте Я будет называться по-другому, в соответствии с исполняемыми им функциями. Если оно правильно преобразует эмоциональную жизнь и охраняет человека от замешательства, его называют Спокойным Я. Когда оно оперирует в области сознания, активируя его для того, чтобы напомнить человеку о некоторых вещах, его называют Обвиняющим Я. В этом вопросе всегда существовала огромная путаница, поскольку в целях исследования и обучения сущностное Я необходимо было наделить каким-то именем. Однако, поскольку оно действует самыми разными способами в соответствии с целями выполняемой работы, может создаться впечатление, что мы здесь имеем дело с несколькими разными вещами, или даже с разными стадиями развития. Вполне законно, конечно, говорить о стадиях, когда описываешь процесс, но необходимо помнить, что отличительные особенности каждой стадии приводятся в данном контексте лишь в иллюстративных целях. Суфий, сознание которого работает правильно, будет относиться к различным стадиям трансмутации сущности особым, характерным для него образом, который не имеет вполне адекватного аналога в знакомой терминологии. Когда сущность оперирует в нормальном для неразвитого человека режиме, ее потенциалом распоряжается механизм удовлетворенности примитивными стимулами. В этом случае ее называют Командующим Я.

«Некоторые условия понять довольно легко, – подчеркивает Газали, – и это может создать впечатление, что все остальное будет так же легко понять. Однако существуют ситуации, которые могут понять только те, кто подходит к ним определенным [особым] образом. Незнание этого [механизма] побуждает людей ошибочно считать все события однородными».

Как и другие суфийские учителя, Газали считает, что, в зависимости от требований текста, он должен приводить одни и те же аргументы, видоизменяя их. Отчасти это объясняется тем, что суфийский метод может потребовать рассмотрения одной и той же точки зрения в свете различных идей. Кроме того, в учебных группах люди, зачастую, не вполне искренне относятся к важным точкам зрения и только на словах с ними соглашаются, не проникнувшись их сутью. Точка зрения должна стать динамической силой ума искателя. Выработав привычку к обусловленности и натаскиванию, искатели во многих случаях примут ту или иную точку зрения, поддавшись влиянию социальной среды. В результате этого они просто начинают думать, что уже усвоили ее, потому, что всякий раз, когда сталкиваются с ней, реагируют на нее предсказуемым образом как на знакомый раздражитель. Если подобный автоматизм развился в человеке, от него необходимо избавиться, чтобы расчистить поле для проявления суфийского воздействия.

Непонимание, с какой целью использовались такие термины, как «Сын Божий» (по отношению к Христу) или «Я истина» (слова суфия Халладжа),[39] целиком объясняется этой причиной. Попытки описать определенную взаимосвязь на языке, который для этого не приспособлен, приводят к неправильному истолкованию данных словосочетаний.

В «Возрождении богословских наук» Газали пишет, что человек может проходить стадии внутреннего развития, аналогичные тем, которые отмечены этапами его физического роста. В результате такого постепенного развития его переживания выражаются в различных формах. Но суфий может и не нуждаться в определенном физическом опыте, поскольку его [суфийское] развитие подменяет взрослеющую способность к более сбалансированным, качественным переживаниям. «Каждый период жизни, например, отличается своими видами наслаждений. Дети погружены в игры и не имеют никакого представления о радостях брака, которые они будут способны оценить только позже. В юности человек еще не способен так наслаждаться богатством и величием, как в среднем возрасте. Зрелые люди, в свою очередь, могут считать наслаждения юности куда менее значительными, чем те, которые стали доступны им в их нынешнем возрасте. Точно так же более развитые индивидуумы считают знакомые обычному человеку радости несовершенными, мелкими или случайными в сравнении с их новыми возможностями и вкусом жизни».

Постоянная смена аллегорий, имеющая целью предотвратить кристаллизацию этих аллегорий в обычные обусловливающие стимулы, является общераспространенной практикой живого учения суфийских школ. Газали в своих работах часто меняет внешние формулировки, оставляя их внутренний смысл неизменным. В своей работе «Минхадж аль-Абидин» он рассматривает процесс алхимизации сознания в «долинах опыта» – в Долине Знания, Возвращения назад, Препятствий, Страданий, Молнии, Пропастей и Восхваления. В этом, наиболее близком к теологии представлении, суфийское послание обрело формат, благодаря которому верующие мусульмане и христиане в Средние Века могли познакомиться с суфийским учением. Интересно отметить, что Баньян и Чосер, использующие этот суфийский материал, особый упор делали на его образность, надеясь с ее помощью укрепить католическую мысль. Такие восточные учителя, как Аттар и Руми, поддерживали контакт с потоком более прямых смыслов, содержащихся в теме «поисков», возможно потому, что они были не только теоретическими, но и практическими учителями, основавшими собственные школы.

Газали утверждает, что понятие человека о счастье претерпевает последовательные изменения в зависимости от его «уровня бытия». Эта концепция, не имеющая ничего общего с обычными представлениями о том, что существует некая общая и абстрактная форма счастья, отмечает характерную черту суфийского учения.

«Человек обладает различными потенциальными возможностями, каждой из которых соответствует свой тип наслаждения. Вначале человек открывает для себя физические наслаждения. Таким же образом в нем развивается способность к нравственному удовлетворению, которую я называю реальным разумом. Этот разум наслаждается приобретением максимально возможного количества знания. Таким образом, наслаждения бывают как внутренние, так и внешние. Предпочтение того или иного вида наслаждения напрямую зависит от уровня их чистоты.

Следовательно, человек, способный воспринять идею совершенствования Сущности, предпочтет размышление над этим всему остальному. Даже в нынешней жизни счастье искателей истины несравненно выше, чем это можно даже вообразить себе».

Омар Хайям

Истинное служение совершается ради самого служения, а не из желания рая или страха перед адом.

Рабийя аль-Адавийя

Четверостишия Омара, сына Ибрахима – Палаточника, переведены почти на все языки мира. Жизнь Омара Хайяма была пестра самыми разными совпадениями и событиями, он был и школьным товарищем великого Ассассина и другом великого визиря Низама, придворного и эпикурейца, но все это меркнет в сравнении с тем, что выпало на долю его стихов в многочисленных переводах. Стало уже банальностью говорить о том, что «Рубайят» в переводе Фитцджеральда является образцом творчества ирландского поэта, но никак не персидского, хотя это и можно считать поверхностной оценкой, т. к. стихами Хайяма говорит не столько сам поэт, сколько целая школа суфийской философии. Необходимо знать не только то, что Хайям говорил в действительности, но и то, что он хотел этим выразить.

Особый интерес представляет тот факт, что Фитцджеральд, смешав вместе идеи нескольких суфийских поэтов и публично приписав их Хайяму, сам того не сознавая, поддержал суфийское влияние на английскую литературу.

Начнем с переводов Фитцджеральда. В 55 четверостишии он заставляет автора выступить против суфиев:

Лоза стала трепещущей фиброй,

Если она и Сущность мою оплетет, пусть суфий потешится …

Из грубого метала моего существа можно сделать Ключ,

Открывающий дверь, перед которой он сокрушается.

Это должно означать (если вообще хоть что-нибудь означает), что Хайям противопоставляет себя суфиям и что суфий может чего-то достичь не собственными методами, а методами самого Хайяма.

Обычный человек, прочтя это стихотворение, сразу же подумает, что едва ли Хайям мог быть суфием.

Суфии верят, что в человеческой природе скрыт некий элемент, пробуждаемый с помощью любви, и он может стать средством достижения истинной реальности, называемой мистическим смыслом.

Попробуем рассмотреть персидский текст 55 четверостишия и разобраться, действительно ли там суфий над кем-нибудь потешается. В оригинале буквально сказано следующее:

Когда Первопричина распорядилась моим существом,

Мне преподали первый урок любви,

И из фрагмента моего сердца изготовили

Ключ от сокровищницы, где хранятся жемчуга мистического смысла.

В этом стихотворении нет ни суфиев, ни дверей, ни сокрушений, никто ни над кем не потешается, и нет никакой фибры. Все слова, использованные Хайямом в персидском оригинале, – суфийские технические термины.

Принято считать, что поэзия Хайяма не пользовалась особым уважением на родине поэта до тех пор, пока переводы Фитцджеральда не создали ему славы на Западе, но это нельзя назвать вполне справедливым. Верно, что Хайям не был известен так широко, как Саади, Хафиз, Руми и другие суфийские поэты, но предназначение сборника стихов, связанное с именем Хайяма, едва ли сильно отличалось от функции произведений других поэтов. Сомнительно, что кто-нибудь из исследователей его творчества потрудился узнать, что думают о нем сами суфии. Впрочем, мало кто из суфиев согласился бы обсуждать этот вопрос с посторонними.

Для того чтобы установить, какие именно четверостишия из существующих многочисленных сборников можно считать подлинными, было затрачено много усилий. Точка зрения суфиев по этому вопросу состоит в том, что, поскольку Хайям был самостоятельным учителем, живым образцом школы, а не учителем какой-нибудь специфической школы мистиков, этот вопрос не имеет никакого значения. Исследователи проявляли большой интерес к возможному влиянию на Хайяма слепого поэта Абу аль-Али аль-Маари. Считают, что стихи из его книги «Аузум», написанной за поколение до Хайяма, очень напоминают собой поэзию последнего.

Суфий сказал бы на это, что Маари писал как Хайям, а Хайям – как Маари, потому что оба они выступали с позиций одной и той же школы. Вероятно, Хайям копировал Маари так же, как копируют друг друга два плывущих рядом пловца, обучавшихся вместе или раздельно у одного и того же учителя.

Это – тупик, в который упираются несогласные друг с другом стороны, когда внимание одной из них (литераторов) приковано к какому-то одному аспекту деятельности, а в фокусе внимания другой стороны (мистиков) – находится намерение или влияние, действующее в определенном контексте.

Хайям – это суфийский голос, а для суфиев суфийский голос находится вне времени. Когда он звучит в поэзии, его не так-то легко подогнать под теории, являющиеся продуктом времени. Можно согласиться с тем, что в Персии Хайяма вновь открыли для себя благодаря переводам, но эту мысль следовало бы сформулировать следующим образом: «До сравнительно недавнего времени люди в Персии, не знакомые с суфизмом, мало что знали о Хайяме, но благодаря усилиям западных ученых, его труды стали там широко известны не только суфиям».

Профессор Ковелл, который познакомил Фитцджеральда со стихами Хайяма и обучал его персидскому языку, сумел разглядеть в трудах поэта суфийское содержание после того, как побеседовал с индийскими иранистами. Некоторые более поздние исследователи пришли к заключению, что эти люди обманывали профессора. Некоторые западные эксперты не находят в стихах Хайяма ничего суфийского. Преподобный доктор Т. X. Вейр, читавший лекции по арабскому языку, (Хайям писал на персидском) написал книгу о Хайяме, в которой высказался по этому вопросу однозначно. В своей книге «Поэт Омар Хайям» он пишет: «Достаточно прочитать дюжину строчек из Хайяма, чтобы понять, что в его стихах не больше мистического, чем в стихах Бернса». Однако Преподобный не уточнил, какой мистицизм он имеет в виду и что он вообще понимает под мистицизмом.

Фитцджеральд и сам пребывал в замешательстве относительно Хайяма. Иногда ему казалось, что Хайям был суфием, иногда – нет. При этом сам Фитцджеральд воспринял многие суфийские идеи. Тщательный анализ Херон-Аллена показал, что материалы, которые, как принято считать, являются выдумками самого Фитцджеральда, на самом деле были им позаимствованы у других персидских поэтов. Эти другие поэты, которые еще со времен Чосера оказали значительное влияние на английскую литературу, – Аттар, Хафиз, Саади и Джами.

Возможно, вполне намерено, но не исключено, что и чисто случайно, Фитцджеральд пропитался суфийскими идеями, содержащимися в известных персидских произведениях. Эти идеи зрели в его уме, а затем, смешавшись с идеями Хайяма, приняли форму «Рубайят» на английском языке. Если бы Фитцджеральд знал об особой технике обучения, использованной Хайямом, суть которой состоит в том, чтобы развить какую-то мысль и довести ее до абсурда, чтобы таким образом показать ее несостоятельность, он мог бы произвести нечто даже более совершенное по своему воздействию.

В своем переводе Фитцджеральд также упустил из виду, что Хайям особо выделял суфийское состояние понимания, наступающее после «опьянения». Эта мысль выражена, например, в таком четверостишии:

Без вина я жить не могу,

Без чаши нацеженного вина подняться даже не могу.

Я раб мгновений тех, когда вдыхаю слова Саки:

«Выпей еще чашу» – а пить уже я не могу.

В этих строчках поэт недвусмысленно ссылается на состояние, достигаемое под руководством суфийского учителя, когда экстатическое переживание развивается в реальное восприятие скрытого измерения за пределами метафорического опьянения.

До сих пор никто еще не смог перевести Хайяма на английский язык лучше Фицджеральда, ибо для того, чтобы передать суфийские идеи применительно к данному времени, необходимо ощутить определенную гармонию этих идей с требованиями самого времени.

Нельзя сказать, что каждый мог увидеть именно такой смысл в поэзии Хайяма. Его стихи захватили Суинберна, Мередита и миллионы других людей, ищущих пути мышления вне тех рамок, которыми они были скованы. Однако были и другие люди, которые в его стихах почувствовали некую угрозу привычным конвенциям. Известный доктор богословия Хасти, например, не пытался понять глубину Хайяма.

В переводах Фитцджеральда он увидел «грубое острословие и поверхностные мысли в кричащих и убогих песенках». Создав своего «новоиспеченного Хайяма», Фитцджеральд породил «жалких, занимающихся самообманом и просто нездоровых фанатиков его культа». Сам «культ» был «в буквальном смысле дикостью и обманом, безрассудством и пустым идолопоклонством».

А может быть, сей почтенный джентльмен просто почувствовал, что его ценности поставлены под угрозу тем, кто, в конце концов, был всего лишь «пьяницей, трусливым бездельником, банкротом и недальновидным бахвалом?»

Вполне возможно, что на Востоке Хайяма понимали не больше, чем на Западе. Тот факт, что очень многие мусульманские студенты в Индии, знавшие английский язык, пришли в восторг от Хайяма в переводах Фитцджеральда, заставил, по крайней мере, одного из ортодоксальных мусульманских богословов забеспокоиться. В известном памфлете «Толкование Хайяма» (Молви Ханзада, Аа-хор, 1929) он использовал все средства, чтобы втиснуть эту проблему в свои собственные рамки. Прежде всего, он небезосновательно утверждает, что Фитцджеральд знал персидский язык недостаточно свободно. Затем он доказывает, что Ковелл знал его не лучше Фитцджеральда: «Оба они писали плохо, как маленькие дети». Люди, желающие читать Хайяма, прежде всего должны изучить персидский язык, а не английский. Тогда они получат возможность должным образом узнать об исламе, прежде чем заниматься такими сложными проблемами, как суфизм. В конце концов, Хайям – это общее название одного из методов суфийского учения, которое может ввести в заблуждение, если подходить к нему поверхностно, не принимая во внимание книги и не находясь под руководством учителя.

Культ Хайяма обрел необычайную популярность в Англии. Его поклонники создавали клубы, сажали розы из Нишапура на могиле Фитцджеральда, пытались подражать ему в своих стихах. Культ поэта все разрастался, хотя было хорошо известно, что старейший манускрипт стихов Хайяма, дошедший до наших дней, был создан спустя триста пятьдесят лет после его смерти. Примерно такая же ситуация сложилась бы, если бы мы должны были основывать свои суждения о св. Иоанне-Крестителе на документах, написанных только вчера, и еще на некоторых незначительных данных.

Суфии считают, что поэзия Хайяма обладает многими функциями. Можно просто наслаждаться очевидным содержанием его стихов, можно их декламировать в определенных условиях с целью достижения особой повышенной осознанности, или же их можно «расшифровывать» для получения материалов, используемых в процессе суфийского обучения.

Его поэзия, как часть суфийского наследия, многозначна, и понимание ее само по себе уже является важным ингредиентом суфийской специализации.

Известно, что глава суфиев Гиндукуша, великий мастер XIX века Джан Фишан Хан использовал четверостишия Хайяма в обучении своих учеников. Его ученик сообщает:

К Хану пришли три новичка. Он принял их, приказал им заняться изучением Хайяма, и потом рассказать о результатах. Через неделю, в следующий приемный день они рассказали ему о своих впечатлениях. Первый сказал, что стихи заставили его думать, причем думать по-новому. Второй сказал, что считает Хайяма еретиком. Третий почувствовал, что в стихах Хайяма скрыта какая-то глубокая тайна, которую он надеется когда-нибудь постичь.

Первый был принят в ученики, второго отослали к другому учителю, а третьему было приказано изучать Хайяма еще неделю. Один из учеников спросил Хана, что все это значило, оценивал ли суфий таким образом потенциальные возможности претендентов в ученики.

«Мы и так уже кое-что знаем о них благодаря интуиции, – ответил мастер, – но то, что ты считаешь только испытанием, является и испытанием, и частью их подготовки. Более того, это помогает также подготовке наблюдателей. Это и есть суфизм, он представляет собой, если угодно, правильное сочетание разных элементов: изучения, чувства и взаимодействия людей и мышления».

Как-то раз в моем присутствии один из восторженных почитателей Хайяма из Германии прочитал суфийскому учителю сложное и пространное исследование творчества поэта и его источников. Начав с заявления о том, что фон Хаммер открыл Хайяма почти на сорок лет раньше Ковелла и Фитцджеральда, он с большим удовольствием отметил, что чуть ли не все виды философских теорий отражены в «Рубайят» Хайяма. Мудрец слушал его, сохраняя полнейшее молчание, после чего рассказал следующую историю.

К одному суфийскому учителю пришел ученый и спросил его о семи греческих философах, бежавших в Персию от тирании Юстиниана, который закрыл их философские школы.

– Они из наших рядов, – ответил суфий.

Обрадованный ученый отправился восвояси и написал трактат о греческих источниках суфийской мысли.

В другой раз этот ученый встретил странствующего суфия, который сказал:

– Мастер Халими и великий Руми ссылаются на Иисуса как на суфийского учителя.

– Наверное, он имеет в виду, что греческое знание повлияло и на христиан, и на суфиев, – подумал ученый, и эта мысль также нашла отражение в его новом трактате.

Спустя какое-то время ученый снова повстречался с первым суфием, когда тот, совершая паломничество, проходил через его родной город. Встретившись с ученым, учитель сказал:

– К числу суфиев относятся и еретики, и тысячи тех, кто об этом даже не знает.[40]

Окончив свой рассказ, мой друг суфий пристально посмотрел на схоласта из Германии и сказал: «Вино состоит из воды, сахара, фруктов и цвета. Вы можете смешать эти компоненты, но вина у вас не получится.

Мы сидим в комнате. Предположим, что кто-нибудь скажет: “У китайцев тоже есть комнаты, значит все комнаты скопированы с китайских. Здесь есть ковер. Это говорит о монгольском влиянии. Только что вошел слуга, а это, несомненно, римский обычай. А может быть, древнеегипетский? Через окно я вижу птицу. Исследования позволяют нам сказать почти с уверенностью, что в Древнем Египте тоже видели птиц через окна. Поистине, эта комната представляет собой удивительный сплав унаследованных обычаев!” Что бы вы подумали о человеке, который сказал бы такое?»

Один из крупнейших английских авторитетов в области персидской литературы, автор классической «Литературной истории Персии» профессор Броун считает, что Хайям придерживался так называемой теории переселения душ и даже приводит традиционный рассказ, который должен служить доказательством того, что поэт верил в перевоплощения.

Однажды Хайям с группой своих учеников шел мимо старого медресе в Нишапуре. В ворота медресе вошло несколько ослов, нагруженных кирпичами для ремонта здания. Один из них заупрямился, отказываясь пройти через ворота. Увидев эту сцену, Хайям улыбнулся и направился к упрямому ослу, произнося экспромтом стихи:

О, тот, кто ушел и вернулся,

Имя твое стерлось со страниц книги имен,

Ногти твои срослись и стали копытами:

А борода твоя ныне висит хвостом с другого конца.

После этого осел с готовностью вошел в ворота. Недоумевающие ученики спросили своего учителя: «О, мудрец, что это значит?»

Хайям ответил: «Дух осла раньше жил в теле учителя этого медресе. Он не хотел входить в медресе в таком виде. После того, как его узнал другой учитель, он согласился войти туда».

И все же Хайям, в отличие от того, что думают об этом поверхностные исследователи, не говорил о возможности перерождения какого-то элемента человеческого существа в новой форме. Он также не пытался использовать этот случай для критики современного ему бессильного схоластицизма, и отнюдь не хотел показать этим, что его стихи могут воздействовать даже на ослов.

Если он не рисовался перед своими учениками, не шутил, не делал ничего таинственного и неизвестного для непросвещенного наблюдателя, не доказывал теорию перевоплощения и не слагал стихотворных экспромтов, то, что же он делал?

Он делал то, что делают все суфийские учителя, – оказывал сложное воздействие на своих учеников ради их собственной пользы и позволил им таким образом участвовать в акте сопровождения учителя через многогранное переживание. Это одна из форм демонстрационной коммуникации, известной лишь тем, кто прошел через неупорядоченный процесс обучения в суфийской школе. Стоит только пытливому уму разделить этот процесс пополам, чтобы вычленить из него один или даже два рациональных смысла, как суть всего происходящего тут же ускользнет.

С помощью этого метода ученик постигает вещи, которые никакими иными способами постичь невозможно. Их можно описать, но без должного предупреждения даже самый усердный искатель, попытайся он определить их особый характер, в лучшем случае, назовет их непонятными.

Имя, которое Омар сам себе выбрал, а именно Омар Хайям, если его расшифровать посредством цифрового кода, преобразовывается в слово Гхаки – Расточитель добра. Так называли людей, которые совершенно не заботились о вещах этого мира, если трата внимания на эти вещи препятствовала развитию осмысленного восприятия другого измерения.

Одно из его самых красноречивых стихотворений, в котором он выступает против механистического мышления – как эмоционального, так и интеллектуального характера – можно и сегодня адресовать его самозваным толкователям и критикам:

О, невежды, Путь не в том и не в этом!

Тайный язык

1. Углекопы

Как может Сущность, еще не нашедшая дарителя Бытия, как может сама она стать таким дарителем?

Джами

Переводы различных образцов суфийской литературы так же, как и произведения многих восточных поэтов, невозможно по-настоящему понять без знания тайного языка («скрытого языка»), используемого для передачи определенных идей и понятий. Буквальный перевод суфийских слов или закодированных терминов привел к невероятной путанице на Западе, особенно в деле передачи «тайного знания». В литературе эта проблема возникла еще в XII в., с появлением переводов аллегорических трудов по алхимии. Такое положение почти полностью сохраняется и в наше время, когда почти непрерывной чередой следуют друг за другом книги, интерпретирующие буквально пронизанные поэтическими идиомами суфийские тексты, которые изначально были написаны таким образом, чтобы их могли понять только суфии.

Невозможно перечислить все системы тайного языка, используемого суфиями, но можно привести несколько примеров, которые сделают эту мысль более ясной и помогут разобраться в некоторых вопросах, все еще нерешенных на Западе.

Прежде всего, необходимо несколько углубиться в суть вопроса.

Знаменитый поэт Низами в своем произведении «Сокровищница тайн», ссылается на суфийскую тайнопись, и это далеко не единственный пример, существует много других. Просветленные общались друг с другом с помощью тайного языка в том числе и по той причине, что с его помощью можно было связать грубое мышление с высшими измерениями, «другим миром», от которого отрезаны обычные люди. Формы тайного языка могут меняться в зависимости от времени и культуры, в условиях которой они применяются, но сущность и действие его остаются неизменными.

В исламских странах шифрами, основанными на арабском языке, пользовался классический суфизм, но можно найти примеры употребления этой системы и в доисламские времена.

Ссылаясь на этот язык в одной из своих поэм, Низами дает нам ключ к нему:

Придет время, и наш узор будет выбит на новых монетах.

[Речь суфия] не относится ни к одному из известных языков.

Под языком поэта лежит ключ к Сокровищнице.

Пророк и поэт – это ядро, все остальное – скорлупа.

Будучи не просто шифром, с помощью которого профана ограждали от понимания тех вещей, с которыми он не мог должным образом сонастроиться, но и средством связи с высшей реальностью, тайный язык, по сути, – весьма сложный предмет. Его изучают в суфийских кругах, где проходят подготовку будущие учителя. Разобравшись с методом шифрования, мы сумеем вскрыть, по крайней мере, первый слой этой тайны и до некоторой степени понять природу ее действия. В приведенном отрывке из Низами можно сразу увидеть, как используется двоякое значение слов, чтобы сбить с толку обычного читателя подобной литературы. Слова «наш узор будет выбит на новых монетах» можно понимать как будущую жизнь или даже намек на возможность перевоплощения. Такая механистическая ассоциация здесь отнюдь не подразумевается. Следуя указанию в персидском тексте на то, что в этом отрывке содержится ключ к разгадке, мы увидим, что «ключ к сокровищнице» как раз и является названием нашей книги («Сокровищница тайн»). Это название может означать сокровищницу знаний, но такой смысл второстепенен, поскольку наш поэт более специфичен.

Хотя тайный язык имеет определенную форму выражения в знакомом нам мире, считается, что он особым образом связан с миром высшей реальности. Следовательно, в его литературной форме он одновременно является как произведением искусства, так и входом в сокровищницу, где нет ни одного из «известных языков».

На ранней стадии истории кодирования в основном употреблялась система Абджад – очень простой шифр, зачастую дополняемый аллегоризацией при расшифровке. Эта система широко используется в литературных произведениях. Многие люди считывают или, по крайней мере, ищут ее в текстах, что стало уже вполне обычным делом, в особенности для писателей и поэтов.

В иврите и в арабском языке используются сходные цифровые эквиваленты для семитских букв, которые сейчас применяются и во многих других языках. Вот эти буквы и их эквиваленты:

Буквы Числа Буквы Числа Буквы Числа

IГХ |1000

В то время как арабские буквы имеют числовые эквиваленты вплоть до тысячи, цифровые эквиваленты еврейского алфавита доходят только до четырехсот включительно. Для того чтобы лучше запомнить порядок этих букв, была создана мнемоническая формула – в виде нескольких ничего не значащих слов с добавлением диакритических знаков для правильного произношения:

АБДЖАД ХАВАЗ ХУТИ КААМАН САФ АС

КЮРСХАТ ТХАКХДЗ ДХАТЗАГХ

В персидском, урду и других несемитских языках буквы иногда произносятся несколько иначе, но это не влияет на употребление этих букв, так как их цифровые эквиваленты остаются неизменными.

Пользуясь этой системой, можно получить информацию о человеке, различные важные даты, годы рождения или смерти, сведения о его характере и жизненных устремлениях. Невежественное повторение в некоторых местах бессмысленных слов наделило варварские «слова» системы Абджад иллюзорной баракой, верой в особые присущие им функции, но это относится к сфере повторяемых магических процедур и не имеет особого значения.

Приведем пример использования системы шифра. Предположим, что нам необходимо дать название книге, указав при этом, что в ней есть определенное скрытое содержание, например, описание тайных процессов. Мы могли бы назвать такую книгу Источником описаний (по-арабски Умм аль-Кисса). Рассмотрим значение слов, которые мы выбрали:

Умм — мать, форма, источник, принцип, прототип.

аль — предлог, указывающий на принадлежность к чему-либо.

Кисса — запись, история, сказка.

Таким образом, У мм аль-Кисса можно перевести как «Мать записей», «Источник истории» или «Прототип сказок». Если все эти варианты устраивают нас, мы должны зашифровать буквы, из которых состоят эти слова, подставив вместо них цифровые эквиваленты по системе Абджад. Затем необходимо сложить их. В сумме получится число 267.

Теперь нужно подобрать новое, в должной мере поэтическое или описательное название для нашей книги, которое было бы составлено из трех букв, сумма эквивалентов которых будет равна также 267.

В результате такого подбора может получиться фраза Альф ляйля в а ляйля, что означает «Тысяча и одна ночь». В названии книги или в имени автора часто скрываются очень важные указания, на что именно следует обратить внимание в книге, и что можно из этого извлечь. Человек, назвавший книгу «Тысяча и одна ночь», хотел сообщить, что в этом сборнике можно найти некоторые весьма важные истории. Изучение самих историй и расшифровка их по правилам тайного языка раскроет перед нами замысел автора или же их скрытое значение, а также покажет, как следует их использовать. Многие сказки этого сборника являются суфийскими обучающими историями, описаниями психологических процессов или различными зашифрованными знаниями того или иного характера.

Каким бы сложным все это ни казалось, но такие исследования необходимы и не столь уж трудны для тех, кто имеет дело с этими материалами. Люди, занимающиеся подобными исследованиями, были обучены применению данной методики своими учителями. Это можно назвать частью суфийской литературной подготовки, в результате которой литература становится источником куда более сложных переживаний, чем те, которые возникают при обычном подходе к литературному материалу.

Теперь мы можем рассмотреть таинственное слово «суфий», само по себе вызывающее вопросы и недоумение. Расшифровка этого слова по известной нам схеме дает следующее:

С = 90, У = 6, Ф = 80, Й = 10.

Эти согласные произносятся при чтении слова. Сумма их эквивалентов равна 186. Для того чтобы расшифровать слово, необходимо разложить сумму эквивалентов его букв на сотни, десятки и единицы. 186 = 100 + 80 + 6. Эти цифры следует заменить соответствующими им буквами:

100 = К, 80 = Ф, 6 = У

Из этих букв можно составить несколько трехбуквенных арабских корней, каждый из которых будет служить указанием на один из аспектов суфизма. Самым главным из них является корень ФУК, передающий значение «то, что вверху, трансцендентальное». Следовательно, суфизм можно характеризовать как трансцендентальную философию.

Имена суфийских авторов и учителей подбирались с величайшей тщательностью. Каждое имя олицетворяет определенное качество, формулировку или особые смыслы, которые следует искать в их работах или, по крайней мере, в тех трудах, где они упоминаются.

По этой причине суфийский подход к именам учителей не является чисто внешним, например, по признаку их места жительства (Бухара, Аравия и т. д.) или занятий (Химик, Художник, Ткач). Их имена необходимо прежде всего расшифровать.

Аттар, к примеру, в переводе означает Химик или Продавец Благовоний. На уровне обычной поэзии такое имя достаточно образно характеризует поэта. Но если его расшифровать, чтобы понять суть этого имени, мы получим число 280. Разложив эту цифру на сотни, десятки и единицы (идя от большего к меньшему), мы получим 200 и 80. Преобразовав эти цифры в соответствующие им буквы, получаем 200 = Р, 80 = Ф. Слово, означающее сущность (дхапг) образовано из корня РФ. Согласно арабскому словарю, это слово содержит концепцию «взмах крыльев птицы». Название шедевра Аттара «Парламент птиц» служит указанием на это. Более того, он выбрал корень РФ и для того, чтобы передать другие его значения – «вспышка» (света), «мерцать, расцвечивать» (о цвете), «трепетать на ветру».

«Вспышка» указывает на интуицию, «расцвечивать» – на проекцию учения и использование суфиями различных цветов. «Трепетать на ветру» подобно растению, означает движения, совершаемые при выполнении дервишеских упражнений. Аттар использовал аллегорию растения еще и потому, что суфизм, согласно его последователям, обладает от природы такими качествами, как развитие, адаптивность, органичность и необходимость. Ветер, заставляющий растения трепетать, – это божественный ветер, та неосязаемая сила, которая распознается по его воздействию (на растение), а также и по другим признакам.

Шаме Табризи, вдохновивший Руми на некоторые стихи и бывший какое-то время его соратником, для видящих только внешнее, воспринимается как таинственная фигура. В литературе он известен под прозвищем зардоз, что по-персидски означает «вышивающий золотой нитью», поэтому считают, что его мирским занятием было золотошвейное ремесло. Его полное имя – Шамсуддин-и-Табриз. Расшифровав его, мы увидим, что это был его поэтический псевдоним, тщательно подобранный с помощью системы Абджад. Его настоящее имя произносится как Кхит («нить, тесьма»), оно связано с паутиной и пылинками, которые кажутся танцующими в лучах солнца. Поскольку «Шаме» в буквальном переводе тоже означает «солнце», игра слов становится очевидной. Другие его имена, такие как паринда («летящий»), после расшифровки также приобретают новые, полные смысла значения.

Использование системы Абджад в присущем ей языковом контексте передает даже более глубокие значения, знакомые любому практикующему суфию. Ни один человек не может быть суфийским учителем, если он не прошел через целый ряд существенных переживаний. Пройдя через этот опыт, он полностью изменяется, и обычным человеком продолжает оставаться только внешне. Теперь у него другие функции – он становится «пастухом». Что же сделало его таким? Он обретает новую познавательную способность, которая называется «уверенностью», таково состояние озаренного суфия – «достигшего» или «целостного». Этим он и отличается от обычного человека, являющегося жертвой изменчивости в силу отсутствия внутренней стабильности. Все эти идеи выражены в производных от корня, передающего значение уверенности.

Уверенность подразумевает безошибочное руководство и называется по-арабски йякина (от корня И КН). Сумма эквивалентов этих трех букв равна 160 (100 + 60), что можно преобразовать в корень КСС. Этот корень по-арабски означает «извлекать мозг из кости», а также «быть пастухом» или «становиться священником». Следовательно, суфии считают, что суть уверенности и ее проявлений заключается в «извлечении мозга из кости, руководстве другими и использовании своего могущества и дарований, исполняя роль тех, кого в механистической религии называют священниками». Можно отметить, что суфий может быть полезен человеку только в той мере, в какой этот человек признает его возможности. Как пастух он заботится о том, чтобы внешние потребности стада были удовлетворены, как священник он располагает внутренними качествами, которые способствуют сущностному развитию его паствы. По мнению суфиев, в этом и заключается предназначение священника – обладать определенного рода уверенностью, позволяющей ему поддерживать связь с высшим измерением. Священников не должны механически назначать по приказу свыше или в результате их образованности. Священник – это результат определенного развития, но в обычных религиях таких священников нет.

В условиях организации система Абджад находит себе гораздо более широкое применение, чем в отдельных случаях. Помимо цифрового кодирования в суфийских кругах используют стихи или омонимы для того, чтобы ввести непосвященных в заблуждение относительно символики или ритуала. Некоторые тайные общества на Западе являются ответвлениями суфийских кругов, и их путь можно проследить, зная принципы суфийской организации, историческую возможность или же тайный язык. Одна из таких организаций – это Строители, другая – Угольщики.

В арабском языке, а отсюда и в персидском, слово ФеХМ от семитского корня ФХМ означает «понимать, воспринимать». От этого же корня образованы такие слова, как «заставлять человека понимать» и т. д.

Суфийский круг, известный под именем фехлшйя (Воспринимающие), ведет свою философскую родословную от Байязида Бистами. В арабском языке есть две буквы «X». Слово, в котором пишется одна из этих X, произносится почти так же, как ФеХМ, но означает оно «угольщик» или «продавец угля».

Для того чтобы выделить это, члены данной организации действительно кладут уголь себе на лицо во время исполнения своих ритуалов. В некоторых арабских словарях масонов называют «углежогами» или «угольщиками».

Тайное итальянское общество, первоначально имевшее цель делать добро и оказывать поддержку друг другу, было названо «Карбонарии», т. е. «Угольщики». Исторические, географические и лингвистические данные не оставляют никаких сомнений в том, что это общество представляет собой искаженную копию «Воспринимающих». Согласно суфийской традиции, когда динамический элемент в лице учителя покидает организацию, она становится механистически функционирующей структурой и теряет свою внутреннюю ценность. Как бы там ни было, но «Карбонарии» могут служить наглядным тому примером. Легенда об основании «Карбонариев» гласит, что король Франции Франциск I (ум. в 1515 г.), будучи на охоте, заблудился в Шотландии, граничившей с его владениями. Его нашли угольщики, которые с ним подружились. Однако это были не простые люди, а группа мистиков, возглавляемая мудрым старцем. Франциск присоединился к ним и стал их покровителем. Если мы поймем, что страной, с которой граничила Франция, была Испания, а не Шотландия, причем Испания, где было много суфиев,[41] мы сможем увидеть еще одну линию связи с суфийскими угольщиками. Очевидно, «Шотландия» является не ошибкой, как считалось, а закодированным наименованием Испании. Это подтверждается тем фактом, что масоны также утверждают, что их первые ложи были основаны в «Шотландии» и говорят о «Шотландских обрядах».

Начав с мистики, «Карбонарии» затем склонились к этике, а потом превратились в политическую организацию. К ним присоединялись многие масоны.[42] Можно указать и на некоторые другие совпадения, свидетельствующие о связи суфийской организации с этим итальянским обществом. Гравюры, запечатлевшие встречи общества «Карбонариев», говорят о том, что его члены размещались так же, как размешаются на своих собраниях суфии. Первичное, самое маленькое звено организации называлось баранка, т. е. «хижина».

Но среди суфийских Угольщиков баракой называли встречу и первоначально это слово использовали как сигнал к созыву собрания.

Не менее интересен тот факт, что в сельской местности, согласно распространенному преданию, суфийские Угольщики были способны наделять невест баракой (счастьем). В Англии и по сей день невесты просят трубочистов с испачканными сажей лицами поцеловать их сразу же после брачной церемонии. Как в испано-арабских, так и в североевропейских летописях, где описываются колдовские (некатолические обряды) фигурирует очень значимая и таинственная фигура Аль-Асвада – Черного человека.[43] О скрытых суфийских смыслах можно писать бесконечно много. Некоторые из них содержатся в фразах, на первый взгляд, не обладающих глубоким смыслом но повторяемых с таким усердием, что это приводит в недоумение непосвященных. Вот одна из таких фраз:

«Ищи знание, даже если придется отправиться в Китай». Эти слова, которые повторяют все суфии, обладают не только буквальным и переносным смыслом. Подлинное их значение станет ясным, если исследовать слово «Китай» по правилам тайного языка.

«Китай» – это кодовое слово для обозначения концентрации ума, практики, представляющей собой один из аспектов суфийской деятельности и необходимое условие суфийского развития. Этой фразе придают большое значение отчасти потому, что она обеспечивает нас примером совпадающих толкований как в контексте арабского, так и персидского языков. Языки эти не похожи друг на друга, и тот факт, что, несмотря на различное написание и произношение этого слова, смысл фразы в обоих случаях сводится к одному и тому же, приобретает особое значение для суфия.

Это слово расшифровывается следующим образом:

КИТАИ. По-арабски СИН (буквы Саад, Иа, Нун). Числовые эквиваленты этих букв соответственно 90, 10 и 50, что при их сложении составляет 150, или же 100 + 50. Переведя обратно в буквы, 100 = К, плюс 50 = Н. Итак, мы получили слово КН. КН (в форме КаНН) означает по-арабски «рассматривание, наблюдение» и поэтому используется как символ концентрации, фокуса. Теперь эту фразу можно прочитать так «Ищи знание, даже если тебе придется заняться концентрацией (ума)».

КИТАИ. По-персидски ЧИН (буквы Ч, Иа, Нун). Числовое значение букв соответственно 3, 10, 50. В арабском языке буквы Ч нет, поэтому она заменяется ближайшим к ней арабским эквивалентом (буквой Дж) с числовым значением 3. Теперь сумма числовых значений равна 63, или 60 + 3, 60 = СИН, 3 = ДЖИМ. Мы получили слово СаДж (произносится СаДжДж), которое означает «заделывать» или «замазывать», как замазывают глиной. Изменив порядок букв (что является одной из немногочисленных перестановок, допустимых правилами), мы получим слово ДжС. Это слово произносится как ДжаСС и означает «наводить справки о чем-либо, рассматривать (скрытые вещи), тщательно проверять новости». Оно является также корнем для слова «шпионаж», поэтому суфиев называют Шпионами Сердца. Для суфия рассматривание с целью констатации скрытых сведений является поэтическим эквивалентом концентрации ума.

В своих официальных документах, а также в обращении друг к другу Карбонарии всегда употребляли термин «Дорогие родственники». Это интересный пример перевода с арабского и переноса семитских корней из одного языка в другой (в данном случае итальянский) с помощью аллитерации. «Дорогими родственниками» в Коране называют древних суфиев. По-арабски это звучит как мукарибин и переводится как «близкие», «родственники». Семитский корень КРБ, от которого образовано это слово, ясно различается в первом слоге итальянского слова «Карбонарии» (звучит К-Р-Б). Можно привести еще много других примеров подобного сходства, связывающих различные посвятительные организации, но большая часть этого материала должна оставаться скрытой от посторонних, так как до сих пор используется в тайных сообществах.

Тайный язык

2. Строители

Освободись от застывших идей и предвзятых мнений и смело встречай то, что должно быть твоей судьбой.

Шейх Абу-Саид Ибн Аби-Хайр

Сэр Ричард Бартон сказал, что «суфизм был восточным отцом масонства».[44] Неизвестно, был ли сам Бартон масоном, но нет никакого сомнения в том, что он был суфием.

Известные люди во многих странах поддерживали масонов, другие их поносили и подвергали гонениям, связывали с политической деятельностью, низводили до относительно неформальных, потешных сборищ степенных бизнесменов, в их ряды проникали розенкрейцеры, а нацисты преследовали их как еврейских мошенников. Масону не только не подобало участвовать в каких бы то ни было публичных демонстрациях масонских учений, или толковать символы ремесла, но даже напротив, будучи связанным клятвой сохранения тайны, он должен был всячески предотвращать утечку информации о деятельности братства непосвященным. Таким образом, материалы, претендующие быть масонскими, которые попали в общее пользование, должны, по меньшей мере, считаться тенденциозными утечками информации о тайных процедурах братства, поскольку были предоставлены, скорее всего, ренегатами или возможными оппонентами масонского ремесла.

И все же, при изучении всей доступной литературы, имеющей целью описание масонских тайн, четко вырисовываются некоторые основные моменты, о которых можно с уверенностью сказать, что они содержат довольно большое количество истинной информации (по принципу «нет дыма без огня»). Как бы там ни было, для суфия будет представлять интерес то обстоятельство, что из материалов, считающихся частично или полностью масонскими, вырисовывается достаточно много деталей, совпадающих с повседневной суфийской практикой посвящений. Итак, либо масонство сформировалось под влиянием суфиев, как заявлял Бартон, либо многочисленные и частые разоблачения масонства на самом деле выявляли деятельность некоего суфийского культа, который весьма отличался от масонства. В целях исследования этой интереснейшей проблемы, обратимся к единственно доступному нам методу, а именно, попробуем поискать параллели между тем, что считали истинными фактами масонства, и тем, что мы знаем о суфийских школах.

Изучение терминологии обеспечивает нас одним из лучших методов, позволяющих проследить арабо-суфийские влияния на Запад. Если какое-либо слово используется с неким эзотерическим акцентом, имеет смысл его исследовать и заняться поисками соответствий между двумя системами. Ключевое слово, наиболее часто используемое в описании масонской деятельности, состоит из трех букв древнееврейского алфавита А, Б и Л. Если записать это слово буквами арабского алфавита, получится пароль суфийского общества, называющегося Строители (аль-Банна). Слово аль-Банна означает в арабском языке также и «масон», и с этого совпадения только начинаются.

Подобно трубадурам (ТРБ – арабский корень), Строители (первое упоминание о них относится к IX веку) судя по всему, с большой тщательностью подошли к выбору своего названия, которое должно было охватить как можно больше аспектов деятельности их организации. Тот факт, что в основу был положен именно этот трехбуквенный корень, говорит о многом. Проделав соответствующие манипуляции с этим корнем, чтобы извлечь из него родственные слова, мы получим следующие характеристики этой школы:

АБЛ = монах, пономарь и т. д.; жречество.

АЛБ = собирать людей вместе; группировать.

ЛаБА = останавливаться, замирать на месте.

БаЛА = давать что-либо, быть благотворителем.

БАЛ = сердце, ум; внимание; состояние; дерзновение; благоденствие.

Даже не обращаясь к какой-то дополнительной информации об этой суфийской школе, а она, конечно, имеется, мы можем с помощью одного только анализа их тайного слова кое-что узнать об организации и целях самой школы. Первое производное слово подразумевает собой посвящение, второе – религиозное братство, третье – стадии Пути Суфия, четвертое – отдачу (любви и милосердия), которое было их способом самовыражения, пятое – различные аспекты их деятельности и подготовки. Почему же их название было написано на древнееврейском языке, а не на арабском? Надо полагать, что следы арабского происхождения масонов были впоследствии затемнены, чтобы сделать их более приемлемыми для людей с иудео-христианскими традициями. Опираясь на опубликованные материалы, можно смело предположить, что все это касается именно такого сообщества, каким мы знаем современное масонство на Западе.

Для суфийских Строителей эти три буквы символизировали три медитационные позы. Куфическая буква алиф была символом медитирующего человека, сидящего на коленях. Считается, что именно эта поза для размышления была установлена одним из величайших суфийских учителей Дхун-Нуном Мисри. Она была очень распространена в Турции шестнадцатого столетия. Западные авторы отмечают, что «эта поза удивительно напоминает ту, в которой медитировали масоны». Она изображалась в виде шаблона прямоугольника, используемого всеми строителями – основного символа масонов. По-арабски прямоугольник обозначается словом, образованным от корня РБА, который очень хорошо описывает медитацию через свое второе значение – «ожидание, сдержанность». Очертания второй буквы (арабское ба) напоминают лодку с точкой внизу. Эта фигура очень удачно совпадает со строительным нивелиром – другим масонским символом, представленным в их диаграммах. Буква ба символизирует «простирание и концентрацию». Последняя буква лам своим начертанием напоминает крючок или веревку, загнутую с одного конца. Для Масонов лам символизирует собой «веревку, скрепляющую их всех в союз».

Согласно Суфиям существует девяносто девять божественных имен или атрибутов. Воздействие всех этих имен, развиваемое суфием, формирует завершенную индивидуальность. Сотое имя является тайным и становится известным искателю только после того, как он проникнется духом остальных имен. Строители используют число тридцать три, чтобы указать на одну треть всей системы подготовки, при завершении которой человек достигает просветления первой ступени. Если пользоваться числовой системой арабского алфавита, где каждой букве соответствует определенное число, то число тридцать три получится из буквы Л (30) и буквы Дж (3). Это – единственный способ, которым данное число можно разложить по системе Абджад. Если считать эти две буквы словом, то оно будет шифром или же посвятительным обозначением первой трети суфийского озарения. Но есть ли в арабском языке слово ЛДж или ДжЛ? Да, конечно, в арабском языке есть оба этих слова. Корень ЛДж означает «пламя» и символизирует для суфия озарение, пламенное желание любви. Корень ДжЛ образовывает слово «блистательный». Пылающий меч, считающийся эмблемой масонов, используется Строителями именно в этом смысле – тридцать три имени.

Что же можно сказать о сотом имени? Хотя это может показаться странным, но похоже на то, что оно первоначально выражалось необычным (ныне искаженным) символом, напоминающим букву Г и расположенным в масонской звезде среди остальных регалий. В культе Строителей эта Г заменяется арабской буквой К, которую она очень напоминает.[45] Буква К символизирует собой тайну, конечный элемент. По системе Абджад букве К соответствует числовой эквивалент сто.

Коды внутри кодов и использование букв и цифр для передачи определенных смыслов, понятных только посвященным, можно назвать сигнатурой метода дервишеских поэтов. Соответственно, когда мы видим такое количество совпадающих деталей в дервишеской и масонской криптографии, простыми совпадениями это трудно назвать, скорее, и те, и другие пользовались идентичной системой. Пойдем дальше. Если добавить букву К (скрытую силу) к трехбуквенному слову АЛБ, опустив при этом букву А, получим следующую панораму скрытых значений:

К-АБЛ = заблаговременный, первый, приор (сан архиепископа в культе).

К-АЛБ = сердце (суфийский символ размышления и тайного метафизического контакта).[46]

Л-аКБ = титул; почетный (отличительная особенность культа).

Неизвестно, случайно или нет, но сумма числовых эквивалентов букв К, Л и Б равняется 132. Это число можно представить и в таком виде: 132 = 32 + 1 = 33. Строители считают, что здесь содержится намек на тайное учение, переданное в обстановке большой секретности человеком, имя которого, разложенное с помощью этого метода, тоже сводится к числу 33. Вот как это имя пишется по-арабски:

Прочитав эти буквы по правилам арабской орфографии, мы получим имя Мухаммед. Теперь мы подошли к той стадии, где Строители раскрывают, что суфизм, который они практикуют, был частью тайного учения самого Мухаммеда.

Число 33, или же букву К, суфийские Строители пишут внутри пентаграммы, а иногда внутри звезды, составленной из двух треугольников. Другие эзотерические традиции считают эти два совмещенных треугольника символом женского и мужского начал – воздуха и огня и т. п. Но для суфийских масонов нижний треугольник имеет форму арабской цифры 7, а верхний – схематически представляет цифру 8. Шесть сторон этих двух треугольников дают еще одну цифру – 6. Итак, эта фигура является для Строителей числом 786, которое представляет собой сумму числовых эквивалентов букв религиозной формулы Бисмиллах ар-Бахман, ар-Рахим. Смысл фразы соответствует тексту на суфийском распятии, найденном в Ирландии и относящемся к IX в. – «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного».

Кааба в Мекке (храм кубической формы) была восстановлена в 608 году, когда Мухаммеду было тридцать пять лет. Это произошло за пять лет до того, как он начал проповедовать свое учение. Стены храма состоят из тридцати одного слоя каменной и деревянной кладки.[47] Суфии говорят: «…с землей и небом будет тридцать три».

Непозволительно слишком углубляться в раскрытие материалов, которым по сей день придают огромное посвятительное значение как дервишеские ордена, так и масоны.[48] Однако можно упомянуть о некоторых побочных фактах, представляющих собой определенный интерес. Некоторые историки масонства утверждают, что это движение зародилось в Англии во времена саксонского короля Ательстана (894–939), установившего более тесную связь между Англией и другими странами Европы. Он жил почти одновременно со знаменитым испанским суфием Ибн-Масаррой (883–931), иллюминистская школа которого, как отследили исследователи, оказала сильное и продолжительное влияние на западную мысль. В этом же столетии жил и учил Дхун-Нун Египетский – суфий и знаменитый основатель дервишеского ордена Строителей.

Дхун-Нун, высокопочитаемый всеми суфиями, согласно преданию, был родом из Нубии (т. е. был «черным»), что опять же указывает на связь с дервишеской школой Угольщиков, которую мы связываем с Карбонариями, они использовали такие слова как фехм в значении «черный» и «знание, понимание».

Из-за темного цвета почвы Египет, помимо своего обычного названия, назывался также «черным». Многие считают, что «черная магия» – это не что иное, как «египетская магия», или «искусство понимания». Рассуждая подобным образом, средневековое название «черные девственницы» можно было бы перевести как «мудрые девственницы». В средневековой литературе царила полная неразбериха в отношении таких понятий, как «черная магия», «алхимия» и «египетские тайны». Снова и снова одно принимали за другое. Это непонимание обязано тому факту, что иностранцы не знают о сходстве арабских слов «черный» и «мудрый».

Связь между черной магией, алхимией и розенкрейцерами озадачивала многих исследователей, большинство из которых считало, что европейцы Средневековья изучали эти вещи только по причине общего легковерия, желания узнать тайны и найти скрытое учение.

Связь между орденом храмовников и масонами многим наблюдателям казалась немыслимой или же надуманной. Храмовники должны быть масонами. Ритуалы храмовников, по их собственному признанию, основаны на мифах и ритуалах, связанных со святыней в Мекке. Иногда спрашивают, мыслима ли связь между мусульманской святыней в Мекке, храмом Соломона и его строительством? Оказывается, что связь между ними может быть очень тесной. Во-первых, нужно отметить, что среди тех обвинений, которые выдвигались против древних суфиев, одно было наиболее тяжким: они, дескать, считали, что ритуальная пантомима, исполняемая паломниками в Мекке, может быть выполнена в любом другом месте, оставаясь при этом полноценным паломничеством.

Во-вторых, следует помнить о том, что великого суфийского учителя Мааруфа Каркхи (умер в 815 г.) называли «сыном Давида», а также «царем», что вообще является общим для суфиев титулом. Сын Давида у нас ассоциируется с Соломоном, именно Соломон и перестроил храм. С чего же вдруг именно Каркхи назывался сыном Давида? А дело в том, что Каркхи был учеником прославленного суфийского учителя Дауда эль-Таи, а Дауд – это арабская форма имени Давид.

Этот Давид умер в 781 году. Менее чем за столетие до его смерти, около 691 г., сарацины перестроили храм Соломона в том месте, которое сейчас называют Куполом Скалы. Тамплиеры, которых обвиняли в связях с сарацинами, были служителями именно этого, а не более раннего храма, и не случайно, что после упразднения ордена Тамплиеров наследниками их традиций стали масоны.

Не надо также забывать и о том, что Кааба (в буквальном переводе означает «куб») представляет собой четырехугольный храм в Мекке. Мекканский «черный камень» находится в одном из внешних углов Каабы. Таким образом, его совершенно правильно называют камнем Каабы (куба), что можно легко перевести на другой язык как «кубический камень». По-арабски его также называют ха-джараль асвад (черный камень). Как уже было отмечено, «черный» можно перевести как «уголь», а «черный камень» – это почти то же самое, что хаджараль фехм, т. е. «камень мудрости», в переводе все это может превратиться в «камень мудрого». И еще следует добавить, что Храм Соломона в Палестине – самое священное место для мусульман после Каабы.

Согласно суфийскому преданию, ранние классические суфии, объединенные в группу из нескольких человек, собрались в храме Мекки и посвятили себя служению ему. Когда Иерусалим был захвачен арабами, мусульмане в первую очередь заявили свои права на место, где находился храм, и приспособили его для нужд ислама. Тот факт, что позднее внутренний интерьер храма был украшен суфийскими символическими узорами, говорит о том, что Купол Скалы сыграл свою роль в деле продолжения суфийской традиции. Церкви тамплиеров и некоторые другие признаки говорят в пользу именно сарацинского варианта Храма Соломона.

Это знание проникло на Запад и распространилось там по двум каналам: первоначально через сарацинскую Испанию с участием или без участия иудейского идейного влияния (евреи активно взаимодействовали с арабскими каббалистами), и затем через крестоносцев, когда последователи культа Строителей вероятно обнаружили подобные ритуалы среди дервишей Ближнего Востока.

И наконец, тема чередования тьмы и света, считающаяся чисто масонской, так напоминает собой дервишескую, что одно это может вызвать удивление. Дервиши называют свет истиной, озарением. Как мы уже отмечали, черное связано с мудростью (в арабском языке эти два слова являются омонимами); белое также передает концепцию понимания. Основным моментом дервишеской практики является познание истинного смысла мудрости и света, добра и зла, реальной тьмы невежества. В этом отношении суфии в конечном итоге опираются на стих Света из Корана (Сура 24, стих 35), который гласит: «Дела отвергающих подобны тьме: тьма покрывает тьму. Не имеющий света Аллаха не имеет вообще никакого света». Эту тему самым подробным образом разработал Газали, повлиявший, как известно, на всю схоластическую науку Запада. Ей целиком посвящена книга Газали, посвященная свету и тьме: «Ниша Света».

Использование дервишами темы света и тьмы в литературе продолжается. В книге Шабистари «Тайный сад», написанной в 1319 году, можно найти яркое тому подтверждение: «Путь дервиша темен в обоих мирах, но темнота его подобна сумраку предрассветного горизонта, радующего путника в пустыне вестью о том, что он приближается к шатрам… Среди дня тьмы сияет свет».

Переводы Джонсона Паши («Диалоги Гульшан-и-Раз», Каир, 1903), являются ли их источником Масоны или Строители, не остались незамеченными в английской литературе. Александр Поуп, например (Дунсиад, книга IV), возможно, использовал суфийскую аллегорию, когда писал:

О, видимая тьма! Ты много можешь дать,

То раскрывая, то скрывая пополам – великого намерения мать!

Зная, как дервиши пользуются словами, мы можем истолковать таинственное послание, заключенное в любопытном масонском знаке, который часто встречается на стенах средневековых зданий. Этот знак напоминает собой цифру четыре. Если профессиональные каменщики в Средние века были в контакте с дервишескими орденами на Западе, подобно их коллегам на Востоке, у которых наверняка был такой контакт, то этот знак является тайным посланием.

Суфийская диаграмма, известная как Магический квадрат пятнадцати, имеет следующий вид:

Любые три цифры этого квадрата, расположенные на одной прямой, в сумме дают пятнадцать. В Каббале этот квадрат используют как код для передачи определенных посланий. Это можно сделать, если соединить линиями те цифры, которым придают особое значение. Масонский знак, о котором мы говорили, выглядит примерно так:

Если наложить эту фигуру на квадрат, можно узнать, какие цифры выделяются в послании. Линии этого знака пересекут все клетки квадрата за исключением одной, занятой цифрой восемь:

Восьмерка – символ совершенной формы, октагона, и олицетворяет собой, кроме всего прочего, куб. Этот знак также покрывает восемь из девяти клеток. Итак, в послании заключена следующая мысль: «восемь (равновесие) есть путь к девяти». Цифра девять в арабском языке является числовым эквивалентом буквы Та, ее скрытое значение: «тайное знание».

Этот знак обретает дополнительный смысл, если заметить, что фигура, напоминающая цифру четыре с параллельной вертикальной линией, параллельной основной (иногда в виде дуги), напоминает собой арабское слово хуу — литургическое слово дервишей, произносимое нараспев с целью достижения экстатических состояний.

Уже только один этот знак говорит о связи масонства с алхимией. Еще более вероятной выглядит эта связь в свете последних работ исследователей, занятых изучением алхимии, которые установили, что магическим квадратом пользовались и в Китае, что позволило им говорить о связи этого знака и с символической алхимией, и с даосской традицией. Если этого мало, можно вспомнить, что таким же квадратом пользовался отец восточной и западной алхимии Гебер и (как отмечает профессор Холмъярд) суфийское общество, членом которого он был.

Алхимики, масоны, розенкрейцеры, карбонарии и другие с большой степенью вероятности общались между собой, поскольку разделяли общие для всех компоненты суфийского символизма, связанные с развитием человеческого сознания, при этом они были далеки от беспорядочного и непоследовательного накопления тайного знания.

Тайный язык

3. Философский камень

В глубинах моря скрыты бесценные сокровища, но если ты ищешь безопасности, она на берегу.

Саади. Тулистан

В 1144 г. англичанин Роберт Честерский, обучавшийся в мусульманской Испании, завершил работу над книгой, которая познакомила средневековый христианский мир с алхимией. Это был перевод одного из арабских трактатов, где, как отмечает профессор Холмъярд (Holmyard, Alchemy, London, 1957, р. 103), Роберт Честерский категорически заявляет, что в его времена эта наука была неизвестна «латинскому миру».

Уже тогда мнения об этом «Искусстве» резко разделились. Следовало ли понимать алхимию буквально или же как некую духовную, ментальную систему развития? Многие исследователи почти всегда упускали из виду то обстоятельство, что алхимия была вовлечена и в то, и в другое – в химию и в духовные инициации. В результате, одни стали называть алхимию предшественницей химии, считая, что ее цель состоит в поисках философского камня, другие утверждали, что алхимия родилась из первых попыток покрывать металлы золотом или серебром и выдавать их за настоящее золото или серебро, а третьи утверждали, что алхимия как высшее искусство занимается исключительно потенциальными возможностями человеческого сознания.

В действительности все обстоит гораздо проще, чем это казалось людям, не сумевшим связать суфийскую аллегорию с тем, что во многих случаях было всего лишь производной литературой. Прежде всего, нужно помнить о том, что люди, которых без разбору причисляли к алхимикам и деятельность которых воспринималась как единое целое, в действительности представляли собой несколько групп людей разного типа, работавших в различных или идентичных направлениях.

Рецепты древних ювелиров еще не доказывают того, что мистики не использовали алхимическую терминологию. Даже если считалось, что два разных человека сумели получить эликсир, вполне вероятно, что один из них был шарлатаном, а другой – мистическим учителем. Средневековая литература изобилует примерами непрерывающихся усилий на пути к ментальному развитию, выраженных в терминах алхимии.

Эта ошибка не была исправлена и после того, как французский химик Марселей Бертло в 1888 и 1893 гг. исследовал большое количество самых разнообразных алхимических документов. Будучи добросовестным тружеником, Бертло обнаружил, что самым старым из этих документов было около двух тысяч лет. Он также обнаружил книги, содержавшие металлургические рецепты по обработке и окраске металлов – своего рода практические пособия для ремесленников с примесью духовности. Еще до того, как большинство читателей этой книги появились на свет, он пришел к заключению, что алхимия представляет собой некое заблуждение, дегенерировавшую форму металлургии и одну из древнейших форм химии, которой занимались греки в Египте.

Этот материал не подвергся исследованию в свете идеи, что алхимия была системой терминов, использовавшейся одной из обучающих школ с целью передачи своего аллегорического послания, не имевшего ничего общего с металлургией.

Если всю литературу по алхимии смешать в кучу, как некую однородную массу, то многих жизней не хватит на то, чтобы в ней разобраться. Здесь мы найдем и большое количество правдоподобных подделок на греческом, латинском, арабском и более современных западных языках. Многие тексты бессвязны и перенасыщены символами и аллегориями, а буйная фантазия авторов смешала на их страницах драконов, изменяющиеся цвета, сверкающие мечи, металлы и планеты.

Предположение о том, что в основе всей деятельности, связанной с поисками трансмутации, лежит неправильное понимание технических текстов ранних металлургов никак не объясняет того факта, что алхимики постоянно использовали их терминологию. Если мы обратим внимание на арабские слова, к которым переводчики подбирали латинские эквиваленты, нам приоткроется контекст, в котором эти слова использовались, вот тогда мы и будем вправе судить, действительно ли западные алхимики пытались добиться трансмутации металлов или их цель была иной. Другими словами, мы сможем отличить химиков от спиритуалистов. Это один из ключей, открывающий дверь в подлинную историю средневековой алхимии.

Итак, начнем с раннего этапа, связанного с деятельностью отца известной нам алхимии Джабира Ибн аль-Хайана. И арабы, и европейцы, начиная с VIII в., признавали его патроном этого искусства. Вся алхимия как таковая известная нам с того времени, опирается на доктрину трех элементов: соли, серы, ртути. Для получения Философского Золота их необходимо смешать в правильной пропорции. Многие, если не все, алхимики подчеркивают, что эти элементы отличаются от соли, серы и ртути в их привычном значении. Далее, Гебер, как называли Джабира на Западе, разработал учение о сере и ртути, которое, согласно информации профессора Холмъярда, «по-видимому, было неизвестно древним».

Вся практика алхимии, начиная с VIII в., связана с именем Джабира Ибн аль-Хайана. Кем он был и что имел в виду, говоря о сере и ртути? И арабские, и латинские книги информируют нас о том, что его называли «Эль-Суфи», т. е. суфием.[49]

В своих трудах он называет имама Джафара Садыка (700–765) своим мастером, употребляя по отношению к нему самые почтительные эпитеты. Джафар Садык был одним из великих суфийских учителей, имя которого можно встретить почти в каждой «цепи передачи» суфийского учения, а оно само по себе называлось алхимией такими авторитетами, как Руми и Газали. Одну из своих наиболее важных книг Газали даже назвал «Алхимией счастья». Ибн аль-Араби говорит о том, что «великие имена» называют золотом и серебром.

Итак, что же такое камень софистов, или Философский камень, как его называют, который способен превращать так называемые простые металлы в благородные? Если перевести несколько определенных слов обратно на арабский язык и рассмотреть, какую роль они играли в технической терминологии суфиев, мы поймем, о чем говорил Джабир.

