Евгений Штейнер

В пучине бренного мира. Японское искусство и его коллекционер Сергей Китаев

Памяти

Беаты Григорьевны Вороновой, 1926–2017,

первого хранителя коллекции Китаева,

и

Роджера Киза(Roger Keyes), 1942–2020,

лучшего знатока Хокусая и суримоно

Предисловие

В июле 1811 года капитан российского флота Василий Головнин (1776–1831) был захвачен в плен японцами на острове Кунашир (Курильская гряда), перевезен на Хоккайдо, где в местной тюрьме и провел последующие два года вместе с шестью членами своей команды. Довольно быстро японские власти поняли, что, хотя формальные основания для пленения иностранцев у них имелись (страна была практически закрыта от внешнего мира), делать этого им все же не стоило. Встал болезненный для самурайской гордости вопрос: как отпустить узников, не теряя лица. В итоге, пока шли долгие и непростые переговоры (например, в последний перед освобождением момент чуть все не сорвалось, ибо японцы требовали, чтобы российская делегация, прибывшая за пленными, разулась при входе в парадную залу, а русские офицеры отказались быть в парадных мундирах со шпагами и в портянках – это в итоге удалось уладить благодаря изобретательности капитана Рикорда[1]), – так вот, пока переговоры неспешно тянулись, японские тюремщики пытались сгладить невольным арестантам тяготы пребывания в узилище всякими мелкими послаблениями. Вот как об этом писал в своих воспоминаниях сам Головнин:

В числе снисхождений, которые японцы старались нам оказать, не должно умолчать об одном довольно смешном случае, которому, однако же, настоящей причины мы не могли узнать. Над столом нашим имел надзор один чиновник, старик лет в шестьдесят. Он с нами обходился весьма ласково и часто утешал нас уверениями, что мы непременно будем возвращены в свое отечество. Однажды принес он нам троим три картинки, изображающие японских женщин в богатом одеянии; мы думали, что он нам принес их только на показ, и для того, посмотрев, хотели ему возвратить; но он предложил, чтобы мы оставили у себя; а когда мы отказывались, то он настоятельно просил нас взять их. “Зачем нам?” – спросили мы. “Вы можете иногда от скуки поглядывать на них”, – отвечал он. “В таком ли мы теперь состоянии, – сказали мы, – чтобы нам смотреть на таких красоток?” А оне в самом деле были так мерзко нарисованы, что не могли произвести никаких чувств, кроме смеха и отвращения, по крайней мере в европейцах[2].

Для чего добросердечный японский тюремщик предлагал заключенным эти картинки, я расскажу позже, а сейчас замечу, что “мерзко нарисованные красотки” были, скорее всего, портретами красавиц работы Утамаро, или Киёнаги, или Эйдзана с Эйсэном, или хотя бы их ближайших последователей. Но оставим покамест в стороне смех и отвращение русского европейца[3]. В конце XIX века, три поколения спустя, о своем отношении к японскому искусству, в частности к тем же самым “картинкам бренного мира” (так переводится укиё-э), много писал другой российский моряк, герой этой книги, Сергей Китаев. В своих письмах о японском искусстве он часто использовал слово “влюблен”. Так он писал о Хокусае: “Я был влюблен в него… так, что совершил паломничество на его могилу”[4]. В другом месте он расширяет список: “Мы были влюблены и в Хоксая и в Окио и в Тани Бунчо и др.”[5] Об эстетике японского искусства в его письмах рассыпано немало тонких эмоциональных замечаний.

Возникает вопрос: почему два российских морских офицера, люди приблизительно одного происхождения и социального круга, были столь несогласны в своем восприятии и оценках японского искусства? Ответ достаточно прост и очевиден: оба они были людьми своего времени – высокого классицизма в случае Головнина и модерна, ключевой составляющей которого был японизм, в случае Китаева. Три поколения между ними вобрали в себя смену мировоззренческой и эстетической парадигм в европейской культуре – и эта смена во многом была вызвана вхождением японских художественных форм в европейскую визуальную среду в качестве модели нового видения. Что было заключено в “картинках бренного мира”, что в них видели и чего не знали европейские любители японизма от Франции до России, предварит наш рассказ о коллекции Китаева.

Эта книга состоит из четырех частей. Сначала дается историко-культурный контекст гравюры укиё-э с акцентом на тех жанрах, которые лучше представлены в коллекции: бидзинга (изображение красавиц) и суримоно (поздравительные гравюры с поэтическими текстами). Потом идет рассказ о коллекционере, С.Н. Китаеве, и детальное описание истории коллекции, ее формирования и судьбы. Третья часть носит иллюстративный характер – это развернутые каталожные статьи об избранных гравюрах. Некоторые из листов довольно известны, другие неизвестны вовсе, но для каждой гравюры было проведено новое детальное исследование, сделаны переводы и описаны новые факты. С одной стороны, жанровая выборка этих примеров соответствует сильным сторонам собрания (например, суримоно), а с другой – я постарался показать практически неизвестные и не описанные (по крайней мере, на западных языках) жанры, как, например, политические карикатуры времен падения военного режима сёгуната и реставрации императорской власти (1867–1868) или сэндзяфуда 千社札 (паломнические наклейки, связанные с важным сегментом религиозной культуры первой половины XIX века). Четвертая часть – изложение (не перевод) по-английски второй части с дополнительным объяснением для не читающих по-русски, о чем эта книга.

Иллюстрации в книге требуют небольшого пояснения. Это не те отпечатки гравюр, которые покупал и держал в руках Сергей Китаев. Это другие отпечатки (другие экземпляры) тех же самых композиций, которые хранятся в других музеях. В силу ряда причин (например, лучшей сохранности) использовать их оказалось уместнее и проще. Многие зарубежные музеи (например, Метрополитен) и библиотеки (например, Библиотека Конгресса) разрешают свободно пользоваться своими изобразительными материалами как для личных, так и для академических целей. Гравюры по определению – это произведения тиражной графики. Поэтому вполне правомочно, обсуждая композицию, сюжет, надписи или стилистические особенности какого-то листа, иллюстрировать это фотографией подобного листа из того же тиража. Этот подход не подошел бы для, скажем, аукционного каталога, где необходимо не столько описывать сюжет, сколько указывать на мельчайшие индивидуальные особенности (потертости, заломы, фоксинг, тримминг и т. п.) и верифицировать подлинность данной вещи. Наш подход иной – рассказ о гравюре укиё-э как феномене японской культуры. Поэтому размер каждого воспроизведенного в книге листа не обозначается в подписях – отпечатки из одного тиража могут отличаться друг от друга в несколько миллиметров из-за позднейших подрезок. Вместо этого перед началом третьей части дается таблица стандартных японских форматов с указанием их средних величин в миллиметрах. В подписях к иллюстрациям указывается только этот размер (например, о̄бан, или нагадзюбан, или сикиси). Кроме того, при воспроизведении указывается инвентарный номер гравюр из коллекции Китаева и музей или библиотека, где хранится отпечаток, чья репродукция приводится.

О транслитерации японских слов: долгие гласные ё, о, ю и изредка у обозначаются макроном (черточкой над буквой): ё̄, о̄, ю̄ или ӯ.

И напоследок несколько слов об истории этой книги. Первые фрагменты ее текста были написаны в 2006–2007 годах, когда по просьбе И. А. Антоновой я готовил к публикации каталог гравюр из коллекции Китаева. Каталог в течение многих лет составляла хранитель коллекции Беата Григорьевна Воронова. Она проделала огромную работу, но в силу разных причин ее складывавшийся долгие годы текст нуждался в дополнениях, уточнениях, обновлениях и т. п. Я взялся за это из доброй памяти к Пушкинскому музею и из уважительной симпатии к Беате Григорьевне, которую хорошо помнил со времен своей работы в ГМИИ в 1975–1979 годах. Помню, как для своей первой статьи про японского художника – это была заказная статья про Каванабэ Кёсая для поминального сборника “Сто памятных дат – 1981”[6] – я, студент третьего курса и старший лаборант Отдела репродукций, смущаясь, попросил Воронову показать мне гравюры Кёсая. Она была очень радушна, пригласила к себе в хранение и достала множество картинок, большую часть из коих я никогда не видел в книгах. Так, с самого начала моей извилистой профессиональной дороги благодаря Беате Григорьевне я стал стараться работать с оригиналами – даже для проходной популярной статейки. Для студента это была незабываемая школа. Разумеется, это были листы из собрания Китаева. И это имя я запомнил еще с тех лет.

Когда четверть века спустя я принял участие в подготовке большого каталога гравюрной части коллекции Китаева, я пользовался советами Роджера Киза, крупнейшего специалиста по искусству Хокусая и по суримоно[7]. Он умер в ноябре 2020 года. Памяти Беаты Григорьевны и Роджера я посвящаю эту книгу.

0–1

Беата Григорьевна Воронова в ГМИИ. 2 июня 2007. Фото автора.

Beata G. Voronova in her office in the Pushkin Museum. June 2, 2007. Photo by the author.

В заключение хочу выразить признательность коллегам, обсуждавшим со мной некоторые гравюры или помогавшим с доступом к базам данных или книгам, хранящимся в закрытых ныне, из-за пандемии ковида, библиотеках. Это (в алфавитном порядке):

Маргарита Аксененко и другие друзья и коллеги в ГМИИ;

Татьяна Вендельштейн (ГТГ, Москва) за помощь с иллюстрациями;

Джон Карпентер (John Carpenter, Metropolitan Museum of Art, New York);

Ирина Картвелишвили (Москва) за советы по иллюстрациям и помощь в их обработке;

Борис Кац (Санкт-Петербург) за предоставленные материалы из петербургских архивов и периодики;

Кэтрин Мартин (Katherine Martin) и Сара Турк (Sarah Turk, обе – Scholten Japanese Art Gallery, New York);

Рёко Мацуба (Ryoko Matsuba, University of East Anglia, Norwich);

Джулия Мич (Julia Meech, Impressions: The Journal of the Japanese Art Society of America, New York) – особенно за то, что с энтузиазмом отнеслась к перепечатке впервые опубликованных у нее в журнале материалов и поделилась лицензионными иллюстрациями;

Юлия Рамм (Julia Ramm, New York) – за помощь в раскрытии данных на старом CD;

Тиаки Сакаи (Chiaki Sakai, Columbia University Store Library, New York);

Гвидо Трепса (Gvido Trepsa, Nicholas Roerich Museum, New York);

Альфред Хафт (Alfred Haft) и Тим Кларк (Tim Clark) (оба – The British Museum, London);

Наталья Шпер (Москва) – за сверку каталожных сведений;

Изабелла Шухман (Isabella Shuhman, Maale Adumim) – за вдумчивое чтение и советы по редактуре;

Команда НЛО: Галина Ельшевская, Дмитрий Черногаев и другие коллеги, сделавшие такую замечательную в художественном отношении книгу, но в первую очередь Ирина Прохорова, которая прочла рукопись и решила, что ее нужно издать.

0–2

Роджер Киз делает доклад о Хокусае в Берлине. 2011. Фото: Немецко-японский Центр, Берлин.

Roger Keyes giving a lecture on Hokusai. Berlin. September 2011. Photo: Japanisch-Deutsches Zentrum, Berlin.

