Максим Жирардо

Персона

Я знаю, кто ты.

Посвящается моей возлюбленной Гаэль.

Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, канат над пропастью.

Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»

Maxime Girardeau

PERSONA

(перевод с французского В. М. Липки)

© Mazarine/Librairie Artheme Fayard, 2020.

© Липка В.М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Он открыл глаза.

Чтобы вынырнуть из тумана барбитуратов, ему понадобилось несколько секунд. Он несколько раз моргнул, каждый раз до максимума тараща глаза и водя вправо-влево зрачками.

В ответ на удары его рук и ног дерево глухо заскрипело. Услышать этот звук было очень трудно – его заглушала вода и маскировала вибрация от проходящего неподалеку поезда.

Он стонал, едва ворочая языком и все еще не отдавая себе до конца отчета в том, что его окружало.

Его стоны стали складываться в слова, почти даже разборчивые. Он все громче и теперь чуть ли не ежесекундно терся о стенку. Еще чуть-чуть, и на него снизойдет озарение.

При взгляде на него у меня внутри не рождалось никаких эмоций. Попытка отыскать малейшее чувство, свидетельствующее о том, что в моей душе все еще теплится жизнь, оказалась безрезультатной.

Пустота.

Он отнял у меня все. Он. Как и другие. Отрезал все, что только можно.

Он не знал, что я из мрака наблюдаю за ним – в полной неподвижности, следя за каждым жестом, заглядывая ему в душу и пытаясь разобраться в своей.

Комнату немного освещала пыльная лампочка, свисавшая посередине на электрическом проводе с потолка. Ее, должно быть, позабыли и не использовали уже много лет, как и все это помещение. С течением времени оно исчезло из всех официальных планов.

Это помещение мне приглянулось как раз из-за этого замызганного света, лишний раз подчеркивавшего язвы, расползавшиеся по стенам, – год за годом, десятилетие за десятилетием. С тех пор, как живой человек погасил лампочку и запер за собой дверь, прошло, казалось, целое столетие.

Он закричал и позвал на помощь. Ну наконец-то.

Теперь он мотал головой во все стороны, извиваясь телом, чтобы избавиться от оков. Это было ему не под силу. Деревянная бочка стала ему надежным узилищем. А чтобы он не дергался, мне пришлось спутать его по рукам и ногам.

На его лице явственно проступила боль. Лоб пошел морщинами. Между складками собирались капельки пота и стекали вниз по коже. Надрезы на его теле остались глубокие. Их нужно было делать аккуратно – на пределе, но чтобы не вызвать обильного кровотечения, не жалея времени и используя весь опыт и знания, приобретенные мной в полевых условиях за долгие годы.

Я знаю, как натравить на тело боль, как превратить ее в волну, накрывающую человека с головой. Схематический план нервов мне известен. Он же в ужасе открывал их у себя, один за другим, впервые в жизни чувствуя, что все его естество изливает потоки страданий.

Он тоже был в чистом виде рыцарем насилия, которому подчинял все свои помыслы.

Моя пытка оказалась куда более жестокой.

На этот раз он завопил, замолотив руками и ногами, чтобы вырваться из саркофага. И только его голова, оставшаяся на свободе, силилась что-то понять.

Час пробил. Пора выйти из тени и предстать перед ним.

– Выслушай меня.

Увидев меня в лучах света, он застыл, затем в нем будто что-то шевельнулось. Падающей звездой в черной ночи во взгляде мелькнула надежда. Он попытался произнести несколько слов, складывая их в предложения, но вызванное барбитуратами отупение не давало ему связно говорить. Его руки заколотили по дереву. Он боролся, жаждая выжить и сохранить надежду.

Ноги понесли меня вперед и остановились, только когда до его лица мне осталось всего несколько сантиметров. Его уже окутывала вонь.

– Успокойся. Паниковать бесполезно. Ты скоро умрешь, и сейчас я расскажу тебе почему.

Часть первая

Глава 1

Каль сел на край кровати и немного повращал ступнями. С каждым движением к нему понемногу возвращалась гибкость. Каждый день будильник его часов вибрировал в половине шестого утра. Он уже проснулся, будто самолично запрограммировав себя положить конец оцепенению сна, и теперь ждал, когда зажужжит механизм, чтобы открыть глаза. Затем – снизу доверху – потянулся каждой мышцей и, наконец, покрутил шеей, не сводя глаз с лепнины вокруг висевшей посреди потолка люстры.

Он встал, прошел по длинному коридору и оказался в просторной кухне, выходившей в большую гостиную, разделенную перегородкой на две части. Хотя рассвет и не начал еще свое победоносное шествие, ночь уже разваливалась на куски.

Точно выверенными жестами Каль разрезал яблоко, морковку и половинку свеклы. Затем сунул кусочки в соковыжималку Brentwood JC-500, сдобрив их лимонной цедрой, имбирем и свежей куркумой. Купить этот агрегат посоветовал личный диетолог. «Это самый традиционный способ максимально усваивать витамины и микроэлементы, необходимые для благополучия организма», – сказал он ему тогда своим зычным, строгим голосом. Из чего Каль сделал вывод, что именно по этой причине пищевой промышленности разрешали подмешивать в жратву для бедных консерванты, пестициды, различные добавки и прочие канцерогенные коктейли. «Не забывайте, – всегда завершал он свои тирады, уже покончив с образом жизни Силиконовой долины, но еще не перейдя к консервативным парижским обывателям, – человек живет тем, что употребляет в пищу». И в этот момент спрашивал себя, что лучше – облапошивать этих самых обывателей или посылать их куда подальше.

Двадцать минут мышечных упражнений и сорок на домашней беговой дорожке, по которой он, в зависимости от ужина накануне, пробегал от восьми до девяти километров. Перечень этих упражнений он вывел на экран айпада, лежавшего на столе рядом со свежими полотенцами. Их, специально для Каля, совместными усилиями подготовили бывший олимпийский чемпион и его врач, именитый профессор из Сальпетриер[1]. Перед началом он включал телевизор и смотрел трансляцию телеканала BFM, давно ставшего для него чем-то вроде FoxNews, только на французский манер.

Без четверти семь он шел в душ, продумав эту процедуру с той же одержимостью деталями, которую демонстрировал во всех без исключения начинаниях. Теперь он пользовался линейкой товаров с экстрактами арктических растений. От геля исходило ощущение свежести и чистоты. Кожу будто обволакивала пленка, от которой на душу снисходило успокоение.

Он повернул смеситель на пару миллиметров влево. Температура подскочила на десяток градусов, и вода стала такой же горячей, как когда-то. Он мысленно перенесся на несколько десятилетий назад.

Его накрыл запах плесени, от которого защипало в носу. Ее дух заполнил собой все без остатка, уничтожая растения, вгрызаясь в потолки, заползая под пожелтевшие обои. Она ненасытным людоедом набрасывалась на каждую частичку человеческих творений. В старый дом священника, переоборудованный под детский приют, эта гниль въелась от фундамента до самой крыши. Она ощущалась повсюду, куда ни пойди, даже в кабинете директора, единственном помещении, которое выглядело хоть немного современно. Ею пропитались одежда, тетради, продукты питания и сами дети.

Но у него все же было укромное местечко, где он чувствовал себя хорошо. В общем душе, в последней кабинке, под горячей водой. В такие минуты даже отступал страх, ставший его постоянным спутником. Сердце замедлялось, артериальное давление приходило в норму, виски переставали трепетать в ритме ужаса. Он стоял там нагой и хрупкий, но при этом мог свободно дышать.

До него доносились их голоса. Они занимали места, чтобы дождаться, когда он выйдет. Как только он сделает шаг за пределы своего святилища, они попытаются сорвать с него полотенце, чтобы он мог прикрыться единственно своим стыдом. Другие станут его толкать, а самые говорливые, чтобы заклеймить его дух, прибегнут к словам. Их крики наверняка привлекут внимание пары опоздавших, которые прибегут поглядеть, как унижают, оскорбляют и дубасят «мажорчика». А когда брызнет кровь, их крики вонзятся в барабанные перепонки, пробьют себе дорогу через складки мозга и всадят свои когти, обгаживая что только можно.

Каль яростно повернул ручку смесителя в обратную сторону. Ему на плечи обрушилась ледяная стена, унося с собой далекие воспоминания. Палачи исчезли. Мышцы стали сокращаться скоординированными, рефлекторными движениями. Он открыл глаза, застыл в полной неподвижности и сосредоточился на ритмичном дыхании. Потому что давно приучил рассудок не поддаваться первым порывам и сдерживаться, чего бы ему это не стоило.

Сегодня сам Каль Доу внушал другим страх.

Когда он уже сушился, его позвал женский голос:

– Куда ты?

– В Канн, – не оборачиваясь, ответил он.

– Надолго?

– На пару дней.

– Детям сказал?

– Скажи им сама.

Он услышал, что по паркету зацокали каблучки.

– Посылку привезли?

– Лежит у тебя на столе, – ответила она, и он понял, что в этот момент на ее лице отразилась гримаса отвращения.

Перед тем как спуститься и взять такси, он внимательно рассмотрел свое приобретение. Эту вещицу Каль купил на аукционе за тридцать пять тысяч евро. Камень напоминал крупный гладкий валун сантиметров десяти в высоту, на срезе которого высекли лицо. Этот магический камень с архипелага Вануату живописал какого-то очень могущественного колдуна и передавал его силу каждому, кому он доставался, – именно к этому и сводилась его функция.

Каль давно стал одним из крупнейших коллекционеров предметов первобытного искусства во всем мире. Ему то и дело присылали письма с просьбой выставить те или иные экспонаты в Нью-Йорке, Дубае или Берлине, но он неизменно отвечал отказом. Эти предметы обладали слишком большим могуществом, чтобы терять свою силу под чужими взглядами.

В лифт, двери которого открывались прямо на его лестничной площадке, он сел в четверть восьмого. У главного входа его ждало такси. Чтобы добраться до аэропорта Шарля де Голля, им понадобилось всего тридцать минут.

Глава 2

Фрэнку Сомерсету позвонил дивизионный комиссар Ванно, чтобы поручить дело.

Случай выглядел необычно. За тридцать пять лет существования Уголовной полиции его еще ни разу не назначали вести расследование банального нанесения тяжких телесных повреждений, а не убийства, к которым он давно привык. Необычного характера этого звонка ему с лихвой хватило, чтобы согласиться, не вникая в дальнейшие подробности.

Фрэнк по традиции завтракал в кафешке «Друг Жюстен» на улице Репо на границе между его родным кварталом Одиннадцатого округа и Двадцатым. Он всегда садился за небольшой круглый столик в глубине помещения справа от входа, с комфортом устраиваясь на удобной, обтянутой черной кожей скамье. Эти жесты, повторяемые им каждое утро, словно ритуал пробуждения, Фрэнк очень любил.

Он положил последний номер «Либерасьон» между яблочным соком и круассаном. В «Жюстене» транслировался повтор ночного выпуска «Афтерфут», и меж двух порывов вдохновения Ротана или Риоло[2] Фрэнк пил свой кофе, попутно узнавая, что происходит в мире. Порой заказывал еще одну чашечку, чтобы хоть немного продлить этот момент, остановить на миг время перед тем, как погрузиться в суматоху.

Сегодня повторить удовольствие ему мешали две вещи. Во-первых, новое дело, на которое надо было срочно мобилизовать находившуюся в его подчинении команду. А во-вторых, лицо крупным планом, надутое от амбиций и ненависти, перечеркнутое заголовком «Трампокалипсис», побуждавшее его взяться за работу, чтобы хоть немного сгладить, пусть даже и по-своему, этот приступ острого человеческого безумия.

Он встал, бросил на стол купюру в десять евро, ушел и, преодолевая несколько десятков метров, отделявших его от квартиры, набрал на телефоне номер.

– Это Фрэнк.

– Привет, – ответила Лоране Мило.

– Мне только что звонил Ванно.

– Ну и?..

– Нам поручают дело о причинении тяжких телесных повреждений в больнице Святой Анны.

– Причинение тяжких в богадельне? Ты уверен, что он не перепутал бригады?

– Уверен. Собери всех, встретимся на месте происшествия через полчаса.

– Ладно.

Бок о бок с Фрэнком Лоране работала уже десять лет. С тех самых пор, как он создал свое подразделение, она служила, как некоторые любили ее называть, его наседкой. Опираясь на профессиональный рост, помеченный громкими достижениями, он потребовал дать ему возможность создать команду, от «А» до «Я», развязав руки и дав право отбирать в нее тех, кого ему хотелось. Ему дали «добро», и кроме Лоране, ставшей его правой рукой, он брал к себе исключительно молодых полицейских – компетентных, проявляющих в работе новаторский подход и обладающих уживчивым характером.

Фрэнк толкнул дверь своей берлоги на углу улицы Рокетт и бульвара Менильмонтан. Внутри отзывалось зудом чутье. На горизонте маячило необычное дело, и ему обязательно нужно было потратить на себя еще несколько мгновений, пока его окончательно не затянул этот водоворот.

Он прошел через большую комнату, – под каблуками его туфель заскрипел прочный паркет, – открыл широкую, застекленную дверь, и стены книг в гостиной окунулись в яркий свет. Облокотившись на небольшой терраске на кованые железные перила, Фрэнк неторопливо прислушался к своему городу, к своему Парижу, как он его ласкательно называл. Городу, который он знал, как только можно знать нежно любимую женщину, в то же время хранящую в себе великое множество тайн. Через металл поручней он чувствовал его трепет. Ему нравилось думать, что каждое утро Париж шепчет ему несколько слов о том, куда ему надо посмотреть, о том, где в нем нуждаются.

Прямо перед ним простиралось кладбище Пер-Лашез, самое большое в Париже и одно из самых знаменитых в мире. Здесь, у него на глазах, расположилось семьдесят тысяч могил и упокоилось еще больше душ, напоминая, по какой причине он занимался своим делом, навевая мысли о матери.

Огромные главные врата, вделанные в каменную нишу, не позволяли безрассудным головам опрометчиво проникать в эту мистическую обитель. Чуть подавшись вперед, Фрэнк даже мог различить вдали могилу Элен и Пьера Депрожей[3], а чуть правее воображение рисовало ему за вереницей деревьев надгробие Джима Моррисона[4].

Он мысленно поклонился каждому из них и еще раз вздохнул. Все, ритуал окончен, загонщик может отправляться на охоту.

* * *

Я действительно подписала все страницы контракта? Что-то сомнительно, черт бы его побрал. Надо будет еще раз прочесть электронное письмо адвоката. Ой, я, наверное, забыла бумажку со списком первоочередных дел на день. Кстати, а сколько этому адвокату лет? Судя по формулировкам, он очень молод. Блин, формулировки! Я забыла попросить Кариму отправить Критео мейл с новой формулировкой касательно принадлежности данных и новый список первоочередных дел. Я вот сейчас думаю, но даже не знаю, что стало с Полем де Критео. Он проявил себя совсем неплохо, ему можно было бы даже предложить работу в отделе продаж телекоммуникационных продуктов, это влило бы новую кровь. Na na na, na na na, I’m lookin’ for new blood, na na na, na na na; yeah yeah yeah![5] Мажа права, Zayde Wolf действительно крут. Упс, о чем это я? Ах да, продажи телекоммуникационных продуктов. Если я не хочу в следующем квартале потерять должность, надо торопиться. А еще надо сходить на почту за новыми туфлями, иначе их отправят обратно в Германию. Неплохо было бы учредить службу курьеров, которые ходили бы забирать на почту посылки, я стала бы для них отличной клиенткой.

Раздался резкий, неприятный звук.

Эльга открыла глаза. То был сигнал к началу нового дня. «Да что же так рано-то, а!» – подумала она, на первой же ноте хватая смартфон. Затем выключила будильник и ткнула в кнопку приложения газеты «Монд». На экране тут же появилась новость номера.

Поскольку со сна у нее слиплись глаза, она моргнула, разгоняя перед зрачками туман, но заголовок никуда не исчез. Фото на черном фоне вполне могло служить обложкой для научно-фантастического романа-антиутопии. Моргнув во второй раз, а затем и в третий, она окончательно развеяла перед глазами утреннюю пелену, но информация от этого не претерпела никаких изменений.

Эльга решила сесть на кровать. Разум отказывался верить в произошедшее. Бессмыслица какая-то. В той утопии, в которую превратилась повседневная жизнь, этот размахивающий кулаком человек представлял собой всего лишь карикатуру, блистательную музу для юмористов.

Эльга поставила ноги на паркет, устилавший всю ее квартиру, за исключением кухни и ванной. Затем пару раз прилично глотнула кислорода. Датчик отпечатка пальца разблокировал экран, и на нем опять появилась тема номера.

На смену обычной вселенной пришла альтернативная.

Она встала, немного одуревшая, и преодолела несколько метров, отделявших ее от ванной, на ходу пережевывая каждое слово заголовка. Все ее знания о мире, который она считала своим, пошатнулись.

Эльга по-быстрому приняла душ. По мере того как у нее прояснялось в голове, реальность приобретала все новые черты, хотя это еще и не повод отменять тщательно выверенные утренние основы.

Она давно продумала, проверила и признала годным каждый этап, отделявший ее от офиса. Сначала душ, от пяти до шести минут, в зависимости от температуры на улице, определявшей длительность ожидания, когда до крана доберется горячая вода. Затем одеться, от двух до трех минут, в соответствии с количеством предметов и сложностью составления из них единого ансамбля. Все наряды она готовила заранее, накануне вечером. Добавить сюда минуту, чтобы высохнуть, три на капельку макияжа и минуту про запас на всякие непредвиденные обстоятельства. В итоге Эльге, чтобы подойти к стратегическому моменту завтрака, с момента пробуждения требовалось от тринадцати до пятнадцати минут.

Благодаря тактическому расположению ванной между спальней и гардеробной Эльга даже подумывала о том, чтобы сократить этот срок на минуту, а то и на две, по сравнению с предыдущей квартирой. Радостная победа, с лихвой оправдывавшая переезд.

Покончив с ритуалом, Эльга опять подумала о передовице в «Монде». Может, взломали их сервер?

Предположение вмиг показалось ей совершенно очевидным.

– Что ни говори, а Путин-то силен! – произнесла она вслух с самым легким сердцем и улыбкой в уголках губ.

Эльгу охватило чувство, что ее обвели вокруг пальца, но это принесло облегчение. В конечном счете даже она, проработав двенадцать лет в транснациональных корпорациях в сфере цифровых технологий, могла попасться на удочку банальной пропаганды. Быстрый обзор международных СМИ сейчас подтвердит этот очевидный факт. Для начала заглянем в «Журналь де Монреаль». Она до такой степени любила Канаду, что для поддержания духовной связи с этой страной время от времени перечитывала их ежедневные издания.

«О Боже!» – красовался на первой полосе газеты вопль. В своем отказе принимать реальность Эльга перешла к передовице третьей газеты.

Статья в «Курье энтернасьональ» называлась «Апокалипсис уже сегодня».

В то, что сайты всех газет планеты одновременно подверглись пиратской атаке невидимой руки Кремля, как-то не верилось. Эльга яростно бросилась просматривать заголовки всех газет, какие только пришли ей в голову.

«Дом ужасов» – «Дэйли ньюс»; «Да простит Бог Америку» – «Эль периодико»; «Америка в руках агрессивного популизма Трампа» – «Эль пайс»; «Трампо-шок» – «Бостон глоуб»; «Трампокалипсис» – «Либерасьон».

Айфон у нее в руках завибрировал. Оповещение Вотсап – Мажа прислала ей сообщение.

«Ты видела!!!?»

«Да, но не уверена, что до конца проснулась. Неужели такое действительно могло произойти?»

«Фантастика на грани галлюцинаций, я тоже ничего подобного даже представить не могу».

«Расскажешь мне потом, что по этому поводу будут говорить в министерстве?»

«Заметано, бегу, целую ☺».

Эльга закрыла Вотсап, опять переключилась на вечернюю газету и просмотрела отчет о событиях минувшей ночи. Проследила всю хронологию, о которой сообщалось в режиме реального времени, и обнаружила там вперемешку свидетельства корреспондентов на местах, фотографии толп народа, рыдающих или ликующих, реакцию известных личностей в изложении агентства «Франс пресс», анонимные «твиты», а также комментарии какого-то Поля из департамента Кот-д'Армор или Мартины из «Национального фронта».

Эльгу охватило головокружение, так свойственное историческим моментам. Она вспомнила Всемирный торговый центр в 2001 году, Ле Пена на президентских выборах 2002-го, инвестиционный банк «Леман Бразерс» во время кризиса 2008-го и «Шарли Эбдо» в 2016-ом. В конце концов, если ты живешь во Франции и тебе тридцать пять лет, подобных поворотных моментов оказывается не так уж много. «Ну? Тебе понятно, что все это значит?» – спросила она, приканчивая свой кофе с молоком.

Подобную ситуацию она себе представляла, но не столько как возможную реальность, сколько как идею из мира кошмаров. Давно продумала сценарии отхода и контрнаступления, так что ее планы были давно готовы. Чувствуя себя гражданкой мира, Эльга могла собрать вещи, сесть в самолет и улететь на другой конец планеты. Да при этом еще и без труда сохранить работу, потому как работодатель оставлял за ней свободу выбора, позволяя работать, где ей заблагорассудится. Профессиональный статус избавлял ее от всех уз, хотя она никогда не думала, что это выйдет за рамки редких вечеров рассуждений о судьбах будущего мира.

Для нее это была всего лишь игра, чтобы немного себя попугать. Если другие задавались вопросом о том, что им придется делать в случае нашествия зомби, нападения инопланетян или ядерной войны, Эльга прокручивала в голове все перемены, которые повлечет за собой избрание главой Соединенных Штатов диктатора.

Но когда занавес поднимается и реальность уступает под напором игры, в полный голос заявляет о себе вымысел, переворачивая вверх дном все, что до этого казалось очевидным. Во время такой революции наступает мучительное осознание, тут же инициируя процесс сопротивления. Как ни крути, но рефлекс в конечном итоге сводится к тому, чтобы понять, как вновь обрести потерянный рай.

На экране планшета все так же безостановочно шел видеоряд. Представитель отвратительного американца вскидывал над головой кулак. Эльга чувствовала себя так, будто ей лично бросили вызов. Впрочем, к ней это не имело никакого отношения. В конце концов, она была француженкой, а для каждого доброго галла, если он, конечно же, не чувствовал себя пупом Гексагона, всякая ерунда не имела значения.

Тридцатипятилетняя женщина, по праву считавшая себя счастливой, почувствовала, что пошатнулись ее самые глубинные ценности. Испытывая жгучую потребность в ободрении, она решила нынешним утром отступить от привычного ритуала и позавтракать в офисе.

Запирая дверь квартиры, Эльга знала – что-то изменилось. На свет появилось нечто новое, скрываемое не одно тысячелетие и запретное весь предыдущий век. Трамп опять распахнул ворота, к которым уже двигалась лавина.

* * *

Армия подразделений охраны порядка казалась непомерно большой.

Все свои силы уголовная полиция и эксперты-криминалисты сосредотачивали на преступлениях насильственного характера: убийствах, похищениях и пропажах людей. Причинение тяжких телесных повреждений относилось к ведению национальной полиции и трактовалось уголовно наказуемым проступком. Исторически общественный порядок во Франции поддерживали одни, а розыском уголовников и организованной преступностью занимались другие. За исключением сегодняшнего дня, Фрэнк не мог вспомнить, чтобы уголовной полиции когда-либо поручали вести дело о причинении тяжкого вреда здоровью.

Подъехав к фасаду главного здания психиатрической больницы Святой Анны, он отошел на шаг назад. Этот дополнительный метр понадобился ему, чтобы во всей совокупности охватить взглядом странное заведение.

Двумя столпами этой внушительной архитектурной структуры – самой известной психиатрической больницы Парижа, приютившейся на восточной окраине Четырнадцатого округа на юге города, напротив квартала Мезон-Бланш, и прославленного Бютт-о-Кай, деревушки минувшего века с почвой, изрытой известняковыми карьерами – были чистота и порядок.

С самого своего основания в 1651 году она стала символом лечения психических заболеваний на французский манер. Глобальная симметрия, от которой захватывало дух, разделяла весь комплекс осью, где нашли приют подразделения, обеспечивающие общее функционирование больницы. Палаты, процедурные кабинеты, внутренние перемещения и даже расположение зданий были задуманы так, чтобы сама больница Святой Анны представляла собой неотъемлемую часть лечения пациентов. Этот медицинский центр следовал теоретической концепции Жана-Этьена Эскироля, отводившей богадельне роль активного элемента и действующего фактора терапии.

Больница Святой Анны родилась в эпоху глубинных преобразований в обществе. В те времена в лечении психических патологий наметилась революция. Ее цель теперь сводилась не к изоляции душевнобольного, а в его лечении с тем, чтобы потом обратно интегрировать в общество. Каждое строение этого пышного архитектурного ансамбля возводилось в ранг голема, принимающего участие в лечении пациентов и защите тех, кто в здравом уме.

Войдя в широкие сводчатые ворота, ведущие к центральному корпусу, превращенному в приемный покой, Фрэнк обнаружил там Лоране, которая как раз занималась распределением задач членам команды: выяснить личность жертвы, разобраться в образе действий преступника, допросить персонал больницы и свидетелей, провести предварительные криминалистические исследования.

Лоране повела его через анфиладу коридоров, через лабиринт пристроек, внутренних двориков и садов. Этими минутами шествия через века человеческих бед Фрэнк воспользовался, чтобы понять суть проблемы, которая будет занимать его ум все последующие дни.

– Сколько времени понадобится для идентификации?

– До конца дня точно. Его нашли совершенно голым, никаких личных вещей поблизости не оказалось. К тому же ему изувечили руки, поэтому воспользоваться отпечатками пальцев тоже не получится. Ни протезов, ни вставных стержней, ни пластин… в общем, придется составлять зубную карту.

– И что с ним сделали?

– Полной информацией я не обладаю, но знаю, что его пытали, может, даже всю ночь. Следы этого, в первую очередь глубокие порезы в различных местах, были обнаружены по всему телу. Ему отрезали выше локтя правую руку, а также гениталии.

– Ни хрена себе леченьице, – бросил Фрэнк, не пытаясь выдать эти свои слова за ответ.

– Это еще не все. Под конец преступник подверг его процедуре, очень напоминающей лоботомию.

– Лоботомию?

– Как только у меня появятся более подробные сведения, я тебе сообщу. Но это еще не самое странное. Я хоть и сказала, что он был совсем голый, с технической точки зрения это не совсем так.

– Как это? – спросил Фрэнк, замедляя шаг, чтобы пойти бок о бок с Лоране.

– У него на лице была маска – каменная штуковина, напоминающая те, которые можно увидеть на каком-нибудь карнавале, только старая, если, конечно, не древняя.

– Маска… – повторил он.

– Ее прибили гвоздями прямо к лицу.

Фрэнк разложил по полочкам в голове все полученные от Лоране данные. Теперь понятно, почему Ванно поручил ему это расследование. Невероятная жестокость, продемонстрированная преступником, и особенно пытки сами по себе подразумевали возбуждение уголовного производства. Кроме того, место совершения злодеяния и маска предполагали, что эти сообщения были оставлены полиции специально и что расследование окажется гораздо дольше и сложнее по сравнению со случаями обычного причинения тяжких телесных повреждений. Именно поэтому дело поручили Фрэнку и его команде. Ванно хотел удостовериться, что дело, от которого исходил мерзкий запашок, действительно возьмут в свои руки специалисты.

– А где его пытали, известно?

– В том самом помещении, где он был найден. В большом здании, которое вот уже несколько лет пустует. На следующей неделе там должны начать ремонт. Жиль занимается фото- и видеосъемкой, Марион описывает место преступления.

– Кто его нашел?

– Некий доктор Гбетро, врач, дежуривший прошлой ночью. Сорок пять лет, из них десять в этой больнице, ранее ни в чем предосудительном замечен не был, признаки того, что он как-то связан с этим делом, отсутствуют. Танги сейчас пытается выжать из него все, что можно, но он, похоже, чист.

– Как он на него наткнулся?

– Без малого в семь утра он, возвращаясь домой после ночной смены, направился к западному служебному выезду из больницы. Его путь пролегал недалеко от заброшенного крыла больничного комплекса.

Чтобы указать точное место, Лоране ткнула пальцем в конец галереи, по которой они размашисто шагали.

– И там услышал сдавленные крики, доносившиеся с верхних этажей.

Сквозь каменную колоннаду постепенно проглядывала запущенная пристройка. Ее внешний облик тяготел к течению научной архитектуры, популярному в конце XIX века. Чувствовалось, что автор проекта стремился к симметрии и простоте всего комплекса.

– Дверь пришлось выломать, – объяснила Лоране, показывая на борозды в дереве вокруг металлического запора, – замок, как видишь, старый, и, чтобы вскрыть его, никакие особые навыки не нужны. К тому же мы находимся в отдаленном углу территории больницы, который не покрывают камеры видеонаблюдения.

– Пусть Жиль над этим поработает и просмотрит данные на всех, кто мог знать обо всех этих разрозненных элементах: о заброшенном здании, о двери, о системе видеонаблюдения.

– Да, он уже в курсе, но для этого понадобится время, ведь таких может оказаться не одна тысяча.

Поднимаясь по ступеням широкой каменной лестницы, Фрэнк внимательно вглядывался в облупившиеся стены. Краска, когда-то белая, теперь повсюду отваливалась. Окна по-прежнему пропускали яркий, слепящий свет, едва сдерживаемый слоем пыли и грязи, достойным шедевра Тоуба Хупера[6].

Проводя рукой по массивным деревянным перилам, Фрэнк чувствовал бремя Истории, вокруг них чуть ли не вырастали тени прошлого. Он повернулся к Лоране, чьи белокурые волосы самым поразительным образом выделялись на фоне скорбного, обветшалого здания.

– Продолжай. Что же наш доктор сделал дальше?

– Увидев, что дверь вскрыта, он позвонил со своего телефона в службу безопасности и вошел – попытаться определить источник криков.

– Не дожидаясь охранников?

– По его словам, он понял, что кричит человек, оказавшийся в самом бедственном положении, и посчитал своим долгом как можно быстрее прийти к нему на помощь.

– Что было потом?

– Источник шума пришлось искать несколько минут. Помещение утопало во мраке, там никого не было, электричество не работало. Органы восприятия сбивало с толку акустическое эхо. Двигаясь на ощупь, он добрался до палаты триста четырнадцать на третьем этаже и там нашел нашу жертву. Попытался ей помощь, но когда попробовал снять маску, тут же понял, что случилось что-то страшное. Несколько мгновений спустя прибыла охрана. Выяснив, что раны жертвы серьезнее некуда, они вызвали полицию.

– Как он все это пережил?

– Доктор в шоке. Странно наблюдать, что этот здоровяк под два метра ростом и центнер весом, проработавший в психушке десять лет, до такой степени потрясен увиденным.

– Уж ты наговоришь! – бросил Фрэнк, с трудом переводя дух.

Последние ступеньки напомнили ему о возрасте.

Они с Лоране поднялись на третий этаж. Марион, суетившаяся в коридоре у входа в триста четырнадцатую палату, махнула Фрэнку рукой, который ответил ей тем же и пропустил ее внутрь.

– Привет, патрон.

– Здравствуй, Марион.

Под началом Фрэнка девушка стала работать полтора года назад. В составе его команды ей, как судмедэксперту, поручалось анализировать место каждого преступления. Она дольше большинства других просидела на университетской скамье и приобрела сразу несколько специальностей, написав по каждой из них диссертацию. В ее арсенале было несколько методик идентификации, в первую очередь одонтологическая, а также морфологический анализ следов крови.

Она вымахала будь здоров и была выше их всех, в ряде случаев на целую голову, а то и на две. Это придавало ей какой-то нескладный облик, будто она не всегда могла в совершенстве владеть своими ходулями. При этом, надевая халат, маску и натягивая перчатки, она демонстрировала несравненную точность. К Марион Фрэнк питал самые теплые чувства, особенно когда узнал, что девушка не собирается оставаться в полиции. Ей хотелось совершить кругосветное путешествие. «Через год-два, – заверяла она, – когда вы больше не будете во мне нуждаться». А в действительности – когда ей больше нечему будет учиться. Фрэнк необыкновенно ценил эту оригинальность, лишенную амбиций, не имеющую ничего общего с личным успехом.

Дверь в палату была сделана из толстой деревянной пластины и для усиления пропитана защитным слоем. Посередине в ней вырезали отверстие, обеспечивавшее обзор внутренностей помещения. От любопытных ее ограждала металлическая решетка. В ней имелось три замка – внизу, вверху и посередине. Все ржавые – их как поставили когда-то, так больше и не меняли.

Фрэнк переступил порог и огляделся по сторонам. Он стоял в небольшой комнатенке площадью шесть квадратных метров. На полу – невзрачная плитка, та же облупившаяся белизна, что и на стенах, вокруг – едкий запах плесени, пота, блевотины и крови. В нескольких местах виднелись ее свежие пятна.

– Сориентируешь меня? – спросил Фрэнк, повернувшись к Марион.

– Мужчину привязали посередине. – Она показала на железный, побитый ржавчиной стул. – На нем видны многочисленные следы вытекания из организма различных жидкостей. Также мы обнаружили много крови. Здесь, здесь и вот здесь. – Она по очереди показала на середину комнаты, на стену справа от них и за стулом. – Под стулом ее тоже очень много, вероятно, из-за ампутации гениталий.

Фрэнк застыл на пороге, двери, не рискуя затоптать что-нибудь на месте преступления. Марион обозначила проходы к каждому уголку комнаты. Ей приходилось совершать странные движения, выгибаясь и перешагивая через какие-то участки. Порой казалось, что девушка пошатывается, хотя на самом деле это была демонстрация образцовой ловкости, позволяющей действовать в наиболее значимых зонах, которые надо было сохранить нетронутыми.

Она вышла на середину комнаты и продолжила доклад:

– Следов немного. Преступник постоянно кружил вокруг жертвы и расхаживал по всей комнате. Что до размера обуви, я бы назвала тридцать девятый, может сороковой, с плоской подошвой без всякой рифленки. В левом углу есть еще один след, насколько я понимаю, там прямо на пол ставили рюкзак.

– Преступник, стало быть, среднего, а то и небольшого роста, так?

– Вполне возможно.

Марион дала Фрэнку несколько секунд, чтобы оглядеться. А когда он внимательно осмотрел каждый указанный ею элемент, тут же продолжила:

– Что касается стен, то здесь все несколько сложнее. Они просто в ужасном состоянии. Обследовать их и отделить интересующие нас фрагменты от остального будет очень трудно.

Расставленные по четырем углам прожектора заливали палату ярким искусственным светом, подчеркивая крохотные тени, порождаемые облупившейся на всех поверхностях краской. Те плясали на стенах, казавшихся шероховатыми и неровными, создавая пеструю, органичную расцветку.

– Спасибо.

– И последнее, патрон.

– Говори.

– Пытка продолжалась долго. Очень долго. Я обнаружила значительное количество пятен крови на разных стадиях коагуляции. Его, похоже, мучили всю ночь.

Фрэнк сделал глубокий вдох, а вместе с выдохом выпустил из себя все подсознательные ощущения: ярость, буйство, заточение, пытка, ампутация, месть, безумие, маска, чтобы скрыть лицо, а может, и индивидуальность. Все то, что инстинкт подсказал ему в качестве первых фрагментов.

Простояв минут десять на пороге палаты, чтобы внимательно все осмотреть и представить невыносимую муку жертвы, он наконец заговорил. Перед этим Фрэнк мысленно составил первый набросок произошедшего. Представил тень, часами пытавшую бедного малого. С этой минуты ему надо было как можно быстрее понять почему.

– Теперь за дело, свистать всех наверх! – бросил он, обращаясь ко всем, но в первую очередь к себе.

Глава 3

Каль Доу открыл дверцу, соблюдая все возможные предосторожности и стараясь как можно меньше ее касаться. Посредством самого банального контакта передавались сотни болезней, а в этих машинах кто только не ездил. Ухищрения в его случае превратились в рефлекс, и он, даже не задумываясь, пользовался ими в совершенстве.

Он вытащил носовой платок, постоянно лежавший у него в кармане и защищавший его от металла ручки и дверцы.

Потом незаметным движением его убрал, схватил багаж и направился к входу в зал для VIP-пассажиров.

В терминале 2F аэропорта Руасси – Шарль де Голль царила такая же суета, как в супермаркете накануне Рождества. Скопления людей разлетались в разные стороны, словно цунами, местами оставляя после себя ядовитый запах пота, кофе или гнилых зубов, а то и всего вместе.

Каль зашагал прямо к серпантину, ведущему к выходу на посадку. Сталкиваясь с кем-то, он не утруждал себя попытками отойти, принуждая к этому других. На самолете ему приходилось летать как минимум дважды в неделю, и просидеть в Париже семь дней подряд ему удавалось редко. Его профессиональные нужды прекрасно сочетались с внутренней потребностью демонстрировать по всему миру свою власть.

Он подошел к молодой женщине, в обязанности которой входило разводить в разные стороны толпу, предъявил ей платиновую бонусную карту постоянного авиапассажира и через несколько секунд уже стоял у контрольной стойки охраны.

Ждать Каль не любил, считая свое время неизмеримо большей ценностью, чем окружавших его людей, – весьма древний социальный маркер, который он считал делом чести тщательно поддерживать. Терпению полагалось играть важную роль для среднего класса трудяг, но отнюдь не для таких, как он.

Контроль прошел быстро, точностью Каль тоже очень дорожил. Все предметы, в отношении которых требовалась проверка службы безопасности, располагались в строго отведенных им местах и в надлежащем порядке. Минут через десять после приезда в аэропорт он уже входил в зал выхода на посадку, вступая в непростой, деликатный мир.

Каль летел в Канн на Всемирный фестиваль рекламы. Тем утром на борт лайнера «Airbus А321» вылетом в 8 часов 25 минут предстояло подняться его многочисленным коллегам – мужчинам и женщинам, трудившимся в сфере рекламы, маркетинга и цифровых технологий. Все они символизировали собой небольшую семью – счастливый плод глобализации. Семью очень разнородную, не объединенную ни общими верованиями, ни культурой, ни историей, но при этом понимающую правила игры и умеющую ориентировать их на получение прибыли. В глубинах этого микрокосма Каль воплощал собой признанного профессионала, вызывавшего восхищение, но в первую очередь – зависть. Он привлекал к себе взгляды, а самые дерзкие, как правило, старались вступить с ним в контакт.

Каль ненавидел терять попусту время, в том числе и на обмен банальностями с посредственностями, неспособными удержаться от того, чтобы на несколько секунд, а то и минут, завладеть его вниманием. Он ступал на территорию, где его толкали вперед амбиции. Юные годы позволили Калю составить ясное и однозначное представление о человеческом роде, которое, по большому счету, давно и по праву наполняло его холодным отвращением. Это касалось как физических обязательств, сотканных из плоти и крови, так и общественных, которые, собственно, и составляли человечество. Он балансировал на грани анархизма, при котором больше ничем не сдерживаются отношения с позиций чистой, идеальной силы.

Еще издали Каль заметил несколько знакомых лиц.

Первое из них принадлежало мужчине хрупкого телосложения с лысым черепом, в плохо скроенном костюме и старомодных очках. Каль относил его к разряду чиновников. Людей он классифицировал точно также, как сегменты маркетинга. С одной стороны, это было для него игрой, чем-то вроде интеллектуальной гимнастики, позволяющей постоянно подвергать проверке способность выделять в человеке главное, с другой – реакцией психики на полную неспособность запоминать имена, несмотря на отличную память. Поэтому фамилии коллег ему заменяли их общественные стереотипы.

Чиновник тоже перво-наперво увидел Каля. Его лисья физиономия отличалась резкими, бросавшимися в глаза чертами, наверняка представляя следствие культурного дарвинизма. Он был пиявкой, вечно жаждавшей к кому-нибудь присосаться. Не из потребности в человеческом общении, а потому, что другие обладали способностью платить. Счета за понесенные им расходы никогда не превышали двадцати евро, у него давно вошло в привычку в любой компании падать на хвост.

Широко улыбаясь и вытянув вперед правую руку, он направился к Калю.

– Как поживаете, месье Доу? Давненько мы с вами не виделись.

Его блаженная улыбка разбивалась о ту бесполезность, которую он представлял собой в глазах Каля.

– Сожалею, но у меня нет времени, – ответил тот и зашагал дальше своей дорогой, не то что не пожав ему руки, но даже не посмотрев.

Чиновник его почти даже не задержал, словно размазанный на ветровом стекле автомобиля комар.

От него, как и от его дешевой улыбки, остался лишь комок зеленоватой желчи. Каль спиной почувствовал его смущение.

Подойдя к киоску, за которым начинались стойки регистрации «Эйр Франс», он остановился. Среди сладостей, снэков, игрушек, хай-фай наушников и аксессуаров для сна в скрюченном положении притаилось и несколько ежедневных газет.

В тот самый момент, когда он схватил с прилавка международной прессы «Уолл Стрит джорнел», ему на плечо легла неведомая рука. Позвоночник прострелило молнией.

Его позвал сторонник Саркози:

– Как твои дела? Глядя со спины, я думал, что обознался. Куда ты пропал?

Под его носом, слишком длинным и тонким, привычно блуждала плотоядная улыбка. Он протянул правую руку.

Каль в ответ тоже улыбнулся, но при этом показал глазами, что у него заняты руки. Сторонник Саркози убрал ладонь и сделал вид, что это его ничуть не задело.

– Я все так же заседаю в исполнительном комитете. А как твоя компания? Аналитики предсказывают вам светлое будущее.

– Мы немного укрупнились и теперь делаем все, чтобы продолжать в том же духе.

– Кто бы сомневался! С несколькими десятками миллиардов доходов вам наверняка есть из чего выстроить мощную защиту.

Каль посмотрел на него с улыбкой, за которой проглядывала легкая угроза.

– Она и правда мощная. А ты как? По-прежнему трудишься на Драхи?

– Да, сейчас с головой ушли в перекупку. Мы до такой степени разрекламировали банки, что теперь они больше не в состоянии нам отказать.

– Расскажешь мне об этом в Канне.

Каль кивнул ему, давая понять, что ему надо заплатить за газету.

– Конечно. Там и увидимся.

Газету Каль положил рядом с собой на столик в кафе посреди терминала. Стокмана он заметил только в тот момент, когда тот сел через пару стульев от него. Они поздоровались взглядами, больше не добавив к ним ни слова, ни жеста. Стокман выбивался из стаи остальных охотников, проявляя интерес исключительно к американским стартапам в сфере цифровых технологий и то только, когда они переходили в категорию В, и лишь в очень редких случаях предприятиям из категории С. После этого он прилагал все усилия, чтобы отправить непосредственно основателю проекта электронное письмо, и предлагал свои услуги по открытию филиала во Франции.

В свое время он был первым во Франции сотрудником «Гугл», затем «МайСпейс», «Скайп», «Фейсбук» и «Слэк». Дожидался начала торгов ценными бумагами на бирже, как правило, года через два-три после его появления, продавал принадлежавшие ему акции, уходил из компании и подыскивал себе новую цель.

Ему еще не исполнилось и сорока лет, а он уже был мультимиллионером и мог в любой момент бросить работу. Но зачем? Ведь в карман можно было положить и другие миллионы.

Этот человек не только входил в касту, но и выступал в роли этакого знаменосца, человека, о котором рассказывают легенды самым молодым, дабы объяснить, зачем вообще это все надо.

Каль первым поднялся на борт самолета и устроился в самом первом ряду. Затем положил под сиденье кейс, а дорожную сумку на колесиках с выдвижной ручкой засунул в багажный отсек. Но не успел еще даже вытянуть ноги, как к остальным местам уже выстроилась очередь. У него за спиной.

Ожидая, пока устроится чернь, он открыл «Уолл Стрит джорнел». Победе Трампа газета посвятила восемь полос.

Каль чувствовал витавшие в воздухе перемены. После появления социальных сетей, сообщений из ста сорока символов, равенства точек зрения университетского ученого и какого-нибудь Кевина из парижского пригорода Сен-Сен-Дени, опять стали заявлять о себе хозяева, раздувая костер невежества и злобы.

В унисон с соотечественниками по всему миру Каль выпячивал грудь. У них вырисовывался новый герой – идеальное сочетание десятилетий забвения и неутомимого труда ради возрождения гадины[7].

Человека слева от себя он не знал, но в ряду справа узнал евангелиста и аристократа, которые вели между собой оживленную беседу. Евангелиста можно было определить по стилю – что-то среднее между калифорнийским инженером и нью-йоркским хипстером: куртка поверх футболки с намеком на поп-культуру восьмидесятых годов, джинсы и белые кроссовки без носков. Цифровой пророк, которому если чего-то и не хватало, то это прически Дэвида Шинга[8]. Аристократа определяли по драгоценному перстню-печатке. Он был старшим отпрыском рода и носил его на безымянном пальце левой руки вместе с обручальным кольцом.

Средним и младшим его печатку полагалось носить на мизинце правой. Калю в который раз пришлось признать, что эти два паяца опровергали справедливость поговорки, гласящей, что по одежке не судят.

Перед Калем возникла некоторая толчея. Его несколько раз побеспокоили, задевая то за коленки, то за ступни.

Он вернулся к чтению.

Прессу он не любил – как сейчас, так и раньше. В его глазах ее представляли интеллектуалы, слишком ограниченные, чтобы сколотить состояние, но все же недостаточно глупые, чтобы закрывать глаза на человеческую жизнь. Горстка злобных типов, тративших свое время на очернение тех, кто смирился с жестокостью мира.

Это был вопрос отнюдь не политического порядка.

Строго с точки зрения отношений с позиции силы, с одной стороны, наличествовали утописты, выступавшие за безмятежные, уравновешенные и спокойные взаимоотношения между людьми, с другой – Каль и ему подобные, кто не отрицал физического, нравственного и физического насилия.

Они представляли великое многообразие форм и оттенков: фашисты, консерваторы, коммунисты, реакционеры, фундаменталисты, радикалы, правые экстремисты.

Помимо прочего, в большинстве случаев они выступали с противоположных идеологических позиций, но сходились в главном: в популистском стремлении порабощать других.

Из горьких размышлений его вырвал чей-то голос:

– Здравствуй, Каль, ты меня, может, и не помнишь, но в прошлом году мы встречались в Германии, на международной выставке-конференции по цифровому маркетингу.

Проследив за рукой, протянутой ему под самый нос, Каль поднял глаза и увидел человека, произнесшего эту фразу. Перетаптываясь с ноги на ногу, перед ним стоял технарь, жаждавший занять свое место.

Каль помнил их встречу в сентябре прошлого года в Кельне. Он являлся типичным образчиком французского элитаризма. Представляясь незнакомому человеку, он обязательно присовокуплял к имени фразу «выпускник высшей политехнической школы». И таскал за собой повсюду полученное образование, как аристократ свою приставку «де». Каждая каста демонстрировала свои собственные, присущие только ей условности.

– Да, я тебя помню, – ответил Каль, не без некоторого отвращения пожимая парню руку.

– Неплохо бы пропустить по стаканчику на «Каннских львах».[9]

– У меня не будет времени.

– Да?.. Ну ладно. Может, тогда в Париже?

– Может быть…

Каль опять уткнулся в «Уолл Стрит джорнел», технарь прошел дальше, стараясь скрыть раздражение за утонченностью манер.

Ему надо было подготовиться к вечернему выступлению, о котором его попросил организатор Международного фестиваля рекламы – одного из самых престижных мероприятий в сфере маркетинга и коммуникаций, проводившегося в том же самом дворце, где за месяц до этого проходил Международный Каннский кинофестиваль. На смену стразам и блесткам седьмого искусства, на смену Стивену Спилбергу, всяким там Джорджам Миллерам, Пакам Чхан-Укам и Полам Верховенам приходили истинные, могущественные хозяева, воротилы бизнеса, тоже жаждавшие устроить выход на публике и вкусить немного гламура.

И его, как вице-президента и исполнительного директора компании «КМО», «Компании маркетинга и операций», одной из крупнейших французских рекламных групп, попросили поделиться своим видением перемен в мире цифровых технологий.

Калю обязательно надо было их вдохновить.

К основной просьбе присовокупили и дополнительную: описать пройденный им путь и объяснить, как он стал одним из самых влиятельных французов в области маркетинга. Подобный перечень обязательств не представлял собой ничего сложного и особой оригинальностью тоже не отличался. Каждый год Каль проводил на ту же тему с полсотни конференций по всему миру. А если добавить сюда и сотню письменных интервью, то эту пьесу, можно сказать, он разыгрывал уже очень много раз.

Все сводилось к тому, чтобы подчеркнуть два притягательных момента – очарование того, кто преуспел, даже если все ненавидят его за то, что он собой отражает, и очарование тщетности, даже если она терроризирует нас тем, на что может открыть глаза.

Самолет набрал высоту, принял горизонтальное положение и выровнял скорость. Каль воспользовался этим, чтобы вытащить из кожаной сумки ноутбук. Затем набросал в общих чертах выступление, включив в него темы, на которые обычно говорил, и украсил их парой личных мазков касательно этапов своей карьеры. От аудиторий университета Париж-Дофин до членства в исполнительном комитете международной корпорации его история звучала поистине прекрасно, особенно для сироты, которого с самых юных лет взяло на попечение государство, ведь даже его фамилия, и та была вымышленной, позаимствованной у безымянных подкидышей-американцев.

Потрудившись полчаса над тем, чтобы собрать в кучу мысли и записать несколько красочных моментов, призванных немного зарифмовать его проповедь, Каль мысленно расслабился и внимательнее присмотрелся к незнакомцу слева. Порядка пятидесяти лет, седеющий, безупречный; сшитый по мерке английский костюм; наручные часы из ограниченной, авторской серии – в нем сразу можно было безошибочно определить банкира, еще одного представителя их круга. Наверняка вице-президент инвестиционного банка, для чего у него имелись все аксессуары. Живи Каль не нынешней своей жизнью, а какой-то другой, такой человек наверняка внушал бы ему зависть.

Но Каль предпочитал джинсы, кроссовки и сексуальных стажерок.

Глава 4

Эльга приложила бейджик к магнитному считывателю у неприметной входной двери.

Лишь посвященные знали, что под небольшой табличкой «Мне везет» посреди Лондонской улицы за престижными парижскими бутиками расположился вход в национальный филиал одной из самых могущественных корпораций нового мира. Прочная, тяжелая дверь вела во внушительного вида особняк, в котором расположились офисы «Гугл Франс». Этот символ современности и перемен приткнулся в роскошном здании Девятого округа, построенного в эпоху барона Османна больше ста лет назад.

Скромность в этом деле играла немаловажную роль, ведь выставлять напоказ богатство не согласовывалось с ценностями, которые исповедовала компания.

Эльга поздоровалась с Домиником, охранником, который проверял, чтобы у каждого, кто переступал порог, для этого имелось разрешение. Она машинально показала ему свой бейджик с фотографией, и он так же машинально ей кивнул.

По рассеянности она не заметила как за ней, мелькнув на фоне открытой двери, скользнул хрупкий силуэт. Доминик перекрыл ему дорогу и потребовал показать документ, его акцент явственно выдавал восточные корни.

Эльга пошла дальше и увидела молодую стажерку, пришедшую на прошлой неделе. Девушка съежилась под холодным, решительным взглядом Доминика.

– Прошу прощения, извините, я сейчас найду бейджик, – сказала она, яростно шаря правой рукой в глубокой, чуть ли не хозяйственной сумке.

Сменялись одна другой секунды, а Доминик не двигался ни на миллиметр, напрягая мышцы и не сводя глаз с сумки девушки. Наконец, она с победоносным видом вытащила бесценный «сезам». Он довольствовался лишь тем, что пропустил ее во внутренний дворик и напоследок сказал:

– Все должны предъявлять на входе бейджик.

Эльга тоже прошла вперед и миновала застекленные двери главного входа. Справа стояли с полдюжины мягких, выполненных в стиле ар деко кресел, образуя удобный уголок, где посетители дожидались тех, кто их пригласил, перед тем как пройти в офисы сотрудников.

В «Гугле» не работают, там либо изобретают, либо сотрудничают. Слева располагалась длинная стойка ресепшена, у которой посетители и клиенты сообщали о цели своего визита. Их принимали две девушки, блондинка и брюнетка, всегда улыбающиеся, всегда элегантно и нарядно одетые. В помещении, заливаемом яркими лучами естественного света, стояла теплая, навевавшая покой атмосфера.

– Привет, девчонки! Как она с утреца жизнь? – спросила у них Эльга.

– Если не считать, что на выборах выиграл придурок, то ничего, – ответила брюнетка.

– А ты как? На улицах не слишком много народу? На работу смогла добраться? – задала ей встречный вопрос блондинка.

– Нет, что ты! Только вот в воздухе витает запах серы.

Она провела бейджиком по магнитному считывателю внутренней двери, повернула направо и направила стопы в столовую – местную достопримечательность.

Эльга до сих пор помнила свой первый день в «Гугле». Для каждого «гуглера» (или, на французский манер, «гуглёра»), первое посещение столовой оставляло в памяти самые яркие воспоминания. А для француза, пожалуй, и подавно. От сочетания культурной гастрономии и гордости принадлежать к привилегированному классу, природная галльская экзальтация усиливалась в десять раз.

Бесплатное питание давно представляло собой особый устой, укрепляющий глобальные узы между сотрудниками компании, которых «мы холим и лелеем, потому как они лучшие в мире и заслужили самого лучшего к себе отношения».

Тренажерный зал, музыкальная комната, библиотека, гостиная, комната для послеобеденного отдыха, маникюр, массаж и, конечно же, бесплатное питание, приготовленное, само собой разумеется, шеф-поваром.

Эльга взяла поднос, поставила на него блины, только что приготовленный смузи, фруктовое ассорти и «этический» кофе с экологически чистым молоком. Застыла в нерешительности, раздумывая, не взять ли еще и омлет с грибами и поджаренными до хрусткой корочки овощами, но испугалась, что это уже будет перебор.

Усаживаясь за стол, она столкнулась со стройной, красивой женщиной лет тридцати, с которой они порой «сотрудничали» по вопросам, связанным с операторами кабельных сетей.

– Ты уже видела конкурс на третьем этаже? – спросила ее соседка.

– Нет, я еще туда не поднималась. Сначала завтрак, и только потом мозговой штурм.

– Тогда еще увидишь.

– Давай, выкладывай, ты меня заинтриговала.

– Никогда не думала, что Трамп может обладать таким творческим потенциалом…

– Вот теперь ты уже не на шутку пробудила во мне любопытство!

Высокая блондинка улыбнулась и ушла.

Эльга окунулась в чтение поступившей ночью электронной почты. В самом начале она обожала читать письма с пометкой «Misc_fr», в которых каждый сотрудник компании мог задать какой угодно вопрос или высказать любое замечание. Когда их ровным счетом ничто не сдерживало, эти избалованные дети выражались во всю мощь своих легких.

Эти послания представляли собой квинтэссенцию человеческой натуры, в них обнаруживались дискуссии на любые темы – от самых пустых до самых серьезных.

В одном из них, к примеру, фигурировал вопрос о том, нельзя ли приводить на работу детей не только по средам, но и в другие дни. Мнения тут же разбились на два лагеря. Те, у кого были дети, дипломатично объясняли, что порой им жизненно необходимо приходить в офис с потомством. Бездетные же вопили в электронных письмах, что их покой свят, и выдвигали на первый план проблемы гигиены, создаваемые ребятней. Автор последнего сообщения в ответ на это рискнула напомнить, что собак в офис допускают, но бездетные тут же выдвинули аргумент в том смысле, что собаки не шумят…

Такого рода общению приличествовала традиционная американская вежливость, но за гладким, учтивым фасадом переписки, состоявшей из более двух сотен писем, таился непреодолимый раскол, и взаимопонимание выглядело недостижимым. Выигрывали на этом поприще всегда консерваторы.

* * *

Фрэнк положил на стол посредине передвижной лаборатории папку с делом Филиппа Сильвы. На данный момент у них практически не было ничего стоящего. Им повезло идентифицировать жертву по зубной карте – для этого в конечном итоге хватило пары часов.

Несколько листков дела описывали мужчину немного за сорок, девять лет состоявшего в браке и имевшего двух детей – пяти и трех лет от роду. Он жил недалеко от парка Монсо в Семнадцатом округе и занимал высокий пост в одной из транснациональных корпораций. Квартира в классическом квартале молодых пар, привыкших жить на широкую ногу, классические хобби, классическое общественное окружение, классический состав семьи.

Филипп Сильва был абсолютно непримечательный человек без каких-либо видимых шероховатостей, и вопрос «почему именно он» отнюдь не подразумевал очевидного ответа.

Чтобы оценить масштаб возможных последствий, его на время погрузили в искусственную кому. На теле жертвы, конечно же, остались самые впечатляющие следы долгих пыток, но еще важнее было определить глубину повреждений, вызванных лоботомией, а также выяснить, какой доли рассудка лишился пострадавший.

Задача обещала быть трудной, потому как о роли, которую играет та или иная часть мозга, имелись лишь самые общие представления.

Для допросов реквизировали два помещения в отделении интенсивной терапии, соседствовавшие с палатой, в которой медицинская бригада оказывала жертве помощь.

Жиль, Марион и Танги трудились над различными элементами, каждый на своем поприще. Если Марион проясняла вопросы медицинского свойства, то Жиль, не знавший себе равных в использовании самых современных цифровых технологий, прорабатывал технические аспекты, в том числе видеосъемку. Что касается Танги, то он, мастерски владея искусством вести допрос, из всей их команды лучше всех умел влезть в шкуру другого человека и вытащить информацию даже из самого норовистого свидетеля. Цель всех их действий заключалась в том, чтобы наметить для начала направление, а потом двигаться в этом направлении дальше.

Фрэнк и его команда подчинялись НБУР – Национальному бюро уголовных расследований. В этом качестве в их распоряжении имелись последние достижения в сфере биологических и технических экспертиз.

К этому Фрэнк добавил и личный штришок, создав передвижную лабораторию, которую меньше чем за час можно было развернуть на месте преступления. За основу при разработке этого уникального, единственного в своем роде большегрузного автомобиля взяли старый образец БИЖКЖ – Бюро идентификации жертв катастроф при жандармерии. Потом новобранцы целое лето его переделывали под нужды криминалистической специфики. В итоге Фрэнк и его люди получили высокомобильный комплекс, позволявший не тратить время на транспортировку и хранение образцов и, таким образом, значительно сокращавший время на анализы. Между собой они любовно называли его «Мистери-Машиной».

Фрэнк на самом раннем этапе сделал выбор, позволявший ему добиться свободы действий, уникальной для всех органов охраны правопорядка. Элита Национальной полиции формировалась в аудиториях Высшей полицейской школы в Сен-Сир-о-Мон-д'Ор. Окруженный со всех сторон будущими высокопоставленными чиновниками, он решил работать «на земле» и предпочел вертикальной карьере горизонтальную. Подобный выбор был совершенно немыслим для других, которые, жертвуя собой в стремлении к вершине, все больше желали оказаться за одним столом с генералами.

Если же говорить о Фрэнке, то ему для завоевания своей территории понадобилось двадцать пять лет безупречной работы и создание самой впечатляющей во всем Гексагоне картины охоты на преступников. Он знал все громкие дела уголовного мира Парижа за последние двести лет и очень рано погрузился в статистику убийств в Городе света. В них обнаруживались весьма разнообразные специфические особенности. Парижане предпочитали убивать в выходные, чаще всего пользуясь холодным оружием, редко огнестрельным и никогда не прибегая к яду. Треть жертв погибала в результате скандалов между соседями – иллюстрацией абсурдности их паршивого характера.

Он для того и добился права создать собственную команду, чтобы играть по собственным правилам. Ему отказали – рефлекторно, по привычке, следуя традициям касты. Тогда он подал в отставку. Начальство разозлилось и ему отказало. В конце концов его требование создать команду «по мерке» получило одобрение – с испытательным сроком на год.

С тех пор прошло десять лет.

Фрэнк стал чем-то вроде лаборатории по выращиванию кадров уголовной полиции. Он для пробы предложил новый тип подразделения, подчинявшегося непосредственно НБУРу. Через полгода после своего создания экспериментальная команда Фрэнка, его «инкубатор», раскрыла два «деликатных» дела. Осуждение сменилось подозрениями и страхом. Когда Фрэнк представил план перевести «ясли» на постоянную основу, высокопоставленные полицейские чиновники – бывшие друзья по полицейской школе – слушали его, поднимали брови, придавали лицу вопросительное выражение, но отказать в решающий момент так и не смогли. В карьерном росте он был оригинал, долго оставался сначала инспектором, а потом комиссаром, причем не из-за отсутствия результата, а в силу внутренней потребности.

Теперь у Фрэнка было собственное подразделение, которое университетские преподаватели назвали бы кафедрой, хотя между домом 36 по набережной Орфевр и студенческой аудиторией не было практически ничего общего. Он эксплуатировал свежесть, наивность и творческий потенциал своих подчиненных – эти оборонительные сооружения, которые молодость воздвигает против вечного бега неумолимого Рока. Они служили мощным фильтром, всегда позволявшим смотреть новым взглядом в обход ментальных барьеров опыта и мудрости.

Свою команду он регулярно обновлял, за пару недель подыскивая совершенно нового человека. Бывшие ее члены уходили, чтобы, в свою очередь, возглавить уже свои собственные подразделения. Приобретя опыт в недрах лучшей структуры уголовной полиции страны, они могли выбирать то, что дорого их сердцу, потому как перед ними после этого распахивались все двери. Рядом с ним неизменно оставалась одна лишь Лоране, доверительные отношения с которой красной нитью проходили через все последнее десятилетие.

Если Фрэнк играл роль вдохновителя и магнита, притягивающего таланты, то Лоране выступала в качестве технического директора, задавая темп и позволяя всему этому пестрому сборищу специалистов добиваться удивительных результатов.

Он натянул латексные перчатки, схватил пластиковый пакет и вытащил из него маску, снятую с лица Филиппа. Первым делом ему подумалось о ее весе. Она была гораздо тяжелее, чем казалась на первый взгляд. Почему именно – то ли ее сделали из тяжелого камня, то ли она сама была массивной, – Фрэнк сказать не мог. Он поднес ее к мощной галогенной лампе и повертел в разные стороны. Маска напоминала собой скульптуру, от которой сохранилось только лицо – простое, с выпученными, идеально симметричными глазами, тонким, прямым носом и ртом с пухлыми губами. Само его выражение определению не поддавалось. Приоткрытый рот мог означать удивление или изнеможение, в то время как большие, впалые глазницы придавали ему болезненный, безжизненный вид.

Сам камень, крапчатый и с зеленым оттенком, прорезали длинные коричневые, похожие на рубцы прожилки. Его поверхность была нежной и гладкой, без видимых неровностей или шероховатостей.

С внутренней стороны маска была тоже гладкой, вогнутой и впалой, будто в нее вдавили яйцо. В ней не было ни борозд для носа или рта, ни отверстий для глаз или ноздрей.

По бокам, в четырех местах, изготовивший ее мастер предусмотрительно оставил свободное пространство, чтобы маску можно было прибить гвоздями. Изнутри она была забрызгана обильными пятнами крови, особенно на уровне носа, который буквально был ею раздавлен. Кроме того, Фрэнк обнаружил на одинаковой высоте две пробоины – свидетельства лоботомии. Наконец, четыре отверстия, через которые маску гвоздями приколотили к лицу жертвы, обрамляли большие красные пятна.

Вокруг него воцарилась гнетущая тишина. Подняв глаза, Фрэнк увидел лица Марион, Танги и Жиля, которые внимательно следили за каждым его движением, с нетерпением ожидая, когда он подытожит факты.

– И чего вы ждете?

Троица попятилась, и лишь Марион нашла в себе храбрость подтвердить, что ими двигало любопытство.

– Ха, не чего, а кого! Мы ждем вас, патрон. И что вы на это скажете? Какие-то мысли на сей счет у вас есть?

Фрэнк опустил взгляд на маску, которую по-прежнему держал в руках, и опять посмотрел на Марион.

– Мысли, конечно, есть – это точно маска, – сделал вывод он, сопровождая свои слова едва заметной лукавой улыбкой.

А когда увидел их разочарованные физиономии, с трудом сдержал смех перед тем, как удовлетворить их любопытство. Затем положил улику, снял латексные перчатки и бросил их в стоявшую неподалеку корзину.

– Решение зачастую гораздо проще, чем кажется. За всем этим кроется тонкий расчет. Злодею известно, что нам придется снять с жертвы маску, дабы установить ее личность. Поэтому его посыл, по своей сути, должен касаться либо индивидуальности пострадавшего, либо какой-то его тайны.

В этот момент его позвал голос Лоране:

– Фрэнк, тебя ждет главный врач.

* * *

В перерывах между экологически чистым смузи, легким салатом из фруктов и овощей и кофе из только что поджаренных зерен со сливками, Эльга продумала предстоящий день, первым делом отделив мысленно важные встречи от бесполезных. Это было первое, чему она научилась, когда двенадцать лет назад начинала работать в «Майкрософте».

В общем случае встречи в недрах самой компании чаще всего служили лишь для поддержания на должном уровне самолюбия других сотрудников, в подавляющем большинстве мужчин. День обещал быть плотным, ей предстояла бесконечная, до самого вечера, череда демонстраций «я» и «сверх-„я“» коллег. Под конец ее ждала ежеквартальная личная встреча с Соней, отвечавшей в их команде за маркетинг, с которой они стали близкими подругами.

Эльга посмотрела на часы – пора было подниматься наверх, чтобы принять участие в первом собрании. Она взяла поднос, рассортировала мусор, поставила все на тележку и зашагала обратно по тому самому коридору, по которому сюда пришла. В этих коридорах, чаще всего длинных и узких, еще сохранялись последние реликты предыдущего века здания. Между открытыми пространствами, в той или иной степени осовремененными, но неизменно оторванными от своей эпохи, человек словно попадал в машину времени.

Она поднялась на третий этаж и, едва открылись автоматические двери лифта, тут же почувствовала, что там царит настоящая лихорадка.

Несмолкаемый гам, без конца сновавшие во все стороны «гуглёры», собравшаяся вокруг огромного цифрового интерактивного табло толпа окончательно пробудили ее любопытство.

Ей тут же вспомнилась загадочная фраза стройной блондинки, которую та невзначай бросила сорок пять минут назад: «Не думала, что Трамп может обладать таким творческим потенциалом…»

Она подошла к группке, сгрудившейся на лестничной площадке. Над столом склонились два типа – в одной руке смартфон, в другой карандаш и самоклеющийся цветной листочек для записей. Один входил в касту инженеров, второй – финансистов. Различия в манере одеваться позволяли с ходу определить принадлежность каждого из них, даже при первой встрече.

Они что-то царапали на клочках бумаги, попутно обращаясь к толпе, а затем повесили их – каждый со своей стороны. Дабы прочесть написанное, собравшиеся на пару секунд затаили дух.

Самые сообразительные тут же стали выкрикивать свои предпочтения, и финансиста вскоре уже облепило подавляющее большинство. Инженер здесь был изгой, их вотчина располагалась этажом ниже, и у него практически не было шансов сплотить вокруг себя единомышленников.

Какой-то коллега, присвоив себе роль модератора, встал в центре между двумя бумажками и взял слово.

– Кто за Мартена? – бросил он.

Над толпой взлетело несколько рук.

– Кто за Эдуара?

Свое одобрение выразило большинство.

Тут же вынесли вердикт, и модератор объявил победителя. Им стал Эдуар. В какой-то момент можно было даже поверить, что у Мартена был шанс.

Воспользовавшись мимолетной минутой затишья, обусловленной сменой противника, Эльга подошла к табло с прикрепленными к нему бумажками. Чтобы понять, что же, собственно, на них было написано, ей понадобилось несколько секунд.

«Robert Pattinson should not take back Kristen Stewart. She cheated on him like a dog & will do it again-just watch. He can do much better!»[10] — гласила бумажка Мартена.

На той, которую накорябал Эдуар, можно было прочесть:

«It's freezing and snowing in New York – we need global warming!»[11]

Чуть выше, бренными останками былых дуэлей, красовались предыдущие бумажки:

«Sorry losers and haters, but my I.Q. is one of the highest-and you all know it! Please don't feel so stupid or insecure, it's not your fault».[12]

Или еще:

«Happy #CincoDeMayo! The best taco bowls are made in Trump Tower Grill. I love Hispanics!»[13]

Эльга поняла, что коллеги веселились, изгоняя демонов из событий прошлой ночи. Конкурс сводился к тому, чтобы откопать самые ошеломительные и идиотские твиты нового постояльца Белого дома. Эльга улыбнулась – впервые за нынешний день в результате события планетарного масштаба.

С другой стороны, впереди замаячила проблема производительности. Эльга заглянула на страничку Трампа в «Твиттере». Счет его твитов превышал три сотни тысяч. «За этим делом они проторчат там целый день, – подумала она. – Если не до конца недели».

Глава 5

По выходе из аэропорта Каль направился к человеку в костюме, державшему табличку с его именем, который стоял в ряду вместе с другими такими же, как он. Встречавший поздоровался с ним, продемонстрировав южный акцент, взял у него ручную кладь, и они вместе направились к аэропортовской парковке.

По пути его окликнул высокий, крупный, лысый тип с зычным голосом:

– Как дела?

Тип подошел, положил ему на плечо руку и расцеловал. Подобные физические контакты, предписанные культурой, Каль ненавидел.

– А у тебя?

Не утруждая себя дружелюбным выражением лица, Каль ласково похлопал его по спине. Несколько секунд, пока продолжались объятия, он пытался вспомнить, как зовут это безымянное лицо. Они были знакомы, но вместо имени в памяти всплывало только комдир. Каль знал, что они не раз встречались, может, даже ужинали семьями. Но, если не считать типичную внешность коммерческого директора, похожего на цифрового единорога, в этой массе плоти не было ровным счетом ничего примечательного.

Каль ненавидел таких коммерсантов, не достигших даже тридцати лет, считая их стадом радостных дебилов с банковской картой с неограниченным кредитом, которых в жизни вдохновляло только одно – количество нулей в выплачиваемых им премиях. В его глазах они представляли собой основу пищевой капиталистической цепи.

– Спасибо, не жалуюсь. Не захватишь меня в Канн? А то эти козлы где-то напутали и не прислали за мной водителя.

Он говорил громко, размашисто жестикулируя, чтобы заполнить пространство и время своей пустопорожней индивидуальностью, а в одежде придерживался идеального баланса между костюмами-галстуками старого мира и шмотками хипстеров цифрового маркетинга. На нем были простые джинсы, туфли «Вестон», обтягивающая рубашка и сшитый по мерке пиджак. Дополнял картину безвкусный пояс «Гермес». Этот узнаваемый аксессуар, давно признанный необоснованно дорогим, выступал в роли атрибута, логотипа коммерсантов, признаком того, что им не зря платят такие премии.

В целом подобный нелепый наряд преследовал сразу несколько целей. Во-первых, продемонстрировать наличие у хозяина денег и подчеркнуть его благополучие, пусть даже и мнимое. Во-вторых, пролить свет на архаичность стариков, неспособных расстаться со своими костюмами, но при этом сохранить их доверие, дав понять, что со скучными шортами, футболками и шлепанцами покончено раз и навсегда. Принцип строгой дозировки при выходе на сцену – первейшее качество специалиста по продажам. Без такого таланта, по сути основополагающего, в этой сфере нельзя было продержаться десять лет.

– Разумеется, – осторожно сказал Каль.

Ничего другого он ответить не мог, и комдиру это было хорошо известно. Калю вспомнилась первая полоса «Уолл Стрит джорнел», посвященная избранию Трампа. Может, ему тоже выставить свою кандидатуру на президентских выборах, чтобы, наконец, получить возможность убрать все фильтры, сдерживавшие его ненависть к роду человеческому? Калю все еще приходилось придерживаться определенных правил. Смотреть на всех без исключения с презрением можно было только с самого верха.

Прошагав минут десять по терминалу и уличной парковке, они подошли к черному «мерседесу», которому предстояло отвезти их в центр Канна.

Комдир все говорил, говорил и говорил, рассказывая одну за другой истории о влиятельных участниках рынка. Он без перехода вываливал то всю подноготную крупного контракта, который удалось заключить благодаря щедрому вознаграждению посреднику, то разглагольствовал о последней травле, устроенной им в социальных сетях с помощью узкого круга приятелей, рекламщиков, журналистов и просто идиотов нового мира, называя их «лигой», при том что те, разумеется, делали это только ради хохмы.

Когда они вместе устроились на заднем сиденьи черного седана, Каль тут же вытащил ноутбук, чтобы продолжить начатую в самолете работу. Он чувствовал, что комдир время от времени бросает на его экран мимолетные взгляды. Сбоку, с места, где он сидел, он не мог разглядеть, чем же, собственно, занимается сосед. Монитор Каля покрывала защитная пленка, благодаря которой видеть его можно было, только сидя прямо перед ним. Древняя, но в то же время практичная мера, когда приходилось использовать места общего пользования в качестве дополнения к личному кабинету.

Поскольку за несколько минут до этого комдир упомянул, что ныне руководит продажами французского филиала «Фейсбука», Каль решил воспользоваться своей властью над ним, чтобы в следующие полчаса проанализировать доходы, которые его команде в последние месяцы принесло сотрудничество с гигантом из Пало-Алто.

В первом полугодии они намеревались вложить в рекламные кампании через «Фейсбук» двадцать миллионов долларов – четверть на создание восторженных откликов мнимых клиентов и управление сообществом, а оставшиеся три четверти на платное продвижение мнений потребителей, как подлинных, так и заказных. Если эти кампании достигнут КПЗ, то есть ключевых показателей эффективности, то во втором полугодии директриса его департамента социальных сетей планировала утроить эту цифру.

– А что ты думаешь о тех инструментах, которые мы на данный момент задействовали для продвижения новых линеек товаров для мужчин?

Осознав, что Каль обращается к нему, комдир буквально подпрыгнул, повернулся к нему и наткнулся на стальной взгляд, проникавший в самую душу.

– Вчера утром я как раз подбивал баланс с Матиасом, – произнес он голосом, в котором вдруг послышалось куда больше солидности. – Это ваш коммерческий представитель. Прибыли твоей команды очень даже неплохи, что же касается нас, то наши показатели выше ожидаемых. В первые три недели мы двигались на ощупь, пытаясь определить оптимальную конфигурацию сегментов, но теперь попали в самую десятку. Все наши усилия сосредоточены на зонах крупных городов и лишь на дюжине персон.

В маркетинге термин «персона» означает воображаемого персонажа, представляющего строго определенную целевую группу. Персона служит для описания индивидуальности этого персонажа, его жизненных и потребительских привычек, позволяя определить инструменты цифровой рекламы, наиболее подходящие для него и, как следствие, для всех, кто с ним ассоциируется. Одним словом, что-то вроде карикатуры на живого человека, необходимой для точного определения целевой категории потребителей.

– Мне нужен список персон, как результативных, так и нет, равно как и анализ их эффективности.

– Твои люди каждый день получают наши доклады.

– Ты меня не понял, – властно ответил Каль. – Мне нужен анализ твоих инженеров, тех, кто создает ваши алгоритмы. Я хочу понять, почему эта целевая аудитория реагирует на наши инструменты, а та нет. Мне надо знать, как этот черный ящик функционирует изнутри.

Несколько мгновений комдир пытался подобрать правильные слова. Каль вырвал его из зоны комфорта.

Техника отнюдь не была его стихией – он подписывал контракты, чтобы покупать ненужные и кошмарно дорогие пояса.

– Мне нужно сделать запрос, тогда они ответят тебе быстро.

– Хорошо. Кроме того, я хочу пересмотреть наше рамочное соглашение. Вскоре мы выйдем на девятизначные показатели деловой активности, а это предполагает ряд дополнительных условий.

Комдир тут же понял, куда клонит Каль. Негласные правила игры были предельно просты. Руководители агентств, соцсетей, средств массовой информации и крупных торговых марок каждый год заключали рамочные соглашения, подразумевающие щедрые премии, не учитываемые в основном контракте. Пирог получал тот, кто предлагал самый высокий из этих скрытых бонусов, – независимо от подлинной эффективности используемых впоследствии рекламных инструментов. В общем случае он представлял порядка двадцати пяти процентов от общей стоимости контракта.

И когда тот исчислялся десятками миллионов евро, это уже составляло кругленькую сумму.

– Ну конечно, – ответил он, – вот увидишь, я пришлю предложение, от которого ты не сможешь отказаться. У нас клиент – король, и тебе это прекрасно известно.

К коммерсантам Каль питал отвращение, но они хоть и были идиоты, но пользу в их деле все же приносили. Манипулировать ими было не сложнее, чем ослом с помощью морковки, к тому же, с их помощью он пополнял на старость несколько офшорных счетов.

Комдир явно любовался собой. В соответствии со шкалой его ценностей он только что с блеском провел разговор, еще раз доказав свою принадлежность к расе победителей и гениальных переговорщиков, которые не зря получают свое заоблачное вознаграждение.

К тому же Калю подумалось, что этот Комдир не так уж неприятен. Да, он обладал зычным голосом и не был особо хитер, но при этом выступал в ипостаси идеального знаменосца поколения Трампа.

Бабло, бабло и еще раз бабло, а все остальное как-нибудь приложится! Под конец поездки он с той же скоростью, что и в начале, выдал новую велеречивую порцию похабных обывательских историй. Отношение к фигурировавшим в них женщинам определялось исключительно размером их банковского счета.

– Вот, глянь, – сказал он, с лучезарной улыбкой тыча свой смартфон.

На экране красовался фотомонтаж с изображением двух свиней, совокуплявшихся в позе, унизительной даже для нежвачных парнокопытных. Вместо голов животным довольно топорно приставили человеческие лица. Добиваясь подобного результата, кто-то явно стремился смешать с грязью тех, кому они принадлежали.

– Здорово, правда? – сказал он, звучно захохотав. – Это одна сучка из «Пюблиси» со своим дружком. Когда она обгадила мне одну кампанию, я навел кое-какие справки, и ее родители, представь себе, оказались добрыми католиками, выступающими с непримиримых, консервативных позиций. Она скрывала от них, что уже целых три года встречалась с марокканцем. Я повел дело так, чтобы семья узнала об этом из социальных сетей, выложив это небольшое, снятое в самый интересный момент видео.

Он от души расхохотался, гордый проявлением своей креативности, желая убедиться, что на подконтрольной ему территории все знают, кто хищник, а кто добыча. Об этой «лиге» Каль уже слышал. Свора злобных псов, находивших удовольствие в травле избранных жертв в социальных сетях, для собственного удобства неизменно скрывавшаяся за левыми аккаунтами.

Каль оценил момент по достоинству и засмеялся ледяным смехом.

Глава 6

– Главный врач ждет тебя в здании напротив, в девятой палате, – сказала Лоране, махнув рукой на северное крыло. – Жиль обнаружил вход, которым преступник воспользовался, чтобы войти сюда, а потом ускользнуть. Подвал этой больницы дырявый, как швейцарский сыр, из него можно попасть как в канализационные коллекторы, так и в катакомбы. На чугунной плите, преграждающей вход в одну из таких галерей, расположенной под пристройкой Бенжамена Балля, обнаружены свежие следы взлома.

– А дальше в этих галереях Жиль никаких следов не нашел?

– Для сбора данных мы запустили дрон, но пока ничего нового.

– Понятно. Позвони в парижскую мэрию и запроси у них здешние планы. А я пойду поговорю с главным врачом.

Фрэнк направился в отделение нейрофизиологии. От чертового здания, где нашли Сильву, его отделяли каких-то несколько метров. Жертву поместили в послеоперационную палату, где можно было лечить пациентов, перенесших хирургическую операцию на мозге. На докторе Рюзеке, главном враче неврологического отделения, был традиционный белый халат. Когда Фрэнк вошел в палату, он как раз разглядывал компьютерные томограммы.

В помещении располагалось внушительное количество самых разнообразных экранов, пультов управления, машин и труб. Вся эта аппаратура была подключена к Сильве для поддержания жизненных функций. «Машина спасения жизни», – подумал Фрэнк. Теперь Сильва представлял собой что-то вроде андроида, Робокопа, только без «копа» и привинченной к телу пластинки со словом «универсальная модель».

– Здравствуйте, комиссар.

Фрэнк пожал доктору Рюзеку руку. У того был тихий и более приветливый по сравнению с большинством других врачей голос – его, вероятно, смягчало сочувствие, столь необходимое в заведении, специализирующемся на лечении душевных расстройств.

– Прошу прощения, что реквизировал у вас несколько помещений, доктор, но они нужны нам, чтобы как можно быстрее продвинуться вперед.

– Это вполне естественно, комиссар, мы здесь для того, чтобы облегчить эту работу.

Фрэнк повернулся к Филиппу Сильве, внимательно оглядел его истерзанное тело и распухшее от побоев лицо.

У того под глазами залегли фиолетовые круги, по которым можно было понять, насколько жестокому насилию его подвергли. Несмотря на паутину трубок, закрывавших половину лица, явственно виднелись два пятна высохшей крови по обе стороны переносицы и четыре других в тех местах, где к голове гвоздями прибили маску – два над ушами и еще два под ними.

Правую руку ему отняли чуть выше локтя. На грудной клетке между ребрами виднелись многочисленные порезы. Не отводя от тела глаз, Фрэнк обратился к доктору Рюзеку и спросил:

– Что вы можете сообщить о его состоянии?

Врач ответил не сразу. Он обогнул койку и подошел к небольшому передвижному столику, заваленному бумагами. Взял несколько листков, за пару секунд пробежал их глазами и значительно посмотрел на комиссара:

– Я начну с фактов, установленных по телу жертвы. Ему нанесли тяжкие телесные повреждения в четырех разных местах. И начали наверняка с металлического штыря, загоняя его между ребер, возможно, с помощью небольшого электроперфоратора. Диаметр сверла составил от одного до полутора миллиметров, глубина ран – пять-семь сантиметров. Таких ран мы насчитали двадцать семь, они разбросаны по всей грудной клетке без какой-то определенной системы.

Доктор на миг умолк, желая подчеркнуть значимость своих слов.

– Раны поверхностны, даже если учесть, что в нескольких местах задеты легкие. С другой стороны, должен заметить, что межреберные боли чрезвычайно мучительны. Его явно пытали. Воздействуя на этот участок тела, всегда преследуют цель заставить страдать, но не покалечить и не убить.

Фрэнк как можно ближе склонился над ранами на торсе Сильвы. По виду они в точности напоминали повреждения от толстой иглы. Каждое пятнышко высохшей крови окружала тоненькая красная кайма от воспаления, вызванного инородным телом. Фрэнк выпрямился и попытался определить в их расположении какой-нибудь порядок. Подобно ребенку, который безоблачной ночью смотрит в небо, он мысленно соединял точки между собой, пытаясь сложить из них буквы, узоры или знаки. Ничего. Ни формы, ни заранее определенного посыла. Ближе к концу дня эту гипотезу подтвердит и цифровой анализ снимков.

– Что еще? – спросил Фрэнк.

Подойдя к краю кровати, доктор Рюзек откинул одеяло и простыню. Ноги жертвы внизу были плотно закутаны в бинты. Врач протянул Фрэнку сделанные перед перевязкой фотографии, на которых можно было увидеть, что под ними скрывалось.