Регенерация сущностной части человеческого существа – цель всего человеческого рода, считают суфии. Отчуждение от своей сущности – основная причина дисгармонии и незавершенности человека. Цель алхимических поисков – очищение от шлака и активизация золота. Средства для этой цели скрыты в самом человеке – это и есть Философский камень. Арабское слово, обозначающее «камень», ассоциируется со словом, обозначающим «скрытое, запретное». Таким образом, камень был избран в качестве символа на основе звуковой ассоциации, что практикуется суфиями очень часто.

Камень как скрытая субстанция, обладающая необыкновенным могуществом, получил на Западе еще одно название: азот. Востоковеды установили, что слово «азот» происходит от одного из двух арабских слов, либо от слова эль-дхат (или эз-зат), означающего «сущность» или «внутреннюю реальность», либо от слова зи-бак, что означает «ртуть». Суфии считают, что камень это и есть дхат, т. е. сущность, которая является столь могущественной, что может преобразовать все, что соприкасается с ней. Речь идет о сущности человека, разделяющей природу того, что люди называют божественным. Это «свет солнца», способный поднять человека на новую ступень.

Об этом можно рассказать еще очень многое. Три элемента образуют дхат, но только после того, как с ними будет проделана определенная «работа» – амаль. В число этих элементов входит сера (кибрит — омоним слова кибират, «величие, благородство»), соль (мильх, омоним другого слова мильх, которое означает «доброту, ученость») и ртуть (зибак, от этого же корня образуется другое слово, означающее «открывать замок, ломать»).[50]

Пока мы не узнаем, как использовались определенные слова и чему именно они служили эквивалентами, мы не сможем разобраться в алхимии. Ибн аль-Араби раскрывает значения двух слов, говоря о том, что сера олицетворяет божественное, а ртуть – сущность. Их взаимодействие в правильных пропорциях создает азот, облагороженную сущность. В переводах на латынь исчезают созвучия, которые используются в суфийских произведениях, но их толкования (к пользе неарабов) содержатся и в книгах, написанных на персидском языке, таких, как «Алхимия счастья» Газали.

Считается, что передачей алхимических знаний занимались древние мастера, имена которых, по крайней мере, некоторых из них, упоминаются в литературе. Одним из таких был Гермес, которого арабы называют Идрисом. Западные авторы и практикующие алхимики настолько убеждены в передаче этого знания от Гермеса, что часто называют всю алхимическую науку герметическим искусством, и под этим именем она известна с тех пор, как европейцы восприняли ее от арабов.

Арабо-испанский историк Саид из Толедо (ум. в 1069 г.) приводит такое предание о Тоте, или Гермесе: «Мудрецы утверждают, что все древнейшие науки, пришедшие из допотопных времен, пошли от первого Гермеса, жившего в Саиде, в Верхнем Египте. Евреи называют его Енохом, а мусульмане – Идрисом. Гермес был первым, кто говорил о веществе высшего мира и движении планет. Он строил храмы для поклонения Богу… и занимался медициной и поэзией… Еще до Потопа (он) предупреждал о наводнении и огненной катастрофе… После Великого потопа науками, включая алхимию и магию, стали заниматься в Мемфисе под руководством более известного Гермеса Второго».[51]

Гермес Трижды великий, под именем которого вполне возможно, действовали три разных учителя, считается не только отцом алхимии. Он был одним из древних учителей методологии, известной сегодня как путь суфия. Иначе говоря, и суфии, и алхимики считают его одним из своих посвященных. Таким образом, суфия Джафара Садыка, суфия Джабира и Гермеса, которого считают суфием, алхимики и Востока, и Запада причисляют к мастерам алхимического ремесла.

Методы концентрации, очищения, развития и смешивания, выраженные в химических терминах, представляют собой не что иное, как процесс организации ума и тела с целью добиться человеческого, а не химического результата. Впрочем, никто не сомневается в том, что были и подражатели, пытавшиеся добиться чего-либо настоящими химическими опытами. Нов равной степени верно и то, что вплоть до самого недавнего времени находились люди (а кое-где они есть и сейчас), верившие, что духовные явления имеют определенные физические соответствия.

Кем был Джафар Садык, мастер Джабира и его учитель? Не кем иным, как Шестым Имамом (руководителем) и прямым потомком Мухаммеда по линии Фатимы, многие считают его одним из хранителей и передатчиков тайного учения ислама, исходящего от самого Мухаммеда и называемого суфизмом.

Джабир Ибн аль-Хайян долгое время поддерживал близкие отношения с Бармакидами, визирями Харуна аль-Рашида, которые вели свое происхождение от жрецов буддийских храмов Афганистана и считались адептами древнего учения, переданного им из этого района. Сам Харун аль-Рашид постоянно общался с суфиями, и есть свидетельства, что он предпринимал специальные паломничества для встреч с мастерами.

Предположение о том, что алхимическое знание пришло из Египта и начало ему положили именно труды Тота, или что-то подобное, излишне для этого тезиса. Согласно суфийской традиции это знание было передано через Дхун-Нуна Египетского, Короля или Господина Рыбы, одного из самых знаменитых классических учителей суфизма.

Кем был Гермес, или как он воспринимался?

Гермес был богом, отводившим души умерших в подземный мир и разносившим послания богов. Он был связующим звеном между сверхъестественным и земным. Подобно своему аналогу Меркурию, Гермес мог передвигаться с огромной скоростью вне времени и пространства (что характерно и для внутреннего опыта). Гермес – это атлет, развитый человек, поэтому считается, что своим внешним видом он олицетворяет «совершенного человека» суфиев. В самых древних статуях он предстает перед нами зрелым и мудрым человеком, являясь, по мысли создателей этих произведений, результатом правильного развития. Он изобрел лиру и с помощью музыки мог изменять состояние своих слушателей, как это делают суфии и им подобные. Звуками своей флейты Гермес усыпил гиганта, что рассматривается как указание на гипнотические свойства Гермеса, олицетворяющего мудреца суфийского типа. Связь гипнотизма с мистицизмом и медициной вполне очевидна.

Сохранение и передача древнего знания хорошо вяжутся с образом Гермеса. У него есть и женская ипостась – Сешет, которая считалась покровительницей строящихся храмов и хранительницей книг, содержавших древнюю мудрость. Иногда Гермеса изображают в виде птицы, которая олицетворяет для суфиев устремленного человека и суфийскую истину (симург), а иногда – в виде человека с головой ибиса, которая олицетворяет вдохновенность и достижения ума, локализованного в голове.

Мир был сотворен по слову Тота – один произнесенный им звук создал восемь первоэлементов (половину из них символизировали боги, а другую половину – богини). Восьмикратный характер суфийского учения символизируется октагональной диаграммой, олицетворяющей слово хуу, суфийский звук.

Какие бы другие божества или легенды ни связывались с Гермесом, Меркурием и Тотом, основные элементы посредничества между человеком и божеством, а именно – мудрость, музыка, письмо и медицина – остаются.

В тройственном образе Гермеса (египетском, греческом и римском) подобное приравнивалось к подобному. Этот образ продолжает ассоциироваться с формой мудрости, передававшейся человеку свыше. Все это, несомненно, было гораздо более многосторонним, чем тот алхимический формат, в который позднее заключили Гермеса.

Людей веками сбивало с толку учение, приписываемое Гермесу Трисмегисту и изложенное в Изумрудной Скрижали, которую арабы называли основным тайным принципом Великой Работы. Это было главным руководством алхимиков и может быть сформулировано так:

Истина, уверенность, наивернейшее, лишенное лжи. Что наверху, то и внизу. Что внизу, то и наверху. Необходимо добиться чуда единства. Все было создано созерцанием единства, все исходит из единства, претерпевая адаптацию. Луна и Солнце – его родители. Ветер дал ему рождение, земля вскормила его. Всякое чудо творится им, его могущество беспредельно. Когда бросаешь его на землю, земля отделяется от огня. Неосязаемое отделяется от осязаемого. С помощью мудрости оно медленно поднимается из мира к небесам, затем снова снисходит в мир, соединив в себе могущество высшего и низшего. Так ты прольешь свет на весь мир, и тьма исчезнет. Это сила всех сил, наимогущественнейшая, она превосходит тонкое и пронизывает все твердое. Таковы средства сотворения этого мира. И в будущем много удивительного свершится, это и есть – путь.

Я – Гермес, Триединый Мудрец, названный так, потому, что я соединил в себе три элемента высшей мудрости. Так кончается откровение о работе Солнца.

В предисловии к книге «Восприятия» Джафара Садыка, говорится то же самое: «Человек – это микрокосм, творение – макрокосм, единство. Все порождается Единым. Всего можно достичь, соединившись с силой созерцания. Сначала эту сущность необходимо отделить от тела, затем соединить с ним. Это – Работа. Ты начинаешь с себя и заканчиваешь всем. До человека, за пределы человека, трансформация».

Если мы сумеем установить, что существовало некое традиционное знание, связанное с металлургией, которое было похоже на алхимию, а также, что наряду с этим существовала духовная алхимия, не связанная с химическими опытами, остается еще одна возможность, упущенная из виду комментаторами. Джабир или его последователи (среди них, по крайней мере, некоторые были суфиями) действительно занимались химическими исследованиями. Эти люди сделали открытия, ставшие по общему признанию основой современной химии. Для современного человека это означает, что они пытались получить философский камень, т. е. добиться превращения металлов. Могли бы они годами заниматься экспериментами и терпеливо сносить неудачи, которые являются уделом всех алхимиков, если бы не были убеждены в теоретической возможности успеха? Разве стали бы они заниматься столь серьезными экспериментами в трансмутации ради того только, чтобы надежно замаскировать свои духовные цели в обществе, нетерпимо относившемся к индивидуальной религиозной деятельности?

Два изъяна современного мышления мешают понять некоторые факты, касающиеся этого вопроса. Во-первых, наши современники пытаются судить о людях прошлого по себе. Во-вторых, обычная трудность, с которой сталкиваются поверхностные теоретики, заключается в том, что они никогда не пытались понять суфизм изнутри. Суфийская традиция имеет многовековую историю. Ее можно охарактеризовать как «делание». С точки зрения современных стандартов, суфийское дело может показаться ненаучным, но, тем не менее, оно имеет широкое применение. Скажем, искателю предлагается завершить какую-нибудь работу. Она может иметь отношение к алхимии или быть связанной с усилием добиться успеха в каком-нибудь таком же теоретически невозможном деле. В целях саморазвития искатель должен относиться к порученному заданию с полной верой. В процессе его планирования и исполнения он приобретает определенный духовный опыт. Задания, имеющие отношение к алхимии или другим подобным вещам, могут быть заранее обречены на провал, но они обеспечивают искателя необходимым форматом для совершенствования его постоянства, прилежания и развития ментальных и моральных качеств. В этом смысле номинальная цель выполняемого задания вторична. Но для того, кто его выполняет с постоянством и рвением, возможно даже на протяжении всей жизни, относится к заданию со всей серьезностью, как к делу первостепенной важности, оно становится его якорем и основным ориентиром. Это немного напоминает тот соревновательный дух, свойственный спорту, альпинизму или даже физкультуре, в некоторых сообществах. Гора для альпиниста или развитие мускулатуры для атлета фиксируют их намерения, но отнюдь не покорение горы или развитие мускулов являются в данном случае их целью, не эти объекты подвергаются трансформации в результате вышеназванных усилий. Они всего лишь средства, но не цель. Вся эта концепция может показаться странной, но в ней есть своя логика. Иными словами, усилия изменяют не внешние условия, не формат, созданный для их приложения, а самого человека. Только развитие человека и ничто иное имеет значение в этом контексте.

Как только освоена суфийская концепция сознательной эволюции человечества, все остальное становится на места. Возможно в этом же контексте студенты некоторых учебных заведений изучают латынь с целью развития определенной части ума. Поверхностный наблюдатель мог бы сказать, что изучение латыни – это одно из самых бесполезных занятий, но все зависит от того, что он считает «полезным». Недавно я слышал, как кто-то назвал курильщика «механизмом по переработке табака». Это действительно так, но только с одной стороны, ведь автомобиль тоже можно рассматривать как приспособление для сжигания бензина. Другие функции автомобиля остались неотмеченными в этом определении, хотя в ограниченном контексте оно остается верным.

Существует суфийская аллегория, касающаяся алхимии, которая интересна своей связью с западной мыслью. У одного человека было несколько ленивых сыновей. Умирая, он сказал им, что на своем поле он спрятал сокровища, которые они смогут найти. Они перекопали все поле, но ничего не нашли. Тогда они засеяли поле пшеницей, которая дала богатый урожай. Так продолжалось несколько лет. Они не нашли золота, но тем не менее разбогатели и привыкли к полезному труду. В конце концов они стали трудолюбивыми и честными фермерами.

Таким образом, попытки получить золото с помощью химических методов приводят к результатам, не имеющим ничего общего с буквальной целью этих попыток. Эта история была, безусловно, известна на Западе, так как ее приводят и Бэкон, и химик XVII в. Борхав, которые подчеркивали, что сама работа важнее ее предполагаемой цели. В своем произведении De Augumentis Scientiarum Бэкон пишет: «Алхимия подобна человеку, сказавшему своим сыновьям, что он спрятал золото на винограднике. Перекопав землю, они не нашли золота, но зато подготовили землю для посадки винограда и получили богатый урожай».

В книге XIII века Speculum Alchemiae, которая приписывается Бэкону, содержится намек на эволюционную теорию алхимии: «Я должен сказать вам, что природа всегда стремится к совершенству Золота, но многие побочные обстоятельства изменяют металлы».

Многие суфийские комментаторы эволюционной поэзии Руми («сначала человек появился в царстве минералов») отмечают, что «необходимо очищать и развивать человеческий металл».

Функции Философского камня как универсального медицинского средства и источника долголетия освещают еще один аспект духовной алхимии, который точно совпадает с суфийскими методами. Интересно отметить, что в суфийской традиции камень или эликсир обозначают определенное состояние ума, на котором концентрируется сначала сам врач, после чего он передает это состояние пациенту, задействовав для этого его собственный ум. Если некоторые западные тексты, где описываются исцеления больных с помощью камня, рассмотреть в свете вышеизложенного предположения, мы увидим, о каком камне идет речь. Камень является результатом особого рода концентрации и трансформации ума (соединение соли, серы и ртути). Этот камень и проецируется на пациента, чтобы его исцелить.

Тайный (в силу того, что он скрыт в уме) камень (сила) является источником и сущностью самой жизни.

Последние исторические исследования показали, что алхимия, использовавшая подобные идеи и символы, практиковалась в Китае уже в V в. до н. э. Китайские, японские и западные ученые считают, что первоначально китайская алхимия была духовной, а металлургический аспект ее появился позднее. Возможно, что металлурги восприняли основную идею у даосских мудрецов, а не наоборот, как это может показаться с первого взгляда. Многие, если не все, идеи духовной алхимии нашли свое отражение в учении родоначальника даосизма мудреца Лао Цзы, родившегося, вероятно, около 604 г. до н. э.

Теория эликсира, являющегося подготовкой к бессмертию или методом его достижения, содержится в произведениях китайских философов, связанных с алхимией, а также в индуистской «Атхарва-Веде», датируемой ранее I тыс. до н. э. Китайские философы особо подчеркивали тот факт, что существуют три алхимии, как отмечает профессор Рид. Первая обеспечивает долголетие с помощью жидкого золота, вторая должна дать красную серу, с помощью которой осуществляется трансмутация, а третья должна превращать другие металлы в золото.[52]

В работе О. С. Джонсона «Изучение китайской алхимии», которая была завершена в Калифорнийском университете, автор подробно излагает некоторые удивительные материалы об этом искусстве, извлеченные из древних китайских источников, и отождествляющие алхимию с поисками бессмертия через усилия на пути саморазвития.

Китайский алхимик Лю Цзу, его цитирует Уильям А. П. Мартин в книге «Традиционные знания Китая» (The Lore of Cathay, 1901, p. 59), приводит материалы, которые отдельные авторы считают намеренно запутанным описанием «химического процесса» трансмутации. В свете того, что уже было сказано по этому вопросу, можно смело утверждать, что его труд представляет собой описание возможного развития человеческой сущности. Оно становится запутанным, если искать в нем лабораторные инструкции: «Я должен прилежно обрабатывать свое поле. На этом поле есть духовный росток, который может прожить тысячу лет. Цветок этот подобен желтому золоту. Бутон этого цветка не так уж велик, но семена его круглы и подобны чистым драгоценным камням. Его рост зависит от почвы главного дворца, но орошать его должна вода из более высокого источника. После девяти лет обработки корень и ветвь можно пересадить на небо высшего духа».

Если перевести это на язык суфийских терминов, мы прочтем следующее: «Человек должен развиваться с помощью собственных усилий, стремясь к стабилизации сознания и росту в русле эволюционного процесса. Внутри него скрыта сущность, сначала очень маленькая, сверкающая и драгоценная. Развитие зависит от самого человека, но дать ему толчок должен учитель. Когда ум развивается соответствующим образом, сознание поднимается на более высокий уровень».

Для людей, интересующихся хронологией, все вышеизложенное может послужить указанием на то, что, как утверждают суфии, их знание существует вне времени и восходит к глубокой древности.

В арийских гимнах, относящихся примерно к 2000 г. до н. э., обозначены формулировки доктрин, которые сейчас принято считать суфийскими в смысле осуществления определенной деятельности, нацеленной на очищение и развитие. В этих гимнах есть упоминания и о зарождении металлов.

То, что алхимики Запада сознательно преследовали именно внутреннюю цель, становится ясным из их собственных замечаний и неисчислимых загадочных иллюстраций, содержащихся в их работах. Алхимические аллегории совсем нетрудно понять, если знать суфийскую символику. В XVII в., т. е. спустя тысячу лет после смерти создателя алхимии Гебера, родившегося около 721 г., европейские алхимики располагали хронологическими списками мастеров, напоминавшими суфийскую «духовную генеалогию». Один из самых любопытных моментов в этих списках заключается в том, что алхимические цепи преемственности указывают на людей, связанных с суфийской и сарацинской традициями, но не имеющих больше ничего общего между собой. В их число входят Мухаммед, Гебер, Гермес, Данте и Роджер Бэкон.

Недавние исследования показали, что источниками иллюминистского произведения Данте «Божественная комедия» послужили суфийские материалы, однако алхимики должно быть всегда знали о его принадлежности к суфиям. На мистика с Майорки Раймунда Ауллия постоянно ссылаются как на адепта алхимии, однако из его собственных трудов мы узнаем, что его упражнения были им позаимствованы у суфиев, которых он так и называет.

Арабские и иудейские суфии-иллюминисты в качестве своих родоначальников называют имена Гермеса (символизирующего древнейшую мудрость небесного происхождения), Мухаммеда (а также некоторых членов его семьи и друзей), Джабира или одного из его товарищей и так далее, вплоть до учителей современных орденов. Аатинские западные алхимики прослеживают свое учение от Гермеса до Гебера и затем от последующих иллюминистов. Одним из них был Бэкон, другим – Луллий, так же, как и многие другие западные деятели, практиковавшие это искусство.

В алхимической доктрине снова и снова встречается суфийская концепция созидания единства из множественности, объединения ума и затем внутреннего сознания, что становится возможным с появлением учителя. Через правильное применение тех вещей, омонимами которых являются соль, сера и ртуть, он осуществляет ключевой процесс для достижения света, согласно иллюминистам.[53]

Только благодаря тому, что истинное содержание алхимии было закамуфлировано химической терминологией, это учение защитило себя от нападок церкви как на самостоятельную попытку духовного развития. Типичным тому примером может послужить подпись под алхимической диаграммой, символизирующей Работу, из книги Viridarium Chymicum — большого сборника, опубликованного в 1624 г.:

«Целое философской Работы. То, что ранее заключалось во многих формах, стало ныне единой формой. Все начинается с Учителя (дословно – «старшего»), который приносит ключ. Сера, Соль и Ртуть принесут богатство».

То, что это зашифрованное послание имеет символический смысл и относится к тайному учению о самосовершенствовании и алхимизации человека, доказывается последними его строками, в которых автор осмеливается предостеречь от буквального понимания алхимии:

«Если ты ничего не увидишь здесь, то не сможешь искать дальше. Ты останешься слепым, даже будучи окружен светом».

Самое интересное заключается в том, что и для Востока и для Запада алхимия не была бесплодной, повторяющейся традицией, полагающейся только на древнее знание. Она постоянно обновлялась учениями сменяющих друг друга персоналий, многие из которых были самым очевидным образом связаны с суфиями, суфийскими школами, или пользовались суфийской терминологией. Бэкон, например, не только читал труды, приписываемые Геберу.

Он отправился в Испанию и там нашел источник, о чем мы узнаем по его цитатам из произведений суфиев-иллюминистов XII в. Луллий не только изучал суфизм практически, занимаясь определенными упражнениями, но и передал это знание дальше, благодаря чему его имя упоминалось более поздними алхимиками. В том же направлении проходила деятельность Парацельса и других.

Парацельс, который путешествовал по Востоку и прошел суфийскую подготовку в Турции, ввел несколько суфийских терминов в западное мышление. Его «азот» идентичен суфийскому термину эль-дхат (в персидских, а значит и в большинстве суфийских стихотворных произведениях, произносится как аз-заут). Paragranum – это лишь латинизация науки о внутренней природе вещей.

Парацельс, живший во времена Реформации, должен был быть крайне осторожным в выборе слов, ибо психологическая система, которую он выдвинул, не была ни католической, ни протестантской. В одном месте он пишет: «Читай сердцем до тех пор, пока когда-нибудь в будущем не появится подлинная религия». Он также использовал суфийскую аналогию «вина», говоря о внутреннем знании. В результате его стали обвинять в пьянстве. Нижеследующий отрывок из его трудов можно воспринять только с суфийских позиций:

«Давайте откажемся от всех церемоний, заклинаний, посвящений и всех прочих подобных иллюзий, и поместим на правильное основание только наше сердце, волю и уверенность… Если мы откажемся от эгоизма, двери для нас распахнутся и тайное станет явным» (Philosophia Occulta).

Он даже приводит суфийские изречения:

«Спасения не достичь ни постом, ни ношением особой одежды, ни самобичеванием. Все это суеверие и притворство. Бог все создал чистым и святым, и человеку нет нужды освящать все это…» (Там же).

Несмотря на это, многие оккультисты все еще пытаются следовать алхимическим и каббалистическим идеям, приписываемым Парацельсу.

Генрих Корнелиус Агриппа (родился в 1486 г.) – еще один пример того, кого суфии называют «предшественниками» или «разведчиками» (pax-бин). Его считали алхимиком и магом, и даже сегодня еще встречаются люди, которые пытаются достичь истины с помощью магической системы, приписываемой ему. Он писал о методах Раймунда Ауллия, читал лекции о Гермесе и, несомненно, знал о суфийском толковании алхимии.

И его последователям, и тем, кто считает его мошенником, было бы полезно переосмыслить его слова в свете суфийских идей. Вот что Агриппа говорил об алхимии: «Это та самая истинная и оккультная философия чудес природы. Ключом к ней является понимание, ибо чем выше цели, к которым мы направляем наше знание, тем благороднее и совершенней наши достижения; тем легче и естественней мы совершаем великие дела». Камень алхимиков, практиковавших это искусство буквально, оставался «тщетой и выдумкой» до тех пор, пока их понимание оставалось буквальным, ибо «в нас есть внутренний дух, которому под силу выполнить все, что могут произвести умопомрачительные математики, потрясающие чародеи, удивительные алхимики и завораживающие некроманты».

Так как это предел того, что могли позволить себе суфии, особенно окруженные людьми, желающими верить в грубые формы сверхъестественного, и так как ортодоксальная религия была лично заинтересована в поддержании именно таких верований, неудивительно, что люди, подобные Агриппе, считались обманщиками, магами или сумасшедшими.

Тайны на Западе

1. Странные обряды

В одно мгновенье выйди за пределы времени и пространства, Отделись от мира и стань миром в самом себе.

Шабистари. Тайный сад

Субботний вечер. В заранее назначенное время начинается ритуал, к которому прикованы взоры многих приверженцев культа, трепетно наблюдающих священное действо. Две группы людей по двенадцать человек, одетых в разноцветные костюмы, проделывают сложные движения в пределах ограниченного пространства. Иногда они реагируют на звуки примитивного инструмента, находящегося в руках человека, который, по-видимому, обладает авторитетом и контролирует их деятельность с несколькими помощниками. Окружив со всех сторон место, отведенное для этого ритуала, собравшиеся живо реагируют на происходящее. Иногда они поют, иногда кричат, а иногда молчат. Некоторые, с помощью инструментов, которые они держат в руках, время от времени издают странные звуки.

Место, где происходит основное действие, представляет собой геометрически размеченную площадку, которая, судя по всему, очень тщательно готовилась к мероприятию. Вокруг нее расположены разноцветные знаки, флаги и различные декорации, предназначенные, вероятно, для того, чтобы стимулировать эмоции отдельных людей и всей толпы в целом. Вся атмосфера вызывает жутковатое ощущение в результате резких перепадов в настроении присутствующих. Их реакция на происходящее столь сильна, что остается только удивляться, почему они еще не взяли штурмом священное пространство. Приверженцы культа попеременно выказывают то радость, то уныние.

Мы присутствуем на ярко освещенном стадионе, где проходит футбольный матч. Не зная реального контекста всего этого действия, наблюдатель не сможет понять, что в действительности происходит и зачем. Тот же, кто включен в контекст, сразу же поймет что к чему, поймет, чем занимаются игроки, что делает судья, зачем нужны белые линии, которыми расчерчено поле, чем обусловлено поведение болельщиков. Но продолжим дальше живописание действия, которое предстает глазам стороннего наблюдателя: вот человек корчится на земле, другой гримасничает, с лица его льется пот. Зрители бурно реагируют, кто-то наносит удары самому себе, другие ударяют соседей. Тотем поднимается в воздух, приветствуемый восторженным ревом толпы… Потом мы видим, как проливается кровь.

Примерно такой же будет реакция стороннего наблюдателя на любое другое обрядовое представление, если у него нет соответствующего опыта, предваряющего его постановку. И что еще важнее, очень многие обряды того или иного характера претерпевали в течение веков различные изменения, в результате чего их первоначальный замысел или сила были утрачены. Когда подобное случается, происходит чисто механическая или ассоциативная замена других сопутствующих факторов. В этом случае мы имеем дело с искаженным обрядом, пусть даже каждый его аспект чисто внешне кажется совершенно оправданным. Данный процесс мы называем регрессией культового поведения.

А теперь приведем описание дервишеского ритуала, составленное наблюдателем, который сумел донести до нас лишь свою собственную точку зрения в отношении наблюдаемого феномена. Это описание было составлено преподобным Джоном Субханом – священником методистской епископальной церкви, который, находясь в Индии, стал свидетелем описанного события:

«Наступил вечер четверга, считающийся особо священным для суфия. Давайте же посетим некоторые обители и своими глазами увидим, какие странные религиозные обряды практикуются почти у самых наших дверей.

Мы входим в тускло освещенную комнату, где уже находится какое-то количество людей. Одновременно с нашим появлением человек, являющийся, очевидно, руководителем собрания, дает сигнал, и двери закрываются. Двенадцать человек в полной тишине выстраиваются в две параллельные шеренги посреди комнаты. Слабый свет единственной лампы выхватывает из мрака очертания лиц, где живыми кажутся только глаза. Все остальные присутствующие расположились вдоль стен комнаты. Сейчас начнется зикр.

Резко хлопнув в ладоши, руководитель начинает раскачиваться из стороны в сторону. Сначала он делает это очень медленно, и люди начинают повторять его движения, постепенно входя в ритм. Каждый наклон влево сопровождается выкриком «Ху!», который они повторяют хором: «Ху… Ху… Ху».[54]

Дервишеский ритуал по своей природе относится к совершенно иному роду явлений, чем футбольный матч. Поскольку он, однако, является не символическим актом, а скорее чем-то, что имеет отношение к внутренней жизни, пользы в подобных оторванных от контекста описаниях немного.

Атмосфера, порождаемая суфийской деятельностью, для самого суфия создает восприятие, она оставляет определенный след, который он способен узнать. Однако, бесполезны разговоры о том, что человек в самом бытии некоего культа, оторванного от его истоков, может распознать «ощущение», что когда-то тот был суфийским. Материал должен быть представлен в такой форме, чтобы он, хотя бы до некоторой степени, был близок читателю.

По этой причине необходимо, прежде всего, внутренне почувствовать, что некоторые феномены западной культуры возникли под влиянием суфизма, а потом уже заняться поисками относительно доступного формального материала, с помощью которого можно было бы проиллюстрировать данный факт. Для этого существует два основных метода. Первый метод заключается в том, чтобы обнаружить сходные явления на Востоке, если они вообще существуют. Суть второго в том, чтобы поискать следы восточного происхождения, например, технические термины и скрытые значения. Воспользуемся обоими этими методами, для того, чтобы осветить хотя бы один из аспектов того, что в Западной Европе стали называть культом ведьм.

Ведьма, как это уже широко известно, означает попросту «мудрая». Это слово могло появиться где угодно и не обязательно является переводом с арабского или какого-нибудь другого языка. Мудрым называли свой культ сами дервиши, этот же термин применяют и последователи других более или менее подлинных традиций.

По-испански ведьма называется бруха. Именно в Испании сохранились самые ранние и наиболее полные сведения о верованиях и обрядах обитателей Западной Европы, которых церковь считала поклонниками Черного.

Нашей путеводной нитью может стать информация о том, что члены дервишеского братства Маскхара, которых теперь можно встретить только в отдельных уголках Центральной Азии и отчасти в Индии, используют в качестве своего альтернативного названия арабское слово, образованное от корня ЕРШ.

Дервишей масхара («бражники»), называют также мабруш, что означает «отметина на коже» или, возможно, «опьяненные дурманом». Испанское слово маха заимствовано из латыни, в то время как слово бруха (произносится «бруша») появилось в сарацинской Испании для обозначения именно этих людей. Если предположить, что слово бруша было описательным термином, использовавшимся бражниками, то с помощью арабского поэтического метода можно попытаться расшифровать всю группу родственных слов описательного характера. Итак, что означает бруша — как сам корень этого слова, так и его производные? Разбор слова «суфий» с помощью метода поэтической дешифровки уже показал нам, что для описания дополнительных аспектов того или иного культа используется группа слов, производных от одних и тех же корневых согласных букв.

Словарь дает нам несколько слов производных от корня БРШ, которые включают галлюциногенное вещество, символ и ритуальный знак:

БРШ = Datura stramonium (дурман) произносится БаРШ. Это созвучно другому слову:

ЙБРУХ = корень мандрагоры (заимствовано из древнесирийского языка), произносится как ЙаБРУУХХ. Оба эти растения содержат алкалоиды. Считалось, что они употреблялись ведьмами для того, чтобы вызывать видения, ощущения полета, а также в ритуальных целях.

Что в первую очередь ассоциируется с ведьмами? – Метла:

М-БРШа = щетка, метла, скребок (на сирийском диалекте). Произносится как МиБРШа.[55]

Таким образом, опираясь на эту группу слов, мы можем охарактеризовать общество людей, связывающих себя со следующими значениями: «Связанные с мандрагорой (дурманом); использующие метлу в качестве символа, различаемые по знакам на коже, носящие разноцветную или шутовскую одежду». Наиболее точно на арабском, а также на староиспанском языках этих людей можно описать словом брухо (мужской род) или бруха (женский род), что в те времена произносилось соответственно как брушо или бруша. Если считать установленной связь этих слов с Бражниками, можно продолжить наши ассоциации. Употребление этим братством мандрагоры дает нам еще один омоним – народное слово мабруш (мабруша), что означает «взбешенный» и является указанием на их танцы. Традиционный танец ведьм уподобляли или, по крайнем мере, сравнивали с двумя танцами, известными в Европе, – с заимствованным у сарацин вальсом (который, как считается, пришел из Азии через Балканы) и дабкой, круговым танцем Среднего Востока, распространенным от Средиземного моря до Персидского залива.

К этому можно добавить много других фактов, известных о ведьмах. Аркон Дарауль цитирует арабские источники, в которых говорится о «танцах двурогих» и приводятся значения «варварских слов» [тарабарщины], которые по сей день используются членами этого культа безо всякого понимания их смысла. Вот некоторые из этих слов и их арабские эквиваленты:

«Ритуальный нож с загадочным названием Азейм, которое произошло от арабского слова адх-дхейм — «пускающий кровь». Азейм довольно точно передает звучание арабского слова. Слово шаб(б)ат, которое из-за одинакового звучания путают с древнееврейским словом, в действительности происходит от Аз-ЗАБАТ – «решительный (момент)», на что указывает арабский текст о двурогих людях; Французское слово s’ebattre («резвиться») является весьма затейливым поворотом на пути дальнейшего распространения этого слова в другие языки. Подобным же образом слово Робин или Робинет очень напоминает собой семитское Рабба (Господь). Оно переводится как «господин» и обозначает неуловимого и таинственного господина или распорядителя шабата. Фраза Раббана! (О, наш Господь!) является частью мусульманской молитвы, усердно повторяемой вслух пять раз в день».

Само английское слово «coven» [в переводе на русский «шабаш»] в конечном итоге стало передавать идею созыва или сбора. И все же согласно одному из бывших последователей этого древнего испано-семитского культа, который описал данный ритуал, слово кафан обозначало «саван», которым покрывали головы танцующих Бражников, что подтверждается такими удаленными источниками, как скандинавские материалы о ведьмах. Возможно, что впоследствии этим словом и стали называть встречу или самих последователей этого культа, но первоначально кафан определенно обозначал саван.

Теперь мы перейдем к следующей стадии – к колдовским мазям, и попробуем установить, из каких компонентов они составлялись. Прежде всего, с какой целью применялись эти мази первоначально? Производные от арабского корня РХМ могут означать «мазь, притирание», а также «кровное родство». Мазь вручалась колдуну или ведьме после посвящения и после того, как их особым способом метили. Мархам («мазь») втиралась в кожу и служила символом установления кровного родства. Таким образом, «помазание» (если иметь в виду значения семитских корней) мазью (РХМ) создавало в практикующем состояние кровного родства (РХМ). В будущем мазь использовалась колдуном или ведьмой, чтобы доставлять его или ее к родственникам (РХМ). Таким образом, между двумя значениями корня РХМ устанавливалась ментальная и фармакологическая связь.

Входили ли алкалоиды или другие активные компоненты в состав колдовской мази? Безусловно, да. Следует помнить, что ведьмы делали варево из тел или отдельных частей тела некрещеных детей, а также, что корень мандрагоры по форме напоминает человеческое тело. Эти корни традиционно считались подобиями человека. Маленький человек – это ребенок. Поскольку мандрагора является растением, едва ли кому-нибудь придет в голову его крестить. Вот и получается, что ведьмы делали свою мазь из «некрещеных детей».

В практике колдунов христианского периода и дохристианских языческих культов исследователи предвзято находили слишком много аналогий. Если вы прочитаете труды, посвященные деятельности колдунов в Европе, вы, очевидно, заметите, что для большинства их авторов как будто не существовало многовекового господства сарацин в Испании и влияния самых разнообразных аспектов восточной культуры на целые поколения европейцев. Даже само название культа (в одном из значений – мудрые) могло быть прямым переводом слова арифин. Этот титул приняли люди, верившие в возможность непосредственного контакта со сверхъестественным.

Похоже на то, что современные колдуны не знают, почему их круг имеет именно девять футов в диаметре, и мало знакомы со старой наукой о магических числах, а между тем указания на это можно найти в других источниках, вплоть до указания точных размеров. Кстати, их собственная традиция гласит, что они явились из «страны лета», которая для современных последователей культа означает Восток. В свете недавних попыток найти обоснование их культа в сезонных и других праздниках, а так же в слиянии экстатических культов, использующих арабскую кодовую систему для разработки своих ритуалов, их черный человек (мавр) и рогатый фетиш (дьявол, которого путают с луной) относится к сравнительно современной стадии их деятельности («работе»).

Как появились ведьмы на Западе? Средневековые источники, являющиеся для нас основным источником информации, свидетельствуют о том, что культ ведьм был занесен в Европу племенем Аниза. Итак, нам предстоит отправиться в пустыни Аравии.

Могущественный бедуинский клан Аниза, располагающий наибольшим числом бойцов и самыми большими стадами породистых верблюдов, отмечен в арабской литературе в связи с неустрашимым мужеством его воинов. Бедуинские войны способствовали появлению рыцарского кодекса чести, а также любовных и рыцарских эпических произведений, не говоря уже о танце даб-ка и ноже для кровопускания. После распространения ислама на север, восток и запад, поэтические образцы, созданные бардами бедуинских племен, оказали влияние на литературу многих народов.

Образ жизни бедуинов сложился в доисламскую эпоху и был отражен в произведении «Дни арабов». Каждый из этих «Дней» представляет собой эпическое описание того или иного сражения, начало и причины которого уже давно позабыты, но его побочные эффекты, отраженные в стихах, благородстве сформировавшегося поведения и военных тактиках стали частью культурного наследия бедуинов.

В литературных произведениях бедуин предстает перед нами неустрашимым воином, мягкость которого по отношению к женщинам и детям вошла в предания, отразившись в пословицах и поговорках. Такой человек может не щадя собственной жизни сражаться за пальмовое дерево или глоток грязной воды и в то же время отдать гостю последний кусок хлеба.

В одном из самых ранних и кровопролитных «Дней» описывается длившаяся сорок лет война между двумя родами племени Аниза, которая происходила в конце пятого века. Война началась из-за угона больной верблюдицы, принадлежавшей одной старой женщине, а кончилась благодаря посредничеству третьих лиц, как это часто описывается в «Днях». Побочным результатом этой войны стала самая известная романтическая повесть в Аравии: «Повесть об эль-Зире», воплотившая в себе характерные черты мусульманской романтической литературы и повлиявшая впоследствии на всю западную литературу.

Исторические события привели это племя в Европу, а вместе с ним и многие его культурные традиции. Один из членов этого племени был дервишеским учителем, прочно связанным с музыкальными, романтическими и родовыми традициями племени Аниза.

Все бедуинские поэты считают, что племя Аниза некогда отпочковалось от материнского племени Факир («смиренный духом»). Это слово было адаптировано дервишами, а также искаженно используется для обозначения подражателей индийских йогов, которые, приводя себя в анестезированное состояние, способны не чувствовать боли и часами лежат на гвоздях без всякой видимой цели, разве что для того, чтобы поразить невежественных наблюдателей и набрать себе последователей из их числа.

Племя Факир и сейчас живет на северо-западе Аравии, поблизости от своего древнего центра Хайбара, который во времена Мухаммеда был крепостью. У племени Аниза есть много легенд, и одна из них связана с их распространением, предназначенным свыше. В этой легенде повествуется о том, как родоначальник всего племени Вайль, родом из племени Факир, молился в одну из «Ночей Могущества» (вероятно, в двадцать седьмую ночь месяца рамадана). Одну руку он положил на себя, другую – на свою великолепную верблюдицу и попросил многочисленного потомства и для нее, и для себя. Результат этого, как говорят, проявился в том, что плодовитость племени Аниза распространилась как на людей, так и на скот, сегодня население племени составляет около тридцати семи тысяч человек, которые владеют целым миллионом верблюдов. Их способность к размножению только увеличивается. Традиции Аниза также проникли в те культы, последователями которых являются члены племени.

Сегодня представителей племени Аниза довольно много в Сирийской пустыне. Они более двух веков с оружием в руках отстаивали право на жизнь в этих местах и окончательно утвердились там около 1600 г. Однако связанный с ними культ Бражников берет свое начало, по крайней мере, со времен Абу аль-Атахии (748 – ок. 828). Будучи гончаром и поэтом, он стремился уравновесить великолепие Багдада времен великого Харуна аль-Рашида развитием природных способностей человека. Он сказал об этом самому аль-Рашиду, который назначил ему годовое жалованье в размере пятидесяти тысяч монет серебром.

Абу аль-Атахия оставил после себя сборник мистических стихов, снискавший ему славу «отца арабской духовной поэзии».

Круг его учеников (Мудрые) разными способами поддерживал память о своем учителе после его смерти. Для указания на племя Абу аль-Атахии они использовали слово «козел», созвучное названию племени (Анз, Аниза). Факел между рогами козла, которого испанцы превратили позднее в символ дьявола, символизировал для них свет озарения, порождаемый интеллектом (головой) «козла», т. е. учителя из племени Аниза. Его басм (т. е. племенной знак) очень напоминал собой широкую стрелу, называвшуюся лапой орла. Племя Аниза называли также по имени одной из птиц. Этот знак, который ведьмы называли гусиной лапой, стал обозначать места их встреч. Некоторым последователям Абу аль-Атахии, в особенности молодым девушкам, делали небольшую татуировку или наносили другие знаки на тело в соответствии с обычаями бедуинов. Традиция гласит, что после смерти Абу аль-Атахии (до середины IX в.) группа его учеников переселилась в Испанию, которая к тому времени уже более столетия находилась под властью мусульман.

Они продолжали использовать символы и обычаи, связанные с этим племенем, что полностью соответствовало дервишеской практике. Каждый учитель обычно привносит свой привкус в деятельность школы, который изменяется с появлением нового учителя. Это делается для того, чтобы сохранить групповое чувство.[56]

Мы, однако, не хотим этим сказать, что раньше в Европе не существовало более или менее сходных культов. Скорее всего, два параллельных течения, словно бы выпав из видимости, соединились в одно и продолжили свое подспудное существование в новой форме, что весьма напугало средневековую церковь и по сей день остается пикантной тайной для людей самого разного толка. Даже легенды ведьм иногда столь близко напоминают суфийскую любовную поэзию средневековья (в особенности стихи испанца Ибн аль-Араби), что больше по этому вопросу сказать практически нечего.

Племя Курейш считается самым благородным из аравийских племен, а Хашимиты, будучи главным родом этого племени, вообще стоят особняком, так как подарили миру Пророка и многих царей. Вторым по значению является могущественное племя Аниза. К этому племени относятся три современных правителя – король Саудовской Аравии, шейх Кувейта и владыка Бахрейна.

Вышеприведенный материал предоставляет нам три возможности или способа оценки и описания ведьмовских шабашей на Западе. Во-первых, можно считать этот культ пережитком старой (дохристианской) религии, во-вторых, можно усматривать в нем заимствование сарацинского культа, и в-третьих, можно отнестись к этому феномену как к некоему антихристианскому движению. Естественно, что каждый из этих вариантов может включать в себя и посторонние элементы.

Сторонники теории «старой религии» использовали все аргументы, чтобы доказать свою правоту. Рога они считают символом охоты или изобилия, танец для них символизирует одно, маски животных – другое. Духовенство называло их праздники богохульными таинствами, «помазание» – издевательством над крещением и т. д.

Как и в случае с футбольным матчем, который можно воспринять по-разному, понимание этого культа зависит от знания того, что происходит в действительности, а не от наших предположений о том, что если что-нибудь произошло в определенном месте и в определенное время, значит это должно точно соответствовать нашим теориям или догадкам. «Дьявол, рога, сваренные младенцы» – это одна версия. «Бог и богиня, танец изобилия, таинство для поддержания старой религии» – другая. «Символ племени Аниза, его учитель, галлюциногены» – третья.

Термин «старая религия», в котором колдуны и другие видят указание на доисторическое происхождение своего культа, есть не что иное, как часто употребляемая суфийская фраза («старая вера», «древние», «древняя традиция»). Испанский суфий Ибн аль-Араби указывает на это в своих любовных стихах.

Если древняя традиция и существовала в Европе до VIII в., когда сарацины захватили ее главные центры, то после этого она, несомненно, полностью впитала в себя поэтическую кодовую систему, суфийскую терминологию и символизм арабских племен, которым очень трудно найти что-то равное по глубине и силе влияния.

О чем еще может рассказать нам фраза «старая вера» или «древняя традиция»? Переведя слова «античный» и «древний» на арабский язык, можно увидеть, что у них единый трехбуквенный корень КДМ и таким образом мы получим необходимое поэтическое значение всех производных от этого корня.[57]

КДМ = концепция предшествования.

Вот некоторые из основных производных слов образованных от корня КДМ, которые приводятся в любом арабском словаре:

Кидам (КиДМ) = прецедент, предшествующее существование.

Кидман (КиДМан) = старый, старые времена.

Кадам (КаДаМ) = высокое положение, мужество.

Кадам (КаДаМ) = ступня, шаг, стадия движения.

Кадум (КаДУМ) = топор.

Кадим (КАДиМ) = будущее.

Эль-Кадим (ЭЛЬ-КаДиМ) = Древний (Бог).

Каддам (КаДДАМ) = глава, руководитель.

Это необычное слово передает концепцию вечности в том смысле, что оно показывает, что время вечно. Эквивалентом этого корня может служить слово «прецедент», так как оно одновременно передает значение предшествования (т. е. чего-то, имевшего место в прошлом) и движения вперед (т. е. в будущее). Топор странствующего дервиша называется кадум. Слово «древний» может обозначать Старца (шейх, пир) суфиев и Предвечного (божество). Возможность существования двух видов древних, одного в образе человека (лидер группы) и другого – божества, используется для передачи весьма тонкой идеи. Суфиев часто обвиняли в том, что они верили в божественность своих руководителей. Особый, поэтический смысл, который они вкладывают в это слово, говорит о том, что Древний может проявлять себя двояко.[58] В одном из значений это учитель, обладающий определенными качествами высшего порядка, настолько близкими к божественным, насколько это возможно для человека. И суфии, и колдуны применяют церемониальный прихрамывающий или нерешительный шаг для передачи значения арабского слова кодам («шаг»), но между восточной и западной версиями есть одно существенное различие. На Востоке слово кадам («шаг», «стадия») имитируется с помощью пантомимы для зашифрованной передачи. Суфий делает шаг в сторону или притопывает на месте чтобы отметить актуальное значение этого корня. Когда он делает решительный шаг, в качестве опознавательного сигнала или в течение церемонии, он делает это с целью подтверждения непрерывной передачи трехбуквенного слова КДМ. Разработчики ритуала или системы паролей, встроив это слово в ритуальную процедуру, обеспечили ему выживание, по крайней мере, среди тех, кто хоть в какой-то мере знает арабский язык.

Когда меня самого обучали подавать сигналы с помощью шагов, мне было велено удалиться и изучить все составные элементы слова «шаг». Благодаря такому изучению приходит ясное осознание того, что эта система есть не что иное как «древняя вера», что она разделяется на шаги или стадии, что она действует постепенно, что она принадлежит будущему и в то же время относится к величайшей древности.

Совершенно очевидно, что при передаче внешних аспектов в странах, где не говорят по-арабски, такой словарной адаптации не происходит. В идеале, если бы концепцию древней веры, устремленной в будущее, попытались передать на английском языке колдуны или кто бы то ни было, им следовало бы выбрать для этого слово «наследовать» [ «стать преемником»]. «Преемственность» значит «приходить после», но это слово одновременно передает значение того, что должно случиться в будущем, того, что можно достичь. Говоря с точки зрения процесса, который мы описываем, переход этого древнего знания на Запад следовало бы назвать «преемственностью».[59] Передача материалов с одного языка на другой, при которой остаются все прежние аллюзии, недопустима с точки зрения эволюционного учения суфиев. Метаморфозы суфийского развития как раз и делают этот предмет столь сложным для академического изучения. Вообще говоря, доступными станут лишь отмирающие и лишенные динамичности версии суфизма.

Тайны на Западе

2. Рыцарский круг

Если ты все еще разделен на части

и тебе не хватает уверенности, какая разница,

что за решения ты принимаешь?

Хаким Санаи. Окруженный стеной сад Истины

Группа суфиев составляет ассоциацию с тем, чтобы создать необходимые условия для выполнения работы, которая связана с развитием, приводящим человека в состояние завершенности. Как и все виды суфийской деятельности, эта работа состоит из трех частей. Во-первых, сам индивидуум должен уже отвечать некоторым личностным требованиям морального характера и суфии избрали в качестве внешнего формата средневековый идеал рыцарства. Это позволяет им создать нечто вроде опознаваемой элиты. Сам факт существования такой элиты и ее внешние проявления выполняют вторую функцию, оказывая влияние на все человечество. Третий элемент выражается в почитании учителя, в образе которого выступает суфийский «король», лидер, возглавляющий общину.

В качестве внешней атрибутики суфии избрали голубой шерстяной плащ с капюшоном, что является традиционным суфийским одеянием. В цветовом символизме они отдают предпочтение золотому и голубому, которые указывают на сущность, скрытую в теле или уме – солнце в небе, или «золотой блик морских вод», как сказано у Аттара. Первичная ячейка суфиев называется «кругом» или халкой. В ритуалах памятования они выполняют упражнения или движения того или иного характера, известные под общим названием: «танцы». В качестве лозунга они избрали арабский девиз, в котором упоминается виночерпий. В персидских группах этот девиз переводится рифмованным афоризмом, в котором использованы почти те же самые звуки, как и в девизе Ордена Подвязки.

Покровителем суфиев является Хызр, Зеленый.

Каждая халка состоит из тринадцати человек. Выбор именно такого числа обусловлен двумя причинами. Во-первых, суфии этого толка хотят подчеркнуть, что их внутреннее учение идентично тайным учениям всех других религий, которые все содержат замаскированное послание – необходимость организованного развития. В данном случае под другими имеется в виду прежде всего христианство, с которым у этих суфиев особые отношения. Признание идентичности христианства и ислама выражено в нумерологии.

«Единица», как объясняют суфии ордена Хызра с помощью своего символизма, означает для практических целей то же самое, что и «три». Чтобы продемонстрировать это, они указывают на то, что арабское слово «единство» (ахав), являющееся прилагательным в арабской формуле: «Аллах – Един», состоит из трех арабских букв АХД. Следовательно, три идентично единице, и поэтому разница между монотеизмом и христианством сводится к разнице в терминологии.

Но откуда появилось тринадцать? Все очень просто объясняется арабской системой исчисления: А = 1; Х = 8; Д = 4. В сумме эти цифровые эквиваленты дают тринадцать. Соответственно число тринадцать имеет особое значение для этой суфийской организации.

Халки этого направления всегда состоят из тринадцати человек. Тринадцать человек образуют единую ячейку.

Считается, что впервые такая форма организации возникла в 1200 г. по христианскому летоисчислению.

Примерно полтора века спустя (точно этого не знает никто) в Англии возникла таинственная организация. Ее вдохновителем был сам король. Члены этой организации были разделены на две группы по тринадцать человек – одной из них руководил король Эдуард III, а другой – Черный Принц. Цветами организации были желтый и голубой, ее члены носили шерстяные плащи с капюшонами, внешне она была чисто рыцарской организацией. Ее покровителем был Святой Георгий, которого в Сирии, где зародился его культ, отождествляли с таинственным Хызром суфиев. Фактически ее назвали Орденом Святого Георгия, что, выражаясь языком суфийских терминов, будет выглядеть как Тарика-и-Хадрат-и-Хызр («Орден Святого Хызра»). Этот орден стали называть Орденом Подвязки. В арабском языке одно и то же слово служит для обозначения «подвязки» и суфийского мистического обязательства или долга. Это же слово обозначает «религиозный или монашеский аскетизм». Слово, обозначающее основную суфийскую группу (халка), в суфийском языке иногда заменяется тем же самым корнем, от которого образовано слово «подвязка».

Самые ранние документы, относящиеся к Ордену Подвязки, утеряны. Соответственно, их заменяют всевозможные спекуляции о происхождении и образовании этого ордена. Хотя серьезные историки не принимают в расчет забавное предание о том, что орден был учрежден в результате чьих-то насмешек по поводу настоящей подвязки, эта версия может иметь вполне реальную основу. Следует напомнить, что описываемый случай произошел якобы во время танца. Если взглянуть на факты с суфийской точки зрения, можно задать вопрос, который не всем пришел бы в голову. А что это был за танец? В целом весь этот инцидент выглядит, как попытка списать на танцевальный ритуал неожиданную остановку танца, которую необходимо было как-то объяснить. Похоже на то, что до нас дошла искаженная версия этого события. Зачем, к примеру, подвязка была показана во время танца, если это все, что случилось? Одно из двух – либо подвязку избрали в качестве наглядного предмета, символизирующего «обязательства» Ордена, либо «она упала с ноги какой-то дамы».

Какой девиз у Ордена Подвязки и связан ли он хоть как-то с Орденом Хызра? Внешне нет никакой связи между фразой: «Бесчестен тот, кто думает об этом дурно» и тайной суфийской фразой, в которой упоминается «кравчий». Подойдя к делу с помощью обычных методов, мы никогда и не увидим никакой связи, но поместив в фокус нашего внимания именно звучание этих слов, а не их смысл, можно будет заметить довольно странную вещь. Дело в том, что по-французски эта фраза будет звучать почти так же, как по-арабски или по-персидски.

Люди, знакомые хотя бы с переводами суфийской персидской поэзии, в которой кравчий выступает как посредник, приносящий озарение суфию, смогут увидеть определенную связь.

Иностранные слова или фразы часто адаптируются в другом языке, что можно наблюдать и в литературе, и в просторечии. Тому можно привести множество примеров, в словарях эта система даже получила название – «Хобсон-Джобсон». Бесконечные религиозные восклицания индийцев Йа Хасан, Йа Хуссейн (О, Хасан! О, Хуссейн!) превратились для англичан в «Хобсон-Джобсон» потому, что именно так произносили их английские солдаты, пытаясь воспроизвести звуки этого слогана. Классический индийский словарь англо-индийских терминов, изобилующий подобными примерами, так был и назван «Хобсон-Джобсон». В Западной Африке англичане превратили арабское слово аль-гайта (волынка) в аллигатор. Каждый житель Аондона знает кабачок «Элефант энд Кастл», который первоначально назывался «Инфанта де Кастиле».

Совсем недавно один из моих друзей, приехавший со Среднего Востока, дал шиллинг изумленному сборщику металлолома, шедшему с тачкой по одной из лондонских улиц. Этот человек беспрестанно выкрикивал просящим голосом уличного торговца: «Any old iron?» Эти слова для моего друга ничем не отличались от призыва воющих дервишей О, Имам Реза! – молитвенного возгласа, повторяемого ими сотни раз в день в тех районах, где они распространенны.

Фамилию Шекспир иногда воспроизводят на правильном персидском языке, как Шейх-Пир, что означает «древний мудрец».

Общество, использующее тайные фразы или вынужденное прервать свой ритуал, должно было как-то объяснить смысл варварской фразы, и причины, в силу которых подвязка была возведена в статус символа. Есть еще много других сведений, доказывающих связь этих течений, но большая часть этого материала носит посвятительный характер и не может быть воспроизведена здесь. Можно, однако, добавить, что одно из ответвлений Ордена Хызра получило название аль-Мудаввир а (круглое здание), что связано с большим дворцом Харуна аль-Рашида в Багдаде. Строительство всего Багдада, в основании которого были использованы определенные геометрические пропорции колеса, завершилось в 762 году. Традиционные суфийские группы, так же как и масоны на Западе, связывают свои устремления с этим круглым зданием. Можно считать простым совпадением то, что Орден Подвязки был причастен к возрождению Круглого Стола, и что король Филипп Валуа стремился также создать новую группу Круглого Стола.

До правления Эдуарда VI (ум. в 1553 г.) Орден Подвязки назывался Орденом Святого Георгия, покровителя Англии, хотя традиционная связь с подвязкой поддерживалась со дня его основания. Вполне вероятно, что даже спустя двести лет после основания Ордена смысл слова «подвязка» все еще понимали правильно, и это послужило причиной его переименования. Последующие альтерации в ритуалах и количестве рыцарей фактически изменили узор изначально суфийских совпадений.

Сегодня Орден Подвязки все еще остается одной из самых значительных и респектабельных организаций Англии. Некоторым не по душе мысль о том, что эта организация могла возникнуть вследствие каких-то иностранных влияний, но так настроены лишь те, кто не понимает, что, независимо от его происхождения, именно в Англии этот орден достиг вершины своей славы, вполне заслуженно возглавив благородную элиту общества.

Люди, пытавшиеся установить связь ордена с причудливой традицией колдунов, были не так далеки от истины, как это могло бы показаться некоторым. По крайней мере одно из ответвлений этого фрагментарного культа в Британии испытало на себе сильное влияние выродившейся испано-сарацинской традиции суфийского типа, в которой некая неопределенная «магическая сила» вытеснила тему бараки.

То, что суфии в формулировке своего учения задействовали комбинацию таких элементов как голубое, желтое, королевский сан, Хызр, (Св. Георгий) и защита женщин, может иметь вполне логическое обоснование. Все эти значения содержатся в производных от одного и того же арабского корня, и связанных с ним манипуляций, хотя в традиции Ордена подвязки такая же четкая связь не прослеживается. Это может натолкнуть на мысль о том, что слово «подвязка» транслирует на английский язык важнейшие качества объединения, названного Орденом Хызра, и все эти качества выражены группой производных от трехбуквенного корня ХДР.

Элементы, составляющие формат и ритуалы данного объединения заключены в следующих ключевых словосочетаниях:

ХаДиР = быть зеленым (ислам, матрица группы).

ХуДДиР ла фи хи = его благословение в этом (благословение группы).

ХызаР, ХызиР = Св. Георгий, Илья, покровитель суфиев, Хызр.

ЕЛХуДРаТ = море (океан жизни, в котором суфий находит истину, образ суфия, являющегося одной из волн этого моря, широко использовался в поэзии; голубизна, в которой скрыто золото).

АХДаР = подозрительный; прекрасная женщина (рыцари, имеющие отношение к первому мусульманскому рыцарскому ордену, который был основан Мухаммедом, собравшим в VII в. группу мужчин для охраны женщин и караванов).

ХаДРа = глава племени.

ЕЛХаДРа = небо, небесный свод (с которого светит солнце, еще один намек на золото, скрытое в голубизне).

ЕЛ-аХаДиР = золото, мясо и вино (золотой элемент неба или моря – мясо и вино, являются общими составляющими христианского ритуала. Сам христианский ритуал символизирует единство всего общества в целом и индивидуального развития. Поэтому для суфиев таинства церкви представляют собой лишь фрагмент целого, как об этом уже говорилось).

Эмблема такой группы – пальмовое дерево. Это слово в арабском языке образовано от корня хадар (пилить пальму). Само дерево, как уже неоднократно отмечалось в этой книге, символизирует бараку и другие важнейшие элементы суфизма. Пальма была избрана гербом таинственной коронационной мантии Гогенштауфенов, принадлежавшей королям Сицилии и Священной Римской Империи, а они были известны своими связями с суфиями.

Распространение сарацинских влияний в Европе стало вполне очевидным фактом для англичан уже во время правления Эдуарда III. Английский национальный танец Моррис должно быть тоже появился в результате этих влияний. Вот что пишет специалист по английским народным танцам Сесил Шарп о европейском «Мавританском» танце и времени его появления в Англии:

«Английский Моррис, или, как его называли в одно время, Мореск, так же как и le Morisque и Morisco во Франции и корсиканский Moresca, скорее всего были занесены в Европу Мавританцами, несмотря на то, что в нашей стране этот танец стал таким же национальным, как и кулачный бой… Голландия, как сообщает Энгель, также не осталась в стороне. Подробный анализ, скорее всего, покажет, что танец этот в той или иной форме был известен во всей Европе и за ее пределами. Что же касается времени его появления в Англии, то никаких определенных сведений об этом нет, но большинство специалистов связывают этот танец с эпохой правления Эдуарда III. Возможно, что впервые людей, танцующих этот танец, увидели в Англии, когда Джон Гаунтский вернулся на родину из Испании».[60]

В те времена эти танцы могли быть завезены из мавританской Испании, но их связь с суфийскими братствами, как можно проследить, гораздо древнее. Езда на палочке с лошадиной головой (бакское замальзайн, образованное от арабского замиль аль-зайн, «праздничная хромая лошадка») является только составной частью суфийского ритуала.[61] Эти люди не только «определенно напоминают арабских менестрелей»; они представляют юмористических поэтов: одетые в кричащую одежду, с длинными волосами и раскрашенными лицами, они и по сей день представляют среди суфиев определенные метафизические учения. Иногда они скачут на игрушечных деревянных коньках, иногда – на бамбуковых палках, изображая глупость «божьих дурачков». В своем «Маснави» Руми интервьюирует одного такого дервиша, скачущего верхом на палочке. В этом видна связь наших потешных наездников с БРШ (бруха = ведьма) из Испании.

Первая суфийская запись о поездке Наджумуддина, (Звезды Веры) Гват-эд-Дахара Каландара, с учебной миссией в Англию находится в описаниях его путешествий. Он родился в 1232 г. или раньше. Его сын или другой преемник (Наджмуддин Баба) «пошел по стопам отца», отправившись в 1338 г. из Индии в Англию, а затем в Китай.

Первый Наджмуддин был учеником знаменитого Низаммуддина Авлийа из Дели, который послал его в Рум (Турцию) для обучения под руководством Хызра Руми. Полное имя Хызра Руми – Сейид Хызр Руми Хапрадари – Кравчий – из Туркестана. Следует помнить, что девизом ордена Хызра (приравниваемого к Ордену Подвязки) служило приветствие Кравчему, чаша которого обладала чудесными качествами.

Согласно преданию, этот дервиш принес с собой толкование суфийского знака хуу (в стилизованном виде знак напоминает четверку), который использовался также и масонами, его можно видеть на готических зданиях в странах Запада. Помимо того, что он составляет основу «магического квадрата», используемого суфиями, для Каландаров он служит диаграммой, изображающей три молитвенных позы (коленопреклоненную и лежачую), а они могут быть эквивалентны «инструментам» масонов.

Учитель Наджмуддина Сейид Хызр сотрудничал с суфийским учителем Сухраварди (последний шел путем Розы, иногда отождествляемым с розенкрейцерами); а также с Абдулом Кадиром, Розой Багдада; и отцом Джалалуддина Руми (который писал во время предполагаемого путешествия в Англию, и некоторые его истории можно встретить у Чосера). Сейид Хызр находился также в контакте и с другими очень крупными суфийскими учителями, такими как Фаридуддин Шакаргандж и Шах Мадар. Шах Мадар утверждал внутреннее единство всех религий, в особенности эзотерического учения ислама и христианства. Он следовал учению Тайфури, а также формату Короля или Повелителя Рыб, Зун-Нуна Египетского («Черного»).

Фаридуддин Шакаргандж (Отец Фарид Сладкого Сокровища) принадлежал к суфийской школе Чишти и был родом из знатной афганской семьи. Он умер в Индии, в 1265 году, и его гробница почитается людьми всех вероисповеданий. В круг его функций входили врачевание и музыка. Музыканты школы Чишти путешествовали по всей Азии, собирая вокруг себя людей и рассказывая им суфийские истории. Возможно, что они были связаны с испанскими чи-сту или шутами, одежда которых удивительно напоминала наряд этих дервишей.

Странствующие суфии, которых называли Каландарами и Чишти, принесли с собой на Запад и другие танцы, а также ритмичные ритуалы, нашедшие частичное отражение в танце Моррис.

Доктор Неттл приводит цитату из «Всемирной хроники» Гуго из Рютлингена, книги написанной в 1349 г., где автор в качестве примера упоминает о песне, которую исполняли в фа мажоре танцевальные группы, по его словам, она «напоминает нам арабские танцы дервишей».[62]

Тайны на западе

3. Голова мудрости

И этот день, и день другой ты проведешь в своем саду…

Тебе милей вороний крик, чем соловьиная рулада.

Такое общество должно оставить след в душе твоей:

Ты думаешь, огонь вдруг перестанет жечь,

А масло и вода друг в друга смогут перетечь?

Диван Бедиля, перевод Джонсона Паши

Когда Орден Тамплиеров был разгромлен, его рыцарей обвинили в поклонении голове, которую иногда называли Бапхомет или Бафомет. Эту голову считали идолом, связанным, возможно, с Мухаммедом (Магометом). Существуют описания этой головы, но не удалось обнаружить ничего, что с уверенностью можно было бы назвать Бафометом.