1

О чем, зачем и для кого делались эти картинки

Если спросят, можно ли назвать такую страну, чьи искусство и культура оказали наибольшее влияние на формирование нового западного искусства в конце XIX и начале XX века, то ответом будет: Япония! Не Франция с ее провозвестниками обновления художественного языка Европы – импрессионистами и последующими радикалами, фовистами-кубистами, не Россия с ее зачинателями абстракционизма и корифеями конструктивизма, а Япония, ибо без адаптации основных формальных принципов ее искусства новое искусство Запада было бы иным. Это остро и лаконично выразил еще в конце XIX века один из первых знатоков и пропагандистов японского искусства Луи Гонз: “Капля их крови смешалась с нашей кровью, и никакая сила на свете уже не вытравит ее”[8].

Японские принципы построения композиции, такие как асимметрия, неуравновешенность, локальные цвета, отсутствие светотеневой моделировки, линеарность, плоскостность, серийность и др., и их воздействие на западное искусство достаточно хорошо описаны и исследованы[9]. Но при этом очень часто внутреннее содержание произведения японского искусства остается нераскрытым и непонятным даже сейчас, после более чем вековой истории восхищения и изучения. В едва ли не наибольшей степени это относится к гравюре укиё-э, расцвет которой пришелся на XVIII–XIX века. Американский искусствовед Дональд Дженкинс писал в предисловии к каталогу одной из ключевых выставок японской гравюры 1990-х годов в Художественном музее Портленда (Орегон): “Никакой другой аспект японского искусства не получил большей известности за пределами Японии… [Однако] эти образы только кажутся нам знакомыми; мы знаем о них меньше, чем нам представляется. В особенности мы знаем крайне мало о том мире, который породил их для своих собственных целей”[10]. За истекшие тридцать лет положение изменилось к лучшему: возникли новые интересные исследования, появились электронные базы данных, но на место одних решенных вопросов приходят другие, подчас более сложные.

Большой контекст “Большой волны”

Знание культурного контекста способно радикально изменить наше восприятие японских гравюр или по меньшей мере значительно обогатить и углубить удовольствие от их разглядывания. Чтобы проиллюстрировать это, проведем краткую деконструкцию едва ли не самой популярной гравюры самого знаменитого художника во всей истории этого вида искусства – речь идет о ксилографии “Большая волна близ Канагавы” Хокусая. Созданная около 1830–1832 годов в серии “36 видов горы Фудзи”, “Большая волна” вызывает восторженное восхищение многих поколений – от импрессионистов и художников ар-нуво, вводивших этот мотив в свои композиции, до коммерческого его использования современной массовой культурой – в календарях, корпоративных логотипах и пластиковых пакетах разных магазинов[11]. Приведем сначала типичные описания этой гравюры, принадлежащие западным искусствоведам.

“Человечество представлено [в этой картине] несчастными моряками в их утлых, годящихся только на прибрежное плаванье лодчонках. Они отчаянно за них цепляются, в то время как суденышки бросает как спички”[12]. “Наши чувства поглощены всепоглощающим [движением огромной волны, мы впадаем в ее вздымающееся движение, мы чувствуем напряжение между ее вершиной и силой тяготения, и, когда ее гребень рассыпается в пену, мы чувствуем, как мы сами протягиваем яростные когти] к чуждым предметам под нами”[13]. Интересно, что книжка прославленного критика и поэта Герберта Рида, откуда взята эта цитата, называется “Смысл искусства”. Применительно к этой гравюре смысл передан радикально неверно.

I-1

Хокусай

Большая волна близ побережья Канагавы. Из серии “36 видов горы Фудзи”. Ōбан. 1830–1832. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

Katsushika Hokusai

The Big Wave off Kanagawa. 1830–1832. The Metropolitan Museum of Art, New York.

Начать следует с того, что в японском искусстве движение в картине идет справа налево. Соответственно, быстрые рыбачьи лодки осиокури-бунэ 押送船 являют собой активное начало, они двигаются и внедряются в волну, в податливое аморфное начало, а некоторые уже прошли ее насквозь. Несмотря на асимметрию, композиция являет собой гармоническую картину вселенной. Один из основных космогонических принципов – вода – представляет изменчивое, текучее начало. Другой принцип – земля – представлен горой Фудзи на заднем плане. Это символ неподвижности и постоянства. Хокусай следует инвариантной схеме репрезентации универсальной картины мира через “горы-воды” (сансуй 山水).

I-1А

Упаковка презерватива фирмы Окамото с изображением “Большой волны”.

2010-е гг.

A condom wrapping decorated with “The Big Wave”.

Okamoto Inc. 2010ss.

Большая волна, если мысленно продолжить ее силуэт справа, оказывается очень похожа по абрису на гору Фудзи. Волна поменьше на переднем плане также повторяет ее очертания. Представляется, что Хокусай сделал это не просто абстрактной графической выразительности ради, но исходя из некоей идеи. Нередко он записывал название горы Фудзи не стандартными иероглифами (富士), а другими, более простыми графически и так же произносимыми: 不二. Значение этих иероглифов буквально “не два”. Это частый эпитет, сопровождающий упоминание горы Фудзи, долженствующий передать ее исключительность, уникальность, единственность. Показывая водяные подобия Фудзи, Хокусай делает графическую аллюзию, его визуальный омоним, если так можно выразиться, шутливо опровергает единственность священной горы. Известно, сколь велика роль словесных омонимов и вызванного ими двусмысленного юмора в японской поэзии; мы будем об этом говорить подробнее, когда речь зайдет о поэзии кёка, а также в наших комментариях к стихотворным надписям в гравюрах суримоно из коллекции Китаева. Художник Хокусай следовал этой поэтике своими визуальными средствами[14]. При этом зрительное подобие работает на контрасте: вечная твердь горы и лишь миг живущая зыбкая стихия воды. Этот сущностный контраст под формальным подобием провоцирует задуматься: а так ли уж противоположны вода и гора? Эти же иероглифы “не два” в несколько другом чтении (фуни – перевод санскритского термина адвайта) представляют собой один из ключевых концептов буддийской философии – недвойственность, недуальность мира, что восходит к индийскому учению веданты о единоприродности всего. Мир един и представляет собой манифестацию дхарм – элементарных сущностей, которые можно было бы назвать приблизительно атомами, если бы они были разделенными, как в западной философии, на материальное и духовное. Дхармы постоянно появляются и исчезают, проявляясь в различных комбинациях, что наиболее наглядно выражено волнообразным движением воды. Но, в сущности, такова же природа и горы: она, пусть в не столь очевидной форме, также подлежит закону вечной изменчивости мира – закону колеса дхармы. Понятие “дхарма”, кстати, в определенных контекстах должно переводиться словом “закон” – закон устройства мира. Поскольку основной характер действия этого закона – движение, но не последовательное, а циклическое, оно выражается символом колеса. В композиции Хокусая это колесо наглядно выражено округлым абрисом волны. В центре этого круга – маленькая Фудзи, как ось или втулка. Этот вид напоминает выражение Конфуция: “Добродетельный правитель подобен Полярной звезде – она стоит на своем месте, а все вращаются вокруг нее” (“Беседы и суждения”, 2:1). Таким образом, можно сказать, что эта картинка является визуальной репрезентацией буддийской картины мира – мира как колеса дхармы, вечно изменчивой подвижной стихии. Человек в такой картине мира оказывается не швыряемой щепкой, умирающей от страха и отчаяния, а естественным элементом непостоянства натуры. Можно сказать, что рыбаки Хокусая почтительно кланяются мощи стихии; они как бы поддаются ей, склоняясь и замирая в бездействии, но тем самым просто стараются вписаться – и выйти победителями. То есть налицо картина гармоничных и подвижно-гибких взаимоотношений. “Большая волна” может быть названа воплощением японского представления о философии жизни быстротекучей, бренной и прекрасной, о переменчивости мира (укиё).

Быстротечный поток жизни: откуда и куда

Феномен укиё (浮世 – быстротечного мира) как проявление японской городской культуры второй половины XVII – первой половины XIX века хорошо описан. Он явился переосмыслением классического буддийского понятия бренного (трагичного, скорбного) мира, также произносившегося “укиё”, но c другим первым иероглифом (憂世). Когда после затяжных междоусобных войн наконец наступил мир, а вместе с ним экономический рост, бурное развитие столицы Эдо, относительная стабильность и возникли доходы, превышавшие необходимые расходы, горожане – торговцы, ремесленники, люди свободных профессий – стали создавать новые формы времяпрепровождения. У них появились деньги и время, чтобы их тратить, но в политическом и социальном плане массы горожан были лишены какого-либо веса. Страна была, как и в эпоху классического Средневековья, жестко иерархической, с четким различением между военным правящим классом и остальным населением и с весьма ограниченными возможностями социальной мобильности и отсутствием гарантии стабильности. Иными словами, все деньги, которые горожане зарабатывали, они почитали самым наилучшим и естественным образом сразу потратить на развлечения. Старая концепция ненадежного бренного мира была не отброшена, но радикально переосмыслена: коль скоро мир нестабилен, эфемерен и преходящ, наилучшим способом существования в нем отныне признавалось не memento mori, a carpe diem – ловить быстротекучие прелести жизни и наслаждаться сиюминутным. В поэтической формуле это было выражено в повести популярного литератора Асаи Рёи “Укиё моногатари” (“Повесть о преходящем мире”, 1665): “Жить только настоящим, любоваться луной, снегом, цветами вишни и осенней листвой, наслаждаться вином, женщинами и песнями, давая увлечь себя потоком жизни так же, как пустую тыкву уносят воды протекающей реки”[15]. Такая жизненная философия была наилучшим ответом на неустойчивость бытия у плебса, почувствовавшего вкус к жизни, и у множества деклассированных выходцев из самурайского сословия, полностью выключенных из политической структуры. Многие были прилично образованны, но адекватного приложения творческих сил большинству горожанам не находилось. В итоге развилась весьма специфическая культура, в которой чрезвычайно большое место занимали развлечения – дружеские пирушки и попойки (оформляемые обычно по тому или иному благопристойному поводу – совместное сочинение комических стихов, любование цветами и т. п.), массовые походы в театр кабуки или в веселый квартал Ёсивара. Слово “укиё” стало означать современное, модное, часто рискованное и эротичное.

С укиё связано важное, но труднопереводимое понятие асоби 遊び. Простейший перевод этого слова – “игра”, “веселое времяпрепровождение”. Вместе с тем асоби – это беззаботные прогулки, бесцельное шатание, гульба на вечеринках, флирт и амурные похождения. Асобинин 遊び人 – тот человек, кто жил, “делая асоби”: легко и играя, следовал особой, тщательно культивировавшейся модели поведения. На самом-то деле ритуализованное поведение бонвивана и франта требовало усилий и затрат. Зато о светском кавалере, овладевшем искусством делания асоби (не назвать ли его homo ludens?), говорили с завистью, что он является воплощением цӯ 通. Цӯ – еще одна труднопереводимая, но необходимая для понимания наших картинок культурная категория, ставшая особенно популярной во второй половине XVIII столетия. Это парадигма поведения утонченного и умудренного столичного жителя, который должен был быть изящным, начитанным, разбирающимся в разных искусствах, а главное – щедрым, ибо за все удовольствия бренного мира полагалось платить. (Иллюстрацией к этому могут служить листы из коллекции Китаева: см., например, кат. № 0515 – Эйдзан и др.) Короче, человек, живущий по канону асоби, по-русски назывался бы повесой или праздным гулякой. А во Франции этот тип беззаботного горожанина, человека толпы воплотился в феномене фланёра или бульвардье. Кстати, именно культура фланёрства была важной составной частью художественной революции Эдуарда Мане и импрессионистов, которые хотели быть художниками “современной жизни” и жаждали принадлежать системе, которая их не очень-то впускала[16]. Недаром они первыми почувствoвали глубинное сродство с японскими авторами “картинок быстротекучего мира”.