Ступни Филиппа Сильвы пребывали в ужасном состоянии – жуткое месиво плоти, раздавленных мышц и раздробленных костей. Снимков, снятых как общим, так и крупным планом, было много, благодаря чему источник повреждений прослеживался совершенно отчетливо, причем диаметр сделанных сверлом отверстий казался больше, чем на грудной клетке. Пока доктор Рюзек приводил ему клиническое описание, Фрэнк поднес отпечатки к глазам, желая рассмотреть их во всех подробностях.

– После этого преступник занялся ногами, прибегнув к той же технике, что и на груди. Проще говоря, он просверлил в нескольких местах перфоратором ноги. Однако диаметр здесь был гораздо больше, почти целый сантиметр. Большинство отверстий сквозные. Десять ран на правой ноге и восемь на левой. Повреждения на каждой ноге очень и очень серьезные, раздроблены кости и порваны сухожилия.

– Я полагаю, что здесь он тоже мучился от невыносимой боли? – спросил для проформы Фрэнк.

Доктор Рюзек на несколько секунд оставил его вопрос без ответа, затем посмотрел комиссару прямо в глаза.

– Да, в этом можно не сомневаться.

На несколько мгновений мужчина в халате сбросил с себя маску профессионала, и Фрэнку показалось, что на его лице отразилось живейшее волнение. Опыт и отстраненный взгляд на вещи так и не сделали его вконец бесчувственным. Комиссару и самому с большим трудом удавалось сохранять бесстрастность.

– Как вы смогли определить, что сначала раны были нанесены в районе грудной клетки и только потом на ногах? – спросил он.

– По свертываемости крови и развитию воспалительных процессов, – продолжал Рюзек, – ему сначала просверлили грудную клетку, через несколько часов ноги, а потом отрезали руки и гениталии.

– Это дает нам хоть какие-то представления о том, как долго его пытали?

– Я бы предположил, от шести до десяти часов.

Доктор Рюзек подошел к левой стороне кровати и показал на внушительную повязку на культе, оставшейся от правой руки Сильвы.

– Преступник отнял ему руку чуть выше локтя. За один заход, причем электрической пилой. Модель наверняка сродни той, которой мы пользуемся в операционном блоке. Затем наложил жгут, иначе жертва истекла бы кровью. Этот извращенец позаботился о том, чтобы его не убить.

– Жертва была в сознании?

– У нас нет данных, позволяющих думать иначе.

– А вы сами как считаете?

– С учетом всего остального я бы сказал, что в сознании, хотя это лишь мое личное мнение.

– Что навело вас на мысль об электрической пиле?

Рюзек заглянул в бумаги у себя в руках, через несколько секунд вытащил из пачки результаты соответствующих анализов и протянул их Фрэнку. На листе красовались увеличенное изображение поверхности раны и кость, выглядывавшая из-под рассеченной плоти.

– Здесь можно заметить, что плоть несколько разворочена, в то время как кость отрезана чисто и ровно. Подобное характерно для электрической пилы. – Рюзек вновь направился к бумагам, которыми был завален передвижной столик. – Вот эти снимки сделаны в области гениталий.

– А здесь преступник каким образом поступил? – спросил Фрэнк.

– Наверняка орудовал охотничьим ножом. Лезвие остро отточенное, длиной сантиметров двадцать, жесты уверенные, как и во всем остальном, что касается пыток.

– А как насчет маски?

– Здесь я мало что могу сказать, разве что он, дабы ее прибить, воспользовался тем же самым перфоратором, опять же следя за тем, чтобы не нанести смертельных ран, для чего ему понадобилась весьма примечательная точность.

– Думаю, доктор, я увидел достаточно, – сказал на это Фрэнк, – или у вас есть еще какие-то важные детали, о которых вы мне не рассказали?

– Нет, больше ничего.

«Пила… перфоратор… охотничий нож… – прошептал Фрэнк. – Если не считать последнего, считающегося традиционным холодным оружием, то выбор инструментов выглядит нетипичным».

Для профессионала слишком уж расчетливо и к тому же явный перебор. Место, образ действий, пытки, инструменты, маска – все эти элементы, с одной стороны, представляли собой признак большого мастерства, с другой – свидетельствовали о жестокости, присущей разве что сумасшедшему.

– Как по-вашему, чтобы ампутировать руку и отрезать гениталии, но при этом оставить человека в живых, глубокие медицинские познания требуются?

Перед тем как ответить, доктор Рюзек протяжно вздохнул:

– Нет, я бы не сказал, что для этого необходимы основательные познания в медицине. Это довольно просто. С другой стороны, я не думаю, что преступник проделывал подобное впервые. Слишком уж все у него чисто, как у настоящего мастера своего дела. Он прочно наложил жгут, чтобы жертва не истекла кровью. Так что чем-то подобным он занимался и раньше – ему известно, как все делать, чтобы не убить.

Фрэнк повернулся к Сильве.

– А под занавес этих жутких пыток он, стало быть, провел лоботомию, так?

– Совершенно верно, – согласился врач.

Мужчины встали в изголовье кровати, по обе стороны от нее, чтобы внимательно рассмотреть следы, оставленные на голове Сильвы этой последней гнусностью.

– Ее злодей тоже провел перфоратором, того же диаметра, которым воспользовался для грудной клетки. Причем воспользовался трансорбитальным методом, то есть вонзал сверло на уровне слезных мешков глаз и направлял его в середину черепа. Как и в случае с ампутацией, он точно знал, что делает. Повреждения жертвы необратимы. Это не лечится. С разрушениями участков мозга сделать уже ничего нельзя.

– А с отверстиями, чтобы прибить маску, та же самая история?

– Нет, там они носят поверхностный характер – злодей позаботился о том, чтобы просверлить череп, но при этом не задеть мозг.

– И в чем же будут заключаться последствия?

– В глубинных изменениях поведения жертвы. Преступник поставил перед собой цель уничтожить часть корки, расположенной во фронтальной доле мозга. Данная зона не относится к категории жизненно важных, но именно она, в значительной степени, несет ответственность за многочисленные составляющие человеческого поведения, управляя не только речью, либидо и способностью выносить суждения, но также памятью и социальными навыками жизни в обществе. К тому же это еще и центр ряда двигательных функций. В случае с месье Сильвой мы узнаем это, только когда он придет в себя. Чтобы обобщить, скажу так: фронтальные зоны, непосредственно затронутые операцией, участвуют в формировании глобального поведения пациента, в его координации, в способности к самоконтролю.

– И давно подобные варварские действия запрещены?

Доктор Рюзек улыбнулся едва заметной улыбкой, резко контрастировавшей с разговором, который они до этого вели.

– А кто вам сказал, что они запрещены? – с вызовом сказал он.

– Что? Ничего не понимаю.

– Французское законодательство не запрещает лоботомию. Да, сегодня ее действительно больше не применяют, считая, как вы справедливо выразились, «варварским действием», влекущим за собой непредсказуемые, пагубные последствия, но у нас нет закона, который в явном виде налагал бы на нее запрет.

– Я думал, что такие операции давно стали историей.

– В последний раз во Франции официально к ней прибегли в 1986 году, хотя она до сих пор в ходу в ряде европейских стран, таких как Швеция, Испания или Бельгия, а также в некоторых штатах США, равно как в развивающихся государствах.

– Вы хотите сказать, что наш преступник мог обучиться этой методике во Франции или в Европе?

– Насчет Франции, не думаю, разве что в теории. А в Европе или где-то еще, вполне возможно.

Фрэнк умолк. Чтобы собрать в кучу и рассортировать всю полученную только что информацию, ему требовалось несколько секунд. Перебивать его доктор Рюзек не посмел. Через мгновение комиссар заговорил вновь:

– В каком он состоянии?

– Пока я не могу ответить на ваш вопрос. Поражения представляются серьезными, и он вряд ли сможет вам когда-либо рассказать, что пережил. Человек, которого вы сейчас видите перед собой, больше не Филипп Сильва. Его поведение, индивидуальность, разум разрушены навсегда. И даже если он, придя в себя, сообщит вам какие-нибудь сведения о совершенном на него нападении, вы никогда не сможете оценить их достоверность.

– Как по-вашему, он скоро очнется?

– Не раньше, чем через несколько дней, которые понадобятся нам, чтобы полностью его стабилизировать. Потом мы потратим несколько недель, пытаясь понять, в каком он находится состоянии. На вашем месте, комиссар, я не рассчитывал бы на его свидетельства.

– Благодарю вас, доктор. И пожалуйста, держите меня в курсе его состояния, немедленно сообщая о любых его изменениях.

Мужчины пожали друг другу руки, возникшее между ними взаимное уважение можно было чуть ли не потрогать руками. После ухода доктора Рюзека Фрэнк еще ненадолго задержался в палате. Его охватил ужас. Сострадание подтолкнуло комиссара представить себя в шкуре жертвы. Когда он подумал, что его тоже могли вот так крушить и уничтожать, как телом, так и духом, у него в жилах застыла кровь. Фрэнка редко что-то выбивало из колеи, но сегодняшний день как раз стал таким исключением.

Ему не давали покоя несколько моментов. Для начала сам акт агрессии. Подобная безудержная жестокость всегда приводила к смерти. Здесь же преступник позаботился о том, чтобы сохранить Сильве жизнь, но при этом навсегда изменить ее до неузнаваемости. Тем самым он будто хотел сказать, что в его глазах тот собой представлял. К жертве он демонстрировал глубинную ненависть. Еще больше эту мысль укрепляла маска – в качестве инструмента, позволяющего скрыть, каким человеком был Сильва или же каким стал в результате пыток. Смысл данного посыла Фрэнку надо было понять как можно быстрее. Злодей, стоявший за этим преступлением, не хуже художника выражал все, что первородное чувство его гнева могло набросать на холсте. Наконец, инструменты, которыми он воспользовался, чтобы изуродовать жертву. Перфоратор и, главное, электрическая пила – два предмета, редко фигурирующие в делах по убийствам или причинению тяжких телесных повреждений. Где хрестоматийное огнестрельное оружие, яды, клюшки для гольфа? Где, наконец, американские кулаки? Конечно же, присутствовал нож, которым жертве отрезали гениталии, но куда девать все остальное? Фрэнк пытался представить себе последовательный план действий. Его руки повторяли движения человека, орудующего этими инструментами, чтобы нанести аналогичные раны. Здесь требовалась твердая рука. Да и потом, не надо забывать и о месте преступления, совершенного в медицинском центре Святой Анны. Это, конечно же, символ, только вот что с его помощью хотел сказать злодей? На данном этапе понять трудно. Это может быть каким-то образом связано с жертвой или с самим злодеем. Может, целью преступника было психическое состояние Сильвы? Откуда ему было известно об этом заброшенном крыле? Он здесь лечился? Навещал кого-то из близких? Может, родных?

Отвечать на все эти вопросы было слишком рано. Тем не менее Фрэнк чувствовал, что выбор больницы Святой Анны, как и выбор инструментов или вида агрессии, представлял собой один из фрагментов образа действий злодея.

Касательно места совершения преступления Фрэнк понял еще один момент. Когда человека засасывает спираль насилия или убийства, он обязательно, сам того не сознавая, хаотично оставляет после себя следы. И отсутствие таковых в данном случае свидетельствовало о том, что для него это далеко не первый подобный опыт. Нынешнее расследование начиналось с весьма необычного противоречия. С одной стороны, в нем присутствовали многочисленные символические элементы и иррациональная жестокость, с другой – профессионализм и редкая бесстрастность. Но так или иначе вырисовывался весьма очевидный факт: преступник свою жертву знал.

К незнакомцу столь яростную ненависть питать никто не будет. Каждое увечье преследовало вполне определенную цель, но так, чтобы не убить. У палача наверняка имелся план, он не действовал по воле обстоятельств или импульса. Инструменты проливали свет на его опыт и медицинские познания. А заодно и на решимость, которую он проявил. Больница Святой Анны в качестве места совершения преступления предполагала, что преступник, срежиссировав свои поступки, пытался оставить некий посыл, способный произвести немалое впечатление. Очень даже возможно, что нынешний случай нанесения тяжких телесных повреждений – это только начало.

Покинув палату Филиппа Сильвы, Фрэнк направился в «Мистери-Машину». Когда он шагал по коридорам нейрофизиологического отделения, его поразила разница между ними и тем помещением, где обнаружили Сильву, хотя их отделяло всего несколько метров. Здесь все было новеньким, ухоженным, обезличенным и применимым к любой другой больнице. Что касается того здания, то оно прекрасно подошло бы для съемок фильма ужасов 70-х годов – повсюду паутина, грязь, пыль и злобные тени. Когда Фрэнк залез в автомобиль, его команда собралась практически в полном составе – наперебой обсуждала различные элементы, собранные ее членами. Он вкратце передал им разговор с доктором Рюзеком и в двух словах обобщил свои собственные мысли.

– Он точно знает, что делает, и заниматься такими вещами ему не впервой. Танги, ты первым делом сосредоточишься на поиске элементов, сходных с другими делами, как прошлыми, так и настоящими. Он уже что-то подобное проделывал, а если учесть его склонность к режиссуре, то в прошлом наверняка отыщется аналогичное преступление. Провести взаимосвязи с другими делами для нас сейчас приоритет номер один.

– Будет сделано, патрон.

– Я еду на набережную Орфевр ввести в курс дела шефа. Через полчаса пришлите мне обобщенные результаты, когда я его увижу, мне понадобятся ключевые элементы, – сказал Фрэнк и вышел из передвижной лаборатории.

Затем поглядел по сторонам. В организованном хаосе места преступления всегда оставалось что-то необъяснимое. Машины, ограждение, полицейские, свет, суматоха, шум – все это выглядело анархией, не подвластной никакому контролю и напрочь лишенной смысла. Фрэнка эта лихорадка, в которой он черпал энергию, всегда бодрила. Он сел в черный седан, врубил на полную мощность сирены и поехал на набережную Орфевр, 36. Их пронзительный вой разметал в клочья искусственное оцепенение, окутывавшее медицинский центр. В своих палатах, обитых изнутри мягким материалом, его услышали умалишенные. Где-то затаился жестокий зверь.

Глава 7

Каль прошел по узкому понтонному мостику, ведущему к яхте, которую его компания арендовала на время проведения фестиваля. Яхта входила в набор атрибутов, обязательных для корпораций, желающих укрепить свое влияние.

В итоге Каль посчитал долгом чести взять одну из самых красивых и, как следствие, дорогих.

Он прошел в кают-компанию на корме, представлявшую собой просторное помещение с удобными диванами вдоль стен. Каль любил сочетание различных материалов. Жизненно важные элементы – сталь, все остальное – тиковое дерево. Для нынешней эпохи метафора показалась ему весьма интересной.

Длина «Ривьеры» составляла шестьдесят метров, на ней имелись три палубы, шесть кают роскошной планировки, бассейн, зал для занятий фитнесом и экипаж из пятнадцати человек, способный устроить праздник на сотню приглашенных. Рабочий инструмент, конечно же, затратный, обходящийся в сто шестьдесят тысяч евро в день, но быстро окупающийся за счет эготической прибыли. Каль присоединился к своей команде, которая уже вовсю трудилась на средней палубе, отведенной для встреч во время Международного фестиваля рекламы, на проведение которого отводилось семьдесят два часа.

Их цель сводилась к организации переговоров с крупными агентствами и партнерами, чтобы окончательно доработать и подписать договора, которые определят структуру последующих месяцев, а в некоторых случаях и лет. Являясь клиентами, Каль и его подчиненные выступали с позиций силы. В рекламном бизнесе он слыл влиятельным лицом. Компания, на которую он работал, продавала по всему миру косметику и обладала более чем миллиардной клиентурой. Под его началом работали несколько сот человек, он располагал годовым бюджетом четыре миллиарда долларов. Свою власть он употреблял на то, чтобы сажать на трон или свергать королей медийных агентств, взращивать или рубить на корню стартапы в сфере цифровых технологий, способствовать карьерному росту сотрудников или блокировать любые их попытки подняться наверх. Каль был императором, которым двигала неутолимая жажда отомстить миру, завоеванному им в муках и страданиях.

Обратившись к одному из безымянных сотрудников, он приказал принести ему программу мероприятий. Затем устроился в клубном кресле, велел принести ему смузи с салатом «Цезарь» и внимательно ознакомился с документом, не упустив ни строчки. Следующие несколько часов ему предстояло потратить на презентации, на его работодателя и, что еще важнее, на самого себя. Конкретные сделки заключались несколькими иерархическими этажами ниже. Чтобы провести с пользой время, ему надо было встретиться с влиятельными ныне участниками рынка, в первую очередь американцами и китайцами. В контрагенте его всегда интересовали две вещи: аристократический титул и сфера, которой он руководил, или, для непосвященных, должность и название компании. Вся подготовка впоследствии поручалась анонимам.

Он вытащил стило и стал обводить им на планшете встречи, которые следовало провести, аннулировать или добавить в список. А на полях делал пометки касательно необходимых ему личных сведений о будущих собеседниках. Карьера в профессии, личная жизнь, хобби, привычки в еде и манере одеваться. Вся разница была в деталях, и, когда Каль обладал всей полнотой информации о намеченной жертве, первая встреча с ней никогда не оборачивалась неудачей. За несколько минут грядущие два дня были распланированы не хуже «Тетриса». Каль мастерски распоряжался своим временем – оружием, которое ему пришлось очень рано научиться оттачивать. Каких-то элементов еще не хватало, но в целом он был доволен результатом. Затем он отдал планшет проходившему неподалеку коллеге. Может, тому самому, который его принес, может, другому. Этого он уже не помнил.

– Через час мне понадобится последняя сводка.

– Хорошо, месье Доу.

Коллега, одетый в безупречный костюм, был молод, ему еще не исполнилось и тридцати. Судя по всему, он нервничал, у него дрожала складка в правом уголке губ. Ему очень хотелось произвести приятное впечатление. Первые годы в профессии в значительной степени определяли всю его дальнейшую карьеру. Он наверняка надеялся доставить Калю удовольствие, а потом, через пару-тройку лет, обратиться к нему за помощью, чтобы продвинуться в компании и подняться по общественной лестнице. Что касается самого Каля, то он был хищник, король, восседавший на самой вершине горы и властвовавший над собственной экосистемой. Как и в царстве зверей, хищник редко проявлял заботу о нежных травоядных и уж тем более о самых слабых – старых особях и детенышах.

– Мне кажется, вы волнуетесь. Боитесь, что задача окажется вам не по плечу?

– Нет, месье, я ничуть не волнуюсь. Все будет сделано в срок.

– Что-то я не вижу в вашем поведении уверенности. Если хотите в один прекрасный день сделать что-то еще, вам придется его изменить.

– Слушаюсь, месье Доу, можете на меня положиться.

– Пока я не представляю, как можно положиться на такого человека, как вы. Впрочем, там будет видно.

Каль махнул ему рукой, давая понять, что он может идти. А потом вспомнил, что ему предстояла встреча с человеком, которому действительно можно доверять: с его новой личной помощницей.

– А где у нас новенькая? – бросил он, когда коллега с досадой на лице уже повернулся, чтобы уйти.

– Новенькая, месье?

– Да, где она?

– Прошу меня простить, месье Доу, но я не знаю никаких новеньких.

– Опять вы за свое. Повторяю – у меня такое ощущение, что вы явно не на высоте.

– Я сейчас все узнаю, господин Доу.

Молодой человек побагровел. Его будущее таяло на глазах – вместе с гордостью. Он поспешил к остальным членам команды, а через несколько минут вернулся к Калю.

– Она, месье, координирует с организаторами ваше вечернее выступление.

– Отлично. И как она?

– Что вы, простите, сказали?

Каль впервые за все время посмотрел анониму в глаза и улыбнулся высокомерной улыбкой:

– Если еще хоть раз попросите меня повторить сказанное, я и в самом деле решу, что ваша компетентность не соответствует занимаемой должности.

– Э-э-э… Я бы сказал, что она юна и в своем деле, судя по всему, сведуща.

– Велите ей явиться ко мне в восемнадцать часов.

– Слушаюсь, месье Доу, сию же минуту.

Важные на сегодняшний день дела Каль закончил, все остальное будет сделано на автопилоте. Каждая встреча будет напоминать собой компьютерную операцию «копировать – вставить». Когда ты по отношению ко всем выступаешь в роли клиента, задача не составляет особого труда. Бегло просмотрев почту, он увидел два электронных письма, присланных заведующим канцелярией. Они касались бюджетных вопросов на второе полугодие и подлежали передаче президенту группы. Каль их тотчас же перешлет, тщательно удалив любые упоминания о подчиненном.

Он посмотрел на часы, до того, как отправляться в Дворец Конгрессов на общее собрание, посвященное открытию фестиваля, у него еще оставалось сорок пять минут. Каль заказал эспрессо, по возможности колумбийский, взошел на верхнюю палубу и сел за небольшой столик, с которого открывался вид на море. Подъем наверх принес ему облегчение. В своем вечном, незыблемом движении море напоминало утопистам, что ни одна плотина не может держаться вечно. Как океан в один прекрасный день поглощает побережье, так и сильный в конечном счете всегда одерживает победу. Рядом, прилепившись друг к другу бортами, стояло на якоре еще десятка три яхт. Слева, на таком же суденышке, как у него, о чем-то оживленно беседовали заместитель гендиректора «Фейсбука» по производственным вопросам и распорядительница МВФ. Момент был самый что ни на есть пикантный. Они сидели на противоположных концах стола, а между ними застыла целая толпа помощников и помощниц, ловивших, казалось, каждую модуляцию их голоса.

За двадцать лет родился новый мир, теперь крушивший все, что попадалось ему на пути. Что же случилось со стариками? Еще вчера движимая амбициями звезда офиса приходила на работу раньше всех, а уходила позже, причем ее личная и семейная жизнь не выходила за рамки статистической погрешности. Она добросовестно ждала, чтобы одну за другой преодолевать ступеньки карьерной лестницы, вплоть до места за столом правления компании. Современная же звезда жила на берегу озера или на окраине лесного массива, продавала свободное время работы своего мозга, выполняя возложенную на нее миссию, и ни за что на свете не соглашалась покидать привычную жизненную среду, чтобы отправиться в джунгли офисных небоскребов.

Каль принадлежал к обоим этим мирам. Дорожа жесткостью и общественным расслоением старого, он вместе с тем пользовался непомерным могуществом, которым его наделял новый. Нервным, неконтролируемым движением он почесал правой рукой шрам. Всего их было четыре – небольших, выстроившихся по абсциссе бугорков, которые он имел обыкновение скрести каждый раз, когда уносился мыслями далекодалеко.

Этот след ему оставила вилка – в первый же день по прибытии в сиротский приют. Буквально через несколько часов после того, как по требованию нотариуса, которого его покойный отец сделал своим душеприказчиком, отвез туда старый садовник. Толстяк носил совсем крохотные очки, писать ему в любых обстоятельствах приходилось мокрыми от пота руками. Каль до сих пор помнил, как вскрыли завещание и стали читать непонятные фразы. Толстяк с потными руками не потрудился перевести их на понятный ребенку язык. Первейшим следствием стало помещение Каля в сиротский приют. После скоропостижной кончины отца у него не осталось в живых никого из близких. По крайней мере таких, о которых кто-нибудь что-то знал. Мать, на момент его рождения едва достигшая совершеннолетия, исчезла через несколько дней после его появления на свет. Отец говорил, что искал ее, но тщетно. Она ни разу не позвонила Калю и не прислала письма, чтобы объяснить этот жест. Отец, рассвирепев от ненависти к ней, уничтожил все фотографии матери, так что теперь Каль даже не мог вспомнить ее лица. Кроме родителя, человека безудержного и одержимого маниакальными идеями, у него никого не было. Именно из-за характера он и оставил распоряжения на тот случай, если его унесет внезапная смерть. Одно из них касалось выбора сиротского приюта, способного дать его единственному ребенку необходимое образование. Тот представлял собой дом католического священника, по виду напоминавший поместье, и принадлежал конфедерации ораторианцев, священники которой заправляли в нем железной рукой, прикрываясь допотопными педагогическими наставлениями. Отец заранее предпринял все положенные в таких случаях демарши, хотя был еще молод, ничем не болел и, конечно же, понятия не имел о несчастном случае, которому предстояло унести его несколько лет спустя. Даже в смерти он настолько эффективно контролировал события, что едва его гроб коснулся дна ямы, как старый садовник побросал в чемодан немногочисленные вещи, которые мог взять с собой Каль, и отвез его в приют, где ему предстояло провести следующие двенадцать лет в ожидании совершеннолетия, ставшего настоящим избавлением.

В первый же день, за ужином, ему показали его место, которое он сохранил за собой до самого конца. Оно располагалось в самом конце длинного стола, с каждой стороны которого сидели пятеро ребят. Всего в столовой таких столов насчитывалось десятка два. Толкая перед собой тележку, монашка раздавала большие подносы, которые сироты передавали из рук в руки, попутно накладывая себе еду. Уже здесь общественные касты постепенно приобретали форму. Самые лакомые куски себе забирали сильные, потом еда переходила к тем, кто находился на ступеньку ниже их, и так далее, вплоть до слабаков и козлов отпущения.

В тот вечер Каль узнал, что его определили в слабаки. Когда он протянул руку, чтобы взять поднос с овощами, ему в предплечье с силой вонзилась вилка. Его молнией пронзила боль, но в первый момент он даже не закричал, будто загипнотизированный куском металла, торчавшим прямо из его плоти.

– Ну ты, недоумок, перед тем как накладывать себе, дождись, когда наедятся другие, – шепнул ему на ухо парень из касты сильных. – Мы знаем, кто ты, знаем, кем был твой отец, и уж поверь мне на слово – тебе здесь точно устроят веселую жизнь.

Когда Каль заорал, его отвели в медпункт. В один день он похоронил отца и почувствовал, что стал внутри меняться. Его жизнь, его личность, само его имя претерпевали жизненно важные изменения. Маленький мальчик, если хотел выжить, должен был исчезнуть.

Каль перестал тереть четыре небольших, чудовищных бугорка на коже. Они хотели, чтобы он рассказал о своем жизненном пути, о том, как он достиг своего нынешнего положения. Ну что же, отлично, он продемонстрирует им свое видение мира.

Глава 8

Эльга схватила ноутбук и направилась в небольшую кабинку видеоконференций на четвертом этаже, в просторечии именуемую «ви-подом».

Петушиных боев и завтрака ей явно не хватило, чтобы переварить избрание на президентский пост апельсина в желтом парике. В итоге она, не пожелав больше наблюдать войну самоклеющихся цветных листочков для записей, оказывавшую тот же эффект, что и слабительное, позволила себе завернуть на кухню.

Для нее это стало одной из укоренившихся привычек. Неудачный день, затянувшееся, скучное собрание, недовольный клиент, досада, когда маленькая, а когда и большая, – все это служило идеальным оправданием бодрящей кражи. Цель неизменно находилась на втором этаже, в сердце инженерного вертепа. Этот запретный город, расположившийся в самом центре как здания, так и внимания, таил в себе эпикурейское сокровище. План действий Эльга знала назубок. Сначала воспользоваться южной лестницей. На втором этаже пересечь первую площадку, глядя куда-то вдаль с видом «девушки-которая-торопится-на-собрание-и-больше-ни-на-что-не-обращает-внимания». Роль этого персонажа она тоже давно выучила наизусть.

Здесь она сталкивалась с первым препятствием. Среди инженеров наблюдалась повышенная концентрация «любовного недуга». Женский пол у них встречали радушно. Ее замечали, провожали взглядами, подходили. Их обширная территория таила в себе великое множество ловушек, чтобы вступить в устный контакт с жертвой. Цель при этом немного менялась – теперь к «девушке-которая-торопится-на-собрание-и-больше-ни-на-что-не-обращает-внимания» следовало добавлять кошачью скрытность. Эльга проскользнула по коридорам, не возбудив никаких подозрений. Сделать это можно было даже с закрытыми глазами. Она миновала символ французских офисов, «Ситроен 2CV», превращенный в зал виртуальных конференций. У каждой страны он свой. Французы выбрали старый «ситроен», превратив его в футуристическую телефонную кабину, хотя Эльга в действительности сомневалась, что это делает культуре ее страны честь.

Затем Эльга прошмыгнула мимо коллекции «Лего», включавшей в себя и копию Эйфелевой башни высотой больше двух метров. Для ее сотворения команде инженеров понадобилась неделя работы, причем детали, из которых она состояла, приобретались за счет «Гугла». На этом этаже бросались в глаза все корпоративные излишества, и особенно это касалось инженеров. Когда цифровой гигант приобрел этот особняк, к ремонтным работам начальство приступило именно с этого этажа. Здесь обустроили библиотеку и комнату отдыха, купили современную мебель и разработали для каждого этажа проект роскошных кухонь. И только потом поняли, что на другие уровни оставшихся денег уже не хватит. После чего всем стало совершенно очевидно, что поселить на втором этаже надо именно инженеров, тем самым даровав им вполне заслуженную привилегию.

До кухни Эльга добралась беспрепятственно. Та заключала в себе военный трофей, завоеванный долгой, упорной борьбой. Эльга пару секунд подождала, посмотрела сначала направо, потом – налево. Никакой патруль за ней не следил. «И сильна же я», – с горделивой улыбкой подумала она. А когда успокоилась, схватила добычу: печенье «Орео» с арахисовым маслом. Только здесь и больше нигде во всем здании был шанс его отыскать. Во Франции оно не продавалось. Французский филиал «Гугла» привозил его из Англии, уступая бесконечным требованиям начинающих активистов. Поставляя своим дорогим маленьким гениям сладости, которые больше нигде нельзя было найти, компания таким образом покупала своему социуму мир и покой.

Вторая трудность плана заключалась в том, чтобы после выполнения миссии незаметно выбраться с вражеской территории. С этой целью Эльга воспользовалась толпой, собравшейся по поводу запрещенного вторжения. Какой-то коммерсант пригласил в офис одного из своих клиентов, и тот, на свою беду, нарушил принятое несколько недель назад правило, запрещавшее показывать посторонним этаж инженеров. В качестве формального оправдания приводились соображения безопасности – некое подобие последнего бастиона, оружие массового убеждения, которым начальство размахивало, дабы без боя одержать победу. Официально инженеры больше не хотели, чтобы им досаждали эти мужланы от бизнеса, которые открыто говорили о деньгах, не выказывая ни малейшего стремления изменить мир. Свою битву они выиграли в мгновение ока, проведя блицкриг, которому армия коммерсантов, дезорганизованная и лишенная лидера, так и не смогла ничего противопоставить.

Впервые придя на работу в «Гугл» три года назад, Эльга с удивлением и весельем наблюдала за внутренними войнами по самым пустячным поводам, не представлявшим для всего остального человечества ни малейшего интереса. Началом «Крекергейта» послужило самое обычное, совершенно невинное электронное письмо или, на жаргоне гуглёров, Телеграмма. Его разослал один из инженеров, работавших над программой «Дип Майнд», предусматривающей создание искусственного интеллекта «Гугла»: «Срочное сообщение! На кухне второго этажа закончились крекеры „Лора Тодд". Кто-нибудь может подтвердить, что утром их запас пополнят? В первую очередь это относится к печенью с белым шоколадом и кокосовым орехом». (Формулы вежливости в телеграммах со второго этажа никогда не применялись. «Здравствуйте» в них заменяли фразой «Срочное сообщение», а вместо «Спасибо» попросту ставили точку.)

Это безобидное послание, написанное человеком, которому не хватало энергии сдобрить творческий потенциал, превратилось в катализатор и вылилось в противостояние, столкнувшее лбами коммерсантов и инженеров. Первые уже видеть не могли пирожные, битком набитые всякими токсичными примесями, в то время как вторые, в свою очередь, считали наступление пищевых продуктов, подвергнутых глубокой промышленной переработке, неоспоримым и неотъемлемым правом их гениального мастерства. Если такого рода сладости у них отнять, это стало бы посягательством на их свободу, отрицательно сказалось бы на эффективности труда и в потенциале в конечном итоге могло обернуться опасностью для всего «Гугла». Гильдия коммерсантов, для которых здоровье всегда оценивалось в денежном выражении, презрела этот риск и потребовала прекратить поставки любых продуктов с высоким содержанием химических добавок и подсластителей. Они составили исчерпывающий список подлежащих изъятию позиций, в который главным образом вошли печенье, пирожные, мороженое, сладости, а также все остальное, содержащее насыщенные жиры, сахар, соль, глютен и любые другие вещества, способные нанести вред их внешней, являемой миру телесной оболочке.

Софи, их happiness manager, или, в переводе, «ответственная за счастье», аргументы коммерсантов встретила благожелательно. Ей и самой уже пришлось наблюдать новые трудности, с которыми сотрудники сталкивались по понедельникам и четвергам во время сеансов йоги. Она добилась прекращения поставок в кафетерии печенья. Для гильдии инженеров это стало самым настоящим объявлением войны, покушением на их привилегию не заботиться о самих себе и, что гораздо важнее, на значимость той роли, которую они играли в компании. В ответ они решили провести атаку сразу по двум фронтам. Во-первых, пожаловались на «ответственную за счастье» и обвинили ее в недостатке профессионализма, заявив, что она проигнорировала процедуру изъятия с кухни тех или иных продуктов: перед тем как это делать, надо было выждать как минимум пятнадцать дней. Подобная отсрочка позволяла всем подготовиться или же потребовать предварительно оценить результат таких действий. Причем обвинение это направили непосредственно всемирному главе счастья, в калифорнийский Маунтин-Вью.

Французский филиал «Гугла» оказался на грани краха. По оценкам специалистов, близко знакомых с делом, финансовый ущерб мог составить несколько десятков, а то и сотен миллионов долларов. Параллельно инженеры создали альянс с «гильдией конечных продуктов», ответственной за использование разрабатываемых «Гуглом» инструментов. И хотя инженеры никогда не питали к другим гильдиям особого уважения, здесь их интересы совпали, в результате они получили тактическое преимущество, которым нельзя было не воспользоваться в период ведения боевых действий. Способные теперь задавить других числом, они потребовали прекратить любые поставки экологически чистых, обезжиренных продуктов, равно как и тех, в которых не было клейковины. Тактика выжженной земли: если их лишили печенья «Лора Тодд», то вся остальная «здоровая» еда тоже должна исчезнуть.

Эльгу действия инженеров приводили в восторг. Они вели себя, как маленькие головорезы в яслях. Война продолжалась несколько недель. На сторону коммерсантов встали вегетарианцы из отдела маркетинга и католики из юридического. Начальство, вскорости утратившее над ситуацией контроль, в конечном счете решило прибегнуть к крайнему средству и объявило внезапную реорганизацию. Война за крекеры закончилась, а печенье с белым шоколадом и кокосовыми орехами вернулось на свое место на кухне второго этажа. Несмотря на улыбки, а то и безудержный смех, который вызывала как эта, так и последовавшие за ней истории, Эльгу от такого фольклора охватывало некоторое чувство тревоги. Оторванность от реального мира за пределами их особняка достигла такого уровня, что рассказывать об аналогичных событиях кому-то, не входящему в узкий круг посвященных, не имело никакого смысла.

Когда она поднялась на четвертый этаж, в груди кольнуло чувство вины. Совершенная ею кража принесла успокоение разуму, но при этом напомнила рефрен, без конца повторяемый всем новичкам: «В первый год каждый набирает пять кило!» Только-только поступив сюда на работу, она, подобно многим другим, над ним посмеялась, но потом действительно поправилась на пару-тройку кило. Чтобы расплыться фигурой маловато, но чтобы предпочитать лифту лестницу и после каждой мелкой кражи терзаться пару секунд чувством вины – в самый раз.

Эльга одну за другой провела сразу три телефонных конференции, на каждой из которых полагалось решать вопросы стратегической важности. Но все три в конечном итоге свелись к обсуждению не представляющих никакого интереса пустяков. Наблюдая за резвыми скачками чужого эго, она несколько часов зевала от скуки, а затем отправилась в зал «Мастрояни» встретиться с Соней. После чего бросила обертку от «Орео», которую держала в кармане, не желая оставлять следов.

– Ага, тебе, стало быть, удалось незаметно умыкнуть у них еще одну упаковку?

– Да, ты сама знаешь, за мной действительно водится такой грешок, – ответила Эльга и подмигнула.

Затем села рядом и запустила инструмент оценки производительности, традиционный для их ежеквартальных встреч. Они познакомились еще во время работы в «Майкрософте», друг дружку ценили и, что гораздо важнее, доверяли одна другой. Эльга мало распространялась о своей личной жизни, и Соня относилась к числу тех немногих, кто был в курсе ее тайн. Она рассказывала ей даже о последних неудачах на любовном фронте, в частности о Ришаре, ради которого ей пришлось добровольно на два года уехать в ссылку в Лондон. Еще одна мучительная история из тех, которые наводили ее на мысль, что за профессиональный успех приходится расплачиваться личной жизнью, будто какая-то незримая рука постоянно велит тебе выбирать между этими двумя взаимоисключающими ролями.

Соня, со своей стороны, в последние несколько лет познала все аспекты семьи, в том числе и связанные с ней беспорядочные потрясения. Она больше не могла распоряжаться ни распорядком дня, ни карьерой, а ее муж, похоже, без конца скрывался в командировках, случавшихся все чаще и чаще. Их союз рушился, она чувствовала, что человек, которого она считала опорой, ее бросил. Глядя, как рождалась, а потом росла ее семья, Соня как никогда чувствовала себя ужасно одинокой.

Подруги друг друга поддерживали, помогая пережить периоды мимолетной беспричинной тоски. Порой эти две воительницы снимали доспехи, чтобы пропустить по стаканчику, но это никогда не затягивалось надолго – только на время разговора. К тому же Эльга обладала врожденными качествами лидера, в то время как Соня демонстрировала цепкую коммерческую хватку. В итоге они друг друга взаимно дополняли. Честолюбию в отношениях между ними места не было. Оценку производительности, как всегда, провели быстро. Когда Эльга уже заканчивала, Соне позвонили. Она ответила и неподвижно застыла. Затем оцепенело посмотрела подруге в глаза.

Глава 9

Калю надо было готовиться к церемонии открытия «Каннских львов».

Он воспользовался главной каютой «Ривьеры», которая ничем не отличалась от роскошных апартаментов в каком-нибудь дворце. Но ее все же выдавали две характерные особенности: высота потолков и ослепительное искусственное освещение.

Несмотря на огромную площадь помещения, его тут же охватил приступ клаустрофобии. Кровать кинг-сайз была удобной, ковер толстым и нежным на ощупь, повсюду царила образцовая чистота. Он прошел в душевую кабинку. Потекла вода. Каль добавил горячей, чтобы она стала чуть ли не нестерпимой.

Его взгляд блуждал по батальонам капелек, бежавших по телу, по ногам и ступням. Обжигающая жидкость сняла напряжение с мышц и кожи, тут же вернув его в семнадцатую палату сиротского приюта, на кровать под номером пять. Эту спальню он, маленький мальчонка, делил с семью другими детьми, практически теми самыми, с которыми во время приема пищи сидел за одним столом. С самого первого дня он там не прижился. Его, слишком маленького, доброго, впечатлительного, слабого и слишком хорошо, по мнению сотоварищей по общей спальне, жившего в прошлом, сразу отвергли. Мальчонка нередко вытягивался на кровати номер пять и вглядывался в пятно сырости на потолке, тянувшееся строго параллельно лицу. Поначалу это было лишь небольшое зеленое пятнышко, испещренное черными крапинками. Он анализировал каждую его деталь, сосредотачивая на этой задаче все свои усилия и мысленно улетая из семнадцатой палаты. Пятно увеличивалось – с каждым днем, с каждым месяцем, с каждым годом. Оно заполоняло собой весь потолок и лизало стены, пытаясь спуститься на пол.

Составлявшие его черные кляксы покрывали зеленые, желтые на концах разводы. Оно распространялось беспрепятственно, не встречая на своем пути никаких преград. И внимание на него обращал только маленький мальчик. Каль дрожал. Все его тело охватывали бесконтрольные спазмы. Эта нить Ариадны неизменно выводила его из лабиринта. Он опять смотрел в строго определенную точку. Затем завернул кран, вышел и снял со стены фен. Ощущение теплой струи на коже ему нравилось. В этот момент его от входа в апартаменты позвал смущенный голос:

– Надеюсь, я вас не побеспокою, но вы велели мне прийти в восемнадцать часов… Сейчас как раз восемнадцать…

Понятно, это новенькая. Новая помощница руководителя, его связь с остальным миром. Он вспомнил, что девушку ему прислал тот самый комдир, которого он сегодня утром подвозил из аэропорта Канна. Где же все-таки они раньше пересекались? Этого он не помнил.

– Да, я через секунду буду, сядьте пока на стул справа от вас.

У Каля было немало пунктиков, маний и навязчивых идей. В их число входила и привычка впервые принимать новую помощницу в совсем не подобающем для этого окружении. Ничего запретного, он просто доводил ситуацию до крайности, чтобы сразу поставить ее в рабскую зависимость, чтобы потом с ней можно было делать что угодно, а она соглашалась.

Помощниц он поглощал с невероятной скоростью. Как правило, не проходило и шести месяцев, как они уже отказывались от дальнейшей борьбы. Им не хватало стойкости и опыта, не нравился слишком бешеный ритм и чересчур натянутые отношения с Калем. Заиметь «приближенную охранницу» он не стремился. И никогда не пытался собрать вокруг себя команду, членам которой можно было бы доверять, предпочитая использовать людей, выжимать из них все соки, а потом заменять другими. И за поставками новых, как правило, обращался к одному и тому же «охотнику за головами». Здесь работала прекрасно смазанная машина. Каль посылал ему электронное письмо с коротким названием «Другая» и в тот же день получал резюме идеальной кандидатки. Образование, характер, хобби, возраст, склад ума – чтобы все соответствовало тютелька в тютельку. Каль одобрял ее, не вникая в детали, и новенькая вливалась в коллектив. Для этой он сделал исключение. Нарушить привычный порядок его подтолкнуло одно странное совпадение. Как-то он получил от комдира электронное письмо с профилем «интересной», «одобренной окружением» молодой девушки. А через несколько минут получил письмо, в котором прежняя помощница объявляла ему о своем уходе. Может, жизнь таким образом посылала ему какой-то знак? Он за минуту еще раз прочел письмо комдира и переслал его директрисе департамента, ответственного за набор персонала, попросив встретиться с предложенной кандидатурой. Если она согласится, он ее возьмет.

Сегодня новенькая дорабатывала третий день, все это время занимаясь вопросами координации, которых у нее было предостаточно. Контактируя до этого сугубо виртуально, лично они встречались в первый раз. Он уже чувствовал ее страх. Она была тем маленьким, напуганным зверьком, которого он намеревался медленно сожрать.

Каль вышел из ванной и направился в комнату, где его с нетерпением дожидалась новенькая, подошел к ней и пожал руку. А потом, когда она представилась, остался стоять, подавляя своей широкоплечей фигурой, чтобы она почувствовала его силу. Затем жестом велел ей сесть. Она опустила глаза, не желая на него смотреть, когда его наготу прикрывал лишь халат. Каль устроился напротив на широком диване и стал в полном молчании ее рассматривать. Она самыми кончиками пальцев слегка одернула платье, на несколько сантиметров не доходившее ей до коленей. Ей хотелось скрыть свое замешательство. К несчастью, на ее щеках пробился румянец. Каль испытывал внутренний восторг. От поясницы вверх по спине до самой шеи, а потом по затылку, у него поползли мурашки ликования.

– Я приготовила вам распорядок дел на нынешний вечер.

С этими словами она положила на разделявший их стол лист бумаги, испещренный набранными на компьютере символами. Каль молча взял документ, пробежал его по диагонали глазами, положил обратно, опять вперил в девушку взгляд своих глаз, острых как клыки, и, по-прежнему ни слова не говоря, стал ждать продолжения. Для человека неподготовленного молчание представляет собой оружие массовой дестабилизации.

– А вот это, наконец, список тех, кого вы можете увидеть на коктейле. В нем вы найдете сжатую биографию каждого из них и краткий перечень ваших предыдущих встреч.

Этот лист бумаги она подтолкнула к нему. Каль повторил тот же самый церемониал с полным молчанием в качестве кульминации.

– Здесь ваша речь. Если вам что-нибудь понадобится, я в вашем полном распоряжении.

«Еще бы ты не была в моем полном распоряжении», – подумал Каль. Затем недовольно и с сомнением надул губы, желая подчеркнуть свою неуверенность и опасения. Она опять опустила глаза, явно стушевавшись.

Несмотря на слишком большие очки и несколько старомодный, провинциальный стиль, новенькая не была лишена простой, безыскусной красоты. Лет двадцати пяти – двадцати шести, она едва успела сформироваться как женщина. У нее были длинные белокурые волнистые волосы, спадавшие на гармоничные формы. На груди и пониже спины угадывались выпуклые округлости. Единственной ее смелой выходкой были каблуки – очень и очень высокие.

«Чтобы быть со мной одного роста», – подумал Каль. Затем встал, вышел из комнаты и отправился обратно в ванную, оставив документы на столе. Опять же без единого слова. И только когда оказался за перегородкой, разделявшей два помещения, наконец, сказал:

– Увидимся во время коктейля.

Этим разговором Каль только что уничтожил любые надежды новой помощницы в один прекрасный день наладить с ним отношения на равных. Он сбросил на пол халат. Зеркало площадью несколько квадратных метров позволило ему констатировать, что практически каждодневные занятия в конторе позволяли ему эффективно противиться влиянию времени. Индекс жировой массы тела у него сохранялся на уровне пятнадцати процентов, а вместе с ним идеальные пропорции торса, рук, стана и бедер. Так он мог компенсировать рост, который ему хотелось бы иметь побольше. Его фигуру нельзя было назвать ни нелепой, как у культуриста, ни тщедушной, как у захудалого типа. Калю нечасто приходилось видеть всего себя нагишом – лицом к лицу, как сейчас. Под идеальной телесной оболочкой он скрывал навязчивые идеи. Идеи, лишавшие его сорокапятилетнего возраста, уловок хамелеона, пляшущего под чужую дуду, и уверенности, которую они выдирали из него, будто клещами. Он был маленьким мальчиком, вглядывавшимся в пятно на потолке. Там же была и ревущая зверюга, жрица его воли, вопившая, что его убьет страх.

– Вставай! – орала она.

– Яне могу, – всхлипывал ребенок.

– Вставай НЕМЕДЛЕННО, или я тебя сожру.

Морда зверюги наползала на него, постоянно меняя форму. От криков Каля пятно деформировалось, его когти стремились разодрать в клочья пелену сознания.

– Я не могу…

– Ты должен, если, конечно, не хочешь умереть.

– Стоит мне пошевелиться, как они сделают мне больно.

– А если неподвижно замрешь, тебе конец. Что тебе больше нравится, боль или смерть?

Мальчонка плакал горючими слезами. У него не было ни крепостных стен отца, ни тихой гавани матери. Перед лицом этой агрессии он был беззащитен и в одиночку пытался обрести мнимое покровительство.

– Но что мне сделать, чтобы защититься от их ударов?

Тварь перестала царапать пятно, ее морда приблизилась к нему, свесившись с потолка уродливой простыней. Буквально в нескольких сантиметрах от своего носа ребенок почувствовал ее дыхание.

– Все очень просто – ты их сожрешь!

– Но я не могу.

– Можешь, еще как можешь. Сожри их! Немедленно!

– Но я не могу.

Зверюга заревела еще громче и с неслыханной силой хлестнула ребенка по лицу одним-единственным словом:

– НЕМЕДЛЕННО!

Мальчонка резко сел на кровати, собравшаяся вокруг него толпа буквально подпрыгнула. С него не сводили глаз полдюжины человек, рефлекторно убрав ноги. Он стал хватать выпущенных на него мучителями пауков, ползавших по голым ногам, и запихивать в рот, словно приготовленный на день рождения пирог. Оказавшись между его нёбом и языком, те задергались и забились друг о друга. Он жевал, по очереди глядя каждому палачу в глаза, давая этим взглядом понять, что он следующий. Те окаменели от ужаса. Искромсав зубами и проглотив последнего паука, он широко разинул рот, высунул язык и заорал. Ребенок чувствовал, как их лапки в последнем, отчаянном жесте цеплялись за стенки трахеи. Потом повернулся к устремленным на него взорам. Их переполнял страх. И чем сильнее он их забирал, тем больше его крик переходил в рычание. Глаза он не закрывал. Он больше никогда их не сомкнет, а этих несчастных придурков, в который раз попытавшихся его напугать, просто сожрет.

Любуясь на себя в зеркало, Каль ждал, когда в его нёбо поскребутся фантомные паучьи лапки.

Глава 10

Фрэнк постучал в дверь дивизионного комиссара Ванно, патрона парижской уголовной полиции. Кабинету начальника еще несколько месяцев полагалось находиться в самом сердце префектуры полиции Парижа, маяком высившейся в Первом округе на острове Сите. Переезд запланировали на следующий год. На волне этой революции и он сам, а вместе с ним и все правоохранительные структуры Парижа переберутся в Бастион, новый городской уголок правосудия. Фрэнк с трудом мог представить Ванно не в старом кабинете, где тот, устроившись в видавшем виды кресле, орал свои приказы, а в каком-то другом окружении. Разве его фигура мафиози шестидесятых годов могла вписаться в современные открытые пространства, застекленные офисы и модульные залы для совещаний? Не успел еще Фрэнк составить себе окончательного мнения, как через дверь донесся крик:

– Войдите!

– Как жизнь? – бросил ему Фрэнк, затворяя за собой створку.

В качестве ответа Ванно махнул ему рукой на стоявшее в углу старое клубное кресло.

– Привет, Боске, – сказал Фрэнк сидевшему напротив Ванно собеседнику.

– Здравствуй, Фрэнк, – ответил ему руководитель антитеррористической бригады с набережной Орфевр, 36, и возобновил прерванный разговор.

Фрэнк и Ванно знали друг друга хорошо. Они вот уже несколько десятилетий оказывали друг другу помощь, и хотя на начальном этапе их сосуществование во многих отношениях носило бурный и непростой характер, это не помешало ему впоследствии, по мере накопления расследованных дел, перерасти в эффективное сотрудничество из числа тех, когда два человека взаимно дополняют друг друга. На бумаге один выступал по отношению к другому начальником, но на деле Ванно снимал сливки, в то время как Фрэнк занимался всеми громкими преступлениями. Один вращался в политике, другой крутился на земле, и эти две сферы никогда не пересекались. Отчитывался Фрэнк всегда только Ванно и никакого другого начальства не признавал. Эту роскошь он очень ценил, ведь она обеспечивала ему свободу действий, которой так завидовали коллеги.

Фрэнк сел в указанное ему кресло. Оно выглядело еще старше Ванно, хотя такое и вряд ли было возможно. Он явственно почувствовал, как под его ягодицами мучительно сжались закоснелые пружины.

От Боске, одетого в безупречный костюм, исходили флюиды чрезмерного профессионализма. Всю его внешность, от коротко подстриженных волос до начищенных туфлей, пронизывало безукоризненное самообладание. Этого человека – по правде говоря, тщедушного и невысокого роста – окружала примечательная аура безмятежности и надежности. Фрэнк доверил бы ему жизнь, не колеблясь ни единой секунды. Но от того, что он рассказывал Ванно, у него холодела спина. Боске говорил о текущих угрозах, о подвижках в расследуемых делах, о первоочередных сведениях, полученных внутренними и внешними разведслужбами. Без подробностей, лишь в самых общих чертах. Десятки террористических угроз, сотни мест, за которыми велось наблюдение, тысячи лиц, установленных на прослушку, – от доклада Боске у парня из уголовной полиции, такого как Фрэнк, шла кругом голова.

Фрэнк зараз отвечал за одно, иногда за два расследования. Очень трудно сохранять хладнокровие и обеспечивать надлежащую организацию, если тебе одновременно приходится вести десятки дел, постоянно испытывая на себе неослабевающее давление, которое к тому же только нарастало – в результате возросшей международной нестабильности и политики, парящей на волнах психозов. Фрэнк не мог сдержать своего восхищения перед лицом этой задачи, выполнять которую не смог бы даже в течение короткого периода времени. Тайные дела, творившиеся в тени и выплывавшие на свет только после очередной драмы. Благородное служение вплоть до неизбежного конца.

Под занавес Боске сообщил о предупреждениях зарубежных спецслужб, переданных по линии Интерпола. Если отбросить в сторону политику, то международные подразделения уголовной полиции всех стран плыли в одной лодке и сотрудничество между ними налаживалось самым естественным образом.

Для этого, опять же, приходилось ежедневно обрабатывать десятки сообщений. Поскольку у истоков большинства из них стояли спецслужбы, их квалификация представляла собой отдельную трудность. Фрэнк удивился, узнав, что предупреждения поступали со всего мира. Из европейских стран, из США, но также из Азии, Африки и Латинской Америки. В последних, к примеру, содержалось предупреждение об агенте-предателе, работавшем на колумбийскую наркомафию, и упоминалось Управление по борьбе с наркотиками (УБН) США. Тамошние специалисты подозревали, что агент находится в Париже, и американцы просили французскую полицию помочь его отыскать. «Поразительно», – подумал Фрэнк, которому только что, не покидая кресла с торчавшими наружу пружинами, пришлось совершить кругосветное путешествие по миру преступлений и ужаса. И дело, которое расследовал он, вдруг показалось ему мелким и ничтожным.

– А что технократы с набережной Орсе говорят об избрании этого чокнутого янки? – спросил своим хриплым, утробным голосом Ванно, уткнув в документы нос.

– Официальной информации пока нет. Это будет сюрпризом.

Ванно оторвался от бумаг и посмотрел на Боске:

– Избавь меня от этого идиотского дипломатического жаргона.

– Все пытаются оценить, какой вред он способен причинить.

– Какой может причинить вред?

– Чтобы его избрали, он чего только не наговорил. И что ему теперь делать?

– Краснобай чертов! Если мы не хотим Третьей мировой войны, на него придется надеть намордник.

Затем Ванно перешел на свистящий шепот и едва слышно добавил:

– В противном случае для урегулирования проблемы придется обратиться к барбузам из ЦРУ.

Боске не попытался ни сделать замечание, ни вообще продолжать начатый разговор. Для европейских демократий приход Трампа на властный Олимп США стал электрошоком, ведром ледяной воды, которым хотят разбудить гуляку после слишком бурного вчерашнего застолья. Получается, что в условиях стабильной демократии ради защиты прав деклассированных белых воротничков можно избрать плутократа, расиста и сторонника гендерной дискриминации. Плюс неистовый напор безграмотного мужлана в ответ на собственные иррациональные страхи, что само по себе уже напоминало взрывоопасный коктейль, вызывающий ассоциации с тридцатыми годами прошлого века.

Боске попрощался с Фрэнком, потом с Ванно и ушел.

Босс влил в себя незнамо какую по счету чашку кофе, подвинул на столе большой блокнот и пальцем поманил Фрэнка, веля сесть напротив него. Присущие этому человеку манеры сразу выдавали в нем француза, точнее французского начальника: уважение и притворство по отношению к руководству, суровость и авторитарный подход в общении с подчиненными, соперничество и зависть к равным. Но Фрэнк все это ценил. Он сумел разглядеть не только очевидные недостатки, но и два основополагающих достоинства. Ванно в любых обстоятельствах сохранял справедливость и беспристрастность. И супротив всех ожиданий, несмотря на привычки заправского французского шовиниста, сумел завоевать уважение тех, кто служил под его началом.

– Так, и что же произошло в этом говенном сумасшедшем доме?

«Лихо он взялся за вопрос», – подумал Фрэнк.

– Ты имеешь в виду больницу?

– Не умничай, у меня нет времени на твой юмор, – сказал он, вчитываясь в дела, заполнявшие каждый квадратный сантиметр его стола.

– Расследование обещает быть непростым.

– Выкладывай.

Фрэнк вкратце рассказал о происшествии в больнице Святой Анны, о том, как Филиппа Сильву нашли, упомянул, что его пытали, потом ампутировали руку, отрезали гениталии, а закончили лоботомией. Не забыл и о маске, придававшей всей картине определенный символизм.

– Это все сделал какой-то псих?

– Не думаю.

– Развей свою мысль.

– Слишком тщательная подготовка, слишком мастерски и хладнокровно сработано. У психов совсем другой образ действий.

– Что у вас имеется?

Подразумевались те или иные элементы преступления, которыми Фрэнк и члены его команды располагали, чтобы быстро поймать злодея и не допустить утечки информации в прессу.

– О том, кто за этим стоит, на данный момент ничего, разве что весьма нетипичные орудия преступления – перфоратор и электропила.

– Какой еще перфоратор?

– Что-то вроде дрели для высверливания отверстий в бетоне и камне.

– Он что, разворотил этому типу мозг дрелью по бетону?

– Да, в общем и целом можно сказать и так.

– Месть на любовном фронте?

Фрэнку и самому пришла в голову такая мысль – перед тем как увидеть Сильву и тот укрощенный гнев, который к нему явно питал злодей.

– Не думаю, что это как-то связано с чувствами, хотя исключать на данной стадии расследования тоже ничего не могу.

– Почему?

– Что почему?

– Почему ты думаешь, что чувства здесь ни при чем? Выражайся яснее, черт бы тебя побрал!

А речевом аппарате Ванно лексический запас выражений вежливости давно превратился в ругательства. «Здравствуйте», «спасибо», «пожалуйста», «прошу вас» в его исполнении сменились «пристраивай сюда свою задницу», «черт», «вали отсюда, нахрен». По первому разу это вызывало смущение, но потом мозг подстраивался и автоматически выдавал транскрипцию.

– С режиссурой он, конечно… как бы это сказать… перестарался. Где-то даже повел себя иррационально. С другой стороны, все самым замечательным образом подготовил, организовал и сделал. Поскольку помимо мастерства это также требует некоторых медицинских и даже военных познаний, лично я не считаю, что в этом преступлении замешаны эмоции.

– Военные познания? Что ты такое мне, нахрен, здесь мелешь?

Ванно оторвался от бумаг и все свое внимание переключил на Фрэнка.

– Похищение, пытки, способность тайком проникнуть в больницу и незаметно из нее выскользнуть – все это, скорее, наводит на мысль о профессионале.

– О профессионале?

– О человеке, который знает, что делает. Мы имеем дело отнюдь не с бывшей подружкой, решившей отомстить негодяю.

– Я прекрасно знаю, кто такой профессионал! – зарычал Ванно. – Или ты принимаешь меня за одного из тех козлов, которые повсюду щеголяют в костюмах и галстуках?

Заданный вопрос ответа не предполагал. Выражение лица Ванно внезапно изменилось. Он посмотрел Фрэнку прямо в глаза и медленно заговорил:

– Получается, что жертву этот полудурок не знал?

– Я этого не говорил, – ответил Фрэнк и подумал, что у него были все основания предполагать как раз обратное.

– Профессионал, знакомый с жертвой? Такие пачками по улицам не бегают. Думаю, ты быстро его найдешь, правда?

– Свои избитые ловушки прибереги для зеленых салаг. Как только выяснятся дополнительные подробности, я тебе сообщу.

– Нам что-то грозит?

Перевод: «Нас ждет серия или на этом все закончится? Ведь ты, Фрэнк, тридцать пять лет оттачивал нюх, расследуя самые паршивые преступления в Париже и его окрестностях».

– Если бы мне пришлось биться об заклад, я бы предположил, что это действительно серия.

Ванно окатил Фрэнка своим фирменным убийственным взглядом. Он знал, что тот уже вышел из возраста, когда его можно было напугать, но с годами это превратилось у него в рефлекс.

– Тогда наизнанку вывернись, но поймай его до того, как он натворит что-то еще.

– Я мобилизовал всех своих людей.

– Очень надеюсь, что ты на время позабудешь обо всех остальных делах и вместе с твоей голоштанной командой сосредоточишь на этом преступлении все свои усилия.

Привычная мелкая колкость по поводу нетипичной манеры Фрэнка набирать и руководить своей группой. Он на это никоим образом не злился – трудно меняться, когда десятилетиями накапливаешь рефлексы и привычки.

– Как насчет рапорта? Каждый день?

– Да, а если появится хоть что-то важное, докладывай немедленно.

За дверью босса послышался глухой шум. Кто-то просился войти.

– В чем дело? – несуразно громко завопил Ванно.

Из-за старой деревянной створки донесся осторожный, слабый голосок:

– Это касается Фрэнка. Нашли жену жертвы, вот адрес ее офиса.

Не дожидаясь разрешения патрона, Фрэнк встал, открыл дверь и взял клочок бумаги, содержащий в себе следующие сведения: «Соня Сильва, французский филиал „Гугла", Лондонская улица, 8, 75009».

– Я еще не закончил! – прогрохотал Ванно.

– Прибереги до следующего раза. И не волнуйся, нам очень скоро предстоит новый разговор.

Марис посмотрела на него с теплой улыбкой на лице. Она вот уже сорок лет работала у дивизионных комиссаров секретаршей. Во всей конторе ни одна живая душа не знала дом 36 по набережной Орфевр лучше нее. Она могла назвать поименно всех сотрудников, а заодно сообщить новости об их детях и внуках, никогда не путаясь ни в возрасте, ни в именах. Она была душой и памятью управления полиции, и все, даже самые ярые женоненавистники, питали к ней неизменное уважение.

– Спасибо, Марис, попроси Лоране подъехать прямо туда, я буду через двадцать минут.

Фрэнк вышел в коридор, на прощание едва махнув Ванно рукой. А когда уже ступил на лестницу, ведущую на верхний этаж, услышал брошенную ему в спину угрозу:

– И чтобы этот псих быстро оказался за решеткой! Это в твоих же интересах!

Глава и

– Это полиция! – воскликнула Соня. – Они внизу, хотят со мной поговорить.

– Не может быть! Шутишь, да? Прекрати! Ты что, угнала машину? Впрочем, нет, я поняла, тебя поймали на промышленном шпионаже, ты всегда казалась мне подозрительной.

На лице Эльги обозначилась веселая улыбка, но при виде зарождающейся в душе подруги тревоги тут же исчезла. Она поняла – все очень и очень серьезно. Черты лица женщины застыли, руки задрожали, глаза искали у Бога поддержки, надвигалась трагедия, и она всеми силами старалась ее отсрочить.

Соня схватила телефон и позвонила мужу, но попала на автоответчик. Затем сразу же набрала другой номер.

– Хода, это я, вы дома? Отлично. Как дети? Вот и хорошо. Филипп не звонил? Я могу задержаться, так что покормите их ужином.

Она положила аппарат на стол.

– С Филиппом что-то стряслось, – произнесла она дрожащим голосом, в котором явственно звучала паника.

– Почему ты так говоришь?

– Я знаю… Чувствую.

– Да нет, не переживай, наверняка ничего страшного.

– Если они приехали прямо сюда, значит, дело серьезное.

– Откуда тебе знать?

– Знаю, и все. Ты можешь остаться со мной?

– Ну конечно могу, – ответила Эльга и положила на плечо подруги ладонь.

В этот момент в комнату, в сопровождении охранника Доминика, вошли тип лет шестидесяти и женщина помоложе. Флик направился к Соне и протянул ей руку:

– Здравствуйте, мадам Сильва. Меня зовут Фрэнк Сомерсет, я комиссар уголовной полиции Парижа. Позвольте представить вам моего главного инспектора Лоране Мило.

Флик показал на женщину за его спиной. Той было чуть за сорок, и она совсем не напоминала агента полиции. Выражение лица, насколько холодное, настолько и профессиональное, смягчалось женственным обликом, стройной фигурой и пышной, роскошной белокурой шевелюрой. Она кивнула Соне и молча прислонилась к стене. Эльга подумала, что из них двоих именно ей отводилась роль «плохого копа».

Фрэнк посмотрел по сторонам и отпустил охранника, который ушел, закрыв за собой дверь. Затем повернулся к двум женщинам и окинул их беглым взглядом – сначала Соню, потом незнакомку, которая ее сопровождала. Надо было соблюдать бдительность. Он не хотел, чтобы она вмешивалась в ход допроса. Предстоящий первый разговор с Соней представлялся жизненно важным для скорейшего выявления следов, благодаря которым они смогут продвинуться вперед.

– Сожалею, но у меня для вас плохие новости.

– Что-то с Филиппом?

У Сони уже блуждал взгляд, левая рука нащупывала стол, чтобы ухватиться за него и не упасть.

В едином порыве Фрэнк с Эльгой подхватили ее с двух сторон под руки, желая поддержать. Их взгляды скрестились – с одной стороны, верная подруга, с другой – добрый флик.

– Да, на него было совершено нападение. Но вы не волнуйтесь, его жизни ничего не угрожает.

– Что с ним? Где он?

Фрэнк с Эльгой сжали ее крепче, опасаясь, что молодая женщина пошатнется и упадет.

– Сядьте, пожалуйста, я сейчас вам все объясню.

Фрэнк и Эльга помогли Соне сесть. Эльга устроилась рядом с подругой, не выпуская ее ладони из своей руки. Фрэнк схватил стул и сел за стол напротив.

– Теперь ваш муж вне опасности, он в хороших руках в медицинском центре Святой Анны.

– Мне надо его срочно увидеть.

– Сожалею, но на данный момент это невозможно – визиты в отделение, где он лежит, запрещены.

– Что с ним произошло?

– Отправляясь сюда, я говорил с доктором Рюзеком по телефону. Именно он с его командой занимаются вашим мужем. Это главный врач неврологического отделения больницы Святой Анны. Ваш супруг в реанимации. Состояние его стабильно, однако он нуждается в постоянном наблюдении врачей. Именно поэтому вы пока не можете его увидеть.

Фрэнк говорил спокойным голосом, отчетливо произнося все значимые слова, и не забыл сделать короткую паузу, перед тем как сообщить, что дни Филиппа Сильвы еще не сочтены. Их первая встреча, которой всегда отводился основополагающий характер, создавала безопасную атмосферу. Соня должна была увидеть во Фрэнке человека, заслуживающего доверия. Лоране стояла в стороне, расстояние между ними еще больше усиливало позицию Фрэнка. Ее молчание и то обстоятельство, что она осталась стоять у стены, вносили дисгармонию и, на контрасте, подчеркивали сочувствие Фрэнка. Она тоже внимательно наблюдала за происходящим и подмечала ускользавшие от него детали, чтобы потом, по окончании допроса, высказать свои впечатления. Будучи весьма искушенной в этом деле, она отнюдь не радовалась присутствию Эльги, человека в сложившейся ситуации чужого и, следовательно, постороннего для следствия. Ей отнюдь не нравилось, что вторая женщина – может, подруга, но может и нет – может влезть в разговор и создать никому не нужные проблемы. Фрэнк тоже краем глаза поглядывал на Эльгу, которая зорко следила за каждым его жестом, как недоверчивый человек, выглядывавший любой ложный шаг, чтобы укрепиться в своих опасениях.

– В неврологии? – пролепетала Соня. – Почему в неврологии?

– Я сейчас вам все объясню, но сначала мне хотелось бы узнать, кто вы.

Фрэнк повернулся к Эльге. Его вопрошающий взгляд застал молодую женщину врасплох. Она не была готова, что полиция будет допрашивать ее саму.

– Эльга… Я ее подруга… – пробормотала она.

– Пожалуйста, пусть она останется, – попросила Соня.

Фрэнк откинулся на спинку стула и посмотрел сначала на нее, затем на Эльгу. Потом, немного поколебавшись, повернулся к Лоране, дабы перехватить ее взгляд. И вновь вспомнил рынок Анфан-Руж[14], где и сформировались его глубокие познания в такой сфере, как человеческое поведение.

От этого крытого рынка, самого старого в Париже, Фрэнк жил буквально в двух шагах. Горожане окрестили его так много лет спустя после основания в XVII веке в честь красных мундиров, которые носили сироты примыкавшего к нему приюта. Эти дети, одетые во все красное, стали символом квартала, и Фрэнк хоть и не был сиротой, но до такой степени до самого поступления в полицейскую школу жил на обочине общества, что считал себя одним из них. Его воспитывала одна мать, и, сколько он себя помнил, в этой простой, радостной отшельнической жизни никогда не мелькало даже тени отца. Общество начала шестидесятых резко отличалось от нынешнего. Семейная ячейка в его представлении могла принимать единственно образ, затянутый в жесткий корсет католической морали: папа, мама и дети. Одинокая женщина, воспитывавшая сына, – не вдова, даже не разведенная, а просто одинокая, – становилась объектом подозрений и сплетен. Помимо прочего, эта женщина, она же мать, должна была хранить тайну, которая грызла ее, будто опухоль внутренности. Мало того, что общественная мораль считала ее отклонением от нормы, так еще и психиатрия той эпохи классифицировала ее «безумной» или «идиоткой», если воспользоваться специально предназначенным для этого термином. Идиоты были не в состоянии должным образом воспитать ребенка. Стоило слишком любопытной соседке, слишком приветливому священнику или слишком подозрительному начальнику обнаружить разницу, как органы соцобеспечения тут же отобрали бы у нее Фрэнка. И тогда эта одинокая мать, женщина с психическими отклонениями, погрузилась в пучину каждодневной борьбы, дабы скрыть истинное положение вещей, и с самых младых ногтей передать сыну свою невиданную способность инстинктивно чувствовать окружающих людей.

– Разумеется, никаких проблем, – ответил Фрэнк, прислушавшись к своему инстинкту.

В общем случае первый допрос жертв он проводил в присутствии одной лишь Лоране и только в привычном для них окружении. Теоретические обоснования допроса существовали в отношении подозреваемых и свидетелей, но только не жертв. Фрэнк пользовался знакомой жертве обстановкой, чтобы избежать фантасмагории комиссариата и внести в атмосферу еще больше успокоительных ноток.

Соня выказывала раздражение. Фрэнк больше не мог откладывать изложение фактов. Этот процесс подразумевал риск. Самое очевидное лежало на поверхности – женщина могла отреагировать бурно и получить психическую травму. Все, что за этим последует, будет смазано – в том числе и качество полученной им информации. Фрэнк бросил взгляд на часы, увидел, что стрелки подбираются к девятнадцати, и в последний раз попытался увести разговор в сторону.

– Может, вам нужно как-то помочь с детьми? При необходимости я мог бы кого-нибудь за ними послать.

– Нет, спасибо, за ними присматривает молодая девушка, которой мы за это предоставляем стол и кров.

– Ну что же, отлично. Просто знайте, что мы располагаем очень эффективной службой психологической помощи детям. Полагаю, Филипп очень с ними близок, да?

– Э-э-э… ну да… Да, конечно. Как любой другой отец, выполняющий на работе ответственные функции, он не может видеть их, когда пожелает. Но детей при этом любит больше всего на свете.

– Разумеется. И какие же именно ответственные функции он выполняет?

– Руководит коммерческим департаментом.

– В какой компании?

– В «Фейсбуке».

– Ого! В «Фейсбуке»? Работать в такой компании, должно быть, нечто невероятное. Хотя это, надо полагать, и постоянный стресс. Как он вел себя в последние Дни?

– Как он вел себя в последние дни? – повторила она, пытаясь собрать в кучу крохи воспоминаний.

Ее правая рука нервно крутила на безымянном пальце левой обручальное кольцо. Она постоянно стремилась глубже втянуть голову в плечи. Но ей в голову приходили только его отлучки. «Гребаные командировки!» – подумала она. Желая держаться поближе к своей команде, он, принимая участие в коммерческих мероприятиях, порой даже оставался на ночь в парижских отелях.

– Это для сплочения коллектива! – бросал он каждый раз, когда она упрекала его, что он не вернулся домой, как любой другой отец.

– Я… я не знаю… Я не знаю, что вам сказать. Филипп отправился на семинар. У него была привычка оставаться в отеле вместе со специалистами из других стран, приехавшими по такому случаю во Францию.

– Да, нам известно, что он два дня провел в «Марриот Рив Гош». Он обычно там останавливался?

– Что?

Как правило, Филипп с сотрудниками останавливались в «Марриот Амбассадор» на бульваре Османна. Этот отель располагался недалеко от их штаб-квартиры на улице Менар, в самом центре Парижа.

– «Марриот Рив Гош», бульвар Сен-Жак, Четырнадцатый округ.

Соня опустила глаза и почувствовала в глазницах едкие слезы ярости. Затем сделала глубокий вдох – сначала животом, затем ребрами и только потом грудью. Задержала на секунду воздух, закрыла глаза, сжала ладонь подруги, представила детей, почерпнула из этого образа энергию, необходимую для протяжного выдоха, и продолжила:

– Не знаю. Все зависит от того, где у них назначено собрание.

– Мне показалось, вы немного замялись.

– Нет-нет, я просто устала, не более того.

Ее странную реакцию Фрэнк отложил в ячейку с пометкой «Поразмыслить позже» и продолжил:

– Вам известно, с кем у него была встреча этим утром?

– Нет, как я уже вам только что сказала, он был на семинаре.

– Когда вы говорили с ним в последний раз?

Соня опять покопалась в воспоминаниях. Из-за полученного ею эмоционального потрясения они путались и накладывались друг на друга.

– Думаю, вчера вечером, часов в восемь, перед тем как уложить детей спать.

– Каким он вам в тот момент показался?

– Каким он мне в тот момент показался? – со вздохом повторила она. – Как всегда, в полном порядке… Так что с ним? – Ее голос вдруг посуровел.

Фрэнк не мог больше тянуть с изложением фактов. Чтобы его объяснение не сокрушило женщину и не свело ее с ума, он вложил в него все тридцать пять лет опыта работы. Его рассказ не содержал никаких деталей, он старательно избегал любых резких формулировок. Поведал, что Филиппа похитили из гостиничного номера, затем пытали в заброшенном крыле больницы Святой Анны, после чего его обнаружил проходивший неподалеку врач. Пока он решил умолчать как о лоботомии, так и об ампутации гениталий.

Для Сони каждый аспект его отчета представлял собой удар ножом в живот. Ее шею сжимали руки злодея, во внутренности вонзалось сверло перфоратора, кровь ее идеальной внешне жизни лилась по ногам и растекалась на полу под столом вокруг ступней. От нее осталась одна лишь оболочка, сотканная из боли и страха. Мысль о том, что она так дрогнула, была ей ненавистна. Женщина опять закрыла глаза, разжала зубы и сделала глубокий вдох, все так же сначала животом, затем ребрами и, наконец, грудью. Снова представила детей, сосредоточилась на них и на охватившей ее ярости, после чего выдохнула, выбросив из головы все мысли. И глаза открыла уже преображенная. Теперь она представляла собой лишь комок гнева, готовый встретить любую беду.

– Его пытали? – спросила она, глядя заледенелым взглядом.

Фрэнк отметил про себя произошедшую с Соней перемену.

– Да, теперь им занимаются врачи. Мне искренне жаль, но у меня еще остались важные вопросы. Чтобы поймать того, кто сделал это с вашим мужем, и лишить его способности причинять вред другим, нам нужны сведения. И первые часы, мадам Сильва, здесь критически важны. Любая информация, которую мы можем сейчас собрать, повышает шансы его отыскать.

– Хорошо, я готова, спрашивайте.

– Я предлагаю сразу перейти к вопросам первостепенной важности и забыть обо всем остальном.

Соня согласно кивнула.

– Вот и хорошо. У вашего мужа были явные враги?

– Нет.

Она немного подумала.

– Нет, мне никто не приходит на ум.

Потом повернулась к Эльге и спросила:

– А тебе?

– Нет. Он очень приятный, общительный человек. И никаких его врагов я не знаю.

– Отлично. В последние дни он был такой, как всегда?

Перед тем как ответить, Соня несколько мгновений помедлила.

– Нет. В последние месяцы его явно что-то беспокоило, но я думала, что это от повышенной нагрузки на работе.

– Что наводит вас на мысль, что он был обеспокоен?

– Дома у него порой был какой-то отсутствующий вид, для него это совсем не характерно.

– Отношения между вами были хорошие?

– Да, думаю, да.

– В том числе и в интимной сфере?

Фрэнк в приличном темпе нанизывал один вопрос на другой.

– Я бы сказала, что у нас все было в норме.

– Его армейских друзей вы знаете?

– Что, простите?

Соня с Эльгой переглянулись – этот вопрос, никак не связанный с ситуацией, их удивил.

– А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Сначала ответьте на мой вопрос, я объясню потом. Армейские друзья у него есть?

– Э-э-э… Нет, не думаю.

Она опять обратилась к воспоминаниям.

– Я даже не помню, чтобы он когда-либо вообще говорил об армии, тем более в контексте каких-то людей из нашего окружения.

– А он вообще служил?

– Нет. Но почему вы меня об этом спрашиваете?

– Я спрашиваю вас об этом потому, что преступника, напавшего на вашего мужа, зафиксировали камеры видеонаблюдения, а образ его действий позволяет предположить, что он прошел военную подготовку.

– У вас есть запись нападения? – подпрыгнула Соня.

– Нет, записи самого нападения у нас нет, но камеры видеонаблюдения «Марриот Рив Гош» зафиксировали, как в номер Филиппа пробрался человек, дождался его возвращения и через несколько мгновений вышел вместе с ним, вероятно, под угрозой применения оружия. Потом, на стоянке, их следы теряются.

– А вы, случаем, не знаете, кто это сделал? – спросила Эльга, теряя, казалось, терпение.

– Нет, преступник знал расположение камер и ни разу не показал нам своего лица. В то же время у нас есть снимок, хоть и посредственного качества, на котором его можно в целом увидеть. Мне хотелось бы, чтобы вы на него посмотрели и сказали, не напоминает ли вам кого-то изображенный на нем человек.

Из лежавшей перед ним папки Фрэнк вытащил фотографию формата А4 и повернул, чтобы показать Соне. Та ее схватила, несколько секунд посмотрела и протянула Эльге.

На черно-белом, малоконтрастном снимке просматривались пиксели, его явно увеличили с видеозаписи низкого разрешения. Он живописал ничем не приметный холл отеля, в центре которого по направлению к лифту двигалась тень, вытянув вперед руку, чтобы нажать кнопку вызова. Внешность подростка, накинувшего на голову капюшон, в кроссовках, джинсах и растянутом свитере, с рюкзаком за спиной. На лице – солнцезащитные очки и что-то вроде шарфа, скрывающего рот и нижнюю часть носа. Силуэт напоминал классического хулигана во время манифестации, снятого на мобильный телефон конца двухтысячных годов.

– И вы хотите, чтобы я узнала кого-то по этому отпечатку? – нервно спросила Соня.

– Присмотритесь больше к силуэту и скажите мне, не напоминает ли он вам кого-нибудь. Или что-нибудь.

Соня на несколько секунд задумалась.

– Нет. Разве что возвращающегося из лицея подростка.

– На кого-то из вашего окружения изображенный на нем человек не похож?

– Нет, точно не похож.

Фрэнк повернулся к Эльге:

– А что скажете вы?

Эльгу удивило, что он обратился к ней. Она вновь посмотрела на фотографию, которую перед этим уже добросовестно рассмотрела во всех подробностях.

– Нет, мне это ни о чем не говорит.

Потом, похоже, решила было что-то добавить, но нерешительно застыла.

– Говорите.

– Что, простите?

– Вы хотели что-то сказать? Говорите. Для вас очень важно озвучить все мысли, которые приходят в голову при взгляде на эту фотографию.

– Хм… Преступник, похоже, невысок, так?

– А почему вы так думаете?

Она ткнула пальцем в руку, которую злодей протянул к кнопке вызова лифта.

– Я исхожу из наклона руки по отношению к высоте кнопки вызова. Обычно их располагают в восьмидесяти – девяноста сантиметрах от пола.

Эльга встала, чтобы проиллюстрировать свои слова и воспользоваться воображаемой кнопкой на противоположной стене.

– Если я, к примеру, захотела бы нажать на кнопку на высоте восьмидесяти пяти сантиметров от пола, – она протянула руку и ткнула в стену в соответствующем месте, – то наклон моей руки составлял бы вот такую величину.

С этими словами она показала на угол плеча между рукой и телом.

– На снимке этот угол кажется больше, следовательно, преступник немного ниже меня, а мой рост составляет метр семьдесят.

– Совершенно верно. Наш эксперт и в самом деле полагает, что рост подозреваемого составляет от метра шестидесяти трех до метра шестидесяти семи. А вы внимательны к деталям.

Улыбнуться Эльга не пожелала, но от приведенного доказательства испытала внутри гордость. Затем, польщенная, продолжила и задала вопрос, уже давно вертевшийся у нее на языке:

– А почему вы считаете, что злодей знал Филиппа?

– Потому что подобное умышленное причинение тяжкого вреда здоровью здорово смахивает на месть. А незнакомцам мстят редко.

– Почему это для вас так важно? – спросила Соня.

– Это позволяет сузить поле поиска. Подобные мелкие детали позволяют составить внешний и психологический профиль преступника.

Допрос пора было заканчивать. Соня казалась истерзанной и изможденной. Ей требовалось время собраться с духом.

– Я отвезу вас в больницу, чтобы вы могли его увидеть, – сказал Фрэнк, знаком давая Лоране понять, что на этом разговор окончен.

Соня уже встала и направилась к выходу.

– И еще одно.

Она остановилась и повернулась к Фрэнку.

– Я еще не все сообщил вам о состоянии Филиппа.

Фрэнк подошел к Соне и попросил ее подготовиться к тому, что у Филиппа навсегда останутся тяжелые последствия причиненных ему увечий.

– Что? Что вы такое говорите? – Соня опять пошатнулась.

– Доктор Рюзек объяснит вам все лучше меня, но вам лучше быть готовой к тому, что Филипп уже никогда не будет таким, каким вы его всегда знали. Искренне вам сочувствую.

– Но этого не может быть! – в пароксизме отчаяния завопила Соня.

Ее горло больше не могло справиться с наплывом слов, рыданий, тошноты, которые смешивались в одну кучу и волнами поднимались вверх по ее развороченным внутренностям. Эльга чувствовала плечом, что подруга вся дрожит. Когда Соня пошатнулась и навалилась на нее своим весом, ей пришлось приложить все усилия, чтобы ее поддержать.

Подруга орала, что это все какой-то кошмар, топала ногами и хваталась руками за голову. Доминик, встревоженный ее криками, открыл дверь – убедиться, что никто никому не причинил зла.

– Вам надо выпустить из себя боль, у вас есть все причины гневаться, – попытался было успокоить ее Фрэнк.

Услышав эти слова, Соня пошла на него и, даже не пытаясь сдерживаться, залепила ему пощечину, несколько раз выкрикнув: «Да сделайте хоть что-нибудь». Фрэнк не сдвинулся с места, не выказал никакой враждебности и жестом велел Лоране не вмешиваться. Эльга подбежала ближе, скользнула между комиссаром и Соней и взяла ладонями лицо подруги.

– Успокойся, он обязательно что-нибудь сделает.

Соня билась в безудержной ярости.

– Послушай, я прослежу за тем, чтобы они получили всю информацию, необходимую для поиска виновного. А ты езжай повидай Филиппа и возвращайся к детям.

Перекошенное злобой лицо Сони почти вернуло себе человеческий облик. Она подняла на Эльгу глаза:

– Спасибо, что не оставила меня в такую минуту.

– Но это же естественно.

Эльга сжала Соню в объятиях. Слезы у той больше не текли, теперь свою боль она преодолевала яростью. Затем повернулась к Фрэнку, приставила к его груди палец, словно пытаясь коснуться сердца, и сказала:

– Что касается вас, то вы сами заинтересованы в том, чтобы его поймать.