Недавно западные ученые, основываясь, вероятно, на современных восточных материалах, высказали предположение о том, что «Бафомет» не имеет никакого отношения к Мухаммеду, но вполне может являться искажением арабского абу-фихамат (что в мавританской Испании произносили примерно как буфихимат). В переводе это означает «отец понимания». В арабском языке слово «отец» может означать «источник, главное место» и т. д. Суфийский термин рас аль-фахмат (голова знания) обозначает процесс мышления человека, достигшего совершенства, т. е. преображенное сознание.

Следует отметить, что в арабском языке слово «знание, понимание», о котором здесь идет речь, образовано от корня ФХМ. Корень ФХМ и его производные передают значение «знания», а очень похожий на него, но другой корень ФХМ означает «черный угольщик» и т. д.

Таким образом, Бафомет – это не что иное, как символ совершенного человека. Черная голова, голова негра или турка, которой пользовались в геральдике и рисовали на вывесках постоялых дворов в Англии, является словом-заменителем (жаргонным словом), применявшимся крестоносцами для обозначения этого особого знания.

Уместно будет также отметить, что на щите Гуго де Пейна, основавшего (совместно с Бизолем де Сент-Омером) Орден Тамплиеров в 1118 г., были изображены три черных человеческих головы – три головы знания.

Этот термин (в особенности сама тема «чудесной головы») появляется снова и снова на протяжении всей истории Средневековья. Сообщается, что Папа Герберт (Сильвестр II), обучавшийся в мавританской Испании, изготовил некую медную голову помимо множества других «магических» предметов.[63] Альберт Великий потратил тридцать лет на изготовление чудесной латунной головы. Фома Аквинский, который во времена Альберта был еще учеником, вдребезги разбил «слишком разговорчивую голову».

Упоминания о голове встречаются постоянно.

Нельзя забывать и о том, что тамплиеров и выпускников испанских магических школ, помимо подозрений в ереси, обладания магическими силами и принадлежности к тайным организациям, объединяла еще одна вещь. Все они знали арабский язык и пользовались им. С помощью этого языка посвященных они могли общаться друг с другом, передавать зашифрованные послания и оставлять знаки (наподобие «летучей мыши» с Майорки) в качестве иллюстраций некоторых своих посланий.

На самом деле искусственная голова делалась не из меди. Она действительно была искусственной в том смысле, что являлась продуктом суфийской работы. В конечном итоге подразумевается, конечно же, голова самого человека. Один из летописцев довольно близко подошел к разгадке, сообщив что «голова была из плоти и крови, подобно голове обычного человека». Однако смысловое ударение в этой фразе сразу заставляет обычного читателя подумать, что она все же была искусственной, и, подобно хорошему фокусу, отвлекает его внимание от способа изготовления такой головы, иначе можно было бы заподозрить, что голова – это кодовое слово, описывающее результаты некоего (еретического) формирующего процесса.

«Медь» по-арабски называется СуФР, а корень СФР может означать «желтый». «Медная голова» произносится арабами точно так же, как и «золотая голова». «Золотая голова» (по-персидски сар-и-тилаи) – это суфийская фраза, обозначающая человека, «преобразовавшего в золото» свое внутреннее сознание в результате суфийского обучения и деятельности, суть которых излагать здесь недопустимо.

Три головы черной мудрости изображены на щите основателя Ордена Тамплиеров на золотом фоне – «На золоте три мавританских головы чернеют».

Фраза «я делаю голову» используется дервишами, чтобы указать на то, что они преданы исполнению определенных суфийских упражнений. Вполне возможно, что Альберт Великий и Папа Сильвестр тоже пользовались этой фразой, которую их современники поняли буквально, полагая, что она является ссылкой на некий искусственный объект.

Альберт Великий, родившийся в 1193 г., хорошо знал мусульманскую и суфийскую литературу и философию. Как отмечает профессор Браун, он превзошел традиции западных ориенталистов, когда, «одетый в арабскую одежду, излагал в Париже учение Аристотеля, основываясь на трудах Аль-Фараби, Ибн-Сины (Авиценны) и Газали».

Тайны на Западе

4. Франциск Ассизский

Даже если завязать сто узлов, веревка останется единой.

Руми

Почти все знают о том, что Святой Франциск Ассизский вначале был беззаботным итальянским трубадуром, который пережил религиозное обращение и стал святым, обладавшим сверхъестественным влиянием на животных и птиц. Документально установлено, что трубадуры представляли собой остаток сарацинских музыкантов и поэтов. Многие также разделяют мнение, что возникновение и развитие средневековых монашеских орденов было во многом обусловлено проникновением на Запад мусульманских дервишеских организаций. Если исследовать деятельность Св. Франциска с этих позиций, можно сделать несколько интересных открытий.

Франциск родился в 1182 г., он был сыном торговца Пьетро Бернардоне и его жены Мадонны Пики. Сначала мальчика назвали Джованни, но его отец так любил Францию, где прошла большая часть его коммерческой жизни, что «из любви к стране, которую только что покинул», он впоследствии дал ему новое имя: Франческо.

Хотя Франциска считают итальянцем, он говорил на провансальском языке, которым пользовались трубадуры. Нет почти никаких сомнений в том, что дух произведений трубадуров подсказал ему, что за внешними проявлениями их деятельности крылось нечто более глубокое. Его собственная поэзия иногда так напоминает любовные стихи Руми, что одно это уже может побудить читателя заняться поисками каких-либо свидетельств о связи Св. Франциска с суфийским Орденом Мевлеви. Здесь мы сталкиваемся с первым из целого ряда рассказов, которые западные биографы считают необъяснимыми.

Крутящиеся Дервиши могут достигать интуитивного знания отчасти благодаря особой форме вращения, осуществляемой под руководством наставника. Школа Крутящихся Дервишей Руми была в самом расцвете своей деятельности в Малой Азии, а ее основатель был все еще жив, когда жил святой Франциск.

Вот одна из загадочных историй, связанных с «вращением»:

Франциск проходил через Тоскану вместе со своим учеником, братом Массео. Вскоре они подошли к развилке. Одна из трех дорог вела во Флоренцию, другая в Ареццо, а третья в Сиену. Массео спросил, куда они пойдут.

– Куда будет угодно Богу.

– А как узнать об этом?

– Нам будет дано указание. Ты дал обет послушания, и я приказываю тебе кружиться на месте, как это делают дети, пока я не остановлю тебя.

Бедный Массео стал кружится на месте, и кружился пока не упал. Потом он поднялся и умоляюще посмотрел на святого, но Франциск ничего не сказал, и Массео, помня об обете послушания, снова закружился изо всех сил, падал, поднимался, и снова кружился, пока ему не стало казаться, что вся его жизнь была сплошным кружением. Наконец он услышал долгожданные слова: «Остановись и скажи мне, куда ты смотришь?»

«В сторону Сиены», – задыхаясь, ответил Массео, под которым кружилась земля.

«Значит, мы должны идти в Сиену», – сказал Франциск, и они пошли именно туда.

То, что Франциск ощущал, что истоки вдохновения трубадуров находятся на Востоке, а также то, что он был связан с суфиями, кажется очевидным благодаря многим свидетельствам. Когда на аудиенции у Папы Франциск добивался официального признания своего Ордена, он рассказал притчу, которая показывает ход его мысли в отношении осиротевшей традиции и необходимости восстановить ее реальность. Фразы, которыми он пользуется в притче, чисто аравийские, а вся ее терминология (король и его двор, женщина и ее сыновья в пустыне) говорит именно о сарацинском, а не христианском влиянии.

Бонавентура, описавший аудиенцию у Папы Иннокентия, свидетельствует: «Франциск рассказал притчу. Он сказал: “Один богатый и могущественный король взял в жены бедную, но очень красивую женщину, жившую в пустыне. Он очень любил эту женщину, и она родила ему похожих на него детей. Когда сыновья короля подросли, мать сказала им: “Дети мои, не стыдитесь, вы – сыновья короля”. Затем она послала их ко двору, снабдив на дорогу всем необходимым. Король был восхищен их красотой, и, видя, что они похожи на него самого, спросил у мальчиков, кто их родители. Когда они ответили, что их мать – бедная женщина, живущая в пустыне, обрадованный король сказал: “Ничего не бойтесь, вы – мои сыновья, и если уж за моим столом кормятся чужие, прогоню ли я вас, своих законных детей?!”».

Традиция, гласящая, что суфии являются представителями эзотерического христианства, вышедшими из пустыни, и что они – дети бедной женщины (Агар, жены Авраама и прародительницы всех арабов), полностью соответствует вероятности того, что Франциск пытался донести до Папы, что суфийский поток представляет христианство в непрерывной форме.

Сообщается, что во время первой встречи с Папой Франциск не произвел на того большого впечатления и был отослан ни с чем. Однако сразу после этого Папе приснился странный сон: Он увидел «росток, начавший расти у его ног и постепенно превратившийся в большое пальмовое дерево. Папа изумленно смотрел на это дерево, пытаясь понять, что все это значит, как вдруг на него снизошло во сне божественное откровение и ему открылось, что это дерево было тем самым бедняком, которого он вчера отослал от себя».

Пальмовое дерево – это суфийский символ, а сон Папы вполне мог быть навеян образом пальмы, которую Франциск, возможно, использовал как аналогию суфизма во время аудиенции.[64]

В начале XIII века Папа Иннокентий III, убежденный в истинности миссии святого, дал разрешение на основание Братства Миноритов (Францисканцев). Считается, что название «Младшее Братство» было принято в знак религиозного смирения, но это наводит на мысль, а не было ли ордена, который назывался «Старшим Братством»? И если такой орден в действительности существовал, то не были ли эти два ордена как-нибудь связаны между собой?

Во времена Святого Франциска «старшими братьями» называли только членов суфийского Ордена, основанного Наджмуддином Куброй («величайшим»). Получается интересная взаимосвязь. Кроме того, одной из главных отличительных особенностей Наджмуд-дина было то, что он, как и Франциск, оказывал сверхъестественное влияние на животных. На рисунках он изображается окруженным птицами. Подобно Святому Франциску, укротившему волка, Надж-муддин Кубра однажды одним взглядом приручил свирепого пса. О чудесах Наджмуддина знал весь Восток еще за шестьдесят лет до появления на свет Святого Франциска.

Сообщается, что когда кто-нибудь восхвалял Святого Франциска, он всегда отвечал такими словами: «Каждый из нас стоит ровно столько, во сколько его оценивает Бог».

А Наджмуддину Кубре приписывается такой афоризм: Аль Хакк Фахим ахсан аль-Хакика — «Только одна Истина знает, что есть Истина».

Около 1224 г. была написана наиболее важная и характерная для творчества Святого Франциска песнь: Cantico del Sole («Песнь Солнца»). Джалалуддин Руми, величайший поэт Персии и глава Ордена Мевлеви, написал множество стихов, посвященных солнцу – Солнцу Табриза. Он даже назвал книгу своих стихов «Сборником Солнца Табриза». В этих стихах слово «солнце» употребляется постоянно.

Если Святой Франциск действительно пытался установить контакт с источниками вдохновения трубадуров, которые вдохновили и его собственную поэзию, логично предположить, что он должен был побывать на Востоке или пытался туда добраться. Также логично предположить, что сарацины должны были оказать ему радушный прием, если бы он смог добраться до них. Далее, в результате своих путешествий по Востоку он, очевидно, стал бы писать суфийские стихи. Теперь можно установить, соответствуют ли эти предположения действительности, и если да, то, как относились к этому современники Святого Франциска.

В возрасте тридцати лет Франциск решил отправиться на Восток, в частности в Сирию, граничившую с Малой Азией, где были основаны Крутящиеся Дервиши. В связи с финансовыми трудностями ему пришлось вернуться в Италию. Затем он предпринял еще одну попытку, но на этот раз его путь лежал в Марокко. Вместе с одним из своих товарищей он пересек все Арагонское королевство, хотя никто не может объяснить, зачем он это сделал, что весьма озадачило некоторых его биографов. В Испании того времени ощущалось сильное влияние суфийских идей и школ.

Из-за болезни ему не удалось добраться до Марокко, и весной 1214 г. он вернулся обратно.

Затем во время осады Дамиетты он отправился к крестоносцам. Султан Малик аль-Камиль как раз стоял лагерем на Ниле, и Франциск решил повидаться с ним. Он был хорошо принят, хотя считается, что целью Франциска было обращение султана в христианство. Вот что говорит об этом один летописец: «Султан не только отпустил Франциска с миром, восхищенный удивительными качествами этого человека, но и оказал ему большую милость, снабдив его охранной грамотой, которая позволяла ему путешествовать где угодно, свободно проповедуя свои идеи, а также взял с него слово, что он будет частым гостем при дворе».

Биографы считают, что это путешествие было предпринято с целью обращения султана. Однако высказывается и такое мнение, что «два этих бесцельных путешествия странным образом повлияли на его жизнь». Если бы Франциск не был трубадуром, искавшим источник своего вдохновения, эти путешествия действительно можно было бы назвать странными. Желание Франциска посетить Марокко объясняется в следующих выражениях: «Невозможно сказать, какое именно событие его бессвязной истории могло внушить эту новую идею Франциску».

Сарацинские армии и дворы их монархов были в то время центрами суфийской деятельности. Едва ли можно сомневаться в том, что именно здесь Франциск нашел то, что искал. Вместо того чтобы обращать кого-нибудь в христианство, Франциск снова переправился через Нил и сразу же попытался отговорить христиан от нападения на врага. Как обычно историки задним числом объяснили это тем, что Франциск имел видение, открывшее ему, что христианским войскам угрожает опасность. «Как и ожидал Франциск, к его предостережениям никто не стал прислушиваться, но они полностью подтвердились, когда крестоносцы с большими потерями были отброшены от стен Дамиетты. Симпатии Франциска при таких обстоятельствах должны были разделиться, ибо он не мог не чувствовать определенной признательности по отношению к веротерпимому и дружественно настроенному султану, который так хорошо принял его».

«Песнь Солнца», считающаяся первым итальянским поэтическим произведением, была написана после путешествия святого на Восток, хотя обычные его биографы, помня о том, что он был трубадуром, не могут поверить, что до этого он не писал ничего подобного:

«Невозможно предположить, что за все эти годы (т. е. до 1224 г., когда была написана «Песнь Солнца») Франциск, который в юности был вожаком молодых трубадуров Ассиза, а после своего обращения бродил по полям и лесам, распевая по-французски песни, отличавшиеся, конечно, от юношеских баллад о войне и любви, – невозможно предположить, что он впервые начал слагать гимны, посвященные Богу именно в этот период своей жизни. Как бы то ни было, мы уверены, что эти великие и безыскусные рифмы положили начало национальной поэзии Италии».

Атмосфера и уклад францисканского ордена напоминают дервишескую организацию более чем что-либо другое. Наблюдаются совпадения буквально во всем, взять хотя бы предания о святом Франциске, которые почти полностью совпадают с рассказами о суфийских учителях. Особая методология, которую Франциск называл «святой молитвой» очень похожа на дервишескую практику поминания, не говоря уже о вращениях. Францисканские плащи с капюшонами и широкими рукавами ничем не отличаются от одежды дервишей Марокко и Испании. Подобно суфийскому учителю Аттару, Франциск обменялся своей одеждой с нищим. Он видел шестикрылого серафима, образ которого используется суфиями для передачи формулы бисмиллах. Кроме того, Франциск выбросил усеянные шипами кресты, которые носили многие из его монахов с целью умерщвления плоти. Этот жест мог носить символический характер, напоминая церемонию дервишей, в которой они отказываются от креста со словами: «У вас есть Крест, а у нас – суть Креста», – данная церемония сохранилась до сегодняшнего дня. Между прочим, именно она могла положить начало обычаю тамплиеров, «топтать крест ногами», как это было засвидетельствовано очевидцами.

Франциск отказался стать священнослужителем. Подобно суфиям, он привлекал к своему учению мирян. Опять же, подобно суфиям и в отличие от церкви, он старался распространить свое учение среди всех людей, делая их в некотором смысле своими собратьями. «Впервые со времени установления церковной иерархии появляется демократический элемент – христиане, которые уже не были покорными овечками, во всем зависящими от своего пастыря, и отныне не были душами, которые нуждались в постоянном контроле».

Самым удивительным из правил, установленных Франциском, было то, что его последователи не должны были прежде всего думать о собственном спасении, чем он также напоминал суфиев и отличался от обычных христиан. Суфии постоянно подчеркивают именно этот принцип, считая заботы о личном спасении признаком тщеславия.

Франциск всегда начинал свои проповеди с приветствия, которое, по его словам, открыл ему сам Бог: «Да будет мир божий с вами!» Это, несомненно, арабское приветствие.

Помимо суфийских идей, легенд и обрядов, Франциск поддерживал в своем ордене и многие христианские обычаи.

В результате подобного смешения появилась не успевшая созреть организация. Один из комментаторов XIX в. подводит неизбежные итоги такого развития:

«Зная, что произошло в последующие шесть веков, мы можем оглянуться и увидеть зловещую тень инквизиции, выглядывающую из-за спины испанского духовенства, толпы нищенствующих братьев, привилегированных и бесстыжих попрошаек, прячущихся за образом простодушного Франциска. Увидев это, мы сумеем понять, сколько здесь было зла, смешанного с добром, и насколько хитро враг всякой истины смешал здесь плевелы с пшеницей».

Тайны на Западе

5. Тайная доктрина

Я спросил ребенка, идущего со свечой:

«Откуда этот свет?»

Он сразу же задул огонь и сказал: «Скажи мне,

куда он исчез, и я скажу тебе, откуда он появился».

Хасан из Басры

Независимо от того, на Востоке мы живем или на Западе, все мы в какой-то мере являемся наследниками достижений и неудач средневековой арабской философии. Одним из недостатков этой системы были попытки применить ее за пределами того поля деятельности, в котором она уже доказала свою эффективность. Этим полем, разумеется, были – собирание, сравнение, идентификация и толкование традиций Пророка.

Развившаяся в результате техника, которая сама первоначально была позаимствована сарацинами у христиано-греческих теологов, очень быстро распространилась. Овладеть ею было нетрудно, так как суть ее заключалась в сборе фактов и наложении их друг на друга с целью сформировать что-то завершенное.

Наряду с этой системой в сарацинских странах большую роль играл еще один фактор, связанный с формированием обучающих практических школ особого рода, в которых учитель, учение и ученик, по крайней мере, в одном смысле, представляли собой единое целое. Этот метод не мог не подвергнуться изменениям при передаче, поскольку трудно вписывался в систему организованного знания, быстро развивающуюся на Западе. Вплоть до изгнания мавров из Испании, именно их книги переводились на европейские языки, и это «одностороннее» знание было принято обществом наряду с теми материалами, которые проникли в Европу из еще более ранних средиземноморских источников. «Ввозились консервированные ананасы, поэтому рецепты касались именно консервированных фруктов. Выращивание и упаковка ананасов относились уже к другой области, которой в большинстве случаев не уделили должного внимания», – так обрисовал эту ситуацию один современный суфий.

Поскольку личный элемент, представляемый учителем, обладающим особыми достижениями, шел вразрез с требованиями непрерывно растущей организованности, на которую в обществе существовал повышенный запрос, сама идея подобного учителя была списана со счетов. Она кое-как и не без труда продолжала свое существование в умах отдельных, независимых людей, называемых оккультистами. Эти люди проповедовали весьма опасную, неприемлемую для заорганизованного общества доктрину, утверждавшую, что существует необходимость в квалифицированном учителе, который знает то, чего нет в книгах.

После падения Константинополя первоначальное греческое знание, опять же содержавшееся в книгах, обеспечило общество еще большим количеством «одностороннего» материала, еще большим количеством консервированных ананасов. Люди, воспитанные в традиции ученичества, связанной с монашескими или академическими институтами, с восхищением и удивлением относились к передовым продуктам этой системы, то есть к великим индивидуальностям. В цели организации не входила подготовка таких людей, и они появлялись не благодаря, а вопреки ей. На подобных индивидуумов наклеивали ярлык «святого», что уже относилось к функции религиозного института.

С другой стороны, интеллектуальное движение специализировалось на подготовке большего количества интеллектуалов и достижении просвещенности с помощью человеческого мозга, который использовался примерно так, как сегодня используют машины. Все это воспринималось почти как священнодействие, главным образом из-за относительной новизны подобной деятельности.

Сарацины и сами были не безгрешны в передаче чисто интеллектуального подхода, но они относились к этому как к некой временной фазе, а не как к делу всей человеческой жизни.

Весьма заметные следы различных типов мышления и реакций все еще с нами – есть набожные схоласты, есть благочестивые священнослужители, есть чистые педанты. Есть и такие люди, которые столь сильно ненавидят саму идею организации, что начинают восставать против нее и обращаются к неграмотным провидцам древности, считая, что все величие человека обязано исключительно вдохновению. К этому близка психология и другие современные науки, заявляющие о несостоятельности всего остального. Во многих случаях такое мышление выражается в монотонном повторении одних и тех же аргументов, основанных на новых застывших идеях, и разделяет общую природу с религиозным догматизмом и тому подобными вещами.

Даже формалистическая арабская философия (которая чаще всего была по сути греческой) содержала немало ценных, оправдывающих ее аспектов, – элементы тайного учения или же определенные акценты, упущенные при ее адаптации на Западе учеными-схоластами университетского типа. На Востоке традиция «мастер-ученик» продолжалась, несмотря на засилье чистого схоластицизма.

Общепризнанно, что «интеллектуальное движение, отцом которого был Ибн Рушд (XII в.), оказывало влияние на европейскую мысль до момента появления современной экспериментальной науки».[65] Начиная с VIII в. арабы изучали греческую философию, приспосабливая ее к своим идеям. Подобно западным ученым более позднего времени, большинство из них черпало знания только из книг, полагая, что текст может содержать в себе всю полноту учения.

Ибн Рушд отстаивал право мыслителя выносить все, кроме сверхъестественного, на рассмотрение разума. Он был врачом, комментатором Аристотеля и астрономом. Он также изучал музыку и написал о ней трактат, вошедший в его знаменитые комментарии к учению Аристотеля, которые изучались в Париже после того, как прошли церковную цензуру. Этого уроженца Кордовы называли на Западе Аверроэсом; он оказал огромное влияние на иудейских мыслителей. Сообщается, что он, подобно своему учителю Ибн-Туфейлю, изложил суфийскую систему бок о бок с разрешенными философскими учениями. Ибн-Туфейль (которого на Западе называли Абубацер, так как его первое имя Абу Бакр) также был врачом, философом и, наконец, визирем при дворе Гранады. Ибн-Туфейль написал выдающуюся книгу под названием «История Хайя ибн-Якзана». По мнению западных исследователей, она послужила прототипом для «Робинзона Крузо», а имя Александра Селкирка было использовано в качестве информационного повода, чтобы придать истории актуальность. Сама книга Ибн-Туфейля основывалась на истории, приведенной Авиценной из Бухары (980—1037), учение которого было почти чисто философским. Авиценна также был врачом, философом и ученым. Он был последователем другого великого философа Альфараби (Альфарабиуса), суфийские идеи которого считались неоплатоническими. Альфараби умер более тысячи лет назад.

Труды этих людей составляют неотъемлемую часть современного философского наследия. Многие считают, что отрицательное отношение к попыткам средневековых мыслителей сформулировать последовательную концепцию жизни и творения едва ли сослужило нам более полезную службу, чем легковерие. В уже относительно недавнее время все больше людей стали признавать, что пытливый ум ученого, в своем вечном стремлении к новым открытиям, превзошел свои возможности. Ученый, которому приходится удерживать свой ум и сосредоточенность на постоянно сужающейся области исследования, находится в опасности, и сегодня он признает это. Он может стать либо слишком сосредоточенным, либо распылить свое внимание. За интеллектуальное развитие порой приходиться расплачиваться эмоциональной стабильностью. Эта опасность всегда была очевидной для суфиев, интересовавшихся научной деятельностью. Один из них, Анвар Фарис, пишет:

Двойные упражнения по отождествлению и отстранению очень важны в саморазвитии. Слишком сильное отождествление атрофирует способность к отстранению. В результате в человеке развивается фанатизм. Он привязывается к чему-либо и не может от этого освободиться. Когда мудрец Ибн-Сина (Авиценна) писал свой труд по минералогии, он исследовал мир минералов и в целом, и в частности. Вначале он сосредотачивался на отдельных примерах, потом отстранялся от них и погружался в целое. Таким образом, он достиг равновесия, а также сосредоточенности и отстраненности в других областях мышления и духа.

Поверхностное средство для этого выражено понятием «Завершенный человек», которое мавры считали отражением внутреннего завершенного человека. Джозеф Мак-Кейб («Слава Мавританской Испании», Лондон, 1935) описывает облик культурного человека мусульманской Испании:

«…все, за исключением лишь некоторых литературных чудаков, понимают теперь, что прогресс человека в основном определяется тем, в какой степени дух науки распространяется на всю его жизнь. Следует, однако, твердо помнить, что это лишь наполовину отражало представления арабов о жизненном идеале. Вопрос, не существует ли некоторой опасности того, что наука может сделать человека грубым, не в меру расчетливым, слишком интеллектуальным, холодным и невосприимчивым к красоте и искусству, показался бы большинству их мыслителей совершенно бессмысленным. Их ученые были в такой же мере поэтами и музыкантами. Мысль о том, что между интеллектуальной и эмоциональной жизнью существуют какие-то противоречия, и что один и тот же человек не способен заниматься обоими этими видами деятельности, они посчитали бы просто абсурдной».

Такой образ жизни, не говоря уже о суфийской жизни, не получил широкого распространения на вновь просыпающемся Западе. В эпоху Ренессанса предпринимались попытки достижения культурного идеала, но в это понятие не вкладывали идею внутреннего изменения, равновесия, расширения восприятия. Искусства, научные занятия и теории существовали для европейцев лишь в неком фрагментарном состоянии. Их изучали, воспроизводили и даже развивали, но внутренний смысл всего этого был утерян, а там, где он кое-как выживал, его подвергали осмеянию победоносные схоласты и «поклонники чистого искусства». Эти материалы изучались и передавались дальше в виде разрозненных фрагментов, таких как философия, астрономия и медицина. В Северной Европе многие развивающиеся школы знания, находившиеся под жестким контролем духовенства, вынуждены были исключить из доставшихся им материалов нехристианские чувства, что весьма ограничило их жизнеспособность.

При посредничестве немецких крещеных султанов из династии Гогенштауфенов в Северную Европу проникла одна из форм этого знания, но и она подверглась такой же обработке и выхолащиванию. И это несмотря на то, что большой дворец Гогенштауфенов возводился в соответствии с принципами суфийской архитектуры, а суфийские символы украшали коронационную мантию короля Роджера I.

Не будет преувеличением сказать, что люди, придерживавшиеся суфийского образа мысли, без промедления объявлялись оккультистами. Этот ярлык переходил и на их последователей. В результате возникли искаженные, и даже патетические представления о мастерстве, просветлении и личном триумфе, которые достигаются благодаря занятиям оккультизмом. Роджер Бэкон приводил цитаты из суфийского труда Secrets from Illuministic Wisdom. Его автором был Ибн-Сабан, который поддерживал переписку с Фридрихом II фон Гогенштауфеном. (Hitti, op. tit, pp.587, 610). Судьба распорядилась, чтобы Бэкона считали оккультистом не в результате его проповедей, как принято думать, а потому что его теория «живой передачи» поразила умы тех, кто не любил догматизм, вследствие этого они стали добровольными изгоями, скитающимися в выжженной пустыне схоластицизма. Сегодня их духовные наследники принимают навешанный на них ярлык оккультизма и продолжают свои скитания, подобно индийским неприкасаемым, которые сами относятся к себе как к париям.

Запад (а под этим чаще всего понимается церковь) взял то, что считал необходимым, и захлопнул двери, отгородившись от всего остального в результате собственного окончательного вердикта. Книги подлежали сожжению, Испания была возвращена в лоно истинной веры. За порогом остались странные люди, вещи и идеи. К той же категории относились материалы, немало озадачившие будущих исследователей, но только не суфиев, а именно: трубадуры, карточные игры, арлекины и некоторые сообщества с обрядами посвящения.

В захлопнутых дверях, однако, имелись трещины, позволявшие очень немногим вещам проникать туда и обратно.

В конце XVIII в. Наполеон завоевал Египет. Один из его генералов с находившимися в его подчинении офицерами основал Орден искателей мудрости, который был также известен, как Суфийин (Суфии).

В книге, получившей, возможно, правильное название «Смесь» (Melange), этот генерал рассказывает, как он обнаружил среди восточных адептов истоки «осиротевшей» тайной мудрости Запада. «Это был источник. Мы же веками плыли по широкой, но мутной реке».

Похоже на то, что «Суфийин», испытавшие в масштабах собственного микрокосмоса (хотя и не по своей вине) то же самое, что пришлось пережить их предшественникам, в конце концов поняли, в силу чего эта река на Западе постоянно загрязнялась. Они считали, что на Запад следует привезти только учение и методологию, но без учителя.

Всего через шесть лет после образования Ордена они признали свою неудачу в «Заявлении искателей мудрости Франции» (Affirmation of the Sophiens of France): «Нам лучше расстаться, чем снова и снова выполнять ритуалы и процедуры, которые в отсутствии обучающего мастера не смогут создать сущностного человека. Этот процесс настолько сложен, что только более высокое восприятие необходимых условий поможет довести его до конца. Мастер использует известную ему тайну, чтобы вызвать и развить изменения в тех, кто займет его место. Без учителя организация не сумеет добиться реального прогресса, хотя может сохранить свою внешнюю форму».

Но суфийских мастеров невозможно нанять или импортировать. Декларация о самороспуске жалобно продолжает: «Кто может привязать к себе посвященного? Он знает, кто в чем нуждается, и удовлетворяет эти нужды. Нам же остается только вздыхать об этом».

«Суфийин», по крайней мере, хоть чему-то научились. Похоже на то, что осколки этой организации кое-где сохранились, так как много лет спустя появилось сообщение о существовании одного из ее ответвлений в Индии.

Были ли двери захлопнуты навсегда? Похоже, что да. Запад располагал не только достаточным объемом научных знаний, искусством и другими материалами, требующими усвоения, но и средствами пропаганды. Геополитическая борьба, (ее очень хорошо описывает профессор Тойнби), вместе с ментальностью крестовых походов привели к тому, что все сарацинское, «языческое» или арабское получило клеймо не только еретического, безбожного и отвратительного, но и дьявольского, опасного.[66] Запад до сих пор следует этой традиции, которую постоянно укрепляют текущие события. Сначала необходимо было отбросить испанских арабов от границ Франции. Затем наступила очередь неверных, захвативших святую землю. Потом турки стали готовиться к штурму Вены. Магометанство, ставшее в умах западных людей неким непонятным замесом, таило в себе опасности и зло, его необходимо было сдерживать и контратаковать. Последнее умело использовали миссионеры, стремившиеся во славу церкви одержать верх над исламом. Существование Оттоманской империи лишний раз доказывало, что неверные все еще представляют собой угрозу. В любом случае, чему можно было научиться у людей, которые к тому времени уже являлись членами зависимых сообществ, заходило над ними солнце или нет.

Восточной философией интересовались только чудаки. Чудаки есть в любом обществе. Следовало ли человеку становиться турком или лучше было оставаться тем, кто он есть? Люди, пренебрегавшие гигиеной, не принявшие даже Евангелия, едва ли были способны обучать того, кто ими же и правил. Для начала им следовало бы навести порядок в собственном доме.

И тем не менее находились люди, сумевшие подняться над этой временной точкой зрения на развитие человека, несмотря на то, что они никогда не поверили бы, что условия, в которых протекала их жизнь, тоже были только временными, как мы сейчас об этом знаем. И этот процесс начался уже давно, раньше, чем можно себе представить. Суфийский поток был за работой.

Для того, чтобы обнаружить следы двойной жизни, которую вели мистики того времени, бывшие одновременно христианскими затворниками и суфийскими учителями, необходимо переместиться на семьсот лет назад и побывать на средневековой Майорке.

Брат Ансельм из Турмеды был Майоркским мистиком темных веков средневековья, святым для христиан. Но это отнюдь не вся его история. Для испанских мусульман он был посвященным суфием Абдуллахом аль-Тарджуманом. Чему он учил? Некоторые части его книги «Спор осла с братом Ансельмом» представляют собой буквальный перевод одного из разделов энциклопедии «Братьев Чистоты». В буквальном переводе с арабского его имя означает «слуга Господа», «переводчик», поэтому есть все основания полагать, что с помощью переводов он пытался передавать суфийское учение. Один из современных испанских ученых (Анхел Гонсалес Паленсия, Журнал «Испания», № XVIII, 3, октябрь, 1935), называет его el estupendo plagiario [ «превосходным подражателем»]. Здесь следует отметить, что в средние века знание не всегда считалось собственностью отдельных лиц, особенно такое, которое распространяло тайное общество или группа анонимных мудрецов наподобие «Братьев Чистоты». Об авторском праве еще ничего не было известно.

Эту живую связь между арабским учением и христианством подчеркивает еще одна странная личность – священник-ренегат. В 1782 г. Отец Хуан Андрес, изгнанный из Ордена иезуитов, опубликовал замечательную книгу: «Происхождение, прогресс и актуальное состояние всей литературы» (Origen, progresos у estado actual de to da la liter aturd), в которой он пытался доказать, что Европа находится в долгу перед испано-арабской наукой, указывая на ее распространение и даже признав, что Св. Фома тоже черпал из этого источника. Он отмечал, что испанская поэзия складывалась под непосредственным влиянием развившейся арабской культуры в Испании. То же самое можно сказать о романтической поэзии трубадуров, итальянской лирической поэзии, а также о романах, притчах и музыке Альфонсо Мудрого, который знал арабский язык.

Откуда бывший иезуит мог узнать все это? В то время в его распоряжении не было никаких документов, подтверждающих эти выводы, тем не менее он сумел совершенно необъяснимым образом установить много фактов относительно арабского, и в частности суфийского, наследия Запада. Их приходилось впоследствии собирать по крупицам, главным образом из документов арабской Испании. Даже предполагаемое происхождение иезуитской системы от фатимидских школ в Египте едва ли может объяснить проницательность бывшего иезуита, отца Андреаса, поскольку эта школа не была суфийской.[67] А может быть, существовал поток тайного учения, кровеносная система древнего знания, к которой подключился бывший иезуит?

Такое учение, конечно, существовало. Восточный импульс в темные века усваивался на нескольких уровнях. Основными из них были теологический и оккультистский. Раймонд Ауллий, Франциск Ассизский, Скотт и десятки других занимались передачей теологического аспекта. Достаточно принять во внимание список знаменитых имен, связанных с иллюминистской и оккультной деятельностью в Европе, чтобы понять природу тайной доктрины, передаваемой этими людьми, пусть даже и в искаженной форме.

Раймонд Ауллий, как считают оккультисты, был алхимиком и иллюминистом. Для религиозного человека он был христианским миссионером. Собственные труды его говорят о том, что он занимался адаптацией суфийских трудов и упражнений. Другой иерофант оккультизма, Роджэр Бэкон, писал о суфийском иллюминизме. Парацельс, пытавшийся преобразовать западную медицину, был выразителем суфийских идей. Он также является одним из героев «магов» и алхимиков. Алхимик Гебер был одним из самых известных суфиев Ирака. Его считают мастером оккультизма. К оккультной традиции причисляют и Альберта Великого, который был одновременно и схоластом, и магом. Он обучался в арабских школах и был вдохновителем Св. Фомы Аквинского. Многие Папы, считавшиеся магами и передатчиками тайной доктрины, или скрытого учения, проходили обучение в арабских школах, наподобие Герберта (Сильвестра II). Считается, что архиепископ Малфийский, Лоуренс, воспринял тайное знание от Сильвестра. Таким образом и развивался этот процесс.

То же самое касалось и организаций. Францисканский Орден совершенно очевидно несет на себе печать суфийских источников так же, как организации розенкрейцеров и масонов. Терминология современных ведьм Англии включает (в качестве «неизвестных слов») обычные непереведенные арабские фразы. Приветствие «Будь благословен!» представляет собой наименее важную из этих фраз, но и оно может послужить примером заимствования из арабского языка, потому что его можно перевести, слово в слово, обратно на арабский, как Мабарук башад — так звучит суфийское приветствие, призывающее бараку на отдельного человека или собрание людей.

Таким образом, для тех, кто обладает достаточным терпением или общим представлением о том, что именно находилось по обе стороны двери, до того как она была захлопнута столетия тому назад, большинство доступных нам проявлений тайного учения сводится, по сути, к очень простым вещам.

В жизни каждого ученого бывают ситуации, когда вместе с драмой поиска и восторгом открытия на него нисходит озарение понимания. Оно может являться результатом неуловимого процесса мышления, терпеливо соединяющего разрозненные обрывки информации, и затем приводящего к вспышке ослепительного света. Это переживание знакомо изобретателям, ученым, историкам и т. д. Известный испанский арабист Мигель Асин Паласиос, хоть он и был искренним христианином, пережил подобную вспышку озарения, когда начал исследовать деятельность суфийских иллюминистских школ и осознал, что они дали миру, даже в сфере наивысших достижений католической мысли.

В IX в. Ибн-Масарра из Кордовы поведал группе избранных учеников о том, что ему было известно, о высотах, которых может достичь сознание человека. Это послужило началом деятельности иллюминистов труды которых обеспечили основу для аллегорий Данте, для учения школы средневековых августинианских схоластов, мудрости некоторых из основоположников современной западной философии: Дунса Скотта и Роджэра Бэкона из Британии, а из канонизированных святых – Раймонда Луллия с Майорки и святого Ионна Креста. Труды Ибн-Масарры легли в основу произведения «Источник жизни», принадлежащего перу еврейского мыслителя Соломона Ибн-Габироля из Малаги (Hitti, History of the Arabs, pp.580 et seq.).

Восторг профессора Паласиоса увеличивался по мере того, как он все глубже зарывался в редкие манускрипты, лежавшие в Испании практически нетронутыми со времен изгнания мавров. Эти документы тысячелетней давности, написанные иногда странным, неразборчивым, магрибским почерком испанских суфиев, содержали не только идеи иллюминистской философии, но, как он обнаружил, во многих случаях их буквально цитировали мистики и философы, имена которых вошли в обиход в благочестивой Европе. Однако Паласиос был не единственным, кому посчастливилось совершить это открытие: профессор Ривера отметил, что согласно утверждениям великого мистика с Майорки Луллия, его шедевр «Книга о любящем и любимом» была создана по суфийскому образцу.

Все это тем более замечательно, что суфийские иллюминисты являются представителями наиболее известных и одновременно наиболее тайных суфийских школ. Такие интеллектуальные гиганты, как Сухраварди, Ибн аль-Араби из Мурсии и Аль-Газали в своих общедоступных произведениях очень строго придерживались запрета на передачу ключевой информации, необходимой для преображения ума и завершения процесса, который Газали называет «Алхимией счастья». Кажущееся странным и противоречивым утверждение о том, что на определенной стадии суфийского пути гностицизм и агностицизм сливаются друг с Другом, сбивало с толку поверхностных исследователей, пытавшихся постичь опыт этих школ. Оно и до сих пор смущает некоторых людей.

Есть, однако, свидетельства того, что на самом глубоком уровне суфийской тайны осуществлялась двустороння коммуникация с мистиками христианского Запада и, что философия иллюминистов оказала глубочайшее влияние также и на Восток: персидские, турецкие и афганские мистики, все они были последователями иллюминистов. Аркон Дарауль (A History of Secret Societies, New York, 1962) показал, что иллюминистский процесс, приютивший тайну внутри тайны, продолжается и по сей день. Иллюминаты Англии, Франции и Германии, организованные в тайные общества, такие как Алумбрадос в Испании и многочисленные другие круги, практикующие обряды посвящения, продолжают передавать учения этих испанских школ.

Прежде, чем перейти к рассмотрению вопроса о том, что такое иллюминизм в принципе, имеет смысл отметить, что говорят о его происхождении последователи этой философии. Здесь мы опять сталкиваемся с теорий тайной доктрины в ее полном выражении. В тайной книге «Мудрость озарения» утверждается, что эта философия идентична внутренним учениям древнейших культур – греков, персов и египтян, и, по сути, является наукой Света, глубочайшей истиной, практикуя которую человек достигает таких высот, о которых он обычно может только мечтать.

Роджер Бэкон не уставал повторять снова и снова это утверждение, и от него эта идея распространилась по всей Европе, что способствовало образованию многочисленных тайных школ. Некоторые из них были подлинными, другие – абсолютно поддельными. Этим знанием, говорит Бэкон, обладали Ной и Авраам, халдейские и египетские учителя, Зороастр и Гермес, такие греческие мыслители, как Пифагор, Анаксагор и Сократ, а также суфии. Как показал барон Карра де Во («Азиатский журнал», XIX, стр. 63), Бэкон цитировал Сухраварди, вернее отрывки из его тайной книги, которую он написал за сто лет до рождения Бэкона и был за нее осужден судом на смертную казнь.

Среди странных закоулков истории, можно встретить упоминания о том, что Бэкона называли розенкрейцером, то есть идущим по пути Розового Креста – следствие неправильного перевода суфийской фразы «Путь Розы».

Религиозные фанатики и им подобные неизбежно должны были контратаковать западных ученых, раскопавших информацию о том, что суфийские учения были основой той деятельности, которой веками восхищались самые ортодоксальные христиане. Именно этим и объясняется резкий ответ профессора Асина («Избранные труды», 1, Мадрид, 1946) на их высказывания:

«Автор опубликованной недавно докторской диссертации на тему “Характер и истоки идей благословенного Раймунда Ауллия” (Тулуза, 1912), мистер Пробст, с инфантильной дерзостью называет Менендес-и-Пелайо, Риверу и меня лжецами и романтиками за то, что мы установили связь системы Ауллия с арабскими источниками. Этот малоинформированный молодой человек незнаком с моей работой «Психология согласно учению Мухиэдина ибн Араби», опубликованной в ketes du XIV Congres des Orientalistes семь лет назад, где я документально продемонстрировал заимствование аллегории Света». Даже в те дни, еще до того, как он завершил свои исследования суфийского иллюминизма, Асин был готов представить документы, подтверждавшие его точку зрения.

В деятельности таких людей как Асин нашел свое отражение тот факт, что маятник качнулся в обратную сторону, и суфийские влияния стали признаваться. Но открытия, показавшие, что христианские созерцатели опирались на суфийские книги, суфийские методы и суфийскую терминологию, вызвали неизбежную реакцию: поток толкований хлынул из келий современных схоластов. Появились заявления о том, что суфизм может способствовать приобретению подлинного мистического опыта потому, что суфии почитают Христа и еще потому, что на самих суфиев в свое время оказало большое влияние христианство. Смысл этих высказываний в том, что суфийские идеи отбрасывать не следует. Если уж Св. Иоанн Креста и Ауллий могли пользоваться ими, значит в них есть что-то ценное. Схоласты восстановили часть их пути и занялись переписыванием их истории, чтобы предусмотреть различные неудобные факты. Единственная опасность этого в том, что по мере опубликования новых материалов приходится изменять официальную точку зрения. Это – интеллектуальная гимнастика. Люди, не подверженные столь сильно влиянию теологии, заняты отслеживанием «совпадений» суфизма с древними учениями.

Контакты с суфиями, которые на поверку оказались вовсе не людоедами, дали толчок другому интересному направлению западной мысли, которое еще развивается. Это направление наиболее точно можно охарактеризовать как узнавание. Понимание сходства суфийской мысли с западной интуицией и идеями заставило многих людей заняться внимательным изучением этой системы. Суфии считают, что это обусловлено двумя факторами – во-первых, потому что основа суфийского пути скрыта в уме каждого человека («существует только один истинный путь») и, во-вторых, потому что во всех видах современного западного обучения уже присутствуют семена идей, разбросанные суфийскими «передатчиками» из Испании, Сицилии и других стран. Суфийские чувства Хайама и других авторов, которые почти полностью прижились на Западе, представляют собой другой источник распространения этого потока. В этой книге рассматриваются различные аспекты данного феномена с целью его иллюстрации, а не всестороннего изложения.

Теории о непрерывном источнике тайного учения, одну лишь часть которого представляют философские труды, являющиеся всего лишь фрагментами без ключа к пониманию целого, и аргументами, оторванными от практики, передавались на Запад суфийскими иллюминистами из Испании и, возможно, также с Ближнего Востока. Один из таких каналов нам уже известен – профессор Паласиос и его коллеги проследили путь распространения этих идей из Андалусии дальше в Европу, где они достигли Роджэра Бэкона и Ауллия. Другие исследователи обнаружили следы тех же влияний в трудах Александра Хейлса и Дунса Скотта, отметив их как определяющий фактор в формировании так называемых августинианских схоластов Запада.

Традиционное объяснение того, как и откуда распространялись эти теории, частично приводится в труде мученика Сухраварди «Мудрость озарения». Он родился в 1154 г. и был казнен в 1191 г. Он пришел с Востока и осел в Алеппо, где и был убит по приказу местного правителя, племянника Саладина, который не мог противостоять давлению ортодоксального духовенства. Впоследствии его стали называть «Сухраварди убиенным». Он – один из величайших суфийских учителей, а деятельность его школы, как показал Паласиос, была источником идей для Данте. «Убиенный шейх» не был ни творцом иллюминистской теории, ни первым звеном в цепи передачи учителей, берущей начало в глубокой древности. Но в предисловии к его книге кратко излагаются его воззрения по данному вопросу. Большинство экземпляров было сожжено, но некоторые (особенно на Востоке) все же сохранились.

Как и большинство суфийских книг, «Мудрость озарения», по словам Сухраварди, была написана в ответ на настойчивые просьбы его друзей и товарищей. Философия существовала всегда, и в мире всегда можно было найти истинного философа. Разница между древними и современными философами заключается в способе доказательств и демонстрации своей философии. Аристотель был великим учителем, но на него оказали влияние его предшественники, среди которых были Гермес, Эскулап и другие, в очень длинной цепи преемственности. Этих учителей можно причислить к определенным классам, превосходящим друг друга соответственно степени достигнутого ими равновесия между интеллектом, суждением, убеждением или верой и т. д. Значение философа столь велико, что если удается обнаружить полностью сбалансированного человека из их числа, то его следует считать представителем Бога на земле. Но философ, занимающийся внутренними реалиями всегда выше схоласта. Не было такой эпохи, в которую не существовал бы великий теософ. Умозрительный философ не имеет права претендовать на руководство людьми. Под руководством не всегда подразумевается политическая власть, но когда мудрость соединяется с материальной властью, наступает эпоха озарения. В то же время философ, благодаря своим дарованиям, может жить в неизвестности, обладая при этом властью над миром.

Для философа лучше сочетать откровение с опытом, чем использовать что-то одно. Никто не сможет получить пользу от изучения суфизма, если не освободится от ментальных привычек формальной философии. Таким неразвитым людям следует чаще обращаться к обычным философам. В суфизме дальнейшее развитие зависит от развития определенных восприятий. Это в некотором смысле эквивалентно схоластическому методу: опыт формируется, и идеи конструируются из идей. Практикующего нельзя считать реальным философом, если он не следует этому суфийскому методу.

Древние учения Египта и Греции напрямую согласуются с суфизмом, поэтому конечно же представление этих учений, должно было находиться в правильном соотношении и взаимосвязи с опытом, т. е. с развитием суфийских восприятий. Терминология иллюминистов указывает на то, что эта теория охватывает собой древнюю мудрость как семитов, так и персов, доказывая тем самым неотъемлемое единство «завершенной» философии на теоретическом и практическом уровнях.

Конечно, в формальном схоластицизме разрыв между интеллектом и вдохновением так велик, что плохо информированному читателю поначалу будет трудно понять, что суфийская школа считает эти две вещи неотделимыми друг от друга, если речь идет о достижении истины. Именно поэтому суфии настаивают на том, что этот шаг в процессе познания должен быть сделан.

Высший закон

На истинное великодушие указывают три способности: сохранять стойкость, не прибегая к сопротивлению, хвалить, не чувствуя себя великодушным, давать до того, как попросят.

Мааруф Кархи

Одним из самых интересных произведений суфийской литературы на Западе можно считать большую поэму (Касыда), созданную сто лет назад путешественником сэром Ричардом Бартоном. Ричард Бартон, а он был суфием, написал ее после своего возвращения из Мекки. «Баллада о высшем законе» Бартона, изданная малым тиражом, вызвала к себе большой интерес. Даже леди Бартон, не очень симпатизировавшая неортодоксальным убеждениям своего мужа, признавалась, что читала поэму много раз и «всегда со жгучими слезами, а сейчас, когда я ее перечитываю, впечатляюсь еще больше; он прятал от меня свою поэму, видя, как она на меня действует». Нет сомнения, что это и в самом деле сильное произведение, пропитанное суфийской традицией.

В предисловии к Касыде Бартон называет себя «переводчиком», приписывая авторство некоему Хаджи Абду аль-И аз ди. Он резюмирует это следующим образом:

«Принципы, послужившие основанием для того, чтобы назвать поэму Высший Закон, таковы:

Автор утверждает, что Счастье и Страдание равномерно поделены и распределены в мире.

Он считает, что самосовершенствование, при должном уважении к другим людям, – это единственная и самодостаточная цель человеческой жизни.

Он выдвигает идею о том, что любовь, взаимопонимание и “божественный дар сострадания” доставляют человеку высшую радость.

Он призывает воздерживаться от суждений и относиться с должной осторожностью к “фактам, самым пустым из всех суеверий”.

И наконец, хотя внешне он может казаться разрушителем, его воздействие, по сути, реконструктивно».

Только поклонник Омара Хайяма мог написать Касыду, – заявил Джастин Хантли Мак-Карти. Однако леди Бартон сообщает, что она была написана за восемь лет до того, как Фитцджеральд познакомил Бартона, Суинберна и Росетти с Омаром. Объединяет этих двух поэтов, конечно, то, что оба они были суфиями.

Несмотря на то, что тираж Касыды составлял всего несколько сот экземпляров, леди Бартон включила ее – под именем «Звон верблюжьих бубенцов» – в написанную ею биографию «величайшего ориенталиста Англии, им пренебрегшей». В результате, это произведение приобрело широкую известность, и должно было оказать огромное скрытое влияние на тех, кто изучал его. Подводя итог, Изабель Бартон показывает, как изложение принципов суфийского мышления может затронуть даже благочестивого христианина, весьма неприязненно относящегося к убеждениям автора:

«Эта поэма обладает огромной силой, посвященная Природе и Предназначению человека, она, по сути, является антихристианской и пантеистической. Редко, когда удавалось заключить столь обширные познания о Востоке в столь небольшой объем».

Что Бартон фактически сделал – это прокомментировал в стихах западные методы мышления, современные теории и философские системы с суфийской точки зрения. Более того, подобно Хайяму, он взял на себя роль вопрошателя, при этом оставляя свои вопросы без каких-либо определенных ответов. Подобной же техникой пользуется обучающий суфий: он задает вопросы и наблюдает, станут ли его слушатели искать на них ответы. Суфийское послание явно затронуло западных мыслителей, и было даже признано, что именно в нем смысл жизни Бартона. Вот как охарактеризовал жизнь Бартона один из его почитателей: «Я считаю смыслом всей его жизни Звон верблюжьего колокольчика. Конечно, негоже о чем-либо судить в пылу первого восторга, но я все равно думаю, что эту поэму можно поставить рядом с величайшими поэтическими произведениями, когда-либо созданными на Земле, и даже впереди большинства из них».

Сама поэма довольно длинная, двадцать страниц печатного текста, а объяснения Бартона по поводу воображаемого Хаджи, которому он отдал ее в удочерение, еще длиннее. В своих заметках Бартон пользуется методом суфийских учителей, и именно эта часть его работы явно указывает на то, что он прошел курс суфийской подготовки под руководством мастера. Не вызывает сомнений, что Бартон пытался передать суфийское учение на Запад. В этом смысле его следует считать частью непрерывного процесса – взаимообмена между Востоком и Западом, который и является предметом исследования нашей книги.

В суфизме Бартон видел систему, применимую к сбившимся с пути человеческим верованиям, систему «которая примирит их противоречия, докажет им, что все они правы и, одновременно, неправы, объединит религии прошлого, объяснит настоящее и предварит будущее, обеспечив длительное и непрерывное развитие». Это должно случиться, благодаря процессу, «обладающему отнюдь не негативными и разделительными свойствами, а наоборот – чрезвычайно конструктивными и позитивными». Как и все суфии, он часто рассматривает что-либо с разных точек зрения, после чего резко обрывает тему, давая читателю возможность самостоятельно разобраться в вопросе. Применение этого метода объясняется тем, что суфием становятся благодаря как ученичеству, так и самостоятельной работе над своим «я» (амалинафс).

Кроме всего прочего, Бартон, творивший в то время, когда наука и разум пребывали в экстазе самораскрытия, утверждал, что «существуют вещи, которые человеческий Разум или зрелый Инстинкт, в своем неразвитом состоянии не способен покорить; но Разум сам себе закон. Следовательно, мы не обязаны, и не должны даже пытаться верить в то, что противоречит Разуму или с ним не согласуется».

Касыда начинается с пустыни, темноты и паломников, направляющихся в Мекку:

Час близок, бледная луна

Над приходящей ночью скоро воцарится;

В ее короне – блеск Звезды, она в орбите пепельного света —

На трон взошла и восседает…

По мере того, как длится ночь, путешественники испытывают различные чувства, и Бартон покидает караван паломников – неразвитый человеческий континуум. Он идет другой дорогой – по пути суфиев.

О, юности друзья, прощайте,

Быть может, в будущем судьба сведет нас снова.

Знакомых прежних встретить не мечтайте,

Здесь годы делают из каждого другого…

Уйдите прочь из моей жизни, как затихает вдалеке звон колокольчиков верблюжьих.

Далее в поэме говорится о бесконечных вопросах, задаваемых людьми, и ужасных страхах, владеющих ими. Он цитирует суфиев Хафиза («Певца любви и вина») и Хайяма, которые «выгнали б из брачного чертога дряхлую, бесплодную рассудочность ⁄ И сделали б женой лозу младую». Продолжая свои расспросы уже на следующем уровне, в типично суфийском стиле, он показывает, что нечто более глубокое скрывается за их образностью: «…глупец отъявленный, и только, словам лукавым может верить!» Он приводит слова одного суфия, заявившего, что каждый, кто знает, что обладает душой, имеет право задавать о ней вопросы, и показывает, что кажущийся пессимизм суфия порой скрывает нечто иное, а именно – выявление бессмысленного эгоизма:

И это все! Мы рождены, чтобы всплакнуть немного и умереть!

Так заявляет старый недалекий бард, чья жизнь закончилась на букве «я».

Суфийская настойчивость приводит Бартона к Иисусу, он сожалеет о наших печалях и нашем грехе; почему человеку не дают хоть мельком увидеть рай? Почему ушами нашими не можем мы услышать, а очами узреть блаженство Царствия Небесного? Бартон, затем, сопоставляет с Христом суфийского мученика Мансура Халла-джа, публично казненного силами тирании, и цитирует его слова: «Я – истина! Я – истина… Во мне скрыт микрокосм». Халладж был мудр, «но те, кто побивал его камнями, были мудрее».

Есть, пить и наслаждаться совсем неплохо, но это еще не говорит о какой-либо разнице между человеком и свиньей, так как она может делать то же самое. Аскет, фанатик, отвечает Бартону, шествующему по земле, что он непоколебимо верит в грядущую жизнь, вполне приспособившись к этой юдоли печали. Он мудрее самого Моисея (пренебрегшего наградой и наказанием, сулимыми в грядущем), ведь тот показывал будущее состояние, не ведая прошлого и считая настоящее просто иллюзией. Нашему суфию человек этот совсем не по душе:

Что знаешь ты о жизни, человек?

Меж чревом материнским и могильным

Ты длишь свой век беспечный,

И мелешь языком о жизни вечной, самозабвенно бредишь о Небесах и Аде.

Хотя чувство собственной значимости, согласно суфиям, в некотором смысле может быть необходимым, его следует поместить в правильную перспективу, иначе человек станет бесполезным, пусть даже другим, таким же бесполезным людям, он и не будет казаться таковым.

Мир очень стар, а ты так молод,

Мир столь велик, а ты столь мал,

Доколе будешь ты, ничтожная частица мига,

Себя Венцом Творения считать?!

Вслед за этим предостережением, в следующей части поэмы исследуется противоречивость человеческих рассуждений о жизни и особенное внимание уделяется теме печали, с ней тесно связанной. Бартон приводит примеры из индуизма, буддизма и религии древних египтян, где творец рассматривается как гипертрофированное человеческое существо, гончар или ткач, играющий тем, что представляет собой всего лишь человеческие чувства. Способ, с помощью которого божество работает или как бы «планирует» что-либо, в человеческих терминах описать невозможно.

О, человек, брось плакать, горевать и причитать,

Порадуйся сиянью дня благого!

На ледяном обрыве смерти мы танцуем, но танец от того лишь веселее.

Подобрав соответствующие высказывания древних учителей, английский суфий показывает, что простой жизненный опыт ничему не учит. Он цитирует Будду и Конфуция, и снова нападает на созданного человеком Бога. Теперь объектом критики суфийского виночерпия становится смиренный аскет, религиозный благочестивец, который просто утверждает, что предпочитает называть Бога «Создателем». Изменчивому, конечному созданию не измерить бесконечную глубину Могущества «куском бечевки». Здесь эхо суфизма довольно сильно перекликается с агностицизмом, в приверженности к которому суфиев порой обвиняли. Но Истину следует искать именно здесь, в узком коридоре между верой и неверием.

Детские страхи заблудшего человечества бросаются на поиск некоего надежного Бога, которого они сами и создают по собственному образу и подобию, чтобы затем «молить Закон нарушить собственный закон». Далее в разных формах перед нами предстают иные существа: мрачный Брахма Индии, халдейский оракул, зороастрийский дуалист и иудейский Иегова – «Адонай или Элохим – Бог поражающий, Человек Войны». Быстро пробегая мимо греческих богов – прекрасных и хрупких человекоподобных созданий – он приходит к Одину Севера. Рассматривая религию как развивающееся человеческое движение, Бартон наблюдает сменяющие друг друга картины: смерть великого Пана, его место под солнцем захватывает Назаритянин: «поклоняющийся Богу-загадке, единичность которого является тройственностью, а тройственность – единичностью».[68] Затем, безусловно, следует жалкая вера в первородный грех.

После христианства приходит ислам. Поджарый араб, поедатель ящериц, покоряет страну Чаши Джамшида, и отправляет в безвозвратное прошлое идиллические традиции Персии. Таков удел организованных религий: «…они вставали, воцарялись, боролись и уходили в небытие, ⁄ подобно тому, как с приближением усиливается и потом затихает вдали звон путешествующих по миру верблюжьих бубенцов».

Нет ни добра, ни зла в том виде, как их оценивают согласно обычным критериям. Бартон утверждает это, упуская обычную в таких случаях оговорку, что истинный смысл подобного заявления открывается суфию, будучи пережитым в его внутреннем сознании, и не иначе. В словесном обрамлении эта идея звучит, как что-то весьма разрушительное. Но Бартон пишет, находясь на волне суфийского восторга, и в данном случае обращается только к суфиям. Он указывает на то, что добром человек считает то, что ему нравится, а злом то, что приносит ему вред. Эти понятия изменяются в зависимости от места, расы и времени. Любой порок был для кого-то достоинством, любая добродетель – грехом или преступлением.

Добро и Зло переплетаются друг с другом. Один только Хызр (завершенный суфий) может увидеть, где начинается одно и кончается другое.

Далее под шквал огня попадают буквалисты, считающие, что человек первоначально находился в идеальном состоянии. В качестве орудия поражения Бартон использует современную науку об эволюции. Еще до того, как человек ступил на землю, в мире преобладали муки и страдания. Примитивные животные разрывали друг друга на части. Прекрасная наша земля попеременно то накалялась от жара, то застывала от холода; солнце – вращающаяся огненная сфера, луна – окоченевший труп некогда существовавшего мира. Древнего человека можно назвать как угодно, но только не благородным:

Одежда из лохматой шкуры – его излюбленный наряд,

А инструментом совершенным служит камень;

Татуировка на челе – орнамент красоты;

И дыры в коже, чтобы кости вешать – ему смекалка подсказала;

Когда же май в нем будоражит чувства, за женщину, как за еду, дерется он до смерти;

Но вот воображенье зажгло огонь палящий,

И алчущая Страсть вмиг переплавилась в Любовь.

Этот примитивный человек учился у бобров и муравьев сооружать строения и, только овладев огнем, превратился из царя зверей в царя людей. «Сознание родилось уже после того, как человек избавился от шерсти, хвоста и торчащих ушей».

Животное наследие все еще живет в человеке, оно проявляется в поведении людей по отношению друг к другу. Вопреки всей своей истории, человечество не в состоянии принять картину мира, основанную на буквальном понимании сказок и притч.

Но если традиция не является истиной, то, что такое истина? Наши представления об истине не являются истиной. Они (представления) обусловлены темпераментом или характером человека и постоянно меняются. Бартон поясняет это в своем комментарии на поэму «Хаджи»: «Если восприятия человека действуют должным образом, они позволяют ему воспринимать объективную истину, а она универсальна, в то время как рефлектирующие мысли и чувства, а также влияние морального фактора или же «средней доли» френологов позволяют воспринимать лишь субъективную истину – сугубо персональную и индивидуальную.

Цель суфия – объективная истина, и Бартон, совершенно очевидно, подводит своих читателей к осознанию необходимости ее поисков.

Одни только голые теории и повторяющиеся обряды ни к чему не приводят. Тут Бартон кричит на священника, говоря, что ему бы пристало крестить мертвых, как это делали маркиониты по свидетельству апостола Павла (1-е послание к коринфянам, XV, 29): «Иначе, что делают крестящиеся для мертвых, если мертвые совсем не воскресают, то для чего и крестятся для мертвых?»[69]

Истина не может быть обнаружена с помощью тех средств, которые обычно используют для ее поисков:

Есть Истина, но Здесь ее не сыщешь;

Искать ее нам надо только Там.

Где «Там» – ни я, ни ты не знаем,

Не ведает о том и наша Мать – Земля.

Настоящая борьба за обретение истины частично выражается в отказе от всякой борьбы вообще. Это суфийский парадокс, который нашел отражение в следующих строках:

Довольно думать, есть ли Истина на свете, приди и сядь со мной

В саду цветущих роз;

На самом деле ведь не знает он, как знать,

И как не знать не знает…

Даже к смыслу самой веры суфию необходимо подходить способом, который обычному человеку покажется эллиптическим. Подобно прежним мастерам, Бартон решает эту задачу с помощью кажущегося парадокса. Он говорит, что вера, взятая в целом, одновременно является и ложью, и истиной. «Подобно зеркалу, разбитому в куски, разбросана по свету Истина, ⁄ И каждый, кто нашел ее обломок, себя владельцем целого считает». Непреображенный человек склонен принимать за истинную веру нечто безжизненное и лишенное движения по причине своей, как сегодня говорят, обусловленности. Такая ложная вера сильна, «а почему? Да потому, что сын земли в своих фантазиях настырен ⁄ и требуется мудрый человек, чтоб пробудить его от грез, наивной юностью взращенных». Он повторяет в точности мысль Руми, когда тот спрашивает, когда же, наконец, слушатель перестанет мечтать о сладостях детства.

Однако вернемся к нашей беседе. После того, как Бартон показывает несостоятельность расхожего учения о душе, фанатик в ответ бросает ему обвинение в материализме, считая, что суфий подводит именно к нему.

Тьфу! – сказал Захид (преданный), —

Нам хорошо знакома эта школа, будь проклята она!

В машину человека превратила, ум стал секрецией,

А от души осталось только слово.