Это выражение – “картинки быстротекучего мира” (укиё-э) – появилось в 1681 году, спустя пятнадцать лет после выхода повести “Укиё моногатари”. Столетием позже эти картинки достигли расцвета, превратившись из скромных иллюстраций к дешевым книжкам и вручную раскрашенных театральных афишек в изысканные портреты красавиц и многокрасочные сцены из театральных представлений. Еще столетием позже в Европе на них началась баснословная мода.

Не зная брода – в поток укиё

Прежде чем говорить о том, какого рода избирательное сродство повлекло за собой собирание японских гравюр и восхищение ими, следует заметить, что первое знакомство было довольно прохладным, а иногда анекдотичным. Вспомним капитана Головнина, предшественника Китаева по плаваниям в Японию, который оставил едва ли не самое первое описание гравюры укиё-э, увиденной глазами западного зрителя, – с него мы начали. Напомню, что речь шла “об одном довольно смешном случае, которому, однако же, настоящей причины мы не могли узнать”. Раскроем эту “настоящую причину”, которую Головнин и его сокамерники “не могли узнать”. Причина была проста: доброжелательный тюремщик, дабы облегчить неповинным иностранцам пребывание в заточении, принес им изображения куртизанок, чтобы те могли “от скуки поглядывать на них” – и мастурбировать. Именно таково – служить наглядным пособием в процессе мастурбации – и было одно из принятых прагматических использований портретов хрупких элегических красавиц. (Следует отметить, предупреждая феминистское возмущение, что в этом не было особенного мужского сексизма и “объективации женщин”: широко известно, что и одинокие женщины не избегали подобных занятий перед изображением исторического героя или актера театра кабуки[17].)

Не только российские моряки начала XIX века (кстати, капитан Головнин был настоящим европейцем не только по образованию и образу мыслей, но и по опыту жизни: перед тем как попасть в Японию, он провел несколько лет в Англии на военно-дипломатической службе и ходил в море на британских судах под командой адмирала Нельсона), но и западноевропейцы не знали, что изображенные на гравюрах женщины были, за редкими исключениями, жрицами платной любви. И сто лет спустя, и даже сейчас это остается непонятым, отчего пока не осознана и степень эротизма искусства укиё-э[18].

Красавицы из веселого квартала Ёсивара и актеры театра кабуки были наиболее популярными героями в гравюре укиё-э по крайней мере до первой четверти XIX века включительно. Почему это было так?

Ёсивара – желанный порт по течению

С начала XVII века, когда новая ставка сёгуна династии Токугава была перенесена в Эдо, городок стал стремительно застраиваться, для чего потребовались десятки тысяч молодых мужчин-строителей и работников городской инфраструктуры. Многие тысячи потребовались для обслуживания двора диктатора и прочей военной верхушки. Дополнительным фактором послужил закон санкин ко-тай (参覲交替 – поочередное прибытие на службу), согласно которому каждый удельный князь даймё (а всего их было около 250–260) должен был периодически по году проживать со своими приближенными и слугами (числом в несколько сотен, а то и тысяч) не в своем родовом владении, а в Эдо. Так сёгуны Токугава боролись (и весьма успешно) с местным сепаратизмом и возможными восстаниями. Женщины из этих феодальных семей, как правило, оставались дома, когда мужья уезжали на год в Эдо. Иногда в этой восточной столице соотношение мужчин и женщин достигало пропорции 10:1. Соответственно, в Эдо вслед за одинокими молодыми мужчинами немедленно потянулись содержатели и содержательницы борделей со своим товаром, а также инициативные девушки из окрестных деревень.

В начальный период существования квартала платной любви существовал и еще один достаточно нетипичный источник его формирования. Проституцией были вынуждены заниматься многие молодые вдовы и дочери из аристократических и самурайских семей, оказавшиеся без своих мужчин, владений и средств, сгинувших в результате истребительных междоусобных войн начала XVII века. Этот контингент был рафинирован, прекрасно образован и воспитан, что имело для их клиентов едва ли не большую притягательность, чем собственно плотские утехи. Общество таких женщин стоило разорительно дорого. Впоследствии, когда за пару поколений этот ресурс барышень из благородных был исчерпан, содержатели веселых домов стали воспитывать в сходном духе свежие кадры низкого рождения. Девушкам вменялось в обязанность владеть кистью, чтобы писать каллиграфию и картины, уметь слагать стихи и помнить сотни, если не тысячи классических стихотворений, знать искусство чайной церемонии, разбираться в курениях благовоний, танцевать и, разумеется, уметь развлекать гостя изящной беседой и тонким обхождением. Так повелось в результате, что дома свиданий в Японии стали не столько местом незамысловатого удовлетворения физиологических потребностей, сколько средоточием эротически сдобренного, но в целом не столь сексуального, сколь эстетически окрашенного изысканного препровождения досуга. Кварталы удовольствий были центром притяжения ведущих художественных сил культуры “быстротекучего мира” и важнейшим центром творческой активности, а также источником вдохновения для множества художников; некоторые из них просто жили внутри квартала. Например, такое рассказывали об Утамаро, а другая легенда утверждает, что он и родился в веселом квартале, где его отец был содержателем чайного домика. В своем интересе к жрицам платной любви японские художники, может быть, наиболее характерны и последовательны, но отнюдь не исключительны: во все времена, начиная с Золотого века Афин, художники тяготели к просвещенным гетерам, а в Новое время – и к заурядным бордельным дивам (сразу вспоминается большой любитель японцев Тулуз-Лотрек).

В XVII–XVIII веках среди содержателей борделей было много образованных любителей искусства. В списке таких хозяев 1670 года, содержащем 21 имя, большинство известны как знатоки поэзии, чайной церемонии, воинских искусств. К образованным куртизанкам высшего разряда они относились почти как к равным деловым партнерам и вместе занимались писанием и разбором стихов[19]. И тех и других уважали в обществе. Как писала Сесилия Сэгава Сигл, “в обществе эпохи Эдо, где проституция рассматривалась не более антиморальной, чем предложение стакана воды жаждущему мужчине, и работодатель, и работницы равно принимали такой порядок”[20].

Говоря о квартале удовольствий, мы имеем в виду прежде всего квартал Ёсивара – синоним культуры укиё и предмет едва ли не половины гравюр укиё-э. Он был впервые устроен в Эдо в 1617 году, когда городские власти удовлетворили прошение представителя профсоюза содержателей публичных домов самурая Сёдзи Дзинъэмона о выделении для их бизнеса особой огороженной территории. Прецедент разрешенного правительством квартала любви уже существовал в Киото с последних лет XVI века, а его устройство было скопировано с соответствующих институций Китая времен династии Мин. Из Китая же, кстати, было позаимствовано и слово, обозначающее публичные дома и появляющееся во многих названиях гравюр с красавицами. Это слово, сэйро̄ (от кит. цинлоу 青楼), означает буквально “зеленые дома” (или “голубоватые башни” – цвет, обозначаемый иероглифом сэй/аой, более всего соответствует цвету далекого леса на горизонте). Выражение “цинлоу” было известно в Китае с раннего Средневековья, оно встречается в стихах танских поэтов Ли Бо, Ду Му и др. Изначально так обозначались дома (или высокие башни) в богатой усадьбе, в коих жили жены и наложницы хозяина. Потом слово было перенесено на публичные дома и заимствовано, как то было и со всем прочим китайским, их молодым переимчивым соседом. Заметим попутно, что в каталоге коллекции Китаева, о котором дальше будет много сказано, названия серий гравюр и отдельных листов, включающие слово “сэйро̄”, переводятся как “зеленые дома” – в отличие от, возможно, более привычного “дома красных фонарей”, или “веселые дома”.

Итак, с 1617 года лицензированный властями огороженный квартал располагался на территории примерно в 5,5 га в самом центре недалеко от Эдоского замка, резиденции сёгунов. Через сорок лет городское начальство решило его перенести подальше от центра – и это решение было немедленно “поддержано” грандиозным пожаром Мэйрэки 1657 года, во время которого большая часть Эдо выгорела дотла, а число жертв (сгоревших и утонувших) составило 108 тысяч человек. Новый квартал был разбит на площади в 7,2 га в районе Асакуса в северной части города уже через восемь месяцев после пожара. Он стал называться Новая Ёсивара (что отражено в названии многих гравюр Масанобу и др.), но через какое-то время слово “новая” было отброшено.

Ёсивара была огорожена стенами и отделена широким рвом от города. В нее вели единственные ворота – Омон, устроенные в северной части. От ворот начинался центральный бульвар Накано-тё, пересекавшийся параллельными улицами[21]. В юго-восточном углу находился храм Куросукэ Инари (Лисьего бога), который считался покровителем проституток. (В разные времена в пределах Ёсивары было четыре храма, обслуживавших духовные запросы обитательниц этого квартала.) Справа от входа в квартале Эдо-тё располагались самые престижные заведения. За ним был квартал Агэя-тё с домами свиданий агэя 揚屋. Поскольку агэя часто путают с чайными домиками (тяя 茶屋), а последние – с местом, где пьют чай, об этом феномене следует сказать несколько слов.

Агэя были местом предварительных свиданий: туда посетитель приходил договариваться, знакомиться с девушкой, проводить с ней какое-то время за беседой, сакэ- и чаепитием; только после этого можно было отправляться с ней непосредственно в сэйро̄. В этих же домах проходили денежные расчеты и велись счета клиентов: куртизанкам высокого разряда почиталось неприличным дотрагиваться до денег. А чайные домики первоначально были заведениями за пределами лицензированного квартала, где поили чаем и “угощали” официантками[22]. Другим популярным местом незарегистрированной проституции были городские бани, прославленные и в гравюре, и в литературе; см., например, истории Сикитэя Самба “Укиёбуро” (1809–1813). Владельцы официальных публичных домов боролись с пиратскими конкурентами еще энергичнее, чем власти, и регулярно наводили на них полицию. Чайные домики закрывали, девушек высылали на родину в деревню или переводили в Ёсивару, где они должны были работать бесплатно три года; в итоге же, поскольку сразу после облав новые чайные домики открывались в новых местах, было решено перенести в Ёсивару их все. Там они неожиданно для владельцев и секс-персонала старых заведений стали пользоваться таким успехом у клиентов, что затмили собой старые агэя и перехватили их функции. Первоначально, в конце XVII века, их было восемнадцать, и располагались они в Агэя-тё, но с началом нового века чайные домики перекочевали на главный бульвар и размножились необычайно. Особо миловидные и умелые девушки пользовались общенародной славой и были воспеты тонкой кистью Харунобу.