– Я его поймаю, – без обиняков ответил он.

С Эльгой Фрэнк обменялся взглядом. Их тоже брал за живое этот эмоциональный взрыв.

– Если хочешь, я могу поехать с тобой в больницу, – предложила Эльга.

– Нет, – сказал Фрэнк, не дожидаясь ответа Сони, – у вас нет права к нему заходить.

Он подхватил Соню под локоть и повел из комнаты.

– Пойдемте, я вас провожу.

– Может, помочь тебе с детьми? – спросила Эльга. – Если нужно, я могу к ним съездить.

– Нет, с ними сейчас Хода, а беспокоить их пока ни к чему.

Фрэнк повернулся, но не успел переступить порог, как его окликнула Эльга:

– Мне в голову пришла одна мысль.

– Да?

– Я, кажется, придумала, как выяснить, связан был Филипп с армией или нет.

– И как же это сделать?

– Это всего лишь предположение, может, стоящее, но, может, и нет. Дайте мне вашу визитку, я вам через час позвоню.

Фрэнка ее слова заинтриговали. Он протянул ей свою карточку и посмотрел на Лоране, лицо которой по-прежнему представляло собой застывшую маску. Комиссар знал: ей не хотелось бы, чтобы Эльга вмешивалась в это дело, имевшее к ней лишь самое косвенное отношение. Но сам он усматривал в этом нечто другое и уже оценил эту девушку, хотя и не знал пока почему. Фрэнк кивнул Лоране и вышел.

Вместе с ним ушла и Соня, чтобы столкнуться с жестокой реальностью жизни, до этого определяемой одними лишь прямыми линиями, но вдруг сломавшейся. Глядя подруге вслед, Эльга вспомнила их первый ужин в компании с Филиппом.

Это случилось месяца три-четыре назад, то ли в июне, то ли в июле. Соня с Филиппом пришли к ней, и они устроили на террасе классический ужин с аперитивом. Два обильно нагруженных подноса с мясной нарезкой и сыром в сопровождении пары известных сортов красного вина. Эльга попыталась вспомнить подробности разговора, привлекшие ее внимание детали и взглянуть на них с высоты нынешних событий.

Филипп был здоровяк, производивший впечатление как голосом, так и фигурой. Мимо такого – лысого, загорелого и с огромными руками – невозможно было пройти и не заметить. Глядя на него, казалось, что Соню, весившую пятьдесят килограммов, он мог поднять одной рукой. К тому же человек он был жизнерадостный, а по внутренней сути коммерсант до мозга костей. Громко говорил, завладевал вниманием окружающих, вовсю пускал в ход ложную скромность и явно злоупотреблял карикатурами, описывая мир. Радушный хозяин вечеринок с обильными возлияниями, имевших место несколько раз в год и никогда чаще. Посмеяться с ним на пару, пропустить пару стаканчиков, еще было можно, но Эльга в принципе не представляла себе отношений с подобной пустой, самодовольной личностью, совершенно не понимающей чужих чувств.

Внешний контраст между Соней и Филиппом подчеркивался индивидуальностью каждого из них. Она была пряма и сдержанна, он – грубоват и хвастлив. Раньше Эльга всегда относила это насчет недоверчивости, укоренившейся глубоко в душе Сони. Ей представлялось проще жить бок о бок с человеком крупным, обладающим приличным счетом в банке и не склонным копаться в себе. Будущее внушало ей тревогу.

Она вспомнила вечер, когда они после работы перед выходными отправились посидеть вместе с Филиппом на террасе кафе. К моменту их появления он уже монопольно владел разговором и, преисполненный гордости, разглагольствовал о некоем подобии двора. О ребятах, только что закончивших Высшую школу экономических и коммерческих наук, Высшую коммерческую школу Парижа либо другое престижное учебное заведение и жаждавших побыстрее взять в свои руки бразды правления миром с помощью новых интернет-гигантов. Сейчас, оглядывалась назад, Эльга поняла, что он буквально сочился пафосом, и вспомнила, что Соня тогда очень смутилась. Она даже спросила себя, как подруга вообще могла влюбиться в такого вот типа. Может, он раньше был другим? Может, с ним что-то произошло, и он только после этого превратился в этого отталкивающего человека?

Между двумя мимолетными воспоминаниями о Филиппе до Эльги вдруг дошло, что раньше она ни разу не видела, не знала и не переживала серьезного физического насилия и уж тем более убийства. Да, ей, конечно же, и самой доводилось несколько раз давать пощечины зарвавшимся хамам, а во время пребывания в Лондоне даже пришлось стать свидетельницей бурной ссоры в пабе, но даже тогда все обошлось без полиции. Ее незаметно охватывало возбуждение. Она старалась его подавить, из уважения к подруге, но столкновение с реальностью возносило ее на вершины воодушевления.

Глава 12

Меня часто просят объяснить, что я делаю. Этот вопрос простой, но вместе с тем и сложный. Простой, потому что у меня нет клиентов. А сложный в силу того, что этих клиентов я создаю сам.

Вначале существует единственно товар. Мне приносят его в кабинет и говорят: «А давай-ка на нем заработаем». На этом историческом этапе он не представляет собой ничего особенного. У него нет названия, его еще никто и никогда не покупал. Его, конечно же, можно как-то использовать, у него есть определенное предназначение и некий набор характеристик, подвешенный к нему, будто бирка о рождении, но все это никоим образом не придает ему искушения и соблазна.

Первым делом я выбрасываю упомянутый набор характеристик и предназначений в корзину. Моя задача сводится отнюдь не к тому, чтобы вызвать в человеке рациональную потребность. Я должен спровоцировать желание, зависть, неодолимый и неискоренимый импульс этот товар купить. Математика здесь совершенно ни при чем. Я не обращаюсь к вашим мозгам, мне нужно, чтобы у вас все трепетало внутри. А для этого я должен знать всю вашу подноготную – всю вашу жизнь, желания, чаяния, мании, страхи, знать, что вы говорите, когда утром стоите перед зеркалом или вечером надеваете сексуальный пеньюар. Уловив все испытываемые вами эмоции, я в точности определю, что станет следующим объектом вашего вожделения. Как он будет называться, на что будет похож, в какой момент вы его впервые увидите, а заодно сколько раз с ним столкнетесь в последующие недели. Он станет вас преследовать – до тех пор, пока не окажется у вас в руках.

Я создаю вашу точную модель, с головы до ног, я сотворяю дракайну Дельфину. Ей только что исполнилось тридцать шесть лет, она занимает высокий пост в транснациональной корпорации. Тесно связана с Парижем, но половину своего времени путешествует по Европе. Шесть лет встречается с Томом, который живет в Лондоне и работает в Сити. Ребенка Дельфина зачнет, только когда реализует все цели на избранном поприще. Структуру ее мотивации определяют амбиции, эффективность, процветание и путешествия.

По типу индивидуальности она не столько интроверт, сколько экстраверт, а ставку делает не на интуицию, восприятие и чувства, а на зримые ощущения, рассудительность и разум. Ей страшно потерпеть поражение, потому что на нее обращены взоры других, а организм все больше приходит в упадок. Совсем скоро Дельфина станет верной клиенткой того самого товара, который мне только что положили на стол, хотя самой ей об этом пока ничего не известно. В действительности Дельфина не существует, но при этом обладает многими чертами характера моих будущих клиенток.

При этом Дельфина – лишь одна из маркетинговых персон, кроме нее, есть и десятки других.

Итак, вернемся к первоначальному вопросу. В чем заключается моя работа? Почему мне так щедро платят? Потому что я на редкость силен в создании таких вот Дельфин, Пьеров, Джонов и Барбар. Я разрабатываю эти воображаемые персоны, представляющие различные социальные группы, которым впоследствии предстоит стать верными клиентами. Вот как действует эта магия.

Когда Каль закончил свое выступление, грянул гром неистовых аплодисментов. Ослепительное солнце, весь день властвовавшее на небе, постепенно катилось к горизонту, сначала озарив своими лучами сцену зала Луи-Люмьер, затем площадку для декораций и, наконец, длинный занавес, скрывавший собой кулисы. Он только что закончил цветистую хвалу самому себе перед двумя тысячами тремястами властителей судеб мира, завершив церемонию открытия Всемирного фестиваля рекламы. Его сердце билось быстрее обычного. Контролируя пульс с помощью «умных» часов, он увидел, что тот поднялся до ста пятидесяти пяти ударов в минуту. Он только что впрыснул себе столь необходимую дозу общественного реванша.

Новенькая ждала его в нескольких метрах от коридора, из которого можно было попасть в ложи. Стараясь вложить в свою улыбку как можно больше теплоты, она сказала:

– Вы были великолепны.

Каль ничего не ответил, потому как терпеть не мог, когда кто-то пытался подчеркнуть то, что и так представлялось очевидным.

– Встретимся на гала-приеме.

– Хорошо, месье Доу.

– И не забудьте о дресс-коде.

– Разумеется, – пробормотала она и подсознательно слегка одернула платье.

Лимбическая система мозга предписывала ей прикрыть каждый видимый миллиметр кожи. Каль посмотрел ей вслед – она неуверенно зашагала прочь, испытывая неодолимое желание сбежать и спрятаться в тень. «Да, – подумал Каль, – эта решительно аппетитнее предыдущих».

Затем позвонил жене Еве и детям. Отсутствуя каждые три из четырех недель, он ежедневно контролировал их по телефону. Для него это превратилось в жизненную потребность. Он знал, что не сможет сохранить в целости и сохранности семейную ячейку, проводя больше десяти дней подряд в отрыве от нее. Жена согласилась на эту молчаливую сделку в обмен на многочисленные финансовые преимущества. Ева не только была его партнершей, но и создавала ему образ идеального отца семейства. Правила появились на свет вместе с первенцем Луи, а окончательно сформировались, когда у них родилась Жозефина. Решающую роль для них играл выбор кормилицы, которая должна была воспитывать детей, внушая уважение к родителям, несмотря на то что те, по факту, от своих чад отказались. Отыскать такую удалось в Китае.

Ежедневный телефонный контроль он завел после нескольких досадных инцидентов. Воспитательница детей потребовала чаще с ними видеться, забив тревогу по поводу поведенческих проблем. Каля никогда не было на рисунках сына, который говорил, что его папа на небе, в устах пятилетнего ребенка подобная эфирная ассоциация приобретала опасный характер, и ежедневные звонки позволили восстановить видимость отношений между ними.

Договорив, Ева подозвала к телефону Жозефину. Дочь, похоже, никогда не страдала от его отсутствия. Как девочка жизнерадостная, она всегда по несколько минут описывала ему, как провела день, снабжая свой рассказ множеством подробностей о самых незначительных событиях. О подружках, как водится, о жучке, севшем ей на руку на переменке, и о глупости Матиаса, за которую его поставили в угол. Каль отвечал чисто механически – его это все не интересовало.

Ева всегда первой подзывала к телефону Жозефину. В виде гарантии, что он не положит трубку. Поступок матери, заботящейся о том, чтобы у дочери сохранялась иллюзия отношений с родителем. К обоим детям Каль питал одинаково теплые чувства, которые только оставались у него после любви к себе, но сын представлялся ему важнее. В один прекрасный день ему предстоит стать его наследником, а может, даже возвыситься до его уровня. И за это надо сражаться. Жизнь – это борьба, а власть представляет собой самое трудное, что в ней только есть. Сын будет его достоин или нет? По плечу ему будет стать продолжателем их новой династии? Каль ведь уничтожил все, что связывало его с биологическими родителями, даже собственную фамилию, и начал с нуля. Потом эстафету подхватит Луи.

Когда дочь передала телефон брату, из трубки донесся резкий щелчок.

– Алло, пап, это Луи.

– Здравствуй, сын, расскажи мне, как ты провел день.

– Ну… ничего особенного, все как вчера.

– Ты оспорил оценку по математике, как мы с тобой говорили?

– Ага.

– И что?

– Ну… учитель все равно думает, что я не прав.

Каль подавил рвущееся наружу ругательство. Этот учитель явно ошибался, да к тому же еще пользовался данной ему властью мелкой сошки, чтобы ставить сыну в колеса палки. Именно в такие моменты Луи нужно учиться стоять на своем.

– Я встречусь с ним и поговорю.

– Нет-нет, не надо.

– Нет, надо. Никогда ни перед кем не пасуй. Ни перед кем.

– …

– Не слышу.

– Да, пап.

– Вот и хорошо, когда вернусь, мы об этом еще поговорим. А теперь передай трубку маме.

Телефон тут же перешел в другие руки. Перед этим Ева осталась стоять рядом, чтобы послушать их разговор.

– Ты бы не учил его без конца спорить, это вредно.

– Если он уверен в своей правоте, то пусть ее отстаивает.

Не собираясь и дальше позволять ей подрывать его авторитет, Каль сменил тему разговора.

– Я вернусь в среду-четверг, пока еще точно не знаю… – сказал он, внося нотку сомнений, даже в отсутствие дома позволявшую ему сохранять над близкими власть. – Ужин с «Кругом» назначен на пятницу?

– Да, в Нейи.

– Отлично, скажи, что мы приедем.

Каль мимоходом бросил «доброй ночи» и, не дожидаясь ответа собеседницы, дал отбой. Несколькими минутами общения с семьей он воспользовался, чтобы пешком отправиться к месту проведения гала-приема, на частный пляж неподалеку от Дворца фестивалей. Проверявшие документы охранники устроили пробку, к которой выстроились в очередь несколько сот приглашенных на празднество гостей. Секьюрити, обошедшиеся в баснословную сумму, явно перегибали палку, но это вносило успокоение.

Каль проскользнул вперед и пристроился за группкой шумных молодых людей. Они явно работали в одной компании, наверняка в каком-нибудь американском стартапе, и все как один мечтали о сказочном единороге. Перебрасывались бранными словечками из времен их студенческого братства, вызывая невероятные возбуждение и зависть окружающих. Каль незаметно поглядывал по сторонам, выискивая хорошо и не очень знакомые лица, особенно принадлежащие коллегам, встречи с которыми ему хотелось избежать, а таковых в любом случае было большинство. Обострив до предела все чувства, он внимательно осматривал выходы, анализируя их расположение и стараясь выполнить стоявшую перед ним задачу – найти тесный уголок в стороне, желательно ближе к бару, где никто бы не сновал, чтобы спрятаться там и спокойно выпить, если будет желание, то в одиночку. Ему требовалось окунуться в спасительное одиночество, служащее ему чем-то вроде камеры декомпрессии, чтобы сбросить давление, опрокинуть несколько рюмок горячительного и разорвать контакт с собственной персоной, им же самим и созданной. Этой вечной соседкой, которая не оставляла ему в обществе права на ошибку.

Один из шумной компании тридцатилетних парней обратил на Каля внимание и с присущей им скромностью сообщил о нем приятелям. В его глазах тот увидел восхищение и страх, парень явно искал подходящую формулировку, чтобы к нему подойти, проявить себя человеком остроумным и интересным. Его кипучий мозг уже представлял, что они вечером опрокинут по паре стаканчиков, порассуждают о грядущих тенденциях, Каль посчитает его блестящим и подающим надежды, посоветует что-нибудь в плане карьеры а может, даже впустит в свой круг. «Таракан», – подумал о нем тот.

Восхищение и страх – именно это он увидел в глазах других воспитанников сиротского приюта, его истязателей, в день прихода человека в мундире, который объяснил им, что такое армия, в чем заключается ее роль и долг. Он служил в Первом иностранном полку, самом старом подразделении Иностранного легиона. Авторитетно и точно он поведал им свою историю и рассказал об армейских подвигах. Офицер был высок, спину держал прямо, обладал квадратными плечами, никогда не опускал головы, а таких больших рук, как у него, Каль еще не видел никогда. Весь его рассказ, от начала и до конца, сопровождала божественная тишина. Никогда еще при нем товарищи по приюту не сводили с человека такого зачарованного и значительного взгляда, как в тот день. Закончив свой доклад, вояка спросил, нет ли у кого из ребят вопросов по поводу армии или его полка. Но, кроме Каля, никто так и не смог разорвать навеянных им чар. Он же спросил легионера, что означает его знак отличия, эмблема Первого иностранного полка. Тот подошел к мальчику, прихватив с собой всю свою ауру вместе с сильным запахом одеколона, и поднес знак отличия к его глазам, чтобы он мог разглядеть каждую его деталь. Это была медаль на ленте с вышитым на ней крачуном – хищной птицей, державшей в когтях зеленую змею. Посередине перекрещивались две ленты, красная и зеленая, в честь Мексиканской экспедиции 1862 года. В голове Каля запечатлелась каждая подробность этой награды, в точности, как и запах – на удивление сильный, особенный и мужской, словно уважение и страх выделяли свои собственные флюиды.

Несколько лет спустя его впервые призвали. Каль до сих пор помнил солнце, обжигавшее кожу, и ботинки, терзавшие плоть ног. Он все хуже и хуже видел сквозь стекла закопченных очков, на которых оставляли борозды капли пота. Ему приходилось выдерживать ритм бежавших впереди товарищей. Каждый их шаг вздымал в воздух облачко песка, по перепачканной одежде текла грязь.

– Напоминаю всем! – заорал ему в спину чей-то голос. – Готовьтесь к боестолкновению и соблюдайте осторожность. Среди гражданских будут вражеские солдаты, так что стрелять будете, только когда в явную увидите перед собой цель.

Он с силой сжимал автоматическую винтовку – свое самое бесценное сокровище. Кроме нее и окружавших его товарищей, ничто другое в расчет не шло. Он ворвался в дом. За крохотным коридорчиком открывалась скудная кухня, за ней следовали гостиная и, по всей видимости, спальня. Механически выполняя последовательность движений, Каль, глядя поверх металлической мушки ствола, обвел глазами справа налево все помещения. А когда вошел в небольшую гостиную, на него набросилась женщина в чадре, выкрикивая какие-то непонятные слова. Он выстрелил. Она рухнула и в падении увлекла за собой ребенка, которого пыталась защитить. До этого Каль его не видел. Он упал одновременно с ней. Будто громом пораженный.

Калю на плечо легла ладонь:

– Эй, новобранец, нечего любоваться, дело надо делать дальше.

Он улыбнулся, глядя, как хлынула кровь.

– Ваше приглашение, месье.

– Что?

– Ваше приглашение.

Каль оторвал взгляд от лужи крови и посмотрел в пустые глаза здоровяка с восточным акцентом, который, похоже, нетерпеливо ждал, и протянул свое приглашение.

– Ты что, бросил нас?

– А?

Каль повернулся и увидел в нескольких метрах от себя комдира. Тот стоял, нацепив на лицо улыбку, явно довольный произведенным эффектом.

– Ты в порядке? У тебя такой вид, будто ты мысленно унесся куда-то далеко-далеко.

– Да-да, все в порядке. Как насчет того, чтобы пропустить по стаканчику? Я тут приглядел одно местечко, как мне показалось, спокойное.

– Как скажешь.

Комдира это дружеское предложение удивило в той же степени, что и самого Каля, когда тот его озвучил. Тип с Востока вернул ему билет и махнул, разрешая пройти. Затем выхватил приглашение у комдира, проверил его подлинность и отошел в сторону.

– Проходите, месье Сильва.

Глава 13

Фрэнк нажал зеленую кнопку на приборном щитке седана, и салон заполнил голос Эльги:

– Звоню вам, как и обещала.

– И что же такого вы надумали?

– Мне надо вам кое-что показать, думаю, это позволит нам лучше узнать Филиппа.

– А если поподробнее?

– По телефону не могу, давайте встретимся в Десятом округе.

– Ночью?

– А вы что, никогда не работаете по ночам? – не без нотки сарказма приняла вызов Эльга.

– Почему же, работаем, просто я хотел сказать, может, подождем до утра?

Фрэнк не горел желанием ехать в этот час через весь Париж в угоду очередной причуде интуиции, толком даже не зная, что она хотела ему подсказать. Дорога из Четырнадцатого в Десятый может отнять полчаса.

– Комиссар, ну пожалуйста, мне кажется, это хорошая мысль. Не сомневайтесь, она обязательно принесет вам пользу.

Любопытство взяло верх, тем более что дома Фрэнка никто не ждал. Он вспомнил о своем интуитивном предчувствии во время допроса Сони. Эльга проявила себя девушкой проницательной, а когда понадобилось разрулить деликатную ситуацию, выказала мастерство и такт. Лучший след порой появлялся там, где его никто не ждал.

– Ну хорошо, давайте адрес.

– Улица Фобур-Сен-Дени, восемь, я буду там через пятнадцать минут.

– Я тоже.

Он дал отбой и покатил в центр Парижа. Поскольку отведенные для автобусов полосы сейчас освободились, ему, вероятно, удастся приехать быстрее, чем казалось вначале.

Свидетели, друзья или жертвы нередко старались помочь полиции в расследовании, хотя положительных результатов это почти никогда не приносило. Близкие всегда слишком субъективны и пребывают в плену одолевающих их эмоций. А чтобы подсказать правильное направление, нужны отстраненность и прагматизм. Пока Фрэнк ехал в сторону врат Сен-Дени, к характерной для него благожелательной интуиции примешивалась и изрядная доля осторожности. Он был убежден, хотя и не мог объяснить почему. Инстинкт подсказывал, что Эльга в этом отношении не такая, как остальные.

Перед этим Фрэнк отвез Соню Сильву в медицинский центр Святой Анны, проводил к доктору Рюзеку и убедил его разрешить ей повидать мужа. После чего прошел вместе с ней в палату и все время поддерживал, чтобы она не упала.

Она много плакала и опять много кричала. Затем встала, вытерла слезы, несколько раз глубоко вздохнула, как уже делала до этого, и на ее лице застыло яростное, решительное выражение. Она повернулась к Фрэнку и сказала:

– Мне со всем этим жить. Ради детей. Что же касается вас…

Она схватила Фрэнка за руку и с невероятной силой сжала.

– А вы делайте свою работу и поймайте скотину, которая все это натворила. И вам, и мне теперь предстоит пройти часть пути – мне мою, вам вашу.

Она отпустила его.

– Можете идти, комиссар, я справлюсь сама. Вас ждет работа.

Мысленное бремя материнства не оставляло ей выбора – она все сделает, как надо, потому что так надо. Мужчина в аналогичной ситуации нередко попытается найти для себя какую-нибудь лазейку, но женщина ни о чем таком даже не подумает. Из пучины размышлений Фрэнка вырвал телефонный звонок.

– Да.

– Фрэнк, это Лоране, у меня для тебя есть новости.

– Говори.

– Всего их три. Во-первых, мы проверили записи всех камер видеонаблюдения на пути от «Марриот Рив Гош» до больницы Святой Анны. Кроме уже имеющихся в наличии сведений, ничего нового. Они исчезли в подвале медицинского центра и как в воду канули.

– Ты отправила Жиля повторить их вероятный маршрут?

– Да. Со стоянки больницы можно попасть на грузовую платформу, куда в больницу доставляют все необходимое. Туда они и направились.

– А как насчет биометрических данных, отпечатков пальцев?

– Там слишком наследили, чтобы это могло дать хоть какие-то результаты.

– Ну хорошо, что у нас во-вторых?

– Мы провели углубленный анализ видеосъемки с целью получить примерный набросок телосложения и лица.

– Ну и?..

– Никакого толку. Рост определили точнее, в пределах метра шестидесяти шести, может, шестидесяти семи. По сравнению с остальной одеждой брюки кажутся не такими просторными, из чего можно сделать вывод, что преступник атлетического телосложения, но не более того.

– А что насчет лица?

– На голове капюшон, нос прикрыт шарфом, а поза не позволяет выявить сколь-нибудь существенных деталей. В том числе и в отражениях.

– Манера двигаться о чем-нибудь говорит?

– Очень и очень немногое, хотя мы по-прежнему уверены, что этот тип прошел военную подготовку, но без каких-либо подробностей о том, где и когда.

– Давай дальше.

– Генерал Куро, твой академический преподаватель, получил отправленное тобой сообщение и вскоре пришлет нам из Министерства обороны специалиста по военным методикам, некоего Янна Шеню.

– Позвони ему, пожалуйста, и скажи, что завтра с утра я жду его у себя.

– Ладно. А что у тебя? Ты где?

– Еду в Десятый округ.

– Зачем это?

– Пока не уверен, завтра расскажу.

– Как это? Ты что, и сам не знаешь?

– Позвоню тебе завтра. Доверься мне, у меня есть интуитивное предчувствие, – добавил он и дал отбой.

За окном мелькали парижские улицы. Сначала он проехал по Пети-Монруж и окрестному кварталу Алезия, затем свернул на бульвар Сен-Мишель и покатил к Люксембургскому саду с его пятью сотнями статуй, в том числе изваяниями французских королев и прославленных женщин. После чего поздоровался с крылатыми химерами фонтана Сен-Мишель, миновал остров Сите и оказался в квартале Ле-Аль, размышляя о тех временах, когда поездка по Парижу превращалась в путешествие по социальным группам и различным пластам французского общества. Всех бедных и простых – от сквоттеров из Четырнадцатого округа до музыкантов из Тринадцатого, от студентов из Пятого до торговцев из Первого – постепенно оттеснили на периферию в спальные районы, чтобы расчистить пространство для спекуляций недвижимостью и создания города, задуманного в виде одного гигантского музея для туристов со всего мира. Теперь в городских стенах осталась только одна каста – сливок нового мира, от рантье до современных буржуа, включая олигархов со всего света и политиков, живущих в социальном жилье. Фрэнку не нравилось, как менялся его город.

«Может, это я сам превращаюсь в старого козла?» – подумал он, паркуясь у дома 8 по улице Фобур-Сен-Дени. Эльгу он узнал сразу, она стояла у просторного крытого входа и явно что-то живо обсуждала – из ее ушей торчали наушники.

Увидев Фрэнка, вышедшего из большого черного седана, она сказала:

– Все, давай, он приехал, мы поднимаемся.

И направилась к нему.

– Спасибо, что приехали, это здесь.

Девушка вбила в домофон несколько цифр, дверь тут же открылась. Вдоль крохотной улочки выстроилось несколько зданий. В центре расположился соединивший их воедино дворик.

– Идите за мной.

– Других подробностей мне сообщить не хотите?

– Мы идем к моей подруге Ариане. У нее настоящий талант находить сведения о жизни людей.

– Вот оно что. Значит, она детектив?

Эльга открыла дверь лифта и пропустила Фрэнка вперед.

– Да, можно сказать и так.

Она нажала кнопку пятого, старый лифт заскрипел деревом и принялся с трудом преодолевать этажи.

– Думаю, она сумеет отыскать сведения, которых у вас может и не быть, или, во всяком случае, поможет взглянуть на них с другой стороны.

В конце концов, Фрэнк спросил себя, уж не подвел ли его на этот раз инстинкт. Он не понимал, какую информацию, которая давным-давно не была бы в распоряжении его команды, может откопать эта девушка. Неужели после горечи перемен он заодно потерял и свою проницательность психолога?

Лифт открылся на просторной лестничной площадке. Фрэнк ступил на широкие паркетные доски, покрытые тоненьким ковром в бордовых тонах. В узком коридоре явно не хватало света и белые, облупившиеся стены, покрытые паутиной проводов, появившихся в разные эпохи, но теперь мирно сосуществовавших, едва можно было разглядеть. Когда в глубине открылась дверь, Фрэнк машинально направил туда свои стопы. Эльга шла следом за ним. В дверном проеме выросла стройная девушка – глаза, как две миндалины; искристый, живой взгляд и насмешливая улыбка за стеклами больших очков. Она производила впечатление тридцатилетней женщины, засидевшейся на университетской скамье.

– Вы и есть тот самый флик? Меня зовут Ариана.

– Здравствуйте, Ариана, да, я и есть тот самый флик.

– Привет, Га.

– Здравствуй, Ари.

Эльга прошла вслед за Фрэнком в квартиру и представила их другу другу уже более официально. Сначала повернулась к Ариане:

– Это Фрэнк Сомерсет, полицейский, ведущий расследование, о котором я тебе говорила.

Затем обратилась к Фрэнку:

– А это моя детская подруга Ариана. У нее есть талант и есть невроз, именно благодаря им она приобрела исключительное умение отыскивать сведения о людях.

– Талант и невроз? Как это?

– Входите, входите, я вам сейчас все объясню. Га хочет сказать, что я математик, специалист по искусственному интеллекту, это и есть мой талант. Еще мне присущи неуемное любопытство и в некоторой степени собственнический инстинкт. Говоря проще, я завистлива. Ничего такого, лишь самую малость, но это подтолкнуло меня немножко иначе использовать данные мне способности.

От внимания Арианы не ускользнул озадаченный взгляд Фрэнка.

– Ладно, скажем так – я владею искусством раскрывать тайны всяких скрытных ребят. Вы меня понимаете? И от секретов теряю всякую скромность… а потом проникаю в них, пользуясь своим оружием: головой и алгоритмами. Давайте я вам покажу.

Квартира перекликалась со всем зданием и представляла собой апартаменты XIX века с анфиладой пронизанных коридором комнат.

– Садитесь вот сюда.

Ариана показала пальцем на канапе, перед которым стоял журнальный столик. Посреди гостиной возвышался большой стол, плотно заставленный разнообразным компьютерным оборудованием и обрамленный книжными полками, которые были битком набиты безделушками и статуэтками, изображавшими совершенно неизвестных Фрэнку персонажей.

– Ну так вот, я уже запустила поиск по тому вашему парню, Филиппу Сильве.

– Погодите, – перебил комиссар Ариану, пока она не двинулась дальше, и повернулся к Эльге, – давайте-ка отойдем.

Фрэнк вышел из гостиной и сделал несколько шагов по коридору, ведущему в другие помещения квартиры. Эльга следовала за ним.

– И что это, по-вашему, такое?

– Поиск недостающей информации о Филиппе. Я понимаю, это может показаться странным, но дайте ей шанс.

– Это не игрушки. Об уголовном деле нельзя судачить с приятельницей, как о какой-нибудь сплетне.

– Послушайте, я пошла на такой шаг из-за того, что, по моему убеждению, добытые ею сведения помогут вам быстрее изобличить виновного. – Снисходительный тон комиссара Эльгу явно не впечатлил. – Для меня важно только одно – чтобы вам удалось засадить это чудовище в тюрьму. Если же вы и теперь предпочитаете прятаться за вашими процедурами и не слушать, что вам говорят, то выход там.

Эльга ткнула пальцем в дверь квартиры за ее спиной. Открытого противостояния с ее стороны Фрэнк не ожидал. В некоторых отношениях она напоминала ему Лоране.

– Ну хорошо! – ответил он, несколько секунд поразмыслив. – Но предупреждаю, это все конфиденциально и никакие утечки мне не нужны.

– Разумеется. Повторяю еще раз, я делаю это только с одной целью – помочь подруге. И последнее. Ваши сексистские замечания можете оставить при себе. Что же касается «сплетен», то мне на них наплевать.

Она возвратилась к Ариане, оставив в коридоре Фрэнка, все еще оглушенного полученным только что апперкотом. Инстинкт его в конечном счете не подвел, и он больше не чувствовал себя таким старым.

– Ну что, пошептались? – иронично спросила Ариана, когда Фрэнк, в свою очередь, тоже вошел в гостиную.

– Да, но как я уже сказал Эльге, все, что касается этого дела, строго конфиденциально. Любые сведения и вы, и она, должны хранить в тайне. Это понятно?

– Ух ты, это же гениально, я еще никогда не занималась такими делами в рамках настоящего расследования, – ответила Ариана.

У нее горели глаза, но она отнюдь не проявляла реакций, на которые рассчитывал Фрэнк.

Он с покорным видом сел в кресло.

– Объясните мне эти ваши премудрости.

– Ари, запускай свои алгоритмы, я сама все расскажу.

Ариана устроилась перед многочисленными экранами.

– Если совсем схематично, то Ариана создала несколько компьютерных программ, осуществляющих поиск в Интернете любых доступных сведений о том или ином человеке. Она обобщает их и сводит в одно целое, а потом визуализирует и строит схемы, позволяющие извлечь определенные модели.

– Не вижу разницы с тем, что делают члены моей команды.

– Разница сводится к двум моментам: во-первых, эти программы ищут информацию об искомом человеке, в том числе в социальных сетях на страничках знакомых, друзей и всех, кто способен оказывать на него хоть какое-то влияние. А во-вторых, затем вступает в действие другая программа, визуализирующая эту сложную схему взаимодействия, чтобы выявить корреляции.

– Послушайте, весь этот ваш жаргон для меня – темный лес!

– Сначала я нарисую что-то вроде карты, опираясь на то, что на этого типа есть в Интернете, – сказала Ариана, – а потом попытаюсь установить его возможную связь с армией. Вы же этого хотите?

Франк хоть и не мог постичь конечный результат, но все же был заинтригован.

– Да, мы ищем именно это, – наконец произнес он.

– Ладно, тогда смотрите вот на этот экран, результаты я выведу на него.

С этими словами Ариана ткнула пальцем в телевизор с плоским экраном, висевший на стене над каминной полкой напротив кресла, в котором сидел Фрэнк.

В самом его центре появилась фотография Филиппа, взятая из его профиля в социальной сети «Линкедин». Черно-белый снимок, на котором он, сложив на груди руки, стоял в костюме с галстуком и игриво улыбался. Те, кто его не знал, наверняка подумали бы, что перед ними какой-нибудь миляга-директор. Во все стороны от лица расходились красные линии, изображающие эквивалент нейронных сетей. На их пересечении появились снимки из других профилей, от которых, в свою очередь, к новым снимкам по краям экрана тоже потянулись стрелы. Вначале схема напоминала собой дерево с ветвями, густевшими прямо на глазах, затем и вовсе стала расти по экспоненте.

Программа создала перспективу, угол которой по мере разрастания всей картины все больше расширялся. Вскоре вокруг Филиппа образовался овал из нескольких тысяч точек. На глазах ошарашенного Фрэнка родилось алое яйцо.

– Это у нас опорная сеть, сейчас мы добавим к ней и другие.

От внимания Эльги не ускользнуло ошеломленное выражение на лице Фрэнка, который не знал ни на что смотреть, ни что обо всем этом думать.

– Вы видите перед собой графическое представление профессиональных связей Филиппа, – взялась объяснять она. – Каждая точка представляет собой один из его контактов. Каждый контакт, в свою очередь, представляет собой точку, связанную с другими контактами Филиппа, что порождает эффект сетки. На конечном этапе компьютер организует ее в виде виртуальной сферы, чтобы нам было легче выявить важные связи и перемещаться внутри. Вся эта картина напоминает собой электрическую сеть внутри лампочки. На данном этапе Ариана охватила только первичные контакты Филиппа, то есть тех людей, с которыми он связан напрямую.

– Связан напрямую?

– Мы также можем вывести на экран его вторичные контакты, то есть знакомых тех, с кем он общается. Людей, которых сам Филипп не знает, но при этом связан с ними посредством одного из своих контактов. Это будет сеть второго уровня. Проблема заключается в том, что на этом этапе мы переходим от нескольких тысяч контактов до нескольких сотен тысяч, а при выходе на третий уровень и вовсе к многим миллионам.

– Ну хорошо, должен признать, что ваша демонстрация не просто впечатляет, но и озадачивает, однако не понимаю, какой в этом может быть практический интерес.

– Это лишь первый этап, – перебила его Ариана, – после которого я задействую аккаунты не в профессиональной соцсети, а в обычных – «Фейсбуке», «Твиттере» и «Инстаграме». Потом мы проверим его присутствие на различных интернет-ресурсах через поисковые движки, чтобы отыскать фотографии, видеоролики и подкасты. Взгляните вон туда, там уже появляется «Фейсбук».

Внутри сферы в обрамлении каких-то точек появились голубоватые линии. Некоторые связи устанавливались с уже существующими контактами, другие создавали новые, еще больше усложняя сеть.

– Желтым цветом будет обозначен «Твиттер», зеленым «Инстаграм».

Цвета внутри сферы поляризовались, указывая на топологию регионов происхождения каждого контакта.

Вскоре Филипп оказался в самом сердце цифровой планеты, им же самим и созданной.

Фрэнк встал и подошел к телевизору, чтобы внимательнее приглядеться к карте.

– И как теперь во всем этом определить то, что мы ищем?

– А вот это уже третий этап, – ответила Ариана. – Поскольку сейчас у нас уже есть практически вся информация о его общественной вселенной, мы можем задействовать инструмент анализа под названием «Биг Дата» и выявить профили, так или иначе связанные с армией.

До сих пор толком не понимая, на что он подписался, Фрэнк повернулся к Эльге и спросил:

– А что такое «Биг Дата»?

– Так называются большие массивы данных, – ответила она, – их можно сравнить с озером, вместо воды наполненным информацией. Обрабатывать их с помощью классических, базовых инструментов нельзя. Понимаете, по сути, мы сейчас создаем огромное количество сигналов, этакую чудовищную путаницу. Миллиарды миллиардов самых разнообразных случайностей с вашим участием, собранных в единую историю, а затем скомпилированных, дабы понять, что вы собой представляете. Вот почему для обработки этих гигантских озер данных нужны специально спроектированные инструменты. Ариана, ни много ни мало, делает ровно то же самое, чем занимается «Гугл», «Амазон», «Фейсбук», «Эппл» или «Майкрософт», чтобы узнать вас с помощью имеющихся в их распоряжении инструментов за счет анализа всех источников социальной и цифровой информации.

– От всего этого у меня голова идет кругом. Но послушайте, разве вы не нарушаете закон о защите личной жизни?

– Отнюдь! – хохотнула Ариана. – Я не взламываю никакие личные данные, все эти сведения носят публичный характер.

– Публичный?

– С точки зрения права, все данные, опубликованные в соцсетях, принадлежат уже не вам, а тем платформам, на которых вы их разместили, таким образом они становятся публичными и доступными для всеобщего обозрения, – объяснила Эльга.

– Вводный курс по цифровой идентичности отложите на потом, моя программка, способная творить настоящие чудеса, в потенциале обнаружила шесть человек.

Эльга с Фрэнком повернулись и посмотрели на экран Арианы.

– Погодите, я внесу необходимые уточнения. Для начала вычеркнем тех, кого в интересующий нас временной промежуток не было во Франции.

– А как вы это узнаете?

– В постах и фотографиях на «Фейсбуке», в твитах, даже в сообщениях в «Линкедине» содержатся метаданные о местонахождении их автора на момент публикации. Вот, глядите! – сказала она, показывая на исчезающие профили, после чего их стало на три меньше.

– Удивительно… – протянул Фрэнк.

– Теперь дальше, у вас есть хотя бы общие представления о возрасте подозреваемого?

– Пока лишь самые общие. Исходя из внешности и мастерского владения некоторыми методиками, обучиться которым можно только в армии, мы считаем, что ему от двадцати пяти до пятидесяти лет.

Когда Ариана ввела эти данные в систему, исчез еще один профиль.

– Отлично. Осталось только два. Какие-то дополнительные параметры я могу добавить?

– Погодите, мне надо подумать.

Фрэнка накрыла волна адреналина. Он наконец понял, с какой невероятной силой и скоростью Ариана могла заполучить и сложить в одно целое все цифровые данные об окружении Филиппа. Эти потребительницы нового мира его решительно обворожили.

– Вы можете выяснить, в каких армейских подразделениях они служили? – наконец спросил Фрэнк.

– Подождите секунду, я посмотрю, нельзя ли провести идентификацию по фотографиям.

Несколько минут спустя Ариана встала, ее взгляд выражал триумф.

– Победа! – закричала она. – У меня их двое, один офицер связи на флоте, по поводу второго у меня есть только одна фотография, но на ней отчетливо видны все признаки Иностранного легиона.

– Давайте того, что прошел легион, – без малейших колебаний сказал Фрэнк.

Виртуальная планета Филиппа тут же исчезла, оставив после себя одну-единственную связь.

– Парень, которого вы видите перед собой, работает в той же области, что и Филипп, они без конца пересекаются по работе и постоянно контактируют в соцсетях. С мая месяца текущего года их общение активизировалось. Если судить по фотографии, сделанной в начале девяностых годов, он служил в Иностранном легионе. Его зовут Каль Доу. Насколько я вижу, вице-президент транснациональной компании по производству и продаже косметики.

Фрэнк застыл, разинув рот. Эльга, со своей стороны, ликовала, зная, что след, тот или иной, в любом случае найдется. Нынешняя фотография Каля Доу занимала собой весь телевизионный экран. Он стоял с микрофоном в руке, явно выступая на какой-нибудь конференции, – загорелый, с темно-синими глазами, волосами, в которых уже пробивалась седина, суровым взглядом, квадратной челюстью и выражением победителя на лице. Ариана вновь запустила процесс, чтобы создать цифровую вселенную Каля Доу и в явную выделить его связь с армией – организацией, по праву заслуживавшей звания великой немой. Появилась совершенно очевидная связь с бывшим наставником, ветераном Джоном Лейном, затем на экране возникло пожелтевшее фото отряда во время войны в Персидском заливе. Каля Доу было видно хорошо – он стоял левее от центра, прижимая к груди автоматическую винтовку «Фамас».

Глава 14

В искусственном периметре на пляже перед дворцом «Мажестик» собрались две тысячи человек. Безоблачное небо являло им всю непомерность Млечного Пути, воздух самую малость тормошил легкий бриз – ровно для того, чтобы развеять влажную дневную жару. Воздушные сборные павильоны таили в своих недрах блюда со всего мира с промышленным вкусом, искусно закамуфлированным изощренными визуальными уловками. Дамы, жеманные, будто на своем первом балу, подставляли локоток безупречным, элегантным до блеска господам, а в другой руке держали туфли-лодочки, милостиво позволяя босым ногам ступать по еще горячему песку. Сотня официанток, барменов и слуг занимались пополнением целой колонии спиртных напитков. Некоторые из них, в совершенстве овладевшие премудростями ремесла капитализма, снабжали гостей запретным товаром, демонстрируя при этом скрытность и профессионализм. Признанный во всем мире диджей скреплял все это собрание избранных печатью электронной музыки.

Каль с Филиппом вот уже добрый час опрокидывали один мохито за другим. Им удалось найти поистине идеальное местечко, затерянное в уголке между воздушными павильонами. Они могли видеть все, оставаясь при этом незамеченными, и показывать пальцами, не обращая на себя внимания. Филипп без конца говорил, Каль делал вид, что его слушает. Он упивался подвигами своей «лиги» и предлагал воспользоваться ею собеседнику. Выставлял ее чуть ли не футбольной командой, которую сам же и тренировал, с каждым противником прививая амбициозную волю к полной победе, с каждым сезоном ненасытный вкус к трофеям. Со временем их действия становились все разнообразнее. От похабного, чуть ли не школьного фотомонтажа вначале, они перешли к оскорблениям и организованной травле. А с недавнего времени, чтобы досаждать избранным целям в мире живых, даже нападали из клоаки соцсетей.

Время от времени Каль буквально поражался глубине познаний Филиппа о личной жизни его жертв. Он, казалось, знал о них все – секреты, комплексы и тайные желания. А потом, опираясь на них, вместе со своей «лигой» публично унижал.

– Вон, видишь, – вдруг сказал он с дьявольской, но в то же время какой-то детской улыбкой.

И показал на женщину лет тридцати пяти – красивую, но не прекрасную, стройную, но не изящную, с манящим, хотя и не харизматичным взглядом.

– Она хотела всех нас сдать, – продолжал он, – но дерзость, которую проявила эта гиена-феминистка, мы затолкали ей обратно в глотку. С новым программным обеспечением монтажа видео, включающим в себя элементы искусственного интеллекта и обеспечивающим эффект морфинга, это стало гораздо проще.

Он протянул Калю свой смартфон и показал короткий ролик буквально на несколько десятков секунд. Гнусная, жесткая порнография, на которую ежедневно натыкаешься в Интернете. Лицо женщины, насилуемой несколькими мужчинами, принадлежало той самой даме, на которую перед этим показал пальцем Филипп.

– Впечатляет, правда?

Да, Каль бесспорно был впечатлен. Он понял, что перед ним фальшивка, созданная с помощью технологии, которой так восторгался Филипп, но определить это по короткому ролику не представлялось возможным.

– Мы воспользовались новыми программами для морфинга, с помощью которых голову любого человека можно приставить к телу другого, а искусственный интеллект потом автоматически их соединит, чтобы ты увидел единственно огонь страсти. Достойно даже голливудских спецэффектов.

– И что вы с этой записью сделали? – спросил Каль, отдавая Филиппу смартфон.

– Разослали по «Вотсапу» родителям ребят, которые учатся с ее детьми в одной школе, сопроводив лаконичным сообщением, что она ищет партнеров для бурных ночей. Скандал был такой, что ей пришлось определить чад в другую школу. Впредь будет умнее.

– А как взломали «Вотсап»?

– Это оказалось труднее всего! – загоготал он. – Если по правде, то нам не пришлось ничего взламывать, мы разослали ролик с ее собственного смартфона, взяв в сообщники ее коллегу. Шаг, достойный фильма «Миссия невыполнима», но ты же знаешь – нас ничто не остановит.

Он громогласно захохотал, хлопнул в свои широкие ладоши и заказал еще по порции мохито. Чувство мужского всемогущества вспарило от его члена в мозг, который у него был как у рептилии.

– Берегись, она может отомстить!

На этот раз Филипп показал на атлетического телосложения брюнетку с короткими, напомаженными волосами, которая в двадцати метрах от них что-то обсуждала с двумя мужчинами уже не первой молодости.

– Кто это?

– Она работает в «Рокет Фьюэл», командует Департаментом Ближнего Востока и Африки.

– Глядя на третий размер ее груди окружностью в классические девяносто сантиметров, я не понимаю, почему бы тебе к ней не подкатить, – бросил Каль, болезненная сдержанность которого в плане дружеского общения с каждым выпитым стаканчиком постепенно уходила.

– Ты никогда о ней не слышал?

– Нет, а что в ней такого?

– Она бывшая сотрудница «Моссада».

После этих слов Филипп подмигнул и склонился к уху Каля, делая вид, что сообщает ему страшный секрет.

– Некоторые даже говорят, что работа на «Рокет» для нее только прикрытие… Если принять во внимание ее внешность, ничего удивительного в этом нет. С такими округлостями она способна на гораздо большее, чем торчать вот так на открытом месте.

– Кто тебе это сказал?

– Помнишь Дамьена? Коммерсанта из «Твиттера», без конца талдычившего про «здравый смысл».

– Не знаю, наверное.

– Блондин, католик, не без дури в голове, который, пока его жена была беременна, трахал все, что шевелится.

– А, ну да, вспомнил, – соврал Каль.

– В прошлом году в «Фейсбуке» организовали вечеринку для агентств и госпредприятий. Он засек ее с самого начала и с присущей ему элегантностью тут же бросился на приступ. Выложил ей все, как на духу, о дворянских корнях, о ежегодном доходе, о своих возможностях, позволяющих ему познакомить ее с политиками и влиятельными участниками рынка, одним словом, все… Бабенка наполовину растаяла, но за рамки приличий так и не вышла.

Филипп говорил все громче и громче, подчеркивая двусмысленными жестами каждую деталь.

– Ну и вот, он ее хватает, ведет на танцпол и трется об нее, как святой отец о ребенка из церковного хора. Она применяет к нему пару приемчиков из крав-маги и через четверть секунды этот бедный мешок с дерьмом уже валяется на полу, что-то бессвязно бормоча. Потом его увезла «скорая».

– Но ведь она могла научиться этому на курсах самообороны.

– Э, нет, военная закалка видна у нее в глазах.

– В глазах? Что ты хочешь этим сказать?

– Она не такая, как все, у нее взгляд убийцы.

Свою речь Филипп закончил новым сальным смешком, а потом заказал еще один стаканчик, то ли пятый, то ли шестой – на этой стадии их уже никто не считал.

– Вот как? Убийц уже можно узнавать по взгляду?

Каль еще не сознавал, что ползучий хмель штурмует его последние естественные запреты.

– Да, я лучший специалист по определению людей с первого взгляда.

– Ты правда веришь в то, что говоришь?

Филипп не уловил легкой перемены в голосе товарища по игре. То был лишь намек, сопровождавшийся сменой позы, чтобы удобнее опереться на разделявший их высокий столик. Каль больше не играл, но Филипп ничего другого делать не умел.

– Говорю тебе, я лучший! Давай, проверь меня.

– Ну что же, хорошо. Покажи мне какого-нибудь другого убийцу.

– Заметано. Погоди, мне надо сосредоточиться, мой дар требует некоторой подготовки.

Он потер руки, постучал себя кулаками по животу, выпил половину оставшегося в стакане содержимого, а под конец несколько раз шлепнул себя по лицу. Его жестикуляция где-то напоминала действия спортсмена, намеревающегося на Олимпийских играх побить мировой рекорд. Филипп мог стать замечательным комиком-стэндапером, и Каль с удовольствием посмеялся бы над всей этой мизансценой, но тема приобрела слишком серьезный крен, чтобы улыбаться. Филипп по очереди внимательно вглядывался в каждого окружавшего их человека. На его лице застыло выражение глубокой сосредоточенности, которое он нарушил только раз, когда заказал еще выпить.

– Вот! Нашел! Вон там, видишь? Черная куртка и маленькие круглые очочки, разговаривает с генеральным директором «Виваки».

Посмотрев в указанном направлении, Каль сразу узнал патрона «Виваки», перед которым стоял невзрачный человечишко, хрупкий, согбенный, лет на десять – двадцать старше всех остальных на этой вечеринке. Невероятная смесь бухгалтера и чиновника из Берси. Само присутствие на этом празднике уже бросало на него тень подозрений.

– Кто это?

– Я с ним уже сталкивался, это один из финансовых директоров «СФР», их главный специалист по минимизации налогообложения или, как принято говорить, убийца затрат.

– Ты решил отделаться метафорой?

– Отнюдь, он действительно убийца.

– Что-то я тебя не пойму.

– Три года назад, на предыдущей работе, он довел до самоубийства одного парня. У профсоюзов были все изобличающие его доказательства. Провели расследование, и, если бы не очень, очень высокое покровительство, перерабатывать бы ему сейчас в тюрьме Френа лысые шины.

– Но таких не принято называть убийцами.

– Убить словами еще круче, чем руками.

Филипп по-прежнему не понимал, на какой скользкий путь встал, хотя и двигался по нему все дальше и дальше.

– Знаешь, что я тебе скажу? Я и сам…

Договорить Каль не успел, его перебил голос, донесшийся откуда-то сверху из-за спины:

– О чем это вы здесь говорите?

Это оказалась Простофиля, сорокапятилетняя обитательница Версаля, вечно наряжающаяся в безвкусные, мятые ханжеские платья и до сих пор не знавшая о том, что в мире давно изобрели щетки для волос. Каль с ней уже несколько раз встречался, она работала коммерческой директрисой «Фигаро». Безголовая утка, единственным талантом которой было умение уважать дворянское происхождение, протоколы и представителей власти. Этого было достаточно, чтобы Филипп пригласил ее за их столик пропустить стаканчик.

В тот момент Каль не смог бы сказать, с какой целью он ее позвал: чтобы сделать объектом своих едва завуалированных насмешек или же просто в поисках легкой добычи, которой можно будет заняться после вечеринки.

Но вот в чем он был уверен точно, так это в том, что Филипп не питал к Простофиле ничего, кроме презрения, а та, похоже, этого не замечала, а если и замечала, то даже не думала обижаться. Филипп вовлек ее в свою игру, цель которой сводилась к тому, чтобы поливать грязью все, что попадалось ему на глаза. Каль, в свою очередь, больше участия в ней не принимал и даже их не слушал. К ним подошла его новая помощница, что-то ему сказала, но он даже не обратил внимания. Что же касается Филиппа, то он буквально набросился на эту потерянную малышку, явно пытавшуюся хоть у кого-то найти защиту. Чтобы она почувствовала себя непринужденно, он демонстрировал невероятные чудеса выспренности, после чего возобновил перед новой дамской аудиторией свой спектакль.

Каль схватил смартфон и отправил через «Вотсап» сообщение Тифен. Он не смог бы охарактеризовать ее терминами, которые помогали ему раскладывать по полочкам весь мир. Ее нельзя было назвать ни подругой, ни пассией, ни тем более возлюбленной, хотя она, по сути, в какой-то степени представляла собой и первое, и второе, и третье. Личность каждого из них когда-то отлили из одного металла, заполнив сердца одним и тем же абсолютным нигилизмом.

Она ответила почти мгновенно, пообещав подойти минут через пятнадцать, как только закончит какие-то свои дела на другом конце пляжа. Этой паузой он воспользовался, чтобы окончательно затеряться в другом времени, где не было ни смешков Простофили, ни лающих выкриков Филиппа, ни наивности новенькой помощницы. Его забирал хмель, унося далеко-далеко.

Часть прошлого Каля давно и навсегда испарилась. Он никогда и никому о ней не говорил. Даже Ева, и та не знала, где он пропадал три года между сдачей школьных выпускных экзаменов с отметкой «очень хорошо» и поступлением в университет Париж-Дофин. Сегодня остался только один свидетель того периода: Джон Лейн. Джон, заменивший Калю отца, тот самый человек, которого он искал все свое детство, а нашел в Обане, когда ему уже исполнилось восемнадцать лет. Только он один мог выдать Каля, поведав о его прошлом, но тот знал, что Джон этого никогда не сделает. Тем более что он, что ни говори, был ему не отец, а поводырь, военный командир. Джон стал его инструктором в Иностранном легионе – самой безыскусной армии западного мира и самой эффективной на всем белом свете. Даже американцы, и те знали, что если на театре боевых действий принято решение о сухопутной операции, в первых ее шеренгах выступит легион. Только он в самых трудных ситуациях мог сыграть роль достойного противника. В легионе встречались два типа солдат. Те, кто пришел прикоснуться к самому суровому воинскому формированию в мире, и те, кто подался туда, чтобы забыть прошлое, а заодно изменить жизнь. Каль относился и к тем, и к другим.

После трех лет и одной войны он вернулся из Ирака, поступил в университет. Потом пять лет параллельно овладевал двумя специальностями – финансами и маркетингом. Его новым полем боя.

Ему на плечо легла рука. Он подпрыгнул.

– Ты ждал меня?

Его чмокнула в щечку красавица, прекрасная величественной, холодной красотой. Тифен могла бы быть потрясающе элегантной молодой женщиной, если бы в ее глазах не проглядывал какой-то внушавший ужас нюанс. Выражение ее лица, которое редко можно увидеть у женщин, включало последние остатки первородных инстинктов. Словно забытая аварийная сирена, которая внезапно возвращается к жизни, предупреждая о нависшей опасности. Волю своей порочности она давала в недрах транснациональной корпорации, основанной ее отцом, что гарантировало от любых нежелательных последствий. Каль время от времени оказывал ей поддержку, она же взамен предоставляла в его распоряжение свое тело, стоило ему этого лишь захотеть. Она поставила на стол локти, схватила незнамо какой по счету мохито, заказанный то ли Калем, то ли Филиппом, и, ни на кого не глядя, выпила. Филипп тут же обалдел, Простофиля втянула в плечи голову, новенькая в страхе глядела на нее, а Каль заказал ей еще стаканчик, прошептав что-то на ухо.

– Может, нам отсюда свалить? – бросил Филипп.

Калю его идея понравилась:

– Отличная мысль, пойдемте на мою яхту, там и закончим вечеринку.

Они впятером покинули пляж и отправились на «Ривьеру». Ночь предстояла долгая, а падение и того дольше.

Авраам Линкольн, Тедди Рузвельт, Дуайт Эйзенхауэр, Рональд Рейган, Дональд Трамп. Дэйв Уэйджел из «Вашингтон пост» просил своих поклонников найти ошибку в перечне этих исторических президентов-республиканцев, который включал и человека, только что ставшего кандидатом ноябрьской гонки за право въехать в Белый дом. Каль схватил пульт и включил телевизор.

Комната озарилась сдержанными физиономиями ведущих телеканала «БФМ». Трамп только что заполучил республиканскую инвеституру. Его публичное предложение о выкупе акций Республиканской партии, далекое от всякого дружелюбия, сработало. Теперь в его руках были бразды правления, позволяющие через полгода принять участие в выборах хозяина Белого дома. Его новую соперницу звали Хиллари Клинтон, и все опросы предсказывали ему в ноябре сокрушительное поражение. Чтобы раздавить все эти продажные элиты, у него в запасе было сто восемьдесят семь дней. В него не верила ни одна живая душа, однако Каль пребывал в убеждении, что этот человек знаменовал собой завершение какого-то этапа, что ему предстояло потрясти мир.

После старта избирательной кампании все прогрессивные либералы вовсю хохотали над этим наследником миллиардов, называя его клоуном реалити-шоу и знаменосцем популизма, не сходившим с экранов «Фокс-Ньюс», равно как и над его армией деклассированных белых американцев, невежественных и злобных, следовавших за ним в фарватере. После первого президента-афроамериканца Соединенным Штатам предстояло избрать первого президента-женщину. С миром в конечном итоге все было в порядке. Авторитарный эгоист не мог выиграть выборы в самой главной демократической стране планеты.

Он почувствовал, что Тифен проснулась и потянула на себя простыню. Кровать под ней колыхнулась.

– Который час? – спросила она.

– Половина восьмого.

– Черт… Три часа… Маловато…

– Так поспи еще, тебе никто не мешает остаться.

– Значит, республиканским кандидатом в борьбе с Клинтон будет эта оранжевая свинья?

– Естественно.

– Невероятно, Америка и в самом деле свихнулась. Он же пустышка чистой воды, ему ни за что не выиграть в ноябре.

– Посмотрим.

Каль не желал ничего обсуждать.

– Ты знаешь, как все вчера закончилось?

– Тебя это не касается, я сам разберусь. Спи, скоро увидимся, я с тобой свяжусь, – без обиняков сказал он и отправился в душ.

Глава 15

Через неделю после того, как нашли Филиппа Сильву, в дом 36 по набережной Орфевр, чуть ли не с первыми лучами солнца, приехал университетский преподаватель, слывущий главным французским специалистом по маскам древних племен, дабы изучить штуковину, прибитую злодеем к лицу жертвы. У него до такой степени дрожали ноги, что полицейским, дабы избавить его от чреватого опасностями подъема, пришлось освободить один из кабинетов на первом этаже. Знаток добрых десять минут разглядывал маску в лупу. Время от времени на выдохе хмыкал, в другие моменты прочищал горло, да с такой силой, что Фрэнк даже испугался, как бы он не задохнулся. В такие мгновения комиссар подавался вперед, готовый сграбастать его и оказать первую помощь, но старый мудрец каждый раз вновь брался за дело. Исписав в небольшом блокнотике в кожаном переплете две страницы, он наконец поднял голову, положил маску, рядом с ней свою непомерную лупу и сказал:

– Думаю, это современная копия маски доколумбовой эпохи. Относится к культуре тайрона – народа, который правил северной частью Колумбии в период с XIII по XVI века. Это я могу утверждать с точностью семьдесят восемь процентов. К тому же мы, скорее всего, имеем дело с погребальной маской, хотя здесь я не могу быть столь категоричен, – прогремел он на удивление твердым для такого хрупкого тела голосом.

Когда Фрэнк спросил старого профессора о том, каким образом он оценил достоверность своего предположения именно в семьдесят восемь процентов, а не больше или меньше, тот дотошно перечислил ему все моменты, позволявшие определить происхождение доколумбовой маски. Упомянул, естественно, общую форму, но также используемый для ее изготовления камень, технику скульптуры, размеры лица, форму глаз, контуры носа, складки в уголках губ, не позабыв и о внутренней поверхности. Назначение маски представлялось чисто умозрительным, но, по его мнению, отсылало зрителя к погребальным обрядам предков. К традициям, которые никак не вязались с преступником, принимавшим все меры предосторожности, чтобы не убивать своих жертв.

Научная экспертиза маски тоже не пролила свет на ее предназначение. Да, та отнюдь не представляла собой древний артефакт, возраст которого насчитывал бы не одну сотню лет, ей было всего года два, может, чуть больше, но изготовили ее с применением тех же технологий, что и при ваянии античных моделей. Никакого промышленного масштаба, никакого механизированного производства, чтобы с точностью определить источник. Маска порождала кучу проблем, которые Фрэнк был не в состоянии решить. Когда он выслушивал эти объяснения, внутри у него все кипело. В комнату вошла Лоране. На ее лице застыло выражение, обещавшее паршивый день. Для простого смертного других у нее в запасе не имелось, однако Фрэнк умел видеть в нем микроскопическую разницу, менявшую весь смысл.

– Ночью было совершено еще одно преступление с нанесением тяжких телесных повреждений.

– Рассказывай, – отрешенно сказал он.

– Информацию передали непосредственно мне, речь идет о женщине, которую подвергли пыткам.

– Откуда сведения?

– От одной диспетчерши, задолжавшей мне за небольшую услугу. Она присылает мне все случаи нападений, выходящих за рамки обычного.

– Кто работает на месте преступления?

– Я отправила туда всех, это на юге Шестнадцатого округа.

– Всех?

Фрэнк наконец сосредоточил внимание на Лоране:

– Подробности о характере ран она тебе сообщила?

– Нет, только это, но я решила предпринять все мыслимые меры предосторожности.

Фрэнк опять бросил взгляд на маску. Университетское светило продолжало внимательно ее рассматривать, добавляя к предыдущим заметкам новые. Когда комиссар спросил его, закончил он или нет, старый мудрец ответил утвердительно. Фрэнк схватил висевший на спинке стула плащ.

– Как только я увижу, с чем мы столкнулись, тут же тебе позвоню.

Часть вторая

Она рассказала мне все. Без остатка. Все, что мне нужно было знать.

А сломалась, когда увидела, что я играю перфоратором. Потом уже не могла остановиться, до такой степени, что мне даже пришлось поработать ножом, чтобы она больше не вываливала на меня всю эту правду.

У нее до предела расширились зрачки, полностью поглотив зеленую радужную оболочку. Говорить она, по крайней мере, больше не могла, ее без остатка переполняло отчаяние. Мозг превращался в громадный гидролизный завод по производству адреналина, в одну сплошную молекулу страха. Мышцы лица, напрягаясь, порождали застывшие гримасы. Изо рта текла кровь, а когда ее слишком много попадало в гортань, все ее тело сотрясалось от судорог.

Рану требовалось прижечь, у меня не было желания ее преждевременно потерять. В бесформенной куче окружавшего меня хлама обнаружились железные плечики. Зажечь паяльную лампу и сунуть в ее голубое пламя изогнутую проволоку не составило никакого труда.

Новый спазм.

Мое колено уперлось ей в висок, заставляя повернуть ко мне голову. От контакта с металлом, продолжавшегося секунд десять до того, как ослабла моя хватка, кровь приобрела сходство с патокой.

Она сплюнула, как могла, но пользоваться ртом без языка ей придется учиться по новой.

Еще несколько мгновений, и впоследствии она будет вынуждена очень многое осваивать заново.

– Успокойся, – прозвучали мои слова, сдобренные той малой толикой мягкости, которую мне удалось в них вложить.

Она продолжала сплевывать какую-то странную жидкость. А заодно пыталась двигать руками и ногами, хотя ремни обеспечивали ей свободу движений в пределах всего нескольких миллиметров.

– Успокойся.

Моя рука попыталась взъерошить ее волосы, предлагая хоть немного вернуть душевное равновесие. Она замотала головой, будто в приступе безумия. У нее выгнулась спина – в надежде разорвать путы и избежать уготованного ей мной наказания.

Бедная малышка.

– Успокойся.

Стоны раздавались все реже, она вернула себе контроль над движениями. Застывший на ее лице страх уступил место маске мольбы.

– Не волнуйся, я не стану тебя убивать.

Она моргнула, будто пытаясь меня поблагодарить, и хрюкнула.

– Нет-нет, ты не умрешь. Не умрешь потому, что не заслуживаешь такого избавления. И облегчения не заслуживаешь тоже.

Ее затылочные, носовые и надбровные мышцы вновь свело судорогой. Выражения, которые принимало лицо, больше не отражали действительность. Смесь страха, боли и мольбы представляла собой живописную картину, и мне было прекрасно известно, что в эту минуту преобладало в ее душе.

– Давай я объясню, что произойдет дальше, а потом оставлю тебя в покое, и ты меня больше никогда не увидишь.

Теперь она силилась сосредоточиться на моем голосе, будто от этого зависело ее спасение.

– Ну так слушай. Ты садистка. Да-да, садистка и есть. Это сильнее тебя, тебе нравится смотреть, как страдают другие. Проблема лишь в том, что вылечить садиста в действительности нельзя. Единственное, что с ним можно сделать, – это запереть.

Ее длинные каштановые волосы на затылке спутались с металлическими пружинами.

– Вот почему тебя не обязательно убивать. Я тебя запру. Весь остаток жизни ты проживешь в тюрьме, из которой, как тебе вскоре предстоит убедиться, нет выхода. Избавление когда-нибудь тебе принесет только смерть. Но это случится не сразу.

Мои руки вытащили из сумки инструменты, и она, хотя у нее уже и не было языка, орала до тех пор, пока мои старания не заперли ее в пещере из рассудка и костей.

Глава 16

Фрэнк припарковался у дома 17 по улице Клод-Террасс, неподалеку от врат Сен-Клу и Парк де Пренс, в котором устроила свое логово столичная футбольная команда «Пари-Сен-Жермен». Было еще рано. На рыночной площади виднелись следы состоявшегося накануне матча. В нем команда одержала победу, что отнюдь не помешало болельщикам отметить ее, соблюдая уважение и порядок. Рядом с домом по-прежнему стояла машина спасателей. Полиция частично перекрыла улицу и отгородила вход.

Фрэнк подошел к стражам порядка, контролировавшим доступ к месту преступления, показал им свой бейджик и в этот момент увидел Танги, который как раз снимал снаружи здание.

– Что там?

– Не могу сказать, что красота. Спорю на что угодно, что это связано с нашим делом.

– Где Жиль?

– Составляет схему расположения в квартале камер видеонаблюдения и добывает записи с них за последние двадцать четыре часа.

– А Марион?

– Занимается квартирой.

– Как зовут жертву?

– Виржин Дебассен.

– Кто командует отрядом спасателей?

– Вон тот крепыш, капитан Лабро.

Фрэнк расстался с Танги, предоставив ему и дальше заниматься накоплением запаса фотографий, по-отечески похлопав по плечу в знак благодарности и ободрения, а сам пошел к капитану Лабро. Тот хоть и не был очень высок, но от него исходила какая-то уверенная сила, которую еще больше подчеркивал мундир. Его лицо, будто перечеркнутое усами, модными в давно забытые времена, выказывало все признаки далеко не первой молодости. Он что-то обсуждал с начальником полиции Шестнадцатого округа. С ним Фрэнк уже встречался, но не запомнил ни фамилии, ни даже имени. Он поздоровался с ним и поблагодарил за работу, проделанную его людьми. А заодно, пользуясь моментом, выразил уверенность, что в будущем они будут благотворно сотрудничать и обмениваться информацией, даже если его команда раньше всех прибудет на место преступления и возьмет дело в свои руки. После этого Фрэнк повернулся к спасателю:

– Здравствуйте, капитан Лабро, позвольте представиться. Фрэнк Сомерсет, комиссар уголовной полиции.

Они уважительно пожали друг другу руки. Капитан хоть и сохранял спокойствие, но увиденное его явно потрясло.

– Здравствуйте, комиссар.

– Это вы первыми прибыли на место происшествия?

– Да. Муж жертвы позвонил в Восемнадцатый округ, и мы тут же выехали на место.

– В котором часу от него поступил звонок?

– Незадолго до четырех утра.

– И что он сказал?

– Поскольку муж пребывал в шоковом состоянии, его информация носила довольно путаный характер. Он говорил, что жена лежит рядом и не шевелится. Что нам надо срочно приехать, что она вот-вот умрет.

– Вы можете пройти вместе со мной в квартиру? Мне хотелось бы, чтобы вы описали каждую деталь всего, что увидели по прибытии на место происшествия.

– Да, конечно.

Фрэнк и капитан Лабро вошли в дом. Тот мог похвастаться весьма приятным исполнением, в частности передней стеной из резного камня, и состоял из двух крыльев, в каждом из которых насчитывалось по семь обычных этажей плюс восьмой мансардный. Войдя в массивную, дубовую лакированную дверь, они оказались во внутреннем дворике. Дом выглядел ухоженным, в нем явно недавно отремонтировали фасад, карнизы были искусно отделаны, балконы украшали перила из кованого железа, а на углу виднелись круглые слуховые окна. По всему Парижу таких были тысячи, особенно в этом зажиточном, консервативном квартале Шестнадцатого округа. Из чего Фрэнк сделал вывод, что жертве, чтобы жить здесь вместе с семьей, надо было вести весьма и весьма обеспеченный образ жизни.

Место преступления оцепила полиция, и немногочисленные соседи проявляли болезненное любопытство. Фрэнк предвидел, что по прошествии нескольких дней, когда он очистит от ненужной шелухи их показания, на смену любопытству придут оговоры, причем без всяких на то оснований. В большинстве своем обитатели роскошных кварталов тешили себя иллюзией, что источником проблем являются сами жертвы. Жертвы, ну и, как водится, иностранцы.

На пятый этаж они поднялись по лестнице. Место преступления не отличалось ничем особенным. Фрэнк не смог вычленить ни одной детали, которая выделяла бы его на фоне тысяч других состоятельных жилищ столицы. Тот же паркет, те же лестницы, тот же хаос электропроводки, те же стены, потрескивания, поскрипывания и запах воска. Он столько раз бывал в таких вот местах, обнаруживая в подобных квартирах трупы, что порой даже спрашивал себя, не наслал ли на него кто-то проклятие. Они остановились у двери, которую охранял полицейский сержант.

– Я попрошу вас в точности описать все, что вы увидели.

Капитан Лабро сделал глубокий вдох, собрал вместе воспоминания и приступил к делу, изображая жесты – когда свои, а когда членов его команды.

– Нас было четверо, включая врача и медбрата. Когда мы подошли к двери, она была закрыта. Мы позвонили и назвали себя, давая мужу понять, что это спасатели. Потом подождали, но всего пару секунд. Мужчина пребывал в глубоком шоке, говорил бессвязно и порой демонстрировал признаки кататонии. Я представился и попросил его проводить нас к жертве. Он махнул нам на длинный коридор, показав на дверь в самом его конце. Мы тут же туда прошли.

– Так, давайте пройдем и мы.

За входной дверью располагался небольшой вестибюль, от которого отходил узкий коридор. По левую его сторону тянулась анфилада дверей – гостиная, кухня, спальни и в глубине апартаменты родителей. Фрэнк шел в нескольких шагах за капитаном Лабро и внимательно смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни единой детали. Проходя мимо первой двери, ведущей в гостиную, он увидел Марион, которая хлопотала на полу. Девушка тут же его заметила.

– Приветствую, патрон.

Фрэнк не свернул с избранного пути, по-прежнему шагая в фарватере за капитаном Лабро, но при этом поднял над головой руку, чтобы поздороваться с протеже.

– Мы прошли прямо в спальню. Муж входить туда с нами отказался. Сказал, что не хочет видеть ее в таком виде. Сначала плакал, затем говорил, пока не умолк, пребывая, как я уже вам говорил, в шоковом состоянии. Направляясь в спальню, мы увидели мальчонку лет четырех-пяти. Он смотрел в гостиной телевизор.

Капитан показал пальцем на коричневый диван, стоявший перед огромным плоским телевизором посреди самой большой комнаты.

– Я попросил моего сержанта позаботиться о ребенке и отце, а сам с врачом и медбратом пошел дальше.

– Во что был одет муж?

– Хм… Насколько я помню, в бордовый домашний халат поверх классической пижамы в бело-голубую клетку.

В этот момент Фрэнку было глубоко наплевать на одежду мужа. Он незаметно проверял память капитана. Что-то вроде беглой оценки его способности быстро углядеть деталь, которая сама по себе еще ни о чем не говорит. Проверка оказалась весьма убедительной.

Они подошли к родительской спальне. Дверь в эту квадратную комнату была открыта, у дальней стены стояла на ножках кровать, по обе стороны которой красовалось по ночному столику. В окно справа проглядывал двор, дверь слева вела в ванную. Со своего места Фрэнк не видел, что стояло перед кроватью, но мог поспорить на что угодно, что плоский телевизор. Он не заметил ничего необычного, но его не отпускало стойкое ощущение какой-то замшелости. Убранство комнаты больше укладывалось в мир вышедшего на пенсию рантье, нежели подходило семейной чете с маленьким ребенком, которая к тому же вела активный образ жизни. Это ощущение порождало покрывало, будто сошедшее прямо с полотна Берты Моризо[15].

– Жертва лежала на кровати, на спине, совершенно нагая. Первое, что я увидел, была странная маска, прикрывавшая ее лицо. Мне еще никогда не приходилось такие видеть.

– Маска, говорите? И где же она? – спросил Фрэнк.

– Ваша коллега забрала ее и положила в герметичный пакет. Эту поганую штуковину жертве приколотили гвоздями к лицу. Снять ее, не содрав всю кожу, было бы смертной мукой.

– Марион, принеси, пожалуйста, маску, – крикнул Фрэнк через всю квартиру.

Девушка передала ему пронумерованный пластиковый пакет. Комиссар осторожно его взял и вгляделся через защитную пленку. Маска очень напоминала ту, которую обнаружили на лице Филиппа, но все же отличалась от нее.

– Немедленно отошли ее в лабораторию на экспертизу, и пусть сделают все в самую первую очередь, – сказал он Марион, возвращая вещдок.

Та покачала головой и исчезла в дверном проеме.

– Прошу прощения, капитан Лабро, продолжайте.

– Женщина находилась в полубессознательном состоянии и едва слышно стонала. Когда сняли маску, врач тут же попытался с ней пообщаться, а медбрат занялся осмотром и оценкой видимых на теле жертвы ран. Ни на какие стимулы она не реагировала.

Капитан умолк, сглотнул, чтобы совладать с волнением, и посмотрел Фрэнку прямо в глаза.

– Врач обнаружил отверстия между ребер, у нее оказались пробиты ноги и отрезана рука. Под конец ей нанесли серьезный удар по затылку – но хотели не убить, а лишь вызвать тетраплегию, то есть паралич всех конечностей.

Он опять умолк, явно взбудораженный и взволнованный.

– Нас не готовили сталкиваться с подобными случаями.

– Почему вы мне это говорите?

– Вы и правда думаете, что по парижским улицам толпами разгуливают те, кого уродуют и пытают?

Его взгляд потемнел, потрясение от нынешнего зловещего открытия он теперь компенсировал возмущением. Ему на веку довелось увидеть столько всего, что дистанцироваться от подобных чувств стало для него чем-то вроде рефлекса.

– Простите, я не хотел вас обидеть.

Капитан тут же подобрался, сделал вид, что ничего такого не произошло и продолжил рассказ:

– Нам удалось быстро стабилизировать жертву, но на стимулы она по-прежнему не реагировала. В итоге ее пришлось срочно переправить в больницу Питье-Сальпетриер. Мы с ними связались, и они прислали специально оборудованную «скорую» для перевозки тех, кто в результате несчастного случая получил серьезные повреждения. Они домчали ее туда за двадцать минут.

– По поводу ампутации что-нибудь можете сказать?

– Жгут… как бы это сказать… наложили по всем правилам. Впрочем, мы его даже не касались.

– А отрезанная рука?

– Мы ее нигде не видели. Ко всему прочему, в постели почти не было крови. Жертву наверняка пытали в гостиной, именно там обнаружили больше всего ее пятен.

– Вы говорили с тем парнем, которого попросили позаботиться о мальчике и отце?

– Да.

– И что он вам сказал?

– Что мальчик не проронил ни слова и без конца смотрел по телевизору мультики, не обращая внимания на тех, кто приходил и уходил, оказывая помощь его матери. Отец тоже все больше молчал. Как я уже вам говорил, он пробормотал несколько слов, и на том все. Сейчас им занимаются больничные психологи. Мне представляется совершенно очевидным, что его накачали каким-то сильнодействующим веществом. Чтобы выяснить это, я попросил взять у него на анализ кровь.

– Когда получите результаты, пришлите их мне. А что он бормотал?

– Что-то непонятное. Мой сержант понял только, что он проснулся среди ночи и увидел жену рядом с собой в том виде, в каком ее нашли мы. Попытался ее растолкать, чтобы она пришла себя, но тут же понял, что надо позвать на помощь. И сразу пошел посмотреть, в порядке ли сын. В спальне мальчика не оказалось, он сидел в гостиной и смотрел по телевизору мультики. Как это могло произойти, отец тоже понятия не имеет.

– Полагаете, мальчик что-нибудь видел?

– Думаю, да. Несколько слов, которые он нам сказал, позволяют предположить, что в момент нападения он проснулся.

– Прошу прощения, но мне надо позвонить.

Фрэнк отошел на несколько шагов к примыкавшей к спальне ванной и набрал номер Лоране:

– Это я! У нас есть мальчонка лет четырех-пяти, которого придется допросить. Он мог видеть преступника. Мне срочно нужен Карл Дюкре. Позвони ему и пробей все необходимые разрешения, чтобы мы могли заняться отцом и, главное, парнишкой. Пусть он потом свяжется со мной.

– Договорились, сейчас все сделаю. Что там у вас?

– Точная копия преступления, жертвой которого стал Филипп Сильва. С той лишь разницей, что вместо лоботомии злодей использовал тетраплегию.

– На пострадавшей тоже была маска?

– Да, не совсем такая же, но похожая, я срочно отправил ее в лабораторию на экспертизу.

– Черт… вот урод.

– Мне нужно знать, когда мы сможем допросить жертву. Еще я попрошу тебя опять пригласить наше университетское светило, чтобы он осмотрел и вторую маску. Может, он увидит нечто такое, что ускользает от нас.

– Хорошо.

– Все, кто не работает на месте преступления, пусть ждут меня через два часа в конторе, я проведу совещание.

– Она тебя ждет.

– Кто?

– Сам знаешь кто.

– Я перед этим с ней повидаюсь.

– С ума сошел?

– Она нам здорово помогла.

– И что?

– И…

Фрэнк попытался подыскать подходящие слова:

– Нравится она мне.

Не дав Лоране времени ответить, Фрэнк отключился и решил немного походить по квартире, чтобы мысленно воспроизвести события истекшей ночи. Уровень необходимой подготовки с целью успешно осуществить это нападение представлял собой настоящий подвиг, даже больший, чем в случае с Сильвой. В пользу этого говорил весьма специфичный момент – само здание. На этот раз преступник сделал свое черное дело не в заброшенном крыле, где крики жертвы терялись бы в коридорах пустого строения, а в самом сердце жилого квартала, в окружении семьи, когда вокруг было полно других квартир. Как ему только удалось приглушить крики, звук шагов, все остальное… Этим преимуществом Фрэнк надеялся воспользоваться. Чем сложнее будут операции злодея, тем больше у полиции появится шансов поймать его и прижать к стенке.

Глава 17

А что, если это была постановка? Что, если он симулировал лоботомию?

Такое возможно? План в духе Макиавелли, разрабатываемый не один месяц человеком с умом Кайзера Созе из фильма «Подозрительные лица», основывающийся на лжи, на видимой стороне предметов и явлений. Да, так оно и есть! Это в любом случае логичнее тинейджера, который взялся неизвестно откуда и выступил в роли Великого Карателя. Но разве врачей можно обмануть? Что-то сомнительно. К тому же он не произвел впечатление человека такого уж хитрого. Впрочем, ему никто не мешает воспользоваться синтетическими наркотиками, способными обмануть кого угодно. А что, синтетические наркотики – это совсем неплохо! Но кто тогда засветился на видеозаписи в отеле? Какой-нибудь парнишка, которому он заплатил с целью обеспечить себе алиби? Точно, все сходится! Только вот зачем ему это было надо? Наверняка чтобы отделаться от какой-нибудь вульгарной девицы. На деле он вообще может оказаться геем, который предпочел затеять всю эту историю, вместо того чтобы выйти из подполья. Хотя это уже чересчур, правда? Общество вышло на новый уровень развития, гомосексуалов и представителей меньшинств больше никто не травит! Ах черт, какой там не травят! А Трамп! На деле, если человек не такой как все, его просто обожают преследовать. Так что в этом плане он, может, и был прав, решив не выслушивать на улицах в свой адрес оскорбления, а превратиться в зомби. Это позволило ему не покончить с собой, но жизнь для него в значительной степени потеряла интерес, разве нет?

Раздался резкий, неприятный звук.

Эльга открыла глаза. Это был сигнал к началу нового дня. «Уже!» – подумала она, по привычке хватая смартфон уже после первой ноты. Отключила будильник и вывела на экран приложение «Монд». Тут же появилась первая полоса. Серия заголовков продолжала повествовать о параллельном мире, в котором к власти пришли ненависть и гнев. Она по инерции закрыла приложение и, будто страус, подумала, что информационная диета, посредством которой она до минимума урезала чтение СМИ после избрания неделю назад идола супрематистов, действительно была наилучшим решением.

Она поставила ноги на паркет и дважды прилично глотнула кислорода. Затем встала и, немного пошатываясь, преодолела несколько отделявших ее от ванной метров, размышляя о великой подмене общества ненавистными популистами. После чего приняла душ. Даже в этой параллельной реальности каждый этап, стоявший между ней и офисом, был тщательно выверен и отшлифован. Утром планировался круглый стол, на котором она должна была выступить с докладом по вопросу использования персональных данных при определении целевой аудитории рекламы. Из-за этого ей к обычной подготовке пришлось прибавить три минуты на более продуманный макияж. В итоге, чтобы подойти к стратегическому моменту завтрака, Эльга вместо привычных двенадцати потратила пятнадцать минут. Приступая к кофе с молоком и тартинкой из цельнозернового хлеба, она более подробно перебрала в памяти предстоящий день. Как всегда, череда заседаний и встреч с коллегами. Исключение составляла лишь большая дискуссия в солидном парижском отеле в компании «экспертов» в данной сфере. С десяти утра до полудня у нее будет окно. Эльга еще раз перепроверила адрес гостиницы. Так она и думала, дотуда буквально два шага, и этим надо будет воспользоваться. Ей обязательно надо быть в курсе последних подвижек в расследовании, для нее это стало необходимостью – чуть ли не болезненной.

* * *

Свой «Рено Талисман» Фрэнк втиснул между четырьмя полицейскими автомобилями, стоявшими у дома 36 по набережной Орфевр, и поднялся на четвертый этаж в офис своей команды. Преодолевая по ступенькам главной лестницы этажи, он поймал себя на мысли, что у него так и не сформировалось решение о том, как относиться к Эльге. С одной стороны, профессионализм предписывал ему строго придерживаться процедуры и вести себя с ней как с классическим свидетелем, но с другой – терзал страх пройти мимо чего-нибудь важного. Если он не сможет ухватить верный след только потому, что будет строго следовать правилам, ему этого не пережить. Стоило ему перестать прислушиваться к себе и заглушить голос интуиции, – сопровождавшей его всегда и во всем, хотя порой надоедливой и создающей массу проблем, – как совершенно напрасно погиб ребенок. И Фрэнк знал, что если что-то подобное случится с ним еще раз, он немедленно положит на стол Ванно служебный пистолет с удостоверением личности, назначит новым шефом их команды Лоране и купит билет на край света, причем в один конец. Он всегда мечтал о Новой Зеландии. К тому же эта девушка и сама продемонстрировала удивительный инстинкт, когда вывела его на след Доу, воспользовавшись для этого приемами, в которых Фрэнк ничего не понимал. Сыграла роль проводника из гималайского народа шерп и помогла ему подняться по крутым склонам этого нового мира. Оказавшись на лестничной площадке третьего этажа, он столкнулся с Марис, которая несла в руках целую охапку дел.