Но у Бартона нет на него времени. Он говорит, что религию человек получает по месту рождения; вера в том виде, в котором люди ее знают, формируется под влиянием внешних условий. Автор снова сталкивает между собой представителей разных религий; индиец презирает франка, мусульманин обличает политеизм, буддист называет конфуцианца собакой, татарин заявляет, что мысли о грядущем делают человека неэффективным и безответственным в этом мире. Тут в разговор вступает суфий:

Все вы правы, все неправы, —

Веспечный суфий произнес. —

Мерцанье лампы, тусклый ее свет,

Спешим мы объявить сияньем дня.

Незнание собственного невежества – самый большой враг человека. Истину следует искать правильным способом и с радостью в сердце. «…Отступись от Почему и ищи Как».

Вглядываясь в будущее, поскольку в среде своих современников он не находил отклика, Бартон говорит себе, что послание его для дней грядущих, когда мудрость найдет свое место среди людей и «эхо голоса, молчащего доселе, разбудит напряженную струну».

Глазами ясными дорогу озирая, стреми свой путь вперед.

Пускай простой твой сказ течет, свободно оглашая,

Песков горячих шелест, бубенчиков верблюжьих зов.

Взрыв суфийской активности, произведенный Касыдой Бартона, которая увидела свет шестьдесят лет назад, был параллельно продублирован Вильберфорсом Кларком, осуществившим перевод и адаптацию «Даров». Работы Кларка и Бартона расчистили почву, достаточно ясно показав, что дервишеская философия весьма отличается от того, как ее в то время оценивали на Западе. Этим они, по крайней мере, создали необходимую основу для дальнейшего исследования если не суфийской практики, то суфийских идей. Соединив мостом суфийскую мысль с чувствами и настроениями современной западной культуры, Бартон дал возможность мыслящим людям Запада воспринять важнейшие суфийские концепции. Теперь очередь была за Картрайтом, ему мы обязаны столь же значительным произведением, которое, в обличии псевдовосточной романтической поэмы, являлось презентацией некоторых подлинных переживаний, связанных с жизнью суфия.

Поскольку цельная система суфийского «мысле-действия» нечасто применялась на Западе, что усугублялось предвзятым к ней отношением или различием в мышлении, казалось маловероятным (вплоть до недавнего времени), что она сможет «прижиться» даже там, где в ней крайне нуждались и, соответственно, очень немного оригинальных суфийских работ можно было найти на западных языках. Восточные учебные пособия были изложены поэтическим и религиозным языком, тогда как практическая часть учения обеспечивалась мастером, единственная функция которого состоит в том, чтобы быть мастером, жить среди своих учеников. Картрайт сделал лучшее, что мог в таких обстоятельствах: он описал свой опыт нахождения в такой школе.

«Мистическая роза из королевского» сада вышла в свет в 1889 году. На первый взгляд она кажется фантастическим произведением. Ее автором был дипломат сэр Фэйрфакс Л. Картрайт. В 1925 году она была переиздана; эта книга содержит два важнейших источника суфийского опыта для тех, кто способен понять его. Та ее часть, в которой приводятся рассказы, предназначена для того, чтобы мгновенно уничтожить завесу, отделяющую обычное мышление от внутренних поисков ума. Во второй части описывается серия внутренних переживаний, которые пронумерованы и представляют собой различные стадии осознания некоего высшего элемента, доступные человеку, он должен пройти их до конца прежде, чем сумеет воспользоваться этим новым восприятием.

Как и Бартон, сэр Фэйрфакс посчитал необходимым в предисловии к первому изданию приписать авторство этой книги человеку с Востока – «шейху Хаджи Ибрагиму из Кербелы». Он использовал восточные образы и декорации, поскольку это наилучшим образом способствовало его цели: представить суфийские идеи посредством объективизации (овеществления) их содержимого. Подобно притче, помещенной мной в начале этой книги, такой метод изложения помогает читателю отделиться от ассоциаций и, до некоторой степени, почувствовать свою сопричастность той реальности, которую автор пытается донести до его сознания. Это, разумеется, не значит, что он начинает воображать себя дервишем или восточным правителем. Просто теперь он может спокойно рассмотреть предлагаемые ему идеи как чисто теоретическую возможность, и даже как нечто большее, что было бы невозможно и вызвало бы отторжение с его стороны, если бы те же идеи были представлены ему в контексте его собственных культурных шаблонов.

Книга Картрайта не может заменить собой суфийский опыт, но она содержит материал, вполне пригодный для западного ума, пытающегося уловить способ мышления, который в его собственной культурной среде лишен многих общепризнанных основ. Картрайт отвергает многие привычные представления, в том числе и идею о том, что суфизм или вообще мистицизм в своем реальном проявлении сводится к мистическим переживаниям.

«Подавленный человек ищет утешения в опьянении, но опьянение может быть вызвано и хорошим вином, и плохим. Хорошее вино введет его в состояние физического экстаза и заставит забыть о подавленности, а плохое вино еще более усугубит его скверное настроение. То же самое можно сказать и о духовном вине: если оно чистое, то ученик будет восхищен в сферу совершенного созерцания истины, но если оно не из доброго винограда и не очищено от примесей, он будет отброшен назад на стадию даже более низкую, чем та, которой он достиг прежде».

В книге Картрайта по-новому выражена аллегория алхимии, описанная в традиционной суфийской сказке, повествующей о великой работе по превращению. В этой книге вообще много аллегорий, а одной из лучших является западный вариант «Сказки песков», ничего не потерявший в обработке Картрайта по сравнению с оригиналом:

Журчащий Поток достиг пустыни и обнаружил, что не может ее пересечь. Его воды поглощались зыбучими песками все быстрее и быстрее. И тогда Поток произнес вслух:

«Судьба определила мне пересечь Пустыню, но я не вижу пути, по которому можно течь вперед».

В подобной же ситуации находится ученик, который нуждается в учителе, но не способен ему доверять – довольно трогательная проблема в чисто человеческом стиле.

Голос Пустыни ответил ему на тайном языке природы:

– Ветер пересекает Пустыню, и ты можешь сделать то же самое.

– Сколько бы я ни пытался, Пески меня поглощают. Даже когда я изо всех сил бросаюсь на них, мне удается пройти лишь небольшое расстояние.

– Ветер не бросается на Песок.

– Но Ветер может летать, а я не могу.

– Ты мыслишь совершенно неправильно. Сам по себе ты летать не сможешь, сколько бы ни пытался. Все мысли об этом просто абсурдны. Ты должен позволить Ветру перенести себя через Пески.

– Но как это сделать?

– Позволь ему поглотить тебя.

Поток возразил, сказав, что не желает терять свою индивидуальность, отдавшись Ветру. Ведь, если он позволит Ветру поглотить себя, он может навсегда в нем исчезнуть.

– Ты рассуждаешь согласно некой логической системе, отвечали ему Пески, но это не имеет никакого отношения к реальности. Поглощая влагу, Ветер переносит ее через Пустыню, а потом позволяет ей выпасть в виде дождя, который, в свою очередь, опять становится Потоком.

– Но как мне узнать, что это правда, – спросил Поток.

– Это так, как я сказал, и ты просто должен мне поверить, иначе Песок засосет тебя, и спустя несколько миллионов лет ты превратишься в болото.

– Но если это так, останусь ли я тем же Потоком, каким являюсь сейчас?

– Ты в любом случае не сможешь остаться прежним. У тебя нет выбора, тебе только кажется, что он есть. Ветер перенесет твою сущность – лучшую часть тебя. Когда ты снова станешь Потоком и побежишь по горам, которые находятся за Пустыней, люди, наверное, назовут тебя другим именем, но сам ты будешь знать, что остался самим собой. Сейчас ты называешь себя такой-то и такой-то речкой потому только, что не знаешь, какая именно часть в тебе является тобой – твоей сущностью.

Итак, Поток пересек Пустыню, воспарив в дружелюбные объятия Ветра, который медленно и осторожно собрал его и понес вверх, а потом нежно, но уверенно и твердо опустил на вершине горы в далекой стране.

– Теперь я познал свою истинную сущность, – прошептал Поток.

Но у Потока остался один вопрос, который он прожурчал, уносясь вперед.

– Почему я сам не смог до этого додуматься? Почему Пески должны были подсказать мне? Что бы произошло, если бы я их не послушался?

И тут Поток услышал тоненький голосок, доносившийся со стороны одной единственной крошечной песчинки:

«Только Пески знают, потому что не раз видели, как это происходит, и даже более того, из нас, Песков, и состоит весь путь от пустыни до самых гор. Пески являются связующим звеном между ними, и в этом состоит наша функция, а ведь она есть у каждой вещи в мире. Поэтому путь, по которому Потоку жизни предназначено совершать свое путешествие, записан в Песках».

Книга дервишей

Если тебе еще не знакомы эти состояния, продолжай поиск,

Не присоединяйся к безбожникам с их невежественной фальшью…

Ибо не все узнают тайны пути.

Шабистари. Тайный сад. Перевод Джонсона Паши

Если и есть классическое учебное пособие для дервишей, то это, несомненно: «Дары (глубокого) знания» (Авариф аль-Маариф) – произведение тринадцатого века, которое изучается членами всех орденов. Его автор, шейх Шахабудин Сухраварди (1145–1235), возглавлял объединение теории, ритуалов и практики, происходившее в его время, основал обучающие школы, имевшие влияние при дворах Персии и Индии, а также был Руководителем Руководителей суфиев Багдада.

Эта книга представляет для нас интерес потому, что показывает внешнюю сторону и ранние стадии вовлечения в дервишескую систему, потому, что в ней содержатся базовые основы мысли и действия этих мистиков, а также потому, что она связана с личностью подполковника Вильберфорса Кларка. Он и сам был дервишем, скорее всего, членом Ордена Сухраварди. Кларк впервые перевел и опубликовал большую часть «Даров» в 1891 году. Кроме того он создал первые переводы на английский язык таких произведений, как «Фруктовый Сад» Саади, «История Александра» Низами и труды Хафиза. В силу всего перечисленного его можно считать достойным последователем традиции выдающихся адаптаторов суфизма, подобных Раймонду Луллию.

В целом деятельность Кларка может рассматриваться как попытка представить мышление дервишей английскому читателю, который сам думал о дервишах как о безумцах и кровожадных фанатиках. Дервишей знали по Судану. Их считали кем-то вроде дикарей. Знали также и турецких дервишей, но Турция, разумеется, была, что называется, за частоколом. Кларк несколько осовременил оригинальный текст, снабдив его цитатами из произведений сэра Вильяма Джонса, произведений Малькольма, «Тайного сада» Шабистари, «Дервишей» Брауна и других доступных материалов. Он отмечал, что великий Хафиз был «неправильно переведен и не понят» поэтом Эмерсоном и не только им. Он даже опубликовал отдельные выдержки из оригинала, снабдив их параллельными вариантами переводов и показав ошибки, допущенные Эмерсоном. Притом он сделал это в интересах дервишей, а не ради своей академической репутации.

Реконструировав материалы, с которыми он работал с тем, чтобы снабдить их определенной информацией и сделать более понятными для английского читателя, Кларк достиг большой ясности в представлении суфийской работы как полуорганизованной деятельности в рамках религиозного контекста ислама. Едва ли это можно было сделать лучше, если учесть, что все религиозные вопросы в Англии необходимо было представлять по образцу, который устанавливался текущим брендом протестантизма. Сегодня эту книгу почти невозможно найти в продаже.

Как отмечал Кларк, ислам запрещает монашество. Люди, которых впоследствии стали называть дервишами, поклялись друг другу в братстве и верности в 623 году. Произошло это в Аравии. Они выбрали себе имя су ф и, которое означает шерсть (суф), набожность (суфиии) и другие значения. Сорок пять человек, заключивших такой договор в Мекке, и столько же в Медине, стали ядром мусульманских суфиев.

Деятельность этих людей выражалась в самых различных формах. Первый и четвертый халифы (Абу Бакр и Али) учредили специальные ассамблеи, где люди занимались упражнениями. Параллельно с этими школами действовал У вайе аль-Карни, основавший в 657 году первый аскетический орден. В VIII в. в Сирии появляются здания, специально предназначенные для нужд нового движения. Так исламский суфизм проявлял себя внешне.

Параллельный суфийский поток знания, рассматривающий суфизм как континуум, как отмечает Кларк, использует аллегорию «вина» для того, чтобы показать постепенное развитие этого учения до того момента пока оно не проявилось более менее публично, прежде чем снова уйти в тень в XVII в. Эта аллегория выражена так:

Семена суфизма

Были посеяны во времена Адама,

Стали прорастать во времена Ноя,

Плоды завязались во времена Авраама,

Начали развиваться во времена Моисея,

Созрели во времена Иисуса,

Дали чистое вино во времена Мухаммеда.

Приводя обвинения, выдвигаемые против суфиев, в «чувственной распущенности» и в заимствованиях у поверхностных систем, Кларк отстаивает внутреннее единство и индивидуальность суфизма. Суфизм не привезли из Греции или Индии, – говорит он и объясняет смысл дервишеской фразы «Не боимся мы ада и не желаем рая», которая звучит весьма странно в устах того, кто на первый взгляд выглядит религиозным человеком.

Кларк хорошо знаком с суфийским опытом, согласно которому каждая стадия развития связана с новой тайной или изменениями в восприятии и понимании. Он весьма смело для своего времени заявляет:

«Следы Суфийской доктрины обнаруживаются во всех странах – в теориях Древней Греции, в современных философских системах Европы, в мечтах невежд и просвещенных, в тенистых оазисах и трудных переходах пустыни».

Но как бы часто иллюзии истины ни пробивались сквозь замешательство искателя, озарение может прийти только через редчайшего из людей. Такой учитель является Совершенным и Превосходным Руководителем: «Когда он существует, найти его невозможно». Учитель находит ученика, и не иначе. «Ложные учителя и обманутые искатели напрасно преследуют миражи пустыни, в изнеможении возвращаясь назад. Они – жертвы собственного воображения».

Основная задача будущего суфия – узнать своего учителя, ибо он не обладает пока достаточно утонченным восприятием, чтобы знать, каким может быть такой человек. «Кто, кроме совершенных сумеет распознать совершенство? Кто, кроме ювелира, сможет оценить драгоценный камень?» Этим и объясняется то смятение, в которое впали дервишеские системы, как и другие ответвления доктрины, в основе которых лежит натаскивание. Кларк приводит слова Мухаммеда: «Набожные глупцы нанесли мне удар в спину».

Учитель желает только, чтобы истинное желание ученика исполнилось; чтобы его низкие качества трансмутировались в благородные; чтобы понимание пришло к нему.

Поскольку для преодоления нежелательных ментальных состояний, необходимо задействовать определенные методы, дервиш, описанный Кларком, никогда не должен избегать искушений, как некоего зла. Он пользуется внешними установками религии и пытается проникнуться ее традицией, пользуясь этим как подстраховкой, чтобы не сбиться с пути. В то же время он помнит, что «рай, ад и все религиозные догмы являются аллегориями, истинный смысл которых известен только ему». Он называет это верованием «людей сердца», «внутренних людей». Зло для него существует только как небытие. Бытие уже само по себе, если он полностью реализовал его, уничтожает саму возможность какого-либо отрицания, то есть так называемое зло.

Благодаря божественному озарению человек понимает, что мир – всего лишь иллюзия (в том смысле, что существует высшая реальность, по сравнению с которой мир является грубым искажением), поэтому он и называет этот мир злом. Он пытается «стряхнуть с себя небытие», как это выражено в суфийской фразе, которую приводит Кларк.

Не погрузившись в образность и на почти невероятную глубину чувств, облаченных в одеяния аллегории, суфийскую поэзию понять невозможно. Далее в книге Кларка приводятся некоторые технические термины, смысл которых объясняется в «Тайном саду» для того, чтобы обеспечить руководством потенциальных искателей. Умело выбирая моменты, которые наиболее трудны для восприятия западных читателей, Кларк объясняет аллегорию вина. Например, когда суфии говорят об опьянении, они не обязательно имеют в виду состояния экстаза и восторга. Так как под действием алкоголя интеллект притупляется, состояние суфия, противоречащее поверхностной логике, можно в этом свете увидеть, как феномен, развитие которого зависит от остановки того, что большинство людей считают мышлением. Для суфия автоматические мыслительные процессы (ассоциативные функции) полезны только в тех областях, где они эффективны – в схоластицизме и в механистическом мышлении.

Уверенность в собственной праведности, которая была одной из наиболее характерных черт викторианского мышления, Кларк избрал своей мишенью и соответственно подобрал подходящие суфийские материалы, весьма актуальные, как он считал, для его эпохи. Такое сосредоточение на своей личности, или на том, что человек считает личностью, является Завесой Света. Завеса Тьмы – это состояние ума злого человека, знающего о том, что он злой. Тот, кто освободился от такой личности, зовется «завсегдатаем кабаков», то есть дервишем. Он и не верующий, и не безбожник, в любом смысле слова, воспринимаемом интеллектом и обычными эмоциями.

Великолепный критический разбор «Даров», по существу, начинается с характера шейха – руководителя дервишей. Первый реальный шаг ученика в его новой жизни состоит в том, чтобы найти такого человека. Функция этого руководителя заключается в очищении ума ученика от ржавчины (суфийское выражение), чтобы непреходящий (объективный) факт стал ему доступен. Предвосхищая современную психологию, автор «Даров» с самого начала подчеркивает, что руководителю необходимо быть свободным от субъективного желания руководить. Будучи руководителем, он не должен стремиться к старшинству или желать, чтобы за ним следовали. Подлинный руководитель не станет набирать учеников, пока не убедится, что лишен подобной субъективности.

Руководитель должен уметь определять способности ученика. Ему надо работать с ним, исходя из потенциальных возможностей последнего. Если он определит, что перспектив у того мало, ему придется прибегнуть к суровым средствам, таким как предостережения. Руководитель может приказать ученику культивировать определенные ментальные позиции с тем, чтобы тот умерил свою несбалансированную концентрацию на тех или иных вещах. Если шейх не обладает соответствующим восприятием, он вообще не может быть руководителем.

Руководитель не должен желать имущества своего ученика или иметь какое-либо отношение к его имущественным интересам. Он может принять от ученика материальные подношения только в тех случаях, когда вынужден сделать это для общего блага. Если ученик желает подарить свое имущество шейху, дервишеский учитель может принять его дар, чтобы тем самым обеспечить ученику спокойствие, в котором тот нуждается. Но если ученик все еще привязан к собственности, ему будет позволено потратить какую-то ее часть.

Поощрение искренности ученика, так же как и уничтожение нежелательных склонностей его ума – важнейшая забота учителя.

Благотворительность и распределение материальных благ – важная часть этой деятельности. Ученик должен предпочитать бедность богатству, хотя для суфиев бедность и богатство – одно и то же.

Шейх должен проявлять доброту и сострадание. Шейх облегчает аскетизм ученика, насколько это возможно, сообразуясь с требованиями работы. Слишком большие лишения на ранней стадии могут препятствовать интеграции ученика с дервишеской деятельностью.

Воздействие слов шейха на ученика относится к наиболее важным моментам. Его уподобляют семени, а хороший урожай может вырасти только из доброго семени. Желание шейха произвести впечатление на слушателя или даже малая толика самодовольства приведет к загрязнению ума ученика. Шейх не разговаривает с учеником без объективной причины. «Объективная речь – это когда сказанное означает то же самое и для говорящего, и для слушателя».

Советы даются ученикам в скрытой или аллегорической форме, особенно если они имеют характер критических замечаний.

То, как протекает внутреннее развитие ученика, сохраняется руководителем в тайне. Ожидание каких-либо успехов в развитии нежелательно со стороны ученика, и шейх объяснит своему подопечному, что предвкушение определенных состояний закрывает к ним путь.

Ученик должен относиться к шейху с глубоким почтением. В этом его надежда. Но сам шейх не должен ожидать почтения со стороны учеников. Шейх всегда с уважением относится к правам ученика.

Обучающий шейх не проводит много времени в обществе. Он выделяет время для уединения и движений (хилват и джилват). У учителя есть свои собственные особые упражнения. Они предназначены персонально ему и другим людям, и развивают преданность деятельности. Он должен культивировать отрешенность от людей как таковых.

Он также участвует в различных (в том числе и религиозных) актах посвящения и благотворительности.

Далее в книге Кларка идет глава, посвященная обязанностям ученика или обучаемого (Ведомого). Она следует после описания функций шейха, в отличие от оригинала. Прежде всего, Кларк подчеркивает необходимость для ученика иметь учителя. Принятие учителем ученика – наиболее близкий к божественному принятию акт и, насколько это возможно, олицетворяющий его. Право на получение руководства от шейха частично достигается правильным отношением к учителю. Шейх же, в свою очередь, имеет право на уважение. Ученик должен соблюдать пятнадцать «Правил поведения»:

Он должен полностью доверять своему руководителю в деле наставления, руководства и очищения учеников.

Он должен обслуживать своего учителя бережно и внимательно.

Он должен быть покорным шейху.

Он должен отбросить, как внешнее, так и внутреннее противодействие своему учителю.

Он должен привести свою волю в согласие с волей руководителя.

Он должен наблюдать за мыслями шейха.

Ему надлежит рассказывать шейху о своих снах для того, чтобы тот мог продиагностировать его мысли.

Он ожидает слов учителя.

Он понижает голос в присутствии учителя.

Он не допускает слишком сильных проявлений своего эгоизма. Он называет учителя «О Сейид» (господин) или «О Маула» (учитель).

Он обращается к своему учителю только в подходящее для этого время.

Он не должен говорить о стадиях ментального развития и опыте, которые к нему не относятся, он также не должен много говорить с учителем о своей собственной стадии.

Он должен скрывать чудеса своего учителя, если узнал о них.

Он должен открывать шейху свои переживания.

Он должен говорить с шейхом так, чтобы тот понимал его.

Подойдя к изучению раздела о дервишеских общинах (в его книге это третья глава, а в оригинале – пятая) Кларк суммирует положения Сухраварди, которые знакомят читателя с обычаями дервишей.

Когда дервиш направляется в дервишескую обитель, он старается прийти туда до обеда. Он приветствует это место молитвой и здоровается со всеми присутствующими за руку. Он может сделать обитателям подношение, возможно в виде еды. Дервиши разделяются на две группы – обитателей и странствующих. Само дервишество часто рассматривается как определенное условие или фаза бытия суфия, а не неизменное состояние или постоянное занятие. В этом смысле дервишество нельзя сравнивать с монашескими институтами христианства или буддизма.

Дервиш может пробыть в общине на правах гостя в течение трех дней, после чего ему разрешается остаться и на более длительный срок, если он найдет себе в стенах обители подходящее занятие. Люди, находящиеся на стадии непрерывного поклонения, не исполняют в общине никакой физической работы.

Дервиши, проживающие в общине, которых называют обитателями, относятся к одному из трех состояний или отрезков пути. Первая группа состоит из людей служения (Ахл-и-Хидмат), находящихся на самой ранней стадии. Они обслуживают постоянных обитателей общины и находятся в самом начале пути. Эта стадия предшествует той, на которой даются внутренние упражнения, поэтому они выполняет только внешние упражнения в сочетании с внутренними «намерениями», что не обеспечивает реального развития, хотя служители и могут рассматривать их в таком качестве. Только с помощью такого служения они становятся достойными для приобщения к реальному служению.

Люди общества (Ахл-и-Сухбат) чаше всего принадлежат к более молодому поколению. Они проводят время в помещениях для встреч, где занимаются совместной деятельностью, чтобы обеспечить связь (знание), которая раскрывает их реальность и способность к «работе».

Люди уединения (Ахл-и-Хилват) – это обычно старшие по возрасту члены общины. Большую часть времени они проводят в одиночестве, занимаясь упражнениями, соответствующими их стадии.

Часто у подобного собрания дервишей нет учителя. В таком случае они неполноценны. Они способны лишь подготовить себя к связи с мастером. Они культивируют веру, терпение и размышление. Они должны вместе питаться, чтобы установить между собой связь как внешнего, так и внутреннего характера. Они должны прилагать постоянные усилия к тому, чтобы не только поддерживать между собой согласие, но и состояние полного равенства в отношениях друг с другом. Им противопоказано создавать организацию с иерархической структурой или лидерством.

Путешествия, как в физическом, так и в метафорическом смысле, могут быть важной частью дервишеской деятельности. Дервиш путешествует по своей земле (внутренне), а также по стране и из одной страны в другую (внешне). Некоторые шейхи проводят на одном месте не более сорока дней. «Благодаря дублению кожа приобретает чистоту, мягкость и изящество. Точно такого же эффекта дубления добиваются с помощью путешествий и удаления от естественной порчи и врожденной грубости – на смену им приходит очищающая мягкость поклонения, а упрямство сменяется верой». Но дервиши могут и вовсе не путешествовать. Те, у кого нет учителя, иногда путешествуют почти постоянно.

Существуют детально разработанные программы путешествий, а также методологии, с помощью которых полученный в странствиях опыт может быть задействован дервишем. Эти программы известны как «Двенадцать правил путешествия».

«Танец» дервишей, по поводу которого существует столько неправильных интерпретаций, состоит из прослушивания и движения. Настоящий дервиш не является музыкантом в том смысле, что он не играет ни на каких инструментах. Играть могут посторонние музыканты или служители. Исламские власти («внешние мудрецы») отрицают дозволенность подобной деятельности, но ее допускают и поощряют в особых случаях, с учетом ее необходимости, дервишеские святые и духовные руководители. Использование музыки и движений, если человек не подготовлен к внутреннему их восприятию, приносит серьезный вред и даже сводит на нет все результаты «работы». Особенно разрушительными являются любые движения, совершаемые во время духовного прослушивания музыки, чего нельзя сказать о светской ситуации, когда движения под музыку вполне естественны и ожидаемы.

Мантия (хирка) обладает огромным символическим значением для дервиша. Дервиш сам шьет себе плащ, состоящий, как правило, из лоскутков. Вручение мантии символизирует передачу неуловимой силы, или благословения (бараки), от одного человека к другому. Преемственность функций учительства именуется наследованием мантии. Дервиши, в дополнение к другим преданиям, упоминают о том, что Мухаммед пожаловал матери Халида мантию, которую никто больше не желал. Это был небольшой черный плащ с желтыми и красными полосками, в бедуинском стиле. Суфийская мантия – темно-голубого или белого цвета.

Выбор представителя выглядит следующим образом:

«Когда шейх видит в ученике проявления святости и знаки обретения степени совершенства и обучения, и желает назначить его своим преемником, он облекает его в Мантию Святости и отмечает его своим особым расположением, с тем, чтобы обеспечить сохранение ордена и послушание людей».

Кроме всего прочего, традиция, связанная с мантиями, разделяет дервишей на три группы. Представители первой группы носят ту мантию, которую выбирает для них шейх, представители второй – вообще не носят особой одежды, так как находятся в состоянии «работы», и, наконец, третьи выбирают себе одежду самостоятельно, ибо их выбор стал уже абсолютным, необходимым и совершенным (объективным).

Остальные материалы, приведенные в книге Кларка, наиболее точно можно охарактеризовать как теорию, смешанную с посвятительной доктриной. Их сложность возрастает вследствие того, что многие из этих стадий и переживаний зависят от нескольких факторов. Поскольку суфизм не сводится к статичным и простым процедурам, попытка заморозить его на любой из стадий может привести к серьезным обобщениям и последующим искажениям. По этой причине материалы, о которых идет речь, нужно рассматривать прежде всего как иллюстративные, но вместе с тем не лишенные внутреннего движения.

Знание, представленное в дервишеском кодексе, как текущее, так и использовавшееся в древности, рассматривается как знание в целом. Подразделение знания и его градация являются предметом важной «работы» суфия, потому что каждая стадия путешествия отмечена соответствующим знанием. Общераспространенное мнение, что существует только два вида знания – информация и опыт – не разделяется суфиями.

Существует, например, два вида интеллекта (акль) – интеллект обычного человека и интеллект религиозного человека. Первый годится для этого мира и его дел, второй – для мира иного. Это характеризуется руководством, которое иногда относят к озарению.

Существует также обычное знание, противопоставляемое знанию внутреннему, или глубокому. Первое характеризуется благочестием, а второе – способностью к восприятию божественных проявлений. Кроме этих двух есть еще и теологическое знание, связанное с приказами и запретами.

Этими видами знания занимаются три категории мудрецов. К первой категории относится мудрец от Бога, он обладает всеми тремя видами знания. Ко второй категории относится тот, кто постиг мудрость иного мира. К третьей – мудрец этого мира, знакомый только с внешними формами поклонения.

Реальное знание является одной из форм питания, подобно пище.

Глубокое знание (маарифат) характеризуется тремя соподчиненными формами знания. К таковым относится, во-первых, знание того, как действует каждое слово или агент. Во-вторых, распознавание каждого отдельного агента в процессе его работы. В-третьих, способность узнать агента с помощью размышлений. Человек, который мгновенно постигает смысл событий и поступков, не прибегая при этом к обычному процессу мышления, является «арифом», Мудрым, «достигшим» суфием, или Зрелым.

Существует несколько форм понимания и обновленного понимания знания. Их определяют следующим образом.

Наука Сокровенной Мудрости;

Мудрость Науки;

Наука Мудрости Мудрости.

Это простейшие термины, которые отражают последовательные стадии утончения знания и мудрости.

Третья глава у Кларка посвящена так называемому мистическому состоянию (хал) и его связи со стадией, достигнутой путешественником.

Мистическое переживание, которое в других системах считается целью и конечным итогом поисков, для дервишей – не более чем один из предварительных этапов подготовки к достижению подлинной связи с объективной реальностью. Способ, которым такое переживание получено и посредством которого происходит взаимодействие между ним и человеком, определит, принесёт ли это переживание реальный прогресс. Этот момент имеет исключительную важность, поскольку четко отделяет суфизм от других, так называемых мистических систем, применяющих наркотики или любые другие, вызывающие экстаз средства.

Стадия (макам) – это определенная степень постоянного знания истины (объективности), достигнутая человеком. Таким образом, экстаз является или может быть средством установления макам.

«Хал — это дар, макам — приобретение».

Мистическое состояние, согласно Хорасанским шейхам, – это «…наследие деяний. Оно, подобно молнии, появляется и исчезает». Его проявление сменяется сокрытием. Оно трансмутируется или же трансмутирует сознание, принося с собой удовлетворение (риза). Необходимо остерегаться идеи продвижения или хронологического развития в этих состояниях, и об этом предупреждал Джунаид. Он сказал: «От одного хал человек может возвыситься до другого, более совершенного, и в этом состоянии получить информацию о том, как улучшить свое первоначальное состояние».

Существует подтверждение каждого состояния, которое делает возможным продвижение к другому состоянию, и таким образом обеспечивается постоянство прогресса, перманентность стадии. В отсутствие определенной методологии состояние, хал, является спорадическим и повторяющимся, бесполезным.

Затем Кларк излагает дервишескую концепцию природы Бога, хотя в оригинале она приводится почти в самом начале.

Суфий не поклоняется никому, кроме Бога, Единственного, Единого.

В то же время природа Бога не поддается описанию с помощью слов, которые слишком грубы и служат для других целей. Например, обитель Бога совсем не там, где Бог. На этот вопрос можно ответить только: «Он». Он находится во времени «Он». Он сотворил подобия и достаточность вещей посредством «Он».

Обсуждать Его существование или место обитания совершенно невозможно, потому что никакие доступные критерии Бога не объемлют.

Это знание является продуктом того, что именуется «несомненностью» (йакина), у нее свой собственный modus operandi, весьма отличный от интеллектуального. Таким образом, суфизм располагает своим собственным научным подходом для решения этой проблемы. Наука суфиев основана на опыте, а не на теоретизировании.

Рассматривая вопросы, которые обычно связывают с «миром иным», книга подчеркивает опасность предположений о том, что мы в состоянии постичь эту иную форму бытия в диапазоне привычных грубых восприятий, которыми мы привыкли пользоваться для грубых измерений.

Попытки логического осмысления связи между знакомыми нам явлениями и концепцией иного мира кончаются безрезультатно. Когда разум выходит за границы своих возможностей, он неминуемо допускает ошибку.

Точно так же существует предел полезности воображения и фантазии. Образ, всплывающий в воображении при упоминании имени человека, которого вы прежде не видели, может соответствовать или не соответствовать действительности.

Люди, лишенные проницательности, используют две силы против тех, кто ею обладает. Первой силой вооружены Власть Имущие: они убивают, наказывают, вредят. Вторая сила используется Учеными Людьми: они обманывают, лицемерят, уклоняются от правды.

«Стойкость» – это технический термин, который ассоциируется с тем, что человек, исходя из того, что Бог наблюдает, должен быть стойким, осознающим присутствие Бога. Так к человеку приходит осознание самого себя, осознание того, кто он есть и что он делает.

В этом состоянии поклоняющийся сохраняет внешний и внутренний орнамент правил. Внутреннее знание, на основе которого он это делает, называют созерцанием или наблюдением (мураки-ба).

Те, кто проходят эту стадию, говорят: «Вчерашний день умер, завтрашний еще не родился, а сегодняшний уже в агонии смерти».

Люди, сосредоточивающие свое внимание на упражнениях, связанных с прошлым или будущим, находятся в состоянии разрушения. «Повиновение велениям времени – залог безопасности и спасения».

Одна из особых специализаций суфийской науки известна как Наука о Состояниях (йлм-и-хал). Применение методов этой науки варьируется соответственно способностям ее практикантов. Нет более великой суфийской науки, чем эта, поскольку ее методология позволяет наблюдать и применять градации хал.

Эта наука включает в себя взаимодействие состояний ума и их связь с физическими событиями окружающего мира.

Наука о Несомненном – это откровение истины (объективной реальности), которое приходит через особые состояния посредством опыта, а не в результате мозговой деятельности, в ее обычном понимании.

Существуют три стадии этой Науки – практики и восприятия Несомненного – аллегорически называемой объективностью Солнца. На первой стадии человек ищет руководство в солнечном блеске и в понимании его тепла. На второй стадии приходит видение самого солнца, его тела. На третьей стадии свет глаз рассеивается светом самого Солнца.

Есть также три стадии самой «несомненности», которые Сухраварди резюмирует следующим образом:

Знание Несомненного, когда оно познается, проверяется и становится очевидным;

Сущность Несомненного, проявленная и засвидетельствованная;

Истина (Реальность) Несомненного – обоюдное слияние наблюдателя и наблюдаемого.

Ничего больше невозможно сказать об этом с помощью слов, поэтому дервишей обвиняют в пантеизме и многом другом. Попытки объяснить что-либо рождают лишь последовательность слов. «Видящий становится глазом, а глаз – видящим». Искажение смысла, происходящее вследствие попыток описать этот процесс в формальных терминах усугубляется и увековечивается читателем, неспособным проникнуть в реальный смысл фразы с помощью своего беспомощного интеллекта.

Учение о сущности и ее связи с личностью и человеческим «я» – наиболее важная часть дервишеского изучения. В иллюстративных целях можно назвать два вида сущности:

Первый вид – это суть вещи, являющаяся внутренней сущностью (дхат) и истиной (хакикат) этой вещи. Истина в данном случае означает объективную реальность, внутренний смысл. Люди, обычно видят или воспринимают только поверхностный утилитарный аспект той или иной вещи, ничего не зная о ее скрытых функциях. Лампа, например, служит источником света. Ее можно также использовать в качестве источника тепла или как украшение. Однако другие функции, относящиеся к истинной реальности лампы, недоступны восприятию обычного человека. Если мы представим себе, что с помощью тонкого научного анализа были обнаружены особого рода коммуникационные лучи, излучаемые лампой, то именно такая активность и могла бы быть выражением истинной реальности или сущности этой лампы.

Существует также человеческая сущность, называемая разумной сущностью (человеческий дух), которую также называют «светоносной». Это – совокупность благодати (бараки, неосязаемых качеств) индивида.

Воспринять бытие этих элементов и их действие могут лишь те, кто наделен тонкой чувствительностью. Правда, на внутреннее знание сущности содержатся намеки и в религиозной жизни. Соответственно: «Указания на знание сущности обнаруживаются во всех отсылках на познание Бога и условиях такого познания»

Это утверждение показывает, что все дервишеское учение основано не на концепции Бога, а на концепции сущности. Существует определенный девиз, который суммирует все это и недвусмысленно указывает на то, что религиозный контекст мышления дервишей является всего лишь средством самореализации, которое нацелено на: «Тот, кто знает свое сущностное Я – знает своего Бога». Познание сущностного «я» – это первый шаг, без которого реальное религиозное знание невозможно. Обвинения суфиев в язычестве связано, скорее всего, с тем, что они соотносят с этой проблемой прежде всего самих себя, считая религиозный контекст рабочим форматом, а не отражением окончательной и объективной истины.

Методы оценки различных стадий и состояний сущности и ее постепенного очищения уже сами по себе являются важнейшей частью дервишеской деятельности. Именно в этом пункте дороги дервиша и обычного теоретика расходятся. Последний заявляет: «Я обдумаю это». Дервиш говорит: «Я подготовлю себя к восприятию этого, не пользуясь ограниченным, создающим препятствия мышлением, характерным только для детей».

Неуравновешенное потворство определенным грубым эмоциям, составляющим в своей совокупности паттерн человеческого пленения (обусловленности), в котором пребывает большинство людей, приостанавливает правильное использование человеческого духа (сущности), скрывая его как бы под «вуалью». Насчитывается десять таких вуалей или качеств, заслуживающих порицания.

1. ЖЕЛАНИЕ. Желания, основанные на невежестве в отношении того, что должно быть, и на предположениях относительно того, что хорошо для человека. Аскетизм, правильно используемый, является средством против неразумных желаний. Эта стадия называется «я хочу леденец».

2. РАЗДЕЛЕНИЕ. Один из видов лицемерия – личность прибегает к логически обоснованным объяснениям (рационализации), чтобы оправдать свои помыслы и действия, в фокусе которых находится она сама, а не высшая реальность. Противодействием этому служит практика искренности.

3. ЛИЦЕМЕРИЕ. Проявляется, как чувство собственной гордости, личность упивается своим имуществом, ложным ощущением независимости, склонностью к насилию. Это преодолевается культивированием качеств, которые порицаемы людьми, но похвальны в глазах Бога. К таким качествам относятся покорность правильного типа, смирение и нищета факира. Эти качества опознаются благодаря правильной оценке истинной значимости их противоположностей.

4. ЖЕЛАНИЕ ПОХВАЛЫ И ЛЮБВИ. Нарциссизм, препятствующий объективной самооценке; отсутствие уравновешивающего фактора, который почти равносилен презрению самого себя.

5. ИЛЛЮЗИИ, которым иногда приписывается чуть ли не божественная значимость. Преодолеваются только восхвалением качеств Бога.

6. АЛЧНОСТЬ И СКУПОСТЬ. Порождают зависть, наихудшее из отрицательных качеств. Это растворяется только с приходом силы «несомненности» (йакина).

7. ЖАДНОСТЬ и желание большего. Очень опасное качество, так как уподобляет человека мотыльку, бездумно бросающемуся на пламя свечи. Преодолевается только аскетизмом и благочестием.

8. БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ. Проявляется в стремлении реализовать тот или иной каприз, нарисовавшийся в уме. Это качество всегда находится в движении, подобно вращающемуся глобусу. Его можно изгнать только терпением.

9. СПЕШКА до ИЗНУРЕНИЯ. Данное качество связано с отсутствием постоянства цели, в ее обычных проявлениях. Именно это и мешает людям осознать, что разные задачи последовательно сменяют друг друга, заменяя собой их нынешние грубые стремления. «От этой напасти невозможно спастись, кроме как с помощью упорядоченных выражений благодарности». Для преодоления данной тенденции применяются особые упражнения.

10. НЕБРЕЖНОСТЬ. Глубоко укоренившаяся лень, проявляющаяся в непонимании требований ситуации или индивидуальных потребностей. Бдительность воспитывается с помощью лекарств, применяемых «Врачами Сущности» (дервишами).

Следует отметить, что обычная современная психотерапия пытается лечить некоторые из этих состояний, но только для того, чтобы направить ум в привычную схему функционирования, которую психологическое учение считает нормой. Согласно дервишам, состояния, нуждающиеся в лечении, являются результатом несбалансированности ума, пробирающегося ощупью к равновесию и эволюционному развитию. С этой точки зрения, бессмысленно пытаться восстановить хотя бы простое равновесие без динамического движения вперед. Психолог пытается заставить деформированное колесо вращаться равномерно. Дервиш старается заставить колесо вращаться, чтобы везти повозку.

«Глубокое познание духа» – третий раздел книги дервишей, излагаемый Кларком в одиннадцатой главе своей версии – представляет своего рода экспозицию, в которой встречаются многие теории. Эта глава, когда читаешь ее с пониманием суфийской технической терминологии, показывает, как продвижение человеческого ума к реализации согласовывается с религиозными символами. «Ангелы», «Адам и Ева», «благодать» и другие слова используются здесь таким образом, чтобы проиллюстрировать суфийскую интерпретацию религиозного традиционного знания и обеспечить внутреннее проникновение в процессы, символически запечатленные в преданиях, которые общепризнанно считаются историческими летописями, или легендами, или сверхъестественными явлениями.

Каким бы ни было буквальное понимание истории о сотворении Евы из ребра Адама, дервиш Сухраварди приводит суфийское толкование этого события как непрерывно возобновляющегося мистического процесса.

«В каждом отдельном экземпляре рода человеческого воспроизводится – благодаря единению (частичному) духа и сущности – образец, зашифрованный в истории об Адаме и Еве». То, что называют «сердцем», является сочетанием Адама и Евы – души и сущности. Мужской элемент исходит из универсальной души, а женский – из универсальной сущности. Именно с этим женским элементом человек (Адам) вступает в связь внутри себя и рождает в форме Евы. Таким образом, Ева, рожденная от Адама, олицетворяет собой особое, внутреннее познание истинной (объективной) сущности, сотворяемое человечеством благодаря привлечению своих внутренних ресурсов.

За подобные психологические толкования, являющиеся результатом реальных последовательных переживаний, ортодоксальные теологи считали дервишей вероотступниками, игнорирующими буквальный смысл Священного Писания. Но историческая реальность, или фольклорные представления об историях из Священного Писания, дервишу не интересны. Он превзошел средства. «Все имена стали известны Адаму».

Все сотворенные вещи являются результатом взаимодействия двух принципов, которые называются сущностью и душой:

«По причине активного действия и пассивного действия, силы и слабости, возникли атрибуты женского и мужского начал; в душе изобильной универсальной сущности обычай любовного соития был утвержден связью с темпераментом; разновидности миров, посредством брака, реализовались в существующем и с легкой руки повитухи судьбы проявились в видимом мире».

Существуют последовательные стадии разрежения [утончения] истиной реальности, каждая из которых представляется абсолютной на соответствующем ей уровне восприятия. «Дыхание – это результат духа, духа порядка».

Ангелы – как подчеркивали другие дервишеские учителя – это высшие способности ума. Говорят, что природа некоторых из них исходит от красоты (джамал), а природа других – от величия (джалал).

Доктрина о «собирании и рассеивании» (джам и тафрика), излагаемая в этой части, касается взаимодействия между жизнью в этом мире и жизнью в других измерениях. Познавший (совершенный суфий) живет в миру, но он – человек не от мира сего. Он находится в состоянии истинной гармонии с континуумом, незначительной частью которого является видимый мир. Он находится в правильных отношениях с телом и не-телом, в их обычном понимании. Он понимает модальности, которые породили веру в сотворение мира и в Абсолют, лежащий в основе творения.

«Сияние и сокрытие» – это два взаимосвязанных термина, описывающих проявление Бога и отсутствие восприятия Бога в человечестве. Сияние означает свет солнца божественной реальности, прорывающийся сквозь тучи человечности. Тучи символизируют фактор, скрывающий эту объективность.

Знаменитая поэма о Меджнуне («сумасшедшем») и Лейле представляет в аллегорической форме силу сияния и неспособность путешественника (сумасшедшего) вынести яркость этого сияния без прохождения надлежащей подготовки.

Племя безумца заступилось за Меджнуна и стало просить людей из племени Лейлы, чтобы Меджнуну было позволено озариться «лицезрением красоты Лейлы».

Племя Лейлы ответило, что не видит в этом ничего дурного: «Но у Меджнуна нет такой силы, чтобы вынести лицезрение красоты Лейлы».

Они привели безумца и подняли перед ним угол шатра Лейлы. «Взгляд его упал на складку одежды Лейлы, и он лишился чувств».

Не перенесет озарения тот, кто не готов к нему. В лучшем случае он впадет в экстатическое состояние, в котором будет, что называется, парализован и не сможет довести этот контакт до конца. Вот почему, хотя дервишеские поэты и говорят о «безумии от любви», они подчеркивают, что это безумие появляется на предварительной стадии и не имеет отношение к реальному переживанию. Считается, что реальное переживание должно быть активным, взаимным и осмысленным, а не выражаться в форме бесполезного опьянения (или возбуждения).

Опьяненные мистики – это те, кто остановился на этой стадии. Они пытаются снова и снова возвращаться к своему переживанию, повторить его, выразить на бумаге или в эмоциональном искусстве. Большинство экспериментов в мистицизме застревает на этой стадии.

Термины «восторг» (ваджд) и «существование» (вуджуд) обозначают два состояния, из которых первое является прелюдией ко второму (Джунайд). Находясь в состоянии восторга, человек погружен в переживание противоположное всему, что он когда-либо испытывал. Кроме того он настраивается на иной вид познания, чем тот, к которому он привык. Это состояние приходит к человеку, когда он все еще находится на стадии, где примитивным образом связан с чувственными качествами и крайне мало знает о перспективе сколько-нибудь более глубоких отношений с ними.

Существованием называется состояние «обретения», когда реальное существование как нечто противоположное обычному физическому постигается индивидуумом.

«Период» и «момент» – две концепции, связанные с моментом восприятия во время контакта, с мгновенным познанием, инструментом, формирующим последующие состояния бытия. С этими двумя концепциями связаны также и некоторые другие идеи и упражнения. Одно из таких упражнений заключается в прекращении всякого движения и временной остановке обычных ассоциативных процессов. Другое состоит в использовании Паузы Времени и Паузы Пространства, в результате чего начинает действовать конструктивное «время».

Совершенного суфия можно назвать мастером времени, то есть мастером начала и остановки, мастером преобразования познавательной способности. Индивидуум, способный действовать в этой сфере (согласно мудрому Шибли), вышел из-под влияния хал, мистического состояния восторженной, но неопределенной [беспредметной] радости.

Моментом называют также «дыхание». Этот термин используется для обозначения физических упражнений, связанных с дыханием, а также для иллюстрации того факта, что суфийское развитие, подобно пульсирующему дыханию, представляет собой последовательный процесс, а не статичное состояние или хаотическое движение.

Следовательно: «Момент – это состояние в месте “остановки”. Дыхание – состояние, свободное от “остановки”. Время – для начинающих. Дыхание – для тех, кто подходит к концу, завершающих».

«Присутствие» и «отсутствие» (шухуд и гайбат) – еще одна пара суфийских терминов, обозначающих состояния бытия суфия, которые могут быть недоступными для восприятия обычных людей. Дервиш может присутствовать, если имеется в виду невидимый мир, и в то же время отсутствовать, если подразумевается знакомый нам мир.

Сэр Сейид Ахмад Хан определяет отсутствие такого рода, как нечто недоступное нашему зрению (подобно силе гравитации).

«Шибли пошел навестить, однажды, другого великого мудреца, Джунайда. Жена Джунайда из скромности хотела спрятаться за занавеску, но ее муж сказал: “Оставайся на месте – Шибли отсутствует”. В этот момент Шибли начал плакать. Джунайд сказал: “Теперь твое время отсутствовать, ибо Шибли вернулся”». Быть отсутствующим или скрытым означает, что дервиш работает в другом измерении и кажется отсутствующим.

Это состояние вовсе не равнозначно рассеянности, которую никак нельзя назвать конструктивным или положительным состоянием. Жена Джунайда не могла видеть отсутствия Шибли, но сам Джунайд должен был воспринять его. Обычный человек отрицает даже саму возможность такого состояния потому только, что он не способен к его восприятию. Это состояние для него не только отсутствует, но скрыто подобно тому, как был скрыт сам Шибли.

Присутствие, конечно, можно рассматривать как один из вариантов отсутствия, все зависит от точки зрения: «Присутствующий для Бога отсутствует для людей». Некоторые дервиши попеременно перемещаются между этими полюсами – иногда постепенно, а иногда мгновенно. Когда алхимический процесс полностью завершается, никакой двойственности уже не остается. Человек постоянно находится в состоянии присутствия и уже не скрыт ни от того мира, ни от этого.

В методологию дервишей входят упражнения, предназначенные для достижения таджрид (внешняя отвлеченность или отрешенность) и тафрид (внутреннее уединение). Сбалансированная интеграция особых способностей достигается посредством «внешнего отказа от желаний, связанных с этим миром, и внутреннего отказа от награды и в этом мире, и в мире ином». Это – таджрид.

Тафрид не является необходимым для таджрид, но он с ним связан или может быть связан. Тафрид подразумевает «отказ от увеличения собственных благодеяний и сокрытие их появлений, считая их результатом милости и щедрости Бога».

Этот метод проливает свет на недостатки развития в обычной религии, внимание которой сосредоточено на мире ином. Для дервиша это всего лишь начальная стадия, о которой необходимо забыть, когда наступает время настоящей работы (амаль).

Уничтожение и подтверждение рабского существования – суфийская интерпретация двух парных слов махв (уничтожение) и исбат (подтверждение). Данное схематичное изображение одного из аспектов бытия дервиша, как правило, неверно понимается большинством людей. Любое уничтожение есть в то же время и утверждение – уничтожение нежелательных или отрицательных качеств производит активацию соответствующих противоположных положительных качеств. По этому поводу были выдвинуты поверхностные гипотезы, навесившие на эти теории и сопутствующие ей процессы ярлык отрицания дервишами интеллекта или разума. Поскольку дервиши заняты работой, а не теоретизированием или толкованиями – ярлык так и пристал к вышеупомянутым словам.

Термины «изменение» (тальвин) и «неподвижность» (тамкин) обозначают ментальные и телесные позиции, а также внутренние состояния. Постоянство проявлений истины именуется «неподвижностью». В этом состоянии сердце дервиша пребывает в невозмутимом спокойствии, что дает ему возможность воспринимать истинную реальность или же объективный факт, обычно называемый Истиной.

«Изменение» – это упражнение, а также условие безмятежности сердца, достигаемой прилежной практикой присутствия и отсутствия, уже упоминавшейся ранее, и другими процедурами.

Оставшиеся главы «Даров» в изложении Кларка посвящены, в основном, молитвенным упражнениям, в которых внимание (дервиша) концентрируется на особых интерпретациях и применениях мусульманских религиозных формул. Затем излагаются аллегорические смыслы аскетизма, нищеты и смирения, безбрачия и брака, доверия, удовлетворенности и любви.

В океане суфийской поэзии, так же как в персональных учениях мастеров великая тема любви присутствует повсеместно. Любовь, по сути, является творцом состояний, источников опыта, которые сами по себе известны как дары. Существует две общие формы любви – Обычная любовь и Особая любовь. Те, кто не прошел соответствующего развития, доступного в данной области суфийской практики, постоянно путают эти два вида любви, потому что находятся во власти обманчивых чередований, искажающих восприятие. К примеру, такие люди допускают серьезные ошибки в оценке отдельных людей, групп и различных ситуаций. Зная, что за ними водится такой грешок, они обычно мучительно пытаются загладить допущенные промахи, (процесс рационализации), что выглядит очень нелепо в глазах тех, кто их наблюдает, независимо от того, кто эти наблюдатели – посвященные или нет. Хотя искренность такой любви не вызывает сомнений, ее симптомом является самообман. Она, однако, подвержена качественным колебаниям, которые индивидом не воспринимаются.

Кларк приводит сравнения Обычной и Особой любви. Способность воспринимать бараку (неуловимую красоту, благодать), присутствующую в форме или в очевидном аспекте той или иной вещи – отличительная черта Обычной любви. Становясь же глубокой (Особой) любовью, она трансмутируется в предрасположенность человеческого «я» лицезреть красоту сущности (dxarri), а не формы. Чтобы показать природу действия истинной любви автор противопоставляет любовь, украшающую существование (Обычная любовь), той любви, которая очищает, качественно изменяет существование (Особая любовь).

Реальная любовь, сущностного типа, не бывает общей, она всегда специфична. Такая любовь позволяет наблюдать красоту во всех ее проявлениях, но внимание ее сосредоточенно на сущности, которая, в конечном итоге, является единственно реальной возлюбленной. Человек не любит такой любовью, если его любовь способна отвлекаться на что-либо другое. Это поясняется рассказом:

Один человек как-то встретил прекрасную женщину и признался ей в любви. Она сказала: «За мной идет другая женщина, еще более прекрасная, чем я, красота ее поистине совершенна. Она моя сестра». Человек обернулся, чтобы посмотреть на красавицу, и тогда женщина сказала: «Хвастун! Когда я увидела тебя издали, ты показался мне мудрым. Когда ты подошел поближе, я подумала, что ты влюбленный, но теперь я вижу, что ты ни то, ни другое».

Любовь, изображаемая дервишескими мудрецами, обладает столь редкими особенностями, что для остального человечества она почти непостижима. Влюбленный придает огромное значение даже мимолетному знаку благоволения от своей возлюбленной, но о своих собственных заслугах перед ней он думает очень мало. В этом свете чувства обычной любви кажутся эгоцентричными.

В своей книге Кларк сохранил ряд определений, которые характеризуют суфийских индивидов и состояния, неподдающиеся простому описанию. Следует признать, что даже спустя семьдесят лет, прошедших со времени выхода в свет книги Кларка, суфийский метод варьирования определений в соответствии с многими факторами в английском языке не прижился. Не исключено, что такое положение не изменится, по крайней мере, до тех пор пока составители словарей будут считать, что краткость возможна для любых определений.

Факир, например, – это бедный человек. Он не обязательно должен быть заходом, т. е. отшельником, который может быть, а может и не быть бедным. Но факир, в тоже время, может в какие-то периоды быть аскетом, а в какие-то периоды – нет. Точно так же аскет может и не быть факиром в смысле сознательной интеллектуальной нищеты или смирения. Факир отбросил веру в значимость того или иного имущества. В этой степени он является подходящим для Пути. Он может даже отвергать все идеи о стадиях развития, состояниях или деяниях. Но он вправе делать это только тогда, когда дошел до подобного состояния, когда оно стало для него возможным, когда это его функция, а не результат собственного выбора. Суфий выше факира, так как факир поначалу желает быть факиром, а суфий ничего не желает. Таким образом, факир может стать суфием, в этом случае его прежнее состояние предается забвению, уничтожается.

В конечном итоге никакая фиксация суфийской терминологии невозможна, хотя, если взглянуть на суфийское знание в целом и на некоторые способы употребления имен для обозначения суфиев, можно получить некоторое представление о том, как эта система работает.

Кто такой дервиш?

В XIX в. преподобный Иозеф Вольфф совершил опасное путешествие по Азии в поисках двух английских офицеров, Стоддарда и Коноли, захваченных бухарским эмиром. Будучи прежде иудеем и, затем, приняв христианство и став священником англиканской церкви, он отправился в это путешествие, заручившись благословением влиятельнейших людей Англии. Но ему удалось благополучно завершить свое путешествие по Центральной Азии только потому, что он называл себя «христианским дервишем», используя авторитет существительного.

Дервиш – это суфий. В Северной Африке дервиш считается уважительным титулом, несколько уступающим титулу ариф (Познавший, Мудрый), в то время как на суфиев посматривают искоса, считая их людьми, участвующими в каких-то таинственных обрядах. В Англии суфиев считают «магометанскими мистиками пантеистического толка», в то время как дервиш – это уже некто странный, наподобие того, кого в Северной Африке называют «суфием».

Несмотря на то, что даже короли иногда величали себя факирами, кое-где это слово может вызвать замешательство. Один известный индийский ученый сказал: «Факиров путают с индийскими фокусниками и даже кое с кем похуже. Я считаю вас не факиром, а человеком Пути».

Поместив слово в ту или иную фразу, мы с большей вероятностью поймем его употребительный смысл «Он – дервиш» означает, что он «добрый, простой человек, преданный истине». «Он – факир» означает, что «человек прилагает усилия к тому, чтобы исправить себя посредством практики смирения». «Он – суфий» означает, что «человек следует суфийскому Пути», а также, что «человек уже добился прогресса на Пути».

Замешательство возникает по разным причинам. Одной из них является тот факт, что сами суфии не пользуются ярлыками для определения фиксированных состояний или стадий, потому как ничего подобного в суфизме попросту нет. На фунт масла можно наклеить этикетку «масло», но суфий никогда не будет целиком и полностью дервишем, или Познавшим. Его состояние изменяется в соответствии с бесконечным разнообразием градаций истины и объективной реальности.

В суфийской литературе слова познавший, влюбленный, последователь, путешественник, используются значительно чаще, чем суфий, дервиш и факир. Последние стали уже ярлыками для поверхностных людей.

В суфизме недостатки словарных определений выдают себя, возможно, с большей очевидностью, чем в других областях. В Словаре Чамбера (издание 1955 г.) можно встретить такие определения:

ДЕРВИШ: «Член одного из многочисленных магометанских братств».

СУФИИ: «Магометанский мистик пантеистического толка».

ФАКИР: «Религиозный (особенно магометанский) нищий, аскет…»

На Востоке в такие слова, как Мухаммед или даже магометанский, братство, пантеизм, мистик, религия, нищий, аскет, вкладывается совсем иной смысл (особенно в суфийском употреблении), чем в Англии.

Один из персидских словарей приводит поэтичное, хотя на первый взгляд и не очень точное определение: «Кто такой суфий? Суфий – это суфий». И затем заканчивает определение рифмой (на персидском языке): «Суфи чист? Суфи суфист». Это, фактически, суфийская фраза. Составитель не верит в успех попыток определить неопределимое. В одном из справочников на урду читаем: «Суфий пребывает на одной из многочисленных, особых, но последовательно необходимых стадий бытия, которые становятся доступными человечеству при определенных обстоятельствах; их правильно понимают только те, кто находится в этом состоянии «работы» (амаль); люди, не способные к восприятию данных стадий, считают их таинственными, недоступными или невидимыми».

Кларк цитирует большинство классических авторов, живших в течение семисот лет (с 911 по 1670 гг.), среди которых были персы, афганцы, уроженцы Туркестана, арабы и индийцы. Западные источники, которые он использовал, создавались на протяжении почти целого столетия – с 1787 по 1881 гг. Его перевод «Даров» был опубликован Управлением Индийской прессы в Калькутте.

Эта замечательная работа не теряет своей ценности и вне того культурного контекста, для которого она была предназначена. Отчасти это связано с тем, что она сама является продуктом школы, которая была вплетена в традиционный суфийский поток, пересекаясь с ним снова и снова на протяжении многих веков, в течение которых дервишеский формат был общедоступен.

Такое взаимодействие является важным, ибо оно показывает, как отдельные направления суфийского учения встречаются, смешиваются и воссоединяются неожиданным для постороннего наблюдателя образом.

Автором этой книги был шейх Шахабудин Мухаммед Сухраварди – ученик основателя дервишеского Ордена Сухраварди. Основа этого Ордена была заложена обучающей школой Зияуддина Наджиба Сухраварди, умершего в 1167 году. Он написал книгу «Обычаи учеников». О его жизни, как и о жизни многих учителей, занимавшихся посвятительной деятельностью, сохранилось очень мало сведений. Это – результат сознательной политики основателя школы, желавшего сосредоточить внимание учеников на самой школе, а не на отдельных личностях.

Его ученик и автор «Даров» был ведущим суфийским учителем Багдада – местом концентрации и передачи суфийского знания для того времени.

У него были собственные ученики, которые много путешествовали, распространяя методологию Ордена. Сейид Нурудин из Афганистана (Газна) принес эту систему в Индию, где султан Алтамаш пожаловал ему высший духовный сан в государстве. Другим его учеником был Наджмуддин Кубра, основавший собственный Орден – Кубрави, и прославившийся как мастер всевозможных чудес. Он, например, оказывал сверхъестественное воздействие на животных посредством одной только мысленной проекции. Столь многие ученики Наджмуддина стали мастерами через его бараку, что он был прозван «ваятелем святых». Немногие суфии превзошли этих людей своим могуществом или популярностью. Орден Сухраварди распространен по всему мусульманскому миру от Атлантического до Тихого океана.

Один из бухарских учителей Ордена Сухраварди (Шамсуддин Хусейн) имел четыреста тысяч учеников. Он был женат на дочери турецкого султана Баязида I – Нилуфер Ханум.

Великий поэт Саади из Шираза тоже был учеником нашего автора, который в свою очередь был племянником и преемником основателя Ордена.

Барака этого Ордена прослеживается от тех же классических учителей, которые обеспечили инспирацию для других орденов и школ. Следовательно, суть этого учения можно считать лишь частично выраженной в деятельности организации, известной как Путь Сухраварди (На Западе слово «Путь» обычно переводится как «Орден»).

К этому же источнику принадлежали суфийские мастера, считавшие, что Сухравардийя, как она называется по-арабски, представляла собой правильно выстроенный для своего времени фокус суфийского учения. Этим и объясняется своеобразный обмен членами между различными орденами, который может выглядеть несколько странным и сбивать с толку. Некоторые известные мастера были сейидами (потомками пророка Мухаммеда), другие – прямыми потомками основателей других орденов. Например, Баха-уддин Закарийа был внуком основателя Ордена Кадири, Великий шейх Джалалуддин из Табриза был воспитан Сухравардией, а затем, проведя семь лет с Шахабуддином в Багдаде, присоединился к Ордену Чишти. Суфизм, следовательно, можно рассматривать как способ концентрации и передачи, с помощью человеческого носителя, определенного учения в среду, подготовленную для его получения. И до, и после Кларка в Европе пытались, с переменным успехом, сделать это. В большинстве случаев влияние подобной деятельности побуждало людей искать корни Учения на Востоке, где оно концентрируется до сих пор. На Западе жило и работало много суфиев, но необходимые условия для натурализации или воссоздания подлинной школы передачи возникли здесь совсем недавно. Нетерпеливость многих кандидатов в ученики едва ли способствует успешному осуществлению данного предприятия.

Среди краеугольных камней этой работы следует, несомненно, упомянуть версию «Даров» полковника Кларка.

Дервишеские ордена

То, что по причине поверхностного мышления

кажется лицемерием у просветленных,

в действительности лучше

кажущейся искренности начинающих.

Хадр ат Баязид аль-Бистами

Почти все суфии в тот или иной период своей жизни являются последователями одного из Путей, которые западные ученые называют «Орденами», намекая, таким образом, на предполагаемое сходство этих структур с христианскими религиозными орденами средневековья. Однако между этими двумя типами организаций существуют определенные, весьма существенные различия.

Орден для суфия не является неким образованием, стремящимся к вечному существованию и характеризующимся строго выстроенной иерархией и установками, которые формируют систему подготовки для поклоняющегося. Суфизм, по своей природе, постоянно эволюционирующее учение, поэтому суфийская организация по определению не может принимать какие бы то ни было непреходящие формы. В определенных местах и под руководством отдельных мастеров возникают школы, деятельность которых должна способствовать человеческому стремлению прийти к состоянию завершенности. Такие школы (например, Руми или Дата Гандж Бахш) привлекают очень большое количество немусульман, хотя со времени возникновения ислама суфийские школы всегда возглавлялись людьми, пришедшими из мусульманской традиции.

Опять-таки, несмотря на то, что в суфийских орденах действуют особые правила и используются определенные формы одежды и ритуалы, они вовсе не являются неизменными, и суфий придерживается этих форм в зависимости от своей потребности в них, и в точном соответствии с указаниями своего учителя.

Некоторые из великих Путей располагают подробными сведениями о своем историческом прошлом, но тенденция к разделению на различные специализированные направления привела к тому, что номинальные характеристики школ порой совпадают. Объяснение этому следующее: Путь развивают средствами внутренней необходимости, им не управляют с помощью внешних факторов его видимой организационной структуры.