Вместе со старыми агэя исчезли к 1760 годам и два высших класса куртизанок старой школы, опиравшихся еще на старые аристократические традиции публичных домов императорского Киото, – таю̄ и ко̄си 格子. Носительницы этих рангов отличались не только редкостной красотой и многочисленными талантами, но и нередко дурным характером. Они имели право отвергнуть не понравившегося им нового гостя, отказавшись выпить с ним чашку сакэ в агэя. В случае принятия клиента он мог рассчитывать на постельные утехи не ранее третьего свидания. Общение с таю̄ было церемониально запротоколированным, и, хоть то и грело тщеславие худородных нуворишей, это раньше или позже, а иногда совершенно стремительно разоряло их. Истории того времени изобилуют печальными сагами о растратившемся купце или приказчике, забравшемся в хозяйскую кассу и вынужденном бежать и стать благородным (или не очень) разбойником (см., например, историю Гомпати и Комурасаки, Каталог 2008, № 3). Еще до побега несчастный любовник в дополнение к неподъемной плате за удовольствие[23] был окутан множеством ограничений: например, он не имел права ходить к другим куртизанкам; такие парные отношения назывались “интимная дружба” 馴染 (надзими – букв. “свое [т. е. хорошо знакомое] пятно”). Если же такой постоянный клиент решался пойти к другой красавице, то, будучи пойман, должен был заплатить большой штраф и ублажать надутую возлюбленную (для чего его могли обрядить в кимоно девочки-прислужницы и отрезать мужскую гордость – косичку с макушки). Неудивительно, что куртизанок высших разрядов называли “разрушительницами крепостей” (кэйсэй 傾城) – в память о чрезмерном увлечении одного китайского императора своей наложницей, в результате чего его царство было разрушено[24], В итоге пользование услугами таю̄ и ко̄си сошло на нет, особенно когда в массовом порядке появились более дешевые и покладистые девушки из чайных домиков.

По аналогии с их номинальным ремеслом их называли сантя 散茶 – вид зеленого чая. К середине XVIII века появилась новая разработанная номенклатура. Девушек высшего разряда стали называть ёбидаси 呼出し (“только по предварительной записи”). В издававшихся два раза в год каталогах-сайкэн 細見 обитательниц Зеленых домов Ёсивары эти куртизанки обозначались особым значком – двойной горой с точкой внизу. Ступенькой ниже шли дзасикимоти – “держательницы гостиной”, т. е. высокопоставленные проститутки, имевшие в своем распоряжении две комнаты. Они обозначались в каталогах двойной горой без точки. Еще ниже шли хэямоти 部屋持 – “держательницы комнаты”, т. е. спальни, где проходила и светская часть их жизни, и постельная (один пик в каталогах). Обычно ёбидаси имели в услужении двух маленьких (до десяти лет) девочек камуро 禿 и одну-двух синдзо̄ – молоденьких девушек до шестнадцати лет. Всех этих девушек часто изображали Киёнага, Утамаро, Эйдзан и прочие (см. i–4 и мн. др.). В отличие от прочих разрядов ёбидаси не должны были сидеть на зарешеченных верандах, показывая себя потенциальным клиентам. Ёбидаси выходили поджидать гостя в чайные домики, устраивая пышное шествие в окружении камуро и синдзо̄. Часто в антураж входил еще и мужчина-прислужник, который, независимо от возраста, назывался вакамоно 若者 (“молодой человек” или просто “малый”). Вакамоно обычно тащил ящик с принадлежностями куртизанки или нес над ней зонтик. (См. куртизанку с камуро и вакамоно на гравюрах Утамаро “Такигава из дома Огия” или “Тёдзан из дома Тёдзия”[25],) Часто, особенно с середины XIX века, эти группы куртизанок объединяли в один высокий разряд – ойран 花魁.

I-2

Бунрō

Несчастные любовники Гомпати и Комурасаки.

Ōбан. 1801–1804. Городская библиотека, Токио.

Имена изображенных не написаны на гравюре. Но поскольку именно эта пара была чрезвычайно популярна, наиболее вероятно, что это именно они. Изображенная за спиной Гомпати шляпа странствующего монаха, полностью закрывающая лицо, намекает на то, что он скрывался от правосудия и должен был посещать возлюбленную тайно. Конец флейты сякухати (другой атрибут бродячего монаха) здесь намекает на стойкое чувство молодого человека к своей возлюбленной. Комурасаки совершила самоубийство на его могиле, после того как его поймали и казнили за многочисленные грабежи и убийства.

Bunro

The Hapless Lovers Gonpachi and Komurasaki.

Oban. 1801–1804. Municipal Library, Tokyo.

I-3

Страницы из путеводителя (сайкэн) по Ёсивара. 1740. Национальная парламентская библиотека, Токио. В середине – центральный проспект, справа и слева (если идти и смотреть вдоль проспекта) – дома Исэя и Миурая (названия в кружках) и имена куртизанок под ординарными или двойными уголками.

A Page from a Yoshiwara Guide (saiken). 1740. National Diet Library, Tokyo.

I-4

Утамаро

Ёбидаси Сэяма из Дома Сосновых Игл (Мацубая), что в районе Эдо-мати в Син-Ёсивара, с прислужницами-камуро Ирокой и Юкари. Ōбан. 1803. Национальная парламентская библиотека, Токио.

Kitagawa Utamaro

Courtesan Yobidashi Seyama of Pine Needles House (Matsubaya) with Komuro Iroka and Yukari. 1803. National Diet Library, Tokyo.

I-5

Ёситоси

Каси – девица, работающая на берегу. Ōбан. 1887. Обан. Лист № 47 из серии “Сто видов луны” (1885–92). Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Tsukioka Yoshitoshi

Kashi: a Prostitute Working on a Riverbank. Oban. 1887. Sheet #47 from the series “One Hundred Views of Moon”. Library of Congress, Washington.

Кроме этих дорогих и высокопоставленных красавиц существовали еще многочисленные группы женщин, которых вряд ли можно назвать куртизанками. Это были в большей или меньшей степени низкопробные проститутки, но их низкий статус не был помехой для художников, любивших изображать в сериях разные типы жриц любви, носивших к тому же выразительные наименования (кири 切り – “на недолго”; каси 川岸 – “работающая на берегу”, т. е. на пленэре, и изображавшаяся обычно со свернутым в рулон матрасом; цудзикими 辻君 – “особа с перекрестка”: ее также изображали с подстилкой под мышкой; сироку 四六 – “четыре-шесть”, т. е. берущая 400 медных монет ночью и 600 днем; тэппо̄ 鉄砲 – “пистолет”, т. е. та, с кем связываться было небезопасно, и т. д.). Обычно эти девушки изображались с кокетливо зажатым в зубах уголком платочка, что на самом деле было условным приемом намекнуть на страстную натуру – настолько страстную, что, дабы сдерживать крики и стоны (сдерживать от скромности, разумеется), ей приходилось кусать платок[26]. За пазухой такие девушки обычно держали рулон бумажных салфеток, чтобы быстро вытереть что придется[27]. Это одна из постоянных иконографических черт, позволяющих опознать на картинке проститутку невысокого ранга[28].

По сведениям на конец XVIII века, в Ёсиваре было около трех тысяч проституток, а вместе с будущими (камуро и синдзо̄) и бывшими (которые часто работали бандершами – яритэ 遣手) и прочим обслуживающим персоналом, включая издателей и художников, число обитателей Ёсивары превышало 10 тысяч. Это был настоящий город в городе со своими обычаями, сленгом и искусством.

Изображения красавиц (бидзинга 美人画) из Ёсивары[29] были излюбленным жанром укиё-э. В прагматическом плане они выполняли несколько функций; одну (и самую, возможно, шокирующую – служить наглядным пособием при одинокой любви) мы уже отметили. Картинки были исключительны дешевы[30], и те, кто не мог позволить себе иметь живую красавицу, обходились ее изображением. Кроме того, портреты куртизанок всегда были отличным товаром и постоянно заказывались издателями художникам; особо популярным жанром были серии “сравнений” (курабэ 比べ) или “конкурса” (авасэ 合わせ) обитательниц из разных домов. Покупая такую серию, любитель вглядывался в достоинства изображенных моделей, оттачивал свой вкус и учился различать тонкости. То есть картинки служили как бы каталогом специфического товара или иллюстрированными журналами для мужчин. Такие портреты, разумеется, поощрялись и владельцами заведений как отличная реклама. Кроме того, изображения красавиц издавна, еще задолго до золотого века Харунобу и Утамаро, создавались как иллюстрации к современной литературе – к повестям на злобу дня укиё-дзоси, к книгам о куртизанках и борделях (кэйсэй-моно), к руководствам по технике (известным как “записки у изголовья”) и др. Иногда это могли быть просто сборники картинок с минимальным текстом. К числу последних в китаевской коллекции принадлежат девять листов из знаменитого пятитомника Харунобу “Ёсивара бидзин авасэ” (“Сопоставление красавиц Ёсивары”), опубликованного в год его безвременной смерти в 1770 году. Художник изобразил 169 красавиц и снабдил их изображения именами, указанием места работы и краткой поэтической характеристикой (см.: Каталог 2008, № 297–305). Типологически эти книжки-картинки можно назвать визуальным вариантом каталогов сайкэн.[31]

I-6

Утамаро

Девица тэппо – “пистолет”. Из серии “Пять оттенков туши из северной страны”. Ōбан. 1801–1804. 1790-е гг. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

“Пять оттенков туши”, старинный термин из китайской живописи, здесь иронически означает пять разрядов проституток. Тэппо – низший. Кроме основного значения “пистолет” это слово означало также рыбу фугу – вкусную, но ядовитую, т. е. смертельно опасную. “Северная страна” – так юмористически обозначен квартал Ёсивара, находившийся на севере столицы.

Kitagawa Utamaro

Teppo: A Low-rank Prostitute. From the series “Five Shades of Ink from the Northern Country”. The Metropolitan Museum of Art, New York.

Мы оставляем в стороне такую специфическую разновидность сценок в Ёсиваре, как сюнга 春画 (“весенние картинки”) – весьма откровенные изображения плотских утех. Из письма Китаева известно, что он собирал сюнга и имел их немалое количество. Но приведем лучше его собственные слова: “Будучи женихом и щадя чувства невесты, которой предстояло потом видеть коллекцию, я имел неосторожность подарить значительную группу изданий (порнографических) одному из соплавателей, кажется, сколько помню, лейтенанту Сергею Хмелеву. …Вещи эти при всем их нравственном безобразии необыкновенны по выражению страсти. В Петроград мне привез агент по этой части, но ничего подобного тому, что имел, я уже не нашел”[32]. Но более подробно о коллекции Китаева мы будем говорить дальше, а пока закончим тему красавиц.