– Здравствуй, Фрэнк, подожди немного, мне надо тебе кое-что отдать.

– Здравствуй, Марис.

Кипу бумаг, весившую не один килограмм, она пристроила на край стола, на котором стоял кофейный аппарат из прошлого века. Их устанавливали в стратегически важных пунктах, на каждом этаже, пересечении коридоров и открытом пространстве, где работали подразделения, отводя роль своего рода промежуточных остановок. Глоток содержащегося в них напитка был сродни удару кнутом, жизненно необходимому в измотанном человеческом коллективе, работающем на последнем дыхании.

– Лоране просила меня распечатать все имеющиеся сведения о некоей Виржини Дебассен.

– Да-да, спасибо.

Он схватил красную папку с несколькими страничками внутри. На обложке красовалась фотография Виржини, по всей видимости, с паспорта или какого-то другого удостоверения личности.

– Если других вопросов больше нет, то тебя у кабинета ждет молодая женщина.

– Знаю, я сейчас с ней поговорю.

– На вид симпатичная.

– И не только на вид.

– Хорошего тебе дня, Фрэнк.

– Тебе тоже, Марис.

Она схватила свое барахло и зашагала дальше к лифтам. Что касается Фрэнка, то он продолжил подъем по лестницам. Ему еще оставался не один этаж. С каждым годом он чувствовал, что это упражнение, каким бы незначительным оно ни казалось, его все больше утомляло. Старость вела себя как эгоистичная спутница, предъявляющая на него все права и ни дня не позволяющая ему побыть одному. Ему хотелось повернуться к ней спиной, выставить за дверь и вышвырнуть в окно все ее манатки, чтобы свободно взлетать по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, бегать марафон или взбираться на скалу с помощью одних рук. Теперь, когда ему стукнуло шестьдесят, у него больше не было сил ее оттолкнуть. Немного запыхавшись, он добрался до коридора, ведущего в его кабинет, и в двадцати метрах от себя узнал силуэт Эльги, кутавшейся в черный дождевик. Плащ идеально сочетался с ее шевелюрой цвета воронова крыла.

– Здравствуйте, Эльга.

– Здравствуйте. Прошу прощения, что опять вас беспокою, но я подумала, что вы, может… Как бы это сказать…

– Что я расскажу вам о ходе расследования?

– Совершенно верно. Вас это не затруднит?

Фрэнк подумал, что иметь рядом такую вот Эльгу ему хотелось бы и при расследовании других дел. Вполне возможно, что благодаря ей он действовал бы эффективнее. А она бойчее указывала бы ему на то, чего сам он не видел.

– Нет, не затруднит.

– Вот здорово! Спасибо вам!

Эльга обрадовалась и удивилась. Она боялась, что убедить комиссара рассказать ей о подвижках в расследовании будет гораздо труднее, и даже подготовила доводы. Поэтому всю дорогу на набережную Орфевр прокручивала в голове вопросы и ответы, возражения и контраргументы. Готовилась так, будто собиралась совершить многомиллионную сделку по продаже сервисов «Гугла». И вот теперь с облегчением подумала, что в конечном счете оказалось достаточно лишь ее улыбки. Эта наивная, невероятная мысль обладала тем преимуществом, что отнюдь не мешала задавать ей другие вопросы.

– Значит, вы виделись с Калем Доу?

– Что это мы стоим в коридоре? Давайте пройдем в мой кабинет.

Фрэнк открыл дверь, на которой присутствовала табличка с его фамилией. Комната площадью около дюжины квадратных метров обеспечивала самый что ни на есть спартанский комфорт, а ее обстановку составляли лишь стол, лишенный как стиля, так и возраста, да несколько разнокалиберных стульев. На одном из них и устроилась Эльга. Фрэнк сел в свое старое кресло и положил красную папку поверх десятков других, которыми была завалена вся столешница. Потом на несколько секунд напустил на себя нерешительный вид и сказал:

– Да, виделся. Позавчера. У него в кабинете.

Глава 18

Фрэнк ждал в огромном холле, сидя на диване, выдержанном в минималистском стиле. У него в запасе было полчаса.

Ему было любопытно увидеть обитель всемирной красоты. Что могла напоминать собой штаб-квартира компании, обладающей по всему миру миллиардом клиентов?

Увиденное Фрэнка не разочаровало.

Там оказалось в точности все, что только можно было представить: роскошь, гламур, женщины, цокающие каблучки, полное отсутствие любых физических недостатков и пресловутая смесь безразличия с нарциссизмом. Девушки на ресепшене выступали первыми вдохновительницами этих ценностей, сознательных и бессознательных. По пути к кабинету Каля Фрэнку пришлось преодолеть несколько длинных коридоров. С каждым следующим этажом декор все больше терял в пышности: светлая основа, кое-где фотографии моделей, повсюду белизна и стекло.

После анфилады коридоров за ним пришла высокого полета помощница и проводила в лифт, в котором они поднялись на последний этаж. Руководство всегда занимало верхние этажи – в первую очередь, эта топорная символика напоминала о развратном отношении капитализма к власти.

– У месье Доу встреча, – бросила цапля, пока железная кабинка отсчитывала метры жизненного успеха.

– Что вы, простите, сказали?

– У месье Доу встреча, – повторила цапля, по-прежнему не глядя на Фрэнка.

– У месье Доу встреча?

– Да, у месье Доу встреча.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что у месье Доу встреча.

Цапля наконец оторвала взгляд от мелькавших на цифровом табло цифр и с пренебрежительным выражением лица оглядела Фрэнка с головы до ног. Во всем этом присутствовал некий очевидный момент, напрочь ускользавший от комиссара. Эта фраза, единственная, которую произнесла собеседница, ни о чем ему не говорила.

– Ну что же, в таком случае передайте ему мои поздравления.

– Что-что?

– Передайте ему мои поздравления. Если вы сообщаете мне о его встрече, то она, надо полагать, носит исключительный характер. Информируя о ней незнакомца, да еще в лифте, вы подчеркиваете особую значимость этого события, поэтому я покорнейше прошу вас передать месье Доу мои самые теплые, искренние поздравления.

Молодая женщина не знала, что и думать. Она явно не привыкла, чтобы с ней разговаривали подобным образом. Да как мог этот мелкий торгаш, старый, плохо одетый и наверняка нищий, проявлять такое неуважение к установленному порядку? На этой территории она воплощала в себе власть патрона и с ней следовало обращаться так же, как и с ним. Ей даже в голову не пришло, что именно это Фрэнк только что и проделал.

Она ответила ему напряженным молчанием и окатила еще одним взглядом, в котором на смену пренебрежению пришло презрение. Поднявшись на последний этаж, они миновали еще одну анфиладу коридоров, по сторонам которых выстроились кабинеты с должностями и фамилиями их владельцев. Вице-президентам и другим руководителям предшествовали разномастные директора. Фрэнк с удивлением обнаружил, что женское сословие на этом этаже встречалось значительно реже, сдавая позиции представителям сильного пола. Здесь его ставили на место, привычно отводя лишь второстепенную роль. У Фрэнка это вызвало улыбку. Он непроизвольно подумал о новом хозяине Овального кабинета. Этой самопровозглашенной цапле, посвященной в рыцари патриархального общества и испытывающей ужас от мысли потерять свою власть, такое спокойное местечко наверняка понравилось бы.

Они вошли в большое помещение, меблированное тремя столами и несколькими креслами. Они предназначались для цапли и пары ей подобных. Кресла, выполненные в том же минималистском стиле, что и диван в холле, предлагали себя посетителям, чтобы те могли подождать, когда справа от них откроется дверь, ведущая в главное святилище. Фрэнк сел и по очереди оглядел трех женщин, расписывающих время человека, все еще скрытого от его глаз. Для составления рабочего графика тому требовались сразу три помощницы. Так или иначе, но одна из них отличалась от двух остальных. Гораздо моложе, гораздо симпатичнее – по всей видимости, именно она сопровождала его, когда он куда-нибудь уезжал. Только что Фрэнк уловил разницу между секретаршей и помощницей. Теперь ему стало очевидно, что их таланты можно было отличить даже внешне.

– Можете войти, – услышал он голос одной из секретарш.

– Что-нибудь попить вам принести? Или поесть?

– Поесть?

– Да, если желаете, мы можем попросить принести сюда свежие фрукты.

– Нет, спасибо. А вот от кофе я бы не отказался.

– Большую чашку или маленькую? Эспрессо, американский, латте, капучино, макиато?

– Э-э-э… – протянул Фрэнк, не сумев запомнить все варианты выбора. – А что посоветуете мне вы?

– Яне пью кофе, – сухо ответила секретарша.

– Ну что ж… Тогда, эспрессо, пожалуй, будет для меня в самый раз.

– Гватемала, Коста-Рика, Колумбия, Уганда, Вьетнам?

– Что-что?

– Я имею в виду страну происхождения.

– Какую страну происхождения? Кофе?

– Из какой страны вы хотите кофе?

Фрэнк на несколько секунд задумался, в его голове роились разные мысли. В глазах такого наблюдателя человеческого племени, как он, офис выглядел просто обворожительно. Этакая капсула за гранью времени, в которой мировые правила применялись несколько иначе.

– Если можно, то Вьетнам, пожалуйста. Похоже, мне еще никогда не приходилось пить азиатский кофе. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что у меня редко есть выбор страны происхождения кофе.

Он встал и направился к двери, ведущей во вторую половину кабинета, где сидел тот самый человек.

– Так я войду?

Фрэнк показал пальцем на ручку, давая понять, что он собирается открыть дверь.

– Да.

– Спасибо.

– Кофе вам принесут через несколько минут.

Фрэнк толкнул перед собой створку. В огромном помещении за столом из толстого темного стекла сидел человек за сорок и смотрел в экран ноутбука. Когда комиссар переступил порог, он поднял на него глаза, выдавил из себя улыбку, не столько дружелюбную, сколько плотоядную, и махнул на вторую часть кабинета.

– Располагайтесь в гостиной, я через секунду к вам присоединюсь.

С этими словами он показал на журнальный столик в окружении нескольких кресел – гостиную в недрах кабинета. Фрэнк оглядел помещение. С одной стороны, оно содержало различные рамки, вещички, безделушки и фотографии, с другой – сохраняло полную анонимность. На общем фоне выделялись несколько статуэток под стеклом и произведений примитивного искусства. Они вносили привкус первородного мистицизма и предполагали, что хозяин кабинета коллекционер. «Любопытная маскировка», – подумал Фрэнк. Перед тем как сесть, он подошел к одной из этих витрин. Внутри располагалась скульптура головы высотой сантиметров сорок – пятьдесят с плоским, даже вогнутым лицом и тонким ртом, расположенным на самом подбородке. Глаза были сделаны из небольших латунных гвоздей, вбитых в металлические кружочки, посередине выдавался длинный нос. На древесине явственно виднелись следы естественного старения; ствол, служивший всей скульптуре шеей, прорезали прожилки.

– Вам предложили что-нибудь выпить или поесть? – донесся из-за спины вопрос Каля.

– Да, предложили.

Он подошел к Фрэнку и тоже посмотрел на выставленную скульптуру.

– Это Ангох, «полная голова предка», вождя племени с севера Габона. Ее датируют XIX веком, исключение составляет лишь подставка, которую сделали в начале XX, вероятно, в 1910 году. Подобные скульптурные изображения использовались для сохранения телесных оболочек покойников.

– Просто удивительно, – ответил Фрэнк, – в подобном месте вряд ли ожидаешь увидеть что-то подобное. Вы любитель?

– Берите выше – коллекционер произведений примитивного искусства. На мой взгляд, только эти творения, напоминающие нам о происхождении человека и наших первородных инстинктов, заслуживают того, чтобы ими обладать.

– Понимаю вас, – ответил Фрэнк и направился к креслу, которое Каль указал ему, когда он вошел. – Кстати, о происхождении, могу я вас спросить, откуда у вас такая фамилия?

– Она у меня американская и связана с историей из числа тех, от которых все без ума. Сразу после рождения моего отца постигла трагическая участь. Какой-то флик из Бостона нашел его грудничком на заднем дворе между «кадиллаком» и мусорными контейнерами. Это случилось в 1942 году. Флик, сам родом из Арканзаса, всегда жил один и никак не решался его усыновить. В конце концов, он решил определить его в специализированное учреждение. Вероятно, боялся, что не сможет в одиночку воспитать сына. Но перед тем как оставить, нарек его Джоном Доу – там так называют неопознанные трупы. А потом каждый год его навещал, пока он не достиг совершеннолетия. Накануне восемнадцатилетия отец спросил его, почему он дал ему такое странное имя.

– Поразительно, – сказал Фрэнк, внимательно разглядывая собеседника.

Каль Доу направился к стоявшему напротив креслу. Он был крупный, наверняка занимался спортом и уж точно тщательно следил за внешностью. Костюм самого отменного качества смотрелся на нем идеально. Даже едва проглядывавшая щетина с проседью, и та казалась ухоженной до миллиметра. Он поднял свой отливающий синевой взгляд и посмотрел Фрэнку в глаза.

– Мари, – повысил он голос, – вы не могли бы принести мне фруктов, в первую очередь киви?

– Да, месье Доу, одну секунду.

– Итак, инспектор, чем могу помочь? Перед тем как мне придется с вами расстаться, у меня… – Он бросил взгляд на часы. – …Двадцать три минуты.

– Ну что же, тогда давайте не терять время зря. Вы знакомы с Филиппом Сильвой?

– Конечно знаком. И знаю, что с ним произошло.

– Как это?

– Я знаю, что с ним стряслась беда.

– Кто вам рассказал?

– Наш общий знакомый.

– Кто именно?

– Дайте мне секунду подумать… Я не запомнил его имени. Последние три дня мне пришлось провести в Северной Америке. Ах да, это было во время гала-приема в Нью-Йорке. Я обменялся парой фраз с вице-президентом европейского отделения «Фейсбука» и спросил, как поживает Филипп. Он и сообщил мне, что тот серьезно пострадал во время несчастного случая. Так что с ним стряслось?

– На него совершили нападение и причинили тяжкие увечья.

– Досадно. Значит, несчастный случай здесь ни при чем?

– Нет, на него было совершено жестокое нападение.

– Что же произошло?

Когда Каль услышал о нападении, на его лице не отразилось никаких эмоций.

– Из уважения к нему и его семье я не могу вам этого сообщить.

– Послушайте, а вы какой инспектор?

– Я комиссар уголовной полиции.

– Комиссар! Что же вы меня сразу не сказали, я бы не величал вас инспектором.

– Мне все равно, называйте хоть инспектором, хоть комиссаром, от меня не убудет.

– Э нет, комиссар, ведь это чрезвычайно важно. Я бы даже сказал, важнее всего в жизни. Это ваши медали, отражение ваших баталий и побед. Звание и должность говорят о вас даже больше, чем фамилия.

– В самом деле?

– Ну конечно. Теперь я знаю, что ваше расследование гораздо важнее, чем вы пытаетесь меня убедить.

Надо полагать, это не простое нападение. Единственное, я никак не могу понять, при чем здесь уголовная полиция? И тем более комиссар. Почему вам поручили расследовать какое-то там нападение?

Фрэнк никак не отреагировал на эту неуклюжую попытку взять под свой контроль допрос.

– Ну а если говорить о вас, какую должность занимаете вы?

– В этой компании я исполняю функции директора по маркетингу.

– Увы, но это не говорит мне ровным счетом ничего о том, что вы собой представляете.

– Не обманывайте себя, комиссар. Это говорит вам о том, что я – человек влиятельный, что в этих стенах, что за их пределами. Наша компания – одна из крупнейших в мире. Это империя, вполне сравнимая со страной, а я в ней – королевский министр.

Больше всего об индивидуальности собеседника Фрэнку сообщило не что-то другое, а его самодовольство. Еще он обратил внимание, что за все время их разговора тот ни разу не выразил ничего невербальным языком: ноги, лежащие на коленях руки, глаза, рот, лоб – все сохраняло полную неподвижность. Теперь Фрэнк знал, что Каль великолепно владеет собой.

– Когда вы в последний раз видели Филиппа?

– Прошу прощения, но мне показалось, что от разговора о званиях и должностях вам стало неловко?

Каль демонстрировал не только огромное самообладание, но и потребность контролировать других. Фрэнк решил сбавить темп:

– Нет, просто эта тема не представляет для меня интереса.

– А вы человек прямой.

– Совершенно верно, поэтому спрашиваю вас еще раз: когда в последний раз вы видели Филиппа?

– Вы считаете, что нападение на него совершил я?

– Понятия не имею.

– Но гипотезу такую не отвергаете?

– Нет, не отвергаю.

Каль несколько мгновений обдумывал ответ, затем встал, подошел к стоявшему на столе телефону и нажал кнопку.

– Мэри, вы можете сказать мне, когда проходили «Каннские львы»?

– Да, месье Доу, секундочку.

Каль в ожидании ответа повернулся и молча окинул Фрэнка холодным взглядом, сохраняя все ту же полную неподвижность.

– Вы были там третьего и четвертого мая.

– Ну вот, в последний раз я видел Филиппа третьего мая 2016 года, то есть больше полугода назад.

– По какому случаю?

– Мы вместе были на Всемирном фестивале рекламы в Канне.

– Виделись мельком?

– Нет, утром вместе ехали в такси из аэропорта во Дворец фестивалей. А вечером, во время гала-приема, пропустили по паре стаканчиков.

– И как он вам тогда показался?

– Нормально.

– Просто нормально, и все?

– Да, просто нормально, и все. Больше мне ничего не известно. Мы пересекались по работе, порой оказывали друг другу услуги, но не более того.

– О чем говорили в такси?

– Вы действительно думаете, что я помню, о чем говорил с человеком в такси полгода назад?

– Да, думаю.

Фрэнк не сводил взгляда с Каля, который своей позой теперь напоминал статую.

– Ха-ха-ха… – неестественно весело засмеялся Каль, глядя на часы. – Вы удивительный человек, комиссар. У вас осталось одиннадцать минут. Я не уверен, что вы с пользой используете время, которое я вам с достаточным основанием выделил, но это уж ваше дело. В такси он сначала рассказал мне о крупном контракте, заключенном благодаря щедрому вознаграждению посреднику, затем я предложил ему пересмотреть условия наших партнерских отношений на текущий год, после чего он, надо полагать, с гордостью продемонстрировал мне фотомонтаж, который выложил в социальных сетях вместе с группой, которую называл «лигой». А вечером показал еще несколько фотомонтажей и видеоролик, подделанный с помощью новых программ морфинга и элементов искусственного интеллекта. Ими он тоже очень гордился. Еще он рассказал мне о женщине, работающей в «Рокет Фьюэл», когда-то служившей в «Моссаде», и о финансовом директоре «СФР», который довел до самоубийства какого-то сотрудника. Кроме того, много разглагольствовал о женщинах, которых вечером хотел затащить в постель, а таковых было немало.

– Вы очень подробно передали содержание двух разговоров, состоявшихся больше шести месяцев назад.

– У меня прекрасная память. В свете тех обязанностей, которые на меня возложены, это очень важно.

– Чего-нибудь необычного в его поведении вы не заметили?

– Нет, комиссар, он оставался точно таким же, каким я видел его во время наших предыдущих встреч.

Послышался негромкий сигнал, и в комнате прозвучал голос Мари:

– Прошу прощения, месье, но через восемь минут вам надо выезжать, водитель ждет у восточного входа.

– Прошу прощения, комиссар, но меня зовет долг, нам пора заканчивать. Так или иначе, я больше ничем не могу вам помочь. Вы уже поняли, что мы не были с ним близко знакомы. Если на него напали, значит, он это заслужил, а если не смог защититься, тем хуже для него.

– И чем же он такое заслужил?

– Он – слабак, помноженный на дебила. В этом мире вы либо властвуете сами, либо над вами властвует кто-то другой.

– Я думал, что Филипп относился как раз к тем, кто властвует сам.

– Нет, комиссар, не относился. Он входил в самую паршивую прослойку: считал себя господином, хотя на самом деле был лишь слугой. Когда такие, как он, падают, это очень больно и тяжело.

– Для руководителя вашего ранга вы произнесли весьма милую речь настоящего гуманиста. Я думал, вам полагается проповедовать положительные ценности.

– Комиссар, неужели вы действительно верите в человеколюбие и социальную справедливость? У меня только одна цель – получить максимальную прибыль при минимуме затрат, чтобы затем как можно щедрее выплатить дивиденды. На этом точка. Это не сказки, не завуалированные посылы, это реклама. Если вы ей верите, значит, мы хорошо делаем свою работу.

Каль наклонился к Фрэнку, будто желая доверить ему какую-то тайну:

– Знаете, я сродни тем, кто наживается на войне. Тоже торгую товарами по большей части совершенно бесполезными, производство которых уничтожает планету. И все только для того, чтобы откормить семью рантье. Вместе с тем я ничуть не сомневаюсь, что, когда вы сегодня вошли в наш холл, он произвел на вас впечатление. Вам было бы любопытно увидеть, что находится там, за красным занавесом гламура и моделей. Надеюсь, вы не очень разочаровались, увидев, что все это лишь иллюзия, и стоит оказаться в святая святых… – Он поднес руку к губам, дунул и взмахнул пальцами, изображая разлетавшуюся во все стороны пыль. – …Как вся магия тут же исчезает.

Каль Доу привстал, чтобы распрощаться с собеседником, и перед тем, как окончательно выпрямиться, склонился к Фрэнку, который пока не двинулся с места.

– К тому же должен признать, что на судьбу Филиппа мне ровным счетом наплевать.

Под конец этой фразы он слегка улыбнулся, поставив точку в разговоре, который стал для него чем-то вроде развлечения на пятнадцать минут.

– А вы? Вы сумели бы себя защитить?

– Разумеется. Или вы думаете, что такую должность по силам занять слабаку?

Фрэнк отреагировал не сразу, сначала предоставив Калю возможность повернуться и подойти к рабочему месту, чтобы захватить какие-то вещички и пальто.

– И последний вопрос.

– С превеликим удовольствием, комиссар. Мне не терпится еще раз потренировать память.

– Зачем было изобретать эту невероятную историю вашей фамилии?

Каль, протянувший было руку, чтобы схватить смартфон, замер на месте и медленно повернулся к Фрэнку.

– Как вы сказали?

– Ваша фамилия, месье Доу. В вашей англосаксонской сказочке нет ни слова правды. Отец, найденный одиноким, пожилым фликом за мусорным контейнером… Больше напоминает начало какого-нибудь вестерна. Все это, конечно же, всего лишь легенда, цель которой – дополнить вашу индивидуальность. Как там говорится у вас в маркетинге?.. – Фрэнк на миг умолк. – Ах да, вашу «персону». Знаете, подобные странности в первую очередь привлекают внимание флика. Зачем вы взяли себе другое имя? Должен сказать, что меня это заинтриговало, особенно когда я узнал, как звали вашего отца. Обычно никто добровольно не лишает себя подобной фамилии, благодаря которой можно открыть очень многие двери. Или я не прав?

Каля охватил приступ ярости:

– Чтобы узнать о моих предках, вам наверняка пришлось проявить немалый талант. Добраться до этих сведений очень и очень нелегко, в том числе и для полиции. Я сделал свой выбор и избавился от этой «фамилии», как вы ее называете, чтобы ни одна живая душа никогда не ассоциировалась с моей персоной.

– Стало быть, вы аноним?

– Да, именно так определяется вся ирония этого выбора. Повторяю еще раз, комиссар, в этом кабинете я сижу благодаря должности, биологическое происхождение здесь никакой ценностью не обладает.

– Надо полагать, что этим же объясняется и ваша страсть к примитивному искусству, посредством которой вы как бы бросаете вызов отцу?

На этот вопрос Фрэнка Каль ничего не ответил. В его душе бушевала ярость. Через мгновение он решил похватать вещи и отправиться на следующую встречу.

– Месье Доу, в вашей коллекции есть маски доколумбовой эпохи?

– Нет, мои интересы ограничиваются Африкой и предметами культа вуду, – сухо ответил тот, надевая пальто.

– Вижу, месье Доу, вам действительно надо идти, поэтому этот вопрос, обещаю вам, будет действительно последним. Почему именно Иностранный легион?

– Не понимаю сути вашего вопроса.

– А суть тем временем предельно проста. Зачем вам было идти служить в Иностранный легион?

– Почему вам так хочется это узнать?

– Потому что в вашем досье есть пробел, почти три года.

– Пробел в моем досье! Вы хотите сказать, что на меня есть досье?

– Конечно есть! Досье у нас есть на всех. А если человека воспитывало государство, то его досье всегда полнее, чем у других.

Когда Калю напомнили, что его воспитывало государство, его лицо вновь застыло, его распирал гнев. Фрэнк прекрасно это чувствовал. Этим преимуществом пришло время воспользоваться, чтобы посмотреть, что у него внутри.

– Думаю, что причина здесь одна – это позволило вам взять другое имя, окончательно перечеркнуть прошлое, исчезнуть, а потом возродиться в ипостаси Каля Доу.

– Для меня в этом вопросе нет ничего интересного.

– Как я вам уже говорил, подобная «странность» повергает меня в замешательство. Не понимаю, почему вы так отвергаете свое происхождение. Это похоже на слабость, мешающую вам нести бремя слишком трудного прошлого.

– Я сейчас яснее ясного объясню вам, что составляет для меня проблему, – сказал Каль, положил вещи и подошел к Фрэнку. – Вы допрашиваете меня по делу, не имеющему ко мне никакого отношения, и говорите о человеке, которого я не видел уже полгода. Я отвечаю вам и трачу на вас свое время, которое стоит очень и очень дорого.

Теперь лицо Каля находилось самое большее в пятнадцати сантиметрах от Фрэнка.

– А вы, оказывается, ведете в отношении меня расследование и копаетесь в моем прошлом. Послушайте внимательно, потому как повторять я не буду. Если вы думаете, что я позволю такому таракану, как вы, вынюхивать на территории, которая принадлежит только мне, то, с вашей стороны, это верх глупости. Мое прошлое вас никоим образом не касается ни с какой стороны. Если вы опять сунетесь в эти дела, я устрою вам судебный процесс, который превратит вашу мелкую, гнусную жизнь в кромешный ад. Надеюсь, мы с вами друг друга поняли. Можете идти, «инспектор».

Фрэнк получил все, за чем пришел. Отвечать или приводить какие-то доводы в этот момент не было смысла. Он вышел, не сказав ни слова, поблагодарил Мари с ее коллегами и направился к лифтам. Ему не терпелось побыстрее спуститься с этой вершины власти вниз.

Глава 19

Пока Фрэнк обо всем ей рассказывал, Эльга хранила молчание. Каль Доу напоминал ей многих людей, в первую очередь мужчин, но и женщин тоже, с которыми она постоянно сталкивалась по работе. Их было много. И чем больше под их началом трудилось других, тем больше они, казалось, теряли человечность. Регресс, с трудом поддающийся понимаю, но бросающийся в глаза каждому, кто считал, что сердцем компании всегда остается человек.

– Кем был отец Каля?

– Он единственный сын промышленного магната Венсана Косты, погибшего в 1976 году в авиакатастрофе. Вы слишком молоды, чтобы что-то об этом знать, но Коста сколотил состояние сначала на эксплуатации рудников в Западной Африке, а затем на логистике. Кроме того, он также прославился умением открывать современных художников, становясь впоследствии их меценатом. После смерти Венсана Косты Каля поместили в сиротский приют, где он пробыл до восемнадцати лет. После чего отправился в Обань и записался в Иностранный легион, где прослужил с 1988 по 1991 год, сменил фамилию Коста на Доу – так в США называют анонимов – и только после этого поступил в Пари-Дофин, начав карьеру, которая и позволила ему занять его нынешнее положение.

– Но тогда получается, что он унаследовал состояние отца?

– Нет, ему не досталось ни единого су. Весь капитал Венсана Косты отошел фонду, который и сегодня отстаивает интересы художников. Каль, если можно так выразиться, лишился наследства, от этой организации он не получает никаких дивидендов и не имеет на нее никаких прав.

– Удивительно! – ответила Эльга. – Обычно бывает наоборот, все получают сыновья, пускающие во ветру капиталы, заработанные отцами и дедами. А что известно о его матери?

– Исчезла сразу после его рождения, не оставив после себя никаких следов. Он знал только отца, а когда тот умер, оказался в сиротском приюте.

– Какая необычная грустная история, – сказала она. – Что будем делать дальше?

Слово «будем» она произнесла машинально, мысленно включив себя в команду, ведущую расследование этих зверских нападений.

– Мне нужно понять почему, – ответил Фрэнк, делая ударение на местоимении «мне».

– Что почему?

– Если я не пойму мотива, скрывающегося за всей этой бойней, нам никого не поймать.

– Может, чтобы понять мотив, Каля Доу надо было поспрашивать больше?

– Не думаю. Человек, с которым я встречался два дня назад, психопат, мне это представляется совершенно очевидным. Сломается он, если на него надавить во время допроса? Сомневаюсь, а вот шансов побольше о нем узнать у нас тогда действительно станет гораздо меньше. К тому же на данный момент у меня нет ни доказательств, ни убежденности в том, что эти нападения совершил именно он.

– Не уверена, что поняла вас правильно… Вы что же, оставляете его на свободе, несмотря на все подозрения?

– Если я сосредотачиваю свои усилия на одном направлении, это еще не значит, что другие в это время не работают в другом и не идут по его следу. У меня будет возможность получить о нем множество других сведений, оставаясь для него какое-то время невидимкой.

– Ага, поняла. А если это не он, вы можете обрисовать профиль преступника?

– Его портрет еще не закончен, к тому же на данный момент его нельзя определить с достаточной для практического использования точностью. Так или иначе, мы ищем мужчину от двадцати пяти до сорока лет спортивного телосложения, образованного и прошедшего углубленную военную подготовку. В психологическом плане это человек с прекрасным самообладанием, педантичный, наверняка снедаемый навязчивыми идеями и к тому же психопат. Чтобы подвергать другого человека таким пыткам, нужно полностью утратить способность чувствовать чужую боль. Наконец, его маски… – Фрэнк на мгновение задумался. – Этот момент меня очень интригует, и я, надо признать, понятия не имею, куда его пристроить.

– Но ведь это, насколько я понимаю, идеально согласуется с Кал ем Доу? Даже эти странные маски!

– Да, как и с сотнями, а то и тысячами других людей. Этого далеко не достаточно.

– А почему вы решили, что преступник прошел военную подготовку?

– Здесь важно сочетание трех факторов: пытки, умение перевязывать раны, чтобы жертвы не умирали, и, наконец, манера похищать жертв, попутно нейтрализуя близких. Но если уж говорить точно, то я думаю, что это скорее наемник.

– Вы хотите сказать, какой-нибудь тип из частного охранного агентства?

– Не совсем так, но… если угодно, то да.

– Но ведь есть еще видеозапись из отеля, так?

– Нет, я не думаю, что на записи камеры в отеле именно он.

– Как это?

– Не совпадают ни рост, ни телосложение.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы и сами это заметили, когда мы встречались с вами в первый раз. На записи фигурирует человек ростом метр шестьдесят шесть или метр шестьдесят семь худощавого телосложения. С Калем это не согласуется – его рост около метра семьдесяти пяти, а весит он, должно быть, килограммов восемьдесят.

– Ну, разница не такая уж большая, – сказала Эльга, пытаясь представить себе расстояние восемь-девять сантиметров.

– Разумеется, но этот фактор все равно сохраняет свою значимость.

– Получается, что он кому-то заплатил, чтобы тот сделал дело за него?

Расстояние восемь-девять сантиметров она мысленно представила в виде длины карандаша.

– Возможно, мы не исключаем ни единой возможности.

Эльга прокручивала все эти сведения в голове. Среди них были как очевидные факты, так и нестыковки. От этих противоречий она чувствовала себя бессильной.

– Скажете тоже! Еще как исключаете.

– Как это?

– Вы говорите, что ищете мужчину. А почему тогда не женщину?

– Мы, конечно же, задавали себе этот вопрос. Как я уже говорил, все может быть. Тем не менее, принимая во внимание имеющиеся в наличии данные, это маловероятно.

– Вы думаете, что женщина не может обладать такими навыками и способностями во всей их совокупности?

– Я не рассматриваю этот вопрос с точки зрения навыков и способностей. Да, все это действительно могла натворить женщина, но по сравнению с мужчиной поле подобных возможностей существенно сужается.

Эльга пыталась припереть Фрэнка к стенке. Причем делала это рефлекторно, как на работе, когда обсуждала с коллегами профессиональные вопросы.

– По поводу мотива какие-нибудь следы у вас есть?

– На первый взгляд, похоже на месть.

– На первый взгляд?

– Вся эта выспренная мизансцена порождает множество вопросов. Иногда мне кажется, что нас тем самым хотят сбить с толку. Что-то вроде отвлекающего маневра, с помощью которого преступник подталкивает нас обратить взоры совсем в другом направлении. Он дирижирует сценами чудовищных преступлений, добавляя к ним маски доколумбовой эпохи. Все для того, чтобы затмить наш разум и затуманить взор. Нас это задерживает, в буйстве этой неслыханной жестокости, в каменных лицах предков мы ищем какой-то смысл, хотя никакого смысла на самом деле, может, и нет. А что, если целью были не сами жертвы, а их семьи?

– Семьи?

– Или он, может, совсем не мстит, а пытается нам этим что-то сообщить?

– Сообщить? Но что?

– Не знаю, здесь возможна общественно-политическая подоплека. Филипп – счастливый представитель мировой глобализации. Но если так, то на кого направлена месть: на него или на те ценности, которые он собой воплощает? – Фрэнк рассуждал вслух. – На данный момент мы хоть и движемся вперед, но я не вижу ничего, что объединяло бы Филиппа и нашу новую жертву, кроме, конечно же, социальной среды.

– Новую жертву?

– Да, сегодня утром мы обнаружили…

На столе зазвонил телефон, возрастом превосходивший Эльгу. Фрэнк извинился и ответил:

– А, это ты, спасибо, что позвонил. Сегодня тебе надо будет позаботиться о четырехлетием ребенке в состоянии шока… Отлично, спасибо… Да, считай, мы договорились… Сейчас он вместе с отцом в Сальпетриер… Нападению подверглась его мать, с которой обошлись очень жестоко. Нам неизвестно, что он видел или слышал… Когда приехали спасатели, он сидел перед телевизором и почти ничего не говорил… Мне позарез нужно как можно быстрее выяснить, что он видел, и можно ли рассчитывать на его показания в будущем… Да-да, я знаю… Нет, не волнуйся, я тебе верю… Когда повидаешься с ним, сразу же перезвони мне… Ах да, мне надо посмотреть в деле… Как только добуду эту информацию, тут же с тобой свяжусь.

Фрэнк открыл дело – одно из нескольких десятков, которыми был завален его стол. Затем рассыпал перед собой несколько разноцветных страниц и отодвинул влево полдюжины фотографий.

– Со второй жертвой был ребенок? – спросила Эльга в шоке от подслушанного телефонного разговора.

– Да, мальчонка.

В материалах дела Фрэнк искал что-то конкретное. Кроме того, ему нравилось забавляться с аппетитами Эльги.

– Что касается мотива, то самым очевидным остается месть. Но это определяет лишь общее направление. Месть представляет собой доминирующее чувство, но вот причина этого остервенения скрывается с тумане. Именно поэтому нам настоятельно надо понять, знает он жертв или нет. Теперь наш первейший приоритет заключается в том, чтобы установить между ними связь.

– Мне кажется, он их знал, нет?

– Если он затаил злобу на систему, то в расчет идет только символ, а это наводит на мысль, что мог и не знать.

Фрэнк на несколько секунд умолк, размышляя о своих собственных предположениях.

– Тем не менее я разделяю ваше мнение и тоже думаю, что он их знал. Особенно это касается преступления, совершенного этой ночью.

– Вы имеете в виду вторую жертву?

– Да, он орудовал в гораздо более проблемной обстановке. В жилом доме, битком набитом потенциальными свидетелями. Ему была нужна именно эта жертва. Из-за этого я склоняюсь к мысли, что он их все же знал.

– Это основополагающий вопрос?

– Да, данный момент мне обязательно надо прояснить, – ответил Фрэнк, по-прежнему просматривая документы. – Если мы говорим о фанатичном мечтателе, действующем ради какого-то дела, но по воле случая, это одно, но, если он выбирает совершенно конкретных жертв, уже совсем другое.

– Что же у нас получается? Если это не фанатичный мечтатель, если вы обнаружите между двумя жертвами связь, то поле поисков, насколько я понимаю, значительно сузится?

– Совершенно верно, это фундаментальный вопрос, и двигаться дальше мы сможем, только его решив. Нам надо досконально выяснить, знакомы ли были между собой Филипп и наша новая жертва.

Фрэнк, наконец, нашел то, что искал, схватил трубку допотопного телефона и набрал номер. Листы дела теперь рассыпались по всему столу, на край которого скользнуло несколько фотографий. Эльга плохо видела, что на них было изображено, но все же подавила желание подглядеть. А уже через минуту бросила еще один взгляд. На трех из них присутствовало крупным планом лицо, четвертая содержала общий план комнаты. Фрэнк диктовал сведения о каких-то датах и местах рождения.

Эльга опять посмотрела на фотографию комнаты. Хотя та лежала к ней вверх ногами, она все же определила по ней традиционный парижский стиль. Распятие над кроватью утвердило ее во мнении, что снимок сделали в комнате людей верующих и наверняка соблюдающих все положенные религиозные обряды. Вдруг ее взгляд скользнул на лицо жертвы. Несмотря на всю чудовищность его застывших черт, Эльге показалось, что женщина была ей знакома. Фрэнк положил исполинскую трубку и сложил отпечатки обратно в красную папку.

– Подождите, подождите…

Эльга встала и подошла к фотографиям, лежавшим слева на столе.

– Чего вы мне предлагаете подождать?

– Я, кажется, что-то увидела.

– В каком смысле?

– Мне показалось, что на одной из фотографий…

– Что?

– Не могу вам сказать, все произошло слишком быстро, дайте мне еще раз на них посмотреть.

– То, чем я сейчас здесь занимаюсь, очень и очень серьезно. Если какому-нибудь следователю взбредет в голову сунуть в дверь этого кабинета нос, я тут же потеряю работу, а то и отправлюсь в тюрьму.

Если честно, то Эльга Фрэнка совсем не слушала. Ей ничуть не хотелось обидеть его неуважением, но она уже понимала, что смогла его убедить и жаждала как можно быстрее перейти к конкретике. Никакой хитрости в ее поведении не было, она и правда не сомневалась, что заметила какую-то деталь.

– Вы меня слышите?

– Нет… то есть да, конечно слышу, но при этом думаю, что у вас прекрасно развита интуиция и вы сами понимаете, что мне можно доверять. Поэтому давайте пропустим этап предупреждений и сразу перейдем к главному. Согласны?

Фрэнк от такой прямоты буквально онемел. Он пытался найти ответ, но в голову не шло ничего путного. Эльга схватила фотографии.

– Я ее знаю, – сказала она, протягивая Фрэнку портрет жертвы, – как и то, что связывает ее с Филиппом. Это Виржини Дебассен, коммерческий директор «Фигаро».

– Откуда вы ее знаете?

– Оттуда же, откуда и Филиппа, с которым мы знакомы по работе, не считая того, что я подруга его жены. Они оба трудятся на рынке цифровой рекламы. Это довольно узкий круг, где все друг друга знают.

– Значит, Филипп и Виржини были знакомы друг с другом?

– Ну конечно.

Фрэнк взглянул на портрет, который ему протянула Эльга. Между двумя жертвами, Филиппом Сильвой и Виржини Дебассен, обнаруживалась связь. Нечто, не относящееся к образу действий злодея. Новый фундаментальный элемент, позволявший посмотреть на это дело с другой точки зрения. Проявлялись первые признаки ответа на вопрос «почему», хотя где их искать, было по-прежнему непонятно.

Глава 20

В дверь кабинета постучали. Фрэнк с Эльгой подпрыгнули, хотя и по разным причинам. Фрэнк сосредоточенно ждал, что девушка сообщит больше подробностей о том, что связывало Филиппа и Виржини. Эльга, со своей стороны, испытала подростковый страх, что ее застукают на горячем в каком-нибудь запретном месте. Ей здесь вообще нечего было делать, а обсуждать текущее дело, постоянно заглядывая в досье, и подавно. В деревянную дверь опять трижды глухо постучали. Эльга посмотрела на Фрэнка, который, вероятно, чего-то ждал.

– Сделаем вид, что нас здесь нет? – прошептала девушка.

– Что?

– Вы не хотите, чтобы тот, кто стучит в дверь, знал, что мы здесь?

Фрэнк тотчас опомнился и встал.

– Мы сообщим моим коллегам информацию, полученную благодаря вашему открытию.

– Ну конечно.

Когда створка распахнулась, в дверном проеме вырос молодой человек среднего роста в классическом костюме, в черных, начищенных туфлях и с короткой стрижкой. На фоне его внешности резко выделялся студенческий рюкзак на плече. Он уважительно пожал Фрэнку руку:

– Здравствуйте, комиссар. Я Янн Шеню.

– Здравствуйте, Янн, вы как раз кстати, входите.

Облаченный в традиционный наряд «панцирной улитки» студент вошел в кабинет и поздоровался с Эльгой.

– Здравствуйте, меня зовут Янн, – представился он, – генерал Куро прислал меня из Министерства обороны помочь в этом расследовании.

– Здравствуйте, а я Эльга, – ответила она, – я… я сама прислала себя сюда, чтобы оказать помощь в этом расследовании.

Судя по всему, Янн по достоинству оценил ее нотку юмора, хотя и не знал толком, как ее понимать.

– Эльга не состоит у нас в штате, но… – Фрэнк на секунду замялся, – … выступает в роли нашего консультанта по социальным сетям. Мы пригласили ее принять участие в расследовании, чтобы она взглянула на него под другим углом и просветила нас в отношении некоторых методик идентификации. Она работает в «Гугле».

Перед лицом этой лжи, в первом приближении дававшей ей право участвовать в расследовании, Эльга улыбнулась.

– Фантастика, – ответил Янн, с неподдельным энтузиазмом обращаясь к Эльге, – мне не терпится увидеть вас в деле.

Что касается Эльги, то радость оттого, что ей в команде отвели роль, пусть даже и созданную искусственно, тут же поблекла от осознания ответственности за конкретные цели, которые ей теперь придется реализовать.

– Вы получили фотографии, которые я послал утром? – вклинился в разговор Фрэнк, почувствовав смущение девушки.

– Да, – с чрезмерной горячностью ответил Янн, – и поскольку обнаружил там ряд совпадений, тут же решил с вами увидеться.

Он поставил рюкзак на стол, не потрудившись даже расчистить для него место, и вытащил ноутбук с высеченной на крышке головой инопланетянина. Затем включил его, и голова озарилась странным голубым светом.

– Вот, смотрите, я, похоже, знаю, откуда этот ваш тип. Чтобы больше обосновать наши предположения о возможном происхождении преступника, мне пришлось связаться с парой моих знакомых.

– О возможном происхождении преступника? – позволила себе переспросить Эльга.

Янн поднял на Фрэнка вопросительный взгляд:

– Я могу ей объяснить?

– Давайте.

– Хорошо. Если говорить в общих чертах, то я аналитик по вопросам обороны. Моя работа, как и работа команды, в которой я тружусь, сводится к тому, чтобы тщательно разбирать военные методики, принятые в армиях мира, с целью составления максимально подробного банка данных о них и выделения тех, которые представляют для нас интерес.

– Чтобы взять их на вооружение?

– Да. Либо просто из разведывательных соображений.

– Вы анализируете все армии мира?

– Почти, по крайней мере те, что заслуживают внимания.

– Но ведь это, должно быть, колоссальная работа?

– Но и команда у нас не сказать, чтобы маленькая, – с улыбкой ответил он.

– Как интересно! И как же вы добываете эту информацию?

– Сожалею, но это военная тайна, поэтому я не могу ответить на ваш вопрос.

– Может, продолжим? – перебил его Фрэнк.

– Да, конечно, простите, комиссар. Основываясь на сообщениях медиков, а также на информации о том, как злодей проник на место преступления, а потом покинул его, в случае с месье Сильвой, а теперь и со второй жертвой, я, вероятно, могу подтвердить, что он действительно бывший военный или как минимум прошел подготовку в военизированных формированиях. Я проверил, использовались ли в последние тридцать лет подобные методы в воинских подразделениях, государственных или частных, во время конфликтов по всему миру.

– Давайте ближе к делу, – попросил Фрэнк, – у нас мало времени.

– Да-да, я как раз к фактам и перехожу. Сначала мне удалось обнаружить аналогичные бесчинства в бывшей Югославии, Камбодже, Сирии и Сомали. Но ни один из этих случаев меня окончательно не удовлетворил, потому что сходство с преступлением в больнице Святой Анны было лишь частичным. Общим между ними скорее было варварство, чем использованные приемы.

Делясь результатами своей работы, он явно испытывал наслаждение и говорил быстро, со страстью.

– Ваши люди сообщили мне о первых гипотезах и линиях расследования. Занимавшиеся первой жертвой медики несколько раз упомянули весьма важный момент. Наш преступник проявил настоящее мастерство, особенно в отношении жгутов и ампутации рук. Я подробно изучил фотографии веревок, которыми он воспользовался, дабы остановить кровотечение. На них прекрасно видны узлы, которыми он их завязал. Такой узел называется «штык с обносом». Как бы мне вам показать?

Он на несколько секунд задумался, покрутил по сторонам головой в поисках предмета, способного наглядно продемонстрировать его слова, потом опустил взгляд на пол и его глаза тут же озарились. Он присел, развязал на правом ботинке шнурок, вытащил и развернул его на всю длину.

– Вот, смотрите.

Он взял шнурок в руку и, показывая на собственном предплечье, стал повторять жесты преступника.

– Сначала делаете петлю, вот так. Потом продеваете ее под мышкой, берете длинный конец и опять просовываете в петлю, но уже в обратном направлении. Потом сильно затягиваете. – Вы ничего не заметили?

– Его можно завязать очень быстро и просто, – ответила Эльга.

– А главное – одной рукой, – добавил Фрэнк.

– Вот именно! – возликовал Янн. – Вот почему этот прием так ценится в армиях. Ведь его можно завязать на себе в самый разгар боя. Грубо, но эффективно и помогает спасти жизнь солдату, раненому, например, в руку.

Янн ослабил тонкий шнурок, снял его и положил на стол.

– Это еще одна улика, указывающая на военного, как минимум бывшего, – подчеркнул Фрэнк.

– Да, узел подтвердил интуитивную догадку, возникшую у меня после разговора с вашей командой.

– То есть?

– Сначала мы сосредоточили усилия на различных аспектах его приемов, исходя из предположения, что он служил в армии классического типа. Но если поменять точку зрения на противоположную, поставив на первое место его личную мотивацию, то есть месть, то у нас получится несколько другой результат. Где можно найти армию, которая мстит, подвергая подобным пыткам население?

– Не уверен, что понял ваш вопрос.

– Каждая армия преследует одну цель – защищать своих либо вторгаться на территорию и сражаться там с неприятелем. Если же говорить об интересующем нас случае, то мы скорее ищем человека, который участвовал или был втянут в грязную войну против гражданского населения.

Янн немного притормозил пулеметную очередь своих слов, желая убедиться, что аудитория понимает все тонкости его изложения.

– Давайте обратимся к примеру. Французскую армию не готовят к боевым действиям на собственной территории в окружении гражданского населения. У нее для этого даже нет соответствующей экипировки. Ее роль сводится к боевым действиям за границей в ходе международных конфликтов. Она сражается с боевыми единицами других государств, защищает население или инфраструктуру, но никогда не воюет с гражданскими лицами. Но некоторые частные армии специально создают с тем, чтобы в первую очередь атаковать мирное население. Именно там обнаруживаются приемы и характерные признаки, найденные на теле месье Сильвы.

– И на кого же вы конкретно думаете?

– На человека из латиноамериканского незаконного вооруженного формирования.

– Из незаконного вооруженного формирования?

Такую возможность Фрэнк не предвидел.

– Да, если конкретно, то мне на ум приходят сикарио — наемные убийцы, состоящие на службе мексиканских и колумбийских картелей.

«Картели!» – внутренне подпрыгнула Эльга, вспомнив, что как-то смотрела фильм, один из главных героев которого как раз был сикарио.

Он действовал холодно и жестоко, не зная никакой жалости. Совершал заказные убийства и оставлял на трупах метки, таким образом «расписываясь» под своими преступлениями. Она попыталась оценить эту ошеломительную, почти даже сумасбродную гипотезу. Как наемный убийца картеля мог напасть на высокопоставленного сотрудника «Фейсбука» или финансистку газеты в самом центре Парижа?

– В странах, выступающих в роли главных поставщиков наркотиков, таких как Колумбия, Мексика или Перу, контракт на убийство можно заключить за каких-то пару долларов. В нашем деле речь явно идет не о парне из казарм, который сел в самолет, возомнив себя Леоном. В то же время, существуют труп-пировки бывших военных, прошедших прекрасную подготовку, которых картели нанимают для выполнения более сложных и опасных миссий и задач. Они чрезвычайно жестоки. Нам известно, что в конце восьмидесятых мексиканские картели отправляли своих лучших специалистов обучаться в израильском «Моссаде». Подобные типы вполне могут сделать то, что сотворили с двумя нашими жертвами.

Янн повернул ноутбук так, чтобы его экран могли видеть Эльга и Фрэнк, а потом запустил приложение, на странице загрузки которого появилось предупреждение о том, что информация представляет собой тайну французских вооруженных сил.

– Сейчас я покажу вам, на что способны такие люди. Но предупреждаю – смотреть на такое спокойно нельзя.

Он вывел на монитор снимки таких группировок, снятые в джунглях, и стал показывать результаты их стараний. Изувеченные, растерзанные, изнасилованные, сожженные и расчлененные трупы. Эльга заставила себя не отводить взгляд, хотя ее ноги и дернулись в сторону, чтобы оказаться от всего этого подальше.

– Прошу прощения за жуткий характер фотографий, но здесь, здесь и вот здесь, – Янн показал по очереди несколько крупных планов изуродованных тел, – видны те же повреждения, которые были нанесены Филиппу Сильве и вашей жертве, обнаруженной сегодня утром.

Эльгу этот апперкот реальности оглушил. Исчезли теории, слова, тени, метафоры, остались только страдания женщин и мужчин – осязаемые и конкретные. Ужасы громоздились друг на друга. Объяснения аналитика терялись далеким эхом. Подавить подкатившее к горлу отвращение было очень трудно. Окровавленные лица накладывались друг на друга, в их расширенных зрачках застыла боль. Здесь девчушка лет двенадцати в лохмотьях, едва прикрывавших совершенные над ней извращенные надругательства, там туловище с отрезанными конечностями, наверху три неузнаваемых тела, насаженные на кол. Каждый новый снимок живописал варварство еще хуже предыдущего. Эльга подумала, что это какой-то другой мир, чужая планета, пришельцы, обитатели непознанной вселенной. Посреди крови, грязи и внутренностей в ней включился защитный механизм, что-то вроде природного предохранителя. Разум поставил блок и придумал удобоваримое объяснение всех этих действий. По ее позвоночнику потек холодный пот. Как мы можем проявлять такое безразличие перед лицом всех этих кошмаров? Лишь телевизор, единственная реалия нашей жизни, не знающая никаких измерений, в редких и маловразумительных документальных фильмах мельком приоткрывал завесу над тем, как в таких странах живет местное население, давая возможность увидеть приглаженную версию событий, происходивших в этой далекой галактике. В случае с большинством фильтр в виде этой коробки создавал мощную дистанцированность, в то время как национальная идентичность занималась тем, что уничтожала последние остатки сопереживания. Этим людям, конечно же, не полагается жить, как нам, а если так, то зачем? Подобные ленты, носившие чисто информативный характер, транслировались очень скупо и только по окончании всех развлекательных передач, когда большинство зрителей уже ложатся спать.

Фрэнк с Янном продолжали обмениваться мнениями, воспринимая лишь подробности, ассоциации и связи. Глобальная натура всех этих мерзостей, этого ужаса в чистом виде, этого разрушения нравственной целостности не проходила через экран и поэтому не могла достучаться до их сознания. Одна лишь Эльга, до этого чувствовавшая себя защищенной, всем своим естеством ощущала эту непрекращающуюся лавину эмоций. Вдруг появилась еще одна женщина, подобно другим тоже изнасилованная и подвергнутая пыткам. Эльгу схватило за горло что-то, не поддающееся никакому определению. На это апокалиптическое видение отреагировал даже Фрэнк. Совершенно нагая и вся в грязи, она лежала на земле с отрубленными руками и вспоротым животом. Между ее внутренностей проглядывал зародыш, готовый вот-вот родиться на свет и сделать свой первый вдох. Крохотная ручка, сжатая в кулачок, пыталась пробить себе путь через святилище материнской утробы, превратившееся в естественную могилу. Эльга на несколько секунд закрыла глаза. Ребенок застыл перед ее мысленным взором, затем образ постепенно поблек, хотя остался в ее памяти навсегда.

Для Янна всей этой ненависти больше не существовало. Он видел в ней одни лишь графические представления и подлежащие идентификации элементы.

– Здесь хорошо видно, как они используют дрель, чтобы дробить руки и вспарывать животы. Это характерный признак, почти даже подпись. Такие же следы были обнаружены на телах месье Сильвы и утренней жертвы.

– Виржини Дебассен.

– Да-да, на теле мадам Дебассен. Те же раны, наверняка нанесенные тем же самым способом.

Где-то внизу живота Эльги набухал комок слов – без всяких оттенков, наполненных отвращением и гневом. И чтобы сохранить на приемлемом уровне их давление, какие-то из них надо было обязательно из себя выпустить.

– Зачем они это делают?

Янн понял, что вопрос Эльги носит не чисто риторический, а более глубокий характер, и отсылает к поиску смысла перед лицом непостижимого.

– Это постановка, – ответил Янн, – с подобным трудно смириться, но такие действия направлены единственно на то, чтобы посредством террора утвердить власть. Чем дальше они заходят в своих ужасах, тем больше метят свою территорию и отпугивают конкурентов. Что-то вроде религиозных войн, адаптированных к наркотикам и капитализму.

– Ладно, закругляйтесь, мы уже достаточно увидели.

– Подождите, у меня есть еще…

– Нет-нет, хватит, и так все понятно.

– Простите, я все время забываю, как ужасно это выглядит. И если честно, то я видел их столько, что перестал воспринимать то, что на них изображено.

Чтобы переварить новые сведения, Фрэнк сделал по кабинету несколько шагов. Эльга, со своей стороны, пыталась выбросить из головы весь этот ад, по-прежнему сохраняя молчание.

– Все это, конечно, хорошо, у нас даже появилась связь с масками доколумбовой эпохи, но я до сих пор не понимаю, как это позволит продвинуться в вопросе мотивов.

– Я не скульптор, комиссар, и всего лишь принес вам материал. Если вы решите еще раз просмотреть те или иные фрагменты, я распечатал вам несколько крупных планов.

Фрэнк задумался. Эльга, хранившая молчание, наконец его нарушила:

– Нам надо еще раз навестить Ариану.

Услышав это неожиданное заявление, мужчины выказали все признаки удивления.

– Кто такая Ариана? – поинтересовался Янн.

– Зачем? – спросил Фрэнк.

– Мы должны продвинуться дальше в проделанном ранее анализе, включив в него Виржини и весь этот кошмар… Благодаря этому мы, по идее, поймем, что общего между Филиппом и Виржини.

– Так кто же все-таки такая Ариана? – опять спросил Янн.

– Не думаю, что это даст нам что-то новое, – отрезал комиссар.

– Поверьте мне, Фрэнк, вы еще ничего не видели.

Он мгновение помолчал, продолжая размышлять над гипотезами, появившимися в результате проведенного военными анализа. Если ему противостоял профессионал, то дело обещало значительно осложниться, и ему придется искать не только злодея, совершившего эти нападения, но и того, кто отдал ему такой приказ. Вспомнив, как они вычислили Каля, он пришел к выводу, что если это сработало в первый раз, то из этой… пластмассовой коробки с ее алгоритмами может появиться и другой новый элемент. Затем посмотрел на часы и бросил, обращаясь к Эльге и Янну:

– Как у нее с мобильностью?

– В каком смысле?

– Она может проделывать эти свои… штуковины не дома, а здесь?

– Думаю, да.

– Хорошо, тогда попросите ее приехать сюда, на этот раз мы все примем в этом деле участие.

– Сейчас.

– Все? – спросил Янн.

– Да, и вы тоже?

– Но кто она такая, эта Ариана? – в третий раз спросил он.

– Сами увидите, думаю, она вам понравится, – заключила Эльга голосом, содержащим в себе намек на тайну.

Глава 21

Несколькими часами, необходимыми для сбора его команды, в поисках информации рассыпавшейся по всему Парижу, Фрэнк воспользовался, чтобы встретиться с Карлом Дюкре, психологом, которому он попросил позвонить и передать его просьбу съездить в Сальпетриер, чтобы позаботиться о сыне и муже второй жертвы. Результаты токсикологической экспертизы подтвердили, что супруга Виржини Дебассен накачали сильнодействующим препаратом. Чтобы описать преступника, оставался только мальчонка, и Фрэнк хотел все подробно выяснить.

В обеденный час, пусть даже еще далекий от своего пика, на улицах Парижа бурлил плотный транспортный поток, хотя теперь так было в любое время дня. Чтобы не терять бесценного времени, Фрэнк пользовался всеми полосами, по которым разрешалось двигаться полиции. Какой-то охранник попытался его остановить, пока не понял, с кем имеет дело. Комиссар припарковал свой «Рено Талисман» у входа и вошел внутрь.

Для работы с Артуром Дебассеном и его сыном больница выделила в отделении педиатрии два смежных кабинета. Через окошко в двери Фрэнк видел, как Карл Дюкре общается с ребенком. Они сидели за небольшим журнальным столом. Карл двигал пластмассовые фигурки супергероев, ребенок что-то рисовал. Представить, что он совсем недавно видел мать, изувеченную незнакомцем, было очень трудно. Мальчику будет невозможно с уверенностью определить то, чему он стал свидетелем. В этом смысле задача Карла представлялась особенно деликатной – суметь узнать то, что можно извлечь из воспоминаний четырехлетнего ребенка, да еще через призму понимания, очень мало напоминающую восприятие взрослого.

С Карлом Дюкре Фрэнк познакомился лет пятнадцать назад. Тогда подросток убил родителей и трех маленьких сестер. Психологическая экспертиза определила острый бредовый приступ, но указала на отсутствие для этого медицинских причин. Никаких моментов, указывающих на смягчающие обстоятельства, в деле не оказалось, и пацану грозило максимальное наказание. Карл Дюкре следил за этим делом через газеты, затем вышел с Фрэнком на связь и спросил, нельзя ли ему встретиться с подростком. Убедил его, что главное обошли молчанием и что он может помочь. Фрэнк дал ему себя уговорить. Дюкре понадобился не один сеанс, но в результате его разговоров с подростком тот рассказал о существовании сети педофилов. Родители продавали его другим семьям из окрестных кварталов, а посредником в этом деле выступала Церковь. Ряд влиятельных лиц финансировал немалые расходы местной епархии, епископ которой взамен поставлял мальчиков и обеспечивал алиби, демонстрируя при этом невероятную сноровку, помогавшую сохранять все в тайне. Дюкре занимался своим ремеслом на вольных хлебах, специализируясь на аналитической юнгинианской психологии, и брался за трудные дела, когда считал, что сможет разговорить пострадавших. После того дела Фрэнк проникся к нему глубоким уважением за то облегчение, которое он мог принести жертвам, получившим тяжелые травмы, и особенно детям.

Перед тем как Фрэнк постучал в окошко, чтобы привлечь внимание Карла, прошло несколько минут. Тот повернул голову и махнул рукой, веля ему еще немного подождать. Что касается ребенка, то он вообще никак не отреагировал и даже не попытался определить источник шума.

Из-за спины Фрэнка донесся хриплый, утомленный голос:

– Вы тот самый полицейский, которому поручено расследование?

Повернувшись, комиссар увидел перед собой небольшого, сухопарого мужчину, утопавшего в костюме техперсонала и опиравшегося на швабру.

– Да, тот самый.

– То, что случилось с матерью мальчонки, просто ужасно.

– Вы ее видели?

– Да, я мыл коридор перед палатой, где ей оказывали помощь. Это напротив, в корпусе Гастона Кордье.

Он ткнул пальцем в конец коридора, куда-то на юг.

– Как она?

– Плохо.

Фрэнк повернулся обратно к мальчонке и Дюкре.

– По улицам разгуливает все больше и больше безумцев. Со всем тем, что выкладывают в Интернете, это вполне нормально.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Фрэнк, все так же стоя к нему спиной и глядя в окошко.

– Ха! А то вы сами не знаете! Сегодня, когда можно увидеть что угодно, люди сходят с ума.

– Вы полагаете, что человек сходит с ума, на что-нибудь глядя?

– Нет, месье, человек сходит с ума от того, что видит все это на телефоне, думает, что это совершенно нормально, и считает, что ему тоже так можно.

– Мне кажется, свои демоны есть у каждой эпохи.

– Вот вы с ними и сражайтесь, а я пойду попытаюсь сделать наш век хоть немного чище.

Старик с трудом выпрямился и двинулся в северном направлении, толкая перед собой швабру. Фрэнк на прощание махнул ему рукой.

– С кем это ты говорил?

Дюкре только что вышел из комнаты.

– С одним мудрецом, явившимся мне из мрака, – ответил он, пожимая руку, которую ему протянул Дюкре. – Ну и что ты об этом думаешь?

– Если ты не против, пойдем попьем кофейку.

Они прошли по длинному коридору с чередой палат, в которых перекрикивались между собой новорожденные, и метров через пятьдесят оказались в зале ожидания, где имелся автомат по розливу горячих напитков, а вокруг него – несколько стульев. Каждый взял себе чашечку кофе и сел.

– Ребенок пребывает в тяжелом шоковом состоянии. Могу с уверенностью сказать, что он присутствовал при происходящем. И сразу хочу тебя предупредить – четырехлетний мальчуган не нарисует тебе портрет преступника, тем более в шоке.

– Какие-нибудь подробности того, что он видел, ты получил?

– Его сведения очень фрагментарные, ты же знаешь, чтобы восстановить и хоть немного соединить воедино факты, мне требуется гораздо больше времени.

– Да, знаю.

– Ну хорошо. На данный момент я могу сказать тебе только одно: он проснулся, чтобы сходить в туалет, и в коридоре столкнулся с твоим злодеем. Тот сказал, что пришел к его маме, и усадил в гостиной перед телевизором. Потом пошел в спальню родителей и вернулся с мамой. Насколько я понимаю, связал ее и допросил. Малыш рассказал мне об игре, от которой маме было страшно и что она не могла говорить.

– Не могла говорить?

– Я до конца пока не уверен, но мне кажется, что ей, чтобы заглушить крики, заткнули кляпом рот.

– Да, это соответствует обнаруженным на теле следам.

– Дальше все очень расплывчато. Он говорит, что мама испугалась и заплакала. Что злюка показывала ей какие-то рисунки и делала больно. Он попросил прекратить, но злюка якобы ответила, что это лишь игра и мама просто притворяется.

– Тебе удалось узнать подробности о том, как внешне выглядела эта «злюка»?

– Нет, очень и очень мало. Преступник, по всей видимости, облачился во все черное, потому как мальчик говорит о черном комбинезоне. Все остальное теряется в тумане.

– Фоторобот составить нельзя? – досадно бросил Фрэнк.

– Куда там! Мы говорим об интерпретации слов ребенка, Фрэнк, а ты и сам знаешь, насколько в этом деле все деликатно. Для него важны детали, моменты, большинство которых на данном этапе не принесут тебе никакой пользы.

– А как насчет упомянутых им рисунков? Что ты по этому поводу думаешь?

– Мне кажется, преступник показывал ей то ли какие-то карточки, то ли фотографии.

– Фотографии?

– Он несколько раз повторил, что «злюка» показывала маме изображения. Я бы сказал, что это фотоснимки.

– И что, по-твоему, на них было?

– Со всей очевидностью напрашивается ответ, что человек. Но будь осторожен, здесь может оказаться и что-то совершенно другое. Говорить что-то определенно пока еще слишком рано, Фрэнк, это всего лишь ребенок, который совсем недавно стал свидетелем того, как пытали его мать.

Комиссар несколько раз глотнул все еще обжигающего кофе. Если не считать развития событий, соответствовавших картине преступления, остальные элементы выглядели слишком расплывчатыми и неточными, чтобы извлечь из них сколь-нибудь полезную информацию. Он задумался о снимках, которые злодей, вероятно, показывал жертве. Что на них было?

Другие пострадавшие? Человек, которого он пытался отыскать? Кто-нибудь бесследно исчезнувший?

– Это все?

– Да, пока у меня для тебя больше нет ничего. Чтобы в этом более-менее разобраться, мне понадобятся недели, а то и месяцы.

– А что с мужем?

– Рапорт о результатах токсикологической экспертизы ты читал?

– Да.

– Здесь я могу утверждать со всей категоричностью. К делу он не имеет никакого касательства. Его накачали сильнодействующим веществом. Мы обнаружили у него на шее след от укола, а в крови огромную дозу флунитразепама, использующегося в качестве анестезирующего средства. Доза соответствует часу его пробуждения, когда он позвал на помощь. Это не постановка. Он здесь ни при чем. Я бы не стал напрасно тратить на него время, он ничего не знает и ничего не видел.

– Спасибо, Карл.

– Всегда пожалуйста.

– Хочу тебе кое-что показать, чтобы ты сказал, что об этом думаешь.

Фрэнк вытащил из картонной папки снимки масок, обнаруженных на лицах Филиппа Сильвы и Виржини Дебассен. Их можно было рассмотреть под разными углами, спереди, сбоку, но также и изнутри, где их поверхность была гладкой и окровавленной. К ним Фрэнк добавил и фотографии жертв по пояс, когда с них еще не сняли маски.

– Предупреждаю, зрелище неприглядное, – сказал он.

Карл схватил фотографии и по одной их рассмотрел, подольше задерживаясь на тех, где были изображены жертвы. Фрэнк видел, что его зрачки впивались в каждый их пиксель.

– Полагаю, тебе интересно мое мнение о том, по какой причине он прибивал эти маски?

– Верно.

– Тебе известна разработанная Юнгом концепция персоны?

– Нет.

Карл стал дальше в подробностях рассматривать фотографии. Порой брал одну, поворачивал ее и так, и эдак, а потом клал обратно к остальным.

– Концепцию персоны, что в переводе с латыни означает «маска», Юнг определил как манеру человека выстраивать его отношения с обществом. Иными словами, маска представляет собой подсознательный психический инструмент, которым каждый человек обзаводится, чтобы раствориться в индивидуальности, отведенной ему обществом – в той самой индивидуальности, которой ему предписано придерживаться. Персона символизирует собой архетип, который человек предъявляет внешнему миру: славная девушка, добропорядочный отец семейства, амбициозный человек, гений, бизнес-леди, обольститель, учительница и т. д. Ее функция сводится к тому, чтобы оправдывать нашу индивидуальность. Карл Густав Юнг описывал ее так: «Персона — это то, чем человек в действительности не является, но что видят в нем другие и он сам».

Чтобы немного подумать об этом краткой лекции, Фрэнк откинулся на спинку стула и повторил про себя слова Юнга, желая убедиться, что ему понятен их смысл.

– Если я переведу эти слова на обычный язык, получится, что этим самым, – он показал пальцем на снимок Виржини с маской на лице, – нам намекают на некую «общественную маску». Иными словами, она была совсем не тем человеком, которым ее считали.

– Да, это символика. Юнг, опять же, утверждал, что наше восприятие реальности группируется вокруг четырех компонентов: эго, персоны, самости и тени. Эго представляет собой центр наших ощущений, эмоций и сознания. Оно позволяет мне быть собой. Что касается персоны, то она, как я тебе уже говорил, представляет собой мою общественную индивидуальность. Человек – существо общественное, и в этом качестве ему нужно, чтобы его принимали другие. Персона в этом деле представляет главный инструмент. Самость схожа с духовностью, проще говоря, с моей «частичкой божественного». А для полного счета существует тень. Это те аспекты, которые я отвергаю и скрываю, с которыми не хочу мириться, часто потому, что они вступают в глубокое противоречие с моей персоной. Говоря простым языком, это сокрытый во мне зверь, которого я отказываюсь видеть, хотя он и определяет мои первородные инстинкты.

Фрэнк сложил на груди руки и сделал глубокий вдох, чтобы максимально напитать кислородом свои серые клетки.

– Я не утверждаю, что посыл твоего злодея заключается именно в этом. У меня слишком мало данных, чтобы определить это со всей категоричностью. Тем не менее, когда ты показываешь мне, как психологу, эти фотографии и задаешь вопросы, то я вижу… Скажу прямо – я вижу в них буквальное представление юнгианской персоны.

– А может так быть, что преступник хочет продемонстрировать нам глубинную натуру своих жертв? И делает это для того, чтобы подтолкнуть полицию сорвать с них маски, заглянув за видимую сторону предметов и явлений?

– Да, такая гипотеза действительно имеет право на существование…

Карл хотел сообщить еще какой-то элемент, но сдержался.

– Прошу тебя, скажи, что у тебя на уме, – велел ему Фрэнк.

– Проблема в том, что мы можем рассматривать эту проблему только с одной стороны. Тебе ведь ничто не мешает думать, что маски призваны указывать на человека, которого ты ищешь. Я бы даже пошел дальше и дал на отсечение руку, что твой преступник сам страдает от внутреннего конфликта между его истинным «я», с одной стороны, и представлением о себе, с другой, хотя данных, чтобы это утверждать, у меня и маловато. Маски представляют собой кульминацию его действий, он прибивает их в самую последнюю очередь. Это неспроста. Он не может стоять в стороне от этой мании и диссоциации между своей глубинной натурой и образом, который он являет окружающим.

– Как это можно перевести в плоскость того или иного поведенческого аспекта, который можно узнать при встрече?

Карл встал и сделал пару шагов. Ему явно требовалось малость размять ноги. Он немного прошелся и повернулся.

– Чаще всего дисфункция наступает, когда человек начинает отождествлять себя со своей персоной. Твоя индивидуальность, твое «истинное» «я» сливается с маской, предназначенной для общества. Ты больше ни минуты не можешь оставаться самим собой, не можешь выделить свою роль и постоянно сохраняешь свою персону. Это необходимо для того, чтобы ты сам мог себя принимать, у тебя больше не получается проводить разницу между тем, что ты представляешь на самом деле, и тем персонажем, которого тебе предписывает играть общество. В определенном смысле ты перенимаешь поведение и жизнь другого человека, навязываемые извне. Это может привести к серьезным когнитивным и диссоциативным проблемам.

– Но на лбу у человека это, надо полагать, не написано? – сказал Фрэнк, присвистнув.

Карл улыбнулся, его лицо озарилось проблеском типично альтруистского сострадания.

– Сожалею, но это действительно так. Впрочем, у тебя хорошо развита интуиция, и я ничуть не беспокоюсь по поводу способности твоего подсознания предупредить тебя, когда преступник окажется перед тобой.

– Спасибо, Карл, – сказал Фрэнк, пожимая психологу руку. – Что касается ребенка, делай все, что считаешь необходимым. Я на тебя рассчитываю.

– Не беспокойся, не подведу.

Отправившись в палату Виржини Дебассен, Фрэнк встретился там с главным врачом реанимационного отделения, который рассказал ему то, что он знал и сам. Врачам требовалось оценить уровень тетраплегии. Их медицинская бригада консультировалась с лучшими французскими и зарубежными специалистами, чтобы выяснить, возможно ли в сложившихся условиях хирургическое вмешательство. На всех этапах обследования пациентка находилась в искусственной коме. Фрэнк мог надеяться допросить Виржини Дебассен только через несколько недель. Как и в случае с Филиппом Сильвой, его охватило невероятное разочарование. У него были две живые жертвы, видевшие, кто на них напал, и ни единой возможности задать им вопросы. Фрэнк чувствовал в душе отчаяние и бессилие.

Он сел в свой седан и поехал на набережную Орфевр. В этом деле присутствовало множество нетипичных моментов, отчего его было трудно ухватить. Фрэнку требовалась победа. До последнего времени его добыча наслаждалась наглым триумфом, давая ему слишком мало пищи для размышлений. Он вспомнил о словах, сказанных мальчонкой Дюкре. Он говорил о картинках и игре. Что это может означать? К тому же были еще персоны. Ну и как связать все это в одну кучу? Его накрыла волна недовольства. Но не в его привычках было поддаваться сомнениям.

Оставшаяся часть дня пролетела как миг, город без предупреждения зажег огни, разогнав по домам жителей пригородов. Ежедневный концерт клаксонов постепенно набирал обороты, его ритм ускорялся. Париж посылал ему сигналы азбукой Морзе, и мозг Фрэнка на какое-то время потерялся в расшифровке этих закодированных сообщений.

Глава 22

Я вот уже несколько дней ничего не пишу. Потребность записывать мысли вновь всплывает на поверхность после исполнения мной приговора.

Эти мгновения покоя нужны мне, чтобы избавиться от накопившегося внутри токсичного осадка адреналина. Именно так я исписываю твои страницы, мой верный товарищ и друг.

У меня из головы не выходит тот мальчонка. Из-за него мне пришлось вспомнить о том, что хотелось навсегда забыть, и опять погрузиться в годы, когда таким, как я, приходилось не расти, а выживать; не учиться, а воевать; не любить, а разрушать. Чтобы выстоять, у меня не было другого выхода, кроме как давить маленьких ребят, во всем похожих на него. Не делай этого я, сегодня выстояли бы они, а что до меня, то один лишь Бог знает, в каком краю мне пришлось бы лечь в землю удобрением.

Он смотрел на меня своими огромными ореховыми глазами, одетый в пижаму с изображением Человека-паука. Случайность, которых полно в жизни, побудила его встать справить нужду в тот самый момент, когда ноги несли меня по коридору в спальню его родителей.

Увидев перед собой темный, кравшийся, будто кошка, силуэт, он заинтригованно замер. Мой палец инстинктивно прижался к губам, призывая его к молчанию. Он не собирался ни плакать, ни кричать и даже, казалось, не очень испугался. Просто стоял и с видом любопытной зверушки смотрел, что я буду делать.

Увидев протянутую ему руку, приглашавшую его подойти вместе со мной к двустворчатой двери гостиной, он понял этот жест, но не двинулся с места. Явно о чем-то думал. Мне пришлось повторить свой призыв и подойти к нему. Что могло мотивировать выбор в голове этого парнишки четырех, самое большее пяти лет? Вот у меня получилось бы проделать то же самое в его возрасте?

Он молча подошел, глядя мне прямо в глаза. Мне оставалось лишь схватить его за руку и тихонько повести за собой в самую большую во всей квартире комнату.

– Здравствуй, дружок, – услышал он мой шепот, – мне надо поговорить с твоей мамочкой. Пусть это для нее будет полная неожиданность.

– Мама спит, – сказал он, показав пальчиком на дверь в конце коридора.

– Знаю, я сделаю ей сюрприз. А ты, пожалуйста, подожди нас здесь, только тихо, договорились?

Он согласно кивнул головой и, повинуясь мне, сел на диван из коричневой кожи. Затем проводил меня взглядом до спальни его родителей. Ему все это казалось какой-то непонятной, взрослой игрой. В некотором смысле так оно и было.

Когда-нибудь потом он наверняка вспомнит этот момент, и чувство вины подскажет ему, что действовать надо было по-другому. Но к тому времени совершенно позабудет о том, как мыслит ребенок, еще не знающий, что такое ложь и обман. Когда мир предстает целостным, когда нам совершенно не знакомо понятие манипуляций, когда нашей маске только предстоит сформироваться окончательно.

У меня тоже когда-то были его глаза и детские воспоминания, изводившие и не дававшие покоя. Но, в отличие от всех остальных, мне, чтобы выжить, пришлось в принципе избавиться от чувства вины и убить в себе того давнишнего ребенка. У меня просто не было выбора. Надо было сопротивляться, а это предполагало поступки, которые мне доводилось совершать – не ради славы и заслуг, а только чтобы приспособиться к жизни. Мы ведь только то и делаем, что без конца адаптируемся к миру, который пребывает в постоянном движении и все время растет, вышвыривая неприспособленных из системы, будто из центрифуги. Сегодня все без исключения смотрят на меня с ужасом в глазах. Я чувствую это, когда мимо них прохожу. Они воняют страхом, от них исходит спертый душок слабости. Воняют, несмотря на маски, которые напяливают, чтобы нравиться друг другу в придуманном ими мире.

Я спрашиваю себя, по какому пути пойдет этот маленький человек. Кем решит стать завтра?

Глава 23

Мрак все больше обгладывал серый свет парижского неба. Часы только-только пробили пять. Поднялся ледяной ветер. Ноябрь давил на психику. Город облачался в платье с блестками, в искрении которых терялся взгляд Эльги. Вдали маячила Эйфелева башня, на которой в оркестровом темпе зажигались огни.

Когда Эльга передала ей просьбу Фрэнка, Ариана, невинная душа, ответила взрывом чистой, простодушной наивности:

– Но это же гениально! Я наконец увижу, как выглядит внутри комиссариат! Как думаешь, там можно будет пофоткать?

Для нее это все представляло собой изумительную детскую экскурсию. Увидеть комиссариат было просто невероятно. Ее вряд ли могло что-то больше взволновать, чем возможность продемонстрировать свои навыки команде экспертов-криминалистов. Эльга понятия не имела, как отреагирует подруга на жестокости, сотворенные монстром, на которого они охотились.

Сама она провела вторую половину дня в пустом кабинете, позаимствованном на время у Лоране. Та выполнила эту просьбу с характерной для нее холодной отстраненностью. Выражение лица – суровое, искреннее и решительное, как острие ножа, – наделяло ее какой-то ледяной харизмой, дополняемой пышными белокурыми волосами, которым, казалось, не было конца. Это контрастное сочетание очень выделяло ее на фоне всех остальных. Она всецело сохраняла профессиональное спокойствие, при этом молча демонстрируя свое неодобрение.

Эльга погрузилась в ворох электронных писем, с опозданием отвечая на различные запросы с рвением, растерянным еще в самом начале, в первые годы, когда ей, чтобы завоевать нынешнее место, приходилось так много доказывать. Миновали годы, с ними пришел успех вместе с продвижением по службе, и потребность в признании со стороны окружающих, без всякого контроля и каких-либо решений с ее стороны, угасла. Она вряд ли смогла бы сказать в какой конкретно момент сумела признаться себе самой: «Вот и все, я всего достигла». Именно этих слов девушка на самом деле никогда не произносила, но больше не испытывала настоятельной необходимости любой ценой двигаться вперед. Теперь, размышляя о будущем, она больше не ставила во главу угла профессиональные амбиции в «Гугле». И работу свою с каждым днем делала все машинальнее, только ради куска хлеба. Она была полностью уверена в себе, во вкладе, который вносила в общее дело, и точно знала, чего стоит. Ей еще не удалось облечь в слова этот новый уровень веры в себя и ее новые потребности, которые теперь строились на основе чаяний и мотивов личностной реализации, больше не учитывали одобрительных или осуждающих взглядов окружающих. Эльге попросту хотелось вернуться в свое уютное гнездышко и ощутить его покровительственное тепло. «Гугл» представлял собой комфортабельное ярмо, где с ней не могло случиться ничего плохого. Где-то ее энтузиазм к этой среде самым опасным образом пошел на убыль. После этой мимолетной мысли Эльга внимательнее присмотрелась к тем, кто работал рядом с Фрэнком.

Ее окружал муравейник. Она представляла собой миниатюрную видеокамеру из числа тех, которые располагают в гнезде, чтобы снять и понять невидимую экосистему. Колония ее терпела, но не более того. Здесь никогда не смолкал шум. Повсюду громко говорили, грохотали кулаками в стену, стучали каблуками по плитам пола, закрывали железные дверцы шкафчиков, орали, но также и плакали.

Весь этот полицейский микрокосм, сколь чарующий, столь и непроницаемый, орал, буйствовал и оглушал, будто грохочущий шлюз между двумя мирами – мечтаний и кошмаров.

Смогла бы она стать одной из них? В этом поиске смысла тут же непременно напрашивался положительный ответ. Но разве все так просто? Способна ли она на самом деле влиться в этот шлюз, чтобы изолировать страдания, повсеместно изрыгаемые в этих стенах? Отказаться от комфорта, урезав зарплату сразу в пять раз? Ответы на подобные вопросы даются с трудом. Куда проще склонить голову и попросту их отринуть.

В помещение, где Фрэнк собирал своих людей, постепенно набивался народ. Один за другим пришли Марион, Танги и Жиль. То, что они делали одно дело, бросалось в глаза – как и потребность каждого из них в обособленности от других. Каждые несколько минут кто-то из них в шутку отчитывал другого. В окно кабинета, в котором ее усадили, Эльга увидела, как Фрэнк припарковал напротив входа свой импозантный седан. А несколько мгновений спустя вошел к ней и бросил взгляд на «свой» Париж.

– Я его люблю, хотя порой у меня складывается ощущение, что он от меня ускользает.

– Да кто? – спросила в ответ Эльга, удивленная этим сокровенным признанием.

– Мой город, Париж… Я его на самом деле люблю.

– Фрэнк, мне не дает покоя один вопрос.

– Задавайте. Я отвечу, если, конечно, смогу.

Эльга несколько мгновений покрутила слова в голове, дабы убедиться, что они выстроены в нужном порядке. Ей совсем не хотелось, чтобы в них закралось презрение или чтобы из-за них на комиссара неожиданно снизошло озарение, которое лишь разрушит хрупкую структуру зарождающихся отношений между ними.

– Ну, что же вы колеблетесь! – спросил Фрэнк. – Или он вас больше не гнетет?

– Да гнетет, гнетет, просто я не знаю, как его выразить.

– Тогда просто скажите, и все, так зачастую бывает лучше всего.

Эльга на несколько секунд задумалась над словами Фрэнка, чувствуя его настойчивый взгляд, и, наконец, отважилась.

– Почему вы мне поверили? – выпалила она с таким видом, будто у нее в горле застряла крошка, и она наконец ее выплюнула.

Во взгляде комиссара мелькнул лукавый огонек. Молодая женщина смутилась, не зная, как воспринимать эту его спонтанную реакцию, и заерзала на стуле, чтобы сменить позу, которая вдруг показалась ей неудобной.

– Прошу прощения, я отнюдь над вами не смеюсь.

– А у меня нет никакого желания искушать дьявола или…

– Нет-нет, не волнуйтесь, я не имею в виду ничего плохого.

– Значит, вы согласны, что для флика оказывать доверие, как это делаете вы, не совсем привычно? – шутливо сказала Эльга и тут же пожалела об этой нотке фамильярности.