Многие школы столь секретны, что когда один из величайших суфиев Худжвири (ум. в 1063 г.) написал в XI в. книгу о суфизме и орденах, где привел тайную информацию о них, некоторые были убеждены, что часть материала он выдумал.[70]

Но даже само это событие, вопреки всем предположениям, являлось частью неизменной политики дервишей. В Индии Али аль-Худжвири известен как Дата (что на хинди означает «дервиш») Гандж Бахш (Щедрый).

Будучи родом из Газны (Афганистан), он упоминается суфиями как «Избранный», поскольку его считают человеком, которому было определено сделать известными некоторые факты, касающиеся суфизма и суфийской организации с тем, чтобы обеспечить их перенос на индийскую почву. Худжвири был, конечно, не первым суфием, обосновавшимся в Индии (он похоронен в Аахоре, на территории Пакистана, и его великолепную гробницу почитают люди всех вероисповеданий), но он исполнял особую миссию, целью которой было своей жизнью и произведениями показать, что суфизм полностью совместим с принципами ислама. Его значение трудно преувеличить. Вот что писал христианский автор Джон Субхан:

«Могилу эль Худжвири все еще можно увидеть в Аахоре, возле ворот Бхати. Она была местом поклонения и объектом паломничества на протяжении почти девятисот лет. Самые разные люди, среди которых были и нищие, и короли, веками стремились к ней, желая получить духовное или мирское благословение. Большинство мусульманских завоевателей и странствующих дервишей, приходивших в эту страну, останавливались у гробницы Худжвири, чтобы засвидетельствовать свое почтение».[71]

Место Худжвири среди суфиев сравнимо только с его значимостью как интерпретатора суфизма для самих мусульман. Суфии считают, что «Раскрытие скрытого» содержит материалы, которые могут быть поняты только суфиями. Эти материалы скрыты от посторонних глаз особой формой книги, предназначавшейся для чтения благочестивыми мусульманами с тем, чтобы познакомить их с суфийским образом мысли посредством знакомой терминологии их формальной традиции.

Эту книгу внимательно изучают последователи большинства орденов. Сам Худжвири учился у Абу эль-Касима Гургани, великого учителя Ордена Накшбанди. «Раскрытие скрытого» – основное произведение Худжвири и первая книга о суфизме и орденах на персидском языке.

В книге содержатся описания жизни выдающихся суфиев древности и современности, упоминаются различные доктрины, благотворительность, молитва, вера и мистицизм. Она предназначена для тех, кто желает приблизиться к суфизму через превалирующий в их культуре контекст ислама. Помимо своего очевидного содержания, «Раскрытие скрытого» сохраняет тайную информацию, доступную только суфиям и касающуюся употребления и смысла тайного языка, используемого ими для связи и осуществления особой подготовки.

Все, что можно раскрыть об этом в настоящее время, содержится в главе о заплатанной одежде. Ношение заплатанных одеяний – это суфийский обычай, печать практикующего суфия на Пути. Заплатанный плащ можно назвать униформой странствующих дервишей, он мелькал почти во всех районах Азии и Европы на протяжении почти тысячи четырехсот лет. Акт принятия такого одеяния Пророком Мухаммедом и некоторыми его друзьями знаменует их приверженность суфийскому Пути. Есть сведения, что многие суфийские учителя уделяли большое внимание методам нашивания заплат, определяя их размеры и решая, кто должен носить такую одежду, кто может позволять ношение такой одежды и т. д. В целом это «явление» представляет собой одну из суфийских тайн.

Поверхностный смысл обсуждаемой главы мог бы удовлетворить ортодоксального теолога. В ней самым подробным способом рассматривается связь между заплатами и нищетой, определяется методика правильного наложения заплат, утверждается их важность, как внешнего свидетельства аскетизма, из чего можно прийти к выводу, что глава эта представляет собой благочестивую, но весьма неудовлетворительную компиляцию идей и фактов, собранных в сентиментальных целях. На самом же деле всё совсем не так.

Читая текст, ученик прежде всего должен знать, что он не может формально перевести слово заплата, как «заплата» и этим ограничиться. Ему следует выяснить, какие концепции связаны с данным арабским словом, и держать в уме все эти идеи, используя их определенным образом при чтении текста. Тогда он сумеет увидеть, какое именно понятие имеет в виду автор в каждом конкретном случае – «заплата», или «хождение», или «божественный глупец» и т. д.

Воздействие книги на суфия, соблюдающего это условие, будет, конечно, сильно отличаться от того, что может дать поверхностное чтение и описание разрозненных фактов. Ниже приводится отрывок из почти дословного перевода этой главы, сделанного профессором Николсоном:

«Поскольку многие, пытаясь снискать себе такое же уважение, каким пользуются суфии, носят в подражание им заплатанную одежду, но совершают при этом неподобающие поступки, и поскольку суфии не любят никакого иного общества, кроме своего собственного, они изобрели особую одежду, которую никто кроме них сшить не может, и сделали ее знаком отличия, символизирующим их общность. Соответственно, суфии считают оправданными усилия, затрачиваемые на наложение заплат. Правила соблюдались столь строго, что когда некий дервиш пришел к одному из шейхов в одежде, на которой заплата была нашита слишком широкими стежками, шейх изгнал его из своего общества».

Арабский корень, от которого образовано слово «заплата», может передавать целую группу других важных смыслов. Среди них можно отметить следующие:

1. Абсурдный (ракуа). Так выглядит суфий когда говорит или ведет себя соответственно более глубокому когнитивному восприятию, недоступному обычному человеку. Разноцветный костюм шута адекватно передает это качество. «Дурак» в суфийской терминологии обозначается словом, образованным от того же корня, и читается как арка’а.

2. Пристрастность к вину (ракаа). Суфии используют аналогию опьянения для обозначения определенного мистического переживания.

3. Невнимательный (артака’). Суфий кажется невнимательным по отношению к вещам, которые обычный человек считает самыми важными. С объективной точки зрения эти вещи могут иметь совсем иное значение.

4. Седьмое небо (рака). Намек на небесную или божественную суть суфизма.

5. Шахматная доска (рука’ат). Чередование света и тьмы, частично напоминающее шахматный узор пола в определенных местах, где происходят собрания дервишей.

6. Заплатанная одежда (муракка). Единственное слово из этой группы (если не считать последнего), которое можно использовать в качестве символа или средства, с помощью которого можно охватить весь этот корень в целом и все его суфийские значения.

7. Накладывать заплатки на одежду; ходить быстро; сочинять эпиграммы; поражать цель стрелой – все это производные от того же корня (рака’а).

8. Восстанавливать (колодец, источник). Символизирует восстановление суфиями в человечестве живого «источника» человеческого знания (производное от того же корня.)

Одной из задач Худжвири была передача в письменной форме некоторых зашифрованных сущностных элементов, которые должны были использоваться дервишескими школами.

Прибытие Худжвири в Индию было осуществлено в соответствии с техникой путешествий, широко применявшейся в Орденах. Его учитель приказал ему отправиться в путь и обосноваться в Лахоре. Худжвири очень не хотел этого, но поскольку он находился в полном подчинении, характерном для отношений ученика и учителя, ему пришлось выполнять приказ. Как только он вступил в Лахор, ему навстречу вышла погребальная процессия, тело шейха Хасана Занджани несли к месту погребения. Худжвири был его преемником и сразу осознал, что его сюда прислали именно по этой причине. В исторических хрониках дервишеских орденов приведено немало подобных примеров, когда учителя, которые должны были умереть, заменялись другими, посылаемыми издалека.

Худжвири не основал нового ордена, но он продолжает оставаться учителем всех суфиев. Он один из учителей, барака которых распространяется на все дервишеское сообщество, независимо от того, когда эти учителя жили. Считается, что и после смерти его влияние на земле продолжает сохраняться, ибо совершенство Худжвири достигло такой степени, что обычная смерть его не разрушила.

Суфийские ордена иногда организованы в виде монашеских общин. С другой стороны, суфийский монастырь или школа может представлять собой незаметную для посторонних взаимосвязь людей и определенных видов деятельности, разбросанных на огромной территории. Поэтому существуют ордена (это особенно относится к ответвлениям орденов), некоторые из членов которых живут в Индии, другие в Африке, а третьи в Индонезии. В целом они представляют собой живой организм данной школы. Так как суфии верят в возможность общения, не требующего физического присутствия, им легче воспринимать подобную концепцию рассеянного в разных местах ордена, чем тем, кто придерживается более распространенных представлений о человеческом обществе и людских целях.

Ответвления орденов существуют внутри различных гильдий, студенческих сообществ или военных организаций. В настоящее время суфийские объединения в виде традиционных монастырских общин стали исключением. Суфийские монастыри, внешне многим напоминающие христианские, индуистские или буддийские, в действительности являются порождением экономических и политических условий, а не следствием эзотерической необходимости. Как говорят суфии, «монастырь – в сердцах людей». Это также находится в полном соответствии с дервишеской концепцией о том, что суфизм – развивающийся организм и как таковой не может оставаться системой для воспроизведения внешних форм, какими бы привлекательными они ни казались.

В тех местах, где все еще сохраняется феодальный уклад жизни, суфийские монастыри, связанные с сельским хозяйством, по-прежнему процветают. В условиях города организационные структуры суфийских центров больше приспособлены для городского темпа жизни: община существует за счет доходов от деятельности пожалованных ей магазинов или отчислений из заработков членов ордена.

Таким образом, суфийский орден означает объединение людей, специализирующихся в восприятии, использовании и передаче суфизма. Суфийские ордена не имеют никаких традиционных форм, а их внешний вид зависит от местных условий и потребностей «работы».

Например, одно из арабских издательств представляет собой суфийскую организацию. В отдельных районах суфиями являются все промышленные и сельскохозяйственные рабочие. В некоторых странах определенными профессиями занимаются в основном суфии. Эти специализированные группы суфиев могут считать себя орденами или монашескими организациями, выполняющими особую задачу, связанную с принятием, сохранением и передачей. Основная цель всех орденов – это, конечно, создание человеческого образца обучения, в отличие от распространения ордена или любого механического продвижения его членов по лестнице номинальных рангов. Среди суфиев нет епископов.

Это не значит, что среди них не существует четко установленной иерархии. Если говорить о степенях, то суфии различают их вовсе не с помощью формальных знаков отличия. Суфии считают, что степень развития индивидуума, даже несмотря на то что ее должен подтвердить учитель, может быть воспринята другим человеком, достигшим того же уровня.

Именно в школе ордена осуществляется первоначальный прием кандидата и начинается его развитие. В отличие от других систем наставничества, здесь нет ничего, что связанно с обусловливанием. Искатель должен привязаться к принципам ордена и к личности учителя, но прежде всего его необходимо испытать. Испытания проводятся с целью отсева неподходящих кандидатов. Люди, желающие связать себя с какой-нибудь организацией или личностью по причине собственной слабости, не принимаются. Из числа кандидатов исключаются также и те, кто был привлечен (мирской) репутацией суфиев и желанием добиться сверхъестественного могущества. Первые задания, предлагаемые потенциальному члену ордена, имеют две основные функции: во-первых, они определяют его пригодность, и, во-вторых, показывают ему, что он должен стремиться к суфизму ради самого суфизма.

Очень часто учитель, под опекой которого находится кандидат, делает все, чтобы оттолкнуть его. Желаемого эффекта в этом направлении учитель добивается не с помощью попыток в чем-то убедить претендента, а скорее, играя некую роль, которая выставляет его самого (учителя) в неприглядном виде или дискредитирует в глазах новичка. Суфии верят, что только такими способами они могут сообщить сущности, ожидающей пробуждения, что суфийский импульс доступен. Внешнее общение с поверхностной личностью кандидата считается относительно неважным. Если ум человека еще не подготовлен к полноценному восприятию суфизма, суфий не будет пытаться переубеждать его. Он стремится наладить общение с учеником на более глубоком уровне. Люди, которых можно убедить в важности суфизма обычными средствами, вряд ли смогут стать настоящими суфиями.

Многие сведения об абсурдном и неприемлемом поведении суфиев объясняются именно этой суфийской стратегией.

Большинству основных орденов были даны прозвища. Орден Рифаи прозвали «Воющими Дервишами», Каландари – «Бритыми», Чишти (или Чисти) – «Музыкантами», Мевлеви – «Танцуюшими», Накшбанди – «Молчальниками».

Эти ордена, как правило, были названы по имени основателя той специализации, которую они (ордена) представляют. Руми, например, использовал «танцы», считая их наилучшим способом развития суфийских переживаний у своих учеников. Как показывают древние хроники, это делалось с учетом склада ума и темперамента жителей Коньи. Подражатели пытались экспортировать эту систему за пределы данного культурного региона, однако они добились лишь того, что практика превратилась в какую-то пантомиму, тогда как первоначальное воздействие движений исчезло.

Ритмичные (и аритмичные) движения, называемые танцем, используются во многих орденах – в ответ на потребности отдельных людей и группы в целом. Таким образом, суфийские движения никогда не могут быть стандартизированы и не имеют отношения к тому, что обычно называют танцами, ритмической гимнастикой или чем-то подобным. Движения используются в соответствии с паттерном (моделью), разработанным на основе определенных открытий и знаний, которые могут применяться только обучающим мастером дервишеского ордена.

Похоже, что религиозные танцы, известные в христианстве, иудаизме и даже среди примитивных племен, представляют собой деградацию этого знания, сведенного в конечном итоге к спектаклю, магии и поверхностной пантомиме.

«Если бороду не подстригать ежедневно ножницами, – сказал знаменитый суфийский поэт Джами, – она разрастется до такой степени, что станет претендовать на место головы» (Бахаристан – «Обитель весны»).

Дервишеский орден можно рассматривать как организацию с минимальным регулированием. Как и в других группах людей, объединенных ради определенной цели, правила ордена прекращают действовать после того, как цель достигнута.

Схематические диаграммы, используемые в орденах, помогают передать эту идею. Цепочка орденов, в виде связанных между собой кругов, показывает, как из школ, которые окружали определенных классических учителей, образовывались различные группировки. Сами эти школы получили духовный импульс от частных собраний Мухаммеда и его близких друзей. Так, в центре одной из этих геометрических схем можно увидеть имена Абу Бакра, Али и Абдул-Азиза из Мекки. Этот круг окружают семь меньших кругов, каждый из которых содержит имя одного из великих учителей. Они были основателями семи основных Путей суфизма (то есть специализаций учения).

Все дервишеские ордена претендуют на духовную передачу (бараку) от какого-то одного (или более чем одного) из этих мастеров. Следует помнить, что поскольку суфизм не является чем-то статичным, совокупная барака основателей орденов способствует взаимопроникновению всех орденов.

Уже сама фигура круга и взаимосвязь кругов указывают на взаимозависимость и движение. В поэзии такие авторы, как Руми, выражали эту идею следующим образом: «Когда вы видите двух суфиев вместе, вы видите этих двух и еще двадцать тысяч».

Все мастера считают, что целью временно существующего организма, называемого орденом, является создание условий, в которых члены ордена смогут достичь стабилизации своего внутреннего бытия, сравнимой или идентичной с уровнем стабилизации тех, кто был ранее.

Причина привязки ордена к группе слов, избранных для пояснения определенной деятельности или особенностей конкретного ордена – вполне очевидна. Все члены ордена знают, что этот формат не мистический, а произвольный. Вследствие этого они не могут эмоционально привязаться к символам ордена и их внимание сосредоточивается на цепи передачи (на индивидуумах, с сущностью которых устанавливается контакт). Опять-таки, поскольку считается, что Совершенный Человек (инсан-и-Камил) является не только реальной личностью, но и целостной частью сущностного единства, для суфия просто невозможно привязаться к одной только личности. Он знает с самого начала, что его внутренняя энергия направляется от одной цели к другой. В дервишеских орденах с аскетическим уклоном, для ученика, соответственно, установлена определенная последовательность развития, реализуемая через связь с конкретным индивидуумом. Ученик должен, прежде всего, привязаться к учителю. Когда он достигает максимально возможного на этой стадии развития, учитель связывает его с реальностью основателя ордена. Затем он связывает его сознание с сущностью («стопами») Мухаммеда – создателя учения в его современной форме. Отсюда ученика переносят к реальности Бога. Существуют и другие методы, применение которых зависит от специфики школы и, в особенности, от качеств личности. В процессе исполнения некоторых упражнений ученик должен погружаться в сознание других различных учителей, в том числе Иисуса, и других, кого суфии считают относящимися к их числу.

Одна из целей паломничества к местам захоронения или посещения бывших резиденций тех или иных учителей – установление контакта с данной реальностью или субстанцией. Используя нейтральную терминологию, можно сказать, что по убеждению суфиев, суфийская деятельность, связанная с сотворением Совершенного Человека, накапливает определенную силу (субстанцию), которая уже сама по себе способна алхимизировать или трансмутировать неразвитую индивидуальность. Это не следует путать с идеей магической силы, так как субстанция, изменяющая искателя, принесет плоды лишь в том случае, если его побуждения чисты, а сам он лишен эгоизма. Более того, она будет действовать своим собственным образом, а не так, как ожидает сам искатель. Только его учитель, уже прошедший путь ранее, способен оценить воздействие этой силы на ученика.

Когда ученика принимают в орден для того, чтобы он прошел определенную тренировку под руководством мастера, его должны подготовить к переживаниям, которые его неразвитый ум пока еще не способен воспринять.[72] Процесс этот, следующий за рассеиванием обусловленности, или автоматического мышления, получил название: «активизация тонкостей».

В английском языке нет слова, которое бы можно было использовать в качестве точного эквивалента технического термина «тонкость». Первоначальное слово, из которого образовался сам этот термин, звучит, как Аатифа (множ, число латаиф). Другие его значения: «точка чистоты», «место озарения», «центр реальности». Для активизации данного элемента ему было определенно теоретическое местоположение в теле – обычно называемое центром, где его сила или барака наиболее заметно проявляется. Теоретически латифа рассматривается как «зарождающийся орган духовного восприятия».

Корень слова латифа состоит из трехбуквенной основы ЛТФ, положившей начало ряду других концепций – «тонкость», «мягкость», «доброта», «подарок» или «благосклонность», а также «деликатность». Во фразе «прекрасный пол» слово «прекрасный» образуется тоже от ЛТФ.

Ученику надо пробудить пять латаиф, т. е. получить озарение через пять из семи тонких центров коммуникации. Работа по соответствующей методике, осуществляемая под контролем руководителя или шейха, состоит в концентрации сознания на определенных участках тела и головы, каждый из которых связан с тем или иным центром (латифой).

По мере того, как каждая латифа активизируется с помощью упражнений, сознание ученика изменяется с тем, чтобы приспособиться к возросшему потенциалу его ума. Ученик исцеляется от слепоты, делающей обычного человека узником своей жизни и бытия в их привычном значении.

Таким образом, активизация этих центров во многих смыслах рождает нового человека. Для того чтобы читатель невольно не смешивал эту систему с другими, которые могут напоминать ее, мы должны отметить, что активизация латаиф есть только часть весьма разностороннего развития, и этой техникой нельзя заниматься в отрыве от всего остального.

Пять упомянутых центров имеют следующие названия: «Сердце», «Дух», «Тайный», «Таинственный» и «Глубоко Скрытый». Еще один центр, который, строго говоря, не относится к системе латаиф, называется «Я» и состоит из целого комплекса различных «я» человека. Все эти «я» суммарно представляют собой то, что обычный (сырой) человек называет своей личностью. Подобной личности присуща смена настроений и склонностей, происходящая с такой скоростью, что у человека создается впечатление, будто его сознание постоянно или едино. В действительности же это не так.

Доступ к седьмому центру открывается лишь тем, кто развил в себе остальные и относится к числу настоящих мудрецов, хранителей и передатчиков учения.

Озарение или активизация одного или нескольких центров может произойти случайно или частично. Когда такое случается, человек может на время обрести более глубокое интуитивное знание, соответствующее данной латифе. Однако, если это не является составной частью всестороннего процесса развития, ум будет тщетно пытаться уравновесить себя в этом гипертрофированном состоянии, а это непосильная задача. Такая активизация чревата весьма опасными последствиями и порой сопровождаются (как часто бывает со всеми односторонними ментальными явлениями) завышенным мнением о собственной значимости, выходом на поверхность нежелательных качеств или деградацией сознания, наступающей вслед за открывшимся доступом к сверхвозможностям.

То же самое можно сказать о дыхательных упражнениях или танцевальных движениях, выполняемых в неправильной последовательности.

Несбалансированное развитие порой порождает в человеке иллюзию, что он уже стал святым или мудрецом. Вследствие присущему латифе могуществу, подобный индивидуум в глазах мира может быть достойным того, чтобы за ним следовали. Согласно суфийскому диагнозу именно этим и объясняется существование великого множества метафизических лжеучителей. Сами они, разумеется, убеждены в своей подлинности, поскольку привычка к самообману или обману других не была в них трансмутирована. Скорее она получила поддержку и возросла благодаря пробудившемуся, но все еще не имеющему правильной направленности органу, латифе.

Активизация латаиф осуществляется в следующих областях тела: «Я» – под пупком; «Сердце» – в месте расположения физического сердца; «Дух» – в месте, расположенном в правой части тела напротив сердца. Латифа «Тайный» расположен как раз между «Сердцем» и «Духом»; «Таинственный» – во лбу, а «Глубоко Скрытый» – в мозге.

Истинный смысл такого расположения центров становится ясен суфию в результате особого осознания, когда активизируется та или иная латифа, соответствующая конкретному месту. Такое местоположение этих точек указывается только на начальном этапе обучения.

В дервишеских школах между учителем и учеником поддерживается особая связь, существование которой невозможно, если в общине нет настоящего учителя и если не созданы другие необходимые условия. Этим суфизм, безусловно, отличается от философии или практик, которые можно изучить, так сказать, из вторых рук.

Эта особая взаимосвязь включает использование техники, называемой таджалли — озарение. Таджалли воздействует и затрагивает каждого человека, но воспринять его могут лишь немногие. Например, человек внезапно обнаруживает, что ему «везет», или что он «делает именно то, что нужно», или что он «не может совершить ни одного неверного шага». Такое происходит в результате случайного таджалли. Не понимая истинной причины данного явления, он находит ему какие-то другие объяснения, например, называет это удачей. Или он может решить, что чувствует себя хорошо, потому, что кто-то сказал ему что-то приятное, или потому, что ему прибавили жалование. Все это относится к причинам и рационализациям. Подобные явления можно назвать также расточительной формой таджалли, ибо, находясь в оперативной фазе, оно содержит в себе нечто значительно превосходящее по своей важности и полезности второстепенные преимущества, которые согревают душу его бессознательных получателей. Без осознания механизма таджалли человек не в состоянии продвинуться дальше, чтобы извлечь из своего опыта истинные преимущества.

Экстатическое состояние, когда человек чувствует себя единым со всем творением или с Творцом, когда его охватывает восторг, напоминающий опьянение, когда он чувствует, что достиг рая, когда все чувства как бы меняются местами или вообще сливаются в одно – все это может знаменовать неспособность человека принять и участвовать в таджалли. То, что в данном случае кажется благом, в действительности можно назвать затоплением потенциальных возможностей. Это как если бы сноп света ударил в глаза человеку, который недавно начал видеть. Он, возможно, почувствует себя на пике славы и потрясения, но не получит никакой пользы, потому что такое количество света только ослепит его.

Есть и дальнейшая стадия, когда пелена слепоты снята с него и когда его личность пробуждена и достаточно многогранна для получения таджалли. Далее есть иллюзия таджалли — иногда как его предвкушение, иногда как отражение, которое полезно для художественного творчества или самопотакания, однако для суфия – это фиктивное состояние. Его легко опознать, так как оно не открывает доступа к знанию и создает лишь суррогат истинного состояния, наполняя человека всего лишь ощущением знания или завершенности. Это напоминает сон, в котором желание сбывается, давая возможность потревоженному сновидцу продолжать спать. Если бы он не обеспечил благополучное решение своих проблем в собственном воображении, ему бы пришлось проснуться и отложить отдых «на потом».

Ложное таджалли, испытываемое теми, чье развитие осуществляется несбалансированно, способно породить в индивидууме убежденность, что он пережил подлинное мистическое состояние, в особенности, если он обнаружит, что в этом состоянии как будто бы пробудились паранормальные способности. Суфии отличают данное состояние от истинного двумя способами. Первый: Учитель мгновенно распознает поддельное состояние. Второй: В ходе само-исследования всегда можно определить, что выгоды восприятия ничего определенно ценного не принесли. В таких случаях может, например, заработать интуиция, в результате чего человек, скажем, узнает что-то о другом человеке благодаря открывшейся у него способности читать мысли. Но реальная польза от этой способности – читать чужие мысли – равна нулю. Таким образом, человек, ставший жертвой ложного таджалли, будет способен сообщить какие-то факты или серию фактов, касающихся другого человека, что будет свидетельствовать о выходе за пределы пространства и времени. Всякий, кто не способен мгновенно распознать с каким таджалли он имеет дело (истинным или ложным), должен задаться следующим тестовым вопросом: сопровождается ли «сверхнормальное» восприятие постоянным увеличением интуитивного знания – например, видением вещей как единого целого, или знанием, по какому пути пойдет собственное развитие, или развитие другого человека; а иногда это может также сопровождаться проявлением «чудес». Абдул Кадир Джилани объяснил, что чудеса, которые часто приписывают суфиям, происходят отнюдь не в результате некоего могущества, как его обычно понимают. «Когда вы обретаете божественное знание, – говорит он, – вы сливаетесь с намерением Бога… Ваша внутренняя сущность не приемлет ничего другого… Люди приписывают чудеса вам. Может даже казаться, что они исходят от вас, но их источник и намерение – Бог» (Футух эль Гхайб, мукала VI).

Как и о других аспектах суфийской деятельности, о таджалли тонких центров восприятия было написано и сказано очень много. Но все это служит не более чем указаниями, которые могут оказаться совершенно неверными, если их применять без учета реальных условий. Суфии считают, что любая ситуация уникальна, поэтому никаких учебников, в общепринятом понимании, здесь быть не может.

Несмотря на этот недостаток, который многих может оттолкнуть от того, что они подразумевают под исследованием суфийского озарения, активизация латаиф совершенно необходима, если цель человека – достижение реального прогресса. Настоящим учителем является тот, кто способен воспитывать своих учеников таким образом, чтобы пробуждение всех центров тонких восприятий происходило одновременно и в соответствии с тем, что каждому человеку по силам. Как гласит пословица: «Дайте ребенку конфету, и вы его осчастливите. Дайте ему корзину сладостей, и он заболеет».

На стадии активизации латаиф ученик должен, прежде всего, опознать влияние «Я», во всех его бесчисленных оттенках, на собственную личность. Для этой практики его инициирует учитель. Затем, почти одновременно с ее началом, но несколько позже, он обнаруживает, что процессу активизации латаиф способствуют усилия учителя. Подобное предприятие, если он желает добиться успеха, нельзя начинать самостоятельно.

Его первый суфийский опыт будет связан с озарением одного из центров латаиф. Но прежде, чем достичь этой стадии, он обнаружит, что ему необходимо работать над собой в области Самости. Если, однако, он будет слишком долго и слишком глубоко сосредоточиваться на проблеме Самости, его учителю будет труднее способствовать ему в озарении латифы. В общинах, где этот фактор осознается недостаточно ясно, борьба с Самостью становится началом и концом всех усилий. Привязанность к учителю сохраняется и никакого освобождения личности в результате не происходит.

Именно в этой области, чаще чем в какой-либо иной, оккультные и фрагментарные школы, так же как и экспериментаторы-одиночки, сбиваются с пути, в конце концов выдыхаются и становятся самораспространяющимися системами по борьбе с Самостью. В результате они не получают никакой пользы от своего переживания (таджалли), сообщающего им, что они способны к развитию, к которому стремятся. Принимая ученика, мастер всегда проявляет осторожность, желая убедиться в том, что последний способен перейти от сосредоточения на себе к раскрытию латифы.

Вообще говоря, суфийские теории одновременно и изучаются, и практикуются в школах дервишеских орденов. Это означает, что необходимо добиться определенного равновесия между интеллектуальным представлением и пониманием той или иной теории с одной стороны, и ее практическим применением – с другой. Более того, различные комплексы идей должны быть между собой уравновешенны. Концентрацию как метод исполнения того или иного упражнения, следует уравновешивать ненасильственным восприятием импульсов. Способ достижения подобного баланса представляет собой один из элементов внутренней и чрезвычайно эффективной методологии дервишеских орденов.

Некоторые ордена специализируются на разновидностях той или иной техники. Когда ученик был принят (насколько это возможно) в школу одного из орденов, его могут направить в другую школу с тем, чтобы обеспечить его элементами, присущими специализации этой школы. К данному предприятию следует подходить, опять же, с величайшей осторожностью, ибо ни о каком одностороннем развитии не может быть и речи. Если, скажем, необходимо развить какие-то определенные способности в ученике, то это необходимо делать таким образом, чтобы оставить место для правильного и параллельного развития других способностей в другой школе, в другое время.

Среди методологий, на которых специализируются школы, есть упражнение кифф, или ист, когда учитель восклицает «Стоп!» и ученик прекращает все физические движения до тех пор, пока ему не разрешат расслабиться. Данное упражнение выполняется под руководством обучающих мастеров Ордена Накшбанди и относится к Девятому Тайному Правилу этого ордена – являясь, как было установлено, эффективным методом освобождения из паутины ассоциативного мышления и создания возможности для передачи бараки.

Атмосферу школы дервишеского ордена можно в какой-то мере почувствовать из недавнего обращения Шейха уль-Машейха (Шейха Шейхов) к группе кандидатов, желающих вступить в Орден Азамия (Великий):

«Цель суфия – очистить себя до такой степени, чтобы достичь лучезарного сияния (анвар) того, что мы называем некоторыми атрибутами Бога или Прекрасными Именами. Но ни один суфий не сможет “вплестись в божественную ткань” с помощью одного только, пусть даже максимального, очищения. И все же, пока он не сбросит с себя шелуху материальных привычек, он не сможет оживить свою истинную сущность, называемую душой (рух).

Обращаю ваше внимание на один небольшой рассказ, который приводит мудрый Санаи в своем произведении “Окруженный стеной сад Истины”. В этом рассказе он показывает, что поверхностное восприятие религии является неточным, так что когда я говорю о Боге, Душе и т. п., вам необходимо помнить, что для вас эти вещи, как указывает Ибн аль-Араби, не имеют точных аналогий – их необходимо воспринять, а не просто обозначить и связать со своей эмоциональностью.

Мудрец Санаи рассказывает:

Проницательный человек спросил у легкомысленного, видя, что тот склонен к поверхностным предположениям: “Видел ли ты когда-нибудь шафран или только слышал о нем?”

Тот ответил: “Я видел его и ел сотни раз, в блюдах с подкрашенным рисом”.

Мудрец сказал: “Браво, несчастный! А знаешь ли ты, что он вырастает из луковицы? Будешь ли ты и дальше продолжать разговор в том же духе? Знает ли душу другого тот, кто не знает себя самого? Может ли претендовать на знание божества тот, кто всего только знает руку и ногу? Когда у тебя будет соответствующий опыт, тогда ты познаешь смысл веры… Ученость совершенно сбилась с пути”.

– Итак, продолжим. Ввиду того, что различные наросты отягощают внутреннюю искру (рух) искателя, тем самым препятствуя достижению совершенства, необходимо выполнять определенные упражнения, чтобы избавиться от этих образований. Упражнения должны соответствовать потребностям искателя. Как именно все это делается, зависит от действий и знаний Специального Руководителя (его называют муршидом или пиром, а так же Проводником, Старцем, Мудрым). У некоторых людей складывается впечатление, что искатель (салик) может достичь этого просветления благодаря чтению книг по суфизму и самостоятельной работе над собой. Такие предположения теоретически неверны и не подтверждаются результатами опыта, не говоря уже о нашем интуитивном знании, что они ложны. Руководитель совершенно необходим.

– Следует упомянуть о некоторых терминах. Суфийский термин нафс означает одновременно и эго и “дыхание”. Очень важно знать, как используется это слово, но в приобретении такого знания может помочь только внимательное наблюдение за его употреблением в реальной ситуации, а не изучение словарей.

Часто говорят о том, что нафс-и-аммара (Командующее Я) необходимо укротить. Это может означать, что необходимо увидеть в истинном свете некоторые свои страстные желания, а также свой склад ума и физические привычки, и соответствующим образом с ними обходиться. В данном употреблении вышеупомянутое слово, как мы видим, означает “я” или “эго”. Но оно может означать просто “дыхание”. Например, в упражнении хабс-и-дам оно означает “пленение (задержку) дыхания” под строгим контролем Руководителя, использующего это упражнение для специфических и ограниченных целей.

– Слово байат означает “обет”, “соглашение” или “обязательство” и указывает на особый момент, когда искатель вкладывает сложенные вместе ладони в руки Духовного Руководителя для заключения обоюдного соглашения. Ученик, со своей стороны, обязуется искать Путь, указанный Руководителем. А учитель, со своей стороны, берет на себя обязательство вести искателя по Пути. Это особый, торжественный, полный смысла момент. Данное обязательство скрепляет обоюдное, взаимное участие сторон во взятом на себя обете, формализуя в виде контракта их отношения. С этого момента искателю могут позволить называть себя мюридом (учеником), т. е. Ведомым.

– Термин муракиба охватывает различные формы концентрации. С помощью концентрации ученик пытается удалить некоторые мысли из своего ума и сосредоточиться на тех вещах, которые откроют ему путь к озарению и заложат основы постоянства. Этот термин соотносится также с суфийской позой, когда человек сидит с опущенной головой, касаясь подбородком своих коленей.

– Слово зикр (звучит как дхикр по-арабски) буквально переводится как “повторение” или “декламация”. Оно описывает действия ученика, повторяющего столько раз, сколько указано то, что ему было дано для повторения. В другом смысле это называется также вирд.

– Технический термин таджалли, озарение, и слово нур (“свет”, множ, число анвар) связаны с процессом активизации, который осуществляется с целью достижения независимой реальности с помощью энергии, заключенной в силе Любви. Здесь мы имеем дело с Прекрасными Именами. Обычно считается, что их 99 (что соответствует количеству бусинок в суфийских четках), но в ином смысле их бесконечно много. В контексте практической “работы” число их поначалу ограничено и соответствует такому количеству имен или концепций, которое необходимо для начала активизации особых органов восприятия и коммуникации.

– Активизация особых новых органов восприятия и коммуникации теряет всякий смысл, если человек не способен поддерживать в себе осознание того, что, кому и зачем передается. Улучшение коммуникации ради нее самой, к счастью, ограничивается сферами, которым присуще стремление к такому улучшению – среди интеллектуалов, предполагающих, что им есть что сообщать. Для остальных из нас обычные задачи адекватно решают имеющиеся методы.

– Слово калб (сердце) может означать анатомическое местоположение особого органа, который необходимо пробудить. Он находится в левой части груди, как раз в том месте, где наиболее ясно прослушивается биение сердца. В теоретической и практической деятельности суфиев этот орган рассматривается как средоточие основной, первоначальной, внутренней восприимчивости, вовлеченной в “поиск” или “работу”.

– Полное озарение этого и некоторых других органов предваряет валайат-и-кубра (великую святость), которая и есть цель суфия, а в других системах соответствует озарению. На этой стадии становятся доступны определенные силы, силы, которые, по-видимому, контролируют природные явления. Следует помнить о том, что сверхъестественные способности относятся к своей собственной сфере, где они имеют смысл и свою последовательность, и их невозможно исследовать с позиции любителя сенсаций.

– Объединение, достигаемое суфием, называется фана (уничтожение). Умерщвление плоти недопустимо, а поддержание хорошего физического состояния тела считается весьма важным.

– Прежде чем приступать к упражнениям, кандидату следует добиться либо Большого Равновесия, либо Малого Равновесия. Необходимость этого обусловлена тем фактом, что обычные люди вообще не способны к концентрации, если не считать отдельных, очень коротких промежутков времени. Руми выделяет этот момент в “Фихи ма фихи”, считая его чрезвычайно важным в любой обучающей ситуации:

“Вам присуши бесчисленные смены настроения, и они вам не подконтрольны. Вы могли бы овладеть ими, если бы знали их истинную причину. Если вы не способны локализовать собственные изменения, то как вам удастся локализовать то, что сформировало вас самих?”

– Очень часто суфийские поэтические произведения, кроме своего формального содержания, указывают на степени целостности или способность к концентрации ума, позволяющей найти путь к месту, где истина не фрагментирована. Когда Шабистари в своем “Тайном саду” говорит о вращающейся искре, которая создает впечатление единого круга света, он имеет в виду определенное суфийское переживание, известное всем дервишам, достигшим стадии “собранности”».

Дервиши считают, что необходимо активизировать некое особое состояние, что подтверждается практикой действующих орденов (в отличие от тех, которые занимаются повторяющейся религиозной деятельностью и специализируются на поклонении святым). Данное состояние не является эмоциональным и определенно не является интеллектуальным – в том виде, в котором его обычно испытывают. С ним связаны частые упоминания об очищении, совершенствовании и способности к различению. Дервиш очищает свое сознание для того чтобы обрести знание о таких состояниях ума и аспектах реальности, о которых обычный ум может иметь лишь весьма грубое представление. Можно даже сказать, что люди обычно осведомлены об интеллекте и эмоциях только в терминах количества. Способность к восприятию качества, более тонкого аспекта, отнюдь не менее важного для достижения завершенности, трудно выработать или выявить, поэтому большинство людей попросту игнорируют ее, довольствуясь лишь грубым приближением к реализации всей полноты своих способностей.

Обычный человек, естественно, не способен к восприятию этих бесчисленных тонкостей. Подобно тому, как ребенок должен научиться отличать вещи друг от друга в терминах грубого и тонкого, неразвитое восприятие человека точно так же нуждается в тренировке своей способности к различению.

Динамическая сила Органа Эволюции начинает проявлять себя полностью только после того, как нечто, очень похожее на беспристрастность было достигнуто человеком. Это требует особой воспитательной подготовки. Стадию сознательного развития предваряют различные неоспоримые переживания (опыты), знаменующие ступени продвижения. Они одновременно служат для индивида доказательством его прогресса и дают ему силу для продолжения путешествия к следующей стадии. Если он не испытает эти озарения в правильной последовательности, то застрянет на стадии частичного знания или же спорадической способности к концентрации. Один из самых нежелательных результатов такого непоследовательного развития состоит в том, что кандидат остается зависимым от своего руководителя.

Когда то, что мы называем Органом Эволюции, полностью развито и вступает в действие, инстинктивные, эмоциональные и интеллектуальные функции претерпевают трансмутацию и начинают работать в новом ключе. Целые диапазоны новых и постоянно расширяющихся переживаний становятся доступными для дервиша.

Бесконечные возможности и скрытые механизмы открываются его взору в вещах, которые раньше казались ему инертными и мало к чему пригодными. Соответствующий пример для дервиша есть в учебной ссылке о допустимости прослушивания музыки. Великий Шибли сказал: «Обдуманное прослушивание музыки внешне кажется разрушительным, но внутренне это служит предостережением. Если человеку известен Знак, он может слушать, ибо услышит предупреждение. Если же у него нет этого Знака (т. е. пробуждающегося Органа Эволюции), он подвергает себя возможной опасности». Здесь имеется в виду чувственная природа музыки, так же как ее обычная эмоциональная и ограниченная интеллектуальная ценность. Именно в этом ее опасность – как потому, что такое прослушивание может деградировать в обычную чувственность, так и потому, что в человеке может развиться вкус к самопотаканию – вторичному, по своей природе, чувству (наслаждение музыкой ради нее самой). Такова природа завесы, которая скрывает реальную цель музыки – способствовать развитию сознания.

В этом состоит смысл музыки, который не только не известен на Западе, но и энергично отвергается многими людьми на Востоке. Из-за таких особенностей музыки некоторые дервишеские ордена, особенно могущественный и легко приспосабливающийся к любым условиям Орден Накшбанди, отказываются использовать ее.

Дервишеские школы специализируются также на восприятии реальной ценности поэзии в качестве мистического упражнения. Поэзия обладает несколькими функциями. Для суфия она будет значимой в зависимости от степени ее «реальности». Все ордена допускают слушание поэзии, приводя в пользу этого теологический аргумент, что ее одобрял Пророк Мухаммед. Он сказал: «Иногда в поэзии заключена мудрость». Ему принадлежат также такие слова: «Мудрость подобна пропавшей верблюдице благочестивого человека. Где бы он ни нашел ее, он сохраняет преимущественное право на владение ею». Пророк даже использовал арабские стихи, чтобы выделить то, что представляет собой суфийскую концепцию совершенной реальности, то есть Бога: «Самое истинное утверждение, сделанное арабом, заключено в стихах Лабида: “Ничто, кроме Бога, не является необходимым, ибо все остальное изменяется”».

Когда Пророка попросили высказать свое мнение о поэзии, он ответил: «Что в ней хорошо, то – хорошо, а что плохо, то – плохо». Этим высказыванием и руководствуются суфийские мастера, когда дело касается допустимости слушания, чтения или создания стихов.

Но согласно великому учителю Худжвири, поэзия должна быть по своей сути истинной и реальной. Отсутствие реальности и правды в ней окажут пагубное воздействие на слушателя, читателя и автора.

Способ слушания стихов, а также способность слушателя получать от них пользу важны в суфизме. Дервишеские учителя считают, что истинная суть поэзии недоступна тем, кто еще не подготовлен должным образом для ее полного понимания, независимо от того, насколько сильно человек убежден, что он получает от прослушивания стихотворений все, что возможно.

Худжвири передает высказывание, распространенное в дервишеских школах. Оно гласит, что люди, возбуждающиеся от чувственной музыки, далеки от реального ее прослушивания. Реальное слушание поэзии, так же как и музыки, способствует развитию человека, вызывая гораздо более разнообразные и ценные переживания, чем чувственность или экстаз. В данном контексте это может быть приведено только как бездоказательное утверждение, поскольку вне круга суфиев подобное заявление не поддается проверке.

Суфию необходимо совершить четыре Путешествия. Первое из них – достижение состояния, называемого фана, что иногда переводится как «уничтожение». На этой стадии происходит объединение сознания, когда суфий достигает гармонии с объективной реальностью. Создание этого состояния и есть цель дервишеских орденов. За ним следует еще три стадии. Великий учитель X в. Ниффари описывает эти Четыре Путешествия в своей книге «Мувакиф», написанной в Египте около тысячи лет назад.

Достигнув состояния фана, суфий начинает Второе Путешествие, в котором он становится истинно Совершенным Человеком благодаря стабилизации своего объективного знания. Это стадия называется бака — постоянство. Отныне он не является больше «человеком, опьяненным Богом», но учителем, в своем собственном праве. Он носит титул кутуб — «магнитный центр», «точка, к которой все обращены».

Во время Третьего Путешествия такой учитель становится духовным руководителем для людей всех типов и способен обучать каждого в соответствии с его индивидуальными особенностями. Учитель предыдущего образца (находящийся на стадии Второго Путешествия) способен обучать только в условиях своей непосредственной культурной среды или местной религии. Учитель Третьей стадии может казаться весьма разным для разных людей. Он работает на многих уровнях. Смысл его сознательной деятельности отнюдь не в том, чтобы быть «всем для всех». С другой стороны, он может принести пользу любому человеку в соответствии с потенциальными возможностями последнего. В противоположность этому, учитель, проходящий стадию Второго Путешествия, может работать только с отобранными людьми.

Достигнув Четвертой и последней стадии Путешествия, Совершенный Человек руководит переходом других людей из состояния, которое обычно считается физической смертью, на следующую стадию развития, невидимую для обычного человека. Для дервиша, таким образом, физическая смерть не прерывает существования, как это обычно воспринимается. Постоянное общение и взаимосвязь устанавливаются между ним и следующей формой жизни.

В дервишеской общине, как и в обычной жизни, духовные достижения отдельных суфиев не являются чем-то очевидным, не считая тех, кто способен воспринимать эманации высшего порядка, которые по-настоящему характеризуют дервиша.

Газали в своей классической работе «Возрождение религиозных наук» указывает именно на эти стадии. Он описывает их с точки зрения актуальности по отношению друг к другу и их функций по отношению к внешнему миру. Эти четыре стадии, говорит он, можно уподобить грецкому ореху. Он выбрал именно такое сравнение, потому что по-персидски грецкий орех называют «четыре ядра», или «четыре сущности», или «четыре мозга».

Орех состоит из твердой оболочки, внутренней шкурки, ядра и масла. Горькая на вкус оболочка служит защитным слоем в течение определенного периода времени и отбрасывается, когда извлекают ядро. Шкурка обладает большей ценностью по сравнению с оболочкой, но все же ее нельзя сравнить с самим ядром. Для того, кто хочет получить масло, целью является ядро. Однако даже и в этой внутренней мякоти содержатся вещества, которые отбрасываются в процессе отжима масла.

Хотя книга Ниффари хорошо известна и в достаточной мере изучена учеными, для практического применения его метода и понимания реальной пользы употребляемого им технического термина вакфат одного только чтения книги недостаточно. Хотя термин вакфат ассоциируется с Божественной Остановкой и упражнением «Стоп», наделяющим человека способностью преодолевать ограничения пространства и времени, он обозначает крайне сложное явление, которое лишь приблизительно можно передать одним этим словом. Помимо вышеупомянутых значений, это явление, например, обладает качеством светоносности, что позволяет разогнать темноту, порождаемую множественностью. Множественность возникает вследствие того, что люди принимают второстепенное за главное, а различение за различие. На ранней стадии подготовки это разъясняют дервишу с помощью примеров и упражнений. Так, если кто-нибудь работает с идеей «плода», ему не следует занимать свой ум огромным разнообразием фруктов, а сконцентрироваться на сути самого понятия «плод».

Дервишеские школы, независимо от того, существуют ли они в виде монастырей или в виде встреч, проводимых где-нибудь в кафе в Западной Европе, существенно важны для суфизма, потому что только в условиях школы такие материалы, как труд Ниффари, можно изучить и пережить с учетом характерных особенностей ученика и потребностей социального климата, в условиях которого он работает.

Суфийское развитие поэтому должно определенным образом укорениться в условиях различных сообществ. Его нельзя импортировать. Соответственно, методы, подходящие для Египта десятого века или йогической Индии, совершенно невозможно эффективно применять на Западе. Они могут натурализоваться, но своим собственным путем. Соблазны красочного Востока и его тайн веками скрывали от западного ума тот факт, что целью является развитие человека, а не внешняя атрибутика.

Искатель Знания

Я боюсь, что ты не достигнешь Мекки, о, Номад!

Ведь ты идешь дорогой, ведущей в Туркестан.

Шейх Саади. Розовый сад. Об обычаях дервишей

Однажды, когда я сидел в кругу суфийского учителя в северной Индии, к нам привели молодого иностранца. Поцеловав руку шейха, он стал говорить и рассказал, что в течение трех с половиной лет, живя попеременно в Германии, Франции и Англии, изучал по книгам различные религии, мистицизм и оккультизм. Он присоединялся то к одному сообществу, то к другому в поисках того, что могло бы вывести его на правильный путь. Формальная религия не находила в нем отклика. Собрав все деньги, которые только были в его распоряжении, он отправился на Восток и пропутешествовал от Каира до Александрии, и от Дамаска до Тегерана, посетив при этом Афганистан, Индию и Пакистан. Молодой человек побывал также в Бирме, на Цейлоне и в Малайе. Во всех этих странах он разговаривал с духовными и религиозными учителями, ведя подробные записи своих бесед.

Он, несомненно, проделал огромный путь, в прямом и переносном смысле, и теперь хотел присоединиться к этому шейху, чтобы заняться чем-то практическим, концентрироваться на идеях, совершенствовать себя. По всему было видно, что человек этот был более чем готов подчиниться дисциплине дервишеского ордена.

Шейх спросил его, почему он отверг все те учения. Молодой человек ответил, что на то были самые разнообразные причины, почти в каждом конкретном случае свои собственные. «Назовите мне некоторые из них», – попросил учитель Великие религии, как сказал молодой человек, не казались ему достаточно глубокими. В центре их внимания находились догмы, догмы должны были быть приняты прежде всего. Дзен в том виде, в котором он столкнулся с ним на Западе, был оторван от реальности. Йога требовала суровой дисциплины, что, возможно, являлось «просто ее коньком». Культы, группировавшиеся вокруг личности того или иного человека, основывались на концентрации на этом человеке. Он не мог согласиться с тем, что церемонии, символы и то, что он называл имитацией духовных истин, связаны с истинной реальностью.

Подобный же образец действовал и в среде тех суфиев, с которыми ему удалось вступить в контакт. Некоторые из них были окружены беззаветно преданными учениками, другие практиковали ритмические движения, казавшиеся ему чем-то вроде подражания, третьи обучали с помощью рассказов, которые невозможно было отличить от проповедей. А иные суфии концентрировались только на теологических темах.

Сможет ли шейх помочь ему?

– Более чем вы думаете, – сказал шейх. – Человек развивается независимо от того, знает он об этом или нет. Жизнь едина, хотя в некоторых своих проявлениях она и кажется инертной. Вы учитесь в процессе жизни. Те, кто учится с помощью сознательных попыток научиться чему-либо, сокращают свои возможности научиться тому, что дается им, когда они находятся в своем обычном состоянии. Неразвитые люди часто обладают некоторой долей мудрости, потому что не препятствуют влияниям самой жизни. Когда вы идете по улице и разглядываете различные вещи или людей, то именно такие впечатления учат вас. Если вы будете пытаться активно учиться на этих впечатлениях, вы научитесь только предопределенным вещам. Вы всматриваетесь в лицо человека, и в вашем уме возникают вопросы, на которые ваш ум сам же и отвечает. Темный он или светлый? Что он вообще собой представляет? Наряду с этим наблюдается постоянный взаимообмен между вами и этим человеком.

Данный взаимообмен всецело контролируется вашей субъективностью. Я хочу сказать, что вы видите то, что вам хочется видеть. Это происходит автоматически. Вы подобны машине, будучи в то же время человеком, прошедшим только поверхностную подготовку. Вы смотрите на дом. Общие и частные аспекты этого дома разделяются на более мелкие элементы и подвергаются оценке в вашем уме. Но оцениваете вы не объективно, а только в соответствии с вашим прошлым опытом. У современного человека этот опыт включает в себя и то, что ему успели внушить ранее. Таким образом, дом может показаться вам большим или маленьким, красивым или не очень, похожим на ваш собственный дом или нет. При более тщательном рассмотрении может оказаться, что у него такая же крыша, как у какого-то другого дома, или что у него необычные окна. Машина ходит по кругу, потому что это просто добавление к ее формальному знанию.

Вновь прибывший выглядел озадаченным.

– Я пытаюсь сказать, что вы оцениваете вещи, основываясь на сложившихся представлениях, что является почти неизбежным для интеллектуального человека, – безжалостно продолжал шейх. – Вы решили, что вам не нравится религиозный символизм. Прекрасно, из этого следует, что вы будете искать религию без символизма, – он сделал паузу. – Вы это имеете в виду?

– Я думаю, я имею в виду, что использование символизма различными организациями не удовлетворяет меня как истинное или необходимое, – сказал юноша.

– Означает ли это, что вы сумеете узнать правильный способ, если найдете его? – осведомился учитель.

– Символы и ритуалы не фундаментальны – ответил претендент в ученики. – А я ищу прежде всего фундаментальное.

– А узнаете ли вы это фундаментальное, если столкнетесь с ним?

– Думаю, что да.

– В таком случае то, что делаем и говорим мы, покажется вам обычным мнением, данью традиции или просто поверхностностью, потому что мы-то как раз и используем символы. Другие используют песнопения, движения, размышления, молчание, а также многое другое, – шейх замолчал.

Снова заговорил гость:

– Неужели вы считаете, что притязания иудаизма на исключительность, христианские ритуалы, мусульманский пост или бритые головы буддистов имеют отношение к фундаментальным основам? – Наш гость явно разогревался для того, чтобы перевести разговор в характерное интеллектуальное русло.

– Суфийский принцип гласит, что «видимое есть мост к Реальному», – сказал шейх. – В контексте того, о чем мы говорим, это означает, что все эти вещи имеют смысл. Правда, их смысл может быть уже утерян, их исполнение, возможно, превратилось в смехотворное действо, в сентиментальную или извращенную театрализацию, игру. Но при правильном использовании между ними и истинной реальностью устанавливается связь.

– Следовательно, первоначально все ритуалы имели смысл и оказывали необходимое воздействие?

– В сущности, все ритуалы, символы и т. д. являются отражением истины. Их могут извратить, приспособить или переиначить для других целей, и тем не менее они олицетворяют собой истину – внутреннюю истину того, что мы называем суфийским путем.

– Но те, кто исполняют эти ритуалы, не понимают их смысла, не так ли?

– Они могут понимать их смысл частично, только на одном уровне, который является достаточно глубоким для распространения этой системы. Однако, что касается достижения реальности и саморазвития, подобное их использование бесплодно.

– Как же узнать в таком случае, – спросил искатель, – кто использует внешние знаки правильным образом, ведущим к развитию, а кто нет? Я могу допустить, что эти внешние указания обладают некой потенциальной ценностью, поскольку с их помощью, возможно, прийти к чему-то еще, ведь должны же мы с чего-то начать. Но я, например, не могу сказать, какую систему следовало бы выбрать именно мне.

– Совсем недавно вы просили принять вас в наш круг, – сказал шейх, – а сейчас мне удалось запутать вас до такой степени, что вы согласились с тем, что не в состоянии судить. Собственно говоря, в этом-то как раз и вся суть: судить вы не можете. Нельзя чинить часы с помощью плотницких инструментов. Вы поставили перед собой задачу – найти духовную истину. Вы искали эту истину там, где ее не было, и неверно толковали ее проявления. Стоит ли после этого удивляться, что вы продолжаете оставаться в своем прежнем состоянии? Однако, для вас, в вашем нынешнем состоянии, существует еще одна альтернатива: излишнее сосредоточение на этом вопросе, страх и эмоции, возбужденные данной дилеммой, в конечном итоге достигнут своей критической точки, и тогда вы начнете искать избавления от всего этого. Что может произойти в таком случае? Эмоции затопят интеллект, и вы либо начнете ненавидеть религию, либо, что более вероятно, станете последователем какого-нибудь культа, который согласится принять на себя ответственность за вас. Вы успокоитесь, будучи уверенным, что достигли желаемого.

– А разве никакой другой альтернативы не существует, даже если предположить, что я могу согласиться с вашей мыслью о том, что мои эмоции способны затопить интеллект? Интеллектуальная тренировка восстает даже против невинного намека на то, что сама она не является всесторонней или что эмоции могут затопить интеллект. Появившаяся в тоне нашего гостя резковатость говорила сама за себя: мыслительная часть пыталась себя отстоять. Это не ускользнуло от шейха.

– Альтернатива, к которой вы не прибегнете, состоит в достижении отвлеченности. Видите ли, наши методы отвлечения отличаются от ваших. Интеллект учит вас отвлекать ваш разум от того или иного объекта с целью интеллектуального его рассмотрения. Нам же необходимо отвлекаться одновременно и от интеллекта, и от эмоций. Как можно открыться для того или иного влияния, если вы оцениваете это с помощью интеллекта? Проблема ваша состоит в том, что называемое вами интеллектом в действительности представляет собой серии различных идей, попеременно овладевающих вашим сознанием. Мы не считаем интеллект достаточным. Для нас интеллект сводится к комплексу более или менее совместимых позиций, который вы, в силу своего воспитания, привыкли считать чем-то единым. Согласно суфийской мысли, под этой поверхностью существует другой, подспудный уровень, одиночный, маленький, но жизненно важный. Это и есть истинный интеллект, являющийся органом понимания, и он присутствует в каждом человеке. Время от времени он прорывается наружу, вплетаясь в контекст обычной жизни, и вызывает странные явления, которые невозможно объяснить с помощью ординарных методов. Иногда эти явления называют оккультными, иногда их считают свидетельством преодоления ограничений пространства и времени. Этот элемент в человеческом существе ответственен за эволюцию человека к высшей форме.

– И я должен принять это на веру?

– Нет, вы не можете принять это на веру, даже если бы захотели. Приняв это на веру, вы вскоре отказались бы от этого. Даже если вы будете интеллектуально убеждены, что вам необходимо принять сказанное в качестве гипотезы, вы можете легко потерять это. Вам необходимо пережить то, о чем я говорю. То есть я имею в виду, конечно, что вы должны почувствовать это совершенно особым образом, не так, как вы привыкли чувствовать что-либо другое. Оно войдет в ваше сознание как истина, качественно отличающаяся от всего, что вас приучили считать истинным. Именно в результате такого отличия вы сможете понять, что имеете дело со сферой, которую мы называем «иной».

Посчитав это трудным для усвоения, наш посетитель снова вернулся к своему привычному образу мысли: «Вы пытаетесь убедить меня в том, что существует нечто более глубокое, и что я чувствую это? Потому что, если нет, то я не понимаю, зачем нужно тратить столько времени на это обсуждение».

– Уверен, что вы посчитаете мои слова невежливыми, – любезно сказал шейх, – но должен сказать, что в действительности вещи являются совсем не такими, какими вы их видите. Смотрите, вы пришли сюда и разговариваете со мной. Я говорю с вами. В результате нашей беседы и мыслей многое происходит. Что касается вас, то все в основном сводится к факту нашей беседы. При этом вы можете чувствовать, что вас в чем-то убедили или совсем наоборот. Для нас же происходящее событие как некое целое, имеет куда больший эффект и смысл. В результате нашего разговора что-то происходит. Как вы можете себе представить, что что-то происходит в умах всех людей, присутствующих здесь. Однако что-то еще происходит с вами, со мной и где угодно. Нечто такое, что можно понять, только когда вы это понимаете. Рассмотрим это на самом простом уровне причин и следствий, как их обычно воспринимают. В магазин заходит человек и покупает кусок мыла. В результате этой покупки может произойти многое – хозяин получит больше денег, он сможет заказать больше мыла и т. д. Слова, произнесенные во время покупки, также окажут определенное воздействие, которое будет зависеть от состояния ума людей, участвующих в разговоре. Когда человек покидает магазин, в его жизни появляется еще один фактор, которого не было раньше, – мыло. Это опять же может привести ко многим последствиям. Однако для двух главных действующих лиц все, что произошло реально, сводится к тому, что был куплен кусок мыла и за него были уплачены деньги. Они ничего не знают о возможных последствиях этого события, и оно не кажется им чем-то важным. Только в том случае, если произойдет что-нибудь достойное внимания (с их точки зрения), они подумают о нем снова. Тогда они скажут: «Представьте себе, человек, купивший у меня мыло, оказался убийцей» (или, возможно, королем). Или, может, например, он заплатил за покупку фальшивой монетой. Каждое действие, так же как и любое слово, оказывает свое влияние и имеет свое место. Это положение лежит в основе бессистемной системы суфиев. Поэтому, как вы уже знаете из многих рассказов, суфий движется среди невообразимого множества событий и действий в состоянии внутренней осознанности их значений.

– Я могу понять, о чем вы говорите, – сказал юноша, – но не могу пережить это. Если все так, как вы утверждаете, то это, конечно, объясняет очень многое, например, некоторые оккультные явления, пророческий опыт или неудачные попытки большинства людей разгадать тайны жизни с помощью обычного размышления о них. Это может означать также, что человек, осознающий всю сложность окружающих его событий, может достичь такой степени гармонии с ними, которая просто невозможна для остальных. Но для того, чтобы попытаться приблизиться к подобному, необходимо отказаться от своего прежнего знания. Я бы не смог на это отважиться.

Шейх не добивался словесной победы и не стал заканчивать разговор, что называется, coup de grace. «Друг мой, – сказал он, – один человек как-то поранил себе ногу и вынужден был пользоваться костылями. Они очень помогали ему при ходьбе и оказались пригодными также и для многого другого. Он научил пользоваться ими всех членов своей семьи, и постепенно костыли стали частью обычной жизни. С течением времени все вокруг стали стремиться приобрести их себе. Некоторые костыли делались из слоновой кости, другие покрывались позолотой. Для обучения людей их использованию открывались школы, а на университетских кафедрах исследовались высшие аспекты этой науки. Без костылей продолжали ходить только очень немногие люди. Это считалось скандальным и нелепым. Ведь костылям можно было найти так много применений! Среди тех, кто обходился без костылей, были и такие, кто пытался противостоять большинству, но они были наказаны. Они пытались доказать, что костылями можно пользоваться только иногда, по необходимости, и что то, что делалось с помощью костылей, можно было сделать и по-другому. К ним прислушивались немногие. Для того чтобы преодолеть предвзятое отношение к костылям, некоторые из тех, кто ходил на собственных ногах, начали вести себя совершенно не так, как это было принято в обществе. Но таких людей было все еще мало.

Когда выяснилось, что в результате использования костылей на протяжение поколений, ходить без них могли уже очень немногие, большинство “доказало”, что костыли были необходимы. Они говорили: “Вот человек. Попробуйте заставить его ходить без костылей. Видите? Он не может”. “Но мы же ходим без костылей”, – напоминали им оппоненты. “Это неверно, это просто ваша фантазия”, – отвечали им калеки (калеки потому, что к тому времени они еще и ослепли, ибо не желали видеть)».

– Но эта аналогия не совсем точно соответствует данному случаю, – сказал молодой человек.

– Разве есть аналогии, которые могут быть точными соответствиями реальным ситуациям? – спросил шейх. – Неужели вы не понимаете, что если бы я мог легко и свободно все объяснить с помощью одного только рассказа, в нашем разговоре не было бы никакой необходимости? Только частичные истины можно с точностью выразить с помощью аналогии. К примеру, я могу дать вам прекрасный шаблон круглого диска, чтобы вы с его помощью вырезали тысячи подобных дисков, каждый из которых будет точной копией всех остальных. Но всем известно, что круг только приблизительно можно считать круглым. Если увеличить его размеры в несколько сот раз, мы увидим, что он утратит свою правильную форму.

– Вы приводите факт из физической науки, а я знаю, что все научные законы верны только относительно. Об этом говорит сама наука.

– И тем не менее вы ищете совершенную истину с помощью относительных методов?

– Да, но этим же занимаетесь и вы, потому что вы сами сказали, что символы и другие вещи являются «мостами к реальности», хотя сами по себе они несовершенны.

– Разница между нами заключается в том, что вы пользуетесь только одним методом подхода к истине. Этого недостаточно. Мы используем много различных методов и понимаем, что существует истина, воспринимаемая неким внутренним органом. Вы пытаетесь вскипятить воду, но не знаете, как это сделать. Мы кипятим ее, соединяя различные элементы – огонь, сосуд, воду.

– А как же насчет моего интеллекта?

– Интеллект должен будет найти предназначенное ему применение. Когда баланс личности восстановится, он займет подобающее место.

После ухода посетителя кто-то спросил шейха: «Не могли бы вы прокомментировать эту беседу?»

Он ответил: «Если я буду комментировать ее, она потеряет свое совершенство».

Все мы чему-то научились в соответствии с состоянием каждого из нас.

Суфийская доктрина о сохранении равновесия между крайностями – многозначна. Когда она применяется к ученику, т. е. к способности одного человека учиться у другого, это означает, что человек должен освободиться от неправильного мышления, прежде чем начнет учиться. Наш западный претендент в ученики должен понять, что его предположения о собственной способности к учению не работают в той области, где он фактически не знает, чему он пытается научиться. Единственное, что он на самом деле знает, – это то, что он неудовлетворен. Остальное составляют его домыслы о возможных причинах собственной неудовлетворенности и попытки найти средство от болезни, диагноз которой поставил он сам, не удосужившись сначала спросить себя, имеет ли он способности к постановке диагноза.