Святость бренного мира

Как могло получиться, что изображения куртизанок (пусть даже не “порнографические”, а просто портреты и сценки из их жизни) стали едва ли не центральным предметом интереса потребителей и творцов этого вида искусства? Сразу отметим, что в самом этом предмете никакой особенной японской исключительности нет. Сходные интересы французских художников мы уже отмечали[33]. Вообще в европейском салонно-академическом искусстве изображение соблазнительных “Грешниц” и “Вакханок” составляло значительную часть художественной продукции, обслуживая весьма существенный сегмент арт-рынка. Но есть даже намного более близкое соответствие японским гравюрам с эротическим содержанием или относительно скрытым сексуальным подтекстом. Это сатирическая или просто юмористическая английская гравюра, чрезвычайно популярная в Лондоне, особенно в 1770–1830-е годы, именно во время расцвета типологически сходных картинок в Японии. В художественном отношении эти гравюры (вырезанные по металлу и раскрашенные от руки), как правило, уступают технически и эстетически совершенным японским ксилографиям. Возможно, именно поэтому они – колоссальный корпус в 20 тысяч листов (количество, близко сходное с общей продукцией японских мастеров!) – практически обойдены вниманием искусствоведов. А среди этих работ Джеймса Гилрея, Джорджа Крукшенка и других некогда знаменитых художников есть чрезвычайно похожие на японцев сцены подглядывания (хотя в искусстве вуайеризма японцев трудно обойти), секса, вышедших из-под контроля пирушек, всяческих проявлений веселого и незамысловатого юмора по поводу телесного низа, до коего японцы опять же были большие охотники[34].

I-7

Эдуард Мане

Нана. 1877. Кунстхалле, Гамбург.

Eduard Manet

Nana. 1877. Kunsthalle, Hamburg.

Что делает японских художников и их картины быстротекучего мира уникальными? Во-первых, просто очень высокий процент сюжетов с куртизанками, во-вторых, высокий эстетизм даже в изображении того, что на Западе называют порнографией[35], а главное – уникальное отношение японцев к физической стороне отношений между полами. Это отношение переводит даже самые рискованные картинки с вульгарного или профанического уровня на уровень сакрально-религиозный. В традиционной японской картине мира не было ничего сопоставимого с западным иудео-христианским понятием греха. В народных верованиях и обрядах, восходящих к мифологии синто, очень сильны сюжеты, связанные с прокреацией, а также фаллические культы и фаллические божества. Например, в композиции псевдо-Утамаро[36] (Каталог 2008, № 227) с Окамэ и лисом юмористически обыгрывается характер этого популярного персонажа. Окамэ, одно из многочисленных божеств синтоизма, отличалась любовью к веселью и радостям плоти.

III-7

Псевдо-Утамаро

Лиса, Окамэ и ловушка. Сикисибан. 1890-е гг. Галерея Бунтин, Гонолулу.

Pseudo-Utamaro

Fox, Okame and Trap. Surimono Shikishiban. 1890ss. Buntin Gallery, Honolulu.

Вернемся к куртизанкам и буддийскому субстрату позднесредневековой городской культуры. Если вдуматься, то именно девушка из квартала любви персонифицировала основной принцип прелести быстротекучего мира. Во-первых, она была прелестна. Во-вторых, красота ее увядала быстро и безвозвратно, что составляло дополнительную щемящую привлекательность. Недаром одним из излюбленных сюжетов в гравюре было изображение прославленной красавицы древности поэтессы Оно-но Комати (IX век), которая в молодости отличалась бездушностью по отношению к воздыхателям (один из них даже умер у нее на пороге), а в старости превратилась в сморщенную и согбенную нищенку. Еще более существенно то, что куртизанка на определенном уровне рассмотрения была прямым воплощением непостоянства мира в буддийском смысле. Она не была привязана к материальной жизни семейными узами, любовью, имуществом, постоянными связями, а была своего рода руслом потока бренной жизни, в каковой поток на время погружались ее случайные клиенты и потом их уносила жизнь – без обязательств и без возврата. Проститутка похожа на монаха: оба, по крайней мере теоретически, не имеют своего дома, человеческих привязанностей, имущества. Поэтому столь популярен был в японской культуре (и особенно в культуре укиё) сюжет “монах и куртизанка”: оба они были маргинальными по отношению к нормативному социуму фигурами. Монахи нередко изображались среди посетителей веселого квартала; особенно популярен в качестве гостя был первый патриарх дзен Дарума (он же Бодхидхарма). Кстати, на сленге, принятом в Ёсиваре, проститутку называли “дарума”; также ее нередко изображали в монашеском одеянии[37].

Другим путем – дорогой к гейше

Всех этих явно не выраженных, но фундаментальных напластований культуры, лежавших в основе укиё-э, первые западные любители и собиратели XIX века, а также художники, изменившие с помощью японских картинок свое видение и свое искусство, не знали. Почему же с 1860-х годов стала набирать силу в Европе, а несколько позже и в России небывалая японофилия, приведшая в итоге к затяжной и всеобъемлющей моде?[38] Но не только к моде: Эдмон де Гонкур (между прочим, автор первой на Западе книги об Утамаро) провозгласил революцию в европейской эстетике, вдохновленную Японией. А автор одной из первых серьезных аналитических книг о японизме, Клаус Бергер, писал: “Японизм явился сдвигом коперниканских пропорций, обозначив конец европейского иллюзионизма и начало модерна”[39].

Через полвека после того, как японские изображения красавиц вызвали у капитана Головнина “смех и отвращение”, через тридцать лет после того, как эти картинки были впервые публично выставлены в Гааге в Кабинете редкостей[40] и не вызвали никакой заметной реакции[41], восприятие эстетически продвинутых европейцев кардинально изменилось. При очевидном impasse классической европейской эстетики стало необходимым приятие Другого, отличного. Здесь я упомяну понятие différance Деррида. Оно предполагает не просто принятие иного и отличного, но и осознание существования этого другого в себе – как некоей внутренней отличности, при которой, как поясняет это профессор Университета Лойолы в Чикаго Эндрю Мак-Кенна, “некая целостность, институция или текст отличается от себя самого”[42]. Это имманентное начало другого внутри себя всегда в той или иной степени ощущалось в европейской культуре. Японизм был, возможно, не уникален, но наиболее радикален для своего времени как революционизирующая текстовая стратегия. Увлечение японской эстетикой явилось последней и самой серьезной волной европейского ориентализма, в которые Европа уже не раз ныряла, чтобы выкормить другого в себе и дать ему язык.

На рубеже XIX века резкий всплеск ориентализма среди романтиков был навеян наполеоновскими походами, более всего Египетской кампанией, подъемом и падением Империи и исчерпанностью классицизма. На это накладывается и глубокая разочарованность положением в Европе после Венского конгресса (а в России – после 1825 года), и особая характерная черта романтиков, прежде всего французских, как поколения. Они были поколением, по тонкому замечанию Филиппа Жюллиана, “воспитанным женщинами, в то время как отцы по мановению руки Наполеона уносились воевать во все концы Европы: дети выросли чувствительные, впечатлительные, но малоуравновешенные и диковатые”[43]. И, добавлю, мечтающим о крутых мужественных героях. Таковым стал мифологизированный образ “гордого араба”, гарцующего на скакуне с ятаганом наголо в живописных развевающихся одеждах или лениво покуривающего гашиш в окружении одалисок (см. картины Делакруа, Шассерио, Делароша, Ари Шеффера и др.).

Когда к середине века оказалось, что этот романтический образ не дал европейской культуре и искусству настоящей глубокой новизны, быстро скатившись в слащавый салон, от такого ориентализма в парижских авангардных кругах остался разве что гашиш. Он попал в Европу после Египетского похода и к середине века сделался средством обретения нового духовного опыта в Клубе гашишистов (Club des Hachichins), члены которого (множество парижских литераторов и художников, из коих отметим Делакруа и Бодлера) обряжались в арабские бурнусы и устраивали ритуальные вкушения зеленоватой гашишной пасты (с японских, кстати, тарелочек, если верить Теофилю Готье) и курения. В клубах и спиралях сизого дыма им виделись неотмирные, изогнутые, изломанные в загадочных страстях тонкие женщины. Ко времени смерти последнего романтика Делакруа и публикации эссе “Художник современной жизни” Бодлера (1863) первые японские образы небывало изогнутых, утонченно-воздушных женских фигур стали появляться в Париже – это были японские образы красавиц из Зеленых домов. (См.: Каталог 2008, 584.)

Вскоре в Европе появились и первые красавицы: японское правительство прислало на Всемирную парижскую выставку 1867 года трех гейш, которые произвели фурор[44]. Не случайно излюбленными сюжетами для первых коллекционеров стали изображения куртизанок и актеров кабуки, в которых мужчин, исполнявших женские роли (оннагата), было практически невозможно отличить от женщин. Начиная с импрессионистов (и особенно с пришествием ар-нуво) художники апроприировали японские позы, пластику и плоскостность – то, что осталось для романтиков лишь недоступными для запечатлевания клубами дыма. Вскоре после выставки, в конце 1867 года, было организовано “тайное общество” японистов Жинглар (Société du Jing-lar), члены которого расхаживали в кимоно и попивали сакэ; в их числе Теофиль Готье и некоторые другие старые члены Клуба гашишистов, сменившие бурнусы на хаори.

I-8

Кикугава Эйдзан

Красавица с сямисэном под плакучей сакурой. Из серии “Цвет модных красавиц наших дней”. Ōбан. 1820-е гг. Национальный музей, Токио.

Kikugawa Eizan

The Beauty with a Shamisen under a Weeping Sakura. Oban. 1820ss. National Museum, Tokyo.

Суримоно: картинки для своих и культура аллюзии

Мы не будем подробно останавливаться на уже неоднократно упоминавшемся втором ведущем жанре укиё-э – театральных гравюрах. Нашему культурно-историческому очерку это прибавит немногое, поскольку театр был второй составляющей культуры развлечений, которую мы уже обрисовали.

Еще одна упомянутая особенность городской жизни – обилие неформальных обществ по интересам (прежде всего общества поэтов-любителей кёкарэн 狂歌連) – повлияла на появление такого специфически японского жанра художественного самовыражения, как суримоно. Поскольку в коллекции Китаева было около двухсот суримоно, на этом феномене стоит остановиться подробнее.

Перевод слова суримоно 摺物 звучит вполне прозаически: “напечатанная вещь”. В этом отношении, казалось бы, тем же термином можно называть все гравюры любых жанров, но этого не произошло. Две основные и изначальные категории – картинки красавиц (бидзинга) и портреты актеров (якуся-э) и иные театральные сюжеты – были прежде всего картинками “быстротекучего мира”. А суримоно (равно как и появившиеся позднее пейзажи и композиции на исторические сюжеты) формально под эту категорию не подпадают. Акцент на “напечатанном”, скорее всего, был сделан потому, что авторам и заказчикам суримоно хотелось быть напечатанными. Такой вид поэтической продукции можно назвать “самиздатом”: картинки суримоно заказывали, часто сложив средства, самодеятельные поэты. Делалось это не для продажи, а исключительно для собственного удовольствия и подарков друзьям. Поэтам это стоило денег, но, помимо публикации как таковой, в таком самиздате было еще два преимущества. Во-первых, как камерное издание (обычно от пятидесяти до ста экземпляров) для некоммерческого распространения, суримоно не должны были проходить цензуру. А во-вторых, при наличии средств можно было позволить себе заказать роскошную полиграфию – с присыпкой серебряным порошком или толченой слюдой, или со слепым тиснением, а то и с ручной полировкой медвежьим клыком нанесенной на бумагу смеси туши с клеем – техника сёмэн-дзури 正面摺, благодаря которой поверхность приобретала матовый отблеск, как у лака. Недаром, кстати, суримоно называли иногда “напечатанные локтем”: печатникам подчас приходилось применять в некоторых частях листа весьма сильное давление, особенно в местах слепого тиснения (карадзури, гофража)[45]. Получалось, как писал один из первых французских japonistes Луи Гонc в журнале “L’Art Japonais” еще в 1883 году: “Суримоно… это самые пленительные чудеса во всем японском искусстве”[46]. Впрочем, надо сделать оговорку: все сказанное полностью относится лишь к суримоно, печатавшимся в Эдо в годы расцвета, эру Бунка-Бунсэй, или приблизительно в первую треть XIX века. В Осаке существовали другие, более скромные художественные традиции – школы Сидзё или Камигата. А в-третьих, можно добавить, занимательной компаративистики ради, выражение из советской жизни, когда хотели выразиться о хорошей работе: “Для себя делали”.