Фрэнк напустил на себя оскорбленный вид и весело посмотрел, как Эльга опять заерзала на стуле, пытаясь принять более удобную позу. Он уже вышел из того возраста, когда ошибаются в людях. Род занятий ежедневно требовал от него давать оценку представителям рода человеческого, и для этого он получил незаурядную подготовку, в самом прямом смысле этого слова. Такая практика позволяла ему быстрее других доходить, кого надо подозревать, кому помогать и, что еще важнее, к кому прислушиваться.

– Хочу вам кое в чем признаться. Я закончил престижную Высшую школу полиции в Сен-Сир-о-Мон-д'Ор, но свое ремесло изучил совсем не там. Мне пришлось познать его за много лет до этого, когда одним субботним утром я смотрел на маму на рынке Анфан-Руж.

Эльга успокоилась, и к ней вернулась вся ее природная сосредоточенность.

– У нас в семье, если так можно выразиться, есть тайна. Эта тайна наделила меня суперспособностью – умением заглядывать человеку в душу всего за несколько секунд, точнее, после нескольких его движений. В детстве этот секрет требовал от меня преданного служения, а во взрослой жизни стал благословением. Заключается он в том, что моя мама страдала аутизмом. Риск, ни много ни мало, заключался в том, что ее могли отправить в психиатрическую больницу, а меня в сиротский приют, – рассказывал Фрэнк. – Каждый день мы выбирались из квартиры, будто беглецы в городе, битком набитом коллаборационистами, пытавшимися нас отыскать. Нас никто не должен был видеть и тем более говорить с нами. Моя мама разработала целый набор исключительных приемов выживания. Нам не требовалось ни оружия, ни ловушек, ни тем более атлетического телосложения или владения навыками ближнего боя, мы обходились единственно наблюдательностью, напоминая слепых или глухих, которые компенсируют эти физические недостатки за счет предельного развития других чувств. Мама превратилась в безошибочный радар, определяющий «нормальных» людей, которых аутисты называют невротиками. Не понимая их традиционного поведения, не поддерживая дружеских контактов, как и любых других в очной форме, она в мгновение ока, по одному жесту или слову, могла сразу понять, кто мог обратить на нас внимание и от кого было ждать беды – от этой женщины в очереди или же от мужчины, облокотившегося о прилавок.

Фрэнк часто вспоминал эти долгие часы наблюдений у входа на рынок, в ожидании удобного для действий момента. Перед его мысленным взором проходили то железные ворота с табличкой «Рынок Анфан-Руж», то узкая улочка между пятиэтажным зданием и книжным магазином, которая в двадцати метрах дальше упиралась в длинный металлический ангар, напоминавший собой фабрику времен второй промышленной революции. Самый старый крытый рынок состоял из тесных проходов, с двух сторон обрамленных разномастными лотками. Там можно было найти все, что угодно. От рыбы, чуть ли не бьющей еще хвостом, от сыров с пикантным душком, от овощей и фруктов всевозможных размеров и цветов, мяса для настоящих гурманов, аппетитного вида кондитерских изделий и до всех этих людей, которые отправлялись туда, как на прогулку, говорили, выказывали расположение и толкались в нескончаемом порыве сотворить новый социальный контакт. Для нее, столь великолепной «идиотки», он представлял собой бесконечную череду всех мыслимых и немыслимых капканов, ловушек и силков.

– Этот сокровенный взгляд моей мамы – постоянный страх, требующий неустанного внимания, – сопровождал ее повсюду. Мы приходили спозаранку, садились на террасу бистро, она заказывала себе кофе, а мне – миндальное молоко. После чего мы приступали к составлению плана.

Фрэнк рассказал, что его мать всегда носила при себе три листа бумаги и черный карандаш. Устроившись в едва заметном углу террасы, в гуще криков и лавины запахов, доносившихся от разделочных столов, она брала первый и отмечала на нем расположение духа и привычки всех интересовавших ее торговцев. Ограничивалась булочником, мясником, продавцами зелени и рыбы. Четыре этапа преодоления трудностей, чтобы на нее никто не обратил внимания и в ужасе не обнаружил, что женщина, которой положено сидеть в дурдоме под семью замками, не просто разгуливает среди психически здоровых, но при этом еще и водит с собой за руку ребенка.

Царапая, зачеркивая и снова марая страницу, она просила его набросать набело на втором листе идеальный маршрут, позволяющий им оставаться в тени человеческого безразличия.

– Если любой другой француз всячески старался не стоять в очереди, она тащила нас туда, видя в ней идеальное убежище, чтобы избежать агрессии. Чем больше в ней собиралось народу, тем меньше у торговца было времени на разговоры, что нам было только на пользу. Определение порядка зависело от поведения этих праздных зевак. По нескромным взглядам, сердечным улыбкам и душевными взмахам руками выявлялись цели, которых следовало избегать. Затем она добавляла манеру поведения, чтобы никогда не ходить к любезным, услужливым торговцам, потому как это слишком опасно.

Свою работу писца Фрэнк неизменно заканчивал составлением рассчитанного по минутам плана, с помощью которого они могли бы очистить сейфы французского банка, не привлекая к себе посторонних взглядов. Настоящая суперспособность.

– А потом она резким движением поднимала на меня глаза и говорила: «Идем». Мы шли к прилавкам всяких грубиянов и ворчунов, к тому же, как правило, самых нечестных. Помимо прочего, они все, как я сейчас понимаю, были старики. Затем, ни слова не говоря, мы протягивали написанный на третьей странице список и никогда не торговались. Ни «здравствуйте», ни «до свидания», ни улыбки, ни дружественного жеста. Мы были эфирными созданиями, исчезавшими из памяти сразу после ухода, и в целом превращались в настоящих парижан. Могли бы прямо на рынке совершить преступление, и ни один потенциальный свидетель не смог бы ни описать нас, ни даже вспомнить. Вот чем я долгие годы занимался по субботам утром в компании мамы, тренируя глаз замечать все особенности человеческого поведения. Это для меня стало такой же потребностью, как дышать, и превратилось в жизненно важное действие, которое я теперь повторяю автоматически, при этом оно ведет меня вперед, будто оракул. Вот почему я послушал вас, когда вы предложили мне свою помощь. За этим нет никаких великих откровений, лишь шестое чувство, которое мама привила мне за пятнадцать лет.

Эльга не знала, что на это сказать. После рассказа Фрэнка ей захотелось узнать побольше о его матери, так не похожей на других, движимой первородной любовью к своему ребенку.

– А кем работала ваша мама? Ведь для нее это, видимо, представляло еще одну проблему.

Услышав весьма уместный вопрос Эльги, Фрэнк улыбнулся, из глубин его памяти всплыл образ матери в длинном бежевом непромокаемом плаще, которая посылала ему воздушный поцелуй, а потом захлопывала за собой дверь квартиры и отправлялась в мастерскую.

– Она была одной из первых женщин-танатопрактиков, – с гордостью ответил он.

– Танатопрактиков! Вы хотите сказать, что она готовила покойников к захоронению?

– Совершенно верно.

– Эта женщина будет моей героиней! Когда человек преодолевает столько препятствий, как личных, так и профессиональных, это очень вдохновляет.

– В основном она работала ночью, что позволяло ей не пересекаться с коллегами. К тому же я думаю, что при общении с мертвыми она отдыхала сознанием. Да и потом, чтобы пробиться в сферу похоронных услуг, требовались весьма специфические навыки.

– Да, я вполне могу представить, что работа с покойниками обеспечивала ей передышку, позволяя хоть какое-то время не обращать внимания на живых.

– В самую точку! Вот за это, Эльга, я вас и ценю. Вы умеете слушать, смотреть и понимать примерно так же, как моя мама, с той лишь разницей, что вам не приходится прятаться.

– Спасибо, будем считать это комплиментом.

– Это и есть комплимент. Ну что, я ответил на ваш вопрос?

– Думаю, да. Не уверена, что это оправдывает мое присутствие здесь, но, по крайней мере, мне теперь легче вас понять. С другой стороны, теперь мне хочется узнать о вашей маме побольше! – произнесла она, сопровождая свои слова любопытным взглядом.

– Возможно, когда-нибудь я расскажу вам о родительских собраниях в школе или о каникулах, которые мы проводили в Вандее. У меня в запасе есть и другие истории из жизни иллюзионистов, когда нам приходилось становиться для всех невидимками, но пока нас ждут дела поважнее.

Глава 24

Когда Фрэнк переступил порог, в зале, где проходили совещания созданной им команды, не хватало только его. Кроме своих людей, он увидел и приданые силы, явившиеся для бесперебойности межведомственных контактов. Эльга предпочла забиться в угол, сделавшись совершенно невидимой. Янн, застрявший на полпути меж двух миров, выделялся чуть больше. Фрэнк встал за шаткий пюпитр и сказал:

– Благодарю, что вы все пришли. Сейчас нам предстоит обобщить все данные о Виржини Дебассен, о связях между двумя жертвами, о мотивах и, наконец, о подозреваемых. Я хочу, чтобы вы, покидая эту комнату, четко представляли, что будете делать в последующие несколько дней.

Фрэнк оглядел несколько человек, не сводивших с него глаз, и почувствовал, что все сосредоточились, к чему он стремился на каждом совещании.

– Давай, Лоране, начинай.

Пригласив к пюпитру свою правую руку, Фрэнк подошел к первому свободному стулу в переднем ряду и сел.

– Нашу вторую жертву зовут Виржини Дебассен. Ей сорок три года, она замужем и имеет четырехлетнего сына.

Лоране нажала на небольшом пульте кнопку, и на проекционном экране за ее спиной, пришельце из другого века, появилась фотография жертвы. Снимки иллюстрировали ее слова, в этих стенах не практиковались ни цензура, ни меры предосторожности.

– Работает коммерческим директором газеты «Фигаро». В прошлом за ней ничего не замечено, по картотеке не проходит, одним словом, ведет совершенно нормальную жизнь. Сегодня утром ее обнаружили дома после звонка мужа. В результате пыток ей нанесли многочисленные раны, в основном в районе грудной клетки и ступней. Кроме того, ампутировали правую руку, а также пробили шею между третьим и четвертым позвонками, вызвав полную тетралгию.

Она говорила монотонно, как больничный врач.

Через приоткрытую дверь Эльга увидела, что в отдел, где расположилось подразделение Фрэнка, вошла Ариана. Ее спину отягощал внушительного вида рюкзак, который она сняла, поставила на пустой стол и огляделась по сторонам. Эльгу, наблюдавшую за ней в окно зала для совещаний, девушка не заметила, решила, что ее никто не видит, дала волю любопытству и оглядела передвижные стенды, висевшие на стенах помещения. На них лоскутным одеялом виднелись разрозненные элементы расследования, в том числе и копии фотографий, которые в этот момент показывала Лоране. Улыбка, до этого любознательная, будто у туристки, с лица Арианы тут же сползла. Снимки ударили ее, будто обухом по голове. Она на несколько мгновений отвела взгляд, чуть ли не пытаясь от них спрятаться. Эльга опять сосредоточилась на демонстрации Лоране и с вызовом посмотрела на ступни, на культю и на шею. Крупные планы и яркий свет не оставляли места тени.

– Ее супруг, Артур Дебассен, в настоящий момент вместе с сыном находится в больнице Питье-Сальпетриер. С ними работают психологи. В этом деле нам помогает Карл Дюкре.

Фрэнк встал, желая внести дополнение:

– Хочу добавить, что анализы и психологическая экспертиза Артура Дебассена подтвердили наше первоначальное мнение: его накачали сильнодействующим препаратом, к нападению он не имеет никакого отношения. Мальчонка – свидетель, все видевший, но в шоковом состоянии. Он подтвердил, что события развивались так, как мы и предполагали. А также рассказал, что преступник, вероятно, во время пыток показывал его матери фотографии.

– О том, что на них было, хоть что-то известно? – спросил лысый, толстощекий коротышка, сидевший недалеко от Эльги.

– Нет, – ответил Фрэнк. – Но Карл немного просветил меня по поводу масок и их возможного значения с точки зрения психологии. Об этом я расскажу в самом конце.

Фрэнк кивнул Лоране и сел. Коротышка что-то записал в блокноте на спиральке.

– Что касается жертвы, то ее сейчас погрузили в искусственную кому. Врачи продолжают оценивать ее раны, особенно травму позвоночного столба. Допросить ее можно будет только через несколько недель.

Лоране бросила взгляд на лежавшие перед ней карточки.

– Жиль, ты можешь подробно описать нам, как преступник вошел и что потом делал?

Лоране осталась стоять за пюпитром в позе учительницы, спрашивающей своих учеников.

– Окончательного рапорта у меня пока нет, – ответил Жиль. – В общих чертах: злодей воспользовался той же схемой, которую мы уже видели в больнице Святой Анны. В квартиру он проник, не взламывая замок. На данный момент я отдаю предпочтение версии, что он либо украл ключ, либо сделал его дубликат. Никаких следов на двери не осталось. Замок там надежный, взломать такой практически нельзя, поэтому весь вопрос в том, откуда у преступника взялся дубликат.

– А предварительный контакт между палачом и жертвой не предполагается? – спросил высокий тип с телосложением регбиста и суровым выражением лица.

– Да, такое действительно возможно, хотя подобный контакт мог в равной степени состояться с мужем или, скажем, с домработницей. На нынешнем этапе я пытаюсь отыскать все экземпляры ключей. Мы считаем, что, когда преступник проник в квартиру, вся семья уже отправилась на боковую и спала. По предварительным оценкам, это случилось в промежутке между полночью и двумя часами ночи.

– Это слишком приблизительно! – бросил регбист, которого, по-видимому, не удовлетворили ответы Жиля.

– Да, но пока мы точнее сказать не можем. Но я уверен, что с помощью бригады розыска и реагирования у нас вскорости появится больше конкретики, – с сарказмом в голосе добавила Марион, дабы поддержать Жиля.

Затем повернулась к нему и подмигнула с видом заговорщика. Регбист втянул бритую голову в шею, напрочь лишившись шеи.

– Потом он прошел по коридору и направился в спальню родителей, где вколол Виржини и Артуру анестезирующий препарат, причем ей дозу поменьше. После чего привязал в гостиной к стулу и разбудил. Мы предполагаем, что злодей не торопился, на все про все у него ушло от часа до двух. Что касается сына, то он, вероятно, проснулся в тот момент, когда злодей проник в квартиру.

– А почему он не усыпил его, как мужа? – спросила женщина, которая сидела недалеко от регбиста, поджав под себя ноги.

– Мы задавали себе этот вопрос, – вставила слово Марион. – Скорее всего, наш преступник метит только в четко обозначенные цели. Он не импульсивен и никогда не действует по воле случая. Мальчонка, вероятно, не входил в его план, и ему пришлось приспосабливаться к непредвиденной ситуации. Добавлю сюда и гипотезу о том, что у него попросту не было средства, которое можно было бы вколоть ребенку. Он воспользовался не самой большой дозой флунитразепама, больше известного под названием «рогипнол». Это на редкость мощный и опасный препарат, введение которого ребенку такого возраста рискует обернуться сердечно-сосудистыми проблемами. Но пока это только предположение.

Ее ответ аудиторию удовлетворил.

– Далее, – продолжал Жиль, – он, воспользовавшись перфоратором, пробил шею и повредил спинной мозг. А потом, как и в случае с нашей первой жертвой, приколотил маску – гвоздями в районе жевательных и височных мышц.

Проектор будто выплюнул серию крупных планов с изображением маски, прибитой прямо к коже. На них отчетливо виднелись металлические стержни, угол, под которым они вошли в кожу, а также предполагаемая глубина. Каждый являл собой картину невыносимой жестокости. Но при этом, множась на глазах, они будто уничтожали друг друга. И мозг, которому вроде бы полагалось взорваться от избытка этих зверств, наоборот, к ним привыкал, словно глаз к потоку яркого света. Присутствующие немного поморгали, и шок отступил, а на его место пришла холодная констатация судебно-медицинских фактов.

– Убивать ее, как и нашу первую жертву, преступник не хотел. Закончив, он опять накачал ее анестетиком и уложил в супружескую постель. Потом ушел, а мальчик остался дальше смотреть мультики. Если говорить о криках, то он заткнул жертве кляпом рот, от которого в уголках рта остались явные следы. Что же касается отпечатков пальцев, ДНК или волокон, на месте преступления не обнаружено ничего, что не принадлежало бы семейству Дебассен или их домработнице. Как и в больнице Святой Анны, наш преступник проявил себя человеком дотошным и действовал с большим знанием дела.

Лоране поблагодарила Жиля за этот отчет и предоставила слово Танги, который отличался от остальных тем, что очень заботился о своей одежде.

– Буду краток, – сказал он, – я тоже обнаружил то же умение незаметно проскользнуть, что и в больнице Святой Анны. Все предельно просто – никто ничего не видел и не слышал. Я опросил полсотни жителей дома жертвы, обитателей соседних зданий, а также продавцов окрестных магазинов. Такое ощущение, что вообще ничего не произошло. Наконец, изучение записей с камер видеонаблюдения не позволило нам идентифицировать подозреваемых.

– Марион, у тебя есть что добавить? – спросила Лоране.

– С преступлением в больнице Святой Анны действительно есть много общего, – ответила молодая женщина. – Образ действий, организация, хронология пыток, все точно то же самое. Кроме того, есть также маски и инструменты в виде перфоратора и электрической пилы. Несмотря на отсутствие генетических следов преступника, мы можем с высокой долей вероятности утверждать, что Филиппа Сильву и Виржини Дебассен пытал один и тот же человек. А отсутствие материальных улик еще больше укрепляет нашу убежденность в том, что мы имеем дело с человеком опытным и прекрасно подготовленным.

Фрэнк опять встал:

– Всем спасибо, теперь у нас есть более-менее ясное представление о том, что произошло утром. Вопросы у кого-нибудь есть?

Он повернулся к полудюжине представителей приданых сил, увидел, что они молчат, и продолжил:

– Хорошо. Теперь я хочу понять мотив и установить между двумя жертвами связь. Затем мы составим психологический профиль и поразмышляем о значении масок. У нас слишком мало продуктивных сведений о преступнике, что не дает нам пока возможности сосредоточить на нем все усилия. Чтобы понять, что связывает двух наших жертв, я обратился к талантливым специалистам, которые не служат в полиции. Цель одна – изучить остальные следы, которые дал нам анализ.

Фрэнк вышел из зала и позвал Ариану. Она вошла с робкой улыбкой на лице. Фрэнк представил ее как математика, специализирующегося на искусственном интеллекте, Эльгу как эксперта в сфере цифровых технологий и социальных сетей, а Янна, наконец, как военного аналитика из Министерства обороны. Затем объяснил, каким образом они благодаря своим специфическим способностям оказали помощь в поиске преступника. Когда Эльга уже собралась было взять слово и поблагодарить его за эту презентацию, в зал, вконец запыхавшись, ворвалась Марис:

– Фрэнк, вас срочно вызывают, у нас новая жертва.

Глава 25

По Шестому округу Парижа на полной скорости летел кортеж из пяти полицейских машин. Сразу за мотоциклистами, прокладывавшими им путь, ехал Фрэнк. За ним, бампер к бамперу, – «мистери-машина» и два автомобиля без опознавательных знаков. Замыкала колонну машина экспертов-криминалистов, специализирующихся на стихийных бедствиях, взрывах и техногенных катастрофах. Они покатили по встречке по бульвару Сен-Мишель, проехали мимо Люксембургского сада и припарковались на улице Огюст-Конт.

Там уже стояло несколько автомобилей спасателей. На набережную Орфевр позвонили именно они, категорично потребовав поставить в известность комиссара Сомерсета. Когда эта информация дошла до Марис, она побежала сообщить обо всем ему. Повод для такой спешки скрывался в тумане: «В катакомбах заблокирован человек, на место происшествия должна приехать полиция, не исключена связь с Виржини Дебассен, которая сегодня утром стала жертвой нападения на улице Клод-Террас с причинением тяжких телесных повреждений». Фрэнк тут же поставил всех под ружье. В сообщении уточнялось, что спасатели будут ждать его у лицея Монтеня. На улице Огюст-Конт, от улицы Асса до авеню Обсерватуар перекрыли движение. Прибыв на место, Фрэнк окликнул одного из стоявших в оцеплении полицейских.

– Кто здесь главный?

– Вон тот, комиссар.

Молодой сотрудник показал пальцем на маленького толстяка. Когда тот повернулся, его в мгновение ока выдали усы, явно позаимствованные у Фредди Меркьюри.

– Капитан Лабро! – крикнул ему Фрэнк.

– Я вас ждал.

– Что вы здесь делаете?

– Когда мне сообщили о том, что случилось внизу, я сопоставил случай с женщиной, найденной утром, и попросил позвонить вам, – сказал капитан, энергично пожимая комиссару руку.

Его лицо осунулось.

– Кто здесь командует, вы?

– Да, я взял дело под свой контроль.

– Что именно там произошло?

– Два студента, предприняв незаконную вылазку в катакомбы, наткнулись на человека, заблокированного в какой-то щели. Вытащить его оттуда самостоятельно им не удалось, поэтому они выбрались на поверхность и обратились за помощью, позвонив спасателям.

– А какое отношение это имеет к нашей утренней жертве?

– Это не так просто, пойдемте сюда, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Лабро повел Фрэнка к одной из машин спасателей, на борту которой сидели в ожидании двое студентов. Их впалые глаза и запыленные лица выдавали огромную усталость. Одежда на них была влажная, грязная, покрытая известкой.

– Пьер, это комиссар Сомерсет. Покажите ему, пожалуйста, запись, которую перед этим видел я.

Тот из них, что был повыше, поднялся на ноги. К его шлему был прикреплен фонарь, рука сжимала «Гоу-про». На груди виднелась легкая камера на телескопической штанге, снабженная светодиодным осветителем. Студент снял ее с крепления, откинул поворотный экран и повернул так, чтобы Фрэнк и Лабро могли видеть запись.

– Когда приехали спасатели, я показал им эти кадры. Потом они позвонили вам…

К Фрэнку присоединились Танги, Марион и Жиль, встав полукругом вокруг Пьера с его камерой за машиной спасателей. Лицо каждого из них периодически озарялось проблесковыми маячками автомобиля.

– Подожди, это надо вывести на монитор.

Жиль побежал к «мистери-машине», через несколько секунд вернулся, пристроил в задней части автомобиля небольшой портативный электронно-лучевой экран и подключил к нему камеру. Второй парень, тот, что был с Пьером, смотрел перед собой невидящим взором и никак не реагировал на царившую вокруг суету. Засохшая на его щеках грязь придавала ему сходство с восковой куклой. Он выглядел как человек, заглянувший перед этим на самое дно своей души и узревший там демонов.

Наконец все увидели изображение. На нем появились два приятеля, решившие проникнуть в катакомбы Парижа через небольшой люк. Заброшенные, вросшие в землю, утопавшие в траве рельсы рядом с ним могли служить декорацией при съемках постапокалиптического фильма. У самого входа, скрывавшегося во мраке, спокойная обстановка наэлектризовалась. Поскольку запись продолжалась несколько часов, Пьер решил промотать ее вперед. На кадрах мелькали узкие коридоры, сменявшиеся галереями, известняковыми тоннелями, залитыми водой коллекторами и вентиляционными шахтами. Различить что-либо, кроме ощущения клаустрофобии, было очень трудно.

– Вот здесь мы услышали ее впервые, – сказал он, переключив воспроизведение на обычную скорость. – Сначала попытались определить источник шума.

Пьер увеличил громкость до максимума. На экране показался его друг, теперь заблудившийся в закоулках собственного сознания. На кадрах он шагал по узкому коридору, пригибаясь, чтобы не ободрать волосяной покров черепа. Потом вдруг застыл, повернулся к камере и приложил к губам палец, требуя полной тишины. Из потрескивавших динамиков небольшого телевизора донесся какой-то непонятный, звериный хрип. На записи было отчетливо видно, как любопытство, охватившее молодого человека, тут же исчезло за пеленой тревоги.

– Услышав крики, мы даже не поняли, что это.

– Это точно, они звучали очень странно, я никогда не слышал внизу ничего подобного.

Восковая кукла вынырнула из состояния немоты. Услышав еще раз крики, он тут же восстановил контакт с реальностью.

– Мы попытались определить их источник. Это отняло у нас добрых полчаса. Из-за акустического резонанса в закрытых помещениях складывается превратное представление о том, откуда доносится звук. – Наконец мы поняли, что они идут из наполовину заваленного коридора.

Пьер промотал запись еще немного вперед, а когда его приятель на экране проник в узкий проход и у него под ногами захрустели человеческие кости, остановил. Дальше по коридору останков явно было больше. Тысячи костей рук, ног и ребер громоздились друг на друге, сначала покрывая собой весь пол, а дальше и вовсе поднимаясь кучей до самого свода и загромождая собой тоннель.

– С первого взгляда может показаться, что проход завален костями. В действительности же на противоположном его конце есть что-то вроде полости, а за ней поворот, ведущий в пещеру побольше.

Парень на экране снял с себя большую часть снаряжения, чтобы взобраться наверх по этой груде костей, и двинулся по проходу. Чем дальше, тем он все больше пригибался, пока и вовсе не лег на живот и не пополз. Вскоре он уже был у входа в пещеру. Под весом его тела хрустели тысячи больших и малых берцовых, бедренных, плечевых, локтевых костей и позвонков. Вот донесся его крик, которым он извещал, что обнаружил источник шума. Потом крикнул в пещеру, спрашивая, кто здесь. Хрип не умолк, но членораздельного ответа на свой вопрос он так и не получил.

– Я не видел, что было в пещере. Видел лишь верхнюю часть локтя и пространство слева от него, но продвинуться дальше не мог.

В известняковой стене, по вертикали соединяющей вершину кучи костей и свод тоннеля, виднелась дыра сантиметров тридцати в диаметре, изгибавшаяся вверх, подобно сливной трубе бассейна, и ведущая в пещеру побольше. Студенту в нее можно было самое большее просунуть руку.

– Тогда я решил протянуть туда камеру, снять и посмотреть, что там внутри. Чтобы было удобнее, мне пришлось лечь на спину.

Все увидели, как он отошел немного назад. Когда парень решил воспользоваться телескопической штангой, чтобы протянуть камеру в потайной зал, изображение на экране запрыгало вверх-вниз. Какое-то время на нем не было ничего, кроме грязного известняка. Дрожащая рука и скудное освещение никак не давали камере поймать фокус. Стена то расплывалась, то обретала четкость. Парень быстро добрался до верхней части изгиба и попытался хоть немного протянуть камеру по горизонтали, протиснувшись в узком пространстве между человеческими останками и проходом. Фонарь на его шлеме рассеивал царивший в пещере гробовой мрак. Проникая в черную дыру, свет выхватывал из тьмы новые груды костей.

– Чтобы посмотреть, что там внутри, я, как мог, покрутил камеру на триста шестьдесят градусов. С учетом моей позы это было нелегко, тем более что стоило мне продвинуться хоть немного дальше, как мою спину тут же рвали десятки острых шипов.

На экране показался зал размером с небольшую студию, стены которой составлял собой оссуарий. В его середину падал свет, озаряя останки тех, кто умер несколько веков назад. В углу появилась скрюченная тень побольше, через мгновение выпрямилась и издала непонятный вопль, больше похожий на звериный хрип. Луч упал на каменное лицо. На маску, точно такую же, какие были обнаружены на двух первых жертвах. Ее покрывала кровь. Нагому телу недоставало руки. Правой.

– Теперь, комиссар, вы понимаете, почему мы вам позвонили? – спросил Лабро.

* * *

Ариана, Эльга и Янн смотрели вслед Фрэнку и его людям. Перед поспешным отъездом комиссар успел лишь сказать всем приданым силам никуда не уходить, ничего не трогать и браться за дело, ради которого их позвали. Туман, которого он напустил в свои слова, свидетельствовал о том, что полицейский весьма смутно понимает, на что в действительности была способна Ариана, которая тут же взялась за работу под любопытным, зачарованным взглядом Янна. Она поставила свой ноутбук на стол Жиля, где присутствовало два монитора, которые можно было подключить к ее компьютеру, и сказала:

– Я готова.

– Сделай то же самое, что и на прошлой неделе, – попросила ее Эльга, – но на этот раз уже в отношении Виржини Дебассен и Каля Доу.

– Я так понимаю, мне надо провести между ними сопоставление, так?

– Да, самое главное, мы должны выяснить, что их связывает и когда они все встречались.

– Отлично, тогда поехали.

Ариана параллельно запустила две программы искусственного интеллекта, воспользовавшись двумя разными технологиями, одна из которых была разработана «Гуглом», вторая «Майкрософтом».

– Я попробовала пару новых трюков с кодами доступа, которые ты мне дала. Думаю, теперь дело пойдет быстрее.

– Погодите, это же ведь классический интерфейс, разве нет? – сказал Янн, ткнув пальцем в рабочую среду Арианы.

– Я предоставила ей несколько кодов доступа к внутренним версиям, на которых тестируются новые алгоритмы, – объяснила Эльга.

– Вот оно что! – воскликнул Янн, который тоже не отказался бы от свободного доступа к подобным технологиям.

В этот момент у него в животе утробно заурчало. Он ничего не ел с самого завтрака, который по-быстрому проглотил на перегоне между двумя станциями метро, а пропускать обед или ужин было не в его привычке. В повседневном распорядке молодого человека питанию отводилось существенное место. Теперь на повестке дня опять встал вопрос, не дававший ему покоя с того самого момента, как утром Фрэнк представил ему Эльгу. Нечто, о чем он слышал по телевизору. Чувствуя, что он вот-вот возьмется за эту тему, Эльга срезала его с самого начала, не дав развить порыв.

– Да, питание здесь бесплатное – утром, днем и вечером.

Это был тот самый ответ, на который надеялся Янн. Представив себе этот уголок рая, он блаженно улыбнулся.

* * *

Снятое парижскими диггерами изображение застыло на силуэте, скрючившемся в глубине пещеры. На стоп-кадре он был смазан, в нем нельзя было распознать обессиленную женщину. Жиль запустил программу обработки изображений и задействовал несколько фильтров, но ничего путного пока не добился.

В результате повышения резкости и насыщенности цветов лишь контрастнее обозначились маска и следы, оставленные злодеем на теле жертвы.

– Что вы сделали, когда увидели ее? – спросил Фрэнк, пытаясь выяснить, как развивались события.

– Позвали ее, спросили, чем можем ей помочь, но она нам так и не ответила.

– Как это?

– Она по-прежнему издавала эти странные звуки и не реагировала на наши слова, будто совершенно нас не слышала.

– Подождав добрых десять минут, мы решили вернуться на поверхность и позвать на помощь, – закончил разговор второй студент.

– Почему на обратный путь у вас ушло так много времени?

– До этой пещеры очень далеко и добираться до ближайшего известного нам выхода надо часа два.

– Всего под Парижем триста пятьдесят километров подземелий, – добавил Лабро. – Это лабиринт, щупальца которого расходятся во всех направлениях, а входов в него всего ничего.

– Ну все, время терять больше нельзя! – взорвался Фрэнк, отвел Лабро в сторону и спросил, есть ли у него план спасательной операции.

– Дело непростое. Проблема в том, что мы не знаем, где именно она находится. Поэтому нам придется проделать тот же путь, по которому прошли ребята.

– Сколько времени потребуется туда добраться?

– Человек, который поведет за собой команду спасателей, воссоздал их маршрут и смог найти дорогу покороче, но она все равно займет не меньше часа.

– Целый час! – заорал Фрэнк, не замечая, что перешел на крик.

Его все больше охватывала ярость.

– Мы сделаем все, что сможем. Поймите, там внизу – огромный лабиринт, где нет ни света, ни точной карты, ни тем более системы глобального позиционирования, способной повести нас вперед.

– Кто поведет команду?

– Катафлик и парень, который сделал запись.

– Катафлик?

– Да, полицейский, специализирующийся на катакомбах. Они в этих подземельях чувствуют себя как рыба в воде. Он выступит в роли проводника, будет обеспечивать всем безопасность, но главное, оказавшись на месте, позволит нам точно определить местонахождение жертвы.

Кроме Марион, похоже, никто не знал о существовании полицейского подразделения, специализирующегося на катакомбах. Но с учетом чрезвычайности ситуации, долго удивляться никому не пришлось.

– Кстати, а как мы ее оттуда вытащим? – На этот раз вопрос Лабро задал Танги.

– Пока не знаю. Оценить ситуацию можно будет только на месте. К ней наверняка можно добраться и через другой вход.

Что бы о них ни говорили мифы, в действительности катакомбы представляли собой опасные, хаотично расположенные подземелья, появившиеся на месте каменных карьеров. Отыскать в них нужное направление представлялось делом нелегким. Проходы и пещеры там были на одно лицо, поэтому определяться на местности можно было лишь по немногочисленным ориентирам и указателям. Не имея должного опыта, в них можно было проблуждать не один день. В довершение всего путь по ним обещал быть нелегким – его преграждали затопленные участки, вентиляционные шахты и коллекторы, проползти по которым можно только на коленях.

– Я пойду с вами, – твердо заявил Фрэнк.

– Вы уверены? Команда возьмет с собой принадлежности для видеосъемки, и если останетесь здесь, то точно ничего не пропустите.

– Нет, мне нужно пойти туда самому.

Лабро почувствовал, что решение уже принято, что Фрэнк от своего не отступится, что бесполезно тратить время на долгие разговоры.

Он показал на вторую машину спасателей и сказал:

– Все необходимое снаряжение возьмете там.

– Марион, Жиль, пойдете со мной. Лоране и Танги останутся с капитаном Лабро и будут помогать нам отсюда.

Марион его властный тон удивил. Обычно Фрэнк себя так не вел. Ситуация накалялась, за двадцать четыре часа у них появились две новые жертвы, к одной из которых в довершение всего можно было добраться, лишь преодолев множество опасностей. Дело раскручивалось все быстрее, и на данный момент события рвали комиссара на части.

Фрэнк, Марион и Жиль направились к спасателям, которые готовились спуститься. Вокруг периметра безопасности, воздвигнутого на скорую руку, чтобы перекрыть улицу, стали собираться зеваки. Вход в катакомбы располагался напротив лицея Монтеня. Лоране перед этим долго говорила по телефону со службой внешнего наблюдения, следившей за Калем Доу. Затем подошла к коллегам, собиравшимся спуститься в катакомбы:

– Я только что говорила с Коваком.

– Что у него?

– Самый обычный, ничем не примечательный день. Уехал в половине восьмого утра, а двадцать минут назад водитель отвез его домой. С утра до вечера не покидал кабинета.

– Странного ничего не заметили?

– Ничегошеньки. По словам Ковака, этот тип – карикатура на торопливого человека, для которого все, что не касается работы, не заслуживает никакого внимания.

Свою злобу Фрэнк срывал на непромокаемом комбинезоне и сапогах, с большим трудом пытаясь их на себя напялить.

– Мы точно что-то упускаем. Кроме него, больше некому. Министерство обороны прислало тебе его досье?

– Да, но мы не узнали из него ничего нового.

– А братья по оружию, тоже глухо?

– Да, беседы с ними ничего не дали. С теми же, кто сейчас записался в наемники, выйти на связь не получится.

– Может, друзья, семья, коллеги?

– Перестань, Фрэнк. Ты же знаешь, мы шерстим мелкой гребенкой, но пока результат нулевой.

– А его мать?

– Она уехала в Испанию и начала там новую жизнь. Мы ждем от испанской полиции ее учетную карточку, но пока ничто не говорит о том, что они между собой контактируют. На мой взгляд, он даже не знает, что она там живет, и ни разу с ней не встречался.

Наконец, Фрэнк напялил комбинезон, на миг задумался и посмотрел Лоране прямо в глаза:

– Пусть за ним установят видеонаблюдение и пишут все разговоры.

– Но для этого, Фрэнк, надо направить соответствующий запрос.

– Мне плевать, вели Коваку сделать все, чтобы обеспечить наблюдение.

– Его результаты к делу не подошьешь.

– Сначала нам надо самим хоть в чем-то убедиться! – заорал он и направился к другим членам команды, отправлявшейся на помощь третьей жертве. – Юридические доказательства будем искать потом.

Глава 26

Первым за катафликом и студентом шел Жиль. За ним Марион, Фрэнк, двое спасателей и, наконец, врач неотложной медицинской помощи. Поначалу им всем пришлось отправиться к канализационному колодцу. На юге столицы их, разбросанных под дорогами и фундаментами зданий, насчитывалось немало. Один такой скрывался в лицее Монтеня.

Во времена оккупации эта школа стала базой гитлеровских войск, а также штаб-квартирой германских военно-воздушных сил «Люфтваффе». Поскольку она располагалась на пересечении множества транспортных артерий, под ней прорыли подземные ходы сообщения сразу с несколькими стратегическими пунктами Парижа. И даже построили бункер, из которого можно было выйти к фонтану Шартро.

Участники спасательной операции спустились в канализационный коллектор, толкнули перед собой поржавевшую от времени дверь и оказались в скрытом от посторонних глаз коридоре. Каждый слушал дыхание товарищей, чуть не досадуя, что оно нарушает царившую вокруг тишину. Впереди показалась тяжелая, бронированная дверь бункера. Она напоминала стальной люк подводной лодки толщиной несколько десятков сантиметров. Колесо в ее центре не вращалось, его много лет назад заклинило от ржавчины. Ее вес казался поистине невероятным. Она символизировала невидимую границу между городом и его утробой. Перед тем как войти в эту дверь, разделявшую собой две эпохи, Фрэнк подумал, почему ее верхняя часть проржавела вдвое больше нижней.

Они размеренным шагом миновали несколько других коридоров и подошли к колодцу, по которому можно было спуститься еще глубже во мрак. Сирил, так звали катафлика, не дал им времени подумать и первым полез в дыру. Функцию лестницы выполняли железные скобы, вбитые с равными интервалами. Те, кто впервые попадал в этот готический лабиринт, ощущали прилив адреналина, ступая на первые перекладины, все остальные – когда полностью исчезал естественный свет. Их тотчас же поглощала черная, абсолютная, беспросветная тьма. Диаметр люка не превышал метра, и людям, с громоздким снаряжением на спине, чтобы не застрять, приходилось извиваться. На первых метрах каждый глядел перед собой на нагромождение нетесаных камней, не позволявших земле навсегда его поглотить.

Помимо волны адреналина Фрэнк также ощутил легкий приступ клаустрофобии. От нее у него быстро поднималась температура тела. Узкий проход напомнил ему об автомобильной аварии, в которую он попал лет двадцать назад. Той осенней ночью он ехал в Париж по лесу Шантильи. Вдруг на дорогу выбежал кабан, заставив его мгновенно отвернуть в сторону. Ни он сам, ни его верный «датсун» 1969 года выпуска не обладали для этого необходимыми навыками. Когда он крутанул на скорости руль, машина потеряла управление, и после нескольких кульбитов красный кузов наглухо застрял между обочиной и рядом деревьев. Спасателей Фрэнк прождал несколько часов – с зажатой ногой, сдавленной листом железа грудью и несколькими сломанными от удара ребрами.

Не успел он еще и ступить ногой на дно колодца, как у него на спине уже намокла рубашка. А когда наконец его достиг, не смог сдержать желания сделать глубокий вдох. От прогорклого воздуха пересохло в горле. На языке целыми горстями собирались пылинки – пыль истории и легенды. Ее, вяжущей на вкус, рту в таком количестве совсем не требовалось.

– Меня все слышат?

Голос Лабро донесся будто из глубин. Марион подпрыгнула и повернулась – убедиться, что он не стоит за ее спиной. У каждого в шлеме была вмонтирована рация, единственное средство связи с поверхностью.

– Слышимость пять баллов из пяти, капитан, – ответила Марион, – вы меня напугали.

– Ладно вам, это всего лишь плохо освещенные тоннели, а вы находитесь в прекрасном окружении.

– Обещаю: мы не воспользуемся ситуацией, чтобы умышленно оставить тебя за поворотом очередного коридора, – сказал Жиль, подавляя смешок.

У всех в шлемах раздался искренний хохот оставшегося на поверхности Танги.

– Если все готовы, то вперед! – велел им проводник Сирил.

Затем подождал, пока каждый не подтвердил его приказ, и стал спускаться по узкой лестнице, насчитывавшей примерно сотню ступенек. Следом за ним пошли спасатели и врач, движения которых все также стесняло громоздкое снаряжение. Теперь связку замыкал Фрэнк, пропустив вперед Марион и Жиля.

Участники операции тронулись в путь, чтобы совершить марш протяженностью несколько километров, и зашагали по веренице проходов, насколько узких, настолько и низких. Самым высоким из них, чтобы двигаться вперед, приходилось пригибать головы. Порой коридоры заканчивались помещениями побольше, образовывавшими перекрестки, от которых отходили другие тоннели, тоже утопавшие во мраке.

На одних их участках человек больше заявлял о своем присутствии, чем на других. В лучах нашлемных фонарей то и дело чередовались граффити.

В длину коридоры казались бесконечными. Всего в нескольких шагах, что спереди, что сзади, искусственный свет затухал, не встречая на своем пути преграды, чтобы его отразить. Жиль представил себя капитаном «Ностромо», преследовавшим тварь в вентиляционных шахтах. Кое-где из стен торчали железные прутья, принуждая самых упитанных двигаться скользящим шагом «па шассе», чтобы не зацепиться и не ободрать кожу. Группа углублялась все дальше, и город являл ее участникам свое чрево.

– Вы только что прошли Национальную школу управления и в данный момент находитесь под Садом великих исследователей, – затрещал из рации голос Лабро, – мы здесь, на поверхности, отслеживаем ваше передвижение.

Они вышли к уходившей вверх кишке. Плечи на каждом шагу цеплялись за камень. На лицах, как и на одежке, нарастал слой известки. Лоб Фрэнка блестел от пота, капли которого смешивались с пылью, прорезали брови и стекали в уголках глаз. Он попытался было стереть их грязными руками, но сделал только хуже и разозлился еще больше. В глазах все расплывалось, и комиссар чуть было не налетел на каменный выступ.

– Мне нужна минута, – сказал он.

– Что случилось? – спросил катафлик, не в состоянии увидеть его со своего места.

– Надо протереть лицо, я больше ничего не вижу.

Один из спасателей, самого могучего телосложения и с самыми белыми от соприкосновения с известняком плечами, поставил на пол сумку, вытащил из нее салфетку, протянул врачу неотложки, который передал ее Жилю, а тот – Марион, вручившей ее, наконец, Фрэнку.

– Спасибо, – сказал тот, взяв ее в руки. – Сколько мы прошли?

– Почти два с половиной километра, – ответил катафлик, глядя на часы.

– Вы находитесь под площадью Италии.

Несмотря на разделявшие их миллионы тонн камня, голос Лабро вдруг приобрел отчетливость и показался почти даже близким.

– Далеко еще?

– На мой взгляд, мы прошли половину, – сказал Пьер и на секунду задумался. – Да, половину, но участок впереди затоплен водой.

– Затоплен! – вздрогнув, повторил Жиль. – И намного?

– Почти по пояс.

– Да успокойтесь вы, – вставил слово Сирил, – баллоны с воздухом нам не понадобятся. А тем, кто не умеет плавать, не паниковать, там везде можно пройти ногами.

– Вот счастье! – с облегчением обронила Марион.

– Идем дальше, – заявил Фрэнк, пряча в сумку непригодную для дальнейшего использования салфетку.

На втором этапе похода воды действительно стало больше. Они пересекли наполовину затопленную галерею длиной несколько сот метров, двигаясь, будто коммандос из сил специального назначения. Как следствие, появилась новая проблема с материально-техническим обеспечением – теперь приходилось следить за тем, чтобы не промокло снаряжение. Те, кто больше всего задевал за стены, вполне естественно согласились пересечь эту реку, держа все необходимое в поднятых руках.

Фрэнк, по пояс в воде и преследуемый мраком, видел, как перед ним ритмично двигались яркие лучи. Переживаемый им миг не был лишен поэзии, которая даже подразумевалась сама собой. Все мысли сосредоточились на единственной задаче, на единственной цели: на женщине, оказавшейся в ловушке в подземном морге.

– Осторожно! Камень!

Не успев понять, кто выкрикнул это предупреждение, комиссар увидел, что Марион споткнулась и упала на колено, оказавшись по пояс в воде.

– Черт! Вот зараза, я теперь промокла до нитки! – выругалась она, пытаясь выжать воду, пропитавшую собой слои ее комбинезона. – А ты прекращай ржать, ничего смешного здесь нет.

Жиль прикрыл руками лицо, чтобы она не увидела одолевший его нервный смех, не поддающийся никакому контролю.

– Порядок? – спросил Сирил.

– Это как сказать. Далеко еще?

– Самое трудное уже позади. Еще одна вентиляционная шахта – и выйдем на прямую.

– Тогда порядок, – повторила она и встала с помощью одного из спасателей, шедших впереди.

– Вам что-нибудь нужно? Может, хотите обсохнуть?

– Нет, идемте уже, с этим надо заканчивать.

Жиль все еще прыскал со смеху, время от времени содрогаясь всем телом и издавая пронзительные вопли, хотя и стараясь их кое-как приглушать. Марион окинула его суровым, инквизиторским взглядом.

– Ты уверена, что тебе не нужна минутка прийти в себя? – спросил Фрэнк, подходя к ней.

– Уверена, патрон, нам нельзя терять время.

Как только река осталась позади, впереди показалось помещение гораздо больших размеров, почти даже комната или гостиная, где можно было передохнуть. С того момента, как они выступили в путь, прошло больше часа. По этому лабиринту они ускоренным шагом прошли несколько километров. Лабро с поверхности сообщил, что они находятся где-то между монастырем Визитаток и медицинским факультетом университета Пари-Декарт. Их организмы выбились из сил, изнуренные повторением одних и тех же стесненных движений, необходимостью постоянно извиваться самым неестественным образом, пыльным, затхлым воздухом, непроглядным мраком, а также давлением страха перед тем, что им предстоит увидеть в конце пути. От всего этого каждому из них казалось, что они идут уже несколько часов. Фрэнк учащенно дышал, постоянно вдыхая все больше пыли.

Следующее помещение украшали скульптуры и граффити – современное искусство, затмившее собой столетия. В углу красовалась миниатюрная копия замка, на который с живописного полотна на противоположной стороне взирало лицо Жака-Рене Мерина[16]. Замок – с учетом того, что он демонстрировался в подземелье, – выполнили с сюрреалистской тщательностью и дотошностью. Крепостные стены защищали его башни и жилища от нападений великанов. Мотив, заставивший человека создать такое творение в самом чреве города, с трудом поддавался пониманию, но вот результат оказался захватывающим.

Что касается Мерина, то он мерил каждого проходившего мимо взглядом, наполненным вызовом и презрением. Тем самым, с помощью которого он давал понять полицейским ищейкам, что они ни в жизнь не возьмут его живым и что он прихватит с собой в могилу всех, кого только сможет скосить его ствол, – старых и молодых, толстых и худых, женщин и мужчин, матерей и отцов, негодяев и святых, всех, пока будет биться его сердце, а в револьвере не закончатся патроны. Два поколения, две вселенных, две истории, воссозданные друг напротив друга в утробе столицы.

Участники похода на минуту остановились, чтобы перевести дух и полюбоваться зрелищем. Помещение представляло собой тупик, ни один другой коридор от него не отходил.

– И куда теперь?

– Туда, – ответил студент и показал на стену, с которой на них взирал Мерин.

– Как это? Там же ничего нет!

Фрэнк в раздражении подал катафлику знак, чтобы тот ему помог.

– Подождите, Фрэнк, там должен быть проход.

Сирил, стараясь быть точным, ткнул пальцем в подножие стены. От взоров непосвященных там скрывалось отверстие сантиметров сорока в диаметре.

– Боюсь, я понял. Вы хотите, чтобы мы все пролезли в эту дыру?

– Да, через нее мы попадем в замурованную часть катакомб, в один из оссуариев. Без этого лаза нам не обойтись.

Пока Сирил излагал дальнейшую программу действий, в душе Фрэнка все явственнее заявляла о себе клаустрофобия. И чем больше она усиливалась, тем меньше ему казалась дыра.

– К счастью, патрон, ты у нас не толстяк, – шепнула ему Марион, – но все равно будь осторожен, чтобы тебе где-нибудь не зажало жировые складки.

– Я же не измываюсь над тобой, когда ты валяешься в грязи. Вот и ты меня сейчас не беси.

– Ладно, по крайней мере честно, – ответила она и в знак капитуляции подняла руки.

Первым полез студент, сначала просунув ноги, а затем упершись руками в землю и оттолкнувшись, чтобы очутиться в помещении, которое явно отказывалось его впускать. Этот внезапный, ошеломительный спуск заставлял полдюжины мужчин и женщин нырять в чрево их прародительницы, доверяясь ей и сворачиваясь в позе зародыша, чтобы вновь почувствовать надежность ее утробы.

Затем пошли Жиль, Марион и врач. Первый проявил удивительную ловкость. Марион, которой мешали мокрый комбинезон и высокий рост, пришлось труднее. Ее плечи то и дело цеплялись за неровные края расселины. Ей даже пришлось помочь пролезть внутрь. Фрэнк услышал, что Жиль и студент с той стороны схватили ее за ноги и потащили, чтобы она не задохнулась.

– Я пойду последним, – заявил Сирил. – Теперь вы, Фрэнк, я вам помогу.

– Но там так узко…

– Что вы такое говорите, до вас туда спустились настоящие здоровяки. Так что вы пройдете без проблем.

Как и предсказывал катафлик, у Фрэнка все получилось без проблем. Стенки царапнули его по всему телу, в груди замерло сердце, он почувствовал, что внутренности стянуло фобией, и не ощутил больше под ногами опоры, но все же проскользнул и будто втянулся после рождения обратно в утробу, чтобы сделать последний вдох.

А когда преодолел препятствие, вдохнул полной грудью. У него опять пересохло в горле. В рот набилась новая субстанция, еще один порошок – из костей, почти даже из разложившейся плоти. Вкус смерти. Он сплюнул, причем сразу несколько раз, испытывая самую настоятельную потребность избавиться от этих несколькосотлетних человеческих останков, от этих мужчин и женщин из совсем другого века, налипших изнутри ему на щеки.

– Теперь уже недалеко. Вот увидите, метров двести пятьдесят, самое большее триста. Нам туда.

Пьер показал Сирилу на вход в пещеру в глубине, где сходилось несколько тоннелей.

– Капитан, вы знаете, где мы находимся?

– Да, под станцией «Данфер-Рошро», со стороны обсерватории.

– Отлично! Готовьтесь, нам уже недалеко.

– Принято, мы к операции готовы.

– Тогда вперед, время не ждет.

И подземное приключение участников экспедиции продолжилось. Материалы и архитектура изменений не претерпели, но теперь пол усеивали кости – сначала отдельные, но уже через несколько шагов их было не обойти. В известняковых стенах были выдолблены впадины, в которых сваливали трупы. Фрэнк безропотно шагал по костям – иначе вперед было не пройти. Над землей взлетал их хруст. Вскоре участники операции уже не слышали ничего другого, кроме этой нескончаемой отрыжки покойников, устроивших жуткую какофонию. Чем дальше они продвигались, тем больше становилось костей. Через несколько минут под ними уже было не увидеть земли.

Идти вперед стало трудно. На подстилке из костей все то и дело оступались. Стараясь не упасть, каждый хватался за стены. Их груды поднимались все выше – настолько, что вскоре пришлось склонять голову. Марион – больше других. Затем они присели, преодолели так метров десять, после чего встали на четвереньки и поползли, под самый конец чиркая по потолку спинами.

– Все, пришли, вон там, слева.

– Отлично, – сказал Сирил. – Всем стоять, я пойду посмотрю.

Участники операции остановилась. Когда прекратился хруст костей, на них обрушилась гнетущая тишина. В ожидании сигнала к действию все напрягли слух. Катафлик двинулся в сторону указанного ему прохода, направив туда фонарь, дабы оценить ситуацию. В двадцати метрах дальше кости доходили уже до самого потолка, полностью перекрывая проход. Он повернулся к Пьеру и спросил:

– Ты ничего не путаешь? Там же ничего нет.

– Нет, не путаю. В самом конце есть еще одно ответвление, которое ведет в пещеру наверх. Отсюда его не видно. Добраться туда можно только ползком.

– Вот обрадовал…

Сирил опустился на землю и пополз. Каждый шаг требовал от него значительных усилий. Почти в самом конце обнаружился еще один поворот, который и вел в подземный застенок. Он попытался подобраться к нему ближе, но застрял между костями и потолком. Путь вперед был закрыт. Он протянул вперед руку, сунул ее в каменную кишку наверху и почувствовал сквозняк – в помещении побольше воздух был холоднее.

– Капитан, вы меня слышите?

– Слышу вас отлично.

– Все, мы на месте. Я сейчас просуну камеру, чтобы разобраться в обстановке.

– Давайте. Мы здесь, на поверхности, за вами следим. Вы находитесь между бульваром Распай и проездом д'Анфер.

– Сейчас отправлю картинку.

– Я на приме.

Катафлик перевернулся на спину. Как и в случае с юным диггером, это положение позволило ему выиграть еще несколько сантиметров. Он установил камеру на телескопическую штангу и как можно дальше ее просунул.

– Изображение появилось?

– Да, появилось. Поверни камеру градусов на тридцать вправо… Еще… Стоп, замри… Похоже, мы ее видим.

– Мадам! – закричал катафлик. – Вы меня слышите?

Камень потолка и кости так сжимали ему грудь, что он с трудом дышал.

– Эй? Вы меня слышите? – опять крикнул он, на этот раз громче.

– Она не двигается, – сказал Танги, застывший перед контрольным экраном, на который вывели изображение с камеры.

– С ней что-то не так, она должна меня слышать.

– Добраться до нее можете? – спросил Лабро.

Сирил запрокинул голову, чтобы отвоевать еще несколько сантиметров и осмотреть полость. Ему в голову уткнулись острые концы большой и малой берцовых костей. Он заерзал влево-вправо и попытался ногами выгрести из-под себя кости, чтобы глубже зарыться в их кучу. Те захрустели вдвое громче. У него участился пульс. Его легкие постепенно перенасыщались кислородом. Надо срочно успокоиться и выровнять дыхание.

– Ну так как, вы можете до нее добраться?

– Погодите.

Он несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, стараясь контролировать себя, и опять попытался запрокинуть голову, чтобы осмотреть вход в пещеру, напоминавший собой забившуюся канализационную трубу. Чтобы через него пройти, надо было выгрести загромождавшие проход кости.

– Да, – ответил через несколько минут он, – но на то, чтобы расчистить путь, уйдет несколько часов.

– Приступайте! – приказал Лабро. – Выбора все равно нет.

Фрэнк услышал, что Сирил пополз назад, чтобы вернуться к остальным и организовать работу. Опираясь на доносившиеся из пещеры звуки и подслушанный разговор, он попытался в целом обрисовать ситуацию. Ему в ней определенно что-то не нравилось. В спешке от него ускользнул какой-то фундаментальный элемент.

– Стоп! Подождите… Здесь что-то не так. Танги, ты видел на экране потолок пещеры?

– Э-э-э… нет, думаю, не видел.

– Сирил, вам придется вернуться и направить камеру вверх.

– Здесь никакого входа нет, комиссар.

– Делайте, что говорят!

Катафлик без лишних комментариев выполнил приказ. Лабро и Танги буквально по пикселям пытались разобрать изображение с камеры.

– Что там?

– Ничего не видно.

– Режим ночного видения на камере есть?

– Да, конечно.

– Танги, обработать изображение можно?

– Да, погоди, сейчас сделаю.

Он запустил ту же программу обработки изображений, которой полтора часа назад воспользовался для повышения резкости снятых диггерами кадров.

– Я устал. – В голосе Сирила чувствовалась легкая дрожь.

– Сейчас-сейчас, буквально пару секунд.

Танги изменил несколько параметров, и на экране появился результат обработки.

– Сожалею, патрон, но по-прежнему ничего.

– Вы ничего не видите? Ни свода, ни потолка, ни чего другого?

– Сожалею, но нет.

– Отлично.

Фрэнк улыбнулся – впервые после того, как они спустились в подземелье.

– Что значит «отлично»? – удивленно бросил Лабро.

– А то, что, если вы ничего не видите, значит, и видеть нечего. А если нечего видеть, то это колодец. По логике вещей, только так можно спустить тело. Он в жизни не потащил бы на себе жертву по тому пути, который проделали мы. Никогда.

– Но на схеме здесь ничего не указано, – возразил Лабро.

– Нет, он точно здесь, капитан.

– На схеме, капитан, указаны входы в катакомбы…

Теперь Сирил задыхался и поэтому продолжил только через несколько секунд:

– Но вот колодцы, через которые в старину сбрасывали трупы, далеко не все… Изначально здесь располагались карьеры, где для строительства Парижа добывался камень. И только потом, когда переполнились все кладбища, останки с них было решено перенести в эти подземелья. В итоге почти повсюду вырыли колодцы, чтобы сбрасывать в них кости… В большинстве своем они вмурованы в фундаменты построенных впоследствии зданий. Где-то рядом обязательно должен быть такой перекрытый колодец.

– Вы находитесь прямо под жилым домом.

– Колодец должен быть где-то рядом, вам надо его найти.

Глава 27

– Женщина по-прежнему не двигается. Мы без конца зовем ее уже четверть часа, но она не подает никаких признаков жизни.

– Что вы видите на экране?

– Она сидит, привалившись спиной к стене, скрючившись чуть ли не в позе зародыша. Видно, что дышит – у нее слегка приподнимается и опускается спина, – но в остальном ни на что не реагирует.

– Вы скоро спуститесь?

Фрэнк дышал с трудом, ему было тяжело до конца проговаривать вопросы.

– Танги и Лоране ждут прибытия новой команды. Мы запросили у градостроителей планы. А что у вас, Фрэнк?

– Только что преодолели незнамо какой по счету коридор, заваленный костями. Движемся к выходу.

Поскольку добраться до жертвы снизу не представлялось возможным, надо было сосредоточить все усилия на колодце, чтобы спуститься сверху. На месте остался только один спасатель, чтобы с помощью камеры поддерживать с жертвой визуальный контакт. Он продолжал регулярно ее звать, но безрезультатно.

После двадцати минут ходьбы, порой на корточках, но постоянно по затруднявшим путь останкам, они вышли к тяжелой железной двери. При взгляде на нее возникало чувство, что она охраняет вход в замок властителя тьмы.

Сирил вытащил универсальную отмычку и сунул ее в замок. Фрэнк совершенно выбился из сил, больше не мог контролировать дыхание и думал только о том, как отсюда выйти. Его взгляд упал на часы. По этому некрополю они таскались уже три с половиной часа. Марион и Жиль хоть и были на тридцать лет его моложе, но тоже едва могли скрыть усталость. Врач неотложной помощи прислонился к стене, его осунувшееся лицо покрывал слой грязи, известки и рассыпавшихся в прах костей. Вдруг в их расширенные зрачки брызнул искусственный свет. Рефлекс оказался един для всех – они, как по команде, вскинули руки, дабы защититься от этой агрессии, и отвернули головы, жаждая вновь оказаться в уюте тьмы.

– Идемте, – сказал Сирил, – нам сюда. Мы прибыли в Музей катакомб.

Через несколько секунд их глаза привыкли, и, когда с них спала пелена, взорам участников операции предстал еще один оссуарий, но на этот раз чистый, чуть ли не вылизанный и отлично освещенный. Контраст был разительным. Длинное помещение, свод которого поддерживало множество опор, воспроизводило собой те, что они только что миновали, но здесь все убрали, пригладили и обеспечили полную безопасность. Кости выложили в идеальном порядке, прикрыв ими внизу колонны у ниш. Мозаика скелетов, чуть ли не мощеных вместо плиток, на которых застыла даже пыль. Публичная версия, ничуть не жестокая и напрочь лишенная любого налета тревоги.

– Идемте, нечего здесь торчать, выход там.

Они прошли еще несколько десятков метров по этому варианту, подвергнутому жесткой цензуре, продвигаться по которому было гораздо легче, и вышли на поверхность на площади Данфер-Рошро, напротив Бельфорского льва. Величественная бронзовая скульптура взирала на них, совершенно изнуренных, будто удивляясь, что с ними нет жертвы.

Фрэнк несколько раз вдохнул полной грудью, чтобы наполнить воздухом легкие и очистить их от пропитавших его чужеродных субстанций, сменив пыль загрязнением окружающей среды, а духи умерших химическим пластиком.

– Лабро, мы вышли.

– Двигайтесь на север, мы в полукилометре от вас. Лучше по бульвару Распай, тогда вы нас точно не пропустите.

Жиль и Марион чуть ли не бегом ринулись вперед. Их цель обозначали проблесковые маячки машин спасателей и полиции. Фрэнк чувствовал, что его тело, отяжеленное годами, отказывалось двигаться дальше вперед. Периметр безопасности он миновал на добрую минуту позже других. К нему подошел Лабро. Комиссар больше не мог говорить.

– Как… где…?

– Отдышитесь, Фрэнк.

– Где… Где? Танги?

– Пойдемте, я вас отведу.

Через приоткрытые ворота капитан увлек его на мощеную дорожку, вдоль которой по обе стороны высились жилые дома. К комиссару постепенно возвращался дар речи. Задействованные в операции силы, перекрывшие половину бульвара, производили неизгладимое впечатление. Кроме двух машин спасателей, полудюжины автомобилей полиции и «мистери-машины» напротив проезда д'Анфер припарковались две кареты неотложной помощи.

Колодец, обеспечивавший доступ в катакомбы, мог располагаться в одном из двух смежных зданий. Дверь в первый выкрасили зеленой краской, во второй – в красный. Квартиры здесь выглядели скромно. В них жили студенты или молодые люди, еще не успевшие обзавестись семьей. В окнах торчали лица кумушек поколения Z. Большинство снимали происходящее на смартфоны, охотясь за видеорядом, который позволит им ухватить в соцсетях свои пятнадцать минут славы: просмотры, лайки, поднятые вверх голубые пальцы, ретвиты сотнями, а еще лучше тысячами, в поисках дофамина. Превращение на несколько мгновений в центр цифровой вселенной вполне заслуживало потери такого понятия, как человеческое достоинство.

– Чтобы максимально охватить территорию, мы решили разделить бригады. Первую возглавил Танги, вторую – Лоране.

– Танги? Лоране? Как слышите меня? – спросил Фрэнк, вновь вернув контроль над дыханием.

– Слышу хорошо, – ответил Танги.

– Я тоже, – бросила Лоране.

– Что у вас?

– Не думаю, что это здесь, – произнесла Лоране. – Мы пошли на второй круг, но, кроме одного замурованного люка, явно не нашего, так ничего и не нашли.

– А вот у нас все может сойтись. Подвал здесь представляет собой хитросплетение подземелий, расположенных на двух уровнях. Только что мы закончили осмотр первого.

– Через минуту буду у вас.

Фрэнк жестом приказал Лабро возвращаться на передвижной командный пункт и вновь взять на себя руководство. Затем прошел в зеленую дверь. Полицейские оцепления, выставленные с равными интервалами, проводили Фрэнка к подвалу. Напротив входа вокруг лифта кружила парадная лестница из лакированного дерева. Он миновал вестибюль. Под лестницей обнаружилась небольшая дверь, за которой вокруг железной клетки вились каменные ступени. Он переступил порог, но перед тем, как поставить ногу на первую ступеньку, рефлекторно остановился. Эта винтовая лестница, узкая и крутая, уходила вниз в таких же стенах, среди которых он бродил последние несколько часов. Подсознание отказывалось туда так быстро возвращаться. На конце электропровода висела лампочка, едва освещая опасный спуск.

– Черт, у меня все это уже в печенках сидит. Я что вам, спелеолог?

Победу в этой внутренней битве одержал флик, и Фрэнк двинулся вперед, даже не думая перескакивать через две ступеньки и держась за стены, чтобы не упасть.

– Я спускаюсь.

– Мы на втором уровне, босс. Осторожнее, там очень плохое освещение. Держись левой стороны, до тех пор, пока не увидишь лестницу, ведущую на нижний ярус.

До его слуха донесся грохот вышибаемых дверей. Добравшись до первого уровня, Фрэнк различил в полутьме слева от себя длинный коридор с хлипкими дверями, через которые можно было попасть в погреба. Все их высадили полицейские. Земляные полы и каменные стены здесь напоминали городские внутренности, расположенные в тридцати метрах внизу.

Фрэнк свернул налево и пошел, ощущая рукой шероховатости и неровности стены. Ему была нужна нить Ариадны. Затем вышел ко второй лестнице, освещенной еще хуже первой. Торопиться было некуда. Он ступал на ступеньку, ждал, когда тело примет устойчивое положение, и только тогда опускался на следующую. Издали долетал разговор.

– Сколько же здесь всяких старых штуковин, не представляющих сегодня никакого интереса, – донесся откуда-то из глубин голос.

– Невероятно! Это же древняя стиральная машина! Как они только ухитрились ее сюда спустить? – ответил ему второй.

Затем где-то опять загрохотала дверь.

– Стойте! – закричал Танги. – Думаю, мы его нашли.

Фрэнк прибавил шагу, по его венам ринулась волна адреналина. Пожалуй, даже чересчур. На одной из последних ступенек он поскользнулся и тяжело грохнулся на копчик. Его прострелила боль, он невольно вскрикнул, встал, опираясь на руки, а затем зашагал на звук и видневшийся во тьме свет. У входа в искомый погреб стоял полицейский и светил внутрь.

– Сюда, комиссар.

С помощью другого его коллеги Танги разгребал груду допотопной мебели, пытаясь пробиться к противоположной стене помещения, лишь частично освещенного лучами фонарей. Из-за них вокруг собравшихся там людей расползались во все стороны чудовищные тени. Понять, что у тебя под ногами или как растащить кучу наваленных друг на друга предметов, не представлялось возможным. Несмотря на это, на полу отчетливо виднелся каменный круг, закрытый чугунной крышкой, вид которого действительно соответствовал канализационному колодцу.

– Будьте осторожны, это здесь! Не уничтожьте улики, которые мог оставить преступник! – закричал Фрэнк, хотя и сам не очень-то верил, что здесь вообще могло хоть что-то сохраниться.

– Патрон, о следах, думаю, лучше забыть. Чтобы добраться сюда, все вокруг надо было перевернуть вверх дном.

Танги все же пробил себе путь к каменному кругу, схватился за чугунную крышку и захрипел, подстегивая мышцы сократиться сильнее. Взметнув облачко пыли, крышка с глухим металлическим стуком отъехала в сторону.

– Эй! – закричал он. – Вы меня слышите? Эй!

Голос Танги полетел по канализационным коллекторам, и эхо покатило дальше его призыв, который, преодолевая все новые толщи земли, постепенно угасал.

– Я слышу вас, слышу! – отозвался снизу спасатель. – И как же мне, черт возьми, это приятно.

Его охватило невероятное облегчение. В ответ ему взлетело несколько радостных криков – вся команда вот уже несколько часов, а по сути даже несколько дней, жаждала услышать хоть одну хорошую новость.

Тут же приступили к спасательной операции. С помощью всех, кто мог ее оказать, спасатели тщательно расчистили площадку. Чтобы перенести вещи, мгновенно организовали живую цепь. Над колодцем установили лебедку и подвесили к ней спасательную корзину, в которой кому-то из них предстояло спуститься. Лабро приказал готовиться молодому долговязому ловкому парню, и тот экипировался, как альпинист. Вокруг колодца собралась бригада медиков, чтобы сразу принять женщину. Коридор и лестницы тоже дотошно очистили.

– Все на местах? – прогрохотал Лабро.

– Я да, капитан, – ответил молодой человек, готовый спуститься в пещеру к жертве.

– Тогда вперед, Ламбер, поднимите ее к нам наверх.

– Вас понял.

Молодой альпинист схватился за края, просунул вниз одну ногу, потом другую и скользнул вслед за корзиной. Вскоре шахта всосала в себя его голову, как до этого все тело, и видеть теперь можно было только подрагивавшую под его весом веревку.

– Постоянно докладывайте мне обстановку.

– Спуск проходит без труда. В колодце виднеются следы, о его стенки явно кто-то совсем недавно терся. Слышу Манжена, который неустанно зовет жертву.

Связь забивал треск помех. Некоторые слоги терялись, но в основном все было понятно. Фрэнк и бригада криминалистов сосредоточенно молчали, готовые за пару секунд взяться за дело, если их об этом попросит Ламбер. Лабро и Лоране, устроившиеся в «мистери-машине», не только слышали его, но и видели происходящее благодаря закрепленной у него на шлеме камере.

– Я почти на месте, колодец заканчивается, за ним начинается большая пещера, которая видна слева от меня метрах в четырех-пяти внизу. Повсюду полно костей. Такое ощущение, что перед тобой мусорный контейнер, в который их бросали не одно столетие. Черт, странная картина…

Не отдавая себе отчета, последнее замечание Ламбер произнес вслух.

– Вы можете вступить с ней в контакт?

– Мадам, я спустился, чтобы вас отсюда вытащить. Не волнуйтесь, мы вам поможем. Эй, мадам, вы меня слышите? Нет, она ни на что не реагирует.

– Будьте осторожны.

– Я встал ногами на землю. Стравите немного веревку, метра на три. Слой костей здесь очень шаткий, на нем трудно найти точку опоры.

Система связи улавливала хруст, сопровождавший Фрэнка значительную часть их похода по городской утробе. От этого его прохватывала дрожь.

– Перед тем как к ней подходить, посмотрите, нельзя ли помочь Манжену, чтобы он тоже к вам присоединился.

– Предпринимаю еще одну попытку установить голосовой контакт. Мадам, я пришел оказать вам помощь. Эй, мадам, вы меня слышите? Если да, поднимите, пожалуйста, руку… – Ламбер несколько секунд подождал. – Ноль реакции.

Продвинувшись дальше в глубь оссуария, Ламбер присел. Сохранять равновесие ему приходилось с помощью вытянутых в стороны рук. В каких-то трех-четырех метрах от себя он увидел маленькую, скрючившуюся фигурку. Затем посмотрел по сторонам, чтобы определиться на местности, увидел за своей спиной камеру, торчавшую будто прямо из-под земли, и подошел к ней.

– Вижу дыру. Она и правда слишком узкая, хотя с помощью пары-тройки парней ее можно было бы расширить и вытащить Манжена.

– Вас понял, теперь займитесь пострадавшей. Только аккуратно, неизвестно, как она отреагирует.

– Пошевеливайся, я больше не могу в этой дыре.

– Подхожу к пострадавшей.

Ламбер направился к нагому, изможденному силуэту, осторожно, без резких движений, все больше освещая его по мере продвижения вперед. Его взору предстало тело. Кожа представляла собой мешанину грязи, пыли и засохшей крови. Постепенно фонарь выхватывал из мрака все новые участки. Она сидела боком, свернувшись, будто зародыш в материнской утробе. Рука скрывалась между торсом и бедрами, голова упала между коленей, ладони зарылись в ворох костей. Двигалась одна лишь спина, и то едва заметно, в ритме вдохов и выдохов.

– Пострадавшая ужасно изуродована… Такое ощущение, что она спит… Я сейчас к ней прикоснусь.

Слушатели, каждый по-своему, представляли себе эту сцену, ставя себя на место Ламбера, и рисовали в воображении пещеру, основываясь на личном опыте, детских страхах или манере выражать мысли. Затаив дыхание, они вслушивались в тишину, стараясь понять, что будет потом.

В пятидесяти сантиметрах от фигурки Ламбер остановился, присел и расчистил под ногами останки в попытке обрести твердую опору. Затем потратил еще несколько секунд, чтобы ближе ее рассмотреть, освещая каждый участок поверхности, видимый с того места, где он стоял. Потом зашептал, будто разговаривая с маленькой девочкой четырех-пяти лет, обнаруженной в шкафу какого-нибудь безумца.

– Мадам, я пришел вам помочь. Если вы слышите меня, подайте какой-нибудь знак. Мадам, я сейчас к вам прикоснусь. Не бойтесь, я здесь, чтобы вам помочь.

Ламбер осторожно вытянул вперед руку, чтобы коснуться ее спины, стараясь сохранять плавность движений. Обычно это у него получалось. Его дед был животноводом из департамента Тар, поэтому в детстве он каждое лето проводил, приручая животных. Спокойные, неторопливые жесты, главное, чтобы не резкие. Такой контакт устанавливал доверие. Перчатка Ламбера вошла в соприкосновение с кожей пострадавшей в районе левой ключицы. Мгновение ничего не происходило.

– Контакт.

Затем он положил на спину женщины всю ладонь, забыв одну из основополагающих истин, которым его научил дед: «Никогда не застигай животное врасплох, иначе оно отреагирует инстинктивно, исходя из чувства страха, и в лучшем случае убежит, а в худшем – порвет тебе задницу, стараясь себя защитить».

Фигурка мгновенно выпрямилась, и в шлемах всех, кто слушал доклады Ламбера, послышался тот самый хрип, который за несколько часов до этого описывал студент.

– Черт! Это еще что такое?!

Ламбер тоже заорал, упал на пятую точку и задом отполз назад с грацией перевернувшегося кверху лапками паука.

– Что с тобой? – завопил Лабро.

– Ни хрена себе…

Ламбер больше ничего не слышал, его обуял страх. Теперь капитан и Лоране видели лицо жертвы на мониторе. Выпрыгнув ниоткуда, будто черт из табакерки, она появилась в поле зрения камеры и бросилась на Ламбера. Все синхронно подпрыгнули. На ней была каменная маска, очень похожая на те, что полиция обнаружила на лицах Филиппа Сильвы и Виржини Дебассен. Она, как безумная, крутила во все стороны головой, молотя в воздухе оставшейся левой рукой и культей правой. Из-под камня, закрывавшего ее лицо, рвались чудовищные хрипы. Она вдруг застыла на месте, нащупала его рукой, схватила у лба и рванула изо всех сил, какие у нее еще остались. Окровавленная маска упала на подстилку из костей, прихватив с собой и часть ее лица. Ее плоть жуткими уродствами прорезали надрезы. Картинка на контрольном экране дергалась во все стороны, словно в дрянном фильме, снятом документалистом-любителем.

– Да соберитесь вы, Ламбер!

В эти несколько переданных по рации слов Лабро вложил всю свою власть и авторитет.

Выпрямившись, фигурка уже не производила впечатления девочки лет четырех-пяти. Ее рост составлял около ста семидесяти сантиметров, а женские формы не оставляли никаких сомнений касательно возраста. Ламбер перевел дух, взял себя в руки и навел камеру на ее лицо. Свет озарил собой то, что вот уже несколько дней таковым больше не являлось. Если когда-то она была человеком, то теперь превратилась в монстра.

Первым делом Ламбер увидел в передней части головы зияющую дыру. У нее был отрезан нос. В результате воспаления плоть смешалась с коркой и гноем. Боль, изводившая ее при каждом вдохе, наверняка была невыносимой. Под бровями, с обеих сторон от дыры, больше ничего не было.

– Мадам, я пришел вам помочь, мы вас отсюда вытащим.

Она не отвечала. Из ее рта вырывался бессвязный, утробный, хриплый звук. Увидев, что она никуда не делась и находится там, где и раньше, Ламбер почувствовал облегчение. Луч фонаря осветил ее ротовую полость. С губ жертвы стекала красная жидкость. Спасатель также заметил, что из ее ушей вытекает какая-то жижа. Маленькая фигурка превратилась в большую клетку, хаотично двигалась и поднимала левую руку, будто пытаясь что-то найти.

– Ей отрезали нос и язык. А также выкололи глаза и, вероятно, проткнули барабанные перепонки. Я не могу войти с ней в контакт. Что мне делать дальше?

Размах мучений, которым подвергли эту женщину, поистине ошеломлял. Ламбер не представлял, каким больным разумом надо было обладать, чтобы так ее изуродовать. Жертву лишили всех органов чувств. Она больше не могла ни видеть, ни обонять, ни слышать, ни осязать, ни воспринимать вкусы и была теперь заперта внутри себя. Ее разум потерял всякую способность к общению с окружающим миром. Руку Ламбера на своей спине она, по всей видимости, посчитала необъяснимой опасностью. Ее заточили в темницу собственного сознания – обрекли жить и общаться только с собой, но больше ни с кем.

Тишина продлилась всего две-три секунды, не больше, но всем показалось, что она затянулась на несколько минут. Лабро не знал, какой отдать приказ. Насколько он помнил, ему еще никогда не доводилось не то, что присутствовать при подобной спасательной операции, но даже слышать о такой. Фрэнк, со своей стороны, пытался анализировать все, что описывал Ламбер. Варварство, необходимое для того, чтобы заставить человека так страдать, казалось невероятным и представляло некую форму абсолютного зла, подойти к которому вплотную мог единственно кинематограф. К счастью для комиссара, ему сейчас ничего не надо было говорить.

– Эй, куда вы, нахрен, подевались? Что мне делать?

Застыв перед экраном, Лабро смотрел на женщину, теперь запертую внутри себя, представляя на ее месте собственную дочь. Той недавно исполнилось двадцать. Веселая и жизнерадостная, она год назад ушла из отчего дома учиться и обрести независимость. А если бы что-то такое случилось с ней? Лабро не мог отвести от экрана взгляд.

– Да отвечайте же, черт бы вас побрал! – завопил Ламбер.

– Усыпите ее, – ответила Лоране, – я сейчас пришлю кого-нибудь вам помочь. Кроме того, позаботьтесь о целости и сохранности маски, чтобы мы могли отдать ее на экспертизу.

Лоране сжала Лабро за локоть и молча с ним переглянулась. Капитан не понимал, что только что произошло. Теперь ему хотелось как можно быстрее закончить эту спасательную операцию и вернуться в привычный мир.

Глава 28

Янн откинулся на спинку кресла и уставился в подвесной потолок, пожелтевший от возраста, загрязнения воздуха и сигаретного дыма. Затем покрутил головой, захрустев шейными позвонками, и расслабил мышцы спины.

Он переживал момент подъема, даже больше, чем когда трудился в Министерстве обороны. Его работа была важна и даже, как сказало бы начальство, носила стратегический характер. Только вот сам Янн, запертый в кабинете вместе с тремя другими аналитиками, никогда не мог вникнуть в смысл этого пресловутого термина «стратегический».

Он собирал, сортировал и анализировал огромное количество данных военного свойства. У него был талант устанавливать и упорядочивать сведения. Этот человек по-своему способствовал могуществу французской армии, пятой во всем мире, и добавлял собственный кирпичик в это здание, хотя и не мог охватить его полностью своим взором и уж тем более представить, что оно может собой представлять.

В суматохе происходящего он забыл предупредить мать, чтобы она не ждала его к ужину. Теперь она, вероятно, сходит от беспокойства с ума. Чтобы смягчить ее гнев, он отправил сообщение с извинениями. Такого рода забывчивость находила на него всего второй раз в жизни. Впервые это случилось, когда он после дорожного происшествия лежал на операционном столе. В его сломанную ногу вставляли интермедуллярный штифт и винт в районе колена.

Когда он шел по пешеходному переходу, его сбил велосипедист, владелец которого не знал правил дорожного движения и думал, что светофоры служат только для украшения городской обстановки. «Да ладно тебе! Немного зеленого и красного, иногда даже мимолетные мазки желтого, – все это только, чтобы хоть немного оживить серые городские кварталы!» – пробурчал он этому пешеходу, который сам залез ему под колеса. Несколько зевак, преимущественно туристов, остановились оказать ему помощь и вызвать неотложку. Вызванное словами парижанина на велосипеде изумление настолько пригвоздило их к месту, что они даже на нашли, что ему ответить. Пара японцев даже посмотрели по сторонам в поисках скрытой камеры. В их далекой культуре человек, в открытую нарушавший закон да при этом еще причинявший вред другому, не мог себя так вести. Это явно какой-то телевизионный скетч.

Врачи «скорой», проявив исключительный профессионализм, оказали ему первую помощь и отвезли в больницу. Тем, кто по-прежнему выискивал камеры, фельдшеры объяснили, что это всего лишь парижанин – ни больше, ни меньше. Закончив свою обвинительную речь, он поехал дальше, не дожидаясь неотложки и даже не спросив Янна, не нужна ли ему помощь. Самый обычный парижанин.

Один из фельдшеров заверил туристов, что по нему не стоит судить о французах вообще. «Парижанина, – бросил им он, – можно уподобить французу, у которого отняли все достоинства, оставив одни недостатки. Здесь вы познакомились с тем, что в нас есть худшего, но стоит вам покинуть столицу, и вас ожидает только лучшее!» Это объяснение обладало тем преимуществом, что проливало свет на другие случаи странного поведения, с которыми они сталкивались за время своего пребывания в городе.

Янн выпрямился, немного отдохнув после долгих поисков в стенах кабинета, где его заперли вместе с Арианой и Эльгой, которые тоже не сидели, сложа руки.

– Другие типы искусственного интеллекта ты пробовала?

– Да почти все. Но когда тебе нужно обработать большой массив данных, тяжеловесы с этим справляются лучше. По крайней мере, быстрее.

– Тяжеловесы? Ты имеешь в виду «Гугл», «Амазон»?

– Да, даже и «Майкрософт», какая разница. Ты просто берешь заготовки алгоритмов, обеспечивающих доступ к свободным библиотекам. Затем, по мере получения результатов, вносишь коррективы. Плюс в том, что все происходит быстро. Даже когда речь заходит о миллионах взаимосвязанных данных, время их обработки редко превышает несколько минут.

В объяснение работы Ариана вкладывала всю свою страсть.

– Вот оно, преимущество облачных технологий. У нас, в Министерстве обороны, из соображений национальной безопасности можно пользоваться только французскими разработками. А они примитивнее, хотя и по сей день не утратили свою эффективность. Не сомневаюсь, что мы сможем извлечь пользу из этих интерфейсов упрощенного кодирования и такой вычислительной мощности.

– Понятное дело. Снабжать французские атомные подлодки или ракетные батареи американским программным обеспечением и правда было бы проблематично.

Когда Ариане пришла в голову эта нелепая мысль, она захохотала.

– Браво, ты в рекордный срок решила вопрос о том, что связывает жертв. Действительно способная девушка.

Янн даже не пытался скрыть свое восхищение.

– Ах, спасибо, очень мило с твоей стороны, – ответила Ариана и улыбнулась ему своей самой прекрасной улыбкой, которую берегла для комплиментов, способных ее действительно тронуть.

Перед лицом того, что в его глазах выглядело чуть ли не подвигом, Янн потерял дар речи и слегка покраснел. Наслаждаясь достигнутым эффектом, Ариана склонилась к нему и прошептала:

– Пригласи меня на ужин, и я объясню тебе, как и что делала.

Вместо ответа Янн глупо улыбнулся. Эльга положила этому мимолетному флирту конец:

– Теперь, когда мы установили связь между Филиппом Сильвой, Виржини Дебассен и Калем Доу, надо непременно рассказать обо всем Фрэнку и Лоране.

Эльга смотрела на фотографию пяти человек, выведенную на один из экранов, которыми пользовалась Ариана. В числе прочих на ней фигурировали Филипп, Виржини и Каль Доу.

– У нас есть две незнакомки: шатенка лет тридцати пяти и блондинка в районе двадцати пяти.

– Дай мне пару минут, и я тебе их установлю.

– Да пожалуйста.

Эльга внимательно смотрела на женщину помоложе, которая казалась ей знакомой. Она копалась в своих воспоминаниях и прокручивала в голове лица, как листают портреты членов какого-нибудь комитета. Нежные черты, улыбка… Они явно встречались, только вот где?