Мы рассказали о конкретном событии, участником которого был человек с Запада, но мышление такого рода характерно не только для Запада. Существует и другая крайность, в той же мере бесполезная – желание полностью подчиниться воле мастера, которая считается характерной особенностью восточного ума. Искателю прежде всего необходимо достичь определенного равновесия между этими крайностями, и только потом можно будет сказать, что он приобрел способность к обучению.

Люди, склонные как к первой, так и ко второй крайности, узнают о своей способности учиться главным образом из наблюдений за суфийским учителем и за характером его поведения. Его слова и поступки как человеческого образца, служат мостом между относительной неспособностью ученика и позицией реализованного суфия. Едва ли хоть один человек из ста имеет даже малейшее представление об этих двух требованиях. Если с помощью внимательного изучения суфийской литературы искатель, хотя бы мимолетно ухватит принцип ученичества (получит проблеск того, что значит быть учеником), его можно будет считать более чем удачливым.

Этот принцип можно обнаружить в суфийских материалах при условии, что искатель готов их читать и перечитывать, учась избегать автоматических ассоциаций, которые классифицируют или навешивают ярлыки на суфийское (и любое другое) мышление. Но скорее всего, как это обычно бывает, он будет временно привлечен к какой-нибудь школе, внушающей больше доверия, на жесткие принципы которой он сможет положиться.

Кредо любви

Некто подошел к двери возлюбленного и постучал.

«Кто там?» – спросил голос. «Это я», – ответил пришелец.

«Здесь нет места для Меня и Тебя», – сказал голос.

Дверь не открылась.

После года уединения и лишений этот человек вернулся и снова постучал.

Голос изнутри спросил: «Кто там?»

«Ты», – ответил человек.

И дверь перед ним распахнулась.

Джалалуддин Руми

Суфизм часто называли «кредо любви». Все суфии, независимо от внешних характеристик их школ, придавали этой теме первостепенное значение. Аналогия человеческой любви как отражения истинной реальности – идея, повсеместно выраженная в суфийской поэзии, – часто многими понималась буквально, но только не суфиями. Когда Руми говорит: «Где бы ты ни был и в каком бы состоянии ни находился, всегда старайся быть влюбленным», он отнюдь не имеет в виду, что любовь представляет собой конечную цель или вершину потенциальных возможностей человеческого существа.

Мы можем увидеть, что искажение суфийского идеала любви на Западе произошло только после того, как было утрачено лингвистическое понимание группы слов, адаптированных суфийскими учителями для передачи очень важного факта, а именно, что их идея любви выражает собой нечто большее, чем идиллические фантазии. Распространившись из Испании и южной Франции в Западную Европу и поменяв в процессе несколько языков, кредо любви в результате лишилось своего действенного содержания, а вместе с ним и многих своих важных особенностей. Для того чтобы воссоздать для западного читателя многостороннюю природу этой суфийской специализации, нам надо рассмотреть здесь некоторые процессы, связанные с трубадурами.

Один из аспектов любовной поэзии, возникшей в сарацинской Испании, воспевание женщины, был очень быстро превращен церковью, как отмечали историки, в культ Девы Марии. Этот процесс ясно прослеживается в сборнике стихов, заимствованных Альфонсом Мудрым из мусульманских источников. Один ученый авторитет в данной области высвечивает для нас этот момент, комментируя упомянутый сборник, Cantigas de Santa Maria, следующим образом: «Тема этих стихов – восхваление девы Марии – является логическим продолжением идеализации трубадурами придворной дамы, в то время как сами произведения трубадуров… по своей тематике, форме и стилю тесно связаны с арабским идеализмом и арабской поэзией, созданной в Испании».[73]

Профессор Хитти и другие исследователи целиком и полностью убеждены в арабском происхождении поэзии трубадуров: «Трубадуры… напоминали арабских поэтов не только чувством и характером, но и самой поэтической формой их баллад. Некоторые имена, которые эти провансальские барды давали своим песням, являются дословными переводами арабских названий».[74]

Предполагаемая этимология слова «трубадур» от романского слова находить на самом деле вторична. Их можно назвать «нашедшими» только в том смысле, что данное слово было наиболее приемлемой натурализацией первоначального термина арабского происхождения, образованного в результате игры двух слов. Первое из них – РББ (виола) – использовалось суфийскими менестрелями и, как отмечал профессор Николсон, и Руми, и Хайям употребляли это слово для обозначения своей деятельности.[75]

Вторым словом данной комбинации является, по сути, корень ТРБ. Есть еще и третий элемент – ассоциирующийся со вторым корнем звук РБ, который будучи трансформирован в словообразование РаББаТ, буквально означает: «дама, госпожа, женский идол».

Как мы снова и снова показываем в нашей книге, слова для обозначения специфических групп неизменно выбирались суфиями с величайшим усердием и вниманием к поэтическим нюансам ситуации. Следует помнить, что вторая часть – ador представляет собой просто испанский суффикс, не играющий никакой роли в его первоначальном значении.

Обратившись к словарям в поиске словообразований от корней РБ и ТРБ, которые могут послужить описанием деятельности группы людей, мы находим десять основных производных:

1. ТараБаБ = делать благоуханным, воспитывать ребенка.

2. РаББа = собирать, управлять людьми, иметь власть над кем-то.

3. ТаРаББаБ = претендовать на мастерство.

4. РаББ = Господь (господин), Бог, Мастер.

5. РаББаТ = дама, возлюбленная, женский идол.

6. РиБАБ = соглашение, друзья, десятина.

7. МаРаБ = собиратель, жилище, место для собраний.

8. МаРаББаБ = сохранять, сладости.

9. МуТриБ = музыкант, суфийский представитель, учитель, проводник.[76]

10. РаБАБ = виола – служит прилагательным для обозначения суфийского певца у Руми, Хайяма и других авторов.

Таким образом, в свете суфийского употребления слов, можно увидеть, что мы здесь имеем дело не с явлением арабской поэзии, а с деятельностью, организованной группой суфийских учителей, в которой тема любви была лишь частью целого. Идеализация женщины или игра на виоле представляет собой незначительную, но тем не менее составную часть этой деятельности.

Учения суфийских школ включают в себя все элементы, собранные в особом имени – трубадур. Суфии собираются вместе в местах для встреч. Некоторые из них живут в монастырях (РаБАТ), запечатленных в современных названиях таких испанских местностей, как Аррабида, Рабида, Рапита и Рабеда. Они себя называют «влюбленными» и «мастерами» и точно так же их называют другие. Будучи мастерами, они в то же время (как они сами неустанно подчеркивают) – «рабы любви». Они играют на виоле и пользуются особым паролем, состоящим из двух аллитерирующих слов: «сладости» и «возлюбленная». Таким образом они подчеркивают или напоминают, что название группы имеет несколько различных, но взаимосвязанных значений. Эту фразу можно приблизительно перевести так: будь милым (РБ) и передай джэм (РБ). Они говорят о божественном как о женщине, идоле, любимой. Ибн-аль-Араби («величайший мастер» суфиев), Испанец, разработал эти образы до такой степени, что был обвинен в богохульстве.

Трубадуры представляют собой ответвление суфийского движения, первоначально сгруппированное вокруг их названия, которое пристало к ним и осталось за ними даже после того, как многие его значения были забыты. Арабы правили в Испании начиная с первой половины VIII в., а расцвет суфийских школ в этом районе был отмечен в IX в. Первые произведения провансальских поэтов датируются концом XI столетия. Несмотря на то, что трубадуры превратились в обескровленную версию суфийского потока, их эмоциональное соответствие оригинальным суфийским материалам отмечалось даже теми, кто не располагал специальными знаниями о внутреннем контакте этих явлений. Эмерсон ставит знак равенства между великим суфийским певцом любви Хафизом и трубадурами, заявляя, что и он, и они сумели выразить истинную суть поэзии: «Почитайте Хафиза и trouveres — вот истинные источники, которыми восхищались все гении, считая их исходным материалом и антидотом пустословия и лжепоэзии».

Роберт Грейвс в «Белой Богине» отмечает, что за поверхностным содержанием поэзии трубадуров скрывалось нечто более глубокое.

Работая над своей книгой, Грейвс понял, еще до того даже, как он приступил к серьезному исследованию суфизма, что на поэзию трубадуров оказал влияние некий фактор, изменивший ее первоначальный смысл и направление:

«Воображение играло лишь незначительную роль в развитии греческих, латинских и палестинских мифов, а также в мифологии кельтов, до тех пор, пока норманно-французские trouveres не переработали их в легкомысленные рыцарские романсы. Все они представляют собой серьезную летопись древних религиозных обрядов или событий, вполне достоверных с исторической точки зрения, если понимать их язык и сделать скидку на ошибки при переписке, непонятные места или полностью устаревшие ритуалы, и преднамеренные изменения, вносившиеся по моральным и политическим соображениям».[77]

Для того чтобы сориентироваться и почувствовать атмосферу тех дней, когда суфийские идеи, воплощенные в поэзии и музыке, явились закваской для развивавшейся западной мысли, не утратившей своей актуальности и по сей день, мы можем обратиться к французскому специалисту по истории средневековья Мишле.[78]

Он пишет: «Мрак схоластического христианства сменяется светом и теплом сарацинской жизни, и это даже несмотря на закат военной мощи мусульман». Картина, которую он для нас воссоздает, ясно показывает влияние именно суфийского, а не «арабского» мышления. Создается впечатление, что этот отрывок составлен чуть ли не с особой целью. Уже само его существование свидетельствует о том, что Мишле интуитивно ощущал действие некоего подспудного процесса, подобно тому, как поэты Эмерсон и Грейвс почувствовали суфийский импульс в поэзии Хафиза и трубадуров.

Мишле сообщает нам, например, что Данте и Св. Фома Аквинский относились к Сатане одним из двух способов – либо чисто по-христиански, «гротескно и грубо, видя его таким, каким он предстал вначале, когда Иисус смог заставить его войти в стадо свиней», либо по-иному (суфийский способ) – в обличии «искусного резонера, схоласта-теолога или пустослова-законника». На этом последнем взгляде, снова и снова, настаивают суфии: «Ищи истинного сатану в схоластическом софисте, или во въедливом, педантичном докторе философии, ибо именно такие и противостоят Истине».

Второй момент, отмечаемый Мишле как вклад ислама в Западную Цивилизацию, это новое понимание любви, материнства, искусства, цвета, вдохновения, а ведь это характеризует именно суфийские идеи и деятельность, а не суровых схоластов мусульманской Испании, которые в 1106–1143 гг. публично сжигали книги Газали – одного из величайших суфиев.

«Из Азии, которую эти люди считали уже уничтоженной, поднимается новая заря ни с чем не сравнимого великолепия. Ее лучи проникают далеко, очень далеко, разгоняя густой туман Запада. Они открывают взору мир природы и искусства, на которые грубое невежество наложило проклятие, но сейчас этот мир начал побеждать своих завоевателей в мирной войне, где оружием являются любовь и материнское обаяние. И кто устоит перед его волшебством? Все очарованы: вскоре уже ни у кого из европейцев не останется ничего, что было бы не из Азии. Восток засыпает нас своими богатствами: ткани и шали, искусно сотканные ковры, поражающие своей мягкостью и безукоризненным сочетанием цветов, а также блистающая сталь острых дамасских клинков убеждают нас в нашем собственном варварстве… В царстве темноты и мракобесия, где здравого смысла так мало, найдется ли хоть одно здравомыслящее существо, способное устоять и принять все это без головокружения и возбуждения… Способен ли хоть один ум, еще не до конца окаменевший и отупевший от бесплодных догм Фомы Аквинского, открыто и свободно воспринять жизнь и живительную силу жизни? Три кудесника берут на себя эту трудную задачу (Альберт Великий, Роджэр Бэкон и Арнольд де Вилланове) и с помощью внутренней силы разума прокладывают себе путь к источнику Природы, но их гению, пусть дерзновенному и неустрашимому, все же не хватает, да и не может хватать приспособляемости и силы народного духа».

Суфийский поток был частично перекрыт. Запад перенял у Востока основу, на базе которой появился избыток роскоши, стали возможными любовная поэзия и наслаждение жизнью. Однако некоторые элементы, необходимые для целого, но совершенно немыслимые без живого образца суфийского Пути, остались почти полностью неизвестными. Суфийский Руководитель в искаженном виде некоего таинственного, почти оккультного персонажа, влачил свое существование в каких-то странных местах. Он был этаким неуловимым существом – все о нем в основном только слышали, но никто не встречал.

Спустя века уже не кто иной, как профессор Николсон, великий ученый, вернувшись к истокам любовного культа, сформировавшего свое собственное наследие на Западе, написал и сам суфийские стихи:

Любовь и только любовь способна убить

Застывшую змею страсти, что кажется мертвой.

Слезными молитвами и пламенным желанием вскормленная,

Любовь открывает знание, которому ни одна школа не учит.[79]

Внутренняя суфийская тема этой поэзии обладала столь огромной жизненной силой, что послужила основой многих более поздних литературных произведений Запада. Вот как это сформулировал один писатель: «Без провансальских певцов и трубадуров в нашей современной музыке было бы очень мало того, что могло бы по достоинству ею называться. Правда, у нас все же были бы погребальные и народные песни, но странный настоятельный призыв к чему-то иному, к чему-то нас ожидающему, к чему-то, что мы как человеческие существа должны осуществить – всего этого в нашей поэзии и музыке, по-видимому, не было бы».[80]

Суфийскую передачу, пусть даже и в той или иной истощенной форме, следует рассматривать как базисный компонент современной жизни. Это вовсе не означает, что сегодня люди понимают ее цели, потому что традиция, в том виде, в котором она известна Западу, по необходимости остается незавершенной. Величайший авторитет по истории арабов, профессор Филипп Хитти, считает, что эта передача, принятая провансальцами и трубадурами, положила начало новой цивилизации Запада:

«На юге Франции первые провансальские поэты, похоже, уже к концу XI в. составляли вполне оперившееся движение, выражая свою трепетную любовь в богатстве фантастических образов. Трубадуры (ТаРаБ – музыка, песня), громко заявившие о себе в XII в., подражали своим современникам с юга, певцам, которых называли заджаль. Как и в арабском мире, на юго-западе Европы внезапно возникает культ дамы. Chanson de Roland — самый замечательный памятник ранней европейской литературы, созданный до 1080 года – отмечает собой возникновение новой западноевропейской цивилизации, подобно тому, как поэмы Гомера знаменуют начало исторической Греции. Своим возникновением Chanson de Roland была обязана военным контактам с мусульманской Испанией».[81]

Европейская музыка, какой мы знаем ее сегодня, была трансформирована этим процессом, развившимся из суфийских источников[82] Связь между любовью и поэзией, между поэтом и музыкантом, а также между всем перечисленным и магом, в широком смысле этого слова, пронизывает как суфизм, так и западную традицию, которую он, несомненно, усилил, вступив с ней в контакт. Это, как если бы два спаренных потока одного и того же древнего учения перемешивались и скрещивались в измерении, совершенно недоступном для холодного рационального интеллекта. Однако, цель, которую преследует поэт-влюбленный-маг в суфизме, заключается не только в том, чтобы раствориться в сиянии постигаемой истины. Контакт с истиной преображает его, и в результате у него появляется социальная функция – снова влиться в поток жизни, в руководстве которым человечество нуждается, чтобы достичь завершенности. В этом и заключается роль «тайного сада», вслед за обретением которого, приходит понимание миссии поэта. Флоренсу Ледереру удалось очень точно схватить идею такого опыта, что видно из его комментария на прекрасную поэму Шабистари «Тайный сад». Вот что он пишет: «Но человек не должен успокаиваться, достигнув единения с божеством. Ему необходимо вернуться в наш мир нереальности, и в этом своем путешествии вниз он должен придерживаться обычных законов и верований людей».82

Анвари, подобно западным магам-поэтам древних времен, подчеркивает, что поэт и влюбленный взаимопроникают друг в друга:

Если быть влюбленным значит быть поэтом, то я – поэт,

Если быть поэтом значит быть магом, то я – маг,

Если быть магом значит считаться злым, то меня и это устраивает.

Тот, кто неприятен людям этого мира – скорее всего, влюблен в истинную реальность.

Я утверждаю, что я Влюбленный!

Суфийский поэт XVII в. в произведении «Ключ афганцев» пишет:

Стрела нуждается в лучнике, а поэзия в маге. Он должен всегда помнить о равновесии, отказываясь от слишком короткого и слишком длинного. Истина – его Тоспожа, восседающая на черном коне и скрытая покрывалом аллегорий. Сотни взглядов, подобно точно бьющим стрелам, выслетают из-под ее ресниц. Поэт украсит ее пальцы самоцветами, переливающимися всеми цветами радуги, умастит ее духами и благоуханным шафраном метафор. Зазвенят в перекличке аллитерации, подобно колокольчикам на ее ногах, а грудь ее сокроет тайну скрытого ритма. И вот тогда, вкупе с секретом внутреннего смысла, охраняемого потупленным взором ее глаз, тело этой возлюбленной станет совершенством тайный[83].

Итак, что именно было утеряно, когда тема любви передавалась с Востока на Запад? Прежде всего, знание более глубокого смысла любви и точек ее соприкосновения с другими элементами жизни, а это можно передать только посредством человеческого контакта. С точки зрения человека, нашедшего связь с причиной жизни, всякий, кто попросту приравнивает любовь к божественному – не более чем варвар. Во-вторых, была утрачена многослойность, глубинные пласты смысла, – содержащиеся один в другом, – в произведениях искусства, созданных адептами суфизма. Варвар извлекает питательное лишь из того, что он видит или может потрогать руками. Дальтоник все видит в оттенках белого, серого и черного цветов. Это может адекватно удовлетворять его желания, но, как считают суфии, никоим образом не соответствует его потребностям. Сложность множества произведений восточного (и не только восточного) искусства нельзя сводить к демонстрации разносторонности или мастерства. Тут содержится аналогия бесконечной последовательности значений, которые могут быть переданы одной и той же вещью. Далее, люди, уловившие хотя бы проблеск суфийских переживаний, понимают, что многозначность таких произведений искусства существует для того, чтобы привести человека, насколько он в этом заинтересован, к истинному восприятию внутренней реальности. Именно такое восприятие внутренней реальности позволяет ему двигаться вперед к высшей эволюции, которая и есть предназначение человека.

Для большинства людей китайские шкатулки – одна содержащаяся в другой – демонстрируют превосходное достижение искусства или ремесла. Суфий, нашедший ключ к «вечной последовательности», осознает, что это аналогия, а не курьез, созданный для восхищения или замешательства варваров. В таком же контексте воспринимается суфием вся тема любви. Посредством аналогии любви и ее литературного воплощения он может помочь тем, кто находится на более ранней стадии пути, придти к пониманию.

Любовь – это общий знаменатель для всего человечества. Суфий, проникший в ее тайны и вкусивший истинную реальность, которая лежит в основе всего, возвращается в мир для передачи определенного знания о ступенях Пути. Те, кто продолжают опьяняться придорожными пейзажами, его не интересуют. Те же, кто желают пойти дальше, должны изучать и его, и его труды.

Чудеса и магия

Ритуалы того, кто видел Шаха (Истину),

выше гнева и доброты, неверия и религии…

Маснави, IV

Писатель по имени Абдул-Хади записал шесть веков назад, что его отец как-то сказал ему: «Ты появился на свет благодаря молитве великого Бахауддина Накшбанда из Бухары, чудеса которого неисчислимы». Эти слова зародили в нем столь горячее желание повидаться с суфийским мастером, что как только он сумел освободиться от своих дел, Абдул-Хади тут же отправился из Сирии в Центральную Азию. Найдя главу Ордена Накшбанди, Бахауддина (ум. в 1389 г.), сидящим в окружении своих учеников, он сказал, что прибыл к нему, потому что заинтересовался его чудесами.

Бахауддин на это сказал: «Помимо обычной пищи, есть пища иная, а именно – пища впечатлений (накш-ха), непрерывно проникающая в человека со всех сторон окружающей его среды. Только избранные знают природу данных впечатлений и могут их направлять. Вы меня понимаете?»

Абдул-Хади не увидел, какое отношение слова Бахауддина имеют к его вопросу и промолчал.

«В этом и состоит одна из суфийских тайн. Мастер готовит пищу с особыми, “иными”, чем обычные, питательными свойствами и делает ее доступной для искателя, чтобы поспособствовать его развитию. Это находится вне действия законов случая, которые можно понять. А теперь о том, что вы называете чудесами. Каждый из присутствующих здесь видел чудеса, но что на самом деле важно, так это их функция. Чудеса могут быть предназначены для обеспечения человека определенной частью питания, служащего дополнительной пищей (своего рода добавкой), способной определенным образом воздействовать на ум, и даже на тело. Когда это происходит, переживания чудес оказывают на ум свое должное воздействие. Но если ум человека груб и неподготовлен, чудо поразит только его воображение и, в этом случае, поощрит в нем легковерие, лишенное критической оценки происходящего, или вызовет эмоциональное возбуждение, жажду больших чудес, желание понять их, либо разовьет одностороннюю привязанность, или даже страх по отношению к человеку, который внешне кажется источником их сотворения».

Далее Бахауддин сказал, что в результате разнообразия ментальных тенденций, приводимых в действие лицезрением чуда – разных в каждом отдельном уме, а также вследствие цепочки следующих друг за другом эффектов, испытываемых людьми, тоже весьма специфичных в каждом отдельном случае – чуду невозможно дать сколько-нибудь удовлетворительное объяснение.

Никто, кроме зрелого суфия, не способен правильно проинтерпретировать чудо или распознать его истинный смысл. Если это относится к необъяснимым чудесам, то насколько же больше – к чудесам, которые происходят в неощутимой для нас форме. Чудеса, порой, совершались непрерывно, но были недоступны человеческим чувствам, так как в них не было ничего драматического. Примером тому может служить процесс, когда, вопреки вероятности, человек обретает или теряет моральные качества или материальные вещи в повторяющейся последовательности обстоятельств. Иногда это называют совпадениями. Фактически все чудеса являются совпадениями – серией случайностей, находящихся в определенной взаимосвязи друг с другом.

«У чудес есть определенная функция, – сказал Накшбанд, – и функция эта осуществляется, понимает их человек или нет. Они выполняют истинные (объективные) цели. Соответственно, в одних людях чудеса произведут замешательство, в других – скептицизм, третьи испытают страх, четвертые – восторг и т. д. Функция чуда в том и состоит, чтобы вызывать реакции и обеспечивать людей питанием особого рода, которое будет разниться в зависимости от личности каждого конкретного человека, оказавшегося под воздействием чудесного события. Во всех случаях чудеса являются одновременно как инструментом влияния, так и инструментом оценки людей, подвергшихся влиянию».

Все чудеса, согласно суфиям, оказывают на человечество столь разнообразный эффект, что а) совершать их можно только в случае крайней необходимости, и они обычно развиваются в виде случайных событий; б) они не поддаются диагностированию или определению по причине сложности их природы. Природу чуда невозможно отделить от его воздействия, потому что в отсутствии человеческого существа оно теряет всякую ценность.

Один из типичных отчетов о чуде из категории того, что можно назвать чудесами по требованию данного момента, содержится в обширном сборнике материалов, связанных с Абдул-Кадиром из Джилана, основателем суфийского Ордена Кадири.

Шейх Умру Осман Саирифини и шейх Абдул-Хак Харини засвидетельствовали нижеследующее событие:

«В третий день месяца Сафар, в год 555 от даты Восхождения (Пророка), мы находились в присутствии нашего Мастера (Сейида Абдул-Кадира) в его школе. Он встал, надел деревянные сандалии и совершил омовение. Затем он совершил две молитвы и, издав громкий крик, запустил одной из своих сандалий в воздух. Она, немного пролетев, как будто бы растворилась и исчезла из виду. Затем Мастер еще раз крикнул и швырнул вторую сандалию, которая также растаяла на наших глазах. Никто из присутствующих не осмелился обратиться к нему за разъяснениями.

Спустя тридцать дней после этого события в Багдад прибыл караван с Востока. Путешественники сказали, что привезли Мастеру

подарки. Мы посоветовались с ним, и он позволил нам принять их подношения. Эти люди передали нам несколько одежд из шелка и других материй, а также те самые сандалии, которые мастер швырнул в воздух месяц назад. Вот что они рассказали:

“В третий день месяца Сафар (а день этот был воскресением), наш караван находился в пути, как вдруг на нас напали арабы под предводительством двух атаманов. Разбойники убили некоторых наших товарищей и ограбили караван. После этого они сразу же удалились в близлежащий лес, чтобы разделить добычу. Те из нас кто остались в живых собрались на краю леса и стали обдумывать свое положение. Тут нам пришло в голову, что мы должны обратиться к Сейиду за помощью и просить его вызволить нас из этой беды, ибо лишились всех средств и возможностей продолжать свой путь. Собрание приняло решение, что если он внемлет нашей мольбе, и нам удастся добраться целыми до Багдада, мы, в знак благодарности, преподнесем ему что-нибудь в подарок, хотя в сложившейся ситуации такой благополучный исход казался весьма сомнительным.

Как только мы приняли это решение, из леса раздался громкий крик, вслед за ним другой, огласивший эхом всю поляну, на которой мы находились, что немало встревожило нас. Мы подумали, что на этих арабов напала другая шайка и сейчас между ними начнется бой. Вскоре после этого к нам подъехала группа грабителей. Они сказали, что их постигла беда, и стали умолять нас принять наше имущество. Мы пошли за ними, и, придя к тому месту, где они сгрудили наши товары, увидели рядом на земле двух мертвых атаманов, и у головы каждого из них лежала деревянная сандалия”.

Таким образом, мы можем с несомненностью засвидетельствовать, что Мастер узрел на расстоянии, в какой беде оказались купцы и, желая им помочь, смог спроецировать свои сандалии таким образом, что главные виновники несчастья – атаманы были сражены насмерть.

Сие свидетельство предано записи в присутствии Всемогущего Бога, Различающего и Вознаграждающего и за правду, и за ложь».

Касаясь подобных событий, традиция Ордена Накшбанди гласит, что «когда Друг воспринимает, что нечто неправильное подлежит исправлению, он в состоянии созерцания ищет руководства относительно подходящего метода и позволения на его применение, и, получив таковое, либо осуществляет свое вмешательство в сей же миг, оказывая непрерывное воздействие, либо ждет подходящего времени».

Афгани пишет: «Чудеса могут побудить вас развить в себе убежденность или веру во что-то. Но, чтобы вы ни чувствовали, будьте уверены, что это ни истинная цель их действия, ни окончание их воздействия».

Такое функциональное отношение к чудесам указывает, даже для постороннего наблюдателя, на более глубокие возможности необъяснимых событий. Если начать с чудес самого низкого уровня, можно увидеть, что действие или событие вполне обычное и объяснимое для нас, может служить убедительным и окончательным доказательством «волшебства» для невежественного человека. Так, например, дикарь, увидевший, как добывают огонь с помощью химических средств, скорее всего, увидит в этом проявление сверхъестественных сил. На его стадии развития такое событие способно в некоторой степени внушить ему религиозный страх, который заставит его почитать «чудотворца» или исполнять его приказания. В любом случае это окажет на него ментальное и психическое воздействие. На другой стороне культурного спектра современный, искушенный человек точно так же будет затронут, столкнувшись с каким-то фактом, который невозможно объяснить с помощью современной физики. В случае невидимых чудес, упоминаемых Накшбандом, задействован тот же механизм. Длинная цепь совпадений и благоприятных (или неблагоприятных) событий, происходящих с человеком, определенно окажет на него ментальное и физическое воздействие, даже если в результате счастливого стечения обстоятельств он всего лишь сможет позволить себе есть больше обычного.

Эта теория гораздо глубже расхожих представлений о чудесах и отличается от обычных реакций на них своим настойчивым напоминанием, что нет ничего по-настоящему случайного или изолированного.

Суфийское учение подчеркивает, что «следствие гораздо важнее причины, ибо следствия могут быть самыми разными, в то время как причина в конечном итоге только одна». С этим утверждением согласился бы самый закоренелый материалист, если бы оно было выражено в привычных для него терминах, например, так: «В конечном счете каждое действие является физическим, а различные результаты воздействия определяются природой конкретных объектов, подвергающихся воздействию». Ни один из суфиев не стал бы против этого возражать при условии существенной оговорки, что чистый материалист способен только к ограниченному пониманию источников и причинно-следственных связей, которые, в силу косности его взглядов, он способен рассмотреть не более чем в пределах одного или двух уровней.

Чудеса связаны с проблемой каузальности [причинно-следственной связи], а каузальность, по мнению суфиев, имеет отношение к пространству и времени. Многие события считаются чудесами только потому, что людям кажется, будто они нарушают законы времени или пространства, или того и другого. Проникновение в область высших измерений лишает чудеса их необъяснимости. Но поскольку чудеса, как говорят Суфии, оказывают физическое воздействие, то именно такой их эффект имеет значение, потому что в нем может частично содержаться пища, не относящаяся к обычной пище. Попытки исследовать чудеса представляют собой не что иное как продукт очень грубого подхода к этому феномену.

Поэтому, в суфийской перспективе, чудо принимается спокойно как работа механизма, который повлияет на человека в той мере, в какой он сонастроен с ним. Неуравновешенный дикарь, готовый полностью отдаться всепоглощающим эмоциям, порождаемым кажущейся сверхъестественностью события, не пригоден для духовного развития, хотя вследствие своих переживаний он может стать более приемлемым и законопослушным членом обычной религиозной общины.

Мой учитель как-то раз так прокомментировал вопрос о чудесах: «Поразмышляйте о фразе “Почему лук разговаривает?”» Этим он хотел сказать, что некоторые вопросы не могут задаваться тем, кто не способен правильно формулировать их, а, следовательно, и не обладает потенциалом для понимания реального ответа.

Явное чудо, как оно описывается в традиционных религиях, может обладать, согласно суфиям, многозначной ценностью. Иными словами, человеку, стоящему на определенной стадии развития, оно поможет получить некое специфическое впечатление, а более продвинутому – определенную форму пищи.

Для большей конкретности приведу такой пример: профессор Селигман был немало поражен, обнаружив, что надрезы, которые некоторые дервиши делают на своем теле, необъяснимым образом перестают кровоточить буквально мгновенно. Другие наблюдатели отмечали, что дервиши Рифаи могли наносить себе раны, точно так же заживающие с необыкновенной быстротой и не оставляющие после себя никаких следов, рубцов или шрамов. До того, как в 1931 г. доктор Хант показал фильм об индийских дервишах Рифаи, занимающихся этой практикой, ко всем таким сообщениям относились довольно скептически, или же объясняли их гипнотическим наваждением. Дервишей Кадири видели ходящими по воде, а членам Ордена Азимийа приписывается способность появляться, подобно древним шейхам, одновременно в разных местах. Почему подобные явления происходят, или почему кажется, что они происходят?

Дервиш относится к чудесным явлениям совсем не так, как обычный человек, будь то доверчивый простак или ученый двадцатого века. Следует помнить утверждение суфиев о том, что вещи не таковы, какими они кажутся. Демонстрируя свою способность делать то, что другие люди делать не в состоянии, то, что внешне противоречит физическим законам, известным каждому, суфий заявляет свою позицию по этому вопросу. Это столь же действенный метод самовыражения, как и любая другая форма литературного творчества, и даже более эффективный, чем большинство из них. Тот факт, что люди неправильно пользовались данной формой утверждения, неверно понимали ее и подделывали, нисколько не обесценивает ее основы.

Сталкиваясь с этой проблемой, посторонний наблюдатель оказывается в затруднительном положении, особенно если он относится к той категории людей, которых считают объективными или образованными. Его снедает непреодолимое побуждение объяснить явление в понятных ему категориях. При этом он не чувствует себя обязанным расширить свои восприятия до явления, которое стало объектом его исследования. С точки зрения дервиша, такой человек получает от чуда ровно столько питания, сколько позволяет себе получить. Когда ребенок боится домового, он должен либо сам найти удовлетворительное объяснение, либо получить его от другого человека. Если невосприимчивый человек встречается с чем-то непостижимым, будучи уверен, что «этому должно существовать логическое объяснение», он получит такое объяснение – я не стану говорить, каким образом и с чьей помощью.

Тайна в суфизме сама себя защищает. Суфийский опыт свидетельствует о том, что так называемые галлюцинации действуют двумя способами. Человек может думать, что он видит нечто такое, чего в действительности нет. Он может также увидеть что-то по-другому, не так, как оно видится на самом деле. Что и как он увидит, будет зависеть от его собственной способности к пониманию. Предумышленный обман или фокусы в данном случае не рассматриваются. Согласно логике обычного опыта нет ничего абсурдного в утверждении, что когда тому или иному явлению может быть дано рациональное объяснение, такое объяснение и следует считать единственно правильным. Ошибочность этой установки, однако, становится очевидной для того, кто воспринимает жизнь на более высоком уровне, в результате чего он видит несколько совершенно разных вариантов возможных объяснений, каждый из которых соответствует качеству восприятия индивида и его способности извлекать пользу из этих объяснений. Современная наука не достигла еще необходимой утонченности для установки различий подобного рода – измерения, в которых она оперирует, не охватывают таких явлений.

Когда суфии хотят указать на подобную ситуацию, они делают это традиционным способом – с помощью аналогии. Суфии, опять же, в соответствии с их традицией, используют аналогии, хорошо знакомые их адресатам. Всем западным читателям этой книги знакома история Ганса Христиана Андерсена, обычно называемая «Сказкой о гадком утенке». Утенок думал, что он безобразен. Так оно и было с точки зрения уток. Все кончилось хорошо, так как выяснилось, что гадкий утенок был лебедем. Источник этой истории можно обнаружить в «Маснави» Джалалуддина Руми, где автор выделяет один момент, исчезнувший в датской версии, которая была предназначена для другой аудитории. Обращаясь к своим читателям, Руми говорит, что они «утки, воспитанные курами». Они должны понять, что судьбой им уготовано плавать, а не быть цыплятами.

До тех пор, пока утенок будет относиться к магии и чудесам с позиции цыпленка, его мнения будут, мягко говоря, не совсем верными.

Скандинавский сказочник придал этой истории весьма оптимистический оттенок. Утенок превратился в лебедя в результате неизбежного процесса роста. Руми же, будучи непреклонным эволюционистом, указывает, что цыпленок должен прежде осознать свое предназначение стать уткой.

В этом свете мы можем увидеть чудеса как составную часть общей модели развития человеческой жизни. Такое отношение выводит эти явления из сферы компетенции теолога, стремящегося объяснить их на более низком уровне, а также скептика, пытающегося толковать их в терминах научных теорий. Чудеса обладают своими собственными важными функциями. Они, таким образом, продолжают действовать и в тех обществах, где считается, что «эпоха чудес уже канула в Лету». Можно сказать, что хотя вулканы больше уже не являются огнедышащими драконами, они все же продолжают оставаться вулканами.

В контексте нашей метафоры мы можем теперь ощутить в физических явлениях действие некоего процесса, хотя символизм в этом случае может измениться. На Кипре действовала тайная турецкая организация, целью которой было объединить и направить динамическую силу сообщества в русло эволюционного развития. Эта организация называлась «Вулкан». С помощью такого названия они смогли очень точно обозначить ощущение внутренней или подземной (скрытой) силы и, таким образом, перенести динамику внешне независимых природных сил в человеческое сообщество.

Подобный подход к чудесам означает, что какими бы привлекательными ни казались рассказы о совершенных кем-либо чудесах, они никогда не смогут оказать такого же воздействия, как те события, о которых они повествуют. Этим объясняется суфийский принцип «Пусть чудо действует», нашедший частичное отражение в испанской поговорке Hagase el milagro, aunque lo haga Mahoma — пусть свершится чудо, даже если его совершит Мухаммед.

Этот принцип деградировал в известную доктрину: «Цель оправдывает средства».

Суфии, однако, не теряют из вида сопутствующего верования, согласно которому если кажущееся чудо является важным фактором для развития группы (в данном случае суфийской), то наиболее вероятно, что оно произойдет в прогрессирующей группе для того, чтобы сделать прогресс более устойчивым или ускорить его. «Чудо, – сказал Камалуддин, – является предвкушением силы группы, занятой развитием органов, способных к восприятию чудес. Две вещи развиваются одновременно – правильное отношение к чудесам и состояние гармонии искателя с фактором чуда». Снова рассматривая этот вопрос в свете эволюционной теории, можно сказать, что человек, впадающий в состояние грубого восторга при виде автомобиля, т. е. чуда, связанного с вещью, нескоро сумеет понять свою соответствующую функцию, состоящую в том, чтобы начать управлять автомобилем или ездить в нем.

Чувство изумления оказывает на человека тормозящее воздействие и это объясняет, почему суфийские учителя выступают против злоупотребления экстатическими переживаниями, которые представляют собой всего лишь одну из стадий развития суфия. Охваченный благоговейным страхом и чувством восторга, искатель топчется на одном месте, вместо того чтобы двигаться вперед к высшей реализации. Именно поэтому поиск временных (или даже постоянных) мистических переживаний называют «завесой».

Истинная реальность, как отмечает Калабадхи из Бухары в своей книге Китабель-Тааруф, выше экстаза. Джунайд из Багдада (один из первых классических авторов, ум. в 910 г.) говорит, что экстаз доставляет человеку удовольствие, но когда приходит истина, она занимает место экстаза. Он упоминает о прохождении через классическое суфийское состояние экстаза, за которым наступает иное состояние – неосознование экстаза.

Один человек настойчиво просил учителя Нуриттина рассказать о магических силах, о даре исцеления и внутреннем удовлетворении, которое приносит человеку Суфийский Путь.

Нуриттин сказал: «Ты рыщешь подобно волку вокруг нашего лагерного костра. Откажись от волчьей алчности, брат, и поужинай с нами, но не нами. Ты думаешь о вещах в неправильном порядке. Все должно происходить в соответствующей последовательности: сначала – одно, затем – другое».

Посетитель сказал: «Тогда дай мне какие-нибудь впечатления о себе и своих друзьях, чтобы я мог решить, стоит ли мне иметь с вами что-то общее». Учитель сказал: «Оценивать нас через призму твоих нынешних идей – все равно что смотреть на солнце через закопченное стекло. Такой подход заставит тебя представлять нас в связи с этими идеями и идеями твоих друзей или врагов. Если ты станешь собирать обрывочную информацию о нас, твой подбор будет определяться методами, отличными от методов составления наших букетов. Твой букет, возможно, и будет выглядеть хорошо, но он будет лишен того запаха, в котором ты нуждаешься для достижения конечной цели».

Считать честных ученых волками, рыскающими вокруг бивачного костра суфиев, было бы разумеется чрезмерным, тем не менее попытки изучения внутренних изменений с помощью внешних методов, неизменно повергающие людей в недоумение, продолжаются и поныне, проявляясь, например, в таких вопросах: «Кем были адепты, которым он (Газали) передавал эти волнующие тайны?.. И было ли что передавать на самом деле? Если да, то что?»[84]

«…(Лейн) упоминает, какое сожаление испытал новообращенный мусульманин, когда вынужден был отказаться от этих религиозных упражнений. Интересно отметить, что именно этот человек рассказывал, как, будучи дервишем, он развил в себе необыкновенные телепатические способности, благодаря которым знал, что происходит в других местах, и даже слышал, о чем там говорят. Притязания на обладание подобными силами встречаются очень часто в суфийской литературе. Рассказы безукоризненно честных людей о том, что они наблюдали такие замечательные способности в действии, могут, несомненно, считаться надежными свидетельствами, какое бы ни было тому объяснение»[85]

Повествуя о Наджмуддине Кубре (ум. в 1221 г.), предшественнике Франциска Асизского, преподобный Джон Субхан приводит пример поразительных дарований, которые обнаруживались у суфийских шейхов: «Влияние основателя Великого братства (Ихван-и-Кубравийа) распространялось не только на людей, но также на птиц и животных. Явления такого же характера можно наблюдать и сегодня… Однажды, когда Наджмуддин стоял у дверей своей ханаки, взгляд его упал на пробегавшего мимо пса, состояние животного сразу же изменилось, и его поведение стало соответствовать поведению человека, потерявшего себя (в мистическом смысле). Куда бы ни пошел этот пес впоследствии, другие собаки устремлялись к нему, вкладывали свои лапы в его лапы (в знак повиновения), после чего отходили и окружали его на почтительном расстоянии».[86]

При всех колебаниях, взлетах и падениях, через которые прошли магические верования и посвященная им литература, начиная с древнейшего периода истории до средних веков, и со времен средневековья до наших дней, определенные аспекты магической практики важны с суфийской точки зрения. Магия окружает восточный символизм, но каким именно образом, никто из внешних наблюдателей все еще не понял, а то, как это понимают в стенах суфийских групп, обычно не выходит за их пределы.

Известно, что алхимией занимались как в аллегорическом, так и в буквальном смысле. Магическая литература точно так же скрывает достаточно много суфийских материалов. Дать сколько-нибудь удовлетворительное объяснение тому, как именно используется этот материал и что скрыто за аллегориями, просто не представляется возможным. Но сихр и сихр аль-халал (дозволенная магия), согласно исламскому определению, включают суфийские материалы, часть которых нигде больше не представлена в письменной форме. Подобные фрагменты можно найти в книге йжавахир-и-Хамса («Пять драгоценностей»), которая представляет собой религиозномагический документ. Магия, в данном случае, является средством передачи аллегорического учения. Суфизм использовал дозволенную магическую терминологию (так же, как алхимическую, философскую, научную) для передачи своих материалов. Техника использования терминов одной дисциплины для представления другой была импортирована на Запад довольно давно. Как отмечает профессор Гийом, суфийский иллюминист Ибн Масарра из Кордовы, «впервые на Западе стал умышленно использовать общеупотребительные слова в ином, двусмысленном значении. Его примеру последовало большинство позднейших эзотерических авторов».[87]

При написании самой книги «Пять драгоценностей» частично были использованы материалы, содержащиеся в магических трудах Аль-Буни, западного мага арабского происхождения; а если брать европейскую магическую традицию в целом, то она оказалась под сильным влиянием литературных адаптаций арабо-испанских школ, в работу которых входило написание трудов по магии. Одной из причин использования магического прикрытия была особенность магических текстов передаваться без искажений, поскольку ни одно слово в них нельзя было изменить. Можно считать, что многие суфийские знания, которые не прошли бы досмотра, будь они представлены в виде теологических произведений, передавались под видом магических трудов, в чем я смог лично убедиться в результате собственных исследований.

Магия является системой тренировки ровно в той же степени, как и чем-либо другим. Она может быть основана на опыте, на преданиях о ее небесном или ином происхождении, на религии. Магия не только допускает, что посредством определенной техники возможно оказать специфическое воздействие, но и обучает этой технике. Магия, какой мы знаем ее сегодня, подвергается любой форме рационализации или логического объяснения. Все имеющиеся материалы по магии, взятые в целом, показывают, что она включает в себя второстепенные процессы, такие как незначительные техники гипноза, а также верования, связанные с попытками продублировать естественные явления. В то время как суфизм нельзя «раздробить», чтобы увидеть, из каких частей он состоит, магическая традиция допускает подобное дробление, так как она в действительности является составной дисциплиной. Нас интересует только та ее часть – и это очень значительная часть, которая связана с усилиями, направленными на сотворение новых восприятий и новых органов развития человека.

В этом свете огромная часть человеческого наследия, связанного с магической практикой (а она часто включает в себя и религиозную практику), предстает ориентированной на подобный поиск. Магия основывается не столько на предположении, что можно совершать определенные вещи, противоречащие представлениям о нормальных возможностях человека, сколько на интуитивном ощущении, что, если угодно, «вера может сдвинуть горы». Во всех магических процедурах – предназначены ли они для передачи мыслей или идей на расстоянии, предвидения будущего или установления связи с источником высшего знания – отдается эхом смутная догадка, что человеческое существо способно принять сознательное участие в эволюционной работе. В них чувствуются первые проблески жизни развивающегося органа восприятий, запредельных по отношению к тем обычным чувствам, которые только и признаются как единственно возможные современной наукой на ее нынешнем этапе развития.

Таким образом, магия, с точки зрения суфия, представляет собой нечто такое, что может быть оценено только при условии применения суфийских критериев. Играет ли она какую-нибудь роль в развитии человека? Если да, то, какое место она занимает по отношению к основному суфийскому потоку? С позиции суфия, магия в целом является искажением суфийской системы. Она по-прежнему хранит верность методологии и авторитету первоначальной системы, но утратила сущностную связь с ее предназначением. Маг, стремящийся к достижению личного могущества с тем, чтобы в своих интересах использовать некие сверхъестественные силы, следует всего лишь одному из фрагментов системы. Вследствие этого то и дело, почти неизменным речитативом, звучат предупреждения об ужасных опасностях, подстерегающих того, кто любительски занимается магией или одержим ею. Слишком часто выдвигается предположение, что запрет на легкомысленные занятия магией был наложен практикующими только из тех соображений, что они хотели сохранить за собой монополию в данной специализации. Если, однако, рассмотреть этот вопрос в долгосрочной перспективе, станет ясно, что они сами обладали несовершенным знанием всего феномена в целом, отдельные аспекты которого использовали. Электричество перестает таить «смертельную опасность» для того, кто постоянно с ним работает и обладает хорошими техническими знаниями.

Повышение градуса эмоций является необходимым условием для работы с магическими процедурами. Магический феномен не может проявиться в холодной атмосфере лаборатории. Когда эмоции достигают определенного накала, возникает своего рода искровой разряд, в результате которого преодолевается некий критический барьер, и участник переживает то, что предстает перед ним как сверхъестественное событие. Примером может послужить знакомое большинству людей явление полтергейста. Эти явления происходят только в присутствии молодых (и не только молодых) людей, переживающих состояние продолжительного нервного (эмоционального) напряжения. При полтергейсте камни сами собой поднимаются в воздух, невообразимо тяжелые предметы передвигаются, происходит видимое нарушение законов гравитации. Если маг, скажем, пытается перенести человека или какой-нибудь предмет, либо оказать определенное воздействие на ум, он должен осуществить соответствующую процедуру (более или менее сложную и длинную) с тем, чтобы пробудить и сконцентрировать эмоциональную энергию. Ввиду того, что определенные эмоции пробуждаются легче, чем остальные, магия чаще всего концентрируется вокруг желания личного могущества, любви и ненависти. Неразвитого человека именно эти ощущения обеспечивают простейшим топливом – эмоциями, «электричеством», которые аналогично напряженности электрического поля, вызывают, как уже было сказано, искровой разряд для преодоления имеющегося барьера и возникновения постоянного тока. Современные последователи традиции колдунов в Европе следуют именно этой части магического знания, когда говорят, что ходят по кругу с целью пробуждения «конуса силы».

Однако и провидец, вводящий себя в определенное состояние для того, чтобы преодолеть барьеры времени, и маг, проходящий определенную подготовку для достижения особой цели, отличаются от суфия. Суфий стремится к такой самоорганизации, которая создает условия для полноценной, целенаправленной работы органа восприятия и действия, с тем, чтобы добиться длящегося, постоянного результата. Провидцы и маги, подобно многим христианским мистикам, не достигают полного преображения или перестройки посредством вовлеченности в процессы своей системы. Йог изменяется, но жизнь его не становится от этого более содержательной. Буддийский созерцатель, возможно, и добивается цели своих усилий, но это не делает сколько-нибудь более полезной или динамичной его деятельность, в особенности в интересах общества.

Все должны прочесть книгу мисс Андерхилл «Мистицизм», и почти все, кто интересуется мистицизмом, скорее всего, уже читали ее. Автор указывает на сходство религиозного и магического мышления, образа мысли мистика и мага. Для суфия это сходство в конечном итоге сводится к концепции «движения вперед». В этом кроется источник человеческого стремления к цивилизации, прогрессу, большему знанию и многим другим вещам. Мисс Андерхилл считает, что мистик стремится «быть», а мыслящий в магических категориях человек стремится «знать». Суфийская позиция, несомненно, ближе к «бытию», но, в отличие от знакомого типа мистика, суфий использует также и «знание». Он различает обычное знание фактов и внутреннее знание реальности. Его деятельность связывает между собой и уравновешивает все эти факторы – понимание, бытие и знание.

Суфийская методология также преобразовывает эмоциональную энергию, которую маг пытается взорвать, в правильно работающее топливо для приведения в действие механизма бытия и познания.

В этом свете как высшая магия, так и обычный мистицизм представляют собой для суфия не более чем борьбу за собственное существование фрагментарной методологии, которая всего лишь воспроизводит лежащий в ее основе паттерн. До тех пор пока магия не сможет развиться настолько, чтобы превзойти то, что досталось ей по наследству, до тех пор, пока не появится достаточно сил для такого, фактически генетического, прорыва, она останется скрипучим анахронизмом. В лучшем случае такая магия – это бегство и человека, и всего общества от своего предназначения.

Являются ли ритуалы магического характера частью подлинной суфийской традиции? Нет. Определенные символы выполняют, с точки зрения суфия, определенные ассоциативные и динамические функции. Он может ими воспользоваться или испытать на себе их влияние инстинктивно. Ритуалы не применяются развитым суфием в процессе работы с другими развитыми суфиями. Бывают, однако, случаи, когда для концентрации мышления задействуется упражнение, развивающее эмоциональную «привязанность» без эквивалентного упражнения по отрешенности, которое уравновешивает первое упражнение. Вообще же, зрелища и ритуалы, используемые в практике других, несуфийских учений (включая процессии, регалии, символические действия), рассматриваются суфиями как нежелательные. Поскольку они развивают привязанность к определенным вещам в отсутствие уравновешивающего фактора, о котором большинство людей, любящих традиционные зрелища, никогда даже и не слышали, и они часто не в состоянии ухватить этот принцип, когда им просто о нем рассказывают.

Суфийская психология указывает на существование некоего внутреннего механизма, который автоматически пытается уравновесить влияния, вызывающие те или иные эмоции. Его действие проявляется в отрицательной реакции человека на то, что ему говорят, или на то, что общество или какая-нибудь отдельная группа пытается навязать его уму. На современном Западе это привело к возникновению литературного метода, который иногда называют «разоблачением». Разоблачитель не может не разоблачать, потому что этот процесс отражает его собственную потребность в достижении равновесия. Его аудитория встречает такие произведения с благодарностью, ведь таким образом читатели утоляют голод, вызванный эмоциональностью, лишенной должного русла. Интеллект вообще не способен уравновесить эмоции, потому как эмоции, в данном контексте, было бы более уместным сравнить с балластом, который необходимо правильно распределить или с ношей, которую нужно правильно разместить, или же с энергией, которой следует правильно распорядиться. Их невозможно подавлять или обходить с помощью интеллекта, так же, как невозможно ограничить их проявление с помощью процесса мышления. Задать им новое направление с помощью эмоционального взрыва и попыток начать все заново также не представляется возможным. Когда западные психологи, скажем, применяют катарсис для того, чтобы довести эмоции до критической точки и взорвать их, или дать им выход, они, похоже, не всегда достигают успеха. Даже если какие-то результаты и обнаруживаются на поверхности, то их можно отнести лишь к тому, что пациент приведен в более приемлемое, в социальном смысле, состояние. Он становится, так сказать, менее хлопотным для окружающих, чем прежде. Такой результат может быть вполне достаточным для нынешней стадии развития общества, но он отнюдь не достаточен для суфия, считающего, что человеческое существо «куда-то идет», и, стало быть, негоже его привязывать или возвращать к тому, что общество признает нормой, исходя из чисто логических или главным образом узкопрактических соображений.

Все это, однако, не означает, что суфии не являются психологами. Напротив, их психосоматическим методам придается такое огромное значение в мире обычных людей, что в некоторых местах слово суфий стало синонимом врача. Вследствие этого их, конечно, считают магами, или мистиками. Но прежде всего суфий преследует определенную цель, которая выходит за рамки профессионального излечения хромых и увечных. Способности в области психологии и целительства (восстановление цельности) развиваются в нем в процессе реализации его основной цели. Познание недостатков предположительно здорового человечества наделяет его необходимой компетенцией для оказания помощи человечеству очевидно больному. Даже в «публичном», обычном, традиционном мистицизме святые становились святыми не потому, что были целителями, а совсем наоборот, они могли лечить, потому, что были святыми – и это относится даже к самым великим из них. Тут мы снова возвращаемся к вопросу о развитой интуиции: «Когда лев болеет, он ест листья определенных кустов и таким образом исцеляется. Он делает это потому, что его болезнь находится в определенном родстве с тем или иным видом растения или с его сущностью. Болезнь всегда знает средство своего лечения. Высвободите это знание, и вы будете знать больше, чем любой врач, который в поисках подходящего средства опирается только на известные ему факты и свою память. Одно дело – оптимистические предположения, совсем другое – позитивное знание. В каждом отдельном случае болезнь имеет свою собственную специфику» (Тибб-аль-Ариф — «Медицина гностика», автор Абдул-Вали, Салик).

Ихван аль-Сафа («Преданные друзья», которых по-английски обычно называют «Братством искренности») являлись тайной группой, ставшей известной благодаря пятидесяти двум трактатам, опубликованным в Басре около 980 г. Цель этой школы заключалась в том, чтобы обнародовать весь комплекс известных на тот момент знаний. В круг их интересов входили философские, религиозные, научные и другие всевозможные отрасли знания. Их обвиняли в занятиях магией. Предполагалось, что они сохранили внутреннее знание; такая же слава утвердилась позднее за европейскими Розенкрейцерами, на которых они, возможно, оказали влияние. В качестве первого шага на пути к передаче этого знания они считали необходимым создание среды, в которой бы осуществлялось образование обычного типа. Аичности этих анонимных авторов не были установлены, но их связь с суфиями не вызывает никаких сомнений. Название группы – Сафа — созвучно одному из толкований слова

«суфий», а концепция любви и преданной дружбы также является суфийской. Похоже на то, что они позаимствовали свое имя из аллегорических рассказов Калила, в которых группа животных с таким же названием спаслась от охотника благодаря своей стойкости.

Великий мастер Газали в своем произведении Ихьйя («Возрождение религиозных наук») признает свой долг перед ними; кроме того есть сведения, что Аль-Маари, предшественник Омара Хайама, посещал их собрания, как и некоторые другие известные учителя. Аль-Маджрити, мадридский астроном, или его ученик Аль-Кармани из Кордовы, а также Аверроэс, принесли их учения на Запад. Среди этих учений были и музыкальные теории, оказавшие огромное влияние на музыку, а также этическая философия, которую суфии связывали с озарением.

Другой суфийский гигант – Руми советует стремиться к гармонии с Братством Чистоты (Искренности), указывая на суфийский характер деятельности этих таинственных энциклопедистов:

Думай хорошо о Братьях Чистоты,

Пусть даже они шокируют тебя своей грубостью.

Ведь если недобрые подозрения овладеют тобой,

Ты будешь отрезан от сотни друзей.

Когда благонамеренный друг обращается с тобой жестко, желая тебя испытать,

Неразумно на этом основании отказывать ему в доверии.[88]

В вышеприведенном отрывке содержится намек на суфийский обучающий прием, применяемый учителем, когда ему необходимо испытать стойкость ученика, или развить в нем основу для получения суфийского опыта, используя для этого меры, которые могут показаться грубыми.

Незадолго до 1066 г. Аль-Маджрити (Мадридец) из Кордовы, или его ученик Аль-Кармани, привез в Испанию «Энциклопедию» Братства. Научные труды Аль-Маджрити были переведены Аделяром из Бата, первым арабистом Англии и величайшим английским ученым из предшественников Роджера Бэкона.[89] Вклад Аделяра в западную науку поистине велик, потому что в классическую эпоху ее зарождения он обеспечил один из первых каналов передачи суфийских идей. Во время своего обучения в Испании и Сирии Аделяр, видимо, установил в обеих странах контакт с суфийскими центрами, которые занимались распространением книжного знания, а также внутреннего учения.

За свои взгляды он прослыл платоником, но с точки зрения суфиев, платонизм является разновидностью течения, позднее названного суфизмом. Современный историк средневековья[90] показал, что в числе плодотворных деяний Аделяра, совершенных им в «центре по изучению гуманитарных наук и платонизма» Шартрской школы, было и то, что он сделал предметом полемики суфийские взгляды. Аефф пишет: «Идеи Аделяра состоят в том, чтобы сделать индивидуальное таким же, как и универсальное; чувства обременяют наши умы индивидуальными особенностями. Он был первым мыслителем этого периода, проследившим непосредственную связь между божественными идеями и актуальным бытием. Во многом этому способствовало его знание греческой и арабской науки».

Однако влияние Братства на другие формы мистицизма и трансцендентального мышления Запада было еще более поразительным.

Начиная с XI в. некоторые великие умы Востока и Запада были буквально очарованы системой, известной как Каббала, – иудейской мистической концепцией микрокосма и макрокосма с ее теоретическими и практическими ответвлениями. С помощью Каббалы человек мог постичь самого себя, получить доступ к неизмеримому могуществу, обрести сверхъестественные силы, делать почти все, что угодно и стать почти всем, кем угодно. Считалось, что Каббала, которую усердно изучали и иудеи, и христиане, фиксирует суть древней иудейской доктрины, истинного и исконного учения, которое фактически представляло собой внутреннюю и тайную систему (знаний).

На Западе нет ни одной оккультной школы, ни одного мага и ни одного мистика, которые не испытали бы на себе, в той или иной степени, влияние Каббалы. Уже само это слово источает благоухание какой-то невыразимой тайны и могущества. Но возникает вопрос, каковы истоки Каббалы?

Иудейскую ученость характеризует убеждение, что поиски истины должны сочетаться с честностью и беспристрастностью. Поэтому, едва ли нас должно удивлять, что «Еврейская энциклопедия» подчеркивает решающую роль Братьев Чистоты в создании могущественной каббалистической системы: «Преданные Братья из Басры установили восемь элементов, которые (в совокупности) выражают существо Бога; некий иудейский философ середины XI в. увеличил количество таких элементов до десяти».[91]

Из района, где была сосредоточена деятельность «Братьев Чистоты», Каббала пришла в Италию и Испанию. Истоки каббалистического способа манипуляции словом, возможно, следует искать в параллельном иудейском учении, существовавшем с самой далекой древности, но при этом он основан на арабской грамматике. Вообще связь суфийского потока с евреями, побуждавшая суфийских учителей подчеркивать сущностную идентичность этих двух традиций, весьма и весьма интригует. Приведем некоторые факты, связывающие суфиев с иудео-христианскими мистиками:

Ибн Массара из Испании был предшественником Соломона ибн-Габироля (Авицеброна или Авенцеброля), который и распространил его идеи. Как заявляет «Еврейская энциклопедия», эти суфийские принципы «повлияли на развитие Каббалы больше, чем любая другая философская система». И конечно же Ибн-Габироль, иудейский последователь арабского суфия, оказал огромное и общепризнанное влияние на западное мышление. Иудейский учитель Азриель в своей каббалистической системе называет Бога ЭН СОФ – абсолютной беспредельностью. После того, как Каббала появилась в Европе, именно он взял на себя миссию донести ее до философов. Изучение арабами грамматики и значений слов несомненно легло в основу того особого словоупотребления, которое применялось в Каббале для мистических целей. Арабская грамматика послужила моделью для грамматики иврита. Первая грамматическая система иврита была сформулирована иудеем Саади (ум. в 942 г.), который, подобно его предшественникам, создал свой труд на арабском языке и дал ему название: «Китаб ал-Аугха» – «на арабском языке и под влиянием арабской филологии» («Еврейская Энциклопедия», т. 6, стр. 69). Евреи начали изучать свою грамматику на иврите не ранее, чем с середины XII в.

Суфии и «Братья Чистоты» воспроизвели то, что они считали наидревнейшим учением, тайным знанием завершенности и могущества, и передали эту систему арабизированным евреям. Иудейские каббалисты приспособили данное учение к современному им еврейскому мышлению, и Каббала арабов стала Каббалой евреев, а впоследствии и христианской Каббалой. Однако мистические школы суфизма, никогда не считавшие книжное знание, в его заведомо организованной форме, достаточным первоисточником, продолжали скрещивать практику суфийских ритуалов с сущностными элементами древнего каббалистического учения, и именно в такой форме, а не исключительно через иудейскую Каббалу, суфии оказывали влияние на еврейский мистицизм.

Акцентируя особое внимание на этой суфийской традиции, «Еврейская Энциклопедия» заявляет: «Благодаря распространению суфизма в VIII в., вероятно, и стало возможным возрождение иудейского мистицизма в мухамеданских странах в этот период. Под непосредственным влиянием суфиев возникла иудейская секта, известная, как Юдганиты» (т. XI, стр. 579). Суфийская система оказала столь сильное воздействие на еврейских мистических всадников Меркавы, что некоторые процессы, через которые проходят эти мистики (например, переход от одного цвета к другому и затем к бесцветности), идентичны тому, что происходит на пути суфиев. Хасидизм – практика мистического благочестия, возникшая в Польше в XVIII в. – является не просто «подлинным продолжением Каббалы; в его основе, скорее всего, лежит суфизм, или та часть Каббалы, которая тождественна ему». Этот же источник отмечает «поразительное сходство» в практиках обеих систем, а также «много моментов, характерных для суфизма», которые обнаруживаются и в деятельности хасидов, в том числе в их практике отношений между учителем и учеником. Самая первая книга, появившаяся в иудейско-арабский период и посвященная этическим проблемам, была написана по образцу суфийских сочинений. Следовательно, «суфизм вправе притязать на особое внимание со стороны иудейских ученых, имея в виду его влияние на этические и мистические произведения иудео-арабского периода».

Тут нелишне будет добавить, что словам «арабский» и «иудейский» суфии не придают никакого значения, и это уже само по себе объясняет симбиоз испанских христиан, мусульман и евреев, которые следовали суфийскому пути и передали столь многое из воспринятого ими суфизма христианскому Западу.

Каббала, конечно же, служила своего рода формой, структурой для достижения определенных целей. Подобно большинству других систем такого же рода (суфийские ордена – одна из разновидностей таких систем), она не распалась и не адаптировалась к новым условиям, когда истек срок ее жизни, и в результате продолжает влачить свое существование в виде пустой скорлупы.

Магия и чудеса обладают для суфия сходными, активными функциями. Их действенность обусловлена фактором времени, места и другими обстоятельствами. Поскольку и чудеса, и магия являются продуктом времени и средствами развития, их следует считать ограниченными в одном отношении и действенными – в другом. Пока люди будут упрямо применять иные критерии для их исследования, они (эти феномены) будут снова и снова представать для них в своем наиболее эксцентричном и бесполезном аспекте.

Учитель, учение, ученик

Сам ты ничего не сможешь сделать – ищи Друга.

Если бы ты мог ощутить хотя бы толику своего безвкусия,

ты бы с отвращением отпрянул от него.

Низами. Сокровищница тайн

Часто говорят, что восточные люди в силу уже одной своей ментальности склонны подчиняться руководству учителя и исполнять его указания с покорностью, которую лишь очень редко можно встретить у людей западного склада ума. Для тех, кто имеет хоть какой-то опыт общения с восточными людьми, это мнение столь же ошибочно, как и другое западное обобщение, смысл которого сводится к тому, что все восточные страны более или менее одинаковы. Самое большее, что можно сказать о восточном отношении к учителям, это то, что на Востоке их больше и что там можно найти больше свидетельств их благотворной деятельности.

Почти всем человеческим существам прививается в процессе воспитания определенная уверенность в собственных силах, которая впоследствии становится привычкой мышления. Вследствие вполне естественного недостатка способности к истинно логическому мышлению, идея принятия руководства смешивается с потерей свободы. Как на Востоке, так и на Западе, большинство людей не понимают, что отдать себя в руки специалиста никак не подразумевает потерю собственной значимости. В нарушение всякой логики такие люди, например, позволят хирургу удалить у себя аппендикс, но поставят под сомнение высшее знание или опыт учителя в той области, в которой они столь же невежественны, как и в хирургии.