I-9

Слепое тиснение (карадзури)

на гравюре Псевдо-Утамаро. Лис и Окамэ. Сикисибан. 1890-е гг. Частное собрание.

Blind embossing (karazuri)

on Pseudo-Utamaro print. The Fox and Okame. Shikishiban. 1890s. Private collection.

III-1

Таматэ Байсю

Обмен деревянных снегирей. 1850–1860-е гг. Суримоно. Галерея Бунтин.

Tamate Baishu

An Exchange of Wooden Bullfinches. 1850–1860ss. Buntin Gallery.

Изготовлением всех разновидностей гравюр укиё-э, кроме суримоно, занимался так называемый “квартет”. Первой скрипкой в нем обычно был отнюдь не художник, как привычно полагают многие искусствоведы, а издатель, который заказывал новую работу художнику, изучив перед этим состояние рынка, новые тренды, моды и события, на которые имел смысл откликнуться. Издатель вкладывал в проект свои деньги; ему принадлежали все материалы, включая доски. Его так и называли – ханмото 版元 (хранитель досок). Вторым лицом был художник, который рисовал эскиз композиции; по эскизу резчик (третий участник) вырезал основной блок, по контурным оттискам с которого художник размечал цвет. После этого резчик и его подмастерья вырезали блоки для каждой краски (их могло быть до полутора десятков) и работа переходила к четвертому участнику – печатнику. Роль его была весьма важной, поскольку краска наносилась вручную и существовало множество профессиональных приемов и уловок для придания всякого рода живописных эффектов. Строго говоря, ни один оттиск не был абсолютно похож на другие.

Так вот, в случае суримоно существовал еще один участник, пятый. Его можно назвать “пятым элементом” или квинтэссенцией. Это был поэт, и он был главным в ансамбле, ибо не издатель, а он (иногда вдвоем или втроем или часто в составе поэтического клуба) заказывал нарисовать и напечатать карточку с картинкой для своего короткого стихотворения. (Роль издателя в суримоно часто была весьма незначительной, хотя существовали издатели, специализировавшиеся на суримоно и даже продававшие особо удачные композиции через какое-то время после того, как поэты забирали свой заказ, и часто поменяв, чтобы не придрались первоначальные заказчики, их стихи на другие.)

I-10 III-7D

Цукиока Ёситоси

Окамэ видит тень гриба мацутакэ и смеется. Из серии “Наброски Ёситоси”. Кобан. 1882. Галерея Артелино.

Tsukioka Yoshitoshi

Okame Laughs Seeing a Shadow of a Matsutake Mushroom. From the series “Sketches of Yoshitoshi”. Koban. 1882. Gallery Artelino.

Стихи нередко были весьма умеренных поэтических достоинств и хотя бы вследствие этого нуждались в художественном оформлении. Если бы не изысканный дизайн многих композиций суримоно и не высокое техническое мастерство их печати, скорее всего, имена большинства поэтов той поры вместе с их текстами затерялись бы в напластованиях веков. В то же время стихотворения могли быть (и обычно бывали) чрезмерно перегружены аллюзиями и словесными двусмысленностями, отсылавшими и к необъятному корпусу китайско-японской классики, и к последним крикам моды. Подробнее я скажу об этом чуть дальше. Пока же упомяну такую закономерность: если в суримоно напечатано одно стихотворение, то оно, как считают японские исследователи, часто бывает хуже по качеству, нежели стихи двух-трех авторов в одном суримоно. Здесь действовал эффект соотношения цены и качества: если у стихотворца было достаточно денег и тщеславия заказать суримоно самостоятельно, он мог делать что хотел; те же поэты, которые складывались на совместную публикацию, не хотели оказаться в дурной компании и следили за качеством друг друга. К тому же было принято приглашать мэтра – он мог поправить неуклюжий стишок, а за это (и за свое почетное присутствие) не оплачивал расходы. Его стихотворение располагалось обычно на престижном левом месте и отмечалось маленьким кружочком. Много этих кружочков разглядит внимательный зритель на суримоно со стихами таких поэтов и руководителей литобъединений, как Ёмо Утагаки Магао, Дондонтэй или Бумбунся.

Следует отметить еще и такую особенность стихотворных надписей на суримоно (а в какой-то степени это относится и к другим жанрам укиё-э): на редкость изысканную и одновременно фрустрирующе непонятную каллиграфическую манеру записи. К трудностям расшифровки темных аллюзий и шуток, рассчитанных на своих, прибавляются еще и проблемы опознания скорописных знаков. Уместно привести здесь впечатляющие слова старейшины американских японоведов Дональда Кина (1922–2019): “Всякий, кого просили прочитать надпись на картине или даже текст, напечатанный в книге семнадцатого века, знает, до каких крайних пределов некоммуникабельности доходит эта любовь японцев к красоте письма!”[47]

Поэзия кё̄ка (狂歌 – букв. “безумные стихи”, уместно сказать, crazy) – такой же характерный феномен позднегородской японской культуры, как и кабуки с Ёсиварой. Сохраняя старый классический размер танка, кёка отличались от нее новыми демократическими темами, подчас грубоватым юмором, рискованными аллюзиями, значительным расширением традиционного поэтического словаря. Это был голос новых культурных сил эпохи заката тысячелетней традиции, и, чтобы адекватно выразиться, эти новые силы должны были поставить себя в позицию умеренной фронды по отношению к установленным канонам. Они декларировали демонстративное опрощение и отказ от старинных условностей, но в этом опрощении было немало своих собственных сложных словесных игр и второго уровня смысла, доступного далеко не всем. Веселая, остроумная, интеллектуально соревновательная, с привкусом заговорщицкой оппозиционности атмосфера собраний членов поэтических кружков типологически напоминает так называемые Московские кухни или клубы самодеятельной песни (КСП) эпохи позднего советского застоя. А повальное увлечение горожан театром кабуки, который власти всячески ограничивали и цензурировали, а зрители ходили туда насладиться прозрачно завуалированными критическими намеками на современные события, в чем-то напоминает культ “Таганки”. Собственно, эти две эпохи имеют на удивление немало общего[48].

Среда потребления гравюр состояла из высокообразованных, но часто безработных и вполне социально невостребованных представителей среднего класса, которые в своем эпатаже и удали, подогреваемой сакэ дружеских пирушек, смешивали в своих стихах (и сопровождающих их картинках) высокое и низкое. (Что в какой-то степени всегда было характерно для японской культуры – принцип гадзоку.) В популярных клубах Гогава или Ёмогава (последней руководил знаменитый поэт Ёмо-но Утагаки Магао (1753–1829)) состояло по три тысячи человек. Но характер тесной приятельской компании все-таки сохранялся, ибо клубы (гава 側) распадались на полунезависимые кружки (рэн 連). Пик поэтических достижений поэтов кёка приходится на 1780-е годы, а графические суримоно достигли расцвета позже – уже в начале XIX века[49]. Особенно заметными художниками – мастерами суримоно были Гакутэй, Хокусай, Сюмман, Хоккэй и др. Многие из них любили сами сочинять стихи (известным поэтом кёка был Сюмман) и дружили с поэтами. Например, Хокусай приятельствовал с вышеназванным Магао, а два руководителя других клубов – Ота Нампо (1749–1823), писавший стихи под псевдонимом Сёкусандзин (Человек с горы Шу), и Исикава Масамоти (1753–1830), он же Рокудзюэн Сюдзин (Хозяин Сада из Шести Стволов), – написали предисловия к нескольким сборникам “Манга Хокусая”[50].

В клубах любителей поэзии, объединявших и отказывавшихся от сословной спеси самураев, и ученых литераторов, и просвещенных торговцев, и даже зажиточных крестьян, с особой наглядностью проявлялась “фундаментальная антиинституциональная установка, пронизывавшая вообще все искусство укиё-э, – постоянно пробовать, насколько можно раздвинуть границы принятого но без того, чтобы поколебать социальный порядок”[51].

Такие клубы – и клубы любителей других искусств того времени тоже – порождали то, что Эйко Такагами назвала в своей важной книге “узами культурности”[52]. Важно подчеркнуть, что это были горизонтальные узы и связи по принципу самоорганизации неформальных групп знакомых и единомышленников. Как правило, во всех клубах доминировала атмосфера непринужденности, веселья и иронии (несмотря на подчас весьма сложные этикетные правила (неформальный этикет, он тоже этикет) в общении и эстетической деятельности). В поэтических псевдонимах нередко присутствовал легкий эпатажный характер – например, Утамаро участвовал в поэтических собраниях и писал кёка (напомним – “безумные песни”) под именем Фудэ-но Аямару 筆綾丸 (Кисть-С-Завитушками или С-[Пьяными]-Выкрутасами). Один из популярных клубов назывался Суйтику-рэн 酔竹連 – “Пьяный бамбук”. (Вспомним, что вообще-то бамбук был возвышенным образом благородного мужа со времен китайской древности[53].)

Поэтические собрания участников клубов могли проходить в доме у зажиточных членов или с выездом на природу – на берегу речки или под цветущей сакурой (в этом случае поэтические занятия неизменно сочетались с попойкой). Нередко любители собирались также в чайных домиках квартала развлечений Ёсивара.

Собрания для совместного сочинения стихов или иных форм эстетизированного досуга были важной частью социальной и культурной идентичности в Японии со времен глубокой древности. Письменные памятники эпохи классической древности Хэйан (VIII–XII века) сообщают о встречах аристократов для созерцания и сравнения картин (э-авасэ 絵合わせ), состязаний поэтов (ута-авасэ 歌合わせ) или угадывания ароматов. В Средние века возникла художественная форма коллективного творчества “сцепленные стихи” рэнга 連歌, сочинявшиеся участниками поэтических собраний по кругу. От них в раннее Новое время произошла упрощенная форма стихотворных цепочек хайкай-но рэнга (“шуточная рэнга”), большим мастером которой был Басё; он-то и придал хайкай серьезные литературные достоинства. Иероглиф рэн 連 (звено, цепочка, связь) перешел от старинной рэнга к объединениям любителей “безумных стихов” кёка. Подобные клубы по интересам существовали и для любителей пения или, скажем, собирателей паломнических наклеек (сэндзяфуда), о которых у нас еще пойдет речь. Можно сказать, что неформальные объединения были основой японской культуры раннего Нового времени (с XVII века), сформировав в итоге культурный образ цивилизованного горожанина. По картинкам в суримоно или по иллюстрациям в книжных сборниках кёка мы можем представить, как выглядели такие собрания.

I-11

Кэнъюсай Кадзунобу

Встреча для сочинения стихов. Лист № 4 (левая сторона) в книге “Собрание 36 поэтов кёка”. Ок. 1850. Библиотека Университета Васэда.