Эльга набрала номер Фрэнка, но попала на автоответчик и поэтому оставила голосовое сообщение, объяснив, что они обнаружили любопытные соответствия. Потом дала отбой и позвонила Лоране, которая, перед тем как уйти вместе с Фрэнком, протянула ей визитку. Женщина ответила после первого же гудка.

– Лоране, это Эльга.

– У вас что-то срочное?

Отчетливому голосу Лоране служила фоном какофония звуков – полицейские приказы, грохот двигателей, завывание сирен.

– Да, мы установили связь между Филиппом Сильвой, Виржини Дебассен и Калем Доу.

Повисла долгая пауза.

– Лоране? Вы меня слышите?

– Да, я думаю… Мы обнаружили еще одну жертву.

– Это женщина?

Эльга посмотрела на мониторы Арианы, выделившей из группы двух незнакомок блондинку и шатенку, и теперь, чтобы установить личность каждой из них, сравнивала их лица с профилями в «Фейсбуке».

– Да.

– Блондинка или шатенка?

– Простите, что?

– Блондинка или шатенка? Какой у нее цвет волос?

– Не понимаю, к чему вы клоните, но она шатенка. По крайней мере, насколько я могу судить.

– Одну нашла! – воскликнула Ариана.

На экране появилось несколько фотографий с лицом тридцатилетней шатенки. Одна из них представляла собой крупный план, на котором она свирепо и с вызовом смотрела в объектив.

– Посылаю вам фотографию и фамилию. Сообщите, она это или нет. Если да, то это еще раз подтверждает связь между всеми жертвами.

* * *

Как только пострадавшая уснула, Ламберу и его коллегам стало намного проще вытащить ее из тюрьмы. За Манженом Лабро решил послать катафлика.

За эвакуацией жертвы Фрэнк следил с особым вниманием. Затем эстафету переняла бригада из трех медиков неотложки, которые сразу накрыли ее изотермическим одеялом. Она страшно исхудала, ее лицо превратилось в сплошное месиво. Когда мимо них проносили этот ужас, полицейские, стоявшие в оцеплении вдоль всего пути к машине «скорой», отводили взгляд. Прямо в машине ей поставили капельницу.

Фрэнк и сам с трудом избавился от образа этой женщины, отрезанной от мира живых, который никак не желал уходить. Ему никак не удавалось представить, куда дальше двинется ее разум, оказавшийся в ловушке в глубинах собственного «я», не имея возможности видеть, осязать, чувствовать запахи или с кем-либо говорить. «Это ведь за гранью смерти», – подумал он.

В отсветах проблесковых маячков на мокром шоссе плясали красно-синие падающие звезды. С неба сеялся мелкий дождь. Безлунная ночь окутала три десятка полицейских, спасателей и медиков, делавших свое дело. Настоящий оркестр, в котором каждому отводилась определенная роль, чтобы спасать жизни и останавливать преступников. Все действия совершались рефлекторно, разум пытался спрятаться от вида жертвы с невыносимо обезображенным телом.

Свою задачу Фрэнк выполнил и теперь превратился лишь в пристрастного зрителя. Гипнотический танец светлячков будто сбил накопившееся в его душе давление и оставил одну лишь усталость. Плечи комиссара поникли, всего на пару миллиметров, не заметных со стороны. Фрэнк увидел Лоране, которая выпрыгнула из «мистери-машины» и побежала к нему, сжимая в правой руке телефон.

– Мы ее установили?

– Как это? Так быстро?

– Это прислала Эльга. Взгляни на фотографию.

Лоране протянула ему телефон. С большого экрана смартфона на него смотрел снимок тридцатилетней женщины в строгом дамском костюме от известного кутюрье. Ее облик дополняли чуть тесноватая блузка и плотоядное выражение лица. Поза выдавала в ней, с одной стороны, бизнес-леди, с другой – любительницу садомазо, обожающую истязать других. «Любопытный портрет», – подумал Фрэнк и внимательнее вгляделся в лицо. Ни зияющих отверстий вместо глаз, ни мешанины воспаленной плоти на месте носа, все было на своих местах. Она отличалась какой-то ледяной красотой. В глазах, в линиях подбородка, в чертах лица чувствовалась жажда доминировать и обольщать. Снимок был сделан не мимолетом, такого рода фотографии можно увидеть над фамилией главы предприятия в рубрике «Кто мы». Портрет, призванный иллюстрировать ее персону, как сказал бы сейчас Карл Дюкре.

– Это она? – спросил Фрэнк.

– Думаю, да, почти все значимые черты лица совпадают.

Фрэнк поразился, что не смог сразу узнать человека по фотографии. Слишком уж масштабным оказался ущерб, нанесенный лицу жертвы. В его представлении их было два – одно «до», второе «после». Фрэнк почувствовал, что у него заурчало в животе.

– Ты хочешь сказать, то, что от них осталось?

Лоране нахмурила брови. Эта слабость, внезапно накатившая на Фрэнка, ей не понравилась, что он не преминул тут же заметить. Они знали друг друга не хуже пожилой семейной четы, прожившей вместе долгие годы. Комиссар попытался вернуть контроль над ситуацией.

– Прости, я что-то устал.

Лоране сделала вид, что эта неудачная фраза вместе с его извинениями прошла мимо ее ушей.

– Думаю, это она.

– А я тебе говорил – на Эльгу можно положиться.

– Может, не будем об этом прямо сейчас?

– Как ее зовут?

– Тифен Багдатис.

– Ее досье у тебя есть?

– Нет, пока только эта фотография, имя и фамилия.

Фрэнк отвернулся, не в состоянии сосредоточить внимание. Ему обязательно надо было вдохнуть полной грудью и убраться как можно дальше от этого проклятого места.

– Мне надо перевести дух.

– Переведешь в машине. Я оставлю здесь Танги, пусть поработает на месте преступления. Мы же возвращаемся на набережную Орфевр, здесь от нас проку больше никакого.

– Прошу тебя, дай мне пару минут.

– Что это ты так впечатлился?

Фрэнка ее замечание задело за живое:

– Тебе и правда интересно это знать?

– Конечно интересно. Таких дел мы с тобой расследовали не одну сотню.

Город исчез, прихватив с собой машины, дома, сирены, дождь и шум. В этот миг остались только Фрэнк и Лоране. Она редко выказывала гнев. Помощница комиссара была могущественной колдуньей, способной вышвыривать его в пустоту.

– Ты серьезно? Тебе правда кажется, что это дело такое же, как другие?

– А что в нем такого особенного? Мы видим это каждый день, в ходе каждого нашего расследования. Что это, если не банальное выражение человеческой жестокости, страданий, мстительности, страсти и ощущения, что ты никому не нужен? Выражение всего того, чем человек сам может себя наказать. Что еще ты здесь видишь? – Ее голос постепенно переходил на крик. – Если ты позволишь втянуть себя в это варварство, то тут же утратишь интуицию, цель которой – говорить душой, давая отдых голове. И стоит ей провалиться вот сюда, ее уже будет не вернуть…

С этими словами она показала на выступающее брюшко Фрэнка, протянула руку и коснулась его пальцем.

Он наконец посмотрел в глаза этой женщине, которую считал в профессии родственной душой. В нем закипал гнев, готовый вот-вот выплеснуться наружу, напоминая о том, через что ему только что довелось пройти, в самом прямом смысле слова, чтобы обнаружить проявление беспощадной свирепости – человека, замурованного в самом себе.

– Как можно было такое сотворить?! – заорал он, будто самому себе. – Ты хоть понимаешь, во что теперь превратилась жизнь этой женщины? Это в тысячу раз хуже смерти. В тысячу раз! – Повторив эти слова, он показал на машину неотложной помощи, в которой Тифен оказывали первую помощь. – Она еще не мертва, но уже и не жива. И что ты прикажешь мне с этим делать?

Лоране ничего не ответила, давая ему выговориться и вылить наружу все, что накопилось внутри. Фрэнк с минуту орал и поносил невидимых духов. Затем постепенно успокоился и опять увидел помощницу, как и все остальное. Она бросила взгляд на часы, страстно желая как можно быстрее продолжить облаву на зверя.

– Ты закончил? – спросила она.

– Да.

– Тогда поехали, здесь мы лишь зря теряем время.

Фрэнк задвинул куда подальше душу и дистанцировался от чувств – на достаточное расстояние, чтобы говорить по делу.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

Они ушли. Какой-то полицейский перед этим подогнал седан Фрэнка ближе к развернутым для полицейской операции силам, и теперь до него оставалось всего несколько шагов. Направляясь к нему, Фрэнк не удержался и решил оставить за собой последнее слово. Он посмотрел на Лоране и сказал:

– Я тебя предупреждал – мне было надо две минуты.

Затем подмигнул, улыбнулся и вновь посерьезнел:

– Насчет Эльги, я знаю, что ты ее не одобряешь, и хорошо тебя понимаю. Но должен признать, что пока это приносит плоды.

С этими словами он поймал брошенные ему полицейским ключи.

Глава 29

Протяженность обратной дороги до набережной Орфевр составляла всего три с половиной километра, в том числе по бульвару Сен-Мишель. Хотя стрелки часов перевалили за одиннадцать вечера, парижский транспортный поток оставался верен себе. Фрэнк вознес хвалу своему проблесковому маячку и воспользовался этой парой минут, чтобы связаться с доктором Рюзеком, главным врачом неврологического отделения больницы Святой Анны. Перед этим он попросил, чтобы туда госпитализировали Тифен и чтобы ею занялась та же бригада врачей, что и Филиппом. В салоне зазвучали выведенные на громкую связь гудки, больно ударив по барабанным перепонкам Лоране.

– А звук обязательно делать так громко? Ты, похоже, глохнешь…

– Тсс…

На звонок ответил мужчина.

– Здравствуйте, доктор, это Фрэнк Сомерсет, не помешал?

– Добрый вечер, комиссар, нет, я знал, что вы позвоните. Меня предупредили, что вы направили к нам новую пациентку.

– Спасибо, доктор, я просто хотел убедиться, что вы ею займетесь.

– Да, прямо сейчас и приступим.

– Дело, с позволения сказать, дрянь.

– Что вы хотите этим сказать?

– Этот тот же преступник, что и в случае с Филиппом, только теперь он запер жертву в ее собственном теле, напрочь лишив всех чувств…

– Понимаю.

– Вряд ли, хотя скоро и сами все увидите. Вы позвоните мне, когда обследуете ее? Я могу на это рассчитывать?

– Можете на меня положиться, комиссар. Все, мне надо бежать.

– Благодарю вас, доктор.

Фрэнк дал отбой, нажав на кнопку прямо на руле.

– И на что ты надеешься?

– Ни на что. Все наши жертвы остались в живых, но ни одна из них не может ни говорить, ни помочь нам. Причем последняя, похоже, пострадала даже больше других.

– Но, может, врачам удастся выявить какие-то особенности приемов преступника, с помощью которых он ампутирует руки или прижигает раны.

Стало тихо. В салон машины, отделанный звукоизоляционным покрытием, вой сирены почти не долетал. В этой нескончаемой пробке Фрэнк словно вел поезд по железнодорожному пути, представляя подавленные лица заложников, которые глядели, как слева мимо них проносится само время, не в состоянии его догнать.

– А ты что об этом думаешь?

Лоране повернула к Фрэнку голову, взвесила его вопрос, немного над ним подумала и ответила:

– Честно говоря, мыслей в голове совсем немного. Весь этот разгул насилия меня озадачивает. С другой стороны, посыл, который преступник оставляет нам с каждой жертвой, мне довольно ясен.

– Как это? – спросил ее Фрэнк.

– Каждый раз явственно просматривается два этапа, – уточнила она, – допрос и приговор. Виржини и Филиппа допросили. Те же пытки, в том же порядке, сравнимый масштаб. Затем привели в исполнение приговор, отомстили, свершили казнь – называй как угодно.

– Согласен, в каждом случае действительно отчетливо просматривается два этапа, к тому же подразумевающие разные цели.

– Спорю на что угодно, что здесь будет тот же самый образ действий.

– До этого момента все было понятно. Значит, вопрос лишь в том, чтобы докопаться до сути его приговора?

– Сегодня я собрала в кучу и сравнила множество показаний свидетелей из окружения Филиппа и Виржини, – объяснила Лоране. – Когда речь заходит об их профессиональной среде, там обнаруживается немало соответствий. Филипп жил жизнью безмозглого нувориша, считающего женщин существами второго сорта. Наш злодей его лоботомировал. Теперь у нас есть основания считать, что его интеллектуальный уровень соответствует тому образу жизни, который он вел. Виржини, со слов тех, кто с ней работал, была дама нетерпеливая, хищная и вполне способная ходить по головам других, особенно коллег, не питая к ним никакого уважения. Теперь ей уже никогда не придется этого делать, потому как ее до конца жизни приковали к постели.

– Слушай, а ведь ты попала в самую точку и докопалась до двух самых важных моментов.

– Наши жертвы отнюдь не относятся к числу людей доброжелательных и уж тем более сострадательных. Опрашивая при расследовании тех или иных дел коллег, мне редко приходилось сталкиваться с таким количеством злобных показаний. Они жили в мире, где отношения строятся с позиций силы, и сами выступали в роли психологических мучителей. Преступник наносит им увечья, чтобы продемонстрировать свое видение их индивидуальности.

– Ты описываешь их персону, – добавил Фрэнк.

– Персону?

Фрэнк передал Лоране свой разговор с Карлом Дюкре на тему масок и разработанной Юнгом концепции персоны, с помощью которой он описывал то, какими мы хотим выглядеть в глазах других, то есть вариант нашей индивидуальности, предназначенный для общественного потребления.

– Таким образом, с помощью маски преступник дает нам понять, что он срывает с жертвы эту самую общественную персону, чтобы явить нам ее глубинную природу? – подвела итог Лоране.

– Да, я понимаю это так, – ответил Фрэнк. – А что ты скажешь насчет Тифен?

– Здесь нам пока не хватает данных, но если я возьму на себя смелость поиграть немного в кабинетного психолога, основываясь на присланной нам Эльгой фотографии, то могу сказать, что перед нами человек, который никогда себя не любил и устраивал окружающим ад, пользуясь своей внешностью. Злодей запер ее в собственном теле. Полагаю, что именно ее он больше всего ненавидит.

Они свернули с бульвара и покатили по мосту Сен-Мишель. Здесь Фрэнку пришлось еще на несколько минут задержаться, потому как проехать можно было разве что по тротуару. Он уже собрался было так и сделать, но потом передумал.

– Думаешь, он что-то ищет?

– Скорее не что-то, а кого-то, – ответила Лоране и задумалась, чтобы поточнее сформулировать свою мысль. – Это объяснило бы фотографии, о которых говорил мальчонка. По всей видимости, на них тот самый человек, которого он ищет. Но зачем? Чтобы его убить? Или, может, тот куда-то пропал? Но в таком случае для него важен порядок. Сначала он похищает Филиппа, допрашивает его, и тот выводит его на Виржини и Тифен.

– Нет, Тифен, судя по ее состоянию, оказалась в этой дыре еще до Виржини. Может, даже раньше Филиппа. В действительности это она могла оказаться нашей первой жертвой, которую он первой и допросил. И может, именно поэтому больше всех ее…

Фрэнк попытался подобрать эпитет, чтобы описать состояние Тифен, но так и не смог.

– Первая жертва, которую обнаружили случайно, а могли вообще никогда не найти… – сказала она. – Ведь ориентировка на ее розыск не поступала.

– Этот момент и мне не дает покоя. К тому же налицо противоречие. Если эта необузданная жестокость предназначена усыпить наш разум, чтобы мы больше доверились внутреннему голосу и интуиции, как ты мне только что говорила, то я не понимаю цель. Зачем прятать от нас одну из жертв?

– Может, потому, что это не так уж важно? – предположила Лоране. – Может, его интересует только человек с фотографии? Или ты думаешь, что есть и другие жертвы, которых мы пока не нашли?

– Может быть. Пусть Танги займется пропавшими без вести.

– Хорошо, я ему передам.

Седан выехал на набережную Орфевр. В Сене мириадами отражались фонарные столбы Города света. Напротив этого океана угрожающе застыл дом 36, штаб-квартира парижской полиции.

– Пока мы не докопаемся до первопричины этой садистской мести, так и будем топтаться на месте, – сказал Фрэнк. – Мы опаздываем по всем фронтам, не понимая, с какой стати он нападает на всех этих людей.

– Думаешь, это Каль Доу?

Фрэнк припарковал машину на стоянке для сотрудников полиции, выключил зажигание и, перед тем как выйти, ответил на вопрос Лоране:

– Он подходит по профилю, обладает необходимыми навыками, но я не вижу мотива. Доу – белая акула, редкая и опасная. Филипп с Виржини тоже акулы, только зубы у них помельче. Да, тоже агрессивные, но с большой белой не имеют практически ничего общего. Каль Доу стремится себя сберечь и убирает по одному неугодных свидетелей. Но откуда такой разгул жестокости? Такой, как он, насколько я понимаю, творил бы свои дела тайком, подальше от посторонних глаз.

– Или же это как раз часть избранной им тактики, призванной создать дымовую завесу.

– Но как он тогда мог совершить нападение на Виржини, ведь мы ведем за ним круглосуточное наблюдение? А в случае с Филиппом не факт даже, что в тот момент он вообще был во Франции.

– Он может оказаться хитрее, чем ты думаешь. Или, к примеру, действует чужими руками.

– Да, это действительно многое объяснило бы, – ответил Фрэнк, выходя из машины. – Тогда все сошлось бы. Но в таком случае он должен пользоваться средствами связи, которые мы еще не установили. Я потому и хочу, чтобы Ковак усилил за ним наблюдение. Мне нужно все слышать, все видеть и все о нем знать, что бы он ни делал.

– Как раз этим он в данный момент и занимается.

Ночь в доме 36 по набережной Орфевр выдалась лихорадочная – одна из тех, когда в помещении накапливается статическое электричество, а потом каждого, кто входит в подъезд, хватает и, будто нежное мясо, швыряет на раскаленную сковородку. Муравейник гудел от недовольных посетителей, забежавших сюда на огонек. Кто-то сидел, кто-то стоял, некоторые даже подпирали собой стены, но все истерично орали о своей невиновности. Одни плакали, излагая безумные теории заговоров, другие поносили всех, кого ни попадя, – вплоть до самой мелкой живой души. За сыновьями, мужьями и дочерьми приходили жены. Во все стороны сновали полицейские, в гражданском и мундирах.

Фрэнк шагал к парадной лестнице, чтобы сразу подняться на свой этаж, но не избежал столкновения с каким-то новичком, державшим в руках несколько кило всевозможных бумаг. «Ох, прошу прощения, комиссар». Даже не задержавшись, Фрэнк двинулся по муравейнику дальше. Самое главное было не останавливаться, иначе мог увлечь встречный поток. Он лишь поднял руку, давая понять, что извинения приняты, и в этот момент услышал за спиной цокот туфлей Лоране. Несмотря на длинные шпильки, она неизменно ходила быстрым, размашистым шагом.

– Ты как раз кстати, – сказал Ванно, выходя из своего кабинета, – что там за херня в Четырнадцатом округе?

– Третья жертва.

– Но расследование хотя бы продвигается?

– Продвигается, но вот насколько быстро, я сказать не могу.

– А ваш Каль Доу? Это он?

– В нашем списке он по-прежнему первый кандидат.

– И когда же вы его зацапаете?

– Когда соберем достаточно увесистое для судьи досье. Пока у нас нет ни мотива, ни даже косвенных улик.

– Что дало наблюдение за ним?

– Лишь то, что свое время он проводит в кабинете, больше на данный момент ничего.

– Правила игры напоминать тебе не буду. Мое дело политика, твое – приносить мне на блюдечке злодеев. А сейчас я чувствую, что жутко проголодался.

– Мне напомнить тебе, сколько я на тебя работаю? Тогда у тебя на голове еще были волосы и ты умел бегать.

– Я не шучу, – проворчал Ванно, – журналисты вот-вот сунут в это дело свой нос. Жители окрестных домов наверняка вели в «Фейсбуке» прямую трансляцию вашей операции. Как только о ней станет известно, одного меня уже будет недостаточно, чтобы тебя прикрыть.

Фрэнк опять зашагал на свой четвертый этаж. За ним по пятам следовала Лоране. Перед тем как силуэт Ванно скрылся за перилами, комиссар добавил:

– Я верю тебе настолько же, насколько ты веришь мне.

– В том-то и проблема, – ответил Ванно, уже успевший спуститься этажом ниже.

Наконец, Лоране с Фрэнком поднялись к приданым силам, которые он едва успел представить остальным членам своей команды перед тем, как Марис неожиданно поставила на их совещании точку, отправив в подземную спасательную экспедицию. Эльга с Янном остались и теперь сидели по бокам Арианы, устроившейся за столом Жиля. Тот тоже только что приехал, его объемистая сумка стояла на соседнем столе.

– Что это?

– Записи камер видеонаблюдения, – ответил Жиль. – Внизу я столкнулся с Коваком, как мы и договаривались, им дополнительно дали людей.

– И что это нам принесло?

– Они установили микрофоны у него дома и в личной машине, но ни в кабинете, ни в персональном авто с шофером не смогли. Пробраться туда незаметно нет никакой возможности.

– А систему внутреннего видеонаблюдения взломать нельзя?

– Шутишь, что ли?

Жиль устало посмотрел на него, после катакомб у него на лице еще оставалась грязь.

– Нет, но вдруг, – ответил Фрэнк с апломбом начальника, который понятия не имеет, можно выполнить его приказ или нет.

– Только тот, кто ни черта в этом деле не смыслит, может допустить саму возможность взломать внутреннюю систему видеонаблюдения в штаб-квартире транснациональной корпорации.

Уже повернувшись, чтобы уйти, Жиль добавил:

– Пойду приму душ, а то весь провонял… тебе бы тоже не мешало.

До Фрэнка вдруг дошло, что на нем была та же самая одежда, в которой они спускались в городское чрево. Он поднес к лицу рукав рубашки и понюхал. Запах показался ему отвратительным. Въелся он крепко – едкий с неуловимой примесью сырости.

– Ты прав, пойду переоденусь.

Он повернулся к Лоране, которая уже устроилась за своим столом посередине помещения, и бросил:

– Могла бы и сказать.

– Не хотела ранить твое хрупкое эго, – ответила она, и ее губы впервые за весь день расплылись в улыбке.

Фрэнк зашел за свой стол, стоявший левее. Ему нравилось во всем держаться на периферии. Углубившись в свой поиск, приданые силы даже не обратили внимания на возвращение членов команды. Наконец, его заметила Эльга.

– Похоже, мы обнаружили отправную точку, – сказала она.

– Да, Лоране мне говорила. Спасибо за Тифен.

– Это она?

– Похоже, что да.

– Что он с ней сделал?

Фрэнк вытащил из-под стола спортивную сумку, которую держал наготове для таких случаев, как сегодня. В ней было все необходимое, чтобы принять душ и переодеться в такую же одежду.

– Вам лучше не знать.

– Да?.. Хорошо… Хотите, мы вам все покажем?

– Давайте, только через пять минут, мне нужно избавиться от пропитавшей меня вони.

Пока Фрэнк наслаждался горячей водой и чистой тканью, его команда собралась вокруг Арианы и двух ее импровизированных помощников. Жиль обсуждал с Янном технические вопросы, а Эльга объясняла Марион и Танги суть своей работы в «Гугле».

– Ну что, давайте, объясняйте мне, – произнес Фрэнк, переступая порог кабинета.

Затем взял свободный стул и пристроил его с краю образованного собравшимися полукруга.

– Мы вам лучше покажем, я выведу все вот на этот экран. – сказала Ариана, показав на монитор справа, который был побольше. – Эльга?

– Мы продолжили работу над социальным графиком, составленным на основе связей Филиппа. Ариана добавила в него связи Виржини и Каля. Как видите, паутина каждого из них выделена на экране отдельным цветом.

На указанном Арианой мониторе появился шар из мириады светящихся точек. На нем тремя разными, но взаимосвязанными континентами выделялись три цвета.

– Зеленым обозначены связи Виржини, синим Филиппа, красным Каля. Они часто пересекаются, по сути несколько тысяч раз, главным образом по работе. На основании этого результата мы установили мероприятия, на которых они присутствовали втроем. За последние несколько лет таких оказалось около дюжины.

– Погодите, – взяла слово Лоране, – каким образом вы пришли к такому выводу?

– Мы скомпилировали все данные, опубликованные ими в социальных сетях. Все эти три профессиональных профиля отличаются очень высокой активностью, в них ежедневно размещаются посты. Личное расписание их владельцев можно восстановить с точностью восемьдесят – девяносто процентов.

– Должна напомнить вам, что, с точки зрения закона, у нас нет права доступа к защищенным данным без соответствующего ордера, – строгим голосом продолжала Лоране, – равно как и права взламывать аккаунты социальных сетей, даже если они принадлежат жертвам. Расследование, даже если речь идет о цифровой информации, следует установленным правилам и процедурам. Это вам не Дикий Запад!

– Подожди, дай им объяснить! – спокойно предложил Фрэнк.

– Ни о взломе, ни о воровстве речь не идет, – ответила Эльга. – Мы лишь собираем все данные, размещенные ими в открытом доступе, никоим образом не обращаясь к защищенным файлам. Поэтому не нарушаем ни закон, ни правила пользования.

– Тогда какая здесь разница с тем, что уже сделала наша команда? Мы ведь тоже не сидели сложа руки, дожидаясь, когда вы разберете по косточкам сетевую активность подозреваемых или жертв преступления.

Лоране пыталась в точности понять, что нового могли сообщить Эльга и Ариана.

– А разницы и нет… – ответила Эльга. – По крайней мере принципиальной. Мы ищем то же, что и вы, но по форме используем более сложное программное обеспечение. Не говоря уже о том, что Ариана перепрограммировала алгоритмы обработки фотографий и видеороликов специально для нужд данного расследования. Вся разница в факторе времени. Рано или поздно вы пришли бы к тому же результату, что и мы. Может, через пару недель, может, месяцев. Ариане же нужно всего несколько часов. Это отнюдь не говорит о вашей некомпетентности, просто мы обладаем определенными преимуществами, способными принести пользу в расследовании.

Лоране ничего не сказала. Все время, пока Эльга ей объясняла, она не сводила с нее глаз, а уже в следующее мгновение повернулась к Жилю. Тот согласно кивнул. Из всей команды он один взаправду разбирался в вопросах программирования и понимал ту вселенную, которую представляли собой Эльга и Ариана.

– Может, вернемся к интересующему нас вопросу? – спросил Фрэнк. – Уже поздно, а мы все вконец измотаны.

– Давайте, – ответила Лоране.

Эльга испытала волну облегчения. Торжественное посвящение в рыцари, которое только что устроила Лоране, снимало с нее груз, который она носила с первого дня их знакомства в зале совещаний «Гугла».

– Из этих двенадцати мероприятий, на которых они все вместе встречались, – продолжила она свой рассказ, – последнее состоялось в мае в Канне. Каждый из них ездил на Всемирный фестиваль рекламы – что-то вроде Каннского кинофестиваля, но только для представителей рекламного бизнеса.

– В Канне проходит фестиваль рекламы! – подпрыгнул Жиль. – Вы серьезно?

На его лице отразилось отвращение.

– Да, культуру – в массы! – сказала Эльга. – Установив их участие в этом мероприятии, мы отыскали фотографии и сообщения, доказывающие, что они оказались там в одном месте и в одно время.

– И вот тут начинается самое интересное, – переняла эстафету Ариана. – Пока мы лишь собрали огромное количество информации и упорядочили ее в нужном нам направлении. Это называется анализом больших массивов данных. Дело милое и не такое уж сложное. Здесь мы переступаем порог гораздо более сложного мира визуальных образов. Дабы получить доказательство того, что они все трое действительно встречались в Канне, нам понадобилось проанализировать десятки тысяч фотографий. Снимков с официального сайта, личных фото, выложенных ими в аккаунтах в «Фейсбуке», и всех остальных, снятых другими участниками и тоже размещенных в социальных сетях. Человеку провести такой анализ не под силу, здесь нужна технология, известная как машинное обучение. Для поиска по фотографиям приходится использовать программы распознавания лиц.

– Типа инструментов анализа, которыми пользуются спецслужбы? – спросила Лоране.

– В некотором роде да, это одно и то же, – ответила Ариана. – Методика в любом случае аналогичная. В то же время мы не нарушаем никаких законов о личных свободах.

– Чтобы было понятнее, – разъяснила Эльга, – не забывайте, что компьютер сам по себе изображений не видит и работает только с последовательностью чисел в двоичном коде. Следовательно, лица Виржини, Филиппа и Каля пришлось разложить на совокупность тысяч и миллионов миниатюрных геометрических форм, чтобы потом превратить их в числовое выражение, которое компьютер уже в состоянии отыскать в банке данных фотографий с искомого события.

– А компьютер НАСА вам для этого не нужен?

– Нет, данные отправляются в облако, и если программа написана хорошо, – а я пишу их просто замечательно, – то магия работает.

– А что такое машинное обучение? – спросил Танги.

– Это значит, что машина в процессе обучается в прямом смысле этого слова. В нашем случае это означает, что во время анализа фотографий ее производительность в обнаружении лиц Виржини, Филиппа и Каля постоянно растет. Вначале наблюдается довольно большой процент ошибок. Она предъявляет снимки похожих лиц и почти идентичные профили, но если человеческий глаз может увидеть разницу, то она нет, по той простой причине, что у нее недостаточно данных для сравнения. Затем я указываю ей, что та или иная фотография соответствует или не соответствует одному из тех, кого мы ищем, и ее алгоритм поиска благодаря такой калибровке совершенствуется. Одни геометрические параметры компьютер добавляет, другие убирает, третьи продолжает использовать дальше, что позволяет ему добиться практически стопроцентной эффективности. Это и называется машинным обучением, когда компьютер учится, опираясь на существующие данные.

Ариана, не имея привычки объяснять свои трюки перед живой аудиторией, наслаждалась моментом.

– Сожалею, что вынужден вас поторопить, но сообщите нам конечный результат, – напомнил волшебницам их цель Фрэнк. – Мне хотелось бы знать, как вы вышли на Тифен.

Ариана отвернулась от публики и вновь взяла в руки бразды правления своим шоу. Вместо социальной планеты появилась фотография пяти человек, облокотившихся на барную стойку. В самом центре стоял Филипп, обнимая левой рукой за шею Виржини. Между ней и Калем, который на снимке был крайний справа, расположилась Тифен. А слева в объектив смотрела молодая женщина, почти еще подросток, с взволнованным, ангельским лицом. Именно ее лицо казалось Эльге знакомым.

Фрэнк встал и подошел к фотографии. Эльга объяснила ему, что программа отыскала примерно сотню фотографий с гала-приема в честь открытия Всемирного фестиваля рекламы в Канне, на которых они фигурировали вместе. Некоторые смазанные, на других они маячили на заднем плане, но на дюжине виднелись отчетливо. Эта – лучшая из всех. Снимок сделал специально приглашенный на вечеринку фотограф.

Аналитический ум Фрэнка тут же закипел. Такого рода элемент он искал с самого начала этого расследования – отправную точку, общий план, нечто, объединявшее маленьких акул с большими.

– А это кто?

Лоране показала на юную женщину в левой части фотографии. У нее были длинные белокурые волосы и пронзительно-голубые глаза. Ее поза казалась несколько манерной, будто она колебалась и никак не могла понять, как лучше встать.

– Мы знали, что вы об этом спросите, – ответила Эльга. – Ее зовут Жюльет Ришар, на тот момент она была помощницей Каля.

– Помощницей?

– На тот момент? – спросил Фрэнк. – Как это?

– В ее профиле в «Линкедине» указано, что она месяц проработала у Каля помощницей руководителя. А вскоре после Канн, по всей видимости, ушла. Из этой сети можно узнать только в каком месяце человек пришел и в каком ушел, более точные сведения не сообщаются.

– А вы со всеми вашими магическими фокусами не можете этого уточнить?

Фрэнк уже привык, что его помощницы из поколения Y действуют очень эффективно.

– В ее случае нет. Все свои аккаунты в социальных сетях она сконфигурировала так, чтобы практически не оставлять в открытом доступе никакой информации, – одна из всей их группы. Данные были закрыты вскоре после Всемирного фестиваля рекламы. Поэтому, чем она занималась впоследствии, я вам сказать не могу.

Ариана вывела на экран страничку «Фейсбука». На ней зеленым фоном виднелся тропический лес и пестрый попугай, сидевший на ветке. Ее аватар представлял собой небольшой рисунок в стиле «Южный парк», на котором можно было увидеть белокурые волосы, голубые глаза и детскую улыбку. Стена внизу выглядела совершенно пустой, на ней красовалось лишь предупреждение, что доступ к информации закрыт. В последнем доступном посте она с радостью сообщала, что получила первую «настоящую работу» в должности помощницы руководителя в компании Каля Доу. Датировался он 2 мая 2016 года.

Фрэнк попросил Ариану вновь вывести фотографию, на которой они были все впятером, склонился ближе к монитору, внимательно рассмотрел все детали внешности Жюльет и спросил:

– Связаться с ней можно?

– Вы имеете в виду телефон или электронную почту? – ответила Ариана.

– Да, телефон.

– Нет, но у нас есть адрес.

– Давайте сюда. Лоране, Жиль, вы со мной, мы едем к ней.

– Прямо сейчас? – бросила Лоране. – На дворе почти полночь!

– Поскольку это и есть тот самый недостающий элемент, то да, мы едем без промедления.

– Подождите, Фрэнк, – перебила его Эльга, – это еще не все.

– Что еще?

– У меня такое ощущение, будто ее знаю.

– Что значит, у вас есть ощущение, будто вы ее знаете?

– И лицо, и имя девушки мне явно о чем-то говорят, хотя пока очень смутно. Но мы с ней похоже, где-то пересекались.

Несколько мгновений Фрэнк обдумывал полученную новую информацию.

– Мы поедем посмотрим, а вы попытайтесь вспомнить.

Глава 30

Машину вел Жиль. С первого дня его пребывания в команде все единодушно признали, что, когда поджимало время, навыки, приобретенные в прошлом, когда он участвовал в гонках в роли пилота-любителя, давали ему преимущество. Незадолго до этого Фрэнк бросил ему ключи от своего мощного седана – будто негласно приказал лететь стрелой. Лоране устроилась на пассажирском месте, Фрэнк на заднем сиденье и на каждом крутом повороте или внезапном маневре, чтобы избежать столкновения, их теперь бросала из стороны в сторону центробежная сила.

Фрэнк вспомнил, как Жиль впервые проявил свой талант, о котором тогда никто еще не знал. Они как раз доводили до конца грязное, отвратительное дело. Изуродованный, оскверненный труп несовершеннолетней проститутки, брошенный в канал Сен-Мартен, вывел их на посольство, от которого в разные стороны тянулись щупальца, вплоть до венгерской мафии. Личность того, к кому она приходила, установили, но лишить его дипломатического иммунитета решились лишь за несколько минут до того, как он поднялся на борт личного самолета в Ле-Бурже. Жиль тогда совершил настоящий подвиг, долетев в аэропорт с набережной Орфевр через врата Ла Шапель меньше, чем за тринадцать минут, в то время как обычному смертному на это понадобилось бы больше часа. В тот день он стал для них личным Хуаном Мануэлем Фанхио[17]. Он завоевал доверие коллег, хотя их внутренности никак не желали мириться то с мгновенным набором скорости, то с резким торможением, то со сменой полосы, когда они за кем-то гнались, и уж тем более с постоянными скачками силы тяжести, от которой у них под ложечкой все сжималось в тугой комок.

Лоране ответила на звонок, несколько минут задавала собеседнику вопросы, затем дала отбой.

– Мне сообщили некоторые сведения из досье Жюльет Ришар. – Она повернулась и посмотрела на Фрэнка. – До 2012 года, когда она поступила в университет Париж-Дофин на факультет коммуникации и средств массовой информации, на нее ничего нет. Незадолго до этого она обратилась с ходатайством о получении французского паспорта. У нас имеется его копия. Девушка родилась 9 июня 1991 года в в Колумбии, в Боготе. На самом деле ее зовут Джульетта.

– В Боготе? – повторил Фрэнк. – Вот оно что, так она колумбийка. Связь становится все очевиднее.

– Ты имеешь в виду маски народности тайрон, относящиеся к доколумбовой эпохе? – сказала в ответ на это Лоране.

– Совпадение слишком уж бросается в глаза.

Фрэнк подался вперед и положил ладони на плечи Жилю и Лоране.

– Будьте предельно бдительны и внимательны. Ее роль во всем этом деле нам неизвестна. Кто она? Потенциальная жертва? Свидетельница? Надо соблюдать максимальную осторожность.

Лоране и Жиль синхронно кивнули.

– Что еще? – спросил Фрэнк.

– Больше ничего, мне надо связаться с консульством, но, насколько я понимаю, у нее как минимум два гражданства.

– Нам нужна учетная карточка, которую она заполняла при поступлении в университет, там наверняка должны быть сведения о родителях.

– Да, мы пытались к ним обратиться, но сейчас уже за полночь… В общем, все не так просто.

– Это все?

– По большому счету да, водительских прав у нее нет, никаких правонарушений она не совершала.

На несколько секунд взгляд комиссара потерялся в чернильного цвета ночи, цепляясь зрачками за мелькавшие светлячки уличных фонарей. Он взял телефон, набрал номер и сказал:

– Это Фрэнк, свяжитесь с Интерполом и вашими друзьями из разведки. Мне нужны сведения о некоей Жюльет Ришар. Пришлите все, что на нее есть, в том числе информацию о том, проходит ли она по картотекам европейских коллег, и если да, то почему.

Фрэнк дал отбой.

– Кому это ты звонил с такой просьбой?

– Шеню. У армии наверняка есть льготы, позволяющие обходить закон. Так будет быстрее.

– Ловко, – ответила Лоране.

Желудок Фрэнка вжался в швыряемые из стороны в сторону внутренности. Он пока не знал, что тому виной – лихая езда Жиля или же интуиция, посылавшая ему сигнал предупреждения.

– Она совсем не похожа на латиноамериканку, – заметил Жиль.

Фрэнк ничего не ответил. Девушка обладала всеми чертами уроженки Северной Европы, но магия генетики порой преподносила и более удивительные сюрпризы.

До улицы Коленкур они домчались в рекордный срок. Если своих пассажиров Фангио, как шофер, совсем не берег, то, когда требовалось сократить расстояние, позабыв о существовании пробок, действовал в высшей степени эффективно. Они припарковались между двух мест, предназначенных для прокатных машин «Автолиб», подошли к подъезду дома 21 и стали искать в списке жильцов напротив кнопок домофона фамилию Ришар. Здание было небольшим, всего три этажа, у входа в него красовалось несколько табличек, вывешенных представителями свободных профессий.

Наконец, напротив самой нижней кнопки они увидели написанную шариковой ручкой и уже наполовину стершуюся надпись «Ришар».

Фрэнк позвонил. Прошло несколько секунд – пять, самое большее шесть.

– Кто там?

Звук искажался треском.

– Добрый вечер, это комиссар Сомерсет, уголовная полиция, прошу прощения за беспокойство в столь поздний час, но нам нужно поговорить с мадам Жюльет Ришар.

– Что?

Несмотря на весьма посредственное качество связи, удивление в голосе собеседницы нельзя было спутать ни с чем другим.

– Это полиция, мадам, откройте, пожалуйста.

Прошло еще пять-шесть секунд. Фрэнк, Жиль и Лоране обменялись взглядами и, не говоря ни слова, подумали о том, не придется ли им перейти к варианту Б и вломиться силой, но тут послышался короткий гудок, а вслед за ним металлический щелчок в тяжелой входной двери.

– Третий этаж.

– Идем.

Втиснуться в лифт все трое они не смогли. Жиль двинул наверх по лестнице, опоясывавшей забранную решеткой шахту, которая защищала металлические кабели, прикрепленные к старой деревянной кабине. Фрэнк решил войти вместе с Лоране в обветшалый лифт. Когда они поднялись на третий этаж, Жиль уже говорил с женщиной, ответившей им по домофону. Фрэнк сразу увидел, что на фотографии, рядом с Филиппом Сильвой, Виржини Дебассен, Тифен Багдатис и Калем Доу, была именно она.

– Да, я действительно Жюльен Ришар. Вы меня напугали, случилось что-то серьезное?

– Нет, мадам, – ответил Фрэнк тоном, призванным ее успокоить, – не волнуйтесь, мы пришли в связи с расследованием одного уголовного преступления. Ваша фамилия фигурирует в деле о нападении, и нам хотелось бы узнать, не располагаете ли вы на этот счет какими-либо сведениями.

– В такой час! Но это… я бы сказала… как-то страшновато.

Она куталась в бархатистый домашний халат, сложив на животе руки.

– Да, я сожалею, но полиции некогда спать. Вот, смотрите, это моя карточка.

Фрэнк вытащил бейджик, подтверждавший, что он действительно комиссар уголовной полиции. На нем присутствовала фотография владельца. Снимок сделали лет десять назад, но узнать его на нем не составляло никакого труда. Жюльет неторопливо прочла всю содержавшуюся на нем информацию и пару раз глянула, сравнивая фото с нынешним Фрэнком. Ее пробирала дрожь, то ли от холода, то ли от страха, а может, и от того, и от другого.

– Вы упомянули о нападении. Пострадал кто-то из моих знакомых?

– Да, этого человека вы знаете, но прежде, чем сообщать вам подробности, нам хотелось бы войти.

Жюльет повернулась и несколько мгновений смотрела в глубь комнаты, будто ожидая одобрения со стороны какого-то призрака. Затем опять оглядела Фрэнка, Жиля и Лоране. Ни на злобных полицейских, ни на самозванцев они не походили. Наконец она пристально посмотрела в глаза Фрэнку, который почувствовал себя так, будто его раздевают, через пару-тройку минут моргнула и отошла в сторону, впуская их в квартиру. Затем вернула комиссару бейджик. Он схватил его и вслед за Жилем с Лоране переступил порог.

– Спасибо за понимание, мы ненадолго.

Жилище было обставлено скромно, но со вкусом. Тренированный глаз сразу бы определил дешевую шведскую мебель, но выбор и сочетание предметов свидетельствовали о явном дизайнерском таланте. Жилую комнату делила на две половины стойка, перпендикулярная крохотной, открытой кухоньке, напротив которой виднелась закрытая дверь, надо полагать, в ванную. Общая площадь составляла от двадцати пяти до тридцати квадратных метров.

Квартира молодой, деятельной женщины, не располагающей лишними деньгами.

– Пить что-нибудь будете?

Жюльет по-прежнему стояла у двери, словно готовая вот-вот выпрыгнуть наружу.

– Нет, спасибо, – ответил Фрэнк, застыв посреди небольшой гостиной. – Мы постараемся не причинять вам лишних неудобств и побеспокоим лишь в меру необходимости. Вы знаете Филиппа Сильву?

– Это на него напали? – ответила она.

– Да, на него. Так знаете или нет?

– Да, – сказала она, словно пытаясь подобрать правильные слова. – Мы с ним однажды встречались.

– Когда и при каких обстоятельствах?

Жюльет махнула им рукой, приглашая сесть на небольшой диванчику журнального столика, на котором в виде украшений стояло несколько безделушек, а сама устроилась в кресле напротив – старом и выбивавшемся на фоне всего остального.

– Дайте подумать…

Она подняла взгляд на потолок, будто пытаясь отыскать на нем свои воспоминания.

– В мае, на Всемирном фестивале рекламы.

– А до этого вы его знали?

– Нет, и если уж на то пошло, то не знаю и сейчас. Мы виделись с ним только один вечер и, должно быть, обменялись всего парой фраз.

– А после этого нигде его не встречали?

– Нет.

Фрэнк говорил спокойным тоном. Жиль строчил в блокноте, а Лоране просто наблюдала, расположившись чуть в стороне, в точности как за несколько дней до этого во время допроса Сони. Жюльет расслабилась, ее руки перестали сплетаться на животе и двигались теперь в такт словам.

– А с Виржини Дебассен и Тифен Багдатис вы знакомы?

– Да, тоже однажды встречалась на том же фестивале рекламы.

– Вы не могли бы описать нам ту вечеринку?

– Да… конечно. Я присутствовала на ней в качестве помощницы Каля Доу. На церемонии открытия он произнес важную речь. Затем на пляже устроили вечеринку, пригласив на нее несколько тысяч человек. Я в жизни ничего подобного не видела. На ней месье Доу встретился с мадам Дебассен, мадам Багдатис и месье Сильвой, после чего весь остаток вечера они провели вместе.

– Вы тоже были с ними?

– Да, я тоже была с ними.

– А после вечеринки на пляже?

– Под занавес вечера месье Доу пригласил нас на арендованную компанией яхту.

– Больше ничего?

– Нет.

Жюльет отвечала спокойно, можно сказать, даже отстраненно.

– На той вечеринке вы ничего необычного не заметили?

– Заметила.

– Да?

Ее положительный ответ, ставший неожиданностью, Фрэнка удивил. Жиль перестал писать, даже Лоране, и та вздрогнула.

– Я увидела там много чего, выходящего за рамки повседневности. Поднялась по ступеням Фестивального дворца, на мне было вечернее платье, я присутствовала на пляже на празднике вместе с самыми влиятельными в мире рекламы людьми и выпила пару бокалов на яхте размером больше моей квартиры.

Фрэнк, Жиль и Лоране растерянно переглянулись. Усталость и адреналин напрочь лишили их чувства юмора.

– Я имел в виду совсем другое.

Фрэнк даже не пытался скрыть охватившее его разочарование.

– Я знаю, что вы совсем не это имели в виду, – сказала Жюльет, когда поняла, что троица фликов отнюдь не расположена к шуткам. – Нет, ничего необычного я там не заметила.

– С тех пор вы больше не виделись?

– Нет, в конце мая я уволилась из компании и перешла на другую работу. А на женщин тоже были совершены нападения?

Жюльет больше не выглядела напуганной, наоборот, даже, казалось, расслабилась. Чем активнее она жестикулировала, тем больше распахивался ее халат, из-под которого проглядывала пижама с шотландским узором.

– А почему вы ушли с должности помощницы Каля Доу? – спросила Лоране.

– Решила заняться индивидуальным проектом, – уклончиво ответила девушка и опять обратилась к Фрэнку: – Вы мне не ответили, на них тоже напали?

– Каким именно проектом? – не отступала Лоране.

Услышав, что его правая рука вмешалась в разговор, выйдя из роли нейтральной наблюдательницы, Фрэнк повернулся к ней. Жюльет, со своей стороны, подалась назад. Ей не понравилось, что комиссар не ответил ей напрямую. Она опять пристально посмотрела ему в глаза. От нее исходили неоспоримая сила и твердая решимость. Она перевела взгляд на Лоране.

– Я пишу книгу, – самым жестким, почти даже провоцирующим тоном бросила она.

– Вы бросили работу в крупной компании из желания написать книгу? – удивленно спросила Лоране. – В самом начале карьеры?

Жюльет сменила позу, уперлась локтями в колени и подалась вперед. Жиль, удивленный этим жестом, поднял от блокнота глаза.

– Я с готовностью отвечу на все ваши вопросы, – объяснила она, на этот раз медленнее проговаривая слова, – но сначала вы скажете мне, что происходит.

– Законное требование. – строго произнес Фрэнк. – Филиппа, Виржини и Тифен мы с вами обсуждаем потому, что все они в последние дни стали жертвами жестоких нападений. Очень жестоких и, по нашему мнению, совершенных одним и тем же человеком. – Каждую свою фразу он отделял небольшой паузой. – Нам хотелось бы установить, что их связывает. Мы узнали, что во время их последней встречи с ними вместе были и вы. Она произошла в Канне, в мае. Теперь вам понятно, зачем мы сюда пришли?

За все время объяснения Фрэнка Жюльет и бровью не повела, оставаясь собранной и бесстрастной, никак не реагируя и не выказывая эмоций.

– Они живы? – спросила она и, не дожидаясь ответа, встала. – Вы уверены, что не хотите что-нибудь выпить? Я приготовлю себе травяной чай.

Фрэнк отрицательно мотнул головой и повернулся к своим помощникам, призывая и их, в свою очередь, ответить. Жиль тоже отказался, а Лоране наконец попросила кофе. Жюльет зашла за стойку и взялась готовить два напитка.

– Да, они не умрут, но серьезные последствия этих преступлений останутся с ними на всю жизнь.

– Какой ужас, – машинально ответила она.

– Как по-вашему, за что на них могли до такой степени разозлиться?

– За что? – переспросила она и подняла брови, образовавшие идеальный полумесяц. – Даже не догадываюсь. Вот печаль… Я им сочувствую… им и их семьям.

– Мадам Ришар, почему вы ушли с работы? – спросила Лоране.

– К счастью, я живу в мире, где можно следовать за своей мечтой, – ответила Жюльет, улыбнулась открытой, раскованной, почти меланхоличной улыбкой и подняла глаза. – Мне не хотелось упускать эту возможность.

– Значит, не из-за Каля Доу?

– Нет… Точнее… И да, и нет. – ответила она, опустила голову и стала дальше готовить напитки, – Месье Доу прекрасный профессионал, пользующийся в своей сфере огромным уважением и известностью. Учиться бок о бок с ним – невероятное везение. Работать с Калем Доу это трамплин и возможность внести в резюме наивыгоднейший пункт, это начало карьеры, в потенциале способной достичь значительных высот. С другой стороны, он человек очень требовательный и… – Она на миг запнулась, но тут же продолжила: – И грубый в отношениях с другими. Благодаря ему я поняла, что создана совсем для другого.

Она отпила свой чай и опять перехватила обращенный на нее взгляд Фрэнка.

– Вы, вероятно, ужасно разочаровались? – спросил он.

Жюльет схватила две чашки, одну поставила перед Лоране, а другую на край журнального столика у старого, облупленного клубного кресла. Над ними белыми струйками поднимался конденсат водяного пара.

– Разочаровалась? Да нет, скорее испытала в душе печаль.

На этом слове Жюльет немного задержалась, будто желая подчеркнуть его или переварить.

– Сначала мне пришлось преодолевать тоску, связанную с этой неудачей, потом, перед лицом такой несправедливости, меня охватил гнев. Наконец, я смирилась и поняла, что у меня другие надежды и чаяния, которые я на сегодняшний день и реализую.

Фрэнка ее искренние слова поразили. Эта молодая женщина не скрывала своих чувств за пеленой привычных уловок. Она приняла для себя и поражение, и перемены, хотя общество ненавидело и то, и другое.

– Откуда вы, мадам Ришар? – поинтересовался Фрэнк.

– Вы хотите узнать, где я родилась?

– Да.

– Я наполовину француженка, наполовину колумбийка. Родилась в Боготе, мама была из Франции, отец из Колумбии. Там же провела детство. В Париж приехала в 2012 году, чтобы закончить образование.

– Ваша семья осталась в Колумбии?

– Мама и сейчас там живет, а отец несколько лет назад умер. Еще у меня есть большая французская семья в окрестностях Лилля, но мы редко встречаемся.

– Братья или сестры у вас есть?

– Нет, я единственная дочь.

Она сделала большой глоток чая, над которым поднимался пар. Фрэнк воспользовался этой парой секунд, чтобы взять паузу. Оглядевшись вокруг, он увидел на двери в ванную одежду, которая, вероятно, была не ней днем: темные джинсы, белая футболка, свитер в бело-синюю полоску – обычный, универсальный наряд. Кроме того, комиссар обратил внимание на стопку газет на стойке, настольную лампу с ярко-зеленым абажуром, рюкзак в каких-то пятнах, застывший в режиме ожидания «МакБук» и пару кроссовок.

– С Калем Доу сейчас контакты поддерживаете?

– Нет, больше я с ним не виделась.

– Что вы о нем думаете?

– Что я думаю о месье Доу? – переспросила Жюльет, взвешивая слова. – Если честно, то у меня не было времени его хорошенько узнать. Мне кажется, он блестящий руководитель, но в общественном плане человек мелкий и ничтожный.

– Мелкий и ничтожный? – удивленно переспросил Фрэнк.

– Я работала всего лишь его помощницей и практически ничего для него не представляла. Соглашаясь быть пустым местом, вы либо идете до конца, либо увольняетесь… Я предпочла уйти.

– Он человек жестокий?

– Вы считаете, что эти нападения совершил он, и хотите услышать от меня, что вы на верном пути? – резко ответила она.

Фрэнк улыбнулся. У него были на исходе силы. Да, причиной тому, конечно же, служила усталость, но не только. Допрос требовал больше сосредоточенности, чем все остальное. Для него требовалось определить цель, выработать мысленно тактику ее достижения, проанализировать реакции собеседника, включить их в первоначальный план и, в зависимости от них, подправить подход. Такая интеллектуальная гимнастика отнимала у него массу энергии. На разговор с сидевшей напротив него молодой женщиной – сообразительной и умной – он тратил последние резервы. Фрэнк расслабился и от всей души улыбнулся.

– Ну так как, мы на верном пути? – с видом заговорщика произнес он.

– Хмм… Трудно сказать.

Она сделала вид, что задумалась, опять пытаясь увидеть на потолке божье вдохновение.

– Он, конечно же, тип малосимпатичный, жестокий, может, даже садист. Но разве это превращает его автоматически в потенциального злодея? Если бы у меня, комиссар, был ответ на этот вопрос, я стала бы инспектором полиции.

На этот раз Фрэнк позволил себе искренне расхохотаться. Ему еще много о чем хотелось ее расспросить, но цель теперь выглядела далеко не такой определенной.

– У меня к вам еще один вопрос, – продолжил он, вновь посерьезнев. – Во время вечеринки вы не заметили ничего такого, что могло бы намекнуть на того, кто совершил эти преступления? Если нет, то, может, до нее или после?

– Нет, комиссар, мне больше не известно ничего. Это, может быть, он, но может, и нет. Каль Доу больше не является составной частью моей жизни, меня это теперь не касается.

Фрэнк выхватил из внутреннего кармана смартфон, прокрутил проходившие по делу фотографии, которые он решил себе оставить, и остановился на снимке маски тайрона, обнаруженной на Филиппе. На фото не было ничего, способного подсказать, что ее использовали для пыток, о ее происхождении оно тоже ничего не говорило.

– Мадам Ришар, вы знаете, что это? – спросил он, подавшись вперед и протянув ей телефон.

Жюльет взяла аппарат и внимательно вгляделась в фотографию.

– Это маска. Похожа на те, которыми в древности пользовались некоторые цивилизации у меня на родине.

– Вы ее уже видели?

– В каком смысле? – произнесла она, подняв голову. – Вы имеете в виду конкретно эту маску?

– Да, вы ее уже видели?

Она опять взглянула на экран, немного подождала и положила телефон обратно на стол перед Фрэнком.

– Именно эту нет. Но когда жила в Колумбии, видела тысячи других, очень похожих на нее.

– Она может оказаться копией маски цивилизации тайрона… как по-вашему, такое может быть?

– Ну, раз вы говорите, то… По правде говоря, это не моя стихия. Должна признаться, что в юности я рассеянно слушала уроки доколумбовой истории.

К усталости добавилось огорчение. Интуиция Фрэнка заходилась криком, утверждая, что он упускает что-то очень важное. Очертания предметов в глазах расплывались. Он встал, давая понять, что разговор окончен.

– Спасибо, что согласились нас принять. Мы больше не будем злоупотреблять вашим временем.

– Всегда пожалуйста, комиссар.

Она поднялась, встала вровень с ним и пожала ему руку.

– Если у нас появятся новые вопросы, я с вами свяжусь, – сказал он и протянул визитную карточку, которую вытащил из кармана куртки. – А если вы сами вдруг что-то вспомните, тоже обращайтесь без малейших колебаний.

– Разумеется, можете на меня положиться.

Уже на пороге Фрэнк остановился и сказал:

– И последнее. Вы знаете Эльгу Салюстри?

Этот вопрос, вероятно не связанный со всеми другими, Жюльет удивил.

– Да, знаю, а почему вы меня об этом спрашиваете? – нерешительно ответила она. – С ней тоже что-то стряслось?

– Нет-нет, успокойтесь, она просто помогает нам в этом расследовании. Ей показалось, что вы с ней где-то встречались.

– Она вам помогает? Как это?

– Да, она делает все, чтобы мы могли лучше понять ваш мир. В вашем случае – мир бывший. Как вы с ней познакомились?

– Так я как раз через нее получила работу у Каля.

– Что-что? – изумленно спросил Фрэнк.

– Да. Как-то раз я оказалась на конференции и послушала ее выступление. Ее речь и та легкость, с которой она ее произносила, произвели на меня впечатление. Тогда я связалась с ней в социальной сети профессиональных контактов и попросила помочь найти мне первую работу. Она прислала мне весьма милый ответ, а уже через несколько дней со мной связался человек из команды Каля. Я так понимаю, что она переслала им мое резюме.

– Невероятно, как все-таки тесен мир, – произнес Фрэнк, пораженный до глубины души ответом Жюльет.

Когда они ушли, Фрэнк и Лоране вошли в рычащий лифт.

– Думаешь, это совпадение? – спросила она. – Я имею в виду Эльгу.

– Не знаю, – задумчиво ответил он.

– Но согласись – это странно.

– Соглашусь.

Вдруг Фрэнку бросился в глаза один очевидный факт. Он схватил Лоране за руку и сжал. Усталость как рукой сняло – по телу финальной волной разлетелись остатки адреналина.

– Что с тобой?

– Мне нужны две машины наблюдения! Одна пусть следит за Жюльет Ришар, вторая – дежурит у ее дома, – сказал Фрэнк.

– Когда?

– Сейчас. Сию же минуту.

– Хорошо. Может, объяснишь мне?

– Здесь есть какая-то связь, – ответил Фрэнк, мысли которого теперь неслись вперед галопом. – Где-то концы с концами не сходятся. Да, есть совпадения касательно масок, Каля, фотографий, Эльги, но это не главное. Девушка очень опытна и умна. Ей объяснили, что преступник совершил нападения на членов группы, в которую входила и она, но мы ни разу не услышали от нее вопроса о том, угрожает ли ей самой опасность. Нашей женщине полагается бояться, испытывать жуткий страх, но не тут-то было. Ей это даже в голову не пришло. С ней что-то не чисто.

Глава 31

Эльга остановилась перед витриной «Кафе, которое с тобой говорит» и заглянула внутрь. Ей не хотелось заходить в ресторан, дабы потом понять, что ей туда совсем не надо. Он сидел, сгорбившись над чашкой кофе, рядом лежал номер «Либерасьон». Дверь она открыла в тот самый момент, когда на мостовые, пением осенних сумерек, обрушился дождь. Часы показывали без малого пять.

Не успел он ее увидеть, как она положила ему на плечо руку. Он повернулся.

– Что вы здесь делаете?

– Пришла составить вам компанию.

– Откуда вы узнали, где я?

– Поднялась в ваш офис, повстречалась с Лоране, которая и сказала мне, что вы, скорее всего, здесь. Я пришла повидать Ариану. Она до сих пор работает над фотографиями из Канна, стараясь реконструировать события.

– Вы… – обессиленно попытался ответить Фрэнк.

– Да… Я знаю… Да и потом, мне хотелось рассказать вам, почему Жюльет показалась мне знакомой.

– Я уже в курсе.

– Откуда?

– Жюльет сама рассказала нам, как вы познакомились.

– Я отыскала нашу переписку. Не помню, чтобы мы виделись на какой-нибудь конференции с моим участием, но я действительно переслала Соне ее резюме. Не более того. Мне даже в голову не могло прийти, что она окажется втянута во всю эту историю.

– Не думаю, что это имеет значение, – произнес Фрэнк, не сводя глаз с дома напротив.

Эльга повесила свой черный плащ на спинку стула напротив Фрэнка, а сумку с хромбуком поставила на пол. Затем подозвала рукой официанта и заказала «Перье» с долькой лимона.

– Значит, она живет здесь?

Фрэнк согласно кивнул. Из-за согбенной позы, недосыпа и серого цвета изможденного лица его харизма шестидесятилетнего мужчины частью потускнела. Эльга удивилась, подумав, что во время их первой встречи дней десять назад он выглядел совсем иначе.

– Вы очень устали.

– Немудрено.

– К тому же вас, похоже, что-то гнетет.

Фрэнк поднял на Эльгу глаза. На ней были черные джинсы, из-под пуловера выглядывала белая блузка, а небольшой, черный стол не мог до конца скрыть красные кроссовки из тех, которые можно увидеть в репортажах о публике из стартапов и всех этих новых, высокотехнологичных компаний. Она очень их напоминала, хотя и была совсем другая.

Комиссар не смог сдержать в своем взгляде холодность.

– Гнетет? Ну уж нет. Я, скорее, в замешательстве. Но самое главное – в ярости.

– Я даже представить не могла вас в замешательстве или ярости.

Он схватил с блюдца чайную ложечку и стал размешивать сахар, который перед этим высыпал в кофе.

– Вы живете в странной вселенной.

– Она у нас одна и та же, – с улыбкой ответила Эльга.

– Нет, ваша совсем другая.

– И какая же?

– Та, которую вы называете «новым миром»: цифровизация, «Гугл», технологии, «Фейсбук», массивы данных – весь этот жаргон начинает меня бесить.

– Вас бесит жаргон? Давайте я тогда подарю вам словарь, – предложила Эльга и тихо засмеялась, видя его раздражение. – Ох, Фрэнк, если вы в довершение всего еще и потеряете чувство юмора…

– Должен признать, что мне не до смеха. Вы хоть понимаете, с какими гнусными людьми мы имели дело в последние дни?

– Понимаю, и что? Разве это не то же самое, с чем вы постоянно сталкиваетесь?

– Это намного хуже.

– Вы говорите так, потому что они самодовольны и грубы. Хотя, в принципе, разницы никакой…

– Я всю свою жизнь наблюдаю за человеческим ничтожеством и его последствиями. В моем мире есть причины, истоки, разбитые жизни и судьбы, принесенные в жертву другим. Вы же живете в гладких, стерильных, автаркических пузырях, где бал правит исключительно мания величия. Это чудовищно.

Он взял кофе, залпом его выпил, сделав пару приличных глотков, и поставил чашку обратно на стол, звякнув фарфором.

– Вы закончили? – с сарказмом в голосе спросила Эльга. – По своей сути вы холерик – внешне демонстрируете спокойствие, но чуть что, сразу же начинаете негодовать.

– А вот вы слишком умны, дабы не понимать, что я хочу сказать, – ответил Фрэнк и театрально вздохнул, с шумом выпустив из себя воздух. – Но я с вами согласен, мы еще повозмущаемся по поводу нынешнего мира, когда нам больше нечего будет делать.

У него изменилось лицо. Расслабилось. Явственнее обозначился живот, а мозг вновь вошел к контакт с окружением и, казалось, обнаружил перед собой Эльгу. Во второй раз.

– Но почему вы здесь?

– Я вам уже говорила, что хочу рассказать, как с ней познакомилась.

– Мне это уже и так известно.

– Но я-то этого не знала. Да и потом… скажем так – меня забрало любопытство. К тому же мне захотелось вас поддержать.

– Почему вы здесь? – Фрэнк перешел на более суровый тон.

– Решила узнать.

– Что именно?

– Вы собираетесь его схватить? Как думаете, он придет?

– А вы настойчивы.

– Думаю, да… или упряма, все зависит от точки зрения.

– Вы мне очень нравитесь, – сказал Фрэнк, словно доверяя ей секрет, – у меня еще не было случая вас поблагодарить, но вы нам очень помогли. Я хочу сказать, помогли по-настоящему. Спасибо вам.

Принимать комплименты Эльга не умела, и, когда происходило что-то подобное, ее щеки в обязательном порядке требовали дополнительного прилива крови. Фрэнк сейчас выступал с патерналистских позиций – ей хотелось бы, чтобы таким же образом вел себя ее собственный отец.

– Ну так как, вы собираетесь его ловить? – спросила она.

– А ловить-то и некого. У нас одни подозрения, подкрепленные догадками.

– Но с тем, что произошло тем вечером в Канне, обязательно должна быть какая-то связь.

– А откуда нам знать, что произошло в Канне? Все свидетели либо не могут, либо не хотят говорить, в общем, молчат.

– И что теперь? Будем ждать, пока он не возьмется за нее?

– Да, моя работа в том и заключается, чтобы рисковать, – ответил он и поднял на нее потемневший от усталости взгляд.

– Но ожидание может оказаться и напрасным?

– Да, может…

Он хотел было добавить что-то еще, но потом передумал и вновь уткнулся в газету.

Эльга несколько мгновений смотрела на него. Он вдруг стал выглядеть на свои годы, может, даже старше. Усталость помечала его печатью хрупкости, незаметной в обычные дни. Во время их первой встречи у нее возникло чувство, что он может расследовать любое преступление и поймать даже самого злокозненного злодея. Теперь же перед ней сидел человек с седой щетиной, мятым воротником рубашки и торчавшими в разные стороны волосами. В сердце Эльги поселилась глубокая симпатия к нему.

– А я могу с вами подождать? – тихо спросила она.

Он опустил газету и внимательно ее оглядел – будто незнакомку, выросшую на пороге его берлоги. Она с самого начала расследования находилась рядом, будто член его команды. В действительности только из-за него. Сначала удостоверяясь, что он в высшей степени профессионально ведет следствие, потом помогая отыскать убедительные следы. Была удивительна, даже очаровательна, хотя порой и раздражала. У комиссара никогда не было детей, он не знал чувства отцовства. Устанавливал прочные связи с молодыми женщинами, приходившими работать к нему в команду, но никогда не мог предположить чего-то подобного, пусть даже отдаленно. Отцовство представлялось ему чем-то вроде невероятной алхимии между поиском сходства и созданием различий. Эльга походила на него, но была другой. Такая вполне могла бы быть его дочерью.

– Можете. Но недолго…

За несколько минут – если не секунд – опустилась ночь. На Монмартре озарились витрины, стилизованные под XIX век. На мостовых улицы Турлак от той эпохи больше не осталось ничего, но они позволяли мысленно перенестись в старый Париж, как замок принцессы Диснейленда переносит нас в сказку. От дождя их поверхность покрылась бесформенными отражениями. На круглых булыжниках искрился искусственный свет. Прохожие ускоряли шаг. От радиаторов исходило убаюкивающее тепло.

Эльга погрузилась в работу и стала отвечать на электронные письма. На это занятие ей приходилось тратить половину своего времени, давая ответы на вопросы по большей части бесполезные, а то и идиотские. Затем она проверила качество работы, которую делала ее команда. После чего, наконец, отчиталась перед начальством, перед корпорацией, перед европейским филиалом, перед коллегами, перед коммерческим отделом, департаментами готовых продуктов, взаимодействия с партнерами, мобильных решений, программистами, кадрами… По сути, отчитываться ей приходилось перед всеми и во всем. Отчуждение путем постоянного обмена информацией. У каждого имелась своя собственная красная черта. У нее не было связи ни с Белым домом, ни с Кремлем, лишь со всеми этими организациями и людьми, с которыми она общалась по любому поводу, не имея права этот контакт разорвать. Что бы ни случилось.

У Фрэнка зазвонил телефон. Эльга вынырнула из состояния оцепенения и тут же перестала строчить свои донесения.

– Когда? Не своди с него глаз, если же он куда-то свернет, тут же дай мне знать… Он один? Главное – там особо не маячь, чтобы его не спугнуть.

Фрэнк дал отбой и тут же набрал другой номер.

– Он выехал, всем приготовиться. Высылай бригаду быстрого реагирования… Да, десять минут будет в самый раз, скажешь им припарковаться на перекрестке с улицей Лепик…

Он опять дал отбой и набрал еще один номер.

– Ковак объявил боевую готовность… Пятнадцать минут… Всем приготовиться. Самое главное, чтобы он вас не засек.

Комиссар в третий раз дал отбой.

– Это Доу?

– Да, вполне возможно, что он едет сюда.

Глава 32

Фрэнка охватило возбуждение, инстинкт охотника подсказывал, что ему представился шанс. За Калем Доу установили всестороннее наблюдение. Несколько дней он ездил только из дома на работу и обратно. Теперь же Ковак, инспектор, отвечающий за слежку, предупредил его о подозрительных перемещениях объекта, направившегося в Восемнадцатый округ в сторону Монмартра и квартиры Жюльет. Совпадением это быть не могло. Фрэнк встал, вышел на тротуар перед кафе и огляделся по сторонам. Недалеко от дома 21 по улице Коленкур среди припаркованных машин прятались грузовичок и легковой полицейский автомобиль без опознавательных знаков – абсолютно неприметные. С металлических кузовов стекала вода. Он возвратился в кафе, попытался стряхнуть с себя капли дождя и опять устроился напротив Эльги, настороженный и собранный, как никогда.

– Жюльет дома? – спросила Эльга.

– Да. Она весь день никуда не выходила.

– Вы в этом уверены?

– За входом в дом неустанно наблюдают четыре пары глаз. Так что да, я в этом уверен.

Эльга увидела на шее Фрэнка, на сонной артерии, небольшой бугорок, двигавшийся в ритме биения его сердца. Раньше она его не замечала. Интересно, от чего он появлялся и исчезал? От возбуждения? От стресса? Он задавал темп. Восьмыми и шестнадцатыми нотами.

– Она в курсе?

– Чего?

– Всего этого. Что он едет сюда, а вы его караулите?

– Нет.

Этим лаконичным ответом Фрэнк выразил всю свою волю, весь авторитет, исключая тем самым любые дебаты. Сказать ему что-то наперекор Эльга не рискнула.

Носясь между зданиями, стонал ветер, еще сильнее поливая дождем редких заблудших прохожих, остававшихся на улице. По мере того как часы отсчитывали минуты, гомон салонных алкоголиков, расположившихся за столами и стойкой, постепенно стихал. Фрэнк без конца получал текстовые сообщения. Его телефон вибрировал, как отбивающий время маятник. Он отвечал – всегда одним-двумя словами.

Эльга затаила дыхание, боясь не то что двинуть рукой или ногой, но даже повернуть голову. Ей не хотелось отвлекать Фрэнка, чтобы он ничего не упустил или, еще хуже, не осознал, что ей совсем не полагалось здесь быть. Потом приехал объект. Комиссар подошел к окну, желая лично в этом убедиться. У него опять зажужжал телефон. Он машинально ответил, не сводя глаз с мужчины, который только что повернул на углу улицы Турлак на Коленкур. На нем было длинное, черное пальто, по плотной ткани стекали струи воды. Чтобы не подставлять лицо хлестким порывам ветра, он склонил голову.

Затем быстрым шагом подошел к дому 21. Фрэнк по-прежнему настукивал по телефону сообщения. Объект смерил взглядом дом, от подвала до крыши. Он смотрел на него взглядом, которым мужчины в душе оценивают женскую фигуру, ее изгибы, точеные икры, высокую грудь и прическу. Затем, мысленно составив опись всех этих элементов, толкнул дверь и скрылся в полумраке. За ним затворилась створка. Фрэнк в ту же секунду схватил телефон и набрал номер:

– Он на месте, двигайте за ним.

Затем дал отбой и набрал другой:

– Начинаем операцию, связь по первому каналу. Кроме бригады быстрого реагирования всем соблюдать тишину.

Фрэнк спрятал телефон и вытащил из плаща черную коробочку с подсоединенными к ней проводными наушниками и сунул один из них в правое ухо. Эльга вспомнила, что примерно такую же гарнитуру видела когда-то давно у телохранителей отца.

Мимо витрины «Кафе, которое с тобой говорит» к двери, за которой только что скрылся Каль Доу, бросился отряд из пяти человек. На них были бронежилеты, в руках помповые ружья, у каждого в ухе виднелся наушник. Они обладали телосложением фликов, привыкших действовать в полевых условиях и вступающих в игру, когда требуются порох и кулаки. Фрэнк на их фоне выглядел самое большее писарем. Бойцы заняли позиции по обе стороны от входа, трое слева, трое справа, и замерли в ожидании. Из припаркованного неподалеку грузовичка выскочил сгорбленный человечек, явно не их внешности и без всякого бронежилета, и рысцой побежал к ним. У него на плече была небольшая сумка. Он встал коленом на землю. Эльга отводила от него взгляд, только чтобы бросить взгляд на небольшой бугорок на сонной артерии Фрэнка, пульсировавший все чаще и чаще. Человечек вытащил из сумки какой-то металлический предмет и сунул его в замочную скважину. Прошло секунд десять. Свистел ветер, водосточные желоба заливал дождь. Напряжение, охватившее отряд быстрого реагирования, чувствовалось даже в «Кафе, которое с тобой говорит». Один из завсегдатаев обратил внимание на необычное зрелище на другой стороне улицы и показал собратьям на странного человечка, царапавшегося в дверь, по бокам которого выстроились американские регбисты.

Дверь открылась, взломщик, промокший до нитки, тут же отпрыгнул в сторону, и отряд быстрого реагирования, в свою очередь, тоже скрылся в полутьме.

Эльга проследила за взглядом Фрэнка, который не сводил его с третьего, последнего этажа. Там виднелось три окна, в одном горел свет. В нем не мелькали тени, не было никаких признаков движения. Под таким углом Эльга могла видеть через окно только потолок квартиры. Когда невысокий человечишко открыл входную дверь, ожидание, казалось, затянулось еще больше. Фрэнк направился к выходу из кафе. Его примеру последовала и Эльга – как можно незаметнее и тише, чтобы не привлекать к себе внимания.

Комиссар приложил к наушнику руку, явно слушая чей-то доклад. Эльга за его спиной слышала лишь негромкое потрескивание, изредка перемежаемое разборчивыми словами. Наконец, Фрэнк отдал отряду приказ подняться наверх, ворваться в квартиру Жюльет и арестовать Каля.

– Вперед! – бросил он.

В это же мгновение на пороге «Кафе, которое с тобой говорит» вырос мужчина в военной форме, посмотрел на Фрэнка и спросил:

– Вы комиссар Сомерсет?

– У меня в разгаре операция, – сухо ответил тот.

– Мне поручили передать вам вот это.

Офицер протянул ему конверт формата А4 из желтой крафт-бумаги. Стараясь не отвлекаться, Фрэнк внимательно следил за фасадом здания, где бригада быстрого реагирования преодолевала этажи, чтобы подняться на самый верх. Под напором железной настойчивости стоявшего перед ним человека Фрэнк схватил бумагу, немного намокшую на улице от дождя, который уже превратился в потоп.

– Что это?

– Это из канцелярии генерала Куро, от некоего Шеню. Он просил сразу по получении конверта позвонить ему. Сказал, что это чрезвычайно важно.

Комиссар бросил взгляд на конверт, перевернул его и увидел на нем надпись во всю ширину, начертанную черным маркером: «Позвоните мне, это очень срочно!!!»

«Прошли площадку первого этажа», – услышал в этот момент Фрэнк в наушнике. Опять сосредоточив внимание на текущей операции, он надорвал конверт и вытащил из него бумаги. Затем на несколько мгновений оторвался от наблюдения и пробежал взглядом по диагонали пару страниц. Тут же узнал акт вскрытия трупа. Хотя тот был написан по-итальянски, комиссар все же понял, что в нем говорится о трупе молодой женщины, обнаруженном в море недалеко от Сан-Ремо. На фотографиях он выглядел ужасно раздутым. Одну половину лица объели рыбы, в другой больше не осталось ничего человеческого. «Это что еще за херня? – подумал Фрэнк. – Какого черта он прислал мне это именно сейчас».

«Прошли площадку второго этажа», – прогрохотало в наушнике.

Комиссар достал телефон и набрал номер Янна.

– Это Фрэнк, у меня в самом разгаре операция, мы сейчас арестуем Доу. Что это за досье вы мне прислали?

– Из Интерпола, от итальянской полиции. У нас большие проблемы, нас обвели вокруг пальца.

– Как это? Что вы мне такое говорите?

– Жюльет мертва.

– Что? Но этого не может быть, я вчера с ней говорил.

– Жюльет умерла полгода назад, вы держите в руках акт о ее вскрытии.

Фрэнк еще раз посмотрел на содержавшиеся в досье фотографии. Идентифицировать труп не представлялось возможным. Он превратился в груду белесой плоти, не расползавшуюся только благодаря нескольким костям и сухожилиям.

– Что за сказки вы мне здесь рассказываете! – заорал Фрэнк. – Я сам видел ее меньше суток назад, и с тех пор она не выходила из своей квартиры!

«Прошли площадку третьего этажа, вышли на позицию, к задержанию готовы». Фрэнк поднял глаза на квартиру Жюльет. Счет теперь шел на секунды, а то и меньше.

– Это не она, – ответил аналитик. – В июле в сети рыбацкого судна попал труп молодой женщины, умершей за несколько недель до этого. Итальянская полиция провела вскрытие и попыталась ее идентифицировать, но безрезультатно. Отпечатков ее пальцев в базах не оказалось. В конечном итоге они отправили эту информацию в Интерпол. Досье лежало мертвым грузом до тех пор, пока вы вчера не попросили меня поинтересоваться у них насчет Жюльет Ришар. Я передал им биометрические данные ее французского паспорта, с помощью которых они вышли на запрос итальянцев. Жюльет Ришар и есть незнакомка, выловленная рыбаками несколько месяцев назад. Сомнений, Фрэнк, быть не может – снятые итальянцами отпечатки ее пальцев соответствуют данным биометрического паспорта. Судмедэксперты, проводившие вскрытие, пришли к выводу, что она умерла в результате сильного удара по голове.

«Никакой реакции, входим внутрь».

В двух окошках на третьем этаже внезапно загорелся свет. На безупречно белом потолке иллюстрацией вторжения в квартиру замелькали китайские тени. Хаотично набегая друг на друга, вскоре они заполнили собой уже все пространство.

– Подождите, я вам перезвоню, – сказал Фрэнк, дал отбой и прижал другой рукой к уху наушник.

Он, конечно же, услышал объяснение военного аналитика, но этот фрагмент пазла совершенно не вязался со всем остальным, а его мозг был занят тем, что следил за операцией, будто за старой радиопостановкой.

– Но это невозможно! – закричал он в ответ на доклад отряда быстрого реагирования. – А я вам говорю, что это невозможно! – еще раз повторил он, толкнул перед собой дверь кафе и бегом бросился к входу в дом, в спешке уронив акт вскрытия.

Эльга, по-прежнему отстававшая от него на пару шагов, наблюдала за этой сценой, ничего не понимая. Когда Фрэнк, в свою очередь, исчез в черном проеме входа в дом 21 по улице Коленкур, она собрала страницы, плававшие посреди лужи на мокром тротуаре. Будучи на четверть итальянкой, точнее римлянкой, как любил уточнять ее дедушка Элио, она перевела несколько понятных ей фраз и испытала в душе ужас.

Несколько минут спустя на другой стороне улицы вновь появились комиссар и отряд быстрого реагирования. Эльга подошла к ним. Бойцы образовали периметр безопасности, не подпуская никого к месту происшествия. Несмолкаемый шелест капель дождя, лупивших по мостовой, прорезал вой сирен. Фрэнк стал отдавать приказы, каждый раз тыча пальцем во все четыре стороны света. Заревели полицейские машины. Первая встала поперек улицы Турлак и напрочь перекрыла движение. Не успела Эльга подойти ближе к Фрэнку, как он сам направился к ней. Их одежда насквозь промокла от ливня, расправлявшегося с их кожей и вскоре обещавшего добраться до костей.

– Нет-нет, вам сюда нельзя, возвращайтесь в кафе.

– Но что случилось?

– Ничего!

– Как это «ничего»?

– Там никого не оказалось. Ни в квартире, ни во всем здании. Они исчезли. Испарились! Оба!

– А это! Что это такое? – спросила Эльга, протягивая акт вскрытия.

С намокших страниц длинными черными бороздами стекала краска.

На лице Фрэнка промелькнул проблеск отчаяния и гнева. Эльга никогда еще его таким не видела.

– Это доказательство того, что мы с самого начала пошли по ложному пути.

Часть третья

Глава 33

Перехожу к последним страницам. Ты позволил мне сохранить узы. Сколько я себя помню, ты всегда был рядом. И никогда со мной не расставался. Благодаря этому я сегодня могу заполнить твои последние страницы, мой преданный, верный друг.

Сегодня мне надо сказать тебе невероятную вещь. Самую невероятную, какую мне только приходилось пережить, а потом тебе доверить. Только ты можешь понять, насколько это важно. Вот мы, наконец, и прибыли. Я, а вместе со мной и ты. Даже не сомневаюсь, что папа видит нас с того света. Впервые за все время у меня по щеке скатилась слеза, горячая и влажная. Она оставила на моей щеке бороздку. Я чувствую, как она меня щекочет, пытаюсь погладить ее и сохранить как можно дольше. Она нежная и согревает мне лицо. Меня преследуют неведомые доселе ощущения – зуд в животе, легкое жжение в уголках глаз, у меня дрожат губы, и все больше сбивается дыхание. Не думаю, что это серьезно. Но знаю, как назвать то, что со мной происходит. Видимо, именно к этому и стремился папа. Он был бы счастлив сейчас меня видеть.

Ты, вероятно, спрашиваешь, что к этому привело? Признаюсь, мне тоже очень хотелось бы это знать. В голове роятся разные мысли, и мне трудно их рассортировать. Думаю, что частью это досталось мне в наследство от мамы. Вот сейчас я стою прямо перед ней. Она прекрасна, но мы с ней в разлуке. Ее взгляд постоянно теряется за широкими, застекленными до пола, дверьми. Она может не двигаться долгими часами, а то и днями. Ухаживающая за ней медсестра сказала, что это у нее от кровоизлияния в мозг. Такое состояние называется кататоническим. Но что у нее с головой, я не знаю. Доктор лишь привел мне совершенно непонятное объяснение. Что-то вызвало эмоциональное потрясение, в результате которого организм выбросил в кровь огромную дозу катехоламинов. Поскольку она и без того была слабой, это привело к кровоизлиянию. Свою попытку мне все растолковать он закончил такой фразой: «Не забывайте, мы всего лишь люди». Сегодня я понимаю, что он хотел этим сказать.

Мама рядом, но ее здесь нет. Она смотрит сквозь меня. Я не знаю, где блуждает ее дух. Выхода нет, ее внимание приходится привлекать самостоятельно. Думаю, она знает, что я рядом. Приходя или уходя, я каждый раз запечатлеваю у нее на лбу нежный поцелуй. Мои губы на несколько долгих секунд прижимаются к ее коже. Именно в такие мгновения я чувствую, что она меня узнает.

Знаешь, глядя на нее, как вот сейчас, я тоже пытаюсь увидеть ее насквозь. Похоже, у меня это не получается. Может, потому, что это означает заглянуть в глубь себя. Я не хочу быть на мамином месте. Для меня это невозможно. Она символизирует собой все, что есть хорошего в мире, в то время как я – воплощение всего противоположного. Она красива и ранима, когда обессиленно сидит на этом стуле. Легкий бриз слегка колышет прядки ее белоснежных волос. Солнце согревает и проявляет о ней свою заботу. Думаю, ей уже недолго осталось страдать.

Глава 34

Пять недель спустя

Париж облачился в мантию Деда Мороза. Он поступал так каждый год, всегда с долей элегантности и неизменно с постыдной жаждой наживы. Эйфелева башня, Елисейские Поля, бульвар Осман, Гран-Пале и Тюильри соревновались друг с другом в пламенеющей пышности иллюминации, разгоняя ночной мрак и превращая на своем фоне Лас-Вегас в захудалую деревенскую ярмарку. Столица моды и культуры умела предстать перед всеми в самом прекрасном и желанном виде.