Поскольку суфии не проповедуют свое учение и не пытаются привлекать последователей, единственно доступные материалы, касающиеся подхода к учителю можно поискать в высказываниях развитых суфиев, которые, как правило, сами учителями не являются. Вот что сказал по этому поводу один суфий: «К священнику вы ходите по привычке или по убеждению, а также потому, что он подтверждает те или иные истины. К врачу вы приходите по рекомендации или по необходимости, а то и вовсе от отчаяния. К магу вас приводит ощущение собственной слабости, к оружейнику – уважение к внешней силе, к сапожнику – наглядные образцы его работы и желание приобрести его обувь. Не приходите к суфию, если не хотите получить от него пользу, ибо он пошлет вас куда подальше, как только вы начнете с ним препираться».

Суфии считают, что влечение, испытываемое человеком к суфийскому учителю, возникает вследствие интуитивного признания его функции, тогда как причины, которыми объясняет свое влечение сам кандидат на суфийское обучение, имеют второстепенное значение, являясь попросту рационализацией. Один суфий рассказывал: «Я знал, что мастер был великим и добрым человеком еще до того, как встретил его, но только после того, как он принес мне озарение, я осознал, что его величие и доброта были гораздо выше моей первоначальной способности судить об этом».

Ощущение свободы или несвободы у обычного человека чаще всего субъективно. Один суфий писал: «Мой учитель освободил меня от рабства, в котором я жил, от того рабства, которое я считал свободой и которое в действительности было для меня заколдованным кругом».

Некритический перенос ощущения уверенности в собственных силах в те области, где оно фактически не может принести никакой пользы, проиллюстрирован в отрывке из автобиографии одного суфия: «Я решил, что могу идти один по мистическому пути, и пытался делать это, пока внутренний голос не сказал мне: «Иди к нашедшему путь, только он сможет показать тебе дорогу через непроходимые дебри. Или ты предпочитаешь искать свой собственный путь и разрушить себя в процессе поисков?»[92]

Хотя некоторые суфийские способности могут развиться спонтанно, личность суфия не способна достичь зрелости в уединении, потому что искатель не знает точно, каким путем он идет и, в какой последовательности будут приходить к нему переживания. В самом начале он слишком подвержен собственным слабостям, которые воздействуют на него и от которых учитель его «защищает». По этому поводу шейх Абу аль-Хасан Салиба сказал: «Аучше поместить ученика под контроль кошки, чем позволить ему контролировать самого себя. Порывы будущего суфия на ранней стадии столь же изменчивы и неуправляемы, как порывы и влечения кошки».

В суфийском учении непреображенный человек часто уподобляется животному, наделенному способностями, которые он не в состоянии правильно использовать: «Чем больше животного в человеке, тем меньше понимает он суть деятельности учителя. Руководитель может казаться ему охотником, заманивающим его в клетку. Таким был и я, – пишет Аали-Пир. – Дикий, нетренированный сокол думает, что если его поймают, он будет порабощен, как он это называет. Он не понимает, что сокольничий сделает его жизнь более полной, и он будет сидеть на руке короля, забыв о страхе и вечных заботах о пропитании. В данном случае единственное различие между животным и человеком заключается в том, что животное боится всех и каждого, а человек заявляет, что способен оценить надежность учителя. В действительности же он подавляет свою интуицию, свое побуждение отдаться под контроль того, кто знает Путь».

Опять же, между учителем и учеником существует определенное взаимодействие, которое едва ли могло бы существовать, если бы не было учителя. Суфийский паттерн слов, действия и сотрудничества требует наличия трех вещей: учителя, ученика и общины, или школы. Именно на эту комплексную активность Руми ссылается в следующих строках:

Илм-амози тарикиш кавли аст

Харфа-амози тарикиш фа’ли аст

Факр-амози аз сохбат каим аст.

«Наука изучается с помощью слов, искусство – с помощью практики, а отстраненность познается в компании».

Но поскольку сам метод изучения необходимо изучать, Руми в другом месте говорит: «То, что обычному человеку кажется камнем, для знающего является жемчужиной».

Функция учителя заключается в том, чтобы открыть ум искателя, в результате чего тому становится доступно осознание собственного предназначения. Для того чтобы добиться этого, человек должен понять, в какой степени его обычное мышление сковано различными предположениями. Пока кандидат не добьется этого, он не сможет достичь истинного понимания и будет годен только для участия в деятельности обычных человеческих организаций, которые учат его мыслить согласно определенным стандартам: «Открой двери своего разума, чтобы впустить вовнутрь заблудшее понимание, ибо ты беден, а оно богато» (Руми).

Суфизм в определенном смысле можно рассматривать как борьбу против того, чтобы слова использовались для установления определенных образцов мышления, посредством которых человечество удерживается на некой стадии неспособности или поставлено на службу организмам, не представляющим собой в конечном итоге никакой эволюционной ценности.

Одного суфия как-то спросили, почему суфии используют слова в особом смысле, порой удаленном от их привычного значения. Он ответил: «Подумайте лучше о том, почему обычный человек страдает от тирании слов, скованных обычаем до тех пор, пока не начинает их использовать только в качестве инструментов».

Связь между учителем и обучаемой личностью в суфизме невозможно понять в отрыве от самого учения. Часть этого учения находится вне времени и пространства. Она соответствует определенному элементу в учителе и ученике, имеющему подобный статус. Другая часть учения пронизывает все многочисленные аспекты, на которые обычное сознание расщепляет опыт, жизнь и мир форм. Особое взаимодействие приводит к трансформации. Взаимоотношения такого рода в конечном смысле намного превосходят обычные рамки обучения и изучения. Суфийский учитель делает нечто большее, чем передает формальное знание, он больше, чем тот, кто находится в гармонии с учеником, больше, чем механизм, передающий определенный запас накопленной им информации. Он обучает большему, чем методы мышления или определенное отношение к жизни, он обучает даже большему, чем потенциальная возможность к саморазвитию.

В предисловии к книге, которая быстро стала классикой в середине XX в., чешский профессор Эрих Хеллер касается вопроса изучения литературы, и в особенности ее преподавания. Он говорит, что учитель «выполняет задачу, которая кажется неосуществимой, если применять научные лабораторные методы, он обучает тому, чему, строго говоря, обучить невозможно. Это можно только “схватить” подобно страсти, пороку или добродетели» («Ум, лишенный наследства», Лондон, 1952).

Функция суфийского учителя, однако, еще более сложна. В отличие от учителя литературы, у него нет какой бы то ни было задачи в обычном смысле этого слова. Его единственная задача состоит в том, чтобы быть, быть самим собой. Если его бытие правильно функционирует, смысл того, чему он учит, проецируется на ученика. Именно поэтому не существует никакого разделения в личности суфийского учителя на публичное и частное. Тот, кто имеет одно лицо в классной комнате, а другое – дома, кто культивирует профессиональное отношение или старается быть приемлемым для всех, не является суфием. Суфийский учитель, однако, обладает внутренним постоянством. При всех кажущихся изменениях в его поведении, его внутренняя индивидуальность остается единой.

Актер, который «входит в роль», не может быть суфийским учителем. Мужчина (или женщина), настолько увлеченный своей официальной ролью, что полностью отождествляется со своей временной личностью, не может быть суфийским учителем. Не обязательно быть столь же продвинутым, как Уолтер Митти (образ, созданный Джеймсом Тарбером), чтобы почувствовать «вовлеченность» – состояние тех, кто находится на одной из низших стадий суфийской осознанности. Склонность к временному обладанию характером не делает человека учителем.

Однако в обычном человеке настолько прочно укоренилась привычка к чередованию личностей, что «исполнение роли» стало уже социально приемлемым. В значительной доле случаев этой стандартной социальной процедуры, в человеке формируется синтетическая личность. Это само по себе не считается злом, но с суфийской точки зрения такая личность является верным признаком незрелости.

Внутреннее единство личности, которое проявляется разными способами, означает, что личность суфийского учителя не имеет сходства с поверхностной, идеализированной личностью буквалиста. Неизменно-спокойная личность, равнодушный мастер или человек, внушающий один только страх, человек, который «никогда не меняется», не может быть суфийским мастером. Аскет, достигший отрешенности от вещей этого мира и ставший в результате поверхностным воплощением того, что кажется поверхностному человеку образцом отрешенности, не является суфийским мастером. Объяснение этому не надо долго искать. Статичное бесполезно для органической жизни. Человека, который всегда спокоен и собран, насколько об этом можно судить, подготовили к исполнению этой функции, функции отрешенности. Он «никогда не проявляет волнения», следовательно, лишая себя одной из функций органической, а также ментальной жизни, он тем самым сужает круг своей деятельности. Перетренированный человек превращается в гору мышц.

Отрешенность для суфия является всего лишь одним из аспектов динамического взаимообмена. Суфизм работает посредством чередования. Интеллектуальная отрешенность полезна только в том случае, если она помогает человеку что-нибудь сделать в конечном итоге. Она не может быть конечной целью ни одной из систем, созданных для самореализации человека.

В однобоких или пришедших в запустение метафизических системах средства естественно становятся целью. Отрешенность, неподвижность или добросердечность (каждое из этих качеств является одним из аспектов развития любого человека) считаются столь необычными достижениями, самодостаточными и в то же время столь редко достижимыми, что последователь подобной системы этими приобретениями и удовлетворяется.

На следующем этапе подобного развития человек обращается к рационализации, с помощью которой он стремится убедить себя в том, что достижение отрешенности, аскетизма или любого другого частичного достоинства обладает некоторым высшим или абсолютным смыслом. «Такой-то достиг полной отрешенности и потому стал озаренным», – подобные утверждения передаются из уст в уста и превращаются в легенды. Одно, конечно же, не следует из другого, но людям кажется, что именно так оно и есть. В Западной Европе от вполне разумных в других отношениях людей можно услышать, например, следующее: «Я знаю одного удивительного человека, он контролирует свое сердцебиение. Я всегда советуюсь с ним о своих проблемах». Если тому же человеку сказать: «Такой-то – удивительный человек, он может печатать до восьмисот слов в минуту. Посоветуйтесь с ним о своих проблемах», – ответом будет немедленное негодование.

В метафизической области человек может учить чему-то, заручившись доверием своих учеников, только в том случае, если сам искренне верит в то, чему он учит. Если он говорит вам, что, стоя на голове, можно достичь какой-либо мистической цели, он должен сначала убедить вас, что данная цель и в самом деле была достигнута с помощью подобной методики. Это то, что называется позитивным утверждением, которое можно принять или отвергнуть. Суфийский метод обучения охватывает более широкую область. Заостряя внимание ученика на иных точках зрения, отличных от общепринятых, и практикуя целый комплекс видов деятельности, совокупно называемых суфизмом, учитель старается сделать доступными для своего подопечного материалы, которые помогут развитию его сознания. Как отмечает сэр Ричард Бартон, его методы даже могут показаться разрушительными, но в действительности они «конструктивны, по сути». Именно это имеет в виду Руми, когда говорит, что для того, чтобы найти сокровище, нужно разрушить дом. Человеку не хочется разрушать свой дом, даже если сокровище намного полезнее для него, чем это сооружение, к которому (мы можем допустить это для большей наглядности) он не питает особой привязанности. Руми говорит, что сокровище «будет наградой за разрушение дома». В данном случае никто не говорит о том, что человека необходимо заставить разбить яйца еще до того, как из них можно приготовить яичницу, нет, речь идет о ситуации, когда яйца сами себя разбивают в стремлении стать яичницей.

Таким образом, суфийский учитель, будучи «руководителем, философом и другом», занимается деятельностью, которую можно считать многофункциональной. Как руководитель он указывает Путь, но идти по нему искатель должен самостоятельно. Как философ он любит мудрость в первоначальном значении этого слова. Однако любовь для него означает деятельность, а не просто наслаждение или отчаяние неразделенной любви. В качестве друга он действует как товарищ и советчик, вселяя уверенность в искателя и помогая ему, благодаря своей способности узнавать о потребностях другого человека, обрести такую точку зрения, которая послужит ему наилучшим образом.

Суфийский учитель – это связующее звено между учеником и его целью. Он олицетворяет собой саму «работу», продуктом которой сам является, а также неразрывность этой системы, «цепь передачи». Подобно тому, как армейский офицер для практических задач символизирует для отдельного солдата государство и его цели, суфий символизирует шарику, целостность суфийского организма.

Суфийский учитель не может быть сногсшибательной личностью, привлекающей миллионы последователей, слава которой достигает самых отдаленных уголков земли. Степень его озаренности может быть очевидна, по большей части, только для озаренных. Подобно радиоприемнику, человек может распознавать физические и метафизические качества других людей в пределах собственного диапазона восприятия. Таким образом, человек, будь то

мужчина или женщина, которого впечатляет и поражает личность учителя, не обладает достаточной степенью осознанности, чтобы правильным образом встретить воздействие и применить его с пользой. Предохранитель может и не перегореть, но прибор раскалится до недопустимых пределов и потеряет способность работать. «Травинкой невозможно проткнуть гору. Если бы солнце, освещающее мир, приблизилось бы к нему, мир был бы поглощен его жаром» (Руми, «Маснави», кн. 1, перевод Винфилда). Человек, начинающий свое развитие, может лишь мельком узреть качества следующего уровня развития, не говоря уже о более высоких стадиях. По аналогии с физическим миром совершенно очевидно, что люди, составляющие большинство человечества, не способны даже воспринять реальные качества мудреца, человека достигшего четвертой стадии суфийского развития, если сами они находятся на первой или второй стадии.

Суфии говорят, что для летучей мыши будет полезен слабый свет. Сияние солнца ничего ей не даст, разве что одурманит.

Так называемый свободный или рациональный ум, сталкиваясь с проблемами наставничества, делает поразительные предположения. Когда человек заявляет, что предполагаемый учитель должен убедить его в том, что он действительно является учителем, прежде чем он за ним последует, он едва ли отличается от дикаря, который говорит: «Если мне покажется, что человек обладает необычными силами или сумеет каким-то другим образом одолеть мой механизм оценки, я буду готов подчиниться ему». Такой человек может быть полезен колдуну из джунглей, недавно получившему «волшебные вспышки» магния из Германии, но самому себе он вряд ли будет полезен. Еще менее полезным такой человек будет для суфийского дела, поскольку он не готов принять истину, хотя, быть может, всегда готов чему-нибудь изумляться. Человек должен обладать интуитивной способностью к распознаванию истины.

Во время моего посещения суфийского учителя Либнани, к нему пришел какой-то человек, и я стал свидетелем такого разговора:

Человек: «Я хочу учиться, возьмете ли вы меня в ученики?»

Либнани: «Я не чувствую, что вы знаете, как учиться».

Человек «Можете ли вы научить меня, как учиться?»

Либнани: «А можете ли вы учиться тому, как позволить мне учить вас?»

В суфизме существует огромное разнообразие учителей. Отчасти это объясняется тем, что они считают себя частью некоего органического процесса. Это означает, что они могут оказывать влияние на людей, даже если последние и не осознают существование подобного взаимодействия. В средние века, например, суфий мог путешествовать в заплатанной одежде и обучать с помощью знаков, сохраняя при этом молчание или произнося таинственные слова. Такие суфии не основывали формальных школ, но выполняли функцию передачи суфийского послания людям тех стран, через которые они проходили. Есть сведения о том, что эти странные люди занимались своей деятельностью в Испании и во всей Европе. Между прочим, такого молчаливого учителя, проделывающего странные движения, называли аглак (множественное число агла-кин, что произносилось через сочетание горлового «р» и европейского «к» – как арлакин или арлекин). В этой арабской игре слов соединены два значения: «великая дверь» и «спутанная речь». Без сомнения, для непосвященных его внешность навсегда соединилась с образом Арлекина.

Суфийский адепт может носить и заплатанную, и обычную одежду, он может быть молодым или старым. Худжвири упоминает о встрече с молодым учителем такого типа. Он пишет, что один человек, желавший познакомиться с суфизмом, увидел юношу в одежде адепта, но с бутылкой чернил на поясе. Он посчитал это необычным, так как суфии, как правило, не были писцами. Он подошел к этому «шарлатану», которого он принял за писца, использующего в своих целях авторитет заплатанной одежды, и спросил его, что такое суфизм. Юноша ответил: «Суфизм в том, чтобы не думать, что человек не является суфием только потому, что он носит чернильницу».

Хотя суфий может достичь озарения в течение как долгого, так и короткого периода времени, он не может стать настоящим учителем, пока не получит Мантию Позволения (набирать учеников) от своего собственного наставника. Далеко не все суфии могут быть учителями. Эзотерическая интерпретация известной шутки подытоживает эту мысль следующим образом:

Ним-хаким хатраи джан

Пим-мулла хатраи иман.

Полу врач – угроза жизни;

Полусвященник – угроза вере.

В этом смысле полусуфием можно назвать такого человека, которому уже нет нужды быть учеником, но который должен все еще идти к своей реализации, оставаясь на Пути. Будучи занят своим собственным развитием, он не в состоянии учить других.

Учителя называют Мудрым (ариф), Руководителем (муршид), Старшим (пир) или Шейхом (лидером, главой). Употребляется также очень много других слов, обладающих различными оттенками значений, подчеркивающих особенности взаимоотношений между членами группы и их учителем.

Есть три дороги, которые учитель может указать кандидату. В большинстве суфийских систем начинающий проходит период послушничества сроком в тысячу и один день. За это время оценивается и увеличивается способность кандидата воспринимать указания. Если он не сумеет выполнить условия этого срока (который может быть фигуральным и состоять из другого количества дней), ему придется покинуть школу (мадраса). Во втором случае учитель принимает кандидата сразу же, не заставляя его посещать общие собрания группы или круга (халка или дайра), и дает ему специальные упражнения, которые тот выполняет вместе с учителем и самостоятельно. В третьем случае, оценив способности ученика, учитель формально принимает его, но посылает к другому учителю, специализирующемуся на тех упражнениях, которые в данный момент принесут ему больше пользы. Все виды упражнений используют только учителя определенных школ, которые в основном действуют в Центральной Азии. Особенно это относится к одной из ветвей Ордена Накшбанди, школе Азамийа, применяющей многочисленные методы обучения, частично перекрещивающиеся друг с другом.

Такие учителя в пределах своего внутреннего круга, получившего техническое обозначение марказ (центрифуга, центр круга, главное управление), используют комбинированный метод. Собрание суфиев, занятых исполнением этих упражнений, называется марказ, если же во время встречи упражнения не выполняются, их могут называть маджлис (сессия).

Так как все суфийские учения многозначны и их смыслы зависят от того, в какой степени и на каком уровне человек способен воспринимать их, литературные произведения, которые подчас переводились буквально, породили множество иллюзий о роли учителя. В качестве примера можно привести слова Руми: «Мастер скрыт в своей мастерской». Обычно считают, что это имеет отношение к присущим Богу качествам. В теологическом смысле это определение абсолютно верно, и считается, что оно, как и все суфийские учения, передает объективную истину. Это означает его истинность в любом допустимом толковании. Однако по отношению к деятельности учителя оно означает, что суфийский руководитель является частью «работы» в такой же мере, как и учителем суфиев, а в целом учитель, учение и ученик представляют собой единое явление.

Подразумевающийся вывод о том, что невозможно научиться быть суфийским учителем вне этого контекста, отражает центральный факт, имеющий для суфиев очень большое посвятительное значение. Предполагаемый ученик суфиев может быть неспособен или не расположен к осознанию данного принципа, но если суфий его не постигает, он не может быть суфием вообще.

Следовательно, в суфийском обучении предусматривается постепенное развитие восприятия, которое позволяет понять функции и характер суфийского учителя, а осуществляется этот процесс благодаря использованию материалов, о которых говорилось выше, и практической суфийской деятельности.

Профессор А. Дж. Арберри из Кембриджа, научный подход которого к суфизму всегда отличался благожелательностью, говорит о трудностях, неизбежно возникающих перед поверхностным наблюдателем или интеллектуалом, когда он пытается понять «загадочное» учение, в основе которого по большей части лежат переживания, почти неподдающиеся какой-либо передаче.[93]

Однажды на Ближнем Востоке мне довелось оказаться на встрече, где один иностранный исследователь оккультизма настойчиво расспрашивал суфийского шейха, страстно желая узнать, как он мог бы распознать суфийского учителя и есть ли у суфиев какие-либо мессианские легенды, предвещающие возможность появления Руководителя, который сможет вернуть людей к метафизической осознанности. Шейх сказал: «Вам самому уготовано стать таким руководителем, и восточные мистики сыграют важную роль в вашей жизни. Не теряйте веру». Позднее он повернулся к своим ученикам и сказал: «Он только за этим и приходил. Разве можно отказать ребенку в конфетке или доказывать лунатику, что он ненормален? В наши функции не входит обучение тех, кто не поддается обучению. Когда кто-то спрашивает: “Как вам нравится мой новый пиджак?” – не стоит отвечать ему, что пиджак ужасный, если вы не можете подарить ему хороший пиджак или привить вкус к одежде. Некоторые люди не поддаются обучению».

Руми говорил: «Невозможно обучать с помощью разногласий».

Дальний Восток

Желая узнать, что такое вода,

Рыбы отправились за советом к мудрой рыбе.

Она сказала им, что вода вокруг них,

Но они по-прежнему продолжали думать,

Что их мучает жажда.

Насафи

Суфизм оказал столь огромное влияние на мистическую жизнь Индии, что некоторые школы, считавшиеся наследием древнего индуизма, в действительности сформировались, как выяснили ученые, под воздействием суфийских учений. Для суфиев не столь важен этот исторический факт, как то обстоятельство, что мистический поток (его источник), по сути, один. Отличие внешних аспектов мистицизма Дальнего Востока обычно заставляет людей считать, что эти культы представляют собой независимые продукты той культуры, в которой они укоренились. Подобные взгляды на жизнь неприемлемы для тех, кто верит, что существует только одна истина, и что те, кто постиг ее, должны общаться и не могут оставаться в своих нишах.

Более тысячи лет назад в Индии были посеяны семена, которые дали всходы в различных медитативных школах, очевидно, индуистского происхождения. В качестве примера можно привести любовный мистицизм типа бхакти, о котором доктор Тара Чанд в «Культурной истории Индии» пишет следующее:

«Некоторые другие особенности южно-индийской мысли, начиная с девятого века и позднее, ясно указывают, однако, на влияние ислама. Все больший упор делается на монотеизм, эмоциональное поклонение, самоотдачу (парпатти) и почитание учителя (гуру бхакти), а также на ослабление ригидной кастовой системы и безразличие к обычным ритуалам… погруженность в Бога через преданность учителю… Суфийская концепция обожествленного учителя была включена в средневековый индуизм».

Несмотря на то, что доктор Чанд – выдающийся ученый, ему не удалось заметить, что классификация и смысл тех важных пунктов, которые он перечисляет, являются скорее суфийскими, чем чисто мусульманскими в том смысле, как их понимает мусульманское духовенство. В большинстве индийских культов роль обожествленного учителя была извращена и утратила свой первоначальный суфийский смысл, претерпев изменения, которые лишили более поздние индуистские школы суфийского фокуса. Эти культы как раз-то и восхищают чаще всего западных искателей, стремящихся найти на Востоке духовность в действии, которая на поверку оказывается скудной версией суфийских школ в привлекательной обертке индуизма.

Именно суфийские учителя главным образом способствовали возникновению того, что впоследствии стали называть великими школами индуизма, хотя эти школы имели, несомненно, и свою собственную основу. В своей книге «Религия Индии» Август Барт отмечает, что первые поселения суфиев в Индии географически и хронологически находятся в прямой связи с появлением того, что позднее стали считать древнейшими школами индийских мистиков:

«В тех же самых районах в период между IX–XII вв. возникают великие религиозные движения, связанные с именами Шанкары,[94]Рамануджи, Ананды, Тиртхи и Басавы, под влиянием которых сформировалось большинство известных в истории сект, аналога им невозможно было найти в Индуизме до этого времени».

Одно обстоятельство помешало исследователям проверить состоятельность притязаний на то, что эти индуистские мистические учения пришли из далекой древности. Дело в том, что, хотя большинство читателей, возможно, сочтут это весьма странным, факт остается фактом: индуистские религиозные произведения были записаны только на рубеже XVIII–XIX вв. по настоятельным просьбам таких английских ученых, как сэр Вильям Джонс.[95] «Древних документов почти не сохранилось. Старейшей индийской рукописью считается буддийский фрагмент из Таксилы, записанный на березовой коре и датируемый концом V в. н. э. Рукопись из Бахшали, записанная на таком же материале, является, пожалуй, второй по возрасту, хотя и относится только к XII в».[96] Бхакти и реформистские движения в индуизме, которые произвели такие великие имена, как Мадхва, Рамананда и Кабир, основываются в значительной степени на суфийском мышлении и практике, распространившихся в Индии после мусульманских завоеваний. Кабир «долгое время провел с мусульманскими суфиями», Даду «проявлял, судя по всему, еще большие познания в суфизме, чем его предшественники… возможно, это объяснялось тем, что суфии Западной Индии оказали большее влияние на искателей бога, мусульманских и индуистских, чем суфии востока страны», – пишет Тара Чанд, который сам суфием не является.

Сикхизм основал индуистский гуру Нанак, который был буквально пропитан суфийскими идеями и открыто признавал, что многим обязан суфизму – это исторический факт. В «Истории культуры» о нем сказано следующее:

«Совершенно очевидно, что он обладал глубокими познаниями в области суфизма. Гораздо труднее установить, в какой мере он черпал из индуистских священных писаний. То, что он редко ссылался на эти писания, наводит на мысль, что Нанак был только поверхностно знаком с ведической и пуранической литературой».

«Сикх» означает «искатель». Именно так обычно называли странствующих суфиев.

Отец Рабиндраната Тагора Махарши Девендранат Тагор (1817–1905) два года провел в Гималаях. Как сообщает другой известный индийский ученый профессор Ханумантха Рао, в этот период он изучал не индуистское духовное наследие, а одну из поэм суфийского мастера Хафиза, и был вознагражден за это видением райского блаженства.

Более поздние суфийские учителя Индии, многие из которых пришли вслед за тюркскими, афганскими и персидскими завоевателями, оказали на эту страну влияние, которое и вовсе не поддается никакому сравнению. Одним из последствий их появления было то, что индусы заимствовали арабское слово «факир» (посвященный суфий) и стали применять его по отношению к себе.

Описанию удивительных дел и чудес, приписываемых этим людям, посвящены целые книги. До сих пор миллионы людей всех вероисповеданий собираются для того, чтобы поклониться им или попросить у них помощи, как у святых.

В середине XII в. основатель Ордена Чишти в Индии, Муинуддин Чишти, был послан в Аджмер. Он должен был познакомить индусов со своим учением. Сообщается, что раджа Притхви Радж, возмущенный его приездом, собрал солдат и магов, чтобы воспрепятствовать его появлению в городе. Все солдаты были ослеплены, когда этот святой, следуя примеру Пророка, бросил в них горсть мелких камешков. Одного его взгляда было достаточно, чтобы триста йогов и пандитов лишились дара речи и стали его учениками. Однако еще более впечатляет рассказ о необыкновенном поединке между известным индуистским магом Джайпалом Йоги и этим суфийским факиром.

Аегенда Ордена Чишти гласит, что Джайпал привел с собой несколько тысяч учеников, которых он обучал йоге, и перекрыл воде доступ в озеро Анасагар. Один из новообращенных последователей Чишти, повинуясь приказу Муинуддина, зачерпнул ковшом воду из озера, после чего пересохли все ручьи и источники в округе.

Чтобы атаковать святого и его последователей, Джайпал наслал на Чишти сотни призраков – в том числе в образе львов и тигров, – но все они исчезали, как только прикасались к магическому кругу, который Муинуддин очертил вокруг себя для защиты. После целого ряда подобных столкновений, Джайпал покорился и стал одним из самых знаменитых учеников Чишти, прозванным Абдаллахом из Пустыни, так как считалось, что он вечно странствует в окрестностях великой гробницы в Аджмере.

Между суфиями и индуистскими или сикхскими мистиками можно довольно ясно различить три уровня контактов. Непонимание этого привело к большой неразберихе. В историческом, культурном и подлинно метафизическом аспекте все эти течения разделяют одну и ту же цель и взгляд на роль мистицизма в развитии человека. Они также являются едиными в своей внутренней гармонии. Существенные расхождения существуют лишь в области однообразных ригидных ритуалов, окаменелых догм и преклонения перед личностями.

Ограниченный, болезненно формалистичный мусульманин, поверхностно следующий суфийским путем, почти неизбежно вступит в противоречие со своей противоположностью – профессиональным индуистским аскетом, неразрывно связанным с искаженной традицией.

Поскольку именно такие люди склонны к показухе и поднимают больше всего шума, сторонние наблюдатели чаще всего именно их принимают за истинных представителей индийского мистицизма. Их заученный аскетизм и достаточно тривиальные [мирские] дарования почти всегда поражают обычных людей и привлекают больше внимания, чем школы настоящих мистиков. Подобные персонажи изо всех сил стараются пролезть в печать, обеспечить материалом фотографов-документалистов, набрать учеников из-за границы, одним словом, распространить свое учение как можно шире. Многие восточные культы, обосновавшиеся на Западе, в действительности представляют собой не что иное, как производные этих бродячих зверинцев, перенявших ритуалы и внешние проявления подлинной традиции.

Они, как правило, не следуют советам великого учителя шейха Аб-даллаха Ансари, слова которого были очень точно переведены выдающимся сикхом и сардаром [главой клана], сэром Иогендрой Сингхом:

«Пост – это не более чем экономия хлеба. Формальные молитвы – удел стариков и старух. Паломничество – это мирское развлечение. Овладей сердцем – только господство над ним можно назвать настоящим завоеванием. Суфийский Закон Жизни требует:

Доброты к юным,

Щедрости к бедным,

Доброго совета друзьям,

Терпения к врагам,

Безразличия к глупцам,

Уважения к ученым».

Одним из примеров интересного взаимодействия индуистской мысли и суфийского учения являются комментарии к Шлокам. Немалая доля индийской народной мудрости заключена в высказываниях, называемых Шлоками, которые передавались от учителя к ученику. Суфийские комментаторы, такие как Аджами, считают, что Шлоки большей частью являются половиной двойной системы обучения. Подобно басням Эзопа или рассказам Саади, их можно воспринимать просто как полезные советы, с помощью которых можно воспитывать детей, или же попытаться найти их внутренний смысл.

Вот некоторые шлоки (ш), приводимые вместе с комментариями (к) Аджами, которые индийские суфии используют в качестве упражнений. Их номера соответствуют нумерации огромного труда аббата Дюбуа «Индийские обычаи, нравы и ритуалы» [Hindu Manners, Customs and Ceremonies, Oxford, 1906, pp. 474 et seq.].

(ш) V. В несчастьях, бедах и страданиях жизни истинный друг – это тот, кто действительно помогает нам.

(к) Исследуй, знаешь ли ты, что такое помощь. Неразвитый человек, чтобы узнать это, нуждается в озарении.

(ш) XI. Яд скорпиона – в хвосте, яд насекомого – в голове, яд змеи – в зубах. У злого человека яд разлит по всему телу.

(к) Размышляй о доброте доброго, которая также разлита по всему его телу.

(ш) XVIII. Добродетельного человека можно сравнить с большим зеленым деревом. Само дерево стоит под лучами палящего солнца, но дает прохладу другим, защищая их своей тенью.

(к) Добродетель доброго поможет искреннему, но ослабит праздного. Укрытие – это только передышка в работе.

(ш) XII. Бесстыдный человек боится болезней, которые влечет за собой роскошь; человек чести боится презрения; богатый боится алчности владык; нежность боится насилия; красота боится старости; раскаивающийся грешник боится снова поддаться своим чувствам; тело боится бога смерти, Ямы; ничего не боятся только скупцы и завистники.

(к) Будь мудрым, ибо мудрые понимают природу страха, который становится их рабом.

Прежде чем первый западный ученый заинтересовался индийским мистицизмом, история взаимообмена между суфиями и индуистскими мистиками насчитывала уже целое тысячелетие. В XVII в. Принц Дара Шикох из династии Великих Моголов очень тщательно исследовал ведическую литературу и провел сравнительный анализ мусульманской и индуистской мысли. Как и другие суфийские учителя до него, он пришел к выводу, что индуистские священные писания представляют собой остатки эзотерической традиции, идентичной исламу и точно такой же, как суфийская, в ее наиболее скрытом значении.

Он исследовал также священные книги иудеев и христиан с точки зрения того, что они могли представлять собой воплощение во внешних формах неизбежного развития человеческого сознания, которое время от времени концентрируется в определенных группах населения. Его труды, которые сами по себе следуют методологии багдадских ученых времен Харуна аль-Рашида, заложили основы для проведения многих последующих, и даже очень близких к нам по времени, сравнительных исследований в области мистицизма.

Работа Дара Шикоха, которая сама по себе является удивительной, ибо она была написана мусульманским принцем из династии, владевшей землями неверных, является только одним из проявлений тех связей, которые суфии веками поддерживали с Индией. В этом отношении данный процесс можно считать весьма близким к тому, что происходило в средневековой Европе, где наличие сильной авторитарной церкви не смогло помешать возникновению организованных по суфийскому образцу групп, таких, как те, что мы обнаружили в предыдущих главах.

Не следует, однако, считать, что роль суфизма сводится исключительно к распространению результатов сравнительных религиозных исследований и акцентированию теософской теории о внутреннем единстве всех религиозных проявлений. Во все времена суфии были вовлечены в решение следующей задачи – превзойти внешние формы и действовать сообразно религиозному факту, т. е. приобрести знание о религии с помощью ее собственных средств. Несмотря на то, что с помощью грубых терминов формальной религии было бы трудно объяснить, что опыт, приобретаемый средствами различных систем, является единым, подобное единство тем не менее существовало всегда. Единственное, что можно сказать об этом, пользуясь обычными терминами, это то, что суфии и другие мистики суфийского потока были вовлечены в работу психологического, а не академического характера. Пользуясь опять же доступной нам ограниченной фразеологией, можно сказать, что цель подобного изучения заключалась в том, чтобы открыться своей внутренней мотивации, которая побуждает человека к дальнейшему развитию сознания. Таким образом, мистицизм и религия рассматриваются как связующее звено между отдельным человеком или группой и судьбой человечества в целом, выражающейся в ментальных побудительных мотивах.

Очень интересно отметить сходство между суфийской теорией и практикой и странным и, как утверждают, типично буддийским культом дзен, практикуемым в Японии. Дзен называет себя тайной передачей, осуществляемой вне канонического буддизма с помощью личного примера и обучения. Исторически дзен еще молод, и даже его последователи не связывают его с какими бы то ни было значимыми событиями из жизни Будды.

Самые ранние сообщения о дзен-буддизме относятся к XI в., а первая школа, основанная в Японии, пришла из Китая в 1191 г.

Период, в течение которого Дзен был импортирован в Японию, хронологически совпадает с периодом развития под влиянием суфизма индийских школ. В Южном Китае, где зародился дзен, веками существовали поселения арабов и других мусульман. Сам по себе буддизм появился в Японии только в 625 г., но в основном его проникновение происходило в период между второй половиной VII и началом XI в. Мусульманское и суфийское проникновение в Центральную Азию и завоевание традиционных святынь буддизма было в это время в самом разгаре. После того, как мусульмане захватили Афганистан, культ Будды был вытеснен из великих буддийских центров, существовавших там, и вступил в Тибет.

Некоторые легенды связывают китайский дзен-буддизм с Индией, а суфийская традиция гласит, что суфии классического периода установили духовную связь с последователями бодд, точно так же, как они нашли общий знаменатель с индуистскими мистиками.

Между дзен-буддизмом и суфизмом наблюдается весьма значительное сходство в том, что касается терминологии, используемых рассказов и деятельности мастеров. С суфийской точки зрения, практика дзен, отраженная в популярной литературе, очень сильно напоминает определенную часть суфийской техники «воздействия» (зарб).

Выдающийся специалист по литературе дзен, доктор Судзуки, вероятно, близок к истине, считая, что дзен был специально приспособлен для дальневосточного склада ума, но следует отметить, что идеи, примеры и аллегории, использующиеся в суфийском учении, были отлично разработаны за много веков до того, как дзенский учитель Йенго (около 1566–1642) написал письмо, в котором отвечал на вопрос: «Что такое дзен?» Тот, кто прочел предыдущие главы нашей книги, сразу же почувствует что-то знакомое в его слоге, если сделает поправку на рубленую речь, характерную для японцев:

«Вас сталкивают с ним лицом к лицу, и в этот момент вам вручают целое. Для понятливого человека достаточно одного слова, чтобы ухватить его истинность, но даже и тогда возникают ложные представления. Их появляется намного больше, если дзен доверяют бумаге и чернилам, или передают с помощью пространных речей или логических ухищрений. Тогда он еще дальше отодвигается от вас. Каждый человек обладает великой истиной дзен. Обрати внимание на себя, не надо искать эту истину с помощью других. Твой собственный ум выше любых форм; он свободен, спокоен и глубоко запечатлен в шести чувствах и четырех элементах. Он поглощает свет. Откажись от дуализма субъекта и объекта, забудь и то, и другое, переступи границы интеллекта, отрежь от себя понимание и напрямую проникни в суть ума Будды – вне этого реальности не существует».[97]

Основываясь на этих удивительных фактах, было бы нетрудно построить модель распространения суфизма и показать, что именно суфизм является подлинным источником того, что сейчас называют дзеном. Вместе с тем суфии считают, что основа для этого должна была существовать всегда, действуя в умах людей. Любой контакт с суфиями может просто помочь оживить внутреннее осознание единственной истинной реальности.

В речи, произнесенной десять лет назад в Метафизической Ассоциации Гонконга, китайский суфий м-р X. А. Ма показал, как способ подачи идей может варьироваться в зависимости от культурной среды:

«При всем уважении ко всем искателям истины я должен сказать, что су-фи передать трудно. Почему? Потому что новички ожидают, что перед ними будет развернута система, которую они смогут понять, пользуясь привычными для них образцами мышления. Они не понимают, что эти штампы как раз-то и являются их основной проблемой. Су-фи уже находится в вас самих. Вы чувствуете это, но не знаете, что это такое. Когда вы переживаете определенные чувства – доброты, истины, любви, желания что-то сделать всем своим существом – это и есть су-фи. Если вы думаете прежде всего о себе, это не су-фи. Вы испытываете сильное влечение к мудрецу, это су-фи… Один мастер, которого спросили, что такое су-фи, ударил спросившего. Он хотел сказать этим: “Покажи мне боль, и я покажу тебе су-фи”. Вы спрашиваете мастера: “Откуда пришел свет?” В ответ он тушит его. Это означает: “Скажи мне, куда он исчезает, и я скажу тебе, откуда он пришел”. То, о чем вы спрашиваете с помощью слов, выразить словами невозможно…»

Западному читателю все это может показаться выраженным слишком по-восточному, но использованные аналогии (боль и свеча) совсем не характерны для Дальнего Востока. Они заимствованы непосредственно из работ «западного мастера» Руми. Однако, метод изложения подобных идей – в сжатой и метафорической манере – кажется чисто китайским. При этом идеи не утрачивают своего суфийского духа.

То, как выразил свои впечатления о суфиях полковник Кларк, создает атмосферу, необходимую для западного ума, чтобы ухватить ориентацию суфийских школ:

«Возвышенная любовная поэзия суфийских святых, чисто практический дух их учений, пыл, сочетающийся с основополагающим ощущением цели, удовлетворение как физических, так и духовных потребностей, вера в свою миссию и будущее человечества – вот лишь некоторые из выдающихся черт этой замечательной системы, принадлежность к которой создает несомненное и постоянное ощущение причастности к древним избранным».[98]

Примечания

Барака

Корень и производные (араб.).

БаРК’ б = стоять прочно, пребывать в чем-то.

БаРК’аля = сидеть.

БаРРаКл = поздравлять (сирийский диалект).

БаРРаК’аля = благословлять.

ТаБАРаК = быть возвышенным [превозносимым].

ТаБаРРаК’ б = служить хорошим предзнаменованием.

БаРаК-ат = благословение, изобилие.

БиРК-ат = бассейн, бак, лужица.

БаРИК = счастливый, свежие финики со сливками.

БаРРАК = мельник.

МуБАРаК = благословенный.

БаРРаК = становиться на колени, преклонять колени.

Итальянские карбонарии, которые первоначально представляли собой мистическое братство, использовали сходство между арабским словом барака и итальянским баракка. Последнее означает «укрытие без стен, барак, склад, дело, предприятие». Этим термином карбонарии обозначали Аожу. В июле 1957 года мистер Джон Гамильтон опубликовал в «Журнале Гибберта» статью, в которой он предлагал ввести слово барака в английский язык для обозначения определенных качеств людей или предметов, таких как «благодать, исходящая от Иисуса и других великих целителей». Профессор Роберт Грейвс независимо от него выдвинул эту же идею в одной из своих важных лекций в Америке. Это слово знакомо многим из тех, кто жил на Востоке, но оно более многозначно, чем его обычное общеупотребительное значение. Когда президент Франции де Голль заявил: «у меня есть барака», он имел в виду личную неуязвимость, ставшую необходимой вследствие потребности завершить определенную миссию или функцию.

Бедиль

Мирза Абдул-Кадир Бедиль – современник индийского императора Ауранг-зэба. Повсюду в Индии и в Центральной Азии люди восхищаются им как суфийским учителем. Сборник, содержащий тридцать одну тысячу его чрезвычайно оригинально построенных стихотворений, был опубликован комитетом ученых Афганистана в 1962 г.

Восхождение

Существует четыре основных «состояния» человека. Все люди находятся в одном из этих состояний. В соответствии с тем, в каком состоянии находится данный индивид, и должно планироваться его развитие. В зависимости от достигнутого состояния или степени погруженности в него, поведение человека, его решения и весь он в целом могут радикально меняться. Согласно суфийской доктрине, не каждый проходит все стадии всех состояний. Суфии считают, что в данном случае разница между людьми будет зависеть от состояний этого рода, степени их совершенства, и взаимосвязей переживаемого состояния с человечеством в целом. Шах Мухаммед Гватх в «Тайнах Пути Накшбанди» описывает эти состояния в религиозных терминах:

1. Человечество (насут) – обычное состояние.

2. Пребывание на Пути (шарика) – приравнивается к состоянию «ангелов» в космическом смысле.

3. Сила – примерно то же самое, что «могущество» (джабарут) или реальная способность.

4. Поглощение (лахут) – состояние «божественного» в иной сфере.

Каждый суфий заботится о том, чтобы перейти от одной стадии любого состояния к следующей. Учитель несет ответственность за конкретное осуществление данной цели с помощью системы подготовки, которую он для этого предлагает. Руководитель также отвечает за то, чтобы прогресс отдельного человека соответствовал общим потребностям человечества. Бесчисленные технические приемы и виды деятельности суфиев в конечном итоге сводятся к практическому использованию этой концепции.

Вспоминание

Слово дхикр (в неарабских странах произносится как зикр) обозначает определенные упражнения, выполняемые с самого начала дервишеского пути. Основное значение этого слова – «воспоминание», но в данном случае подразумевается вспоминание; памятование; обращение (к Богу). Таким образом, «вспоминание» является также основным термином для описания религиозной деятельности дервишей. Первая стадия – самовспоминание, после чего усилия человека направляются на достижение гармонии с высшим сознанием. Ученику надо помнить или осознавать себя различными способами и своевременно отбросить первоначальную форму этого упражнения, иначе оно станет причиной «нежелательных последствий». Некоторые имитаторы от суфизма переняли эту технику, наблюдая за суфийскими собраниями. Великий Хаким Санаи предостерегает против чрезмерной практики вспоминания, указывая на то, что зикр следует применять лишь на ранней стадии:

Зикр джуз дар рахи муджахид нист;

Зикр дар маджлиси мушахид нист.

«Вспоминание есть только на пути борьбы;

Не надо искать вспоминания, повторения в обители опыта» («Окруженный стеной сад Истины»).

Джами

Мулла Нурудин Абдурахман Джами (дословно: Лучезарный Мастер Веры, Раб Милосердного из Джама) родился в Хорасане в 1414 году и умер в Герате в 1492 году. Сам поэт верил, что был одухотворен взглядом Великого мастера Мухаммеда Парса, который проходил через его родной город, когда Джами был еще маленьким мальчиком. Джами был учителем Ордена Накшбанди. Его суфийские идеи иногда явно выражены, а иногда скрыты в его поэтических (и не только поэтических) произведениях. В их числе романтические стихотворения о Саламане и Абсале, эпическая поэма «Юсуф и Зулейка», которые входят в число величайших произведений персидской литературы. «Обиталище весны» Джами содержит важнейший посвятительный материал. Джами был великим путешественником, теологом, составителем житий святых, грамматиком и просодистом, а также музыкальным теоретиком. Сила его интеллекта была столь велика, что вскоре после завершения его обучения под руководством мастера Али из Самарканда великий врач Рум признал его превосходство над собой. Обращаясь к многочисленной аудитории, он сказал: «Со времени основания этого города никто, равный юному Джами по уму и умению его использовать, не пересекал Аму-Дарью по дороге в Самарканд». Джами выбрал название места своего рождения в качестве псевдонима, потому что сумма числовых эквивалентов букв этого слова равна 54, что соответствует арабскому корню НД. Этот корень передает целую группу идей (идол, оппонент, бегущий, сложный аромат), каждая из которых представляет одну из суфийских поэтических концепций, имеющих отношение к «состоянию» или «движению» суфия.

Дух и материя

То, что в религиозной терминологии обычно называют духом (аль рух), по убеждению суфиев представляет собой некую субстанцию, наделенную физическими характеристиками, другими словами – некое тонкое тело (джисм-и-латиф). Эта субстанция, как ее понимают, не считается вечной. Она существовала до воплощения человека (Худжвири, «Раскрытие скрытого»). После физической смерти этот материальный дух продолжает существовать в одной из десяти форм, каждая из которых соответствует той формации, которой он достиг во время обычной жизни. В этом смысле различают десять стадий. Первая из них соответствует «искренности», а десятая – состоянию суфия, который добился преображения своей сущности во время земного развития. Иногда рух [дух] становится видимым.

Иррациональное беспокойство

Человек, выросший в условиях западной культуры, часто оказывается в невыгодном положении, когда сталкивается с проблемой обучения, потому что он слишком много внимания уделяет решению вопроса: доминировать или подчиниться доминированию? Зачастую представления таких людей об этой проблеме сводятся к весьма примитивному выбору – «подчинять или подчиняться», а их литературная и философская подготовка не позволяет им понять, что вся эта проблема создана вокруг предположения, что не существует более возвышенной альтернативы, чем «сопротивляться или сдаться». Некоторые западные наблюдатели отмечали природу данного кризиса. Именно этой теме был посвящен недавний симпозиум, проходивший под заголовком «Иррациональное беспокойство». Приведу выдержку из материалов симпозиума:99

«…неспособность заставить других исполнять свои желания и наоборот – боязнь оказаться под контролем других, вследствие чего утрачивается автономность, которую считают основным фактором в концепции личности. Эти противоположности непомерно раздуты в параноидальном мышлении, одном из наиболее распространенных психических признаков западного человека».

Калб

Слово КаЛБ (сердце) является не единственным, но одним из наиболее часто употребляемых производных значений арабского корня КАБ. Полагают, что КАБ, в суфийском смысле, имеет следующие значения, все они прямые словарные производные от этого трехбуквенного корня:

КаЛаБ = переворачивать что-либо вверх дном. В этом словоупотреблении данное слово указывает на суфийское изречение: «Этот мир перевернут вверх дном».

КаЛаБ = извлекать из пальмового дерева суть. Как уже было отмечено, «пальма» является суфийским термином для обозначения бараки и магического квадрата пятнадцати, который содержит суфийский схематический и математический материал. Под «сутью» подразумевается сущность, жизненно важный элемент.

КаЛаБ = краснеть. Применяется по отношению к финикам, которые приносит пальма. Это аллегория суфийского процесса, который впоследствии стали связывать с алхимической идеей «красного эликсира».

АКЛаБ = запекаться с одной стороны. Имеется в виду хлеб, а в особом суфийском смысле обозначает часть развивающего процесса трансформации – аналогия превращения одного продукта (теста) в то, что кажется совершенно иным (хлеб).

ТакаЛЛаБ = быть беспокойным. Подразумевается спящий и ворочающийся во сне человек, Является суфийским техническим термином для описания неопределенности, испытываемой обычным человеком, которого суфии традиционно называют «спящим».

КаЛБ = обратная сторона; выворачивание наизнанку; не та сторона. Это также ассоциируется с «формой для отливки» и «матрицей» (КААиБ), т. е. формирующим аппаратом.

КаЛБ = сердце, разум, душа; сокровенная мысль; ядро, суть; лучшая часть. Это слово является также частью фразы калб эль-мукаддас (буквально «священное сердце»), которая употребляется для обозначения той части человечества, которая сопричастна божественной сути.

Сумма числовых эквивалентов букв К+Л+Б, так же как и сумма эквивалентов букв, из которых состоит имя Мухаммед (М+Х+М+М+Д), равняется 132, что выражает Аогос или сущность Мухаммеда. Тридцать два плюс одна сотня (К) составляют одну треть всех атрибутов божества – девяноста девяти прекрасных имен.

Классические учителя

В классический период действовало три «поколения» или «волны» учителей. Все суфии считают, что они воспринимают бараку, накопленную этими учителями, являющимися, следовательно, их духовными предшественниками.

К первому поколению относятся: Абу Бакр, Умар, Али, Билял, Ибн-Рийах, Абу Абдаллах, Салман Фарси – Семеро Великих.

Второе поколение составляют У вайе аль-Карни, Хиран ибн-Хайя, Хасан аль-Басри; Четыре Проводника («Венцы»).

Третье поколение – Хабиб Аджами, Малик Ибн-Динар, имам Абу Ханифа, Дауд Таи, Зун-Нун Египтянин, Ибрахам Ибн-Адам, Абу Язид, Сари эль-Сакти, Абу Хафс, Мааруф Кархи и Джунайд – Одиннадцать Шейхов Передатчиков.

Эти мастера сконцентрировали учения и передали их таким образом, чтобы сделать возможным развитие школ, возникших позднее в виде дервишеских орденов.

Контакты между сарацинами и Западом

Взаимообмен между монахами и неверными сарацинами был весьма интенсивным в течение всего периода номинальной войны между двумя этими могущественными силами. Герой христианского мира Шарлеман был союзником одного из мусульманских властителей. Испанский халиф Абдурахман II (821–852) назначил Яхью Газеля послом при дворе короля норманнов. Сообщается, что Ричард Аьвиное Сердце (по-арабски это звучит калб эль-нимр, причем оба слова связаны с суфийским посвящением) предлагал свою сестру в жены брату Саладина. Сама она была вдовой короля Сицилии, властители которой использовали суфийские фразы в своих девизах. Брат Ричарда, Джон, отлученный от церкви в 1209 г., отправил из Англии посольство к повелителю правоверных (халифу) Испании и Марокко, выражая готовность принять ислам. Сам Ричард в 1191 г. женился на Беренгарии Наваррской, брат которой, Санчо Сильный, был верным союзником испанских арабов. В 1211 г. Джон готовился оказать военную помощь альбигойцам, бесспорно, испытавшим сильнейшее влияние суфийской культуры. Изабелла Кастильская была замужем за Эдмундом Йоркским и происходила от Мухаммеда II из Севильи. К суфийским влияниям, распространившимся в то время из Испании, относится и танец Морриса. Джон Гентский, который, по всей вероятности, привез с собой людей, исполнявших этот танец, был покровителем Чосера, использовавшего суфийские материалы. Возможно, что жена Чосера Филиппа была третьей женой Джона Гентского, на которой он женился в 1396 г. Владыки Арагона были прямыми потомками мусульманских повелителей Гранады. Сообщается, что сейчас в Англии насчитывается около пятидесяти тысяч потомков бану Умайя по линии Педро Жестокого. Есть сведения о том, что мать канцлера и архиепископа Кентерберийского Томаса Беккета (1119–1170), дела и смерть которого породили всевозможные предположения о его духовной миссии, была сарацинкой (Hitti, op. cit., р., 652, note 7). Одну из английских или шотландских принцесс, которая была замужем за правителем Марокко Абу аль-Хасаном (1330–1380) Миринидом, арабы называли Шаме аль-Доха; гробницы Абу аль-Хасана и его жены находятся в развалинах Шиллы, близ Рабата. Греческий император Иоанн Кантакузенус отдал свою дочь в жены турецкому султану Орхану в 1346 г. Орхан был основателем института янычаров, привилегированной военной организации, члены которой выражали преданность суфийскому учителю Хаджи Бекташу. В соответствии с установлениями ислама, мусульманка не может быть отдана замуж за неверного, и то, что такие браки все же были или обсуждались, является подтверждением восточных преданий, согласно которым в то время существовало внутреннее взаимопонимание посвятительного характера между мусульманами и людьми, формально исповедовавшими христианство. Именно эти узы связывали сарацин со многими европейскими семьями. Воцарившееся благоразумие и последующая религиозная пропаганда уничтожили следы публичного признания этого факта.

Культ Ангела Павлина

И езиды Ирака, считающиеся поклонниками дьявола, следуют тайному культу, символы которого – павлин и черная змея – веками ставили исследователей в тупик. Однако все эти трудности исчезают, если человек знает о том, что этот культ был основан одним известным суфием и разбирается в суфийских поэтических аналогиях. Подобно суфийским Строителям, путешественникам или Угольщикам, йезиды первоначально представляли собой суфийскую организацию, а их ритуалы основаны на использовании общепринятых и знакомых суфиям символов.

Малак тауус — Ангел Павлин – буквально означает: МаАаК, омоним слова МаАиК («Король» – традиционное слово для обозначения суфия), и ТАУУС (Павлин), в данном случае используется как омофон слова ТАУУС (Зеленая Земля). Если заметить, что слово МаАаК (Ангел) в данном случае используется в свете идей Газали о том, что «ангелы олицетворяют собой высшие способности человека», можно понять, что предполагаемый идол йезидов просто передает в аллегорической форме суфийский лозунг – развитие «земли» (ума) с помощью высших способностей. Оба эти слова используются суфиями независимо от культа йезидов. Среди йезидов существует определенная система степеней, которая пользуется такими суфийскими посвятительными титулами, как пир (старейшина), Факир (бедняк) и Баба (глава).

Аеди Дровер, изучавшая жизнь йезидов Ирака в их собственной среде обитания, пишет об основателе этого культа шейхе Ади Ибн-Мусафире (его суфийское прозвище Сын Путешественника) следующее: «Все, что известно о нем, свидетельствует об ортодоксальности шейха, и тем не менее он был суфием, а тайные учения суфиев всегда подозревались в склонности к пантеизму, суфийские же секты обвинялись в приверженности к древним религиям» (Peacock Angel, London, 1941, р. 152).

Кроме эмблемы павлина, Йезиды используют также символический образ змеи, который они покрывают сажей. Этот образ символизирует собой слово ФЕХМ (уголь). Сама же змея вовсе не является символом зла или древнего учения о возрождении в связи с тем, что она сбрасывает старую кожу, как могли бы подумать некоторые. Этот символ был избран по тем же причинам, что и павлин. По-арабски змея называется ХаИИат. По звучанию это слово очень близко напоминает слово ХаИИАт (жизнь) и пишется с помощью тех же самых арабских букв. Таким образом, символ черной змеи понимается как «Мудрость Жизни».

Подобно другим суфийским организациям, система йезидов вышла далеко за пределы своего культурного контекста и в некоторых местах превратилась просто в пантомиму. В 1962 г. появилось сообщение о том, что одно из процветающих ответвлений этого культа, последователи которого в действительности поклоняются «ангельскому павлину», существует в Аондоне (A. Daraul, Secret Societies, London, 1962).

Подобное вырождение искусства применения символов характерно для деятельности многих странных обществ на Западе. Реальное стремление к развитию было подчиненно внешней форме, которую, в свою очередь, стали использовать для возбуждения массовых эмоций, заменивших собой внутренние переживания.

Кутуб

Кутуб считается тайным [невидимым] главой всех суфиев. В буквальном переводе это слово означает «Магнитный Полюс, Центр, Полярная Звезда, Глава». Сумма числовых эквивалентов этого слова равняется 111, что указывает на триединство, троекратное утверждение истины, которая представляет собой единство. Число 111 можно представить в виде 100+10+1. Эти цифры соответствуют буквам К, ЙА и А. Глагол КЙАА, образованный от этих букв, означает «быть свободным, пустым». Барака снисходит в пустой, никем и ничем не занятый, чистый «дом» (человеческое сознание).

Латаиф

Активизация особых Органов Восприятия (латаиф) представляет собой часть суфийской методологии, аналогичной и часто смешиваемой с йогической системой чакр. Однако между ними существуют значительные различия. В йоге чакры или падмы понимаются как некие центры, физически расположенные в теле и связанные между собой невидимыми нервами или каналами. Йоги обычно не знают, что эти центры являются просто точками концентрации, своего рода удобными формулировками, их активизация частично отражает некую теоретическую рабочую гипотезу. И суфизм, и эзотерическое христианство располагают подобными теориями, сочетая их с определенными упражнениями. Как мы видим из известных нам западных литературных источников, алхимики работали с определенной цветовой гаммой, и если сравнить данную информацию с суфийскими трудами, посвященными описанию упражнений, то это может служить указанием на то, что сами алхимики концентрировались на определенных участках тела. Несмотря на то, что на Западе еще никто, вероятно, не заметил подобной связи, ее существование можно удивительно легко доказать. Суфийские латаиф расположены следующим образом: Ум (калб), желтый цвет, левая часть тела. Дух (Рух), красный цвет, правая часть тела. Сознание (сирр), белый цвет, солнечное сплетение. Интуиция (хафи), черный цвет, лоб. Глубокое восприятие сознания (ихфа), зеленый цвет, центр груди. В западной алхимии «последовательности проявляющихся цветов» придается очень большое значение. Христианские алхимики весьма часто упоминают о черно-бело-желто-красной гамме. Здесь следует отметить, что физическое расположение этих цветов в теле образует знак Креста. Следовательно, целью алхимических упражнений является активизация цветов (локализованных в определенных участках тела – латаиф), что выражается в крестном знамении. Это является адаптацией суфийского метода, которому соответствует следующий порядок активизации: желтый-красный-белый-черный-зеленый. В алхимии эта последовательность бывает и такой: черный (дополнительный серый = частичное развитие черной способности, т. е. лба) – белый (солнечное сплетение, вторая точка знака Креста) – зеленый (одно из суфийских обозначений правой стороны груди) – лимонный (левая сторона груди, «сердце») – красный (правая сторона груди). Иногда на второй стадии в сознании возникает «павлин» (разнообразные цвета). Этот знак, считающийся алхимиками важным, известен суфиям как особое состояние, которое не является неизменным и возникает, когда сознание затопляют изменяющиеся цвета или цветовые эффекты. Это одна из стадий, предшествующих стабилизации сознания. В определенном смысле данное состояние можно сравнить с цветовыми иллюзиями, возникающими в результате употребления галлюциногенов. Суфии носят одежду (или зачастую тюрбаны), цвет которой соответствует уровню их достижений в этой особой системе. Поверхностные исследователи алхимии до сих пор пытаются раскрыть эту тайну, что не очень сложно сделать, если понимать то, что в ней на самом деле заключено.

Мирамолин

В средние века арабский титул «Эмир эль-Моминин» (Повелитель правоверных, Халиф) в Испании и Африке произносили как Мирамолин, пытаясь воспроизвести первоначальное звучание этих слов. Если смотреть на это слово с точки зрения простого испанца, оно звучит так, как будто составлено из двух слов – «смотреть» (ми-рар) и «мельница» (молино). Перенеся концепцию «мельницы» на арабскую почву, мы получим слово рахи, как объяснил мне один из потомков испанских арабов, изгнанных из Испании в 90-х годах XV в. Что же еще означает рахи по-арабски?

РАХИ: мельница; разгар боя; вождь племени; стадо верблюдов.

МИР Ат означает: «запасы; пшеница».

Мельница, на которую напал Дон-Кихот, была не только мельницей, но означала также (по языковой аналогии и совпадению) «разгар боя; главу племени» и т. д.

Ассоциации в другую языковую сферу перенести невозможно, потому что юмор во многих случаях зависит от совпадения звуков. Поскольку арабский язык в Испании уже мало кто знает, этот аспект испано-арабского литературного взаимообмена больше не может существовать, и ныне с ним знакомо лишь небольшое количество людей в Марокко. Мирамолин Африки, олицетворяющий собой фанатические элементы ислама, был, мягко говоря, непопулярен среди испанских арабов и суфиев.

Мировоззрение

Поскольку в основе суфизма лежит осознание истины, достигаемое суфиями, его мировоззрение остается одним и тем же, тогда как его внешние проекции могут казаться изменяющимися. Методы обучения изменяются в зависимости от конкретного культурного контекста. В других системах именно мировоззрение философской школы подвергается изменению. Это «имеет огромное значение, поскольку данный фактор подтверждает древние корни суфийского пути. И это также указывает на то, что в процессе исторического развития мировоззрения других философских учений изменялись в соответствии с изменением внешних условий, в то время как суфийские идеалы оставались неизменными и неразрывно связанными с всеобъемлющим и ничем не ограниченным пониманием» (The Sirdar Ilcbal Ali Shah, Islamic Sufism, London, 1933, p. 10).

Привычка относиться к философии как к временной полумере, слепому поиску истины, изменяющемуся в зависимости от приобретения обычной информации, привела к тому, что сегодня нашлось бы немного людей, которые смогли бы просто понять, что существует некая конечная истина, которая является истинным мерилом всего и которая доступна человеку.

Накшбанди

Это один из самых широко распространенных суфийских орденов. Его название буквально означает «Художники» по аналогии с названием корпораций или гильдий суфиев классического периода, таких, как Строители. Данный Орден обладает внутренними и внешними ответвлениями. Многие персидские поэты употребляют слово накш (диаграмма, рисунок, карта и т. д.) для того, чтобы указать на связь между суфиями Накшбанди и общим «планом» развития человечества, которому, как считается, способствует суфизм. Руми использовал слово НКШ задолго до того, как предполагаемый основатель Ордена Накшбанди (Бахауддин Накшбанд) начал свою деятельность в Бухаре. Руми пишет: «Я гравер (НаККАШ), создающий формы, каждое мгновение я создаю нового идола (“Диван”)». Хайам использовал этот образ даже раньше Руми: «Круговорот этого мира подобен кольцу, мы же, несомненно, являемся печатью (НКШ) на его грани». Орден Накшбанди возводит свою духовную родословную к Мухаммеду, включая в нее большинство ранних классических учителей. Сами Накшбанды считают, что их орден является продуктом суфийского влияния, которое лишь частично выражается во внешних формах, таких как дервишеская школа, которая придерживается строгих правил, способствующих поддержанию культурной идентичности окружающей среды. Время от времени этот орден определял политику Оттоманского и Могольского дворов. В Турции он достиг особого могущества, которое продолжалось вплоть до установления республиканского строя. Преходящий характер суфийских школ, которым объясняется тот факт, что их формы меняются и они принимают разные обличия в различных областях, выражен в стихах Руми следующим образом: «Я не из воды, не из огня, и не из ветра разрушающего. Я не из тисненой глины (МуНаККиШ), я смеюсь над всем этим» («Диван»).

НШР

НаШаР = расширять, распространять, показывать.

НаШаР = пилить дрова, разбрасывать, размножать.

НаШаР = зазеленеть после дождя, расправляться (о листве).

НаШаР = возвращать к жизни, оживлять (мертвого).

НаШиР = рассеиваться к ночи по пастбищу.

НаШР = жизнь; аромат; травы, набирающие силу после дождя.

ЙаУМ ЭЛЬ-ННуШуР = день воскресения.

НуШАРа = опилки.

МиНШАР = пила.