Члены поэтического кружка расположились на берегах извилистого ручья, воспроизводя старинную игру “Пирушка у петляющего потока”, в ходе которой требовалось выловить из воды пущенные по течению чаши сакэ и быстро сочинить стихотворение.

Ken’yusai Kazunobu

The Poetry Gathering. Folio 4 (left) in the book The Collection of Thirty Six Kyoka Poets. Ca. 1850. Waseda University Library.

The members of the poetic club gathered on the banks of the meandering brook to recreate an ancient game “The Feast at the Winding Stream.” The participants were supposed to fish out of the water cups of sake that have been floating adrift and quickly compose a poem.

I-12

Собрание группы поэтов

Разворот из книги “Собрание друзей для развлекательных стихов” (“Кёка канъюсю”), составитель Цуруноя Осамару, художник Мацукава Хандзан. 1840. Библиотека Университета Васэда. У одного из них за поясом меч – это самурай. Остальные – горожане из сословий купцов и ремесленников. Сидящий за столиком растирает палочку туши, у некоторых в руках – узкие полоски бумаги (тандзаку) для стихотворений.

Gathering of the Group of Poets

From the book “Kyoka Kan’yushu” compiled by Tsurunoya Osamaru, illustrated by Matsukawa Hanzan. 1840. Waseda Universtity Library, Tokyo.

Особенно популярными были собрания, связанные с новогодними праздниками. Время Нового года в Японии всегда ощущалось как особая веха, как обновление в циклическом существовании природы, общества и человека. Отношение к новой календарной дате всегда было более внимательным, нежели в культурах линейного исторического развития с идеей прогресса. Существовало множество ритуалов, в которых необходимо было участвовать, чтобы правильно проводить старый и встретить новый год. Это включало в себя паломнические визиты в храм, к знакомым, подношение подарков. Подарки с древности было принято дарить не только людям, но и богам, и важной частью ритуального дара были подношения стихами. Поэтические собрания часто устраивали при храмах; сложенные стихи записывали на особых листах бумаги (формат кайси 懐紙 в случае рэнга или тандзаку 懐紙 в случае отдельных танка) и возлагали на алтарь или привязывали к ветвям священных храмовых деревьев[54]. Взаимное дарение стихов, каллиграфически написанных на особой, украшенной фоновыми узорами бумаге и с приложенным символическим предметом (веткой, цветком, декоративным украшением), было частью древней аристократической культуры. Об этом неоднократно рассказывают старинные повести вроде “Гэндзи моногатари” или “Записок у изголовья”. На рубеже XVIII–XIX веков типологически сходную роль ритуального обмена взяли на себя суримоно. Полученные в подарок суримоно было принято наклеивать в альбомы. В результате получались памятные книги дружества, свидетельство широких, важных и приятных связей владельца альбома. Можно уподобить такие альбомы западноевропейским Alba amicorum, известным с XVI века, или – с изрядной, впрочем, натяжкой – гостевым книгам вроде “Чукоккалы” или альбомам уездных барышень.

Спустя сто лет искусство суримоно захирело под влиянием привезенного с Запада печатного станка, но ритуальный обмен новогодними карточками сохранился до наших дней: многие японцы отдают в типографию свой не слишком выразительный поздравительный текст, подходящий всем друзьям и родственникам, типографы находят простенькую картинку, и к 1 января среднестатистический японец рассылает стопки открыток в количестве нередко нескольких сотен[55].

Изобразительной темой многих суримоно являлись натюрморты из символически нагруженных предметов, полное значение которых раскрывалось только при прочтении сопутствующих стихов. Следует заметить, что натюрморты, т. е. композиции, составленные из наборов вещей, не были характерны для гравюры укиё-э в целом. В суримоно же они стали популярны, поскольку эти листы служили, по сути дела, заместителями подарков из реальных предметов. Кроме того, часто эти композиции были чрезмерно навороченными в смысловом да и просто в визуальном отношении. Это коррелирует с обычаем тщательно и многослойно (и, разумеется, изящно) заворачивать подарки в платки-фуросики, чтобы, нагнетая саспенс и нетерпение, их долго раскрывать. Так или иначе, все нарисованные предметы должны были быть связаны с календарем (в год Лошади – зашифровать что-нибудь лошадиное, чем отдаленнее, тем лучше: вроде фамилии Овсов). Но поскольку изображение в суримоно было визуальным откликом на мотивы предложенного стихотворения (часто двух-трех, помещенных на одном листе), то полностью понять программу без чтения поэтического текста было невозможно. А тексты эти изобиловали двойными смыслами, игрой слов, злободневными намеками или отсылками, скажем, к темным даосским легендам. Такие стихи тоже были своего рода завернутыми в оболочку ложных или смешных прочтений ритуальными подношениями-поздравлениями[56].

Здесь следует сделать важное замечание. Все (и многие другие) вышеизложенные соображения поэтики были хороши в теории. А на практике нередко получалось, что за многосмысленностью, возвышенной ритуальной символикой в оболочке фривольных шуток (и vice versa) оказывалась довольно нескладная, переусложненная форма, когда поэт, желая показать свою навороченность, писал попросту темно и вяло. Или – важно оговориться – в каких-то случаях поэтическое высказывание может выглядеть полной банальностью и нескладушками лишь потому, что мы не в силах раскрыть всех контекстуальных или экстратекстовых мелочей, которые были внятны современникам, да и то далеко не каждому. Так или иначе, здесь снова вспоминаются бардовские песни: сколь часто их слова, пропетые под гитару у костра или на кухне и вышибавшие слезу иль сладкий спазм, оказывались, будучи напечатаны в книге или журнале, лишь конфузной бледной тенью тех задушевных песен[57].

Помимо натюрмортов, темой суримоно часто бывали композиции на мифологические темы, сквозь которые проглядывала современность. Еще встречались настоящие визуальные ребусы или зашифрованные календари. Собственно, календарные суримоно явились одними из первых (с конца 1760-х годов). Возникли они из популярных в ту пору, например у Харунобу, календарных гравюр эгоёми 絵暦, где были спрятанные в композиции номера длинных и коротких месяцев. Завершить это краткое введение в феномен суримоно можно словами Дэниэла Мак-Ки, который назвал процесс создания суримоно и его потребления игрой в бисер[58].

Суримоно (а также множество сюжетов с красавицами и многие исторические картины) были построены на использовании приема митатэ, фигурирующего в названии серии. Как основополагающий прием поэтики укиё-э, не имеющий покуда адекватного освещения и даже перевода, митатэ заслуживает хотя бы краткой остановки.

Митатэ – это самая распространенная разновидность художественного приема сюко̄ 趣向, позволявшего связать два исторических и смысловых уровня в одном тексте. Первый был уровнем истории, легенды или классической литературы. Второй – уровнем современности и злободневных мод и событий. Сюко̄ использовался в театре кабуки и в искусстве укиё-э. Делалось это при посредстве “наглядного сопоставления” – так можно попытаться буквально передать смысл понятия митатэ (見立 “смотреть-ставить”). Классические или мифологические персонажи появлялись в современных одеждах, занимающимися характерными для культуры укиё и асоби делами. И коль скоро настоящей героиней времени была куртизанка, именно она персонифицировала – и оживляла – аристократических героев тысячелетней древности или богов мифологического времени. Поскольку это делалось с обычным юмором и демократической сатирой, бывших характерными чертами эдоской культуры, то очень часто прием митатэ носил откровенно пародийный характер (например, изображение патриарха Дарумы в виде куртизанки). В таком случае употреблялось выражение яцуси やつし – частный случай митатэ со значением “снизить высокое, снять пафос”.

Иногда элемент пародии и насмешки был совсем не выражен. Тогда митатэ играл роль культурного триггера, связывавшего былое и нынешнее, демократизировавшего высокую древность и одновременно поднимавшего над обыденностью сиюминутное и ставившего его в один ряд с вечным. То есть митатэ был инструментом обыгрывания двуединства старого и нового, высокого и низкого в духе бинарности культуры га-дзоку (“высокого-низкого”)[59]. В итоге часто слово митатэ, столь популярное в названиях серий гравюр, не переводят вообще. Если же переводить, то в зависимости от сюжета и его трактовки это может быть “пародия”, “аллюзия”, “метафора”, “уподоб-ление”. Посвятивший разбору митатэ отдельную статью Тимоти Кларк из Британского музея в итоге предложил называть этот прием “переработкой” (reworking)[60]. Благодаря такой переработке текст становился многослойным, в котором одно просвечивало через другое. В результате без понимания этого приема восприятие гравюры никогда не будет осмысленным или сколько-нибудь адекватным. В завершение этого краткого обзора заметим, что в названиях серий гравюр митатэ нередко соседствует со словом фурю (фӯрю̄ 風流 “ветер-поток”) – древним китайским термином фэнлю, переосмысленным в духе “быстротекучего мира” как выражение современного, элегантного, эротичного, дрейфующего по ветру, или заменяется им[61].

2

Сергей Китаев и его японская коллекция

II-1

Сергей Николаевич Китаев

С группового фото на выставке работ из его коллекции в Обществе поощрения художеств. 1905. Фотография хранится в архиве Н. К. Рериха в Музее Рериха, Нью-Йорк.

Sergei Kitaev

From the group photo taken at the opening of the exhibition of his collection at the Imperial Society for the Promotion of Arts, St. Petersburg, 1905. Photo: courtesy of Nicholas Roerich Museum, New York.

II-2

Беата Григорьевна Воронова (урожд. Певзнер). 1950-е гг.

Beata G. Voronova (nee Pevsner). 1950ss.

До самых последних лет о коллекции японского искусства, хранящейся с послереволюционных времен в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина (ГМИИ), публикаций было немного: на русском языке – пара выставочных буклетов, две-три обзорные статьи о гравюрах в ее составе, одна или две вводно-ознакомительные статьи о самом коллекционере. Из этих публикаций и слухов вокруг коллекции было известно, что она “очень большая”, возможно “самая большая в Европе”. Но вышедший в 2008 году каталог[62] гравюрной части коллекции оказался хоть и неполным в силу необъяснимых причин[63], но достаточно подробным, чтобы составить довольно исчерпывающее представление о ней. Вскоре после этого была опубликована большая статья о коллекции и о человеке, собравшем ее, С. Н. Китаеве. Автор статьи, многолетний хранитель японского искусства в ГМИИ Беата Григорьевна Воронова (1926–2017), основываясь, в частности, на архивных материалах из Отдела рукописей ГМИИ, собрала много интересных сведений[64]. К сожалению, часть хранившихся там материалов оказалась неиспользованной, а в изложение некоторых вкрались ошибки, на которых я остановлюсь позже.

Прежде чем перейти к характеристике этого каталога и подробному обзору коллекции, полезно будет кратко упомянуть общие сведения о ней.

Коллекция японского искусства, иллюстрированных ксилографических книг и вспомогательных материалов (фотографии и издания по искусству) была собрана морским офицером Сергеем Николаевичем Китаевым (1864–1927) за время пребывания его в Японии в конце 1880-х и начале 1890-х годов. Он неоднократно пытался заинтересовать своей коллекцией государство, но отклика не находил. В связи с отъездом за границу на лечение, не ранее весны 1917 года[65], Китаев передал коллекцию на временное хранение в Румянцевский музей. Вернуться он не смог; в 1924-м из-за закрытия Румянцевского музея коллекцию свезли в соседний Музей изящных искусств, который с 1937 года стал называться Пушкинским.