Средства массовой информации ежегодной икотой расцветали статьями о бедственном положении французов, будто стараясь отменить этот семейный праздник, превратившийся в торжество обжорства и неумеренного потребления. Все вызывало отвращение: больная печень перекормленных гусей, вредные вещества в искусственно выращенном лососе, патогенные добавки в шоколад и изобилующие в мясе гормоны. Становясь все богаче, этот чудесный коктейль способствовал упадку нашей эпохи, словно дополнительная стена между богатыми, способными питаться совсем иначе, и бедными, вынужденными травиться последними маркетинговыми находками индустрии питания.

Эльга вышла из «Галери лафайет гурме». Перед этим она задержалась перед каждым прилавком набрать фирменных блюд разных стран, а потом устроить рождественский ужин из целого набора европейских закусок. Затем сложила пакеты в багажник своего внедорожника и поехала в больницу Святой Анны на встречу с Соней. Для подруги наступил первый день новой жизни. Сегодня выписывали Филиппа.

В последние несколько недель Эльга проводила с ней много времени, помогая все организовать. Справившись с отчаянием, а потом и со злостью, Соня пыталась найти в себе силы и стать женщиной, которой очень рано пришлось остаться совсем одной и создать в семье окружение, соответствующее новой реальности. Она делала это для себя, для Филиппа, для детей, а еще потому, что не привыкла сдаваться. Соня умела только подниматься на ноги и идти дальше. Перво-наперво она решила переехать. По ее собственному выражению, ей требовалось начать все с нуля. Она хотела бежать из Парижа и укрыться в провинции. Дом не только больше подходил новому Филиппу, в нем они смогли бы обрести недостижимый иначе покой. Эльга ездила вместе с ней смотреть предложения, ей же было поручено найти агента недвижимости, чтобы продать их нынешнюю квартиру.

Расположенный на опушке леса дом – просторный, светлый, с бассейном и большим садом – заодно представлял отправную точку ко всему остальному. Эльга с облегчением видела, что вся эта метаморфоза подруге удалась. Та себя не обманывала. Рана по-прежнему зияла и могла вообще не затянуться никогда, но это был не повод забиться в нору и застыть там в бесконечном ожидании.

Сегодня наступил второй жизненно важный этап. Ей предстояло впервые остаться наедине с новым мужем. Это ее пугало. Подруги обсуждали этот вопрос между собой снова и снова. Сумеет ли она сохранить чувства к урезанному варианту супруга, лишившегося значительной части самого себя? Той самой части, которую она научилась ненавидеть, хотя и не думала, что без нее сможет и дальше его любить.

Пересекая город с севера на юг, Эльга, не торопясь, обдумывала слова, к которым надо будет прибегнуть, дабы утешить Соню после свершившегося факта, когда ее охватит неодолимое желание бежать. У нее в запасе имелось множество готовых фраз и мантр, но она понимала, что в данный момент все они будут ни к чему. Кроме того, ей было страшно. Она боялась не дотянуть до уровня подруги. Расследование нападения на Филиппа топталось на месте. У Фрэнка и его команды больше не осталось следов, по которым можно было бы пойти, а у Эльги – выполнить данное самой себе обещание помочь подруге.

Войдя в отделение нейрофизиологии, она столкнулась с комиссаром, который стоял, прислонившись спиной к новенькому автомату по продаже кофе.

– Фрэнк! – воскликнула она, завидев его. – Что вы здесь делаете?

– Здравствуйте, – со сдержанной улыбкой ответил он, – доктор Рюзек сообщил, что сегодня выписывают Филиппа. Я хотел повидаться с Соней.

Затем махнул на сверкающий металлический шкаф за его спиной и добавил:

– Как насчет кофе?

– Вы не знаете, Соня уже здесь?

– Да, она наверху с доктором Рюзеком и Филиппом. Еще пару минут, и они спустятся сюда.

– Тогда я с большим удовольствием выпью кофе. Маленькую чашечку без сахара.

Перед тем как выполнить ее просьбу, Фрэнк на миг замешкался, чтобы из двух десятков вариантов выбрать обычный эспрессо. Кнопок на передней панели автомата не было, только сенсорный экран, на котором мигали огоньками предложения, будто на игральном автомате в казино «Белладжо». Видя его замешательство перед лицом этого представителя нового мира, Эльга развеселилась.

– Вы даже дошли до того, что заменили наши старые добрые кофейные автоматы… – проворчал в ответ он. – Где здесь моя привычная кнопка «эспрессо»?

– У вас садится зрение, – сказала она, чтобы немного его поддразнить, и нажала кнопку прямо у него перед носом, – вот же она.

Когда кофе был готов, они устроились на паре стульев в некоем подобии зала ожидания со стенами, выкрашенными в цвет, который можно увидеть только в больницах. Эльга часто спрашивала себя, а не существует ли в мире великой книги устрашающих цветов, использующихся исключительно для покраски стен в больницах, тюрьмах и административных зданиях.

– Я читала, что на это дело вышла пресса, – сказала Эльга, слегка подув на тонкую, взбитую белую пенку.

– Да, но источник утечки я пока не установил.

– У вас от этого проблемы?

– Пока не знаю, там будет видно…

– О Кале с мнимой Жюльет ничего не слышно?

– Нет, как в воду канули.

После исчезновения тем ноябрьским вечером из дома 21 по улице Коленкур Каля Доу и женщины, выдававшей себя за Жюльет Ришар, провели масштабную поисковую операцию. Десятки полицейских без малого трое суток подряд прочесывали мелкой гребенкой квартал в радиусе почти пятисот метров. Квартиры, подвалы, магазины, офисы, канализационные колодцы – было обыскано все, кое-где даже по несколько раз.

Полиция обнаружила их следы, но не более того. Даже сам Гудини, и тот не смог бы совершить такой подвиг. Ускользнуть из-под самого носа полиции в тот самый момент, когда она окружила здание. После того как Каль переступил порог, бригада быстрого реагирования бросилась вслед за ним через какие-то две-три минуты. Но за эти две-три минуты они, воспользовавшись старым канализационным колодцем, спустились в городские подземелья. Люк прятался за водосточными желобами во внутреннем дворике, куда выходили окна сразу нескольких домов по улице Коленкур, в том числе и 21, что позволяло распределять плату за места общего пользования, где ставили мусорные контейнеры и хранили велосипеды.

Поисковики об этом фокусе догадались лишь несколько часов спустя. Безлунной ночью, да еще и под проливным дождем, чугунная крышка, закрывавшая доступ к парижскому чреву, сливалась с мостовой. Когда Фрэнку сообщили об этой лазейке, он сразу понял, что беглецы скрылись через тоннели. Возбуждение от того, что он наконец напал на их след, перед лицом масштаба задачи тут же сошло на нет. Поскольку общая протяженность колодцев, коллекторов, подземных ходов и сточных канав составляла невероятные две тысячи шестьсот километров, облава была практически невозможна.

Свои поиски люди Фрэнка продолжали еще три недели. Допросили окружение Каля Доу и Жюльет Ришар. Министерство внутренних дел выписало ордер на их арест в том случае, если они попытаются пересечь границу. Танги целыми днями чуть ли не под микроскопом изучал жизнь беглецов, пытаясь установить женщину, которую допрашивали Фрэнк, Лоране и Жиль. Кем она была для Каля? Соперницей? Любовницей? Ни один из существующих сценариев не отвечал на эти вопросы; логичные причины, способные объяснить ее невероятное сходство с Жюльет, тоже не просматривались. Подобная странность могла наблюдаться только в одном случае – если они были сестрами, если их связывали семейные узы. Но по данным, полученным из колумбийского консульства, Жюльет Ришар была единственным ребенком в семье.

Ко всему этому следовало добавить и ее труп. Молодая женщина умерла полгода назад. Кто ее убил? За что? У Фрэнка на этот счет имелись только смутные предположения. Он понимал, что преступник, изувечивший Филиппа, Виржини и Тифен, был связан с ее смертью, но каким образом – не имел никакого представления.

Фрэнк съездил в Италию, чтобы встретиться с коллегами, увидеть ее останки и потребовать отправить их в Париж. Тамошние полицейские провели тщательное расследование, но так ничего и не добились. С уверенностью можно было говорить только о причине смерти, но не более того. Девушка умерла, еще не оказавшись в воде. Ей в верхнюю часть черепа нанесли удар неустановленным тупым предметом. Проведенное итальянскими судмедэкспертами вскрытие позволяло предположить, что жертву перед этим избивали, а может, и насиловали, но степень разложения трупа и пир, устроенный плотоядными рыбами, не позволяли ничего утверждать наверняка. Марион, проведя углубленный анализ морских течений, пришла к выводу, что труп могли бросить в море недалеко от Канна, но это, как и все остальное, опять же относилось к разряду смутных предположений. Когда труп доставили в Париж, провели повторное вскрытие, которое привело к тем же результатам и при этом уточнило, что получить с его помощью те или иные сведения об убийце не представляется возможным, добавив Фрэнку и его людям новых вопросов, но ни одного нового следа, чтобы идти дальше.

Фрэнк надеялся, что Каль свяжется с женой, детьми или с кем-то из знакомых, тем самым выдав свое местонахождение. Но ничего такого не произошло. Когда с того ноябрьского вечера прошло четыре недели, их признали без вести пропавшими. А после того как улеглась пыль, Ванно предупредил Фрэнка, что с нового года ему будет поручено новое дело.

Что касается Сони, мужа Виржини, родителей Тифен и других родных жертв, вызванная неведением тоска усугублялась злобой на то, что преступник остался безнаказанным. Они не только не знали, кто сотворил это с их близкими, но и понимали, сколь мизерны шансы воздать ему по заслугам, что было еще хуже.

Карл Дюкре ежедневно занимался с сынишкой Виржини. Чем дальше продвигалась эта психологическая работа, тем чудовищнее становился тот ужас, с которым мальчонка в тот вечер соприкоснулся в собственном доме. Из-за выстроенной его мозгом психической защиты он порой совершенно отгораживался от окружающего мира. В его жизнь вошел призрак, навсегда ее изменил и исчез в ночи. Ребенок превратился в сломленную оболочку плоти, и ни одна живая душа не могла предсказать, насколько его организм сможет справиться с бедой. А теперь о мертвой туше расследования Фрэнка, над которой еще поднимался пар, пронюхали журналисты. Ничего хорошего из этого получиться не могло.

– Что вы собираетесь делать, чтобы их поймать?

– Не знаю, – ответил Фрэнк, не поднимая взгляд от линолеума, который от времени пошел полосами.

– Тогда у нас еще будет повод увидеться, – сказала она. – Мы с вами только-только узнаем друг друга, и я время от времени буду забегать к вам на работу поболтать, расспросить о ходе расследования и немного на вас надавить. До тех пор, пока вам все это не надоест.

– Это может затянуться надолго.

– Ну что ж, надолго так надолго.

Фрэнк обернулся к Эльге:

– Надеюсь, когда-нибудь мы увидимся при других обстоятельствах.

Она в ответ ему улыбнулась.

Дальше по коридору открылся лифт. Из него вышла Соня, которую сопровождал доктор Рюзек. Он толкал перед собой в кресле-каталке Филиппа. Жизни в его лице больше не было. Устремленный в пустоту взгляд, склоненная набок голова, приоткрытый, застывший рот сразу же выдавали в нем серьезный психический недуг. Все следы лоботомии исчезли, и только протез правой руки напоминал о физической агрессии, жертвой которой он стал. Одетый в джинсы и тенниску, он мог сойти за самого обычного пациента, приехавшего провериться к врачу. Кто бы сейчас мог предположить, что еще два месяца назад Филипп шествовал по жизни как победитель, как властелин нового мира, которому все должны?

Соня рядом с ним демонстрировала все достоинство, на которое только была способна. Что бы ни случилось, Эльга всегда будет рядом, чтобы ее поддержать. Где-то в глубине души она понимала, что они с Фрэнком еще не закончили с Калем и этой загадочной женщиной, исчезнувшими в самом сердце Монмартра в тот вечер, разразившийся проливным дождем.

Глава 35

Март

Свою горечь Фрэнк прятал за текущими делами. Для него это было личное поражение, неизменно причинявшее боль. Он согласился взять дело, предложенное ему в январе Ванно.

Мафиозная сеть похищала молодых беженок, приезжавших во Францию или в другие европейские страны в попытке спастись от войны. Затем порабощали их, насиловали, а когда те беременели и рожали, продавали младенцев бездетным парам, способным нелегально заплатить несколько десятков тысяч евро, чтобы избежать бумажной волокиты. Бизнес процветал, война в Сирии побуждала все больше и больше людей искать спасения в изгнании. По другую сторону границ раскормленные толстяки, которым не угрожала никакая опасность, в упор отказывались их замечать, и мафия позаботилась о том, чтобы убрать с улиц часть этих несчастных. Все отводили глаза. Все что-то да выигрывали, кроме, конечно же, этих обездоленных. Но кому до них было дело? Ванно, которому оставалось все меньше до пенсии, от такой торговли живым товаром еще больше тошнило. После того как в заброшенном доме нашли нескольких таких женщин, забитых до смерти и брошенных в канализационный колодец, он поручил дело Фрэнку, чтобы тот, устроив на них знатную охоту, вновь почувствовал себя на коне. Убийства беженцев не попадали на первые страницы газет, на них всем было наплевать. Фрэнк набросился на это дело, как голодный на еду.

В середине февраля, когда его без остатка поглотило это дело о незаконной торговле детьми, ему позвонил журналист газеты «Паризьен». Они знали друг друга, не считались ни друзьями, ни врагами и были всего лишь двумя звеньями, работавшими на разных этапах одной и той же цепи. По словам газетчика, он вел журналистское расследование серии зверских нападений, совершенных в прошлом ноябре. Зная, что делом занимался Фрэнк, он попросил у него несколько минут, чтобы получить ответы на пару вопросов. У комиссара на это не было ни желания, ни права. В то же время он хотел узнать, откуда журналисту стало обо всем известно. На набережной Орфевр он позатыкал всем рты, и пресса ничего так и не узнала. Сегодня ни один инспектор из команды Фрэнка не посвящал этому делу все свое время. Сам он старался о нем больше не думать. Даже в тот выдающийся вечер, когда они нашли в глубине катакомб Тифен, когда кумушки стояли в окнах и снимали все на смартфоны, ни один газетчик так и не всполошился. Их ролики растворились туманом в лабиринтах «Твиттера», «Фейсбука», «Инстаграма» и других отпрысков Нарцисса. Комиссар предложил дать несколько неофициальных комментариев в обмен на имя человека, который рассказал ему об этом деле. Журналист согласился, но называть имя отказался, пообещав лишь раскрыть, откуда поступила информация. Сделка выглядела честной.

– Кто был последней жертвой? – бросил журналист, сразу беря быка за рога.

– Я дам всего несколько комментариев. У меня нет права разглашать подобного рода сведения.

– А если я сам назову вам имя, вы подтвердите его подлинность?

– Попытайтесь.

Фрэнк с ходу узнал классическую методику допроса, применяемую журналистом. В таких разговорах он был большой мастак.

– Каль Доу?

Фрэнк ничего не ответил, но с его лица тут же сползла улыбка. Само по себе это имя поднимало немало вопросов, главными из которых представлялись три. Кто рассказал ему об исчезновении Доу? Каким образом он связал его с другими жертвами? И почему решил, что Доу – пострадавший, а не преступник? Как часто бывает, вся их беседа представляла собой чистой воды надувательство.

– Комиссар Сомерсет?

– Я разве не сказал вам, что вы ошиблись?

– Ладно, я понял.

Журналист постучал по клавиатуре, из трубки донесся шелест клавиш. Фрэнк перебрал в голове список возможных источников утечки, получившийся у него совсем небольшим. Ограниченный круг тех, кто знал о связи между тремя нападениями в ноябре и исчезновением Каля Доу. Если журналист спросит его о последовавших за этим событиях, у него появится дополнительный элемент, позволяющий еще больше этот список сократить.

– Вы подтверждаете, что на сегодняшний день нам неизвестно, что произошло с месье Доу?

Фрэнк промолчал.

– Ладно. Вы располагаете какими-либо сведениями, способными предположить, что он все еще жив?

После этого вопроса Фрэнк сразу понял, кто был его источником.

– Я не располагаю никакими сведениями, способными предположить, что он мертв.

– Какие-то следы, которые могут вывести на преступника, у вас есть?

– Сожалею, но я не могу больше ничего вам сообщить в отношении этого расследования.

– Но мне нужно что-то еще, если, конечно, вам нужен источник.

– Вы и так уже его назвали. Желаю удачи в вашем расследовании, – сказал в заключение Фрэнк и дал отбой.

Информацию слила жена Доу, точнее, ее адвокаты. Журналист сосредоточился на Кале и его исчезновении. Он наверняка стремился, чтобы того признали умершим. Вдова Каля хотела как можно быстрее добиться официального признания его исчезновения и, как следствие, смерти. Причина наверняка сводилась к наследству и сумме, на которую Каль застраховал свою жизнь. Фрэнк понял, что адвокаты теперь попытаются через прессу надавать на полицию и суд. Посыл представлялся предельно ясным. «Если вы не можете расследовать это дело, официально закройте его и выдайте свидетельство о смерти».

Первая статья вышла неделю спустя, удостоившись чести целого вкладыша. Преступник превратился в «палача масок». События в ней были изложены скрупулезно и с долей сенсационности, явно требующей продолжения. За этим первым, громогласным сигналом последовали публикации в нескольких других газетах, а также передачи по телевидению и радио. Чрезвычайно жестокого характера пыток, которым подвергли жертв, вкупе с мистицизмом масок, с лихвой хватило для того, чтобы повлечь за собой цепную реакцию, тут же воспламенившую социальные сети. Буйным цветом расцвели теории о личности «палача с масками», некоторые даже дошли до того, что превратили его в мстителя, отстаивающего интересы классов, принесенных в жертву новому миру. Теперь он уже был не «палач», но «мститель масок». «Твиттер» вовсю трещал о некоем Робин Гуде, выныривавшим из мрака и рубившим в капусту новоявленных рабовладельцев. «Реддит» и «4 Чан» еще больше сгустили поток убийственной созидательной энергии завсегдатаев Интернета с помощью серии картинок, на которых топ-менеджеры транснациональных компаний сражались с «мстителем». Несколько часов спустя на ресурсе Itch.io появилась компьютерная игра, хотя ее почти тут же закрыли. Всего этого оказалось достаточно, чтобы во все стороны поползли слухи выпустить по этим событиям комикс и снять художественный фильм. На сайте даже вывесили петицию с требованием обязательно подключить к проекту Дуэйна «Скалу» Джонсона, поручив ему роль «мстителя с масками». К счастью, эта минутная вспышка, на манер современной аллегории, с такой скоростью сошла на нет, что при первых же признаках нового очага возгорания – в виде расистского твита из Овального кабинета – все возбуждение переключилось на него и рой саранчи набросился на новую животрепещущую тему, по поводу которой каждый имел свое ясное мнение, жаждая поделиться им с другими.

Тем временем Фрэнк и его команда получили немало ложных сообщений от тех, кто якобы видел Каля или мнимую Жюльет. Всем хотелось вкусить эфемерной славы. Комиссару пришлось оправдываться в самом министерстве. Борьба была честной, и ему, как проигравшему, пришлось смириться с лавиной твитов с хештегом #мстительсмасками. Одна неделя сменялась другой, но полиция, несмотря на возвращение интереса к расследованию дела, по-прежнему не могла отыскать даже малейших следов Каля Доу и женщины, выдававшей себя за Жюльет Ришар.

В середине марта Фрэнку позвонила Эльга. Он был рад с ней поговорить. Она уже целый месяц не приходила «оказать на него давление», как сама любила говорить. Ему ее не хватало. Узы, кующиеся в трудностях, состоят из прочного металла. Когда он ей ответил, его тон граничил с игривостью:

– Здравствуйте, как жизнь?

– Добрый день, Фрэнк, спасибо, хорошо. А как вы?

– Как я? Травлю злодеев, значит существую, – с негромким смешком ответил он. – Давненько мы с вами не говорили. Что нового у вашей подруги Сони?

– Они привыкают к своему новому дому. Новый город, новая школа для детей, новый Филипп… Да что говорить, вы и сами знаете… Не скрою, ей сейчас нелегко. Я максимально разгрузила ее на работе и каждую субботу стараюсь их навещать.

– Да, представляю, такая нагрузка…

– Я звоню вам совсем по другому поводу, – перебила его Эльга, не дав развить мысль.

– Вот как?

– Я тут кое-что получила, и мне надо вам это показать.

– О чем вы?

– Это не телефонный разговор. Как насчет того, чтобы вместе пообедать?

Комиссар вернулся на место своей первой встречи с Эльгой, узнал неприметную дверь на Лондонской улице и небольшую табличку «Мне везет», служащую инсайдерам чем-то вроде кода, которым обмениваются члены тайного клуба. Он подошел к компьютеру, исполнявшему функции электронной приемной, и ввел свои данные, не забыв указать, что он пришел к Эльге Салюстри. К нему вышел громила-охранник, наверняка получив сведения от «машины» – других терминов для описания этого предмета, достойного Большого брата, в словарном запасе Фрэнка не нашлось. В поле «должность» он указал «комиссар», в поле «компания» – «уголовная полиция». А потом успокоил громилу, объяснив, что он не из налоговых органов, что секьюрити не надо поднимать всех по тревоге и будить в этот час американцев. И поскольку его юмор не встретил понимания, просто сказал, что решил нанести визит вежливости хорошей знакомой. Подозрительность охранника, как он явно видел, это не рассеяло, но во внутренний дворик тот его все же впустил.

Его обустроили так, чтобы воссоздать дух деревенской фермы. В нескольких загонах содержались животные, в том числе корова, козы, ягнята, куры, кролики, барашки и петух, бдительно следивший за всем своим поголовьем. По этой экосистеме, выглядевшей здесь чистым сюрреализмом, радостно разгуливали, весело смеясь, горстка ребятишек, человек двадцать.

– Сегодня среда, тематический день, мы организуем их для детей сотрудников «Гугла», – произнесла за его спиной Эльга.

– Вы и в самом деле обитаете на другой планете, – ответил ей ошеломленный Фрэнк. – Я даже не знаю, зачаровывает меня эта картина или пугает. Наверное, и то и другое.

Они тепло друг друга поприветствовали и прошли в кафетерий. Фрэнк набрал себе целый поднос и отметил, что у него никто ничего не попросил взамен, ни денег, ни какой другой компенсации. А потом подумал, а не поставят ли в один прекрасный день ему этот обед в упрек, выдав за потенциальную взятку, чтобы подкупить полицию. Они устроились за столиком чуть в стороне. Эльга вытащила из сумки почтовую открытку и протянула ему:

– Я получила ее вчера, прислали на мое имя.

– Что это?

– Почтовая открытка со странным сообщением.

– Почтовая открытка?

Фрэнк схватил прямоугольник из плотной бумаги и посмотрел. На лицевой стороне красовалась фотография Парижа из тех, что тысячами продаются на прилавках для туристов. Никакого особого смысла, похоже, она в себе не несла. Он перевернул ее и увидел незатейливую фразу, написанную с левой стороны: «То, что вы ищете, находится на станции Сен-Мартен». А справа – «Эльге Салюстри» и адрес головного офиса «Гугла» в Париже.

– И что же именно вы ищете? К тому же здесь наверняка ошибка, никакой станции Сен-Мартен в городе нет.

– Знаю. Именно это меня и насторожило, не считая необычного характера самого сообщения.

– Яне очень понимаю, что показалось вам здесь таким странным. Это наверняка какой-нибудь почитатель, желающий таким оригинальным образом назначить вам романтическое свидание и тем самым произвести впечатление.

– Нет, Фрэнк, мне кажется, что открытку прислал наш преступник.

– Почему это? – сказал он, покрутив ее в руках.

– Дело в том, что станция Сен-Мартен существует в действительности… а еще потому, что вся эта история напоминает загадку.

– Еще раз говорю вам – никакой станции Сен-Мартен нет, – возразил комиссар и поднял на нее глаза. – Во всем, что касается Парижа, можете верить мне на слово.

– А вот и нет, это одна из станций-призраков. Я немного поискала и вот что нашла.

Эльга протянула ему смартфон с газетной статьей, описывавшей четырнадцать закрытых станций парижского метро. У каждой из них имелась своя собственная история. Фрэнк быстро пробежал глазами абзац, посвященный Сен-Мартен, которая была непосредственно связана со Второй мировой войной. Ее закрыли 2 сентября 1939 года после общей мобилизации на борьбу с нацистской Германией. В 1944 году Францию освободили от гитлеровской оккупации и станцию на какое-то время открыли вновь, но вскоре закрыли опять и передали в ведение соседней Страсбур-Сен-Дени. Входы в них располагались всего в ста метрах друг от друга. Частью ее инфраструктура использовалась для размещения тех, кто остался без крова над головой. Фрэнк посмотрел Эльге в глаза, желая окончательно убедиться, что это не какая-то нелепая шутка.

– Мне не до смеха, – произнесла она. – И не до идиотских розыгрышей. Я не сомневаюсь, что открытка связана с расследованием.

Глава 36

Фрэнк ошибался. У его Парижа, как он любил его называть, еще оставались от него секреты. Город утаил от него один из своих сокровенных уголков. Он распрощался, пообещав держать Эльгу в курсе, и спешно покинул головной офис французского филиала «Гугла».

Потом сел в машину, тут же связался с Лоране и в подробностях рассказал ей о полученной Эльгой открытке. Хотя след и не выглядел многообещающим, они все равно решили покопать в этом направлении, поэтому Фрэнк попросил прислать за открыткой Марион, чтобы она самым тщательным образом все проверила. Лоране, привычно проявив в своих действиях эффективность, сослалась на якобы полученный ими анонимный звонок о ноябрьских нападениях и за пару часов собрала небольшую армию. Полицейские, спасатели и даже сотрудники надзора путей сообщения – все как один хлынули на станцию-фантом, воспользовавшись проходом между Восьмой и Девятой линиями. Руководство Транспортного управления Парижа облегчило им задачу, передав старые планы, которые позволили эффективнее расположить в заброшенных коридорах представителей различных подразделений.

Фрэнк со своими людьми спустился вниз. Оказавшись в самом первом проходе станции, он поразился, до какой степени здесь наложились друг на друга различные эпохи. Несколько лет спустя часть перронов и залов отремонтировали. Армия спасения организовала здесь работу в рамках помощи бездомным. Фрэнк шагал по коридорам, не менявшимся с 1939 года, глядя на рекламные объявления возрастом без малого восемьдесят лет, расхваливавшие достоинства товаров, которые сегодня уже не существовали.

Вместо традиционных ныне бумажных афиш размером восемьдесят на сто двадцать сантиметров эту рекламу выкладывали из фаянсовых квадратиков. В ней просматривались стремление к эстетике и желание создать продукт, гармонично вписывающийся в окружающее пространство, даже когда речь шла о банальном объявлении. Реклама «Капиллогена» (средства против выпадения волос), «Майзены» (супы-пюре; удивительные на вкус сладкие блюда; густые соусы и незабываемые кондитерские изделия) или «Жавы» (жавелевой воды) забрасывали свои крючья с той же очевидностью, что и столетие спустя. В этом новом лабиринте коридоров и тоннелей, плохо освещенных или погруженных в гнетущий мрак, Фрэнк с помощью своей призрачной армии быстро отыскал то, о чем говорилось в послании.

Какой-то здоровяк из службы безопасности железных дорог, явно в восторге вырваться из повседневной рутины, заметил в нише, в направлении на юго-восток, прямо на путях, соединявших станцию Сен-Мартен с Восьмой линией, небольшую дверцу и вызвал подкрепление. Когда Фрэнку сообщили об этом по рации, он сразу же бросился туда. Железная дверь была высажена, и, судя по тому, что отметины на ржавчине выглядели совсем свежими, сделали это совсем недавно. Узкий коридор вел к нескольким залам, где в одних были навалены ржавые кровати, в других – столы и стулья. Столетие назад эта вереница помещений служила ремонтной мастерской железных дорог и использовалась для отдыха сотрудников.

Когда Фрэнк толкнул дверь, его поразили две вещи. Перед глазами тут же промелькнули часы, проведенные в катакомбах в поисках Тифен, и почти в то же мгновение в нос ударила невыносимая вонь разложения. Сомнений быть не могло – где-то в этих тоннелях находился полусгнивший труп. Такие эманации могли исходить только от туши размером с человека. Фрэнк запретил входить туда кому бы то ни было до прибытия экспертов. Десять минут спустя в дверь вошли Жиль, Марион и еще четыре специалиста из бригады криминалистов, одетые практически как космонавты. Они с ходу определили источник смрада. Фрэнк связался с Лоране, оставшейся на поверхности координировать действия различных подразделений, и сообщил об обнаружении объекта, ради которого они сюда пришли. Операция тут же превратилась в обследование места преступления экспертами-криминалистами.

Фрэнк тоже натянул пластиковый защитный комбинезон, перчатки, шапочку и маску, а потом вернулся в тоннель, углубился в него и вскоре добрался до последней комнаты, где Жиль устанавливал на штативах прожектора, чтобы ее осветить. Запах преодолевал все – защитные слои, маску и ментоловый гель под носом. Здесь поселилась смерть, и Фрэнку, пока он шел по этому коридору протяженностью пару десятков метров, к горлу несколько раз подкатывала тошнота. Он вошел в зал, теперь освещенный как днем. Скрестился взглядом с криминалистами, но те отвели глаза. Им не хотелось на него смотреть из страха выказать чувство ужаса, охватившее от одного вида того, что они обнаружили в этом преддверии ада. Он также увидел Марион, которая, присев на корточки, суетилась в углу комнаты.

Сначала Фрэнк даже не понял, что перед собой видит. Чутье раскодировало информацию раньше головы, и, когда комиссар стал анализировать ее различные аспекты, в его душе закипел гнев. Тот самый гнев, который он испытал пять месяцев назад, в тот ноябрьский вечер, когда они нашли Тифен. Маленькую женщину, запертую в собственном теле. Его мозг стал составлять план прямоугольного зала: около тридцати квадратных метров, пять метров в ширину и около четырех с половиной в длину. Низкий потолок еще больше усиливал ограниченность окружающего пространства. Интуиция подсказала Фрэнку посмотреть на пол, где виднелись пятна засохшей крови, по форме напоминавшие плевки, будто их отхаркивали с кашлем. Затем голова провела анализ предмета, возвышавшегося посреди помещения, – деревянной бочки размерами побольше стандартной. В крышке наверху виднелось отверстие, достаточно большое для того, чтобы просунуть в него футбольный мяч. Взгляд Фрэнка остановился на глазном яблоке, которое болталось на кости, соединенное с черепом зрительным нервом. Оно двигалось то влево, то вправо – только потому, что за эти клочки гнилой плоти вели непрекращающуюся борьбу черви и насекомые. У подножия бочки можно было заметить несколько инструментов и множество следов ног на пыльном полу. Справа стоял портативный электрогенератор и было разбросано несколько пустых канистр из-под бензина. В углу валялись консервные банки и пакеты из-под еды. Упаковки риса, фруктов в сиропе, пирожных, меда, бутылки с водой – все это наверняка накопилось за несколько недель. Комиссар сразу понял предназначение воронки, валявшейся среди пустых пакетов и консервных банок. Она была забрызгана кровью, а на наконечнике явственно виднелись отметины от зубов. Жертву насильно кормили, будто гуся перед Рождеством.

Обойдя помещение, Фрэнк заметил подключенный к генератору электрообогреватель. Его поставили так, чтобы он постоянно гнал поток горячего воздуха, вероятно, для повышения температуры воды, в которой находилось все тело, за исключением головы, точнее, того, что от нее осталось, – единственной возвышавшейся над ней частью. Тело, засунутое в эту тюрьму из дерева и воды, находилось чуть ли не на последней стадии разложения. Зрелище напоминало собой скульптуру memento mori, возведенную на пьедестал предвестием того, что здесь поблизости бродит смерть.

Когда Фрэнк собрал воедино все разрозненные фрагменты, у него получилась жуткая картина. Пытка продолжалась несколько дней, может, даже недель. В отличие от других пострадавших, эта жертва от нее умерла. Идентифицировать ее не представлялось возможным, от нее остался только скелет с немногочисленными клочками догнивающей плоти.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Фрэнк Марион.

– Напоминает так называемую «пытку кадкой», – ответила она, продолжая собирать образцы.

– То есть?

– Это такая средневековая пытка, когда жертве сначала делали на коже надрезы, а потом сажали в кадку с водой так, чтобы наверху торчала одна голова. Потом целыми днями кормили, не давая умереть. Со временем экскременты смешивались с водой, образуя месиво, от которого у несчастного воспалялись раны. Затем к пирушке подключались насекомые, сжиравшие его живьем, пока у него гнило все тело.

– Но это омерзительно! – ответил комиссар, которого объяснение сотрудницы повергло в растерянность.

– Да, в те времена это считалось одной из самых страшных пыток.

– И сколько человеку требовалось времени, чтобы умереть?

– В письменных свидетельствах той эпохи говорится о нескольких днях и даже неделях.

– Я даже представить не могу, что чувствует такой человек.

– Цель сводится к тому, чтобы довести разложение и боль до невыносимого уровня, – подлила масла в огонь Марион. – Насильное кормление и тепло призваны немного ускорить процесс. Представь себе человека, который изо дня в день чувствует, как разлагается его тело. Он видит, как его жрут черви, чувствует, как мертвеют гангреной раны, догадывается, что у него разрушается каждый орган. Наблюдать вживую гниение собственного организма – и в самом деле наказание немыслимое. Впрочем, если это наш «мститель», то здесь кое-чего не хватает.

– Ты имеешь в виду маску? – спросил Фрэнк, все еще не в состоянии прийти в себя от представшего его взору ужаса.

– Да.

– И правда, странно.

От садизма, с которым эту жертву предали смерти, у Фрэнка опять сорвало психологическую защиту, которую он считал прочной. Даже Ванно, и тот потерял дар речи, когда он вошел в дом 36 на набережной Орфевр и представил ему свой рапорт. Не кричал, не ругался, не сыпал угрозами в адрес комиссара или кого другого за то, что они вовремя не арестовали злодея. На него в мгновение ока вдруг напала немота. Он тоже не смог сохранить безопасную дистанцию между потрясением и чувством сострадания к телу неизвестной жертвы, превратившейся в воплощение ужаса в чистом виде.

После обнаружения трупа далее следовало установить его личность. Чтобы максимально ускорить этот процесс, Фрэнк задействовал все научно-технические ресурсы. В глубине души он, помимо своей воли, считал, что и так ее знает. Ее имя ему постоянно сообщал в крике инстинкт. Если хорошенько поразмыслить, то оно ворвалось в его мысли еще до того, как он вошел в тот зал на станции Сен-Мартен. Комиссар никому об этом не говорил, хотя и знал, что Лоране одолевает такое же предчувствие. Он увидел это в ее взгляде, когда спустился. Рапорт об идентификации трупа они получили через двадцать четыре часа. Для скелета, на котором осталось несколько обрывков плоти, настоящий подвиг. Фрэнк собрал свою команду и позвал Эльгу, считая, что она, имея к делу непосредственное отношение, вполне заслуживает знать, к чему их привела ее почтовая открытка. Как только все собрались, он открыл папку и показал имя. Все удивились, причем Эльга больше остальных. Все, кроме Лоране и Фрэнка, обменявшихся многозначительным взглядом. Слишком уж много противоречащих сигналов поступало им во время этой облавы. Слишком много для того, чтобы охотничий инстинкт каждого из них ничего не заметил. К несчастью, и он, и она не стали тратить время на то, чтобы поразмыслить об этих крохотных звоночках, которые в день, когда на них снизошло откровение, вызвали в их душах не столько ошеломление, сколько угрызения совести.

Определять человеческую натуру его научила мать. Аутизм обострял до предела ее внимательное отношение к любым деталям поз, интонаций, рефлексов и нервных подергиваний, присущих каждой живой душе. Теперь Фрэнк мог в общих чертах отнести человека к тому или иному типу индивидуальности по рукопожатию, приветственной фразе или манере стоять в очереди. Когда он пришел к Жюльет, в дом 21 на улице Коленкур, ему, чтобы получить те самые противоречащие сигналы, хватило нескольких минут. Прикрываясь невероятным самообладанием и спокойствием, девушка таила в себе что-то другое. Его инстинкт был категоричен, подсказывая ему, что в ее поведении недоставало какого-то важного элемента. Теперь он знал, что она присвоила себе чужую личность. Что же касается недостающего элемента, то это был страх. Она ни на миг, даже возражая, что поздний визит полиции вселяет в нее чувство тревоги, не выказала настоящего, зримого, осязаемого страха – он не промелькнул ни в ее взгляде, ни на лице, ни в душе, ни в движениях рук. Фрэнк эту интуитивную идею сразу отверг. У него не было ни достаточных доказательств, ни оснований ее в действительности рассматривать. Сознание от нее отгородилось, а разум дал яростный бой. В тот день он не прислушался к своему инстинкту. Посыл показался ему слишком нелогичным, он забыл, насколько были важны правила его матери. Смог бы он спасти чужую жизнь, если бы в тот вечер принял на веру иррациональное? Ответа на этот вопрос он не получит никогда. Но Фрэнк знал, что тот будет преследовать его до последнего вздоха.

«Палач с масками» занялся Калем Доу и продемонстрировал все, что скрывалось в его гнилой душе. Для Фрэнка наступило время опять погрузиться в расследование, начав все с самого начала. Теперь Доу больше не был его идеальным подозреваемым, центром притяжения всей его команды. Он превратился в последнюю жертву из пятерки, собравшейся на той фотографии в Канне. Филипп Сильва, Виржини Дебассен, Тифен Багдатис, Жюльет Ришар и Каль Доу – всех либо страшно искалечили, либо убили, всех постигла роковая судьба. На все элементы теперь следовало посмотреть совсем под другим углом. Сейчас Фрэнку надо было искать не мужчину за сорок, а молодую женщину, разменявшую третий десяток. Отныне ему предстояло найти не извращенца-нарцисса с садистскими наклонностями, но преступницу, укравшую личность у девушки, обладавшей удивительным физическим сходством с ней.

Глава 37

Задеть в моей душе человеческие струнки до такой степени, чтобы я могла ощущать эмоции, может не только мама, но и Том. Он пришел даже не в гнев, а в самую страшную ярость. В такие моменты ему не под силу себя контролировать. Когда я рассказала ему, что сделала, он меня чуть не ударил, но, к счастью, все же этого не сделал. Не знаю, как я на это отреагировала бы. Папа никогда меня не бил. Том просто кричал и крушил все, что попадалось под руку. Жертвой его злости стал даже телефон. Он схватил его и швырнул о пол с такой силой и остервенением, которых я раньше за ним не замечала. Я осталась бесстрастно сидеть на стуле, не обращая на него никакого внимания, что, надо полагать, снизило градус его исступления. Порой, в перерыве между двумя оскорблениями, он говорил, что любит меня. Видел во мне мать его детей. И ради меня был готов на все, на что угодно. Ему было не понять. Сам факт того, что он мог представить меня матерью, свидетельствовал о том, что он совсем меня не знал. Том видел во мне только то, что хотел сам. Я не мать и никогда ею не стану. И не любовница. Я принадлежу папе, а он никогда не позволит меня так поработить.

Мы окончательно расстались. Я позабочусь о том, чтобы мы больше никогда не увиделись. Это мой долг перед ним. Он относится к людям славным, к тем, кто преследует в жизни цель добиться процветания и счастья, создать семью, а затем передать детям исповедуемые им ценности. И не заслуживает, чтобы я навечно заточила его в своем мире. Он говорил мне, что собирается опять поехать в Соединенные Штаты. Надеюсь, так оно и будет. Что он быстро вернется в свои заснеженные горы, о которых так любит мне говорить. У меня такое ощущение, будто я их знаю. Будто наяву ощущаю, как в лицо хлещет холодный ветер, а от снега немеют руки. Наслаждаюсь чистым, прозрачным воздухом в легких и безмятежностью, царящей в гуще сосновых лесов. Спасибо тебе, Том, за то, что подарил мне все эти образы.

По бороздке, проложенной первой слезой, катится вторая. Они несут мне избавление. Эту новую для меня легкость трудно контролировать. Внутри у меня пусто. Там больше не осталось ничего от всех тех лет, когда я служила одному и тому же делу. Когда у человека исчезает единственная цель, вместе с ней исчезает и смысл жизни.

Еще одна причина, позволившая мне отыскать в себе немного человечности, связана с тем, что я осуществила в Париже. Мне удалось восстановить равновесие. Я отдала ей дань уважения, которой она вполне заслуживала. Теперь она может упокоиться с миром. Я посмотрела им в глаза, объяснила почему и наказала в полном соответствии с их собственными деяниями. В соответствии с их внутренней сущностью. Им я тоже напомнила, что они всего лишь были люди. Они действовали как хищники, но не знали, что такое настоящий хищник. Это маленькие котята, шастающие по водосточным желобам и тратящие свою ловкость на то, чтобы прятаться от собак на высоком дереве. В их разделенном на секции мирке они выступают в роли хозяев. Охота для них лишь игра. Они всегда грязные и заплывшие жиром. Я показала им, что такое охотник. И тогда настала их очередь превратиться в псов, в которых летят плевки. Я разрушила в их мирке все перегородки, и они в одночасье превратились в добычу. А потом сломала их и превратила в маленькие кусочки реальности, которую они так отвергали. Приговор им вынесло собственное тщеславие, я же послужила лишь инструментом. Теперь каждый из них будет страдать и ждать. Ждать, когда к ним в виде избавления придет смерть. Я молюсь, чтобы этого не случилось как можно дольше. Мне удалось гарантировать им жизнь еще на много лет вперед. Потому что я инструмент точный и эффективный.

Последний страдал меньше других. Не думаю, что это несправедливо. Просто ему пришлось в более концентрированном виде пережить собственное разложение. Я заставила его с головой погрузиться в наихудший кошмар. Папа мог бы упрекнуть меня в недостатке профессионализма. Я рисковала, хотя в этом не было никакой необходимости. Но должна была поступать именно так. Мне надо было видеть, как он умрет на моих глазах, как его мало-помалу будет предавать тело. Я была там каждую минуту и каждую секунду. Совсем рядом, всего в нескольких сантиметрах. И целыми днями смотрела ему в глаза. А когда наступил момент, когда исчезла его душа, я подошла к нему, к тому, что осталось от его телесной оболочки, и напомнила истину, которую от него напрасно скрывал его мирок. «Помни, ты только человек», – вот какие слова напутствовали его последний вздох.

Глава 38

Прошло еще несколько недель, во время которых Фрэнк рыл носом землю. Он еще раз просмотрел случаи всех жертв, побывал на местах преступлений, опять перечел показания всех свидетелей, акты криминалистических экспертиз и рапорты о проведенных операциях, но дело дальше так и не продвинулось. Да, они получили почтовую открытку, обнаружили тело Каля Доу, подвергли самому детальному изучению помещение, где он провел последние дни, долгими часами и днями вычерчивали все новые и новые схемы, но свежий след, несмотря ни на что, у них так и не появился.

Как-то утром Боске, заведовавший в доме 36 по набережной Орфевр антитеррористическим подразделением, назначил ему встречу в неприметном кафе в Восьмом округе.

– Привет, Сомерсет, у меня для тебя кое-что есть, – конфиденциальным тоном сказал он.

– В каком смысле?

– Ты случайно не ее ищешь?

Боске протянул ему снимок мнимой Жюльет, распечатанный с записи камеры видеонаблюдения.

– Откуда он у тебя? Я уже несколько недель не могу ее найти!

– Я так и думал. Американцы тоже ее ищут. Фото нам прислали они. Изначально предполагается, что она на них работает.

– На американцев?! Шутишь, что ли! Откуда у тебя эта фотография и эти сведения?

– Сожалею, но не могу ответить на твой вопрос…

– Не дури! Выкладывай, где ты ее взял.

Боске посмотрел ему в глаза. Его взгляд недвусмысленно говорил, что информация неофициальная и получена незаконным путем. Фрэнку от него больше ничего не добиться.

– Тебе известно, что именно связывает ее с американцами?

– Нет, я больше ничего не знаю. Только то, что они ищут ее так же, как и ты.

Фрэнк схватил этот новый фрагмент пазла и без промедления попытался приладить его к общей картине. Но ни края, ни округлости сойтись не пожелали.

– Бред какой-то… С какой, нахрен, стороны к этой истории причастны американцы?! – выругался он. – Где сделана фотография?

– Амстердамский аэропорт «Шипхол», она садится на самолет до Боготы.

– Колумбия! Кто бы сомневался… – задумчиво протянул он. – И когда?

– Девятнадцатого декабря. Ты что, знал про Колумбию?

– Да, она не раз фигурировала в этом деле. Во-первых, маски доколумбовой эпохи, предполагавшие прямую или косвенную связь с Латинской Америкой. Во-вторых, двойное франко-колумбийское гражданство Жюльет Ришар – жертвы, которую нашли в Италии. Наконец, несколько недель назад мы получили из Колумбии почтовую открытку, которая вывела нас на труп Каля Доу. Хотя уверенности в том, что это не ложный след, чтобы сбить нас с толку, у нас не было. У тебя с янки есть какой-нибудь контакт, чтобы выяснить об этом хоть немного больше?

– И думать забудь! У тебя не получится выйти на них с этой информацией. Я поделился ею с тобой по-дружески, но официально мы никогда об этой девушке не говорили и эту фотографию ты в глаза не видел.

С этими словами Боске решительно положил Фрэнку на плечо руку:

– Мы договорились?

– Договорились, – ответил комиссар. – Спасибо тебе. Откуда ты узнал, что я ее ищу?

– Увидел твой запрос в Интерпол и сопоставил с другими, неофициальными ориентировками, – сказал в заключение он.

Фрэнк по-быстрому распрощался с Боске. Он понимал, что у него теперь был только один способ раз и навсегда арестовать ту, что совершила в ноябре все эти кошмарные преступления. Комиссар связался со своим наставником, генералом Куро, и представил ему полный отчет о последних деталях расследования. Благодаря тридцати годам доверительных отношений он знал, что генерал с готовностью придет к нему на помощь, как уже не раз случалось раньше. Впрочем, для него все же существовал один ограничитель. Он никогда не стал бы впутывать Французское государство в деликатную историю. Куро объяснил, что устроить поисковую операцию в Колумбии без поддержки местной полиции и, конечно же, санкции американцев не получится. А в этой стране у Фрэнка не было достаточно прочных связей, чтобы получить такого рода разрешение или договориться с кем-то о взаимной услуге.

Через несколько дней Эльга вновь получила почту, на этот раз небольшую бандероль. В ней обнаружились старый блокнот и еще одна записка, написанная на вырванной откуда-то странице:

«Вы должны осознать, что сделали. Приезжайте, и я все вам расскажу».

Слова набросали от руки на листе белой бумаги формата А5, засунутом в небольшой блокнот в кожаном переплете. Почерк Эльга узнала сразу – именно им надписали почтовую открытку, которую она отдала Фрэнку. На конверте красовалось несколько международных почтовых штемпелей, в том числе опять же колумбийский. Она мигом, почти на одном дыхании, прочла дневник, затем позвонила Фрэнку. Тот предложил ей зайти к нему в офис, чтобы его передать. Эльга отменила назначенные на день встречи и отправилась в дом 36 на набережной Орфевр. Фрэнка она нашла уставшим и раздраженным. Он опять лишился значительной доли уверенности, обычно для него такой характерной.

Девушка даже увидела, что при виде нового послания и небольшого блокнота он побагровел от гнева. Фрэнк глянул на обложку в его руках и дрожал от одной только мысли, что его придется открыть. Его долгие месяцы преследовала одна и та же навязчивая идея, но теперь, когда он, наконец, мог утолить жажду, ему не хватало смелости. Комиссар провел пальцами по мелким, неровным трещинам. Затем вздохнул и посмотрел на Эльгу – вежливую и молчаливую.

Наконец он открыл блокнот. Все тот же элегантный, изящный почерк, что на почтовой открытке и в записке. Комиссар, не читая, пролистал несколько страниц. С каждой из них форма букв все больше приобретала отчетливость и точность. Блокнот старел, вместе с ним взрослела и женщина, исписывавшая его листы. В силуэтах букв и беглости руки он видел бег времени. Его взгляд задержался на финальной фразе, которой завершалась последняя страница: «Помни, ты только человек».

– Это что, дневник?

– Да, – ответила Эльга.

– Ее?

– Да.

– Вы его читали?

– Да.

– И что же?

– Прочтите сами, найдете в нем ответы на ваши «почему».

Фрэнк положил блокнот слева от себя, взял страничку и прочел послание. «Вы должны осознать, что сделали. Приезжайте, и я все вам расскажу». Даже не подняв головы, он чуть не перешел на крик:

– Это невозможно, Эльга! Нет-нет, вы слишком рискуете. – Затем немного помолчал и, наконец, добавил: – Мне надо прочесть этот дневник.

– Не торопитесь, я подожду за дверью.

Она встала, вышла из комнаты и устроилась за тем самым столом, за которым уже как-то провела после обеда полдня. Когда через час к ней вышел Фрэнк, краски гнева на его щеках, которую она заметила по прибытии, больше не было. Теперь лицо заливала смертельная бледность.

– Послушайте, – обратился он к ней, – я не буду ходить вокруг да около – это не что иное, как приглашение. Наша преступница хочет, чтобы вы приехали и встретились с ней. У меня сложилось впечатление, что у нее есть что вам рассказать, но исключать, что она посягнет на вашу жизнь, тоже нельзя. Я выяснил, на кого она работает, и вот уже несколько недель пытаюсь вылететь в Колумбию. Но если до сегодняшнего дня подобное представлялось невозможным, то этот дневник все коренным образом меняет. В Министерстве обороны у меня есть высокопоставленный контакт, который, вооружившись этим блокнотом, изыщет для меня возможность туда съездить. Если честно, я не хочу вас с собой брать. Думаю, что это опасно и что вам там не место. Более того, считаю даже, что там не место и мне, но, если я палец о палец не ударю, чтобы поехать за ней и привезти сюда, ее никогда не осудят за содеянное здесь.

Эльга молча слушала, как Фрэнк описывал ей всю опасность и непредсказуемость этого невероятного вояжа. И все внимала и внимала его словам, пока он пытался ее отговорить.

– Я не смогу гарантировать вашу безопасность! – гневно прогремел он, будто отец на дочь.

Она же подумала о своей жизни, о подруге Соне и просто сказала:

– Да, я еду.

Фрэнк согласно кивнул, словно знал об этом с самого начала.

Глава 39

Ускорение вжало ее в спинку кресла. Она ухватилась за подлокотники, стараясь держать в узде нервы. Тряска самолета распространялась по всему фюзеляжу. От каждого резкого движения у нее самую малость нарастал стресс. Лайнер отрывался от земли. Таких взлетов у нее в активе была не одна сотня. Она путешествовала по всему миру. Труднее всего пришлось на «Сингапурских авиалиниях», когда она вжалась в кривобокое пружинное кресло двухмоторного самолета, поднимавшегося в воздух с грунтовой взлетно-посадочной полосы. Именно в первые две минуты, когда лайнер пробивал потолок облаков, происходило большинство авиакатастроф с человеческими жертвами. А девяносто процентов из них и вовсе в первую минуту. Каждый раз при взлете ей в голову настойчиво лезла эта мысль. Как только колеса теряли контакт с бетоном взлетно-посадочной полосы, она мысленно считала секунды. Через шестьдесят отпускала подлокотники. После ста двадцати расслабляла мышцы. В этот раз дошла до сорока семи, и в этот момент ее внимание привлек голос:

– Похоже, что на борту самолета вы немного нервничаете, так?

Эльга повернулась к Фрэнку. Он улыбался, не зная как себя вести – попытаться ее успокоить или вообще не упоминать о потенциальной фобии.

– Нет… Хотя… Да, немного. Но только при взлете.

– Да, деликатный момент.

– Это точно. И ничего нельзя контролировать.

Фрэнк расположился у прохода, Эльга устроилась у иллюминатора, место между ними оставалось свободным. Они поделили его между собой, побросав на него книги, газеты и планшеты, которые взяли с собой в полет. Они летели премиум-эконом-классом. «Отличный компромисс между комфортом и ценой», – подумала Эльга. Пользоваться им она привыкла во время регулярных полетов в Нью-Йорк, которые совершала почти каждый месяц. С дополнительным местом все и правда было по-другому, на посадку проходили вместе с пассажирами бизнес-класса, а разница в цене была не такая уж большая. Эльга часто спрашивала себя о том, почему это промежуточное предложение – посередине между фургоном для перевозки скота, особенно неудобным при полетах на дальние расстояния, и ненужной роскоши бизнес-салона – не получало более активного рекламно-коммерческого развития. Ее мысли постоянно отвлекались на традиционное деление между лоукостом и роскошью. Такого понятия, как качественная услуга или продукт без лишнего лоска, больше не существовало. В век, все больше отдававший манихейством, здесь тоже приходилось примыкать к одному из лагерей: либо к армии скидок и низких цен, либо к касте роскоши и стратегии имиджа (в первую очередь своего собственного).

Эльге очень запомнилась встреча с маркетинговыми топ-менеджерами крупной продовольственной сети. Ей пришлось консультировать их по техническим вопросам проведения интернет-кампании, направленной на поддержку новых стратегических позиций. Они приступили к реализации охватывающего весь мир плана, рассчитанного на три года, бюджет которого приближался к миллиарду долларов. К цели изменить восприятие потребителем торговой марки добавлялась и другая – освоить новые цифровые каналы, в первую очередь социальные сети. Эльга помнила, как ей тогда было не по себе. О накапливавшихся по капле сомнениях, которые чем дольше они общались, тем больше наполняли ее душу.

– Мы прекрасно поняли, каковы ваши ставки и какие вы преследуете цели, – произнесла тогда Эльга, обращаясь к директрисе департамента цифровых технологий, суровой и какой-то безжизненной дылде, – вы хотите перепозиционировать свою торговую марку с уклоном на безопасность ваших продуктов, чтобы клиент считал их полезными для здоровья. Я также обратила внимание на подразумеваемый в ваших словах намек на экологически чистый товар, но в то же время и нежелание напороться на риф пугающего восприятия цен. Что касается технических целей, то мы ориентируемся на необходимость администрировать различные цифровые каналы индивидуальным, консолидированным образом в зависимости от целевой аудитории. Но перед тем как предлагать вам конкретные средства, мне хотелось бы вернуться к моменту, который мы пока еще не обсуждали.

Эльге противостояла дюжина «панцирных улиток», сопровождавших директрису. Замкнутые, мрачные, лишенные жизни лица, костюмы с галстуками на мужчинах и дамские на женщинах. Белое, черное и все оттенки серого. Все они смотрели Эльге в глаза, ожидая, когда она споткнется, чтобы тут же наброситься на нее и потешить свое эго.

– Вы ничего не сказали о новой линейке продуктов, созданной для этого стратегического перепозиционирования, – продолжала Эльга. – Может, поговорим об этом чуть поподробнее?

– О какой еще линейке продуктов? – сухо спросила дылда.

Эльга удивленно повернулась к двум членам своей команды, которые были вместе с ней. Цветами одежды они резко выделялись на фоне «улиток».

– Прошу прощения, но я подумала, что вы запустили новую линейку продуктов и теперь решили этим воспользоваться, чтобы изменить в лучшую сторону имидж торговой марки.

– Значит, вы ничего не поняли, – ответила директриса, напустив на себя раздражение и демонстративно присвистнув. – Сами продукты мы никоим образом не меняем, лишь создаем новую упаковку, дизайн которой определяется результатами наших исследований. Клиенты хотят питаться более здоровой едой? Отлично, эту мысль мы им и подбросим. Но только мысль, не более того. Цена меняться не должна. А если не меняется цена, то неизменным остается и сам товар. Вы знаете, что означает создать новую линейку продуктов, более здоровых для употребления? Для этого нужно убрать из них все консерванты, добавки, красители и изменить технологический процесс. Ничего такого никто делать не будет. Если вы нам понадобились, если мы намерены вложить в этот проект миллиард, то только чтобы изменить имидж, но никак не сам товар. В противном случае обошлись бы и без вас…

В жизни Эльга далеко не во всем верила в себя. Можно даже сказать, что очень часто этой веры ей недоставало. Но вот в чем она точно не сомневалась, так это в своей профессиональной компетентности, особенно в отличном владении цифровой рекламой и маркетингом. Это позволяло ей проводить любые встречи, демонстрируя уверенность, которая вносила в души собеседников успокоение. В тот день она смутилась. Ее смутил цинизм, доведенный, как ей показалось, до крайнего предела. Надменность, пренебрежение и презрение со стороны руководящих кадров ее не задевало. Отец когда-то привил ей иммунитет против такого рода личностей. Более того, она даже превратила это в одну из своих сильных сторон. Американские компании хорошо знали цену такому качеству, тем более, что на территории Франции количественное соотношение этой касты зашкаливало. Цинизм стал неотъемлемой частью арсенала. Чаще всего его пытались скрыть. Он напоминал собой жалкого дальнего родственника, которого стыдно показать другим. Чем выше поднимался по общественной лестнице человек, тем больше рушились стены его достоинства, и тогда этот дальний родственник превращался в аттракцион. Но в тот день, перед лицом этих «панцирных улиток», представителей досадного классицизма, он задел Эльгу за живое – тем, что принес ей зеркало и попросил в него посмотреть. И тогда она увидела себя в сером костюме торговки войной. Наглой тварью, зарабатывающей на жизнь на бедах других. Ее утопический мир дал трещину. Сначала удар показался мимолетным и легким, но потом пошли более глубокие трещины. Однако Эльга была настоящим профессионалом.

– Отлично, теперь мне все предельно ясно, – сказала в заключение она. – Вот какой план я хочу вам предложить.

В тот день директриса заронила в ее сердце зернышко, которое, помимо ее воли, пустило ростки. А сегодня превратилось в дерево, занимавшее так много места, что игнорировать его было нельзя. И присутствие Эльги на борту этого самолета было тому свидетельством.

Фюзеляж выровнялся и принял горизонтальное положение. Стюардесса объявила, что вскоре будет к услугам пассажиров. Многие из них воспользовались этим, чтобы встать и взять что-нибудь с багажных полок. Фрэнк положил ногу на ногу, повернулся в одну сторону, потом в другую. Несмотря на дополнительные по сравнению с классическим эконом-классом сантиметры, найти удобное положение, чтобы выдержать одиннадцать часов полета, оказалось задачей не из легких. Фрэнку к этому пришлось добавить и недостаток гибкости в его самом простом выражении.

Эльга схватила блокнот, обтянутый покоробившейся от времени кожей. Когда криминалисты тщательно его обследовали, Фрэнк ей его вернул. С тех пор он постоянно был с ней. Она развязывала стягивавший его ремешок и открывала наугад страницу. Дневник читался на манер Библии. Она взяла первый попавшийся абзац и прочла его. Ей уже не раз доводилось пробегать его глазами, к нему она возвращалась каждый раз, когда мысли вновь тонули в трагических событиях ноября, пытаясь отыскать ответы на свои вопросы. Ей обязательно надо было найти смысл.

Наконец, Фрэнк уселся поудобнее. Он не знал, устроит ли его эта поза на время всего полета, да даже и на ближайший час, но пока все же как-то приспособился. Краем глаза он заметил, что Эльга открыла блокнот и углубилась в чтение. На его глазах она так поступала и раньше. Когда они ехали в такси в аэропорт Шарля де Голля и когда стояли в очереди к кордону безопасности. Фрэнк тоже не раз заглядывал в дневник, какие из этого следует извлечь выводы. От рассказанной в нем истории пошатнулись даже самые глубокие его убеждения. Он получил из него ответы, каких совсем не ожидал. После многих месяцев охоты с целью выяснить «почему», такой результат ему даже в голову не приходил.

Фрэнк по-прежнему испытывал в душе досаду от того, что прошел мимо чего-то важного. С каждой неделей, с каждым месяцем она его немного отпускала, но даже когда схлынула окончательно, после нее все равно остались следы. Он больше не был мастером трудных расследований. Это дело ему решить так и не удалось. Неудача повлекла за собой сомнения, укоренившиеся в потайных закоулках его «сверх-„я“». Он теперь видел их в глазах Ванно, членов своей команды и даже во взгляде Лоране.

Неужели эти сомнения существовали в действительности? Неужели непогрешимый флик и в самом деле исчез? Ответ не имел особого значения, он видел все сам.

Пролетев больше десяти часов, самолет зашел на посадку над Боготой. В огромном зеленом ковре появились серые пятна. Сначала, когда лайнер преодолел облачный слой, размером с булавочную головку, затем все более масштабными нагромождениями. Теперь можно было различить их сменявшие друг друга черты. Эльга прижалась лицом к иллюминатору. Перед ней открывалось все величие амазонского леса, и она дышала полной грудью, жаждая как можно быстрее его вкусить.

Шасси лайнера коснулось раскаленного асфальта аэропорта, вырвав Фрэнка из состояния мрачной задумчивости. Чтобы вернуться мыслями в настоящее, ему понадобилось несколько секунд. У него была возможность отмотать время назад – ему представился еще один шанс схлестнуться с абсолютным злом. Злом, которое он надеялся отыскать здесь, в Колумбии. Он больше не хотел ошибиться. На этот раз он будет помнить все уроки матери, чтобы они помогли ему понять человека, с которым ему вскоре предстоит встреча.

Глава 40

Пассажиры рейса AF 422 столпились в проходах, чтобы покинуть самолет. В течение одиннадцати часов двести семьдесят три места занимали люди самого разного кругозора и возраста, но теперь каждый из них преследовал только одну цель: как можно быстрее покинуть этот металлический цилиндр. Первыми к выходу двинулись самые богатые. На время этого полета каждому из них досталось пространство 154,94 сантиметра в длину и 54,61 сантиметра в ширину, общей площадью в 0,85 квадратного метра. Вроде бы не так много, но все же достаточно, чтобы сейчас, навсегда покидая лайнер, не мучиться от судорог, от болей в шее и спине. За ними двигался народ чуть скромнее. С их точки зрения 0,85 квадратного метра, доставшиеся богачам, представляли собой недостижимую пока роскошь. Их кресла, помеченные как эконом-премиум, предоставляли жизненное пространство площадью в 0,47 квадратного метра, поэтому они, поднимаясь с них после одиннадцати часов полета, демонстрировали гораздо меньшую проворность и гибкость. Ноги порой с самого начала страдали от непроизвольных мышечных спазмов, а спина оседала на ягодицы, приобретавшие какую-то странную чувствительность. Но в этом мире все относительно, и им, что ни говори, не было нужды оглядываться назад, чтобы напомнить себе, какой судьбы каждый из них избежал.

У бедных, выходивших последними, было лишь 0,37 квадратного метра. Меньше половины того, что имели богачи. У них впали лица, но избавление было уже близко. Фрэнк задумался о том, существовала ли для подобного случая метафора.

Железную трубу, которую использовали в качестве посадочной галереи, насквозь пронизывала жара. Воздух отяжелел от влажности, которая подстегивала организм, не привыкший к таким условиям, стимулировать работу потовых желез, скрывающихся в слоях дермы. Вдоль позвоночника Фрэнка тут же проступили капли. Встав в очередь к посту полицейских, контролирующих доступ на территорию страны, он почувствовал, что ткань рубашки прилипла к коже. А когда наконец остановился перед стойкой, за которой работал колумбийский страж порядка, у него промокла вся спина. Эльга следовала сразу за ним. Не сказав ни слова, полицейский взял его паспорт, застучал по клавиатуре и уставился на экран, которого Фрэнк со своего места видеть не мог. Затем наконец бросил на него холодный взгляд, почти лишенный всякого выражения, и куда-то ушел. Фрэнк повернулся к Эльге, пожал плечами и развел руками, давая понять, что ничего не понимает.

Одиннадцать часов полета и влажная, опутавшая тело узами вялости жара испытывала на прочность его напускное спокойствие. Он прекрасно знал всю совокупность приемов выражения эмоций с помощью поз, фраз и спокойного, взвешенного словарного запаса. Это позволяло ему сохранять душевное равновесие. Он пользовался ими, чтобы скрыть свой бурный темперамент. Ему это удавалось даже на работе, а не то, что перед этой пустой стойкой, преграждавшей доступ к душу и комнате, где можно было бы вытянуться на кровати и несколько часов поспать.

Минут через десять полицейский вернулся в сопровождении человека в штатском – высокого, широкоплечего, в безупречном темном костюме. Тот обошел стража порядка, вернувшегося на пост, и встал перед Фрэнком с его паспортом в руке.

– Комиссар Сомерсет, – произнес он на неуклюжем французском и протянул руку вдвое больше, чем у комиссара, – я капитан Маркес, шеф полиции Боготы.

– Рад познакомиться, капитан Маркес, – ответил ему Фрэнк.

– Добро пожаловать в Колумбию.

– Благодарю, капитан, для меня большая честь с вами увидеться.

Фрэнк широко улыбнулся, счастливый увидеть перед собой приветливое лицо.

– А девушка за вами, это Эльга?

– Да, совершенно верно.

– Мне сообщили о вашем приезде. Я буду обеспечивать вашу безопасность. Прошу вас, следуйте за мной, детали обсудим через пару часов.

Фрэнк, а за ним и Эльга, зашагали вслед за внушительной фигурой капитана Маркеса, миновали несколько коридоров, спустились на два этажа и оказались в полицейском участке международного аэропорта Эль-Дорадо. По пути им попалось несколько телеэкранов, демонстрировавших кадры президентских выборов во Франции. На них мелькал то молодой, голодный волк, то старая, полная злобы мужененавистница, перемежаясь кадрами людей, опускавших в урны конверты.

– Что это за фамилия такая, «Сомерсет»? Английская? – спросил Маркес, не сбавляя шагу.

– Американская, – ответил он, – единственное, что сохранилось у меня от отца, которого я никогда не знал.

– Да? Он что, умер, когда вы были ребенком?

– Нет, он просто меня не хотел. Как говорят у нас, мама сама сделала себе ребенка. Но тем не менее решила дать мне его имя, будто ее собственного было недостаточно. Больше мне о нем ничего не известно.

– И такой великий сыщик, как вы, даже не попытался ничего о нем узнать?

– Нет. Если честно, я никогда не испытывал потребности докапываться до своих корней, мне было достаточно мамы.

Удовлетворившись этим объяснением, Маркес до конца пути больше не проронил ни слова. Фрэнк с Эльгой тоже последовали его примеру и лишь обменялись парой недоверчивых взглядов.

Наконец Маркес пригласил их в комнату для допросов. Окна в ней не было, лишь стол и четыре стула, по два с каждой стороны. На них тут же навалились запахи пота и табака. Когда они сели, он предложил им кофе и прохладительные напитки.

– А пива у вас не найдется? – осторожно, но с надеждой спросил Фрэнк.

– Сейчас найдем, – ответил он с внушающей доверие улыбкой. – У нас в Колумбии очень хорошее пиво. А вам, Эльга?

– Холодная газированная вода была бы в самый раз.

– Отлично. Я скоро вернусь.

За ним затворилась дверь, и Фрэнк с Эльгой оказались взаперти, нырнув в комнату для допросов задержанных за незаконный въезд в страну. Ад нелегалов, ежедневно пытающихся пересечь границу. Эльга подумала, что примерно через такую же должны проходить беженцы, старающиеся через Францию попасть в Великобританию. В то же время между ними была большая разница. Фрэнка с Эльгой ждали, не допрашивали долгими часами и ни в чем не подозревали. Их поездку тщательно подготовили, любая импровизация была исключена.

Маркес вновь открыл дверь, держа в руках бутылки пива и газированной воды, а также шоколадные батончики. Вслед за ним вошел белокурый тип с европеоидным лицом – атлетического телосложения, в джинсах, футболке и с военной татуировкой на правой руке. Фрэнк сразу узнал в нем американца, скорее всего, из ЦРУ или другой разведслужбы США. Положив припасы на стол, Маркес представил их друг другу, на этот раз на английском, таком же неуклюжем, как и его французский.

Белокурый здоровяк, Том Милз, и в самом деле был американским офицером УБН, Управления по борьбе с наркотиками. На вид ему было не больше тридцати пяти лет, у него была традиционная внешность распасовщика университетской футбольной команды с юга страны. Маркес взял один из двух свободных стульев и сел по другую сторону стола. Затем сложил на груди руки и вперил во Фрэнка мрачный, пристальный взгляд.

– Вот как все будет, – сказал Маркес, стараясь отчетливо произносить каждый слог, дабы избежать любых недопониманий. – Мы выедем через час. Куда именно, вам не скажут, место будет храниться в тайне. Туда несколько сот километров, поэтому часть пути придется проделать ночью. На месте вы встретитесь с Камиллой, кличка Баузер. Вот этот ковбой за моей спиной, – он махнул рукой на распасовщика, – проведет инструктаж, после чего у вас будет несколько минут с ней поговорить. Американцы согласились дать вам полчаса. Говорить только по делу. Идея явно не пришлась им по душе, поэтому больше вы не получите. Вас будет сопровождать моя команда, вам не будет грозить никакая опасность при условии, что вы будете выполнять все мои приказы. Никаких импровизаций и глупости. Захотите пописать, спросите меня под каким деревом. Это понятно?

Фрэнк, ни слова не говоря, кивнул.

– А вам ясно, что я сказал? – спросил он, глядя на Эльгу.

– Да, совершенно ясно, – ответила она, удивившись, что он обратился непосредственно к ней.

– Вот и отлично. Мы отправимся в район, частично контролируемый наркокартелями. Нам там никто не обрадуется, малейшая ошибка – и прольется кровь.

Маркес неторопливо посмотрел в глаза сначала Фрэнку, а потом и Эльге, будто желая убедиться, что они осознали всю важность его слов. Девушка пыталась унять ком, сжимавшийся у нее в груди.

– Чтобы все было предельно ясно, я согласился вас сопровождать по старой дружбе с генералом Куро. Он попросил меня об этом как о личной услуге, мы знаем друг друга еще по прошлой, совсем другой жизни. Цель у меня только одна: по истечении двадцати четырех часов посадить вас в самолет до Парижа в целости и сохранности, а не по частям. Поэтому с пути никуда не съезжаем, потому как нам не до туризма, и вы слово в слово следуете приказам, которые вам буду отдавать я или мои люди. Это понятно?

Эльга с Фрэнком быстро переглянулись и синхронно кивнули.

Дальше ситуация в ее глазах развивалась будто в кино. Вместе с Маркесом и Милзом они прошли в раздевалку, где полицейские могли сменить одежду. Там уже стояли, дожидаясь отъезда, с дюжину бойцов в форме коммандос из Управления специальных операций Колумбии. Кроме бронежилетов, на каждом из них были балаклавы, перчатки, наколенники и различное вооружение, в том числе и гранаты. Кроме их глаз, ничего другого увидеть было нельзя. Эльга скрестилась с парой таких взглядов, сосредоточенных и мрачных.

Один из солдат протянул Эльге с Фрэнком по бронежилету. Комиссар посмотрел на Маркеса и спросил, действительно ли это необходимо, на что Маркес гневно ответил:

– Если вы задаете мне подобный вопрос, значит я так и не смог донести до вас, насколько опасны края, в которые мы направляемся.

Фрэнк решил напялить жилет, больше ни о чем не спрашивая, затем помог последовать его примеру Эльге. Под десятью килограммами защитного кевлара у него ссутулились плечи, и тогда он на миг спросил себя, что вообще здесь делает.

Вскоре эта же мысль пришла ему в голову еще раз, когда его стало с силой швырять то вправо, то влево на выбоинах шоссе. Она устроилась на заднем сиденье второй машины конвоя. Всего их было три. Три черных, бронированных внедорожника американского производства, летевших по ухабистой дороге, освещенной единственно яркой, полной луной. В гуще людей генерала Маркеса Эльга чувствовала себя диковинкой, возбуждающей всеобщее любопытство. Они смотрели на нее с недоверием, сжимая в руках автоматы. Каждому было лет двадцать пять – тридцать. От их нервозности исходил липкий страх, что в любую секунду может произойти что-то серьезное.

Свою собственную тревогу Эльга старалась сдерживать. Та не выпускала ее из своих объятий. Так сильно, быстро и долго ее сердце билось, только когда она пыталась убежать от одноклассников, решивших ее еще раз унизить. У нее почти сложилось впечатление, что она через блузку видит, как оно шевелится и ударяется о сжимавшие ребра металлические пластины. Оно казалось ей не средоточием жизни в груди, а чужеродным телом, жаждавшим вырваться на волю. Эльга с равными промежутками поворачивала к окну голову, пряталась от взглядов бойцов и делала пару глубоких вдохов, без конца повторяя себе: «Здесь совершенно нечего бояться, все это лишь сказки, чтобы произвести на нас впечатление». Как ей сейчас хотелось поймать на себе ласковый взгляд – из тех, которые позволяют восстановить контакт с разумом.

В «Гугле» бушевала конкуренция. Особенно ее накал наблюдался среди сотрудников, поэтому враг мог оказаться этажом выше или ниже, равно как и прямо напротив тебя. Каждый приобретал вид автомата. Автомата идеального, готового на все, чтобы подняться наверх и привлечь внимание начальства. Для тех, кто не соорудил в душе неприступный шлюз между собственной индивидуальностью и окружающими его волками, градус давления становился невыносимым. Эльга считала, что нарастила вокруг себя толстый панцирь, позволявший ей сопротивляться агрессии окружающей среды, но, погрузившись в здешний мир, совсем не такой, как ее собственный, эта защита показалась ей совсем слабой. Тем более мчась в ночи, в компании дюжины вооруженных до зубов людей, словно собравшихся на войну, на встречу с жуткой наемной убийцей.

Эльга коснулась внутреннего кармана куртки, желая убедиться, что ее записка никуда не делась. Она должна была напомнить себе, зачем все это понадобилось. «Вы должны осознать, что сделали. Приезжайте, и я все вам расскажу». Да и потом, был еще блокнот – жизнь, рассказанная на страницах. Пригласительный билет встретиться с источником зла и поговорить. Только вот о чем? Что именно она должна осознать? Какую ей пришлось сыграть роль? Эльга все спрашивала себя, как можно общаться с молодой женщиной, которая из мести лишила другую всех органов чувств, а потом еще любовалась, как человек гнил заживо, пока не умер. С ребенком, который только-только повзрослел, но уже изуродовал женщину практически на глазах ее собственного сына и не оставил камня на камне от разума главы семьи. Как можно спрашивать у нее «почему», ожидая, что она приведет конкретные объяснения, дабы убедить их, что в этом есть какой-то смысл? На что, по зрелому размышлению, в этой истории смотреть? Что в ней можно понять и, как следствие, забыть? И даже если ответы отзовутся в их душах состраданием, разве это причина говорить об этом или прощать грехи? Эльгу швыряло из стороны в сторону, и не только из-за ухабов дороги, но и под действием ее внутренних конфликтов. Суд над человеческим благодушием. Или, может, в конце пути судить будут ее саму? В какой ипостаси она будет выступать в этом деле? Жертвой? Преступником?

Эльга знала, что сначала Фрэнк не собирался брать ее в эту поездку. Все изменили блокнот и записка. Он не мог их игнорировать, как и сама Эльга. Ее не пришлось убеждать, совсем напротив, но он не пожалел времени, чтобы объяснить ей, насколько опасен этот вояж. Она положила на это дело слишком много сил, чтобы не откликнуться на приглашение. Да, ее сердце действительно превратилось в беспокойное инородное тело в груди, но ей надо было обязательно сдержать обещание. Обещание идти до конца, которое она дала сама себе. Чтобы у нее была возможность смело глядеть в глаза Соне, даже если для этого придется пересечь всю Атлантику, забраться в самое сердце Колумбии и встретиться с жестокой истязательницей.

Стараясь убежать от страхов, Эльга черпала силы в самых глубинах души, из своих первородных инстинктов. После долгих лет анестезии в границах микрокосма, где насилие выражалось лишь в смягченном виде благодаря повиновению и контролю, она вновь погружалась во враждебное окружение. Это уже была не та жестокость, с которой ей приходилось сталкиваться в детстве. Она больше не чувствовала себя жертвой тех гнусных недомерков, которые травили ее только из желания увидеть, как она заплачет, но организм реагировал с прежней яростью. Эльга опять повернула голову и сделала два глубоких вдоха. Конвой на полной скорости прорезал мрак, мчась на встречу с Камиллой.

Глава 41

Воспоминания о раннем детстве пришли ко мне поздно. Почти пятнадцать лет я ничего не помнила о моей жизни до того, как в ней появился папа. Ни Джульетту, ни маму, вообще ничего. Пока мне не исполнилось двадцать лет, их попросту не существовало. Какой-то след сохранился только в подсознании, где-то там, куда не имел доступа папа.

Первой мне вспомнилась подготовка к празднованию нашего шестилетия. Праздник растянулся на два дня, 14 и 15 июля 1997 года. Мы родились ночью, я за несколько минут до полуночи, она через несколько минут после. Этот временной промежуток, бесконечно малый в масштабах жизни, разделил даты нашего рождения на целый день. День рождения у каждой из нас в итоге был свой. Для Мапирипана это стало чем-то вроде праздника, отмечаемого всей деревней. В именинах двух девчушек с золотистыми волосами участвовали буквально все. Все бабушки и мамы осыпали нас ласками, все дедушки и отцы защищали нас и оберегали.

Моя мама родилась на севере Франции и в начале 1990-х годов переехала в Колумбию. Она была соткана из идеалов и ярости. Ей еще не исполнилось и девятнадцати лет, а она уже вовсю рвалась сражаться в рядах революционных коммунистических движений, которые в те времена как раз достигли своего апогея. В Боготе мама вступила в группировку «М-19», названную так в честь событий 19 апреля 1970 года, где познакомилась с моим биологическим отцом. Они полюбили друг друга, а когда в следующем году она забеременела, уехали в Мапирипан, родную деревню биологического отца. Он стал учителем, а она – его женой с золотистыми волосами.

Помню, я с самого раннего возраста самоутверждалась, то и дело проявляя смелость и отвагу, в то время как Джульетта своей жизнерадостностью и нежностью могла растопить сердце любого взрослого. Мы были неразлучны физически и взаимно дополняли друг друга характерами. Я играла роль сына, стараясь доказать свою способность выполнять любые, даже самые трудные физические задачи. И очень рано научилась держать в узде страх, демонстрируя при этом решимость, чем мой биологический отец, должно быть, очень гордился.

Может, я его себе придумала? Этого я сказать не могла.

Джульетта выказывала интеллектуальные способности выше средних. Пока я лазила по деревьям, пряталась в лесной чаще и охотилась на грызунов, она научилась читать, писать и считать. Мне запомнилась улыбка сестры, которая никогда ее не покидала. Она смотрела на мир с удивительным идеализмом и заразительной радостью, озарявшей всех, кто был рядом, и согревавшей им сердца. У нее была удивительная способность стирать из памяти любые, даже самые суровые жизненные испытания.

Мою память Том вскрыл утром 15 июля 1997 года, тогда же ко мне вернулось и первое воспоминание. У меня немного болел живот, из-за всех этих пирожных и фруктовых соков, которые мы дегустировали накануне во время праздника. Вместе с деревенским плотником биологический отец смастерил мне лук, самый что ни на есть настоящий, подогнанный под мой рост. Я испытала в душе такую радость, которую, думаю, больше не чувствовала никогда. Я по глазам видела, что мама эту затею не одобряла. Ей не хотелось, чтобы шестилетнему ребенку дарили оружие. Что же касается биологического отца, то он знал, как я о нем мечтала и, несмотря на нежный возраст, вполне могла нести за это ответственность. Помню, что в тот вечер я уснула, положив его рядом на постель. Как же много он значил для ребенка, которым я тогда была. Колчан с дюжиной стрел, сделанных из того же дерева, был засунут мной под кровать.

Они заявились, когда мы накрывали в центре деревни банкетные столы. Джульетта в белоснежном платье носилась между ними со своей лучезарной улыбкой. Стараясь убить из лука крысу, я вдруг услышала, что меня, завопив, позвала мама. Она схватила Джульетту за руку и с такой силой потащила в дом, что я, услышав ее пронзительный крик, замерла на месте, так и не доведя до конца охоту на грызунов, а потом побежала к ним. Вокруг меня все с криками разбегались в разные стороны, стараясь укрыться от опасности, которую я пока не замечала. На ведущей к школе улице показалось несколько грузовиков.

Вслед за мамой и сестрой я вбежала в наш домишко, примыкавший к классу. Обнимая одной рукой Джульетту, она другой схватила меня и повела нас на кухню. Толкотня и крики на улице нарастали с каждой секундой, вскоре по ушам ударили автоматные очереди. Мама оттолкнула стоявший посреди кухни обеденный стол, быстро откинула ковер, и я увидела лаз. Чтобы открыть его, надо было потянуть за большое железное кольцо. Он вел в небольшой погребок, в котором хранились немногочисленные ценности и съестные припасы. Там еще оставалось достаточно места, чтобы в него могли скользнуть и мы.

Мама велела нам спрятаться, приказав ни под каким предлогом не вылезать и ни слова не говорить, что бы ни случилось, что бы мы ни услышали. Мне запомнился ее взгляд – преисполненный силы и ужаса. Крики снаружи теперь перемежались единственно залпами ружейной пальбы. У нее не было времени повторять дважды.

Перед тем как закрыть лаз, она посмотрела на меня и сказала: «Камилла, ответственность за сестру я возлагаю на тебя, защищай ее. Ни под каким предлогом отсюда не вылезайте. Ни под каким». Она закрыла люк, и на нас обрушился мрак. Мы услышали приглушенный звук ковра, который она положила на него обратно, не забыв вернуть на место стол. А перед тем как уйти, в последний раз сказала: «Я люблю вас, девочки мои». Больше я от нее в жизни не услышала ни слова.

Сегодня я пишу эти строки и смотрю, как она сидит в кресле и ждет смерти. Ее здесь больше нет. Борьба отняла у нее все, что можно, и разум решил ее покинуть. Том был прав: когда я оставляю на бумаге слова, мне это и правда идет на пользу. Перед тем как я воспользовалась тобой, как следовало, мой преданный друг, прошло двадцать лет, и теперь у меня нет сил остановиться. Через тебя я разговариваю с мамой.

Я нашла тебя в том погребе под кухней. Ты относился к ценным вещам – небольшой блокнот в кожаном переплете, в котором мама набросала несколько рисунков и записала пару стихотворений вкупе с политическими лозунгами. В нем оставалось еще много чистых страниц.

Джульетта без конца плакала. Мне приходилось постоянно ее уговаривать, внушая, что мы должны сидеть тихо и ничем себя не выдавать. Концепции охоты – смертельной игры между хищником и жертвой – она не понимала. Мы выступали в роли жертв невидимого хищника. Чтобы выжить, нам надо было стать им. До нас по-прежнему доносилось все, что происходило снаружи. Криков было меньше, но они становились пронзительнее и сильнее. Выстрелы звучали хоть и реже, зато ближе к нам. Еще я слышала двигатели грузовиков и голоса незнакомых мне мужчин. Не знала, что привело к этой панике, но понимала – мне поручили миссию защитить сестру.