Поэтический псевдоним Ибн аль-Араби является производным от того же корня, что и существительное «пила». Он был выбран в соответствии с суфийской традицией. Как видно из приведенного списка производных от корня НШР, суфийская миссия Ибн аль-Араби заключалась в распространении суфизма, возрождении знания и освежающем воздействии дождя (бараки) на траву. «Пилка дров» рассматривается также как намек на усилие, вкладываемое в жизнь суфия, и получение чего-то нового (опилок) из обрабатываемого материала (дерева) – в этом также можно увидеть используемую суфиями аналогию одного из вариантов трансмутации или «формирования». Алхимия ассоциировалась с химической трансмутацией вещества; корень КАБ указывает на «образование, придание формы», корень НШР говорит о продукте работы (опилках). Здесь мы видим, конечно, разные аллегории, которые имеют отношение к изменению человека, но, в то время как суфии пользовались этой концепцией очень гибко, другие сообщества зафиксировали свое внимание лишь на одном из ее аспектов (таком, как алхимия и трансмутация), который все сводил к ограниченной идее алхимизации.

Проникновение арабов в Европу

Западную традицию обучения можно назвать в такой же мере сарацинской, как и любой другой, если под сарацинской мы понимаем концентрацию множества стимулирующих факторов в Испании, Сицилии и разных других местах, составляющих значительную часть того, что считается порождением греческой и латинской культуры.

«Период, когда первенство в области литературы перешло к Франции, совпадает с возникновением и бурным развитием школы арабистов в Монпелье, испытавшей влияние со стороны арабизированных евреев из Испании. Благодаря близости Монпелье к Андалусии с одной стороны, и к Сицилии и Апеннинскому полуострову с другой, этот город привлекал многочисленных студентов с латинского Запада. Ознакомившись с доступными в то время источниками, пропитанными влиянием арабской культуры, эти люди снова рассеивались по Европе, вкрапляя в саму ткань средневековой культуры блеск арабской эрудиции. Плоды учености выпускников Монпелье оказали доминирующее влияние на медицинскую литературу материковой Европы и Англии, что является одним из выдающихся исторических фактов времен средневековья. Получившие развитие новые жанры романтической литературы в совокупности с непрерывным потоком арабских трудов из Южной Испании, большая часть которых отображалась на беспристрастной латыни, сообща формировали и отраслевые языки, и отрасли науки (включая медицину), особенно восприимчивые к арабским влияниям» (Dr. D. Campbell, Arabian Medicine, I, London, 1926, pp. 196-97.).

Раймунд Лyалий

Я очень признателен мистеру Роберту Принг-Миллу из Оксфорда за дословную цитату из книги Ауллия Blanquerna, в которой он утверждает, что позаимствовал религиозную методологию у «суфиев», как он называет религиозных людей среди сарацин. В этом сборнике, опубликованном 26 июня 1962 года, используются цитаты из книги Ауллия (Els Nostres Classics edition of Lully's L. de Evast e Blanquerna, Vol. 3, p.10 et seq.).

Роза; Розенкрейцер; Четки

Христиане заимствовали четки у сарацин. При этом вместо слова аль-вардия (буквально – декламатор) они перевели сходное по звучанию слово, означающее «розарий» [rosary]. Полностью четки по-арабски называются эль-лшсбат эль-вирдийят (Восхваляющий Декламатора или Приближающего). Этот термин, образованный от корня ВРД, используется как специальное техническое обозначение особых упражнений суфиев или дервишей. Католическое название четок [rosary], таким образом, – это не столько неправильный перевод арабского названия, сколько заимствование суфийского поэтического (или же почти геральдического) метода использования сходных слов для создания определенного представления о чем-либо. Именно поэтому слово вирд (дервишеское упражнение) в суфийской поэзии превратилось в ВаРД (роза).

Примерно то же самое произошло с термином «Розенкрейцер». Этот термин появился в результате буквального перевода одного из значений корня ВРД и слова «крест», в арабском языке – САБ. В первоначальном смысле это словосочетание [розенкрейцер] передавало значение ВРД (упражнение) и САБ (высасывать мозговую кость, извлекать сущность). Следовательно, значение корня САБ (который обозначает также и крест) нашло свое отражение в слове «Розенкрейцер» в результате случайности. Используя это совпадение, или поэтическое сопоставление, суфии говорят: «Мы обладаем сущностью креста, а христиане всего лишь распятием», – и употребляют также другие подобные фразы, которые утрачивают свой смысл в переводе. Деятельность целого дервишеского ордена (основанного Абдул-Кадиром аль-Джилани) сосредоточена вокруг первоначального смысла идеи Розы, а основателя этого ордена называют Розой Багдада. Незнание этой подоплеки как раз и породило в большинстве своем бессмысленные предположения о деятельности таких объединений, как организация Розенкрейцеров. А ведь они попросту претендовали на обладание древним учением, которое содержалось в параллельном образовании, называемом алхимией. Об этом же говорил и монах Бэкон, его называли и розенкрейцером, и алхимиком, и иллюминатом. Суфийское происхождение всех этих организаций является ответом на вопрос, к какой же из них принадлежал Бэкон и что собой представляла в действительности тайная доктрина. Суфийскими являются также и многие другие символы Розенкрейцеров. Мартин Лютер включил в свой герб Розу, Крест и Круг (суфийская группа, халка). Скорее всего, эту идею подсказал ему посвященный суфий.

Саки

Кравчего, которому посвящено столь много суфийских стихов, литературные критики обычно считают воображаемой фигурой. Однако в суфийской практике поэмы, посвященные Саки, или же те, в которых он фигурирует, могут относиться к конкретному индивидууму, играющему некую иллюстративную роль в соответствующем процессе, потому что само по себе стихотворение не всегда и не при любых обстоятельствах способно донести необходимую суть. Если оно должно выполнить определенную функцию, настоящий Саки вполне может присутствовать. Мы не располагаем достаточными сведениями о присутствии Саки вне контекста суфийской деятельности. Сиражуддин Али подразумевает суфийскую встречу подобного рода, передавая разговор Саки с суфийским мастером (Ааи-Хуром):

«В афганском городе Газна жил “безумец” по имени Ааи-Хур, который часто шокировал людей своими возмутительными речами – суфийский метод привлечения внимания к чему-либо для того, чтобы подчеркнуть нечто важное. Однажды, а было это в середине XII в., поэт Санаи направлялся ко двору Ибрахима, карающего меча индусов, для того, чтобы преподнести ему хвалебную поэму, посвященную очередному намеченному походу против языческой Индии.

Вдруг Санаи услышал пение, доносящееся из сада. Прислушавшись, Санаи разобрал, что безумец просит Саки принести вина для того, чтобы произнести тост за ослепление султана Ибрахима. Саки стал возражать против этого.

– Разве Ибрахим не великий монарх?

– Он слеп, – сказал безумец, – ибо покидает этот великолепный город ради столь бесполезной цели, в особенности, когда он нужен здесь.

Следующий тост был за Санаи, который подслушивал эту беседу, и за его “слепоту”. Саки опять сказал, что не согласен с таким тостом, потому что Санаи – великолепный поэт и ученый человек.

– Санаи не имеет ни малейшего представления о том, для чего он сотворен, – сказал безумец. – Когда от него требуют действий, он в ответ лишь разражается похвалами владыкам. Этим он занимается всю свою жизнь».

Этот рассказ об обращении Санаи к суфизму передает, конечно, диалог суфийского характера, представленный в формальной манере. Поскольку слова Саки никогда не включаются в тексты стихотворений, мы не располагаем записями диалогов, происходящих во время таких встреч, следовательно, для обычных любителей литературы подобных ситуаций как таковых и не существует.

Святой Августин

Большинство апологетов христианства обычно представляло религию (и особенно то религиозное течение, к которому относились они сами) как явление, связанное с определенным временем и относящееся к определенному историческому факту – воплощению Христа на Земле. Какие-либо другие версии истории христианства объявляются ересями. Св. Августин, которого оправдывают тем, что он был взращен в нехристианской (т. е. в неконвенциональной) философии, писал: «То, что называют христианской религией, существовало среди древних народов и никогда не переставало существовать со времени сотворения человека» (Epistolae Lib. I, xiii, р. З). Отклонение христианства от остальных религий, несомненно, было результатом сознательного действия – решения рассматривать события, связанные с жизнью и смертью Христа, как единственные в своем роде, а не как часть некоего единого процесса. Надо ясно помнить, что среднему исследователю обычно доступны распространенные версии христианства, которые преобладают благодаря счастливому стечению обстоятельств, а вовсе не потому, что они наиболее точны в историческом или ином смысле.

Священный язык

Классический арабский язык представляет собой вариант арабского языка, которым пользовалось племя Курейш. Члены этого племени, к которому относился и Мухаммед, были потомственными хранителями Мекканского Храма. Задолго до того, как арабский язык стал считаться священным как язык Корана, им пользовались древние племена, религиозная история которых по преданию начинается со времен Адама и Евы. Существуют указания на то, что арабский язык – наиболее ясный и примитивный из семитских языков, был создан искусственно. Он создавался на основе математических принципов, что не свойственно ни одному другому языку. Суфийский анализ базовых понятийных групп показывает, что психологические идеи, и особенно идеи посвятительного или религиозного толка, объединены и сгруппированы вокруг некой основы, по-видимому, логически продуманным способом. А это едва ли можно считать случайным совпадением. Арабский язык наиболее близок к семитскому праязыку, поскольку с филологической точки зрения он намного более архаичен, чем, например, иврит. По этой причине грамматика иврита строилась на основании данных, полученных в результате изучения арабского языка, благодаря чему еврейские ученые сумели восстановить первоначальный смысл некоторых слов древнееврейского языка, который был искажен в результате его продолжительного литературного использования.

Семеро человек

Суфийское развитие требует от искателя прохождения семи стадий подготовки, прежде чем индивидуальность полностью созреет для исполнения своих функций. Эти стадии, называемые иногда «человек», представляют собой ступени трансмутации сознания, которое обозначается техническим термином нафс (дыхание). Вкратце речь идет о стадиях развития, каждая из которых обогащает сущность новыми возможностями под руководством опытного учителя, их можно перечислить следующим образом:

Нафс-и-аммара (развращенный, командующий нафс).

Нафс-и-лаввама (обвиняющий нафс).

Нафс-и-мулхама (вдохновленный нафс).

Нафс-и-мутмаинна (умиротворенный нафс).

Нафс-и-радийа (реализованный нафс).

Нафс-и-мардийа (реализующий нафс).

Нафс-и-сафийа ва камила (очищенный и завершенный нафс).

Считается, что нафс проходит через определенные процессы, называемые «смертью и возрождением». Первый процесс, или же Белая смерть, знаменует посвящение ученика, когда он начинает перестраивать автоматический и эмоциональный нафс с тем, чтобы тот, в свою очередь, подготовил определенный инструмент для работы по активизации совести, второго нафс. Прилагательные «умиротворенный, реализующий» и т. д. описывают воздействие на человека, а также на группу людей и общество в целом, и функции, наиболее ярко выраженные на каждой стадии.

В числе значимых феноменов, сопутствующих этим семи стадиям, которые наблюдаются во время суфийских упражнений, имеют место следующие:

1. Человек, не обладающий самоконтролем и считающий себя цельной личностью, начинает понимать, что он, как и все неразвитые люди, имеет составную и постоянно меняющуюся личность.

2. Проблески самосознания и «обвинения», когда автоматическое мышление предстает перед ним в своем истинном свете.

3. Начало подлинной интеграции ума, когда он приобретает способность работать на более высоком, не таком поверхностном, как ему было свойственно раньше, уровне.

4. Спокойная уравновешенность, личность, достигшая самообладания.

5. Способность к самореализации, достижение новых ступеней опыта, которые можно описать только с помощью приблизительных аналогий.

6. Новая деятельность и функции, включающие высшие измерения человеческой индивидуальности.

7. Завершение процесса воссоздания [индивидуальности], возможность учить других, способность к объективному пониманию.

Симург

Симург (тридцать птиц) – это кодовая фраза, обозначающая развитие ума через «Китай». «Китай» как в персидском, так и в арабском языках символизирует скрытую концепцию медитации и суфийской методологии. Великий Аттар облек это учение в аллегорическое одеяние:100

«Однажды Симург из темноты появился в Китае. Одно из его перьев упало на землю. С него был сделан рисунок, который до сих пор хранится в китайской галерее. Вот почему было сказано: “Ищи знание даже в Китае”. Если бы в Китае не увидели этого пера Симурга, не было бы признания в мире скрытых вещей. Этот крошечный признак его реальности и стал эмблемой его славы. В каждой душе есть очертание контура этого пера. Все, что связано с его описанием, не имеет ни начала, ни конца. Итак, Люди Пути, выбирайте этот путь и начинайте свое путешествие».

Этот отрывок в скрытой форме говорит о следующем:

«Ум человека обладает определенным потенциалом. Однажды он был активирован посредством одной из форм глубокой концентрации, что послужило матрицей для воспроизведения образца. Без этого никакой потенциал развития не способен раскрыться. Каждый человек обладает этой способностью, находящейся в зачаточном состоянии. Она представляет собой нечто такое, что связано с вечностью. Вперед, отправляйтесь в Путь».

Скрытые суфии

Согласно суфийскому учению, существует несколько видов тайных святых («друзей»), жизнь которых удовлетворяет всеобщую потребность человечества в осуществлении определенной психической или психологической деятельности во всех слоях общества. Худжвири («Раскрытие скрытого», перевод Николсона, стр. 213) пишет: «Среди них есть четыре тысячи скрытых, которые не знают друг друга и не осведомлены о совершенстве своего состояния. При всех обстоятельствах они остаются скрытыми от самих себя и от всего человечества. Предания далекой древности, так же как и речи святых мужей, подтверждают, что это истина, и я сам, хвала Аллаху, был тому свидетелем».

Э. X. Винфилд (Е. Н. Whinfield, Mathnawi, London, 1887, р. XXVII et seq.) изложил эту концепцию в более тесной связи с современными представлениями о том, кем или чем могут быть такие люди:

«Замечательная доктрина о тайных святых сводится к следующему: на земле всегда живут четыре тысячи человек, которые, будучи святыми, сами об этом и не подозревают. Эти люди наделены природной добротой, позволяющей им без усилий достигать тех вершин, к которым большинство людей безуспешно старается приблизиться. Им свойственны преданность, мягкость, отсутствие эгоизма, природное чувство добра и врожденная склонность следовать ему, стремление к поддержке и утешению тех, кто наслаждается счастьем общения с ними. Когда эти люди умирают, они, возможно, навсегда остаются святыми для одного или двух из тех, кто их любил. Самопроизвольную доброту такого рода не следует сводить к каким-либо рамкам и правилам, ибо ее источником является внутренняя склонность, а не внешние установления. “Против этого не существует закона”. Они следуют своим принципам мышления и склонностям, совершенно независимым от похвалы или порицания “людей внешнего”».

Суфийское учение отводит таким людям определенное место во всеобщей эволюционной модели человечества.

Слияние

Подобно тому, как исследователи, занимавшиеся сравнительным изучением религий, отмечали совпадения внешних деталей и доктрин многих из них, суфизм в области мистицизма постоянно подчеркивает сущностную идентичность потока передачи внутреннего знания, передаваемого от человека к человеку. На Востоке могольский принц Дара Шикох написал книгу «Слияние двух морей», подчеркивая в ней соприкосновение суфизма и раннего индуистского мистицизма. На Западе розенкрейцеры почти буквально восприняли учение испанских суфиев-иллюминистов о непрерывной цепи передачи тайного учения, в которую они включили «Гермеса». Западные иллюминисты включали Мухаммеда в свою цепь передачи. В 1617 году граф Михаэль Майер написал книгу Symbola Aurea Mensae Duodecim Nationum («Приношения двенадцати народов к Золотому Столу»), в которой показал, что суфийская традиция преемственности учителей все еще поддерживается. Среди алхимических учителей было несколько учителей, которых признают суфии. В их число входят и европейцы, изучавшие традиционные знания сарацинов. В их число входят Гермес из Египта, иудейка Мария, Демокрит из Греции, Мориенус из Рима, Авиценна (Ибн Сина) из Аравии, Альбертус Магнус из Германии, Арнольд из Виллановы (Франция), Фома Аквинский из Италии, Раймунд Ауллий из Испании, Роджер Бэкон из Англии, Мельхиор Сибенсий из Венгрии и Анонимус Сармата (Михаэль Сендивогиус) из Польши. Родоначальником всей западной алхимии традиция считает, конечно, Гебера (Джабира Ибн аль-Хайана), суфия.

Смерть и возрождение

Многие формы посвятительных обрядов связаны с идей о том, что человеку необходимо «умереть до своей смерти» (Мухаммед) или «родиться вновь» в своей настоящей жизни. Однако почти во всех случаях эта идея воспринимается чисто символически или же сводится к исполнению обычной пантомимы или ритуала. Суфии, считающие себя хранителями истинного смысла этого учения, делят процесс «смерти» на три основных стадии инициации. При этом кандидату необходимо пройти через определенные специфические переживания (называемые в технической терминологии «смертями»). Обряд посвящения попросту знаменует собой это событие, не являясь обычной символической его драматизацией. Различают три вида «смерти»:

1. Белая смерть.

2. Зеленая смерть.

3. Черная смерть.

Духовные переживания, называемые «смертями», достигаются посредством комплекса психологических и иных упражнений, включающих в себя три важнейших фактора:

1. Воздержанность и самоконтроль в том, что касается телесной жизни.

2. «Нищета», одним из аспектов которой является независимость от материальных вещей.

3. Эмоциональное освобождение с помощью таких упражнений, как преодоление препятствий и «исполнение роли» для наблюдения за реакцией других людей.

Обучение под руководством мастера осуществляется по особой схеме, с тем, чтобы дать искателю возможность упражняться в осознании вышеупомянутых трех стадий. Поскольку суфизм использует обычную структуру «мира» в качестве тренировочной площадки, прохождение через эти три «смерти» всегда привязано к специфической деятельности, которая осуществляется в человеческом обществе. Эта деятельность приводит к определенным духовным переживаниям и сопровождается тремя «смертями» и последующим «возрождением» или «трансформацией», которая является их следствием.

Сознание

Контакт умов, устанавливаемый суфизмом, характеризуется несколькими аспектами. С помощью упражнений тасарруф, «очищающих» человеческую индивидуальность, достигается взаимодействие умов. Суфии используют эту технику для лечения людей, и именно с ее помощью происходит большинство необъяснимых исцелений, помимо применения других, более простых методов. См. «Гипнотерапев-тические техники в Центрально-азиатском сообществе» Халладжи (J. Hallaji, Hypnotherapeutic Techniques in a Central Asian Community, International Journal of Clinical and Experimental Hypnosis, October, 1962). Теория Юнга о коллективном бессознательном подробно изложена испанцем Ибн-Рушдом (1126–1198), и о ней часто упоминает Руми. Смысл и сила бессознательного составляют предмет суфийской специализации. Руми отмечает, что это явление относится к сфере высшего сознания: «Животное начало характеризуется разделением в области духа; человеческий же дух имеет только одну душу. Обычно ее называют “великой душой”».

Стих Света

В Стихе Света из Корана (сура 24, стих 35) содержится предупреждение о том, что этот стих является аллегорией и что его внутренний смысл надо понимать метафорически.

Идея иллюминизма и в особенности аналогия Лампы в суфизме и его ответвлениях пришла из этого стиха. Один из аспектов суфийского эзотерического развития состоит в передаче смысла аллегории Лампы, так как Лампу необходимо познать на опыте, как только сознание человека будет способно к ее восприятию.

Вот Стих Света:

АЛЛАХ – Свет неба и земли. Его Свет подобен лампе, стоящей в нише. Эта лампа внутри кристалла, как сияющая Звезда. Она зажигается от благословенного оливкового дерева, не восточного или западного; от нее даже масло готово засиять без огня. Свет на Свете!

В вышеприведенном отрывке выражена сущность суфизма и скрыта природа познания высших измерений человеческого сознания за пределами интеллекта.

Именно на тему этого коранического стиха великий Газали написал свою выдающуюся работу «Ниша Света», ставшую классикой.

Суфийский учитель

В человечестве скрыто «сокровище», которое может быть обнаружено только посредством поисков. Это сокровище как бы находится внутри дома (застывшие образцы мышления), и для того чтобы найти его, необходимо разрушить этот дом. В своем рассказе «Слон в темноте» дома Руми пишет, что «если бы в доме был свет», стало бы ясно, что множественность в действительности является единством. Человек видит только фрагменты целого, потому что его ум привязан к искусственным шаблонам, навязывающим раздробленное восприятие вещей.

Разъяснить этот факт ученику и есть функция учителя. Данному предмету Руми посвятил одно из своих стихотворений:101

Разрушь свой дом и с помощью скрытого в нем сокровища

Ты сможешь построить тысячи домов.

Сокровище лежит под домом, поэтому другого способа нет;

Так разрушь этот дом без колебаний, не медли!

………….

Ты будешь вознагражден за разрушение дома.

………….

«Ничто не достается человеку без труда».

Потом ты будешь кусать пальцы, говоря: «Увы!

Эта яркая луна была скрыта за тучей.

Я не сделал того, что мне советовали ради моего же блага;

А теперь я остался без дома, и без сокровища, с пустыми руками!»

Таинственные праздники

Таинственные праздники «колдунов» проводились второго февраля, первого мая, первого августа и первого ноября. Большинство комментаторов считает, что они не связаны ни с временами года, ни с точками солнцестояния. Вследствие этого было решено, что они имеют отношение к некоему древнему календарю животноводства. В действительности же эти даты отмечают Аниза и другие арабские племена. Они соответствуют наступлению нового времени года в районе Персидского залива и точно соответствуют временам года:

Весне (Раби),

Лету (Саиф),

Осени (Хариф),

Зиме (Шита).

«Колдовской ритуал» хождения по кругу против часовой стрелки, считающийся злонамеренным извращением обычного религиозного движения по часовой стрелке, подобен мусульманскому ритуалу обхода вокруг Каабы. Суфии, как и все остальные мусульмане, представляют собой единственную религиозную группу, ритуалы которой осуществляются таким образом – вращением против часовой стрелки.

Тамплиеры

В пользу того, что тамплиеры мыслили суфийскими категориями, а Соломон, Храм в Иерусалиме и его строительство отнюдь не находились в фокусе их внимания, свидетельствует одно очень важное обстоятельство. Церкви, которые они строили по образцу «храма» (как, например, одна из Церквей в Лондоне), воспроизводили храм в том виде, в котором его увидели крестоносцы, а не его более ранний вариант. Этот Храм был не чем иным, как восьмиугольным Куполом Скалы, построенным в VII в. по суфийским математическим расчетам и восстановленным в 913 г. Суфийская легенда о строительстве этого храма соответствует упоминавшейся ранее масонской версии. В качестве примера можно отметить, что «Соломон» из легенды является не библейским царем Соломоном, а суфийским «царем» Мааруфом Кархи (ум. в 815 г.), который был учеником Давида (Дауда Таи, ум. в 781 г.), отсюда его тайно соотносили с библейским Соломоном, сыном Давида. Великий мученик, почитаемый суфийскими Строителями, который фигурирует также и в масонском предании на Западе, – это Мансур аль-Халладж (858–922 гг.). Юридической основой для его обвинения послужило то, что он говорил о суфийской тайне в непонятной для обычных людей форме. Вследствие этого, Халладж был четвертован как еретик. И, когда говорят о столпах Храма, имеются в виду не настоящие каменные колонны, а важные индивидуумы, которых по арабскому обычаю принято называть столпами (старшими). Одним из суфийских столпов является Абулфайз, которого иногда называют Абуазз. Он был прадедом (третьим в цепи передачи) «Давида» (Маару-фа Кархи). Это не кто иной, как Саубан Абулфайз Дхун-Нун Египтянин, основатель суфийского ордена Маламати, сходство которого с масонством отмечалось неоднократно. Он умер в 860 году. Дхун-Нуна называли Царем и хранителем египетских тайн.

Тарика

Суфийский странник относится к одному из тарикатов (ТаРИКа); слово тарика означает не только Путь или Дорогу.

Тарика — направление; жизненный принцип; стезя; черта характера; вождь клана; средства; дервишеский орден. Наиболее точно смысл этого понятия может быть выражен словом путь в значении: способ делать что-либо, путь, по которому идет путешественник, путь как человек («Я есть Путь» в мистическом смысле).

Как и другие арабские трехбуквенные корни, корень ТКР и его производные содержат в себе элементы, связанные с суфизмом и эзотерической традицией:

ТаРК = звук музыкального инструмента.

ТаТаРРаК Ли = стремиться, желать, приближаться.

АТРаК = пребывать в молчании с потупленным взором.

ТаРРаК Ди = проложить путь к чему-либо.

ТаРаК = приходить к кому-то ночью.

ТуРКаТ = путь, дорога; метод, привычка.

ТаРИКАт = высокое пальмовое дерево.

Использование этого слова в дервишеской традиции объясняется следующим образом: «Тарика – это Путь, а также руководство группой, в которой осуществляется передача. Это жизненный принцип, тонкая стезя, скрытая внутри обычной жизни, поддерживаемая иногда определенной музыкальной нотой и визуально выраженная пальмовым деревом. Тарика сама открывает Путь, она связана с медитацией, безмолвным размышлением, напоминающим молитву человека в молчании темноты. Она является одновременно и целью, и средством» (Нишан-намэ, «Книга символов» суфийских братств, написанная эмиром Эддином Шазили – «Страстным»).

Таро

Карты Таро, от которых произошли европейские игральные карты, появились на Западе в 1379 году. Фелициано Бузи цитирует слова одного из летописцев: «В 1379 году в Витербо была завезена игра в карты. В сарацинских землях, откуда она появилась, ее называют Наиб». До сих пор еще сохранились прототипы, с которых была скопирована колода Таро, а слово наиб означает по-арабски «заместитель». Имеется в виду заместитель, или заменяющий материал, что представляет собой аллегорию учений суфийского мастера об определенных космических влияниях на человечество. Этот материал делится на четыре части, называемые турук (четыре Пути). Несомненно, что слово Таро образовано именно от этого названия. Также не вызывает сомнений, что испанское слово naipe (карта) образовано от арабского наиб. На систему Таро, известную ныне на Западе, оказали влияние определенные процессы, происходившие в Кабалле и иудейской мысли, связанные с тем, чтобы привести эту систему в соответствие с определенными учениями, которые не подразумевались в ее оригинальной версии. Поверхностные попытки связать эти карты с теми, которыми пользуются в Китае и Персии, не увенчались успехом, потому что до сих пор лишь суфиям известен основной элемент шифра, содержащийся в мастях и козырях. В результате перестановки значений некоторых важных элементов, козырей или эмблематических фигур, знакомая нам карточная колода лишь отчасти является правильной. Эта ошибка была следствием неверного перевода определенных арабских слов, которые были формально перенесены в другую культурную среду. Другой причиной могла быть замена одних рисунков другими. Я не могу быть более откровенным на эту тему. Умеренность неправильно изображается и толкуется; то же самое можно сказать о 15-м козыре; значение 16-го козыря представляет собой классический случай неправильного понимания слова; 20-му необоснованно придают особую важность. Многими значениями, которые приписываются картам, суфии и по сей день пользуются, но сущностная связь Таро с суфийскими текстами была утрачена на Западе.

Точки

Для суфиев корень НКТ («точка», «место», иногда «сокращение») играет важную роль в деле передачи учения. В некотором аспекте это связано с математической частью суфизма. Арабское слово мухандис означает «геометр» или «архитектор». Это слово состоит из букв М, X, Н, Д и С, которым соответствуют числовые эквиваленты 40, 5, 50, 4 и 60. В сумме эти числа дают 159. Разложив полученное число на сотни, десятки и единицы, мы получим следующее:

100 = К,

50 = Н,

9=Т.

Из этих трех согласных, если их скомбинировать в порядке 2,1, 3, можно получить корень НКТ, который означает «точка» или «пункт». Ввиду этого во время определенных ритуалов слово «точка» используют для того, чтобы указать на тайное слово, от которого оно было образовано. Этим тайным словом является мухандис, или же Главный Строитель. В этой группе чисел есть много других компонентов. Например, первые две буквы этого корня (КН) означают по-арабски «сосредоточенное размышление». Этим словом обозначают суфизм. Третья буква корня НКТ в арабском «оккультном» реестре символизирует «внутреннее знание». В связи с этим в определенных ситуациях используются диалоги. Например, когда человека, недавно ставшего членом Ордена, проверяют на формальное знание принципов действия словесного кода, может произойти следующий диалог:

Спрашивающий: «Что такое Геометр?»

Кандидат: «Его символом является точка (НКТ)».

С. «Как это произносится по буквам?»

К. «Так же, как слово “точка”».

С. «Что появляется вслед за размышлением (КН)?»

К. «Внутреннее знание (буква Т)».

С. «Поведаешь ли ты мне о нем?»

К. «У меня только две трети этого знания – Ни К».

С. «А у меня есть третья треть – Т, означающая “скрытое”».

Транслитерация

Единой европейской или американской системы транслитерации арабского или персидского языка не существует. Многочисленные попытки воспроизвести произношение с помощью латинских букв потерпели неудачу. Результатом приспособления к латинскому алфавиту было то, что люди, уже знавшие арабское письмо, должны были сверяться с модифицированными латинскими буквами, для того чтобы написать что-нибудь по-арабски. Не в лучшем положении оказались и те, кто не умел писать по-арабски, поскольку модифицированный алфавит не способствовал улучшению их произношения. Знание различий между буквами не давало им никаких преимуществ, если они не могли написать или прочитать их. Транслитерация также не дает возможности применять какие-либо фонетические правила к арабскому языку, потому что определенные звуки воспринимаются только на слух и овладеть их произношением можно лишь благодаря практическому навыку. Для целей нашей книги фонетическое воспроизведение арабских букв с помощью латинской транскрипции полезно для обычного читателя не более чем любая иная искусственная система. Арабы, персы и люди, владеющие урду, могут узнать, какую букву следует употреблять при написании слова, благодаря знанию своего языка и его орфографии. Востоковеды других национальностей долгие годы пытались заменить это знание громоздкими системами транслитераций, основная функция которых в данном случае состояла в том, чтобы заставить их полагаться на латинизацию больше, чем на собственную память. Все это не согласуется с практическим овладением теми языками, с которыми им приходится иметь дело. Любой грамотный ребенок в странах, где пользуются арабским письмом, знает, как произнести слово абдус-самад. Подобной же компетенции мы вправе ожидать и от иностранного ученого. Если он не обладает этим умением, его должно вполне устроить приближение с помощью обычных латинских букв. Третьего пути не существует, хотя его все еще ищут.

Халладж

Хуссейн Ибн Мансур аль-Халладж – великий мученик суфизма. Подобно многим адептам, он выбрал в качестве псевдонима название профессии – «Халладж» (чесальщик шерсти или хлопка), в результате чего большинство его комментаторов предположили, что это была профессия Халладжа или семейное ремесло. Одна из причин выбора псевдонима по названию ремесленной гильдии состояла в том, чтобы замаскировать деятельность суфийской группы и истинную причину их собраний. В качестве других примеров можно упомянуть прозвище «Ткач», под которым был известен Газали, и прозвище «Химик», избранное Аттаром. Вместе с тем суфии всегда выбирали названия профессий, которые могли бы (благодаря двойному значению) служить еще и указанием на их суфийские функции. Имя «Халладж» было избрано потому, что эта профессия связана с шерстью (суф), а также потому, что арабский корень ХАДж может означать также «ходить медленно» или «метать молнию».

Хотя чаще всего Халладжа называют Мансур, в действительности это было имя его отца, который прежде был Магом [зораастрийцем]. Халладжа казнили в 922 г. за то, что он сказал: «Я – есмь Истина» (кна эль-Хакк), и отказался отречься от своих слов, окончательно убедив своих преследователей в том, что он – отъявленный богохульник. Как и многих других суфиев, его обвиняли в занятиях алхимией, а враждебная ему литература, сохранившаяся до сих пор, изображает его ловким обманщиком. Суфии, известнейшие из которых были его современниками и друзьями, считают Халладжа одним из своих величайших мастеров.

Он устраивал у себя дома тайные встречи и приобрел большое могущество благодаря своему учению и чудотворным силам. Одним словом, он представлял собой некую политическую угрозу. Халадж учил, что суфизм является внутренней истиной любой подлинной религии, а поскольку он особо выделял роль Иисуса как суфийского учителя, фанатики обвинили его в тайной принадлежности к христианской религии. Один из пунктов обвинения против него состоял в том, что у него было несколько богато украшенных и иллюстрированных книг. Заявление Халладжа о том, что обряды паломничества в Мекку можно совершать где угодно – стоит лишь исполнить соответствующие посвящения и приготовления – сочли недопустимо еретическими. Худжвири («Раскрытие скрытого») авторитетно защищает Халладжа, исходя из того, что слова или дела суфиев не следует оценивать, пользуясь критериями более низкого уровня. Он пишет, что попытки выразить Реальность в обычных терминах всегда кончаются неудачей, следовательно, эти попытки бесполезны.

Во вторник 26 марта 922 года Халладж проследовал к месту своей казни, осужденный на смерть инквизицией Халифа аль-Муктадира. Он был подвергнут пыткам и четвертован, но не проявил никакого страха. Вот его последняя публичная молитва, которую он произнес, пока мог еще говорить:

«О Господь, помоги мне быть благодарным за ниспосланную мне бараку, благодаря которой мне открылось то, чего не знают другие. Божественные тайны, запретные для других, стали дозволенными для меня. Прости рабам Твоим, собравшимся здесь, чтобы убить меня, и будь милосерден к ним, ведь если бы им открылось то, что Ты открыл мне, они не стали бы этого делать».

Ханифы

Суфии считают, что одной из причин, побуждавших столь многих людей в древности заниматься поисками учителя, была утрата суфийского направления многими метафизическими школами, что делало их неспособными помочь своим последователям добиться реальной завершенности. Некоторые товарищи Мухаммеда описывали процесс подобных поисков, указывая на то, что они сами прошли через него. Одним из них был Салман Фарси. Из его собственного рассказа следует, что устав от обычных ритуалов зороастрийцев, он отправился на юг в поисках религии и практики ханифов. Сначала он присоединился к одному христианскому учителю, потом к другому. Когда этот последний умирал, он посоветовал Салману отправиться на юг и там поискать представителя ханифидского наследия. После того, как его взяли в плен и продали в рабство, Салман обнаружил в Медине круг непосредственных учеников Мухаммеда. Итак, в чем заключалась практика ханифов, которую суфии отождествляют с суфизмом?

Суфии убеждены в том, что выбор этого слова, как и многих других слов, которые представляют собой всего лишь попытки передачи различных значений с помощью одного и того же корня, говорит сам за себя. Основное значение корня ХНФ – «наклоняться в одну сторону» – является указанием на ритмические движения суфиев. Образованный от этого корня глагол ТаХаННаФ означает «поступать подобно ханифиту», а словообразование таханнаффи — означает «делать что-нибудь аккуратно». Итак, мы получили словесное описание определенных упражнений, выполняемых согласно установленному плану, но с возможностью «уклона в одну сторону». Это, как указывают суфии, означает, что упражнения выполнялись в эксцентрической или же ритмической манере. Слово ханиф, образованное от этого же корня, – имя существительное. Оно также передает значение «прямоты, откровенности». Подобное изобилие значений может показаться слишком странным, если не понимать, что такие понятия, как «делать что-либо аккуратно» и «уклоняться в одну сторону», можно совместить в пределах определенной (а именно – суфийской) системы. Это, конечно, не означает, что данный корень был специально изобретен суфиями, или же что эти слова не употребляются в обычной речи в их прямом значении. Здесь важно отметить то, как все это видят суфии. Они считают, что для описания того или иного суфийского комплекса идей и практик выбираются слова, ассоциирующиеся с ними, и эти слова, при их тщательном изучении, выстраиваются соответствующим образом и формируют полную картину.

Это подобно тому, как если бы мы должны были выбрать какое-нибудь многозначное английское слово и использовать его, потому что среди его значений есть несколько таких, которые в совокупности могут передать какое-либо послание или позволить составить представление о чем-либо важном. Данный метод намного сложнее, чем составление каламбуров или простое рифмование слов, он позволяет расширить или придать многомерность тому или иному смыслу, манипулируя словом и его производными.

Хафиз

Ходжа Шамсуддин Хафиз (дословно: Солнцеподобный мастер Религии, Хранитель, тот, кто знает Коран наизусть) умер в 1389 г. Хафиз – один из величайших персидских поэтов, а его произведения называют «Толкователем тайн» и «Языком Невидимого». За внешне чувственными стихами его «Дивана» кроется описание многих суфийских переживаний. «Диван» Хафиза используют как учебное пособие, а простой народ пользуется им как гадательной книгой, открывая его страницы наугад. Сначала его семья жила в Исфахане, но потом перебралась в Шираз. Дата его смерти зашифрована в стихах, высеченных на его гробнице, что само по себе является ключом к пониманию того факта, что эта дата зашифрована с помощью цифрового шифра, используемого суфиями: «Если захочешь узнать, когда он нашел себе пристанище в прахе Мусаллы, поищи дату в прахе Мусаллы». Сумма числовых эквивалентов букв, составляющих слова «прах Мусаллы» (хак-и-Му салла), равняется 791, что соответствует 1389 году европейского календаря. Хафиз был учителем королей и в то же время любимцем народа. Влияние, которое он оказал на персидскую литературу, трудно с чем-либо сравнить.

Цели суфизма

Похоже на то, что большинство западных исследователей суфизма (особенно это относится к академическим ученым), ослепленных внешней таинственностью Востока или прикованных к детальному разбору литературных текстов, перегруженных теологическими и историческими аллегориями, останавливаются на более ранней стадии познания целей суфизма, чем та, которая могла бы принести им пользу. Один из путешественников, побывавших недавно (в 1962 г.) в Северной Африке, провел некоторое время в обществе суфиев и вернулся из Туниса с ощущением определенной цели, которая могла бы показаться странной обычному ученому:

«Чтобы научиться концентрироваться и размышлять, ученики должны были выполнять различные упражнения, которые тренировали память и развивали в них навыки медитации. Остальные, как мне казалось, не прекращали заниматься своего рода подготовкой к чему-то, частью которой была ментальная и физическая работа, а также упражнения вроде зикра.

Через несколько дней ощущение таинственности и необычности исчезло, и я понял, что какими бы необычными ни казались эти действия посторонним, их исполнители вовсе не считают их чем-то сверхъестественным, как могли бы назвать их мы. Однажды шейх Ариф сказал: “Мы заняты естественным делом, и эта деятельность – результат поисков и практики, которые связаны с будущим развитием человечества. Мы создаем нового человека и делаем это не из корыстных побуждений”. Этими словами шейх выразил отношение суфиев к данному вопросу». (О. М. Burke, Tunisian Caravan, Blackwood’s Magazine, No. 1756, Vol. 291, (February 1962), p. 135).

Черный и Мудрый

Идиоматическое употребление слова «черный» в Европе для описания чего-то неприятного заслонило в средние века его особое техническое значение. Чтобы исправить это положение, можно сослаться на то, что использование идеи «темного», оккультного для обозначения чего-то скрытого поможет восстановить смысл этого понятия в его связи со скрытой мудростью и далее – с идеей руководства. Мекканская Кааба (храм кубической формы, святая святых) покрыта черной материей, что эзотерически интерпретируют как игру слов, построенную на том, что в арабском языке корень ФХМ может означать «черный» или же «мудрость», «понимание». Слово сейид (принц, господин, правитель) является производным от корня СВД, который также может означать «черный». Знамя Пророка Мухаммеда было черным, что символизировало мудрость, власть. Ассоциативная связь этих идей, конечно же, не сохраняется в переводе суфийской фразы: «В темноте – Путь» (Дар шарики, тарикат). Считается, что использование чередования черных и белых шахматных полей свет – понимание – возникает из тьмы) было передано суфиям в седой древности и символизировало эту двойственность. Во многих отношениях ритуалы суфийских собраний увековечили это чередование света и темноты, черного и белого. Существует также обычай покрывать пол в местах, где проходят суфийские собрания попеременно, то белой, то черной тканью. Другой обычай состоит в попеременном включении и гашении лампы.

Элементы суфизма

Десять суфийских Элементов относятся к структуре индивидуальных усилий, в результате которых искатель приобретает возможность пробудиться, или ожить в более высоких измерениях, находящихся вне рамок привычного опыта. Аль-Фариси приводит их в таком порядке:

Разделение единства.

Слуховое восприятие.

Товарищеские отношения и объединение.

Правильные приоритеты.

Отказ от выбора.

Быстрое достижение определенного «состояния».

Мысленное проникновение, самоисследование.

Путешествия и движение.

Отказ от заработанного.

Отсутствие стяжательства или алчности.

Суфийская подготовка и упражнения основаны на этих Десяти Элементах. В зависимости от потребностей ученика учитель выбирает для него программу обучения и деятельности, которая дает ученику возможность развивать функции, отраженные в названиях этих Элементов. Таким образом, эти факторы являются основой подготовки человека к развитию, которого ни в каком другом случае он не смог бы ни осуществить, ни воспринять, не говоря уже о том, чтобы довести до конца.

Языки

Несмотря на то, что многие адепты суфизма хорошо владели арабским языком, они отказывались пользоваться им, за исключением тех случаев, когда желали употребить его для каких-либо особых целей. Они традиционно придерживаются этой практики даже в тех кругах, где знание арабского языка считается необходимым для культурного человека. Ввиду этого поверхностные наблюдатели иногда называли недостаточно образованными даже некоторых из наиболее великих мастеров. Этому обстоятельству посвящено множество рассказов. Причины, по которым суфии могут отказываться от употребления арабского языка, могут быть следующими:

1) Если в данный момент суфий идет «путем упрека», он может посчитать необходимым вызвать определенные оппозиционные настроения у своих собеседников. С арабами, столь высоко ценящими свой язык, это лучше всего получается, если не говорить с ними по-арабски, что с их точки зрения является серьезным недостатком.

2) Вопреки устоявшемуся мнению об арабском превосходстве, суфию необходимо разубедить человека в том, что все великие люди должны говорить по-арабски.

3) Суфию невозможно навязать модели схоластической культуры, не поставив под угрозу принципы его учения.

4) Существуют определенные обстоятельства, когда вербальное общение с помощью слов противопоказано. «Состояние» суфия подсказывает ему, когда наступает такой момент. Для обычного человека подобная тонкость восприятия недостижима, поэтому он бездумно старается обмениваться информацией и идеями, основываясь на распространенном мнении о том, что общность языка является хорошей и необходимой основой для общения людей.

Сообщается, что великий суфий и великий шейх Хорасана Абу-Хафс аль-Хадда-ди совершенно не знал арабского языка и пользовался услугами переводчиков. Когда же он отправился в Багдад, чтобы посетить таких гигантов, как Джунайд, он так ярко и выразительно говорил по-арабски, что найти равных ему было невозможно. Это один из типичных примеров. Суфий, для которого суфизм важнее всего остального, будет использовать такую технику в процессе своего развития, сочетая ее с влиянием, которое он оказывает на других людей. Увеличение собственного авторитета в научных кругах никогда не является его целью. Те, кто считает суфизм персидским культом, последователи которого испытывали ненависть к арабам и стремились с помощью такого приема принизить значение арабского языка, имеют совершенно неправильное представление о роли языка в суфизме. Есть сведения о том, что эта же техника используется и по отношению к другим языкам.

Приложение I

Эзотерическое толкование корана

Для суфиев классического периода Коран был зашифрованным документом, в котором содержались суфийские учения. Теологи склонны считать, что его можно толковать только традиционными, религиозными способами; историки пытаются обнаружить более ранние литературные или религиозные источники; другие ищут подтверждения исторических событий, отраженных на страницах Корана. Для суфия Коран является документом, имеющим много уровней передачи, смысл которых соответствует способности читателя к пониманию. Именно такое отношение к этой книге сделало возможным взаимопонимание между людьми, формально являвшимися христианами, язычниками или иудеями, что было непонятно ортодоксам. Следовательно, в определенном смысле Коран представляет собой документ психологического значения.

112-я сура Корана служит прекрасным примером объединяющей способности этой книги, будучи одной из самых коротких глав. Вот как ее можно перевести:

О, пророк, скажи людям:

«Он, Аллах – Единый! Аллах – Вечный.

Он не рождался и не был рожден —

И нет подобных Ему!»

Для набожного ортодоксального мусульманина эти слова являются основным символом веры: Аллах есть Бог; не существует равных Ему; Он вечен.

Христианские комментаторы с самого начала считали данный отрывок прямой атакой на учение о божественности Христа, и подвергали его яростной критике, а для миллионов мусульман – это одно из самых цитируемых мест Корана, они повторяют его в своих ежедневных молитвах.

С определенной точки зрения может показаться, что «глава о Единстве» проводит четкую грань между правоверными и всеми остальными людьми. Ортодоксальный мусульманин может использовать ее против христианина, которого он считает еретиком по отношению к монотеистической традиции. Христианин может воспринять ее как оскорбление основных положений своей веры. Однако подобная ситуация наблюдается лишь там, где сохраняется определенный психологический климат – разногласия между могущественными группировками, которые боролись за сферы влияния в средние века с помощью средневековых методов.

Если мы примем подобную интерпретацию, то окажемся в самой гуще конфликта, который, по мнению суфиев, вообще никогда не существовал, если не считать тех людей, которые сами избрали его в условиях данного психологического климата.

Суфиям всегда было чуждо такое прочтение 112-й суры. Даже если не касаться утверждения суфиев о том, что они способны воспринять реальный смысл этой главы, можно соединить мостом обычное мышление и возможное предназначение этой суры, для этого всего лишь надо ознакомиться с мнением великого Газали по этому вопросу.

Он считает, что, подобно всем остальным главам Корана, 112-ю суру нельзя сравнивать с другими литературными произведениями, полагая, что ее можно свести к одному простому значению, уже знакомому обычному мыслителю. У Единства не может быть одной простой цели, одного поверхностного смысла. Воздействие этого коранического стиха будет зависеть от личного понимания и опыта в той же мере, как и от его поэтического ритма.

Газали ссылается на контекст, в котором эта глава была ниспослана Пророку. Она послужила ответом не христианину и не какому-нибудь религиозному человеку, а группе бедуинов, обратившихся к Мухаммеду с вопросом: «С чем мы можем сравнить Аллаха?»

В ответ он сказал, что Аллаха нельзя сравнить ни с чем. Невозможно провести аналогию между Ним (Аллах – это тот, кому следует поклоняться) и чем-либо другим, известным человечеству. Слово «Аллах» употребляется для обозначения окончательной объективности, уникальности, того, что не возможно ни измерить, ни отнести ко времени или к чему-либо, что распространяется известным человеку образом.

Уже на этом уровне понимания, который даже не является мистическим или посвятительным, была заложена основа взаимопонимания между мусульманами и христианами. Если мы поймем хотя бы это, нам будет уже легче понять, каким образом суфиям удалось перекинуть мост через пропасть, разделяющую официальные версии христианства и ислама, и потребности мыслящего человека.

Этот оттенок смысла слова «Аллах» значительно легче уловить, если изложить 112-ю главу с сохранением первоначального поэтического ритма:

О, Пророк,

Скажи: «Он, Аллах – сам по себе, Один!

Без начала и конца, Един.

Никому не отец и не сын.

И никто не сравнится с Ним!»

Именно такой дух и такое обращение к сущностному единству божественной передачи называли «тайной доктриной».

Пока это чувство в отношении смысла Корана не будет передано адекватно, ученые неизменно будут упираться в ограниченный конфликт между христианской церковью и ортодоксальным исламом, выстраивая в этом узком контексте все свои выводы. В результате подобной подоплеки и появляются переводы, лишенные суфийского оттенка: «Аллах – единственный Бог: Нерождавший, Нерожденный, Нет Ему подобного».

Приложение II

Быстрота

Для нетерпеливого человека не существует более привлекательного аспекта суфизма, чем этот. «Скоростная техника» суфийского развития, которую принес в Индию Шейх Шаттар, всегда привлекала и возбуждала людей.

«Быстрота» (метод Шаттари), согласно традиции, вышел из суфийского Ордена Накшбанди, получившего наиболее широкое распространение в Афганистане, Туркестане и других частях Центральной Азии, а также на территории Оттоманской Турции. Эта фаза суфийского учения была названа именем Бахауддина Накшбанда, умершего в 1389 г. Данная цепь передачи восходит к Пророку Мухаммеду, включая его товарищей Абу Бакра и Салмана Фарси, семью Сейидов и имамов, а также других великих учителей, в числе которых – Байязид Бистами (ум. в 875 г.).

Шейх Абдаллах Шаттар посетил Индию в XIV в. и рассказал о своем методе, странствуя от одного монастыря к другому. Обычно он подходил к руководителю суфийской группы и говорил ему: «Обучи меня своему методу, поделись им со мной. Если ты не желаешь этого делать, то я приглашаю тебя разделить со мной мой метод».

Шаттар умер в первой четверти XV в. в Индии, его последователи оказали значительное влияние на различных могольских императоров. Один из лидеров Шаттари, Шах Гватх, подвергся гонениям со стороны официальных религиозных авторитетов, но в конце концов их представитель стал его учеником. В начале XIX в. Орден Шаттари утратил какое бы то ни было общественное значение, превратившись, как выражаются суфии, в самоувековечивающую себя организацию с центром в Гуджерате. Метод Шаттари, который с тех пор энергично разыскивали повсюду индийские и другие духовные искатели, находится под опекой специально обученных ему людей ордена Накшбанди (основной школы).

Примечания

1

См. примечание «Мировоззрение».

2

См. примечание «Языки».

3

Safarnama of Sirajudin Abbasi, 1649.

4

Специалист по суфизму преподобный каноник Селл, кажется, считает, что «некнижная мудрость», на которую ссылается Руми в своем стихотворении, имеет отношение к теологии. В примечании к этому отрывку он пишет: «Одни только книжные знания не сделают вас теологом».(Dr. Sell, Sufism, Christ. Lit. Soc., 1910, p. 63.) Он находит Руми трудным автором, говоря, что только очень терпеливый исследователь мог бы найти эзотерический смысл в произведениях этого поэта (Ibid., p. 69).

5

См. примечание «Сознание».

6

R. A. Nicholson. Tales of Mystic Meaning, London, 1931, p. 171.

7

«Слова нельзя использовать для описания религиозной истины, разве что в виде аналогий». (Хаким Санаи. «Окруженный стеной сад Истины».)

8

«Состояния» в суфийской литературе соответствуют трансмутации семи «я», которые обозначаются техническим термином «Нафс». См. прим. «Семь человек».

9

См. примечание «Св. Августин».

10

См. примечание «Ханифы».

11

См. примечание «Слияние».

12

R. A. Nicholson, The Mystics of Islam, London, 1914, pp. 161. et seq.

13

E. G. Browne, A Literary History of Persia, 1909, p. 424.

14

Тулаб аль-Хакк.

15

Китаб аль-Люма.

16

Некоторым ученым XX века было бы очень трудно поверить в то, что почти за тысячу лет до Эйнштейна дервиш Худживири, на основании достижений суфийского опыта, обсуждал в технической литературе вопросы об идентичности времени и пространства («Раскрытие скрытого», Перечень их чудес).

17

Абу Ханифа – основатель одной из четырех великих школ мусульманского права, Четвертой школы. Он был суфийским учителем Дауда Таи (ум. в 781).

Дауд, в свою очередь, передал его учение своему ученику Мааруфу Кархи («Царю Соломону»), основателю суфийского братства, известного под названием «Строители».

18

Prof. R. A. Nicholson, The Mystics of Islam, London, 1914, p.25.

19

Mysticism, London, 1911; New York, 1960.

20

См. примечание «Хафиз».

21

G. L. Bell, Poems from the Divan of Hafiz, London, new ed., 1928, p. 81.

22

Там же.

23

Суфии сопровождали арабские войска, завоевавшие Испанию в 711 году.

24

См. примечание «Таро».

25

C. G. Jung, Modern Man in Search of a Soul, London, 1959, pp. 250-51. См. также прим. «Сознание».

26

Robert Graves, The Crowning Privilege, London, 1959, pp. 306-7.

27

Mountain of Illumination, XVI, verses 9951-57, MS.

28

Этот и другие отрывки взяты из перевода Аги Омара Али Шаха (рукопись).

29

«Многие «ученые» люди разрушены собственным невежеством так же, как и изучением бесполезных вещей». (Суфий Хадрат Ахмед ибн-Махсуд).

30

См. примечание «Симург».

31

Псевдоним Руми был выбран, так как сумма числовых эквивалентов букв это го слова равняется 256, что соответствует корню НУР. По-персидски и по-арабски этот корень означает «свет».

32

См. примечание «Роза; Розенкрейцер; Четки».

33

Тарджуман аль-Ашвак – «Толкователь желаний» (Interpreter of Desires, tr. R. A. Nicholson, London, 1911, p. 7). К мнению проф. Николсона о суфизме надо подходить очень осторожно. Вот пример одного из его удивительных замечаний почти полностью непонятных для суфия: «Объявляя во всеуслышание о поклонении универсальной отвлеченности, они превратили в объект своего подлинного поклонения отдельных людей». (Selections from the Divan-i-Shams-i-Tabriz, tr. R. A. Nicholson, Cambridge, 1898, p. XXI).

34

См. примечание «НШР».

35

Miguel Asin Palacios, Islam and the Divine Comedy, tr. H. Sunderland, New York, E. P. Dutton, 1926.

36

Процитировано Ибн-Шадакином.

37

См. примечание «Стих света».

38

Sayed Nawab Ali’s version, Some Moral and Religious Teachings of Al-Ghazzali, Lahore, 1960, p. 109.

39

См. примечание «Халладж».

40

См. примечание «Скрытые суфии».

41

Последнее большое изгнание мусульман из Испании произошло в 1609 году, когда было выслано около миллиона мавров, не пожелавших обратиться в христианство. Во времена Франциска I представления о суфиях, обитающих в лесах и обучаемых «старцами», были вполне в духе времени.

42

Есть сведения о том, что при Людовике XVIII и Карле Х более двенадцати тысяч масонов в Париже были также членами общества «Карбонариев

43

Тайные значения ритуалов и идей, распространившихся из Испании, во многих современных системах продолжают существовать «в подвешенном состоянии» или в застывшей форме, но их первоначальный смысл уже утерян. Интересно отметить, что даже в современной Испании некоторые из этих значений могут быть очевиднее для простого крестьянина, чем для неискушенного в арабистике эрудита из Северной Европы. Известный востоковед Э. Дж. Броун сообщает о том, что в начале нашего века испанские крестьяне все еще употребляли искаженную арабскую письменность в своих любовных посланиях.(E. G. Browne, Literary History of Persia, 1956, Vol. I, p. 9).

44

F. Hitchman, Burton, Vol. I, p. 286.

45

В разговорном арабском звук К может произноситься, особенно неарабами, как Г. Эта тенденция особенно ярко проявляется в тех странах, язык которых лишен задненебного звука К, но при этом использует арабские слова.

46

См. примечание «КАЛБ».

47

В своем труде «Ранняя мусульманская архитектура» Вистенфельд цитирует Азраки: «В соответствии с суфийским символизмом двумя другими слоями являются, конечно, земля и небо» (Early Muslim Architecture, London, 1958, p.I).

48

Об одном из таинственных диалогов см. примечание «Точки».

49

В средние века алхимию называли «софическим искусством».

50

Парацельс (1493–1541) отмечает: «Ртуть – это дух, сера – душа, а соль – тело.

51

Cf.Asin Palacios, Ibn Masarra, p. 13.

52

Dr. John Read, Prelude to Chemistry, London, 1936.

53

Нортон (XV в.) сформулировал принцип, согласно которому тайны «святой алхимии» передаются устно богоизбранным мастером особо отобранным неофитам, причем, как он пишет, «из миллиона едва ли трое будут годны для этого» (John Read, op. cit.,p. 178).

54

John A. Subhan, Sufism, Its Saints and Shrines, Lucknow, 1938, p. 1.

55

Во времена мусульманского господства в Испании жило много сирийцев. Самые ранние контакты между норманнами и сирийцами могли иметь место в 844 г., когда была разграблена Севилья.

56

Примитивные племенные ритуалы Аниза подавили суфийский элемент в культе ведьм. Последовательное введение бедуинов в этот культ почти наверняка ответственно за то, что он выродился в трибализм.

57

Cравните Асрарель Кадим валь Кадам («Cуфийские тайны прошлого и будущего»).

58

«Еще одной особенностью этого языка является двусмысленность и общая многозначность его слов. Суфия в арабских словах поражает их выразительность. С помощью всего нескольких арабских слов можно емко передать то, что в других языках потребовало бы целые страницы объяснений. Именно поэтому они являются наиболее подходящими для передачи оккультных концепций». (Sheikx el Mushaikx,Tasawwufal Islami, London, 1933; [Islamic Sufism, by I. A. Shah] p. 39.)

59

Шведские колдуны из Мохри вполне адекватно адаптировали эту концепцию, назвав своего лидера «Предшественником».

60

C. J. Sharp & H. C. Macilwaine, The Morris Book, London, 1907, p. 15.

61

Legacy of Islam, ed. Arnold and Guillaume, Oxford, p.372.

62

Paul Nettl, The Story of Dance Music, New York, 1947, p. 49.

63

Говорят, что именно он в 991 г. познакомил Северную Европу с арабскими цифрами.

64

Тарикат (пальмовое дерево) – кодовое обозначение суфизма. См. прим. Тарика.

65

Professor Philip Hitty, History of the Arabs, p. 584.

66

A. J. Toynbee, A Study of History, Vol. VIII: Heroic Ages – Contacts between Civilizations in Space, Oxford, 1956, pp. 216 et seq., The Encirclement of the Islamic World by the West, Russia, and Tibet.

67

В авторитетном труде Амира Али «Краткая история сарацинов» приводятся письма того времени.

68

Слово «загадка» имеет отношение к суфийскому использованию трехбуквенных корней. Фраза «три есть одно» указывает на три буквы АХД, из которых состоит арабское слово «единство».

69

Маркиониты, когда у них кто-нибудь умирал без крещения, прятали живого человека под одром умершего, подходили к одру и спрашивали умершего, желает ли он креститься; скрывшийся под одром отвечал оттуда, что желает, и таким образом, его крестили вместо умершего. Прим. переводчика.

70

«Раскрытие скрытого» – Кашф эль Махджуб.

71

JohnA. Subhan, Sufism, Its Saints and Shrines, Lucknow, 1938, p. 130.

72

Примерно сто лет назад Джон П. Браун опубликовал свой труд «Дервиши или восточный спиритуализм» (1867), являющийся одним из очень немногочисленных доступных на Западе источников, который дает представление об элементах деятельности дервишей.

73

J. B. Trend, The Legacy of Islam, Oxford, 1931, p. 31.

74

P. Hitty, History of the Arabs, New York, 1951, p. 600.

75

R. A. Nicholson, Selections from the Divan-i-Shams-i-Tabriz, pp.xxxvi et seq

76

Prof. Edward Palmer, Oriental Misticism, p. 80.

77

Faber and Faber edition, London, 1961, p. 13.

78

Jules Michelet, Satanism and Witchcraft (tr. A.R. Allinson), London, 1960, pp. 71–73.

79

R. A. Nicholson, Rumi, Poet and Mystic, London, 1956.

80

G. Butler, The Leadership of the Strange Cult of Love, Bristol, 1910, p.17.

81

P. K. Hitty, History of the Arabs, 1951 ed., p. 562.

82

Там же: «Абеляр из Бата, изучавший музыку в Париже, был, вероятно, переводчиком математического трактата, написанного Аль-Хваризини Liber Ysagogarum Alchorism. Соответственно, он – один из первых, кто познакомил латинский мир с арабской музыкой… Это особенно важно в свете того, что в тот же самый период времени в христианско-европейской музыке появляется новый принцип, согласно которому ноты имеют точную длительность звука или корреляцию колебаний по отношению друг к другу… Термин Ochetus (ритмический режим), по-видимому, является трансформацией Арабского слова ика’ат (в ед. числе ика). Чувственная музыка была, наверное, величайшим, но отнюдь не единственным вкладом арабов в эту область знаний».

83

F. Lederer, The Secret Garden, London, 1920.

84

Gairdner, Introduction to the Niche for Lights, p. 6.

85

The theologian Professor A. Guillaume, Islam, London, 1954, p. 152

86

Sufism, Its Saints and Shrines, Lucknow, 1938, p. 182–83.

87

Op. cit., p.266

88

Whinfield’version, Mathnawi, Bk. V, Story X, London, 1887.

89

Professor P. K. Hitty, History of the Arabs, London, 1960, pp. 573 et seq.

90

Gordon Leff, Medieval Thought, London, 1958, pp. 116 et seq.

91

В результате подобного изменения самой основы Каббализма на Западе стала развиваться версия Каббалы, которая была лишена значительной части своего сущностного содержания и пользы. Таким образом, и христианские, и иудейские литературные каббалистические произведения, созданные позже XII в. лишь частично передают смысл данной системы. Это распространяется на все аспекты десятеричной Каббалы, как отличной от «восьмеричной» Каббалы.

92

См. примечание «Иррациональное беспокойство».

93

Arberry, Tales from the Masnavi, London, 1961, p. 19.

94

Веданта как движение возрождения возникла спустя тысячу лет после того, как Шанкара (788–820) собрал и истолковал древние индийские писания. Данная система (Веданта означает «завершение Вед») касается основ, представленных Газали, Ибн аль-Араби и Руми, которые продолжали работу древних суфийских учителей. Философия Канта напоминает Веданту вследствие того, что и то, и другое принадлежало к суфийскому философскому потоку. См. книгу турецкого ученого Расиха Гювена (The Absolution of Sankacarya as Compared with Mawlana Jalal Uddin Rumi’s School of Thought, in Prajna, Pt. I, 1958, pp. 93-100).

95

Proffesor Piggott, Prehistoric India, London, 1961, p. 235.

96

Ibid., p. 252.

97

Suzuki, An Introduction to Zen Buddhism, London, 1959, p. 46.

98

Col. A. Clarke, Letters to England, Calcutta, 1911, p. 149.

Content

Идрис Шах
Суфии

Ситуация

Предисловие автора

Островитяне

Подоплека 1. Путешественники и виноград

Подоплека 2. Слон в темноте

Тонкости муллы Насреддина

Шейх Саади из Шираза

Фаридуддин Аттар, Химик

Наш мастер Джалалуддин Руми

Ибн аль-Араби: величайший шейх

Аль-Газали из Персии

Омар Хайям

Тайный язык 1. Углекопы

Буквы Числа Буквы Числа Буквы Числа

Тайный язык 2. Строители

Тайный язык 3. Философский камень

Тайны на Западе 1. Странные обряды

Тайны на Западе 2. Рыцарский круг

Тайны на западе 3. Голова мудрости

Тайны на Западе 4. Франциск Ассизский

Тайны на Западе 5. Тайная доктрина

Высший закон

Книга дервишей

Дервишеские ордена

Искатель Знания

Кредо любви

Чудеса и магия

Учитель, учение, ученик

Дальний Восток

Примечания

Барака

Бедиль

Восхождение

Вспоминание

Джами

Дух и материя

Иррациональное беспокойство

Калб

Классические учителя

Контакты между сарацинами и Западом

Культ Ангела Павлина

Кутуб

Латаиф

Мирамолин

Мировоззрение

Накшбанди

НШР

Проникновение арабов в Европу

Раймунд Лyалий

Роза; Розенкрейцер; Четки

Саки

Святой Августин

Священный язык

Семеро человек

Симург

Скрытые суфии

Слияние

Смерть и возрождение

Сознание

Стих Света

Суфийский учитель

Таинственные праздники

Тамплиеры

Тарика

Таро

Точки

Транслитерация

Халладж

Ханифы

Хафиз

Цели суфизма

Черный и Мудрый

Элементы суфизма

Языки

Приложение I Эзотерическое толкование корана

Приложение II Быстрота

Примечания