В этой норе мы прождали несколько часов, может, даже дней. Наш дом неоднократно обыскивали. Когда мы слышали, как над головами шлепали по деревянным доскам шаги, как переворачивали стол, как рассыпали по полу содержимое шкафчиков, я каждый раз зажимала Джульетте руками рот.

Кроме того, мы улавливали обрывки разговоров. Какой-то мужчина задавал вопросы о «герильерос», затем воздух прорезали страшные крики. В наших жилах стыла кровь, мы скрючивались и тесно прижимались друг к дружке. Я не понимала, что такое «герильерос», и крики объяснить тоже не могла. Мы ждали. Ждали, сами не зная чего, но у меня была миссия. Потом я услышала, как вслед за другими закричала мама. Таким же криком, что и остальные, – пронзительным, жутким, не поддающимся контролю. От каждого из них мое тело пробивал разряд, как в те мгновения, когда Джульета со скрипом писала мелом на доске в классе моего биологического отца. Чтобы отчетливее расслышать вопросы мужчины, я напрягла слух.

– Где девочка-златовласка?

Он говорил о нас. Мне было страшно, меня обуял ужас, но воля оказалась сильнее. Я поняла, что он искал нас. Зачем? Этого я не знала, и никакой возможности выяснить, что он имел в виду, у меня не было. Мама вопила все тише и тише, вскоре ее пронзительные крики сменились хрипом. Я практически ее больше не узнавала. Вспомнила ее слова – «Ни под каким предлогом отсюда не вылезайте. Ни под каким» – и постаралась больше ничего не слышать. Все время, пока она заходилась криком, пока до неузнаваемости менялся ее голос, я снова и снова повторяла эти ее слова. Джульетта плакала. А в перерыве между рыданиями говорила, что ей надо помочь. Она не желала здесь прятаться, когда маме делали больно. Признав ее правоту, я решила выполнить оба моих обязательства – защитить сестру и прийти на выручку маме.

Мы с Джульеттой договорились: если я вылезу, чтобы помочь, сама она останется и, что бы ни случилось, будет прятаться дальше. Сначала она отказалась, но потом поняла, что другого способа заставить меня что-то сделать у нее просто нет. Наш спор прервали крики. Наконец она согласилась. Я вылезла из погребка, стараясь как можно меньше шуметь. Затем поискала в разгромленной кухне лук и стрелы, которые мне пришлось бросить перед тем, как забраться в нору. Ходила я на цыпочках. Выбравшись из подпола, я отчетливее слышала все, что происходило на улице. Наконец мое оружие обнаружилось под грудой переломанной мебели.

Мама лежала голой посреди площадки, служившей школьным двором. Жители деревни стояли на коленях со связанными сзади руками в нескольких метрах от нее. На их головы набросили капюшоны. Землю усеивали безжизненные тела. На нее орали несколько мужчин в форме цвета хаки, еще один бил. В лицо, в живот, куда попало.

Я осторожно, чтобы никто не заметил, выскользнула из дома и спряталась за бочкой, слева от дома, примыкавшего к школьному двору. От мужчины, который делал маме больно, меня отделяло каких-то пятнадцать метров. Помню, я понятия не имела, как ей помочь. Сегодня, конечно же, первым делом проанализировала бы окружающую обстановку. Просчитала бы телосложение, позицию и снаряжение каждого негодяя. Оценила бы уровень боевой подготовки, вес и то, в какой они пребывают форме. Вычислила бы время, необходимое мне, чтобы до них добежать, и им, чтобы на это отреагировать. Составила бы в голове план последовательных действий, позволяющий убить их так, чтобы они не успели даже повернуться. Добавила бы им совершенно лишнюю долю страданий, чтобы было неповадно другим. Сегодня я на все это способна. Даже вхожу в этом отношении в число лучших.

Но тогда я видела перед собой только великанов, которые били маму, а единственный способ сразиться с великаном сводился к тому, чтобы всадить ему прямо в сердце стрелу. Храбрости мне было не занимать, и в тот день я это доказала. Выхватила из колчана стрелу, сдвинулась в сторону на метр, чтобы расчистить сектор стрельбы, натянула тетиву, не торопясь прицелилась в сердце великана, который ее бил, и разжала пальцы. А во время выстрела, не отдавая себе отчета, закричала. Великаны, все как один, повернулись ко мне, и моя стрела вонзилась прямо в правый глаз палачу. На этот раз завизжал уже он – пронзительным, страшным голосом. Затем я услышала, как папа сказал:

– А, вот и ты!

Со временем, по мере взросления, все остальное из моей памяти стерлось. Я не смогла бы в подробностях описать мои последние мгновения в Мапирипане, последний взгляд на маму, чувства, которые я испытала при виде напичканного пулями тела моего биологического отца, и ужас в груди, когда папа увез меня с собой как трофей.

Они меня увезли, только и всего. Маму я в следующий раз увидела только несколько недель назад. Ни разу не была на могиле биологического отца, которого практически забыла, после того как его из моего сердца вытеснил совсем другой человек. А вот с Джульеттой все вышло совсем иначе. Она стала моей жизнью, единственной, которую я хотела прожить, единственной, обладавшей в моих глазах смыслом. Несколько лучиков солнца в неизбывном мраке, в который превратилось мое земное существование.

Еще я не могу обойти молчанием папу. Даже не знаю, что сказать. Он был моим палачом, но и моим защитником. Сделал из меня оружие, позволившее мне выжить. Он человек, которого я ненавижу и люблю. Именно он создал меня такой, какая я сейчас есть, – самой грозной и опасной женщиной во всей Колумбии.

Его, наверное, надо было убить. Но я не смогла. А потом отыгралась на других выродках.

Глава 42

Когда Фрэнку надоело, что его швыряет во все стороны в такт дорожным ухабам, он решил нарушить царившую в салоне гробовую тишину.

– Вести разговор с Камиллой будете вы, – сказал он.

– Как это? – ответила Эльга, удивившись этому неожиданному приказу.

– Приглашение адресовано вам. Значит, она хочет поговорить не со мной, а с вами.

– Не уверена, что смогу провести подобный разговор… – нерешительно произнесла женщина, немного подумав. – О чем мне с ней говорить?

– Ведите себя естественно, у вас прекрасно развита интуиция, что вы раньше не раз уже демонстрировали. Помните главное – держать все под контролем и стараться побольше ее разговорить. Вы дирижер, она ваш оркестр.

Эльга снова задумалась.

– Я, конечно, попытаюсь, но не требуйте от меня слишком многого.

– Я всецело вам доверяю. У вас все отлично получится. Раз вы узнали так много о ее жизни из дневника, воспользуйтесь им, чтобы определить ритм.

– Разумеется, но в блокноте есть пробелы, у нас остается множество теневых зон.

– Это вы правильно заметили. Нам надо узнать об этой Баузер немного больше.

Сидевший спереди агент Милз из американского Управления по борьбе с наркотиками слегка повернулся к Фрэнку и Эльге. На его лице застыла улыбка.

– Я могу вам что-то сообщать, – сказал он на довольно ужасном французском.

Фрэнк удивленно посмотрел на него.

– Вы говорите по-французски?

– Всего несколько фраз, – с сильным акцентом ответил тот. – Эльга, вы переводить мои слова?

– Что-о-о… – протянула она, будто обдумывая его просьбу. – А… да, конечно.

Она потянулась вперед к сиденью Милза и стала ждать, когда он продолжит. Агент еще чуть повернул голову, чтобы видеть и ее.

К лицу Тома Милза будто намертво прилипла маска гнева – зубы стиснуты, надбровные мышцы застыли, даже голубые глаза и те терялись на фоне черных зрачков. За гневом угадывалось и что-то вроде ярости.

– Ну что, переводите? – спросил он по-английски у Эльги.

– Да.

Все школьные годы Эльга провела в одном и том же учебном заведении, где половину предметов преподавали на английском языке, и теперь владела и французским, и английским. Ее мать любила называть это приданым, которым девушка действительно пользовалась вовсю, работая в американских и британских компаниях, причем никому даже в голову не приходило заподозрить в ней француженку.

– Вы хотите знать, кто такая агент по кличке Баузер? – спросил офицер УБН, на миг, казалось, застыв в нерешительности. – Лично я не думаю, что действительно ее знаю. И не считаю, что хоть кто-то во всем мире может ответить на этот вопрос.

Том объяснил, что работает в Колумбии уже без малого десять лет. В отделение УБН в Боготе поступил в 2007 году, перед этим прослужив полтора года в Ираке. Его определили в отдельное подразделение, обеспечивавшее координацию действий федеральных американских спецслужб и колумбийской полиции в войне с наркомафией. Из пары прозвучавших в его словах намеков Эльга поняла, что он также работал на ЦРУ, решая вопросы материального обеспечения и наблюдения. Постепенно взбираясь наверх по служебной лестнице, он наконец возглавил колумбийское отделение. Эльга примерно с равными интервалами его переводила.

– Моя работа заключается в том, чтобы оказывать колумбийцам любую посильную помощь в искоренении преступных картелей. Для наркобаронов Латинской Америки США являются крупнейшим рынком сбыта. Все это, как следствие, превращается в арену беспощадной войны, которая ведется не только здесь и в Мексике, но и на улицах Лос-Анджелеса и Балтимора. Моя главная задача сводится к разведке, определению целей и порой к материальному обеспечению. Официально мы не ведем в стране никаких активных действий. Помимо прочего, мне приходится вербовать и перебежчиков, впоследствии используя их в качестве двойных агентов. В 2008 году агент Баузер, которую вы знаете под именем Камиллы Сантос, сама подошла ко мне, когда я ужинал в ресторанчике в одном из бедняцких кварталов.

Свою историю он рассказывал монотонным голосом, с одной и той же скоростью произнося слова. Будто цитировал заранее заученный текст. Но когда упомянул агента Баузер, его тон слегка изменился, темп речи чуточку ускорился, будто он хотел как можно быстрее поставить на этом вопросе точку. Несмотря на языковой барьер, эта перемена в его голосе не ускользнула от внимания Фрэнка.

– Баузер – проклятое дитя. Немногие могут утверждать, что еще до Страшного суда повидали на земле ад. А вот она может.

Последняя фраза задела Фрэнка за живое. Он повернул голову к Эльге, желая убедиться, что она все поняла правильно и не допустила при переводе ошибку. Та едва заметно кивнула, подтверждая, что все верно.

– Ее история вполне вписывается в современные колумбийские реалии. Когда ей не было еще и шести, ее похитило у родителей незаконное вооруженное формирование, придерживавшееся крайне правых, жестоких и кровожадных взглядов. Деревня Мапирипан получила известность тем, что в ней нередко находили пристанище сторонники ФАРК, группировки крестьян марксистского толка, объединившихся с целью себя защищать. Наемники получили приказ показать пример и напугать население, чтобы ослабить местные крестьянские группировки, взявшиеся за оружие. Она видела, как убили ее отца, как пытали мать, а потом ее увезли и превратили в ребенка-солдата. Еще подростком она стала опаснейшим наемным убийцей.

Милз на несколько секунд умолк, чтобы сделать пару глотков воды. Эльга воспользовалась этой паузой и тоже утолила жажду. Повисла тишина, позволившая Фрэнку мысленно воссоздать картину событий. Он сопоставил доселе неизвестные ему факты с картинами конфликтов, впечатанными в подсознание. Мапирипан предстала перед ним в виде вьетнамской деревни, в которую заявилась вьетконговская армия, дабы наказать предателей. Наемники в его представлении ассоциировались с агентами гестапо, а ФАРК – с Фиделем Кастро. Он попытался представить весь ужас той ситуации, спроецировав ее на свое сознание, но ничего конкретного так и не ощутил.

– Она без малого десять лет прожила в группировке наемников, которых регулярная армия, на тот момент практически ввязавшаяся в гражданскую войну, использовала для всяких грязных дел. В основном эта группировка, известная как ОССК, то есть Объединенные силы самообороны Колумбии, состояла из бывших военных и наемных убийц наркокартелей, в первую очередь бойцов элитной гвардии Пабло Эскобара.

Костюм политика, исповедующего антикоммунистические принципы, служил ему лишь ширмой, чтобы быть героем фольклора.

Милз дал Эльге время перевести. В его холодном взгляде все так же метался гнев. Фрэнк подумал, как этот человек, еще довольно молодой, мог жить посреди всего этого Тартара. Что его здесь держало?

– С шести до шестнадцати лет она жила жизнью ребенка-солдата, как тысячи детей до нее, тоже ставших жертвами этого конфликта. С помощью жестокого обращения, наркотиков, воспитания и предельно суровой военной подготовки из нее выбили все человеческие чувства и любую мораль. Ей стал покровительствовать Карлос Кастаньо, один из руководителей ОССК, сделавший из нее легенду. Чудовищем с ангельским личиком. По данным некоторых источников, она также входила в элитный отряд, члены которого проходили специальную подготовку под руководством бывших офицеров «Моссада». В 2006 году, когда ей было всего пятнадцать лет, она уже успела стать одной из самых опасных сикарио, то есть наемных убийц, во всей Колумбии. Опасаться пятнадцатилетней девчушки никому даже в голову не приходило, и она блестяще пользовалась этим преимуществом. В 2004 году Карлос Кастаньо погиб, его убили во время очередной внутренней разборки с другой бандгруппой. Он мастерски владел искусством манипулировать другими. Для агента Баузер он стал отцом, или, как она сама говорит, папой. После его смерти в ее душе произошел надлом, а система ценностей, выработанная воспитанием и психологической обработкой, дала трещину. Чистки ей удалось избежать. Ее спасла слава. Она и по сей день представляет огромную ценность в плане пропаганды и остается эффективным инструментом. Тем временем война, которую объявили друг другу руководители группировок, привела их армию к гибели. Через два года после смерти Карлоса Кастаньо ОССК капитулировала и сложила оружие. Самые несгибаемые и вооруженные лучше других члены покинули ее ряды и образовали наркокартель совершенно нового типа. Помимо прочего, они завербовали и агента Баузер. Ее таланты наемной убийцы снова творят чудеса.

Том опять умолк. Во время рассказа ему приходилось вспоминать о событиях, которые он предпочел бы забыть.

– Как-то раз ей заказали крестьянина в департаменте Мета, к юго-востоку от Боготы, который хозяйствовал на землях, примыкавших к амазонским лесам. Всего в нескольких километрах от Мапирипана. После похищения она ни разу не была в родной деревне. Ей поручили убедить его сняться с насиженных мест. Картель хотел завладеть его землей, чтобы разбить там плантацию коки. Выбор был предельно прост – он либо уйдет, либо умрет вместе со всей семьей. Другой альтернативы не существовало. Крестьянин отказался. Кроме этой земли, у него не было больше ничего, чтобы кормить жену и двух дочерей. Мы не знаем, что именно произошло в тот день. По всей видимости, она их убила, и трещина, образовавшаяся после смерти Карлоса четыре года назад, на этот раз снесла стену, возведенную воспитанием и психологической обработкой. Может, она сопоставила этих жертв с родным отцом, может, со своей собственной историей, а может, просто испытала угрызения совести. Это нам неизвестно. Зато известен результат: она подошла ко мне и сделала чрезвычайно простое предложение, решив внести свой вклад в уничтожение ее работодателей.

– Ты можешь спросить его, почему она пришла к нему, а не обратилась напрямик в колумбийскую полицию? – спросил Фрэнк.

Эльга перевела.

– Она занимала слишком высокое положение, чтобы не знать, что колумбийская полиция прогнила и продалась наркокартелям, – ответил Милз. – Потом немного помолчал и добавил: – А еще потому, что нам с ней больше не надо торговаться.

– В каком смысле? – попытался прояснить смысл его слов Фрэнк.

– Нам больше не надо торговаться, и все.

Милз не стал ждать, когда Эльга переведет его слова, и Фрэнк понял, что больше ничего от него не добьется.

– И вы завербовали ее для борьбы с наркомафией? – бросил он.

– Да, мы действительно решили воспользоваться ее услугами. Традиционная схема при этом не применялась. Она никогда не была классическим завербованным агентом. С одной стороны, эта женщина стала для УБН бесценным активом, с другой – потенциальной бомбой. Наше доверие к ней ограничивается очень узкими пределами, мы готовы, что она в любой момент может нас предать. Тем не менее на сегодняшний день ее с полным основанием можно назвать одной из главных наших шестеренок. Благодаря ей мы провели целый ряд арестов и разгромили беспрецедентное количество подпольных лабораторий.

Милз немного подумал и подвел под разговором черту:

– Вот и все, что я могу рассказать вам об агенте Баузер.

– Спасибо, – сказал Фрэнк, – месье Милз, а что она представляет собой сегодня?

– Что она собой представляет? – переспросил Милз и, перед тем как ответить, несколько раз прокрутил в голове этот вопрос. – Вот сами ее об этом и спросите.

– Вы знаете, что она сделала в Париже?

– Конечно знаю, в противном случае в жизни бы не санкционировал эту встречу.

– Зачем же вы согласились?

После этих слов Фрэнка Милз опять повернулся к окну.

– Не все мы бессердечны, комиссар, – промолвил он, словно ставя в их беседе точку.

Том Милз демонстрировал личную привязанность к агенту Баузер. За его последним утверждением явно скрывался двойной смысл. Фрэнк видел в этом человеке не только гнев, но и хорошее отношение к Камилле, если, конечно, не больше. Это подтверждало описание и самого американца, приведенное ею в дневнике, и романтических отношений, о которых она говорила. Фрэнк подумал, а сможет ли вообще вся эта история, содержательная и трагичная, дать ему хоть какие-то зацепки, позволяющие понять женщину, изуродовавшую в Париже четырех человек и пустившую под откос их жизни. С уверенностью он этого сказать не мог. Помимо суровых жизненных испытаний и тяжких бед этому бездушному скелету недоставало плоти. Кем была Камилла? Кем была агент Баузер? Кем был этот этот привязанный к родителям ребенок? Кем был этот герой социальных сетей, «мститель с масками»? В глубинах этой черной дыры человеческой жестокости по-прежнему присутствовали женщина и маленькая девочка. Можно ли все сводить единственно к загубленному детству и жажде мести? К тому же все это никоим образом не проливало свет на смерть Джульетты.

Блокнот Камиллы объяснил ему, зачем она приехала в Париж. Ей хотелось найти сестру, которая к тому моменту уже исчезла. Сестру-близняшку, с которой они в последний раз виделись в шестилетнем возрасте. Это, конечно же, вывело ее на след Филиппа, Виржини, Тифен и Каля. Но дневник не объяснял почему.

– Она говорила вам, что у нее есть сестра-близнец? – спросил Фрэнк.

Эльга опять перевела, и Милз, не оборачиваясь, монотонно ответил:

– Нет, она мне никогда о ней не говорила.

– Тем не менее в Париж Камилла поехала именно из-за нее.

– Она поехала в Париж отомстить, только и всего.

– Да, отомстить, но кому и за что?

– Отомстить тем, кто отнял у нее жизнь. В очередной раз.

– Ничего не понимаю.

– Скоро поймете, – со вздохом ответил американец.

– И что мне с этими сведениями делать? – спросила по-французски Эльга. – Что здесь важно, а что нет?

– Из всей истории оставьте только то, что касается непосредственно вас, все остальное выбросьте. Политический контекст, имена, события, сохраните лишь то, что нашло отклик в вашей душе. Затем попытайтесь поставить себя на ее место… Ваши вопросы будут зависеть от того, чего вы с точки зрения своей логики не понимаете.

– Хорошо…

Эльга вняла наставлениям Фрэнка. Обычно она училась быстро, но в данном случае оказалась перед лицом невыполнимой задачи всего за несколько часов стать врачом.

– Хорошо, я воспользуюсь вашими советами, а там будет видно.

– Все будет хорошо. Я в это верю.

Комиссар отвернулся и залюбовался лесом, который будто поглощал без остатка весь их конвой.

– И последний вопрос, – бросил он, – почему именно Баузер?

Эльга перевела.

– Это ее псевдоним в УБН. Намек на Мэри Баузер, чернокожую рабыню, которая во время Гражданской войны в США обрела свободу, но потом опять добровольно стала невольницей, чтобы тайком проникнуть в дом президента Конфедеративных Штатов Джефферсона Дэвиса. Для северян она стала одним из самых ценных источников информации.

Опять стало тихо.

– Ей он идет, – со вздохом поставил в разговоре точку Том.

Через несколько часов они подъехали к захудалому мотелю у дороги. Если не считать рекламных плакатов на испанском и тропического пейзажа на заднем плане, он походил на любой другой мотель, затерянный в американской, новозеландской или австралийской глубинке. Облупленные стены, закопченные окна, несколько перемигивавшихся друг с другом фонарных столбов и неоновых вывесок. Стоит, казалось, немного напрячь слух, и тут же услышишь, как под шаткими полами в этих стенах носятся полчища тараканов, муравьев, пауков и крыс.

Дом, хотя в нем сохранилось электричество, был необитаем. Милз повернулся к Эльге и Фрэнку:

– Подъезжаем. Люди Маркеса обеспечат периметр безопасности, после чего вы сможете войти внутрь.

Передняя и задняя машины припарковались у въездов на парковку из утоптанной земли. Из них вышли пассажиры, рассыпались вокруг главного здания и растворились в ночи. Через пять минут рация Тома Милза выплюнула очередь слов на испанском.

Один из сопровождавших их гигантов открыл со стороны Эльги дверь.

– Можете выходить, – сказал на ломаном английском он. – Идите прямо в дом.

Эльга вместе с Фрэнком зашагала в указанном направлении. До вихляющейся двери сродни тем, которые в старину можно было увидеть в американских салунах, им предстояло пройти всего несколько метров. Эльга пошла быстрее и посмотрела по сторонам. На нее снизошло спокойствие. Стояла полная тишина. Даже из окружавшего их леса, и то не доносилось ни звука. Вообще ничего. Порождаемое луной чередование света и мрака усиливало игру исполинских теней, отбрасываемых тропическими деревьями, создавая иллюзию движения. Лес раздавался вширь и наступал, чтобы их целиком поглотить. И все это – в гробовой тишине.

Эльга расслабила напряженные мышцы, толкнула перед собой скрипучую дверь и вошла. Маркес с двумя помощниками как раз ставили стол, а рядом с ним два стула.

– Это старый, заброшенный мотель, – бросил своим внушительным голосом капитан. – Его время от времени используют для тайных встреч. Он расположен в самой глубине территории, контролируемой наркокартелями. Обычно сюда никто не ездит.

Эльга и Фрэнк ничего не ответили, оценивая обстановку. Природа обгладывала шаткое строение изо дня в день. Вскоре здесь ничего не останется.

– Вы знаете, сколько нам ее ждать? Когда она придет? – спросила Эльга, обходя немногочисленные оставшиеся предметы меблировки.

– Ночью, – ответил Маркес.

– Это слишком туманно.

– Да, но для того, чтобы незаметно сюда явиться, требуется время.

– Они не знают, в котором часу она должна сюда прийти, – перевела Эльга Фрэнку.

– Значит, будем ждать, – ответил комиссар, у которого от этой утомительной поездки осунулось лицо.

– Да, будем ждать.

Они уселись на грязные стулья и стали считать минуты и часы, опять окруженные пугающей тишиной. Фрэнк задремал, Эльга без конца думала про блокнот.

Через два часа молчание нарушил треск рации. Фрэнк резко распахнул глаза и подпрыгнул, будто у него рядом с ухом прогремел выстрел. Маркес повернулся к Эльге и сказал:

– Она здесь.

Глава 43

Детей я уже убивала. Немного, всего несколько человек.

Одних во сне, чтобы они не проснулись и не наделали лишнего шума, других, наоборот, за то, что они слишком орали, стоя на коленях перед останками родителей. Я никогда ничего не чувствовала. Полное отсутствие чего бы то ни было, словно звездный вакуум космоса. Они были пустым местом и, несмотря на их крики, запах и кровь, на самом деле не умирали.

Взаправду вообще никто не умирает.

Таким особым могуществом меня наделил папа. Это он создал эту иллюзию, чтобы нас порабощать. Папа избавил меня от морали, справедливости, угрызений совести, понятий добра и зла, от любых обывательских концепций, чтобы все держать в узде.

День избавления я помню до сих пор. Мне тогда было десять лет. В лагере нам впервые выдали оружие, чтобы мы стали солдатами. Каждому из нас уже доводилось принимать участие в боях, но только в тыловом обеспечении. Мы ухаживали за ранеными, работали на кухне и выполняли разные поручения, которые были по силам нашим маленьким ручкам. Но в возрасте десяти лет пришло время взять в руки оружие, чтобы сражаться с коммунистами. Папа пришел за мной в общую спальню, где я жила вместе с ровесниками, – всего нас было человек двадцать. Ему хотелось увидеться с его златовласым ангелочком, и я знала, что он искал именно меня. Когда он вошел, я испытала в душе невероятное счастье. Я, и больше никто. Только я.

Он протянул мне крупнокалиберный автоматический карабин. Из-за веса этой штуковины мне было трудно с ней обращаться. Папа добавил, что ему надо открыть мне один секрет, известный только великим воителям, которым он дарил бессмертие. Он повел меня на пустырь подальше от палаток. На квадрате выжженной солнцем земли рассыпалась дюжина папиных солдат, самых приближенных к нему охранников. Мужчин, похожих на людоедов. Они внушали мне страх.

Папа попросил меня лечь на живот на краю участка. То же самое сделал и он, затем показал мне, как держать винтовку. Объяснил как устойчиво ставить локти, лежа на земле, чтобы балансировать вес. Как только я прижала к плечу приклад, а правый глаз увидел линию прицела, он попросил меня открыть по его людям огонь. Хотел, чтобы я целилась в каждого из них и нажимала на курок. Я его не понимала.

– А здесь не надо ничего понимать, ангел мой. Если ты меня любишь, не думай – стреляй и убей каждого из них. Они пустое место.

Я не знаю, как долго сопротивлялась. Помню, в какой-то момент он меня спросил: «Значит, на деле ты меня совсем не любишь? Значит, не хочешь, чтобы я был твоим папой?» Вот тогда я и нажала на спусковой крючок. По ушам ударил звук выстрела. Приклад с силой саданул по ключице, и один из охранников упал на землю, подняв вокруг себя облачко пыли.

Папа жестом меня подбодрил, попросив продолжать дальше. Я одного за другим снимала этих мужчин, этих ничтожеств, эти мешки с мясом, это мерзкое зверье. Когда они все повалились на землю, вокруг них поднялась коричневая завеса. Папа наклонился к моему уху и сказал:

– Браво, девочка моя, ты заслуживаешь вступить в ряды наших солдат. Хочу открыть тебе большой секрет, благодаря которому ты сможешь жить вечно. Слушай меня внимательно и смотри. Эти люди не умерли. Смерти нет. Только наш дух порождает смерть, чтобы оправдать страх перейти к действиям. Но стоит понять, что смерти нет, как этот страх тут же исчезает. А без страха и смерти мы способны на все.

С этими словами он выпрямился и закричал:

– Эй, вставайте.

И те, кого я уничтожила, стали по одному подниматься на ноги.

Папа посмотрел на меня и сказал:

– Смотри. Смотри на этих людей, которых ты только что убила. Смерти нет. Смотри! Смерти нет!

Он взял своими покрытыми шрамами руками мое лицо, поцеловал в лоб и прижал к себе. Прильнув ухом к его груди, я слышала биение его сердца.

– Ну вот, мой златовласый ангелочек, только что я преподнес тебе самый бесценный дар – подарил бессмертие.

Чтобы понять, что смерть в действительности существует, мне понадобились долгие годы. Как бы то ни было, но в тот день я превратилась в убийцу, не знающую угрызений совести, которой остаюсь и по сей день. Я больше не знала, что такое страх, и с тех пор напрочь о нем забыла. До того самого дня, когда исчезла Джульетта.

Полагаю, мой дорогой дневник, ты не станешь спрашивать меня, почему я решила изменить образ жизни, почему покинула поле боя. Я не сумела бы тебе на это ответить. После смерти папы мне будто стало чего-то не хватать. Он заполнял собой часть моей внутренней пустоты. Бездонную дыру в душе. А когда умер, я хочу сказать, умер взаправду, эта пустота опять дала о себе знать.

Поначалу я ее не чувствовала. Она была на месте, но мои глаза отказывались на нее смотреть. Затем наша армия сложила оружие, дыра стала больше, а я все так же отводила от нее взгляд. Пока не убила того землепашца и двух его девчушек. Они ничем не отличались от сотен других жертв, устилавших мой путь, но тем не менее. Наконец, мне пришлось заглянуть в эту дыру. Она никуда не делась. Я устремила в нее свой взор, пытаясь увидеть дно, но его не оказалось. Заполнить ее было нельзя. И тогда я уехала.

Потом встретилась с Томом. Он знал меня только по оставляемым мной трупам, я его – лишь по войне, которую он вел с моей приемной семьей. К счастью, это был не контракт, и отыскать его не составило никакого труда. Вскоре я стала средоточием всей его жизни. Думаю, он сразу в меня влюбился. Но я к нему ничего такого не питаю. Искореняя мой страх, папа, похоже, вырвал из души и многое другое. В том числе и любовь. Благодаря Тому пустоты опять больше не стало.

Как-то вечером мы решили прошвырнуться, как самая обычная влюбленная парочка. Я надела платье, он рубашку и «парадные» брюки. Мы заказали в одном из ресторанов столик. Поели, выпили, вернулись к нему домой и занялись любовью. Потом он уснул, а я решила покурить. Сначала пролистала его книги, которых оказалось совсем немного. Чтение – единственное, что досталось мне в наследство от биологического отца. Нас с сестрой он научил читать, когда нам еще не было и пяти лет. Мне это занятие нравилось. Кроме меня, во всем лагере не было других детей, обученных грамоте. Время от времени папа дарил мне какую-нибудь книгу, и я читала ее другим ребятам. Вполне возможно, что благодаря этому во мне сохранилась и сумела выжить маленькая искорка человечности.

Затем я заметила на его столе ноутбук. Мне уже приходилось видеть их в папиной палатке, но пользоваться ими я не умела, хотя и знала, что задать вопрос или ввести команду можно при помощи клавиш, а маленькая стрелочка на экране приводится в движение рукой, которую надо положить на штуковину на небольшом прямоугольнике. Под влиянием алкоголя и экзальтации меня разобрало детское любопытство. Я нажала кнопку пуска, и комнату, пробиваясь сквозь облака выдыхаемого мной дыма, заволокла голубая пелена. Через час Том проснулся, увидел мои попытки проникнуть в тайны технологий и развеселился. Меня это взбесило, и я с силой захлопнула крышку этой непонятной машины. Тогда он сел рядом, а потом с огромным терпением и поистине отцовской нежностью показал мне, как укрощать этот новый мир. Научил виртуальным прогулкам, а сам лег спать, оставив меня сидеть перед большой белой страницей с незнакомым словом вверху, каждую букву которого изображал свой цвет: Гугл. Внизу виднелось пустое поле. Я пальцем правой руки (курить для этого пришлось левой) настучала по одной букве слово: Колумбия.

Появились многочисленные параграфы текста. Поначалу мне никак не удавалось разобраться, что к чему. Обрывки фраз перемежались с подсвеченными словами и странными строчками, начинавшимися с www., за которыми шла последовательность букв и цифр. Сначала мне в голову пришла мысль о потайном письме. Затем я воспользовалась стрелочкой, выбрала параграф и стала читать.

Читать много – о Колумбии, о продажном правительстве, о ФАРК, о наркобаронах и незаконных вооруженных формированиях. Часть слов я понять не могла, но продолжала медленно поглощать страницу за страницей. Потом обнаружила сайты с фотографиями и видеороликами. Узнала, в каком все эти годы сражалась лагере и на кого работала теперь.

Сменяли друг друга ночные часы, а я все открывала для себя окружающий мир, обычно для меня невидимый. Затем мне на глаза попалась статья о резне в Мапирипане, и я все вспомнила.

В распахнутое, застекленное до пола окно заглянули первые лучи дневного светила. Я чувствовала себя так, будто мой мозг встряхнула приличная доза героина, и увидела отца. Увидела мать. Увидела сестру. Мне рассказывали историю о них и сорока девяти других жертвах. Автор строк также упоминал маленькую девушку, которую похитили, а потом так и не нашли.

Я узнала фамилию моего биологического отца: Сантос. Может, она заодно и моя? Своей фамилии у меня не было. Равно как и личности в административно-правовом понимании этого слова. Имя служило лишь для прикрытия легенды.

С наступлением утра проснулся Том. Он увидел, что я сижу перед ноутбуком, даже не одевшись после вчерашнего вечера, и невидящим взглядом пялюсь в страничку Джульетты Сантос на «Фейсбуке», а рядом стоит стеклянная пепельница, под завязку набитая двумя десятками окурков.

В последующие пять лет наркокартели ожесточились еще больше. Принцип их организации в корне изменился. Если раньше они сосредотачивались вокруг барона, который ими управлял, то теперь превратились в соцветия различных группировок, распределявших между собой задания. Между ними существовали сложные, многочисленные узы. Из нескольких исполинских драконов картели превратились в стоглавых и тысячеглавых гидр. Если одну из них срубали, это никак не сказывалось на глобальном обороте наркотиков.

Изменились и бандформирования. Они вошли в состав гидры, принеся с собой искусство разрушения и войны. Конфликты стали ожесточеннее. Чтобы помочь колумбийской полиции уничтожить гидру, надо было внедриться в организацию, которая с каждым днем становилась все независимее и раздробленнее. Я должна была убивать, чтобы не выходить за рамки легенды. Для врагов нынешних оставалась лучшим наемным убийцей, а для врагов бывших – самым богатым источником информации.

С Томом мы виделись раза два-три в год. Иногда чаще, но такое случалось редко. Инструктаж затягивался на несколько часов. Я докладывала об изменениях в недрах соцветия картелей, о целях, уничтоженных мной, а также о тех, которые считала приоритетными. Потом получала другие приказы, которые почти никогда не выполняла, после чего мы координировали проведение тех или иных масштабных операций.

Затем мы с Томом заваливались часов на двадцать – тридцать в какую-нибудь квартиру или гостиничный номер, каждый раз другие. Часть этого времени уходила у меня на его ноутбук. С каждой нашей новой встречей я обращалась с ним все свободнее, удовлетворяя свое любопытство и во всех подробностях изучая посты Джульетты в социальных сетях, где она развернула бурную деятельность. Сестра училась в Париже, выглядела счастливой, общалась с оставшейся в Боготе мамой, у нее были друзья. Она сообщала о себе практически каждый день, и после многомесячных перерывов мне иногда приходилось по шесть-семь часов отматывать ее жизнь назад, чтобы прочесть, что она написала, и увидеть выложенные ею фотографии. Ее жизнь я не понимала, но при этом чувствовала.

Я заочно подружилась с ее друзьями и с нетерпением ждала новых встреч с Кароль, Пьером или Антуаном. Волновалась, желая побыстрее узнать, сдала ли Джамиля экзамены. Устоял ли перед чарами Софии Альберто? Лучше ли новая квартира Джульетты, которую она снимала с подругой в проезде д'Анфер неподалеку от Данфер-Рошро? Удалось ли ей сочетать учебу с подработкой в выходные и по вечерам? У меня была семья и друзья, радости и огорчения, амбиции и страсти. Я испытывала чувства. Да, думаю, это действительно были чувства.

Одним прекрасным днем, в 2013 году, после инструктажа Том предложил мне съездить куда-нибудь на выходные. Идея представлялась опасной. Члены картелей не должны были видеть нас вместе. Мой отказ он предвидел.

Из Соединенных Штатов, куда он недавно ездил навестить живших в Колорадо родителей, он привез все необходимое для полного перевоплощения. Парик, линзы для смены цвета глаз, платье, подбитое в некоторых местах ватой нижнее белье, позволяющие преобразовать фигуру. И я из изящной, спортивной воительницы без любых внешних признаков женственности превратилась в кокетливую, глуповатую американку.

Я заметила ему, что если подобным образом изменю внешность, то в аккурат привлеку к себе взгляды. Он в ответ объяснил мне, что ровно к тому и стремился, чтобы на меня все пялились и видели во мне туристку, приехавшую с мужем погреться на колумбийском солнышке, чтобы никому даже в голову не пришло, что перед ним кто-то другой. Мне кажется, что при этом он также хотел добавить мне сексуальности и дать возможность прожить несколько мгновений самой обычной жизнью. После тех дней, когда мы исчезли за личиной этой заурядной в своем счастье западной семейной пары, он, похоже, полюбил меня еще больше. Я же без конца думала о друзьях и о своей жизни в Париже.

В тот уик-энд Том подарил мне смартфон, предварительно зарегистрировав его на левый аккаунт и настроив.

– С ним, – сказал он, – тебе будет легче постоянно оставаться в контакте и заходить в «Фейсбук», когда заблагорассудится.

Я была счастлива. Не от того, что мне станет проще связываться с Томом, а потому, что теперь моя французская жизнь будет всегда со мной. И тогда я смогу жить ею полнокровно.

С тех пор я существовала параллельно в двух пространственно-временных измерениях. Мое тело – среди живых мертвецов, или, точнее, среди живых, которым вскоре предстояло стать мертвецами, а голова – во Франции. Я делила свое время между университетом, чтобы закончить факультет коммуникации и средств массовой информации, винными барами, Антуаном, интерном из больницы Святой Анны, клубом любителей парижских катакомб и работой на ресепшене, где мне только и оставалось, что улыбаться, оценивая очередной автомобиль или новые духи. Я открыла для себя жизнь.

С каждым месяцем, с каждым днем я все больше отрывалась от своей физической оболочки. Мои ноги стояли в гнилой тине. Я чувствовала, как вокруг меня все разлагается. В реальной жизни, от которой я так бежала, ко мне обращались только ради разрушения. Я действовала как терминатор. Даже те, кому страшно хотелось дышать, в конечном итоге всегда умоляли меня добить. С годами и опытом все быстрее и быстрее. А в кармане лежала моя истинная жизнь, заполнявшая меня без остатка.

Мне запомнился день, когда я нашла первую работу. Работу настоящую, соответствующую моим чаяниям и квалификации. В тот момент я как раз заканчивала двухлетнюю стажировку, неспособную принести хоть какое-то моральное удовлетворение, и понемногу теряла веру в себя. Примерно тогда же мне стало известно, что у мамы пошатнулось здоровье. Чтобы стать помощником одного крупного профессионала, мне пришлось пройти с полдюжины собеседований. Этого человека, вызывавшего всеобщее восхищение своими успехами и умом, звали Каль Доу. Я получила возможность, которую так долго искала.

Рядом с ним смогу раскрепоститься и я. Он служил мне чем-то вроде проходного билета. У меня получится воплотить в жизнь свои мечты. Ко мне наконец сможет переехать мама. И я впервые смогу снять квартиру одна, а не на пару с кем-то другим.

На несколько дней я погрузилась в состояние стресса, трепеща как в лихорадке. И вот оно, избавление. Меня действительно выбрали. Мне, той самой девчушке из Мапирипана, будут платить за работу в одной из крупнейших французских компаний. Это самый настоящий символ общественного успеха. Как же я гордилась, когда получила в первый день бейджик и стала инсайдером.

А потом моя жизнь пропала – просто в одночасье перестала появляться на маленьком экранчике. Прошло несколько дней, но ни постов, ни фотографий не появилось, любая деятельность остановилась. Мне больше неоткуда было узнать, что со мной происходило – гордилась я, радовалась или тревожилась. Не видела, чем питалась, не отвечала на сообщения Антуана и Кароль. Моей жизни больше не было, теперь опять остались одни только живые мертвецы. Я обязательно должна была что-нибудь сделать, чтобы ее вернуть. Мысль о том, чтобы еще раз исчезнуть, была для меня невыносима. И тогда я решила отправиться на ее поиски туда, где все происходило. Она стала для меня так же необходима, как воздух. Это было гораздо важнее смерти, которую я вокруг себя сеяла.

Я уехала, и инструмент, которым пользовались УБН, колумбийская полиция и картели, в мгновение ока испарился.

Глава 44

За обветшалым мотелем Камилла наблюдала уже несколько часов. Она видела, как приехал конвой и как в разные стороны рассыпались с дюжину человек, грамотно заняв позиции вокруг здания. По их действиям девушка поняла, что имеет дело с бойцами Управления специальных операций Колумбии, прекрасно тренированными, но не представляющими для нее реальной опасности.

Чего она действительно боялась, так это утечки информации – кто-то мог предупредить картели о готовящейся встрече. Прогнивших или запуганных чиновников было пруд пруди. Важную информацию следовало хранить с особой тщательностью. Если ее увидят рядом с начальником полиции Боготы, все ее прикрытие полетит к чертовой матери, а сама она превратится в чрезвычайно выгодную цель, за которой будут охотиться другие сикарио, ее коллеги по работе.

Двойную роль она играла уже девять лет. Ее двуликая жизнь шла своим чередом. Тех немногих, кто пытался ей помешать, уже не было в живых. Они присоединились к рядам неугодных свидетелей и тех, кто в потенциале мог таковыми стать. Страха в душе не было, она действовала рефлекторно, представляя себя прима-балериной или фигуристкой на льду. Позы тела, движения рук и ног, сокращения мышц – совсем еще девчонкой она повторяла их столько раз, что последовательность всех этих действий запечатлелась в ее памяти навсегда.

Организм работал автоматически, и Камилла не могла ничего с этим поделать. Каждая его часть поступала в соответствии с заранее определенными схемами. Свобода выбора для нее существовала, только когда речь заходила о двух сортах пива. Она ничего не решала и даже не планировала обращать внимание на то, что у часового, караулившего входную дверь, было повреждено плечо. Ее глаз определил это по тому, как боец держал оружие. Точно таким же образом мозг отметил, что к дому эффективнее всего подобраться с восточной стороны. В том, как они расположились, наблюдался один недостаток – они не принимали во внимание направления ветра и, как следствие, распространение звука. Когда она решит, что можно показаться, ноги сами понесут ее к часовому перед мотелем. Он слишком низко опустил оружие, из-за чего в случае чего на секунду замешкался бы с реакцией. Этой секунды ей хватило бы с лихвой, чтобы его нейтрализовать, продемонстрируй он агрессивные намерения.

Камилла схватила фонарь, лежавший у подножия скалы, на которую опиралась. Затем направила его луч на фликов и воспользовалась заранее оговоренным кодом. Один из них заметил ее светящуюся точку, тоже засемафорил в ответ, поднес левую руку к рации на ремне и обменялся с кем-то парой фраз, которые девушка не могла услышать со своего места. После чего вытащил из куртки какой-то предмет.

Это был пароль, который сообщил ей Том, – сигнал, что все в полном порядке. «Спасибо, Том, – подумала она, – спасибо, что по-прежнему любишь мою пустую телесную оболочку». Камилла неслышно, как кошка, направилась к бойцу, охранявшему вход в мотель.

* * *

Дверь-распашонка издала скрип. Когда Камилла вошла в зал, где когда-то давно обслуживали клиентов, под ее ногами застонал деревянный пол. За молодой, белокурой женщиной, только что переступившей порог, Фрэнк увидел людей Маркеса, которые вновь заняли позиции. Милз направился к ней, в то время как капитан остался стоять в стороне, этаким телохранителем Фрэнка и Эльги. Камилла с видом заговорщика кивнула агенту УБН, посмотрела на Эльгу и несколько долгих секунд ее разглядывала. Парижанка почувствовала, что ее изучают с головы до ног. От того, что ее так бесцеремонно изучали, ей стало не по себе, хотя этот взгляд ей очень хотелось выдержать без дрожи во всем теле.

Милз увел Камиллу в другую комнату, после чего Фрэнку с Эльгой пришлось прождать еще сорок пять минут. Накапливалась усталость, еще больше усугубляемая влажной жарой. Эльга подумала, что ради нескольких минут разговора ей пришлось пожертвовать почти двадцатью четырьмя часами жизни и пересечь всю планету. Затем она сосредоточилась на советах, которые ей дал Фрэнк, и стала продумывать возможные варианты хода беседы в зависимости от реакции и ответов Камиллы. «Теперь я не потеряю нить разговора», – сказала себе она.

Когда Камилла в сопровождении Милза вышла из комнаты, тот, казалось, злился даже больше, чем по пути сюда. Не медля ни секунды, женщина двинулась к Эльге. Та инстинктивно встала и протянула ей руку, будто приветствуя клиентку. Камилла на целую вечность, как показалось парижанке, уставилась на ее ладонь и, наконец, ее пожала. Затем повернулась к Маркесу с Фрэнком, и выражение ее лица тут же застыло.

– Ну же, господа, что вы так испугались?

Те, двинувшись уже было вперед, тут же замерли на месте.

– Значит это вы, знаменитый ангел Карлоса! – ответил ей по-испански Маркес.

Камилла ничего не ответила и лишь окинула его взглядом. На фоне геркулесова телосложения капитана она казалась миниатюрной и хрупкой. Он протянул ей правую руку, огромную и волосатую.

– Три года назад вы спасли моих людей от смертельной ловушки, и все благодаря сведениям, переданным вами нашим американским друзьям, – сказал Маркес и прочистил горло. – Благодарю вас.

– А вы, надо полагать, капитан Маркес, – ответила Камилла. – Я сделала это совсем не ради ваших людей, так что церемонии можете оставить при себе.

Маркес замер в неудобной позе, с протянутой женщине рукой, которую она так и не пожала. Затем опустил ладонь и опять отошел в сторону, где у него имелась возможность видеть всю комнату, включая двух человек, которых он был обязан защищать.

– Здравствуйте, комиссар Сомерсет, – произнесла Камилла, усаживаясь напротив Фрэнка и Эльги. – Странно, что в следующий раз нам довелось увидеться именно здесь.

– Здравствуйте, Камилла, – ответил Фрэнк. – Да, покидая в ноябре прошлого года квартиру вашей сестры, я даже не думал, что встречу вас здесь совсем под другой личиной и при таких обстоятельствах.

– Спасибо, что проделали столь долгий путь, чтобы меня повидать.

У нее было нежное, чуть загорелое лицо, хотя за потемневшей на солнце кожей все равно угадывались североевропейские корни.

– Мы рады, что можем наконец поговорить в открытую, – ответила Эльга.

Адреналин от этой их встречи, которой наверняка предстояло стать последней, начисто вымел из ее голоса усталость последних часов. Кора ее головного мозга напоминала собой листы нотной тетради, разбросанные по всему сознанию. Стало тихо. Эльге надо было брать бразды правления в свои руки.

Камилла сидела спокойно и совершенно неподвижно, сохраняя нейтральный тон и глядя Эльге в глаза. У самой ее они были цвета чистой воды, но ближе к краям приобретали зеленоватый оттенок.

Парижанка ее внимательно рассматривала, пытаясь отыскать в ней чудовище, но видела перед собой только молодую женщину, такую же, как и остальные. Разве что красивее других. Ее одежда ни о чем не говорила, поза не сообщала никакой информации, лицом она напоминала молодую выпускницу университета, жаждущую как можно быстрее посмотреть мир, наладить жизнь и обрести в ней хоть какой-то смысл. Эльга подумала, что могла бы встретить ее в супермаркете с тележкой и новорожденным, посапывающим в уютной коляске, в кино, прикорнувшей к плечу парня, или в отделе кадров «Гугла». Только вот действительность выглядела совсем иначе: они встретились в колумбийском захолустье, на границе амазонского леса и в окружении вооруженных людей, готовых при малейших признаках движения открыть огонь.

Где же он все-таки был, этот монстр? Неужели эти самые руки отрезали Тифен нос и язык? Неужели эти точеные, спортивные ноги позволили ей ускользнуть за те пару минут, что полиция окружала здание? Она хоть на миг заколебалась перед тем, как вонзить в череп Филиппу сверло? Или перед тем, как парализовать на всю оставшуюся жизнь Виржини? Что она чувствовала, кромсая тело Каля? Сколько Эльга ни смотрела на Камиллу, ничего патологического в ней увидеть не могла. Ее с детства приучили к тому, что зло всегда обращает на себя внимание. Убийц, насильников, садистов можно узнать чуть ли не с первого взгляда. У них безумные глаза, тик настоящих сумасшедших, да и говорят они на соответствующем языке. Умопомешательство неизменно превращает их в грязных, беззубых, лысых, хромых коротышек-толстяков. Это позволяет их сразу определить и, как следствие, от них защититься.

Незаметно для Эльги прошла долгая минута. Ни она, ни Камилла не говорили ни слова. Колумбийка смотрела на нее и улыбалась, видя ее замешательство.

Смотрела прямо в глаза, и ее одолевали сомнения. Что касается Фрэнка, то в ожидании, когда Эльга начнет, он чуть ли не исчез из комнаты.

– Зачем вы хотели меня увидеть? – спросила Эльга.

– Э-э нет! – ответила Камилла, мотнув головой. – Это вы с вашим дружком-фликом мечтали со мной встретиться, найти меня и схватить.

– Но ведь вы сами прислали мне блокнот и записку, разве нет? – возразила Эльга, вытаскивая их из кармана.

Камилла схватила листок и уставилась на него с таким видом, будто видела в первый раз.

– И то правда. Я хотела открыть вам тайну и выказать просьбу.

– И что же это за тайна?

Камилла подалась к Эльге, будто желая шепнуть ей что-то на ушко.

– Знаете, что вас спасло?

– Спасло? – удивленно повторила та.

– Да, что спасло вас от меня? Почему я не разрезала вас на куски, как других?

Жизнерадостное личико Камиллы потемнело. Оно, подобно хамелеону, приобретало оттенки ее чувств.

– Я не понимаю… Вы что, угрожаете мне? – сказала в ответ Эльга, цепляясь за свое хладнокровие, как повисший над пропастью альпинист за последнюю веревку.

– Я никогда и никому не угрожаю, всегда предпочитая сразу переходить к делу, – произнесла Камилла, выпрямляясь на стуле. – По правде говоря, вы и сами не знаете, почему здесь оказались. Прикрываясь благими поступками и добрыми чувствами, вы порхаете по жизни, даже не задумываясь о последствиях своих действий. Именно за это вами и восхищалась Джульетта.

– Вы знаете, что с ней случилось?

– Разумеется.

– Они сами вам сказали?

– Да, я их допросила. Одного за другим. С применением углубленных методик дознания. Человек, который сидит рядом с вами, может засвидетельствовать результат.

Камила показала на Фрэнка пальцем.

– Им не оставалось ничего другого, кроме как сказать мне правду.

– Они ее убили?

– Да.

– Как?

– Вы и без меня знаете как, за это я их и наказала.

– А почему вы говорите это мне? Почему отождествляете меня с палачами сестры? – в бунтарском порыве изрыгнула из себя Эльга.

– Потому что вы такой же деспот, как они. Вы считаете себя лучше, потому что вежливы, милы и честны, хотя на деле эта трясина засосала Джульетту не из-за кого-то, а именно из-за вас.

– Ее из-за меня засосала трясина! – гневно возмутилась Эльга. – Да я всего-навсего переслала резюме вашей сестры, чтобы ей помочь. И делала так десятки – да что я говорю! – сотни раз! Откуда мне было знать?

– Вам все прекрасно известно, но вы отказываетесь это признать, потому что вам так удобно. Эти люди окружают вас с утра до вечера, и вы просто не можете их не знать! Они везде, они постоянно с вами рядом, а вы мне сейчас говорите, откуда вам было знать!

Взгляд Камиллы опять посуровел.

– Вы реагируете как человек, и я вас хорошо понимаю. Вы, как страус, засовываете голову в песок, страшась случайно лишиться прославленного жизненного успеха. От тех, кем я тогда занялась, вас отличает только одно – у вас нет их садистских инстинктов, и только поэтому вы все еще живы.

Последние слова Камиллы, прозвучавшие приговором, ударили Эльгу не хуже апперкота в челюсть. Она думала, что подготовилась к их разговору, но оказалось, что это совсем не так. Она не могла смириться с этими дикими представлениями о жизни. Той самой жизни, за которую ей пришлось столько сражаться. Она гордилась достигнутым и той независимостью, которую вырвала у судьбы.

– Как вы знаете, Джульетта вами восхищалась, – продолжала Камилла, – хотела во всем на вас походить, тоже стать свободной женщиной и достичь вершин в избранной профессии. Для девушки из небольшой колумбийской деревушки это о многом говорит. Она хотела стать тем, чем стали вы в вашем собственном представлении. По этой причине я немедленно вас нашла, чтобы судить за мою сестру.

Камилла вновь подалась к Эльге.

– Вы не можете просто взять и все забыть. Для вас она была всего лишь очередной студенткой в анонимной сорбоннской толпе. Заканчивала учебу, в ней бурлили амбиции, подтолкнувшие ее уподобиться вам. После конференции она подошла к вам и задала несколько вопросов о вашей карьере.

– Я…

Перед мысленным взором Эльги вдруг поплыли картины того самого дня. Она увидела свою аудиторию – сотню студентов, которые пришли ее послушать, но Джульетту так и не вспомнила…

– Вы объяснили ей всю перспективность рынка цифровых технологий. Рассказали о многочисленных возможностях, предлагаемых невероятными кампаниями, не имеющими ничего общего со старым миром. А потом добавили, что, если упорно трудиться, это лучшая сфера, чтобы наладить жизнь и добиться раскрепощения. Ее ваша речь очаровала и зарядила энергией.

Эльга не помнила, чтобы в тот день к ней подходила Джульетта.

– Потом вы дали ей свою визитку и предложили звонить вам, если у нее появятся новые вопросы или понадобится помощь в стажировке. Дали понять, что для вас это важно. Вы воплощали собой то, к чему стремилась она, – блестящую, свободную, независимую женщину. Но куда подевалось ваше хваленое уважение, когда Джульетта переступила порог этого нового мира? Куда подевалось равенство? Куда подевались причастность к большому делу, плюрализм мнений, социальная ответственность и все остальные глупости, в которые вы рядитесь, чтобы оправдать свои поступки?

Во взгляде Камиллы мелькнул какой-то проблеск. Крохотный сигнал, напоминавший собой мимолетную эмоцию, которая взорвалась и тут же рассеялась. Эльга не могла понять – камень действительно раскололся или ей это только показалось.

– Яне знаю, что вам на это ответить. У меня никогда даже в мыслях не было причинить вашей сестре зло.

– Я потому и послала вам блокнот. Вы должны знать, что для вас все только начинается. В отличие от других, этот факт, сам по себе, изменит всю вашу жизнь. Остальным пришлось оставить метки на теле… Что же касается вас, то в вас сохранилось еще достаточно человечности для того, чтобы мою работу за меня сделала ваша совесть. Именно она будет судить вас за Джульетту.

Фрэнк выпрямился. Камилла только что приподняла завесу над мотивами, которые не давали ему покоя долгие недели и месяцы. Женщина это краем глаза увидела и тут же отступила на первоначальные позиции. Ее второй лик мгновенно исчез.

– А вы внимательны, комиссар, – с вызовом бросила она, – с Эльгой я закончила, сказав все, что хотела, и теперь важнее всего для меня время.

У Эльги кружилась голова. Занавес упал. Камилла только что привила в ее естестве медленно действующий, страшный яд чувства вины.

Глава 45

Все так же держась начеку, Маркес был готов броситься вперед при малейших признаках агрессии с той или иной стороны.

– Расслабьтесь, – сказала ему Камилла, – нынешней ночью все останутся живы. – Затем повернулась к Фрэнку и продолжила: – Вы получили от меня все, что хотели, и теперь хочу обратиться к вам с просьбой.

– С про-осьбой? – удивленно протянул Фрэнк.

– Я ответила на все ваши «почему?», к чему вы стремились с самого начала. И специально послала вам блокнот, чтобы вы выяснили то, чего сами узнать не могли. Взамен мне кое-что от вас потребуется.

– И что же вы хотите?

– Мне надо, чтобы моя мать вернулась обратно во Францию. Вы заберете ее с собой, здесь у нее больше ничего не осталось. Я только поэтому вас сюда и позвала.

– Нет, это вы поедете с нами, – возразил ей Фрэнк, – за все содеянное вас надо судить.

Камилла в ответ на это разразилась громким смехом, от которого в жилах Эльги застыла кровь. Та вдруг поняла, что это приглашение в Колумбию было очередной манипуляцией. Блокнот, разговор, вся эта мизансцена преследовали только одну цель – заставить Фрэнка поступить против своей воли. Их стремление разобраться и понять Камилла использовала, дабы получить что-то взамен. Никакой великой истины не было. Не было ни раскаяния, ни прощения. Она была не только ангелом смерти, но и ловко пользовалась каждой представившейся возможностью.

– Вы не хуже меня знаете, что никуда я с вами не поеду. Вот этот человек, – Камилла показала пальцем на Маркеса, – здесь для того, чтобы это мне гарантировать. Или вы думаете, что он приехал защитить от меня вас?

Она опять засмеялась.

– Я приношу ему слишком много пользы.

Камилла поднялась со стула и кивнула сначала Эльге, потом Фрэнку:

– Думаю, мы закончили.

Фрэнк, в свою очередь, тоже встал.

– Отнюдь. Чтобы я согласился забрать с собой во Францию вашу мать, потребуется гораздо больше.

Эльга посмотрела на Фрэнка. Внутри у нее царила пустота, она больше не могла продолжать дальше. Ей хотелось уйти, бегом рвануть к внедорожнику, а затем мчаться в ночи до самого аэропорта. Она не считала, что должна соглашаться с выдвинутыми против нее обвинениями, по крайней мере пока. Но вот Фрэнк еще сохранял присутствие духа, чтобы отыскать недостающие звенья.

– Давайте начнем с самого начала. Откуда вы узнали о том, что случилось с сестрой?

Камила приняла вызывающую позу и смерила его взглядом.

– Ладно, я согласна вас просветить, но только при одном условии – вы заберете мою мать и поможете ей найти в Париже достойную крышу над головой.

Фрэнк на какое-то время задумался о последствиях этой просьбы. Таковых было немало – одно проблематичнее другого. Репатриировать мать Камиллы во Францию будет делом непростым. Именно по этой причине девушке понадобился человек вроде Фрэнка, способный этим заняться.

Комиссар, располагающий административными рычагами, чтобы обойти ряд правил, а при необходимости прошибить лбом дверь. И ради какого результата он будет стараться? Зачем ему было все это знать? Его неотступно преследовали затаившиеся за этим делом тени, следуя везде, куда бы он ни пошел. Фрэнку обязательно надо было с ними расстаться. Он испытывал глубинную потребность забыть эту историю раз и навсегда. У него попросту не было выбора, и она это знала – видела по его глазам.

– Хорошо, я этим займусь.

– Вам известно, каковы будут последствия, если вы не сдержите свое слово?

– Да, известно.

Фрэнк заметил, что Маркес все чаще поглядывает на часы. Времени на разговор оставалось все меньше.

– Так откуда вы узнали?

Не желая больше оставаться в воинственной позе, Камилла села обратно, согнула ноги, поставила ступни на краешек металлического стула и положила на колени голову. Она напоминала девочку-подростка в разгар своего экзистенциального кризиса.

– Все предельно просто – в один прекрасный день на ее страничке в «Фейсбуке» ничего не появилось. Она пользовалась им каждый день без всяких исключений. По любому поводу размещала пост, фотографию, ссылку, юморила… И вдруг все стихло. Полная пустота. Я подождала, подумав, что она потеряла телефон. Потом прошло время, но ничего не изменилось. И тогда я поняла, что с ней что-то стряслось.

– И после этого отправились в Париж, чтобы ее отыскать?

– Если вкратце, то да, все произошедшее можно обобщить и так, пусть даже путешествие оказалось долгим и доставило мне массу неудобств.

– Как вам удалось попасть на территорию Франции без визы?

Камилла скорчила Фрэнку игривую гримаску:

– Мне кажется, у вас не так много времени, чтобы задавать вопросы, не представляющие никакого интереса. Попала, и все. Я умею делать такие вещи.

– Как вы установили Филиппа, Каля, Виржини и Тифен?

– Благодаря последней фотографии, которую Джульетта выложила на своей страничке, – сэлфи с Тифен. Я отыскала ее и допросила. Она назвала мне остальных и рассказала, что они с ней сделали. В тот момент я не знала, как с ней поступить, но не хотела, чтобы на мой след вышла полиция. И тогда заперла ее в местечке, которое Джульетта как-то случайно открыла, исследуя городские подземелья. Но перед тем как уйти, оставила на ее теле отметины в соответствии с ее внутренней сущностью, чтобы она никогда не забыла, что собой представляет.

– Вы поэтому ее так изуродовали?

– Я лишь продемонстрировала ее глубинную природу. Показала окружающим, что такие, как она, собой представляют, чтобы они больше не могли скрываться.

Произнеся слово «скрываться», девушка прищелкнула языком – будто кнутом. Фрэнк старался не поддаваться устроенной ею мизансцене и нанизывал свои вопросы, будто перебирал четки, не теряя время на переваривание ответов:

– Откуда вы узнали о заброшенном крыле в больнице Святой Анны, о катакомбах, о станции метро? О некоторых из этих мест не слышал даже я, несмотря на все свое знание Города света.

– Джульетта была без ума от Парижа и окружала себя друзьями, разделявшими эту ее страсть. По выходным, а нередко и по вечерам, они открывали для себя все городские закоулки, особенно самые потайные. Приносили оттуда многочисленные сувениры, снимали и выкладывали на «Фейсбуке». Благодаря этим «фотороманам» я и сама стала знатоком Города света еще до того, как ступила на его землю. Прекрасно ориентировалась в его подвалах и подземельях, поэтому мне оставалось только пользоваться благоприятными возможностями и по ходу дела адаптироваться к ситуации. И уж поверьте мне на слово, что в этом деле я настоящий мастер.

– А какого черта на встречу с вами отправился Каль?

– Это ваш просчет, комиссар! – с улыбкой бросила Камилла. – Вы оказались весьма проницательны и застали меня врасплох, заявившись со своими вопросами. До Каля на тот момент я еще не добралась, но поняла, что у вас остались подозрения, а раз так, то вы непременно организуете за мной слежку. Выходить было рискованно, вы тут же сели бы мне на хвост. Стало быть, надо было сделать так, чтобы он пришел ко мне сам. Это оказалось несложно. Он был человек вполне предсказуемый. Я послала ему мою фотографию с адресом на улице Коленкур и указанием точного времени. Увидев призрак Джульетты, он, вероятно, решил выяснить, кто собрался морочить ему голову шантажом, и, как я и предполагала, поехал ко мне. Дальше все было довольно просто. На тот момент я уже знала о канализационном люке во дворе дома Джульетты. Она не раз пользовалась им для своих ночных экспедиций. В некотором роде не я, а сестра решила, где подвергнуть пыткам ее палачей.

– Так что же они все-таки сделали с Джульеттой?

Лицо Камиллы вдруг изменилось, будто его коснулся призрак. Она выпрямила ноги и сбросила маску шаловливого подростка.

– Что они делают обычно, не более того.

– То есть? Я вас не понимаю.

– Э-э нет, все, что вам необходимо, вы знаете и без меня.

Эльга лишь краем сознания следила за маневрами Фрэнка и Камиллы, стараясь переварить полученные новые сведения и присовокупить их к остальным событиям ноября. Неужели она и правда несла за все это ответственность? Неужели и в самом деле первой взмахнула крыльями, что несколько месяцев спустя привело ко всем этим зверствам? Неужели именно это ей хотела дать понять Камилла? Можно ли было это как-то предотвратить? Чтобы во всем разобраться и понять, ей понадобится время.

Она взяла на себя роль человека, решившего облегчить боль подруги, оказавшейся в самом эпицентре торнадо, породившего весь этот хаос. Неужели Джульетта и правда погибла в том числе и из-за нее? Эльге не хватало воздуха. Она встала и направилась к двери-распашонке. Маркес схватил ее за руку.

– Мне надо на улицу. – Потом бросила на него взгляд и добавила: – Все это – сплошной маскарад.

После ухода парижанки Камилла закруглила разговор и вышла – совсем тихонько, чтобы не бесить Маркеса и его людей. Напоследок кивнула Фрэнку. Этот жест, продиктованный ее двойственностью убийцы с ангельским лицом, стал весьма характерным.

– Погодите, – окликнул ее Фрэнк, – а что вы хотели сказать масками?

– Ах да, папины маски, – произнесла она с ноткой нежности в голосе, – он любил их в той же степени, в какой они его пугали. Свято верил в их могущество, в то, что они открывают нам нашу глубинную сущность. Даже изготавливал их сам по образу и подобию тех, которые выменивал у амазонских племен. Под конец вы бы даже не отличили копию от оригинала.

– Вы имеете в виду Карлоса Кастаньо?

Камилла посмотрела на Фрэнка с таким чувством, будто к ним, посмотреть на нее, пришел призрак Карлоса Кастаньо, как частенько делал в прошлом.

– Да, такой, какая я есть, мне удалось стать только благодаря папе. Равно как и заставить их заглянуть на самое дно своих душ. Я должна была выказать ему эту дань уважения. Папину маску получил каждый из них за исключением последнего. Мне хотелось смотреть ему в глаза, когда он будет умирать. Хотелось, чтобы этот человек видел, как гниет, словно гангрена, в которую он давно превратился. Он принадлежал мне и в этом качестве не заслуживал маски.

Ошеломленный Фрэнк исчерпал все свои вопросы, хотя отнюдь не считал, что смог разобраться в этом странном деле.

– Не судите себя слишком строго, комиссар Сомерсет, у вас не было ни малейшего шанса меня схватить, а защищались вы вполне достойно, – сказала на прощание она ему.

– Может быть… – со вздохом ответил он.

Камилла внимательно в него всмотрелась, черты ее лица застыли. Чувства, выказываемые ею в последний час, исчезли, она опять перевоплотилась в агента Баузер. А когда ее маска вернулась на место, направилась к двери-распашонке и бросила:

– Она покоится с миром. Вместе с нашим отцом. Теперь позаботьтесь о том, чтобы здесь не закончила свои дни наша мама. Пусть последнее отпущенное ей время она проживет на той земле, где родилась.

С этими словами она растворилась в ночи, оставив Фрэнка с Эльгой наедине с терзавшими их угрызениями совести.

Всю дорогу до аэропорта Боготы они хранили молчание. Эту обманчивую тишину не нарушали ни Маркес, ни Том. Эльга вновь прокручивала в памяти последние месяцы и череду неожиданных, страшных событий, которые привели ее сюда, где чудовище осудило ее за ту жизнь, которую она вела. Этот монстр с ангельским лицом сорвал с нее одежду и отнял персону, лишив всего искусственного, вытащив на поверхность присущие ей недостатки и все то, что она в себе отрицала. Игнорировать эту жестокую истину она не могла. Эльга знала: то, что продемонстрировала ей Камилла, которую и человеком можно было назвать с большим трудом, останется с ней теперь на всю жизнь.

Что касается Фрэнка, то он замкнулся в себе, без конца размышляя о причинах своего поражения. Где он с самого начала допустил ошибку? Тот самый промах, который, действуй он иначе, мог бы все изменить. Он тоже сознавал, что двуликий призрак Джульетты отныне не оставит его в покое.

Когда конвой подъезжал к колумбийскому мегаполису, ночь прорезал рассвет. Фрэнк склонился к Маркесу, положил ему на плечо руку и попросил отвезти его в больницу, где лежала мать Джульетты и Камиллы. Капитан возразил, что до вылета самолета в Париж они туда не успеют, но воля комиссара одержала в этом вопросе верх. «Помни, ты всего лишь человек», – сказала когда-то Камилла. «Только вот достаточно ли будет этого человеколюбивого жеста?» – спросил себя Фрэнк.

Небо сыпало искрами. В тихом море отражались мириады звезд. Судно едва заметно раскачивалось, будто аккуратно убаюкивая своих пассажиров. Динамики выплевывали невнятную музыку в стиле электро.

Пользуясь моментом, Джульетта стояла на носу яхты, облокотившись на леер. Ее пьянил не только алкоголь, но и гордость от того, что она оказалась именно там, куда всегда стремилась. Только что она выложила на «Фейсбуке» сэлфи в компании с Тифен – с бокалом в руке и искренней беззаботностью на лице. Она подумала об Эльге Салюстри, которую сделала своим кумиром, чтобы быть на нее похожей. Подумала было отправить ей небольшое послание, чтобы выразить благодарность, но передумала. Она скажет свое «спасибо» вживую, когда они пересекутся в следующий раз. Джульетта даже не сомневалась, что возможностей для этого у нее теперь будет предостаточно. Еще она думала о матери, которая осталась в Боготе. Как же она хотела ей показать, чего добилась ее дочь. Поделиться с ней первыми плодами своего успеха, познакомить с теми, кто отныне составлял ее мир. У мамы в Колумбии заканчивался рабочий день. Она трудилась уборщицей в консульстве Франции в Боготе. Делала работу, мучительную для тела и занижающую самооценку. Мама никогда не опускала рук, даже после убийства мужа и похищения второй дочери. Она из кожи вон лезла, чтобы дать Джульетте образование, чтобы дочь могла обрести в жизни безмятежность и покой – то, чего она так и не добилась для себя, несмотря на полную голову идеалов.

Джульетта глядела на зеркальную поверхность воды и улыбалась. Улыбалась матери за годы упорного, молчаливого труда; улыбалась отцу за то, что подарил ей жизнь; улыбалась близняшке-сестре, которую по-прежнему чувствовала потайными закоулками души. По разрумянившейся от выпитого щеке покатилась слеза счастья, и в этот момент девушке на плечо с силой опустилась чья-то рука, мгновенно вырвав из состояния экзальтации. Она подпрыгнула с видом человека, резко выдернутого из волшебного сна, который отступал, разлетаясь во все стороны, а у него не было никакой возможности догнать его и вернуть.

– Вот оно, вспомнил! – заорал ей прямо в ухо Филипп.

Джульетта инстинктивно от него отпрянула. Его дыхание отдавало печеньем, целым букетом алкогольных напитков и кокаином. Зрачки потерялись в лавине эндорфинов и устроили настоящую пляску, не в состоянии сосредоточиться на чем-то одном.

– То-то я думал, откуда тебя знаю. Ты та самая девчонка, которая прислала свое резюме Салюстри, чтобы она нашла тебе работу.

– Вы знаете Эльгу? – удивленно ответила Джульетта.

– А то! Она работает с моей женой, а раз так, то ты мне кое-что должна.

– В каком смысле?

Она не знала, что делать – горячо благодарить этого надоедливого прилипалу или бежать, броситься в воду и вплавь добраться до гавани.

– Ты думаешь, почему тебя взял Каль? Благодаря твоим деловым качествам? Благодаря профессиональной компетентности?

В перерывах между вопросами Филипп каждый раз звучно похохатывал. Затем повернулся к Виржини и повторил свои оскорбительные высказывания в адрес Джульетты.

– Представляешь, она и правда думает, что получила такую работу только потому, что Каль прочел ее резюме, а кто-то из кадров во время очередного разговора купился на ее обаяние.

Он широко размахивал руками, гротескно гримасничал, напускал на себя удивление и обиду. На его багровых щеках и лбу поблескивали капельки пота, который обильными потоками стекал по шее и расплывался на мокрой рубашке. Филипп полностью превратился в скота, в нем не осталось ничего человеческого. Он схватил Джульетту за руку и привлек к себе. Виржини погладила его, пытаясь успокоить.

– А ну не лезь! – завопил он, тыча в нее пальцем. – Знай свое место и не пытайся меня достать.

Та окаменела и отступила. Джульетта воспользовалась моментом, чтобы на несколько шагов отойти. Ее все больше охватывала глубокая тревога. Как реагировать на неожиданный натиск этого человека, в животе которого плещется алкоголь, а мозги одурманены кокаином? Она поискала глазами Каля, надеясь, что он ее защитит. Тот стоял на другом конце палубы метрах в десяти от нее и разговаривал с Тифен, не обращая на них никакого внимания.

Джульетта двинулась в его сторону.

– Эй, погоди, я еще не закончил.

– Простите, но я устала и пойду спать.

– Э-э, нет, так не пойдет, мы же только что пришли.

– Нет-нет, уверяю вас, я умираю от усталости, а завтра мне предстоит долгий день, – ответила Джульетта, стараясь подавить в груди страх.

– Подожди, тебе говорят.

Филипп преградил ей дорогу и выпятил грудь.

– Я знаю, от чего тебе станет хорошо. Ты увидишь, какое оно волшебное, это ширево.

Он с силой схватил ее за плечи и повел к журнальному столику, заставленному разнокалиберными бутылками. Затем достал пластиковый пакетик с белым кристаллическим порошком внутри, высыпал его содержимое на стол, взял черную кредитную карту, разровнял ее уголком кучку, а потом разделил ее на несколько тонких полосок сантиметров шести-семи длиной.

– Вот, от этого твою усталость как рукой снимет!

Джульетта от него отбивалась, стараясь не показывать, что она разозлилась и обезумела от страха.

– Нет, послушайте, я правда не хочу.

– Что значит не хочешь?!

Филипп все так же орал с видом человека, который сам себя не слышит.

– Еще как хочешь! – возразил он и повернулся к Виржини. – А-ну скажи ей.

– Хватит ломаться, – бросила та Джульетте. – Чем быстрее ты поймешь, как устроена вся эта система, тем будет лучше.

В мрачном, холодном взгляде Виржини плескалась враждебность. Ей жуть как хотелось вернуть молодость и завладеть вниманием Филиппа. Она буквально метала громы и молнии. Джульетту окружили со всех сторон и загнали в угол. Неожиданно страх принес ей избавление.

– Я сказала нет! – крикнула она, сама удивившись, что орет так же, как Филипп, с силой рванулась из его рук, державших ее за плечи, и попятилась назад. – Я лучше пойду.

Виржини и Филипп смотрели на нее, не говоря ни слова. Каль с Тифен впервые за все время подняли головы и поглядели в их сторону. На миг повисла тишина, будто желая подчеркнуть, как каждый из них удивлен.

Затем Филипп весело заржал. Виржини и Тифен тоже прыснули со смеха. Один лишь Каль хранил гробовое молчание. Филипп от гогота скрючился и схватился за живот, затем вдруг выпрямился и двинулся своей могучей фигурой на Джульетту. Потом подошел к ней вплотную, мокрый и вонючий, готовый в любую минуту ее ударить, стоило ей только дернуться.

– А теперь послушай меня, а то ты, похоже, ничего не поняла. Это не предложение. Ты сейчас здесь только потому, что так решил я. Работа, деньги, будущее – всем этим ты обязана мне. А раз так, то тебе пришло время меня отблагодарить.

– Что?

Ее внутренности все больше сжимались в тугой ком. Она вдруг подумала, не пришлось ли ей под влиянием алкоголя стать жертвой галлюцинаций. Девушка смотрела на Каля. Он сейчас вмешается в ситуацию и защитит ее. Скажет, что все это только шутка. Розыгрыш для новичка. Она облегченно вздохнет и скажет, что шутка, на ее взгляд, выдалась грубая, но все равно посмеется вместе с остальными. Это просто новый метод руководства.

Но Каль не двигался с места и ничего не говорил. Только смотрел на нее и демонстрировал, что все в его власти. Положить этой комедии конец или же продолжить. Джульетта поняла, что это совсем не игра. Ей захотелось немедленно уйти, оказаться отсюда как можно дальше. Она двинулась к винтовой лестнице, по которой можно было спуститься на нижние палубы. У нее дрожали ноги и руки. Девушка дышала как курильщик, которого заставили бежать марафон. Ее с головой накрыла волна паники. Она услышала, как Каль за ее спиной сделал пару шагов и бесцветным голосом произнес:

– Ты не понимаешь порядка вещей.

Могучая рука схватила ее за волосы и рванула назад. Джульетта пошатнулась и в этот момент получила удар в лицо. У нее затрещал череп. Второй удар оказался еще сильнее первого, сразу после него ей нанесли третий. Затем ее поглотила чернота. Тело постепенно заливала горячая, липкая жидкость. Она провалилась в черную вату, больше ничего не видя и не слыша.

Джульетта увидела отца, увидела мать и подумала о Камилле – сестре-близняшке, которая спасла ее двадцать три года назад. К несчастью, в тот день сестры не оказалось рядом, чтобы ее защитить.

Благодарности

Чтобы этот роман, первый в моей жизни, увидел свет, в его создании приняли участие очень и очень многие – кто непосредственным образом, кто только косвенно, кто словом, кто взглядом, кто душой. Он стал результатом усилий не одного лишь автора, а целой команды.

Перво-наперво это моя жена Гаэль. Когда в солнечный августовский день 2017 года мы катили по дорогам Испании в Португалию, чтобы пожениться, и я, насколько подсознательно, настолько и импульсивно, заявил, что хочу написать роман, она, недолго думая, ответила мне: «Отличная мысль, дерзай!» И в моей голове тут же сформировался зародыш «Персоны». Спасибо тебе, любовь моя, ведь именно в твоих глазах я черпал беззаботность и силу, чтобы довести до конца эту безумную авантюру.

Во-вторых, это моя младшая сестренка Матильда, настоящая волшебница, способная бросить вызов судьбе. Своей непоколебимой верой в меня и «Персону» она сотворила чудо из числа тех, которые называют счастливой случайностью, выпадающей раз в жизни. Спасибо тебе, сестричка, за то, что ты стала тем связующим звеном, благодаря которому мой сумасшедший проект завершился публикацией книги.

Здесь выходит на сцену вторая в этой истории волшебница, Анна Жарота, мой агент и не только. Подпав под власть магии, она переняла эстафету, поняла, во что может превратиться «Персона», заставила меня упорнее работать над книгой и привила требовательное отношение к литературному труду. Благодарю тебя, Анна, ты изменила всю мою жизнь.

Наконец, пришло время представить читателю моего издателя Элеонор Делер. О нашей первой встрече тем октябрьским вечером у меня сохранились самые яркие воспоминания. Когда порой знакомишься с человеком, происходит что-то необъяснимое, немедленно возникает алхимия, действующая самым естественным образом. К числу таких случаев можно отнести и наш. Спасибо, Элеанор, что поверила в «Персону», что побудила двинуться дальше – да еще как! – неукоснительно настаивая на точности, достоверности и тщательности слов.

Вот они, четыре столпа, без которых «Персоны» попросту не было бы. Но не торопитесь, подождите секунду, я еще не закончил с выражениями признательности. Команда была гораздо многочисленнее. Я могу назвать Натали, мою первую читательницу и корректора, которая первой страдала, когда все становилось зыбким, хрупким и шатким. Могу назвать Лоране, Танги, Коти, Янна, Готье, Ларису, Кариму, которые, играя роль подопытных кроликов, взяли на себя непростую миссию прочесть все первоначальные варианты «Персоны». От всей души вас всех благодарю. Могу назвать членов команд Молодежной ассоциации Осера, Зузанну, Маржори, Марин, равно как и сотрудников издательств Fayard/ Mazarine, которые проделали поистине фантастическую работу.

Также хочу выразить признательность всем моим друзьям, сыгравшим ту или иную роль в истории с «Персоной». Каждый из них без труда узнает себя в романе, ведь я, с их любезного разрешения, сохранил их подлинные фамилии и имена. Теперь у них есть все основания утверждать, что у них появились на бумаге двойники, выдающие себя за них.

Еще мне хочется поблагодарить родителей за их поддержку и безоговорочную любовь, даже когда вся эта затея казалась как минимум нелогичной. Они всегда сохраняли веру, которая неизменно вносит успокоение и заряжает энергией.

Наконец, под занавес я хотел бы сказать «спасибо» моему сынишке Маттео. С высоты своих семи лет, исполнившихся ему на момент публикации книги, он, надо полагать, не всегда понимал, почему отец ведет себя так странно и, вместо того чтобы изо дня в день ходить на работу, как все остальные, целыми днями что-то пишет, уединившись в самой дальней комнате дома. В его любви я черпал нерушимую волю дойти до конца. Маленький мой человек, я с нетерпением жду, когда ты вырастешь достаточно для того, чтобы прочесть «Персону» и сказать мне, стоило оно того или нет.

Вот и все, благодарности, казалось, такие долгие, подошли к концу. Думаю, что это от волнения, вызванного появлением на свет первенца. Надеюсь, мы с вами увидимся вновь, чтобы прочесть и другие истории, в которых, вполне возможно, опять повстречаем Фрэнка, Эльгу и Лоране. Как знать…

Плейлист

На каждом этапе написания «Персоны» меня неизменно сопровождала музыка. Именно она задавала ритм, которым я делюсь с вами на этих страницах, не следуя какому-то определенному порядку, а лишь называя альбомы, которые чаще всего слушал.

Лондонский королевский зал искусств и наук имени Альберта: концерт Людовика Эйнауди.

Филипп Гласс: фортепианные произведения в исполнении Викингура Олафссона.

Макс Рихтер, саундтрек к сериалу «Оставленные», 1-й сезон.

Клинт Мэнселл: саундтрек к фильму «Реквием по мечте».

Ханс Циммер: саундтрек к фильму «Интерстеллар».

V.L.

Примечания

1

Сальпетриер — известная парижская клиника, основанная в XVII веке. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Afterfoot — передача радио RMC, которую в числе других ведут Жером Ротан и Даниэль Риоло.

3

Депрож Пьер (1939–1988) – французский юморист; Депрож Элен (1947–2012) – его супруга.

4

Моррисон Джим (1943–1971) – лидер и вокалист американской группы «The Doors».

5

На-на-на, на-на-на, я ищу свежую кровь, на на на; да-да-да (англ.) – Слова песни «Zayde Wolf».

6

Купер Toyб (1943–2017) – американский режиссер, сценарист и продюсер, специализировавшийся на фильмах ужасов.

7

По всей видимости, автор намекает на фашизм, используя французское выражение bete immonde (гадина), которое стало символизировать нацизм после публикации Бертольдом Брехтом пьесы «Карьера Артуро Уи».

8

Шинг Дэвид — австралиец, с 2007 по 2019 занимавший руководящие посты в корпорации «America Online» (AOL). Считается гуру маркетинга и рекламы, прическа придает ему сходство с дикобразом.

9

Международный творческий фестиваль «Каннские львы» считается наиболее авторитетным фестивалем производителей рекламы.

10

Роберту Паттинсону не стоит мириться с Кристен Стюарт. Она изменяла ему, как сука, и будет изменять впредь – вот увидите. Он может найти кого-нибудь гораздо лучше (англ.).

11

В Нью-Йорке холодно и идет снег. Нам требуется глобальное потепление (англ.).

12

Лузеры и ненавистники, я, конечно, извиняюсь, но мой Ай-Кью выше, чем у кого-либо другого, и вам это прекрасно известно. Пожалуйста, не будьте такими уязвимыми и не считайте себя идиотами, вашей вины в этом нет (англ.)

13

Поздравляю с #CincoDeMayo (с Днем Пятого мая. – Прим, пер!). Лучшие блюда с тако делают на грилях Трамп-Тауэра. Обожаю латиносов (англ!).

14

В дословном переводе Marche des Enfants-Rouges означает «рынок красных детей».

15

Моризо Берта (1841–1895) – французская художница, входившая в круг живописцев, впоследствии получивших известность под названием «импрессионисты».

16

Мерин Жак-Рене (1936–1979) – преступник, действовавший во Франции, Канаде и США с 1962 по 1979 год. Был объявлен «врагом Французского государства № 1» и убит полицией.

17

Фанхио Хуан Мануэль (1911–1995) – аргентинский автогонщик, пятикратный чемпион «Формулы-1».

Content

Максим Жирардо
Персона

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава и

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть третья

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Благодарности

Плейлист

Примечания