Среди зарубежных специалистов китаевская коллекция слыла неведомым сокровищем. После распада Советского Союза, когда двери страны и, соответственно, первого музея ее столицы чуть приоткрылись, группа японских ученых сумела получить доступ для быстрой фотофиксации. В начале 1993 года вышла книга, краткая опись (яп. дзуроку 図録) с маленькими фотографиями размером примерно 4 × 6 см (иногда чуть больше или меньше) и подписями с именем автора и названиями[66]. Это был своего рода протокаталог, или важные пролегомены к будущему полному каталогу. Полный каталог в течение нескольких десятилетий составлялся Б. Г. Вороновой (она хранила японскую коллекцию с 1950 по 2008 год). В 2006-м работа была готова к печати.

Случилось так, что директор ГМИИ И. А. Антонова попросила меня просмотреть каталог перед отправкой в производство. Изучив первые тридцать страниц, я написал заключение, в котором предложил приостановить публикацию примерно на год для, как я деликатно выразился, “обновления и расширения”. Мои примеры и предложение полностью убедили Антонову; она на месте остановила производство и попросила меня взять на себя роль научного редактора. Крайне напряженная, фактически каждодневная работа заняла около полутора лет. Она включила, помимо собственно редактуры, новые атрибуции и переводы, составление глоссария, дополнение библиографии (остановленной хранителем на конце 1970-х) и написание порядка шестисот каталожных статей. Настоящая книга во многом возникла из материалов, собранных в процессе моей работы над каталогом[67].

II-3

Каталог японской гравюры в собрании ГМИИ. 2008

Раскрыто на каталожных статьях автора. Фото автора.

Yaponskaya gravyura (Japanese prints), the 2008 Pushkin Catalogue; volume 2 open on the author’s entries. Photo by the author.

Каталог был опубликован в 2008 году в двух толстых увесистых томах. Это, безусловно, стало событием, хотя, к сожалению, его выход не снял полностью покрывало загадочности с коллекции, особенно для западных и японских любителей и специалистов. Единственные сведения в латинской графике – это имена художников и названия работ по-английски. Мне, как научному редактору, с немалым трудом удалось убедить администрацию ГМИИ в необходимости включения алфавитного указателя художников в латинской графике, чтобы помочь тем пользователям, которые не знают кириллицы, найти нужного художника в пятисотстраничном томе (например, Тиканобу или Хокусай находятся в начале латинского алфавита). Указатель был после долгих уговоров включен, но без номеров страниц, на которых этих художников можно найти (см.: Т. 1. С. 465 (в Содержании ошибочно указана С. 467); Т. 2. С. 580).

Однако отсутствие номеров страниц в указателе – это сущая малость по сравнению с тем, что сам каталог отсутствует в зарубежных магазинах (в том числе интернетных) и библиотеках. В свое время издательство “Брилл” в лице редактора Криса Уленбека через меня предложило ГМИИ распространить на Западе пятьсот экземпляров; предложение интереса не вызвало. Библиотека Школы востоковедения и африканистики при Лондонском университете по моему предложению заказала в сентябре 2008 года экземпляр каталога непосредственно в ГМИИ; туда он добрался только через два года. Поиск по всемирному каталогу научных и государственных библиотек (Worldcat) выявил только два экземпляра: в Библиотеке Конгресса (Вашингтон) и библиотеке Университета Васэда (Токио). Вероятно, два единственных экземпляра каталога в Европе – это те, что были подарены мной библиотеке Института Сэйнсбери по изучению японского искусства и культуры (SISJAC, Норич, Великобритания) и библиотеке лондонского центра этого института, расположенного в здании Школы востоковедения.

Каталог был напечатан в количестве 1500 экземпляров и в течение месяца продавался в музейном киоске. Я благодарен московским друзьям, которые купили по моей просьбе два экземпляра и сумели переправить их мне в Лондон (хотя вес двухтомника – около пяти кило – и превышал допустимые для книжной бандероли параметры).

Выход Каталога показал состав и сохранность коллекции, но не разрешил множества вопросов: например, почему этот Каталог, называемый музеем raisonné, содержит только 1546 единиц, включая немало незначащих картинок в ужасном состоянии, тогда как десятки, если не сотни вполне достойных работ туда не попали?[68] Частично мне удалось ответить на эти и некоторые другие вопросы. История коллекции Китаева – это история того, что часто бывает с благородной и возвышенной частной инициативой в России. И нет большой разницы, при каком режиме это происходит – при царском, cоветском или постсоветском.

Китаев и его “Энциклопедия всех художеств Японии”

К середине 1880-х годов, когда молодой офицер русского флота Сергей Китаев на стоянках в японских портах стал собирать произведения японского искусства, в Западной Европе коллекционирование гравюры укиё-э находилось на уверенном подъеме. В России же он был практически первым[69]. Китаева можно отнести к славной когорте русских собирателей одного с ним поколения, просвещенных и со средствами, выходцев из купеческой среды, более эстетически продвинутых и радикальных, нежели коллекционеры знатного происхождения, традиционно тяготевшие к классическому искусству. Вместе с тем он представляется характерным человеком своего времени – конца века, времени не только японизма, но и декаданса (что, впрочем, довольно тесно связано): человеком художественно одаренным (акварелистом-любителем) и обладателем тонкой душевной конституции. Недаром из множества любимых им японских художников Китаев выбрал в качестве “фаворита” и называл своим “духовным приятелем”[70] Ёситоси – последнего значительного мастера укиё-э, завершителя двухвековой культурной традиции, чрезмерно утонченного – до гротеска и патологии – декадента, страдавшего нервными срывами и умершего пятидесяти с небольшим лет после разрушительных припадков душевной болезни. Конец жизни Китаева оказался похожим.

О биографии Китаева известно немного: сухое перечисление чинов в послужном списке; краткие воспоминания морского офицера и художника Павлинова, сделанные спустя сорок лет после их последней встречи; беглые упоминания в японских газетах в последние годы жизни…

Сергей Николаевич Китаев родился 10 (22) июня 1864 года в деревне Клишино на Оке, где у Китаевых было имение. Тогда эта местность входила в Зарайский уезд Рязанской губернии, сейчас считается Московской областью. Его отца звали Николай Федорович, а мать – Александра Ефимовна. Семья была зажиточная, имевшая звание потомственных почетных граждан[71]. Это звание получил отец Китаева (присвоено указом от 29 июля 1860 года)[72]. Он происходил из мещан города Петрозаводска (родился в 1817 или 1818 году), но к тридцати пяти годам сумел изменить статус и сделаться купцом первой гильдии. При этом уже с конца сороковых у него был собственный дом в Москве, на Воронцовом поле, близ церкви Ильи Пророка. Интересно, что в советское время в этой церкви был устроен Музей искусства народов Востока (ГМИНВ).

В Клишино семья переехала в конце 1850-х и там еще больше разбогатела – за счет местной ткацкой фабрики, специализировавшейся на производстве парусного полотна для военного флота еще со времен Петра Первого[73]. Отсюда, вероятно, проистекает и связь с морем Сергея Китаева и его братьев. С четырнадцати лет Китаев проходил обучение в Морском училище (позднее переименованном в Морской корпус) в Петербурге и окончил курс, будучи признан вторым по успехам, в 1884-м. Его имя было вырезано на мраморной Доске почета. Он служил офицером в Петербурге и на кораблях Тихоокеанского флота до 1905-го, а потом был приписан к адмиралтейству со службой в Петербурге и Кронштадте. Высшим его званием было полковник[74], и, когда в связи со здоровьем он в 1912 году вышел в отставку, уволили его с одновременным почетным повышением до генерал-майора. Известна фотография Китаева середины 1890-хна мостике “Адмирала Корнилова” да еще одна, весьма размытая, из японской газеты (1918), а также мне удалось напасть на описание его внешности в тайном полицейском донесении (1904): “среднего роста, черная французская бородка, усы кверху, носит пенсне в черной оправе”[75]. Биографической полноты ради приведем здесь полный послужной список по личному делу из архива:

Поступил в Морское училище воспитанником 13.09.1878. Действительная служба с 01.10.1881. Младший унтер-офицер (05.11.1882), фельдфебель (14.09.1883), гардемарин (15.09.1883). Мичман по экзамену (01.10.1884), фамилия занесена золотыми буквами на мраморную доску, удостоен премии адм. Рикорда в 300 руб.

4-й флотский экипаж (16.10.1884). Приказом главного командира Кронштадтского порта № 183 назначен в заграничное плавание на ФР “Владимир Мономах” (11.06.1884). В плавании на “Мономахе” внутреннем и заграничном гардемарином, затем мичманом (01.07.1884–06.10.1886). Приказом командующего отрядом судов в Тихом океане № 207 переведен на клипер “Вестник” (09.10.1886), в плавании (06.10.1886–13.03.1887). Переведен на ФР “Владимир Мономах” (14.03.1887), в плавании заграничном и в Балтийском море (14.03–26.06.1887). Находился в Высочайше дарованном 4-месячном отпуске внутри империи с сохранением содержания (10.08–10.12.1887).

Циркуляром штаба Кронштадтского порта № 340 назначен заведующим гребными судами начальствующих лиц (05.04.1888), числился в плавании по этой должности (28.04–30.10.1888, 25.04–25.11.1889). Всемилостивейше награжден денежной наградой в 160 руб. (01.01.1889). Назначен вольнослушателем в Артиллерийский офицерский класс (19.10.1889), исключен из числа вольнослушателей (19.12.1889). Плавал по Финскому заливу на крейсере 2 ранга “Азия” (09.05–04.11.1890). Всемилостивейше награжден денежной наградой в 160 руб. (01.01.1890). Вновь назначен в АОК вольнослушателем (11.01.1890), зачислен в штатные слушатели обучающегося состава Учебно-артиллерийской команды (01.02.1890), отчислен по болезни в наличие экипажа (17.05.1890). Лейтенант (21.04.1891). Вахтенный начальник Кронштадтской внутренней брандвахты (в плавании 10.04–06.05.1891). Заведующий паровыми и гребными судами начальствующих лиц (в плавании 06.05–06.11.1891). Переведен в 7 ФЭ (02.10.1891). Всемилостивейше награжден денежной наградой в 200 руб. (01.01.1892). В заграничном плавании на крейсере 1 ранга “Адмирал Корнилов” вахтенным начальником (28.04–02.07.1892; 28.09.1892–07.06.1896). В качестве помощника посредника на маневрах плавал на минном крейсере “Посадник” (06–10.08.1892), учебном судне “Скобелев” (10–11.08.1892) и крейсере 1 ранга “Минин” (11–14.08.1892). Переведен в 4 ФЭ (30.12.1894), в 15 ФЭ (11.09.1896).

Утвержден командиром 3-й роты команды эскадренного броненосца “Севастополь” (01.10.1896). Находился в Высочайше дарованном 4-месячном отпуске внутри империи с сохранением содержания (20.10.1896–20.02.1897).

Циркуляром ГМШ прикомандирован к Морскому кадетскому корпусу на 1 год (07.03.1898). Плавал вахтенным начальником на крейсере 1 ранга “Князь Пожарский” (12.05–11.08.1898). Приказом по морскому ведомству № 181 назначен младшим отделенным начальником МКК (29.08.1898), тем же приказом № 136 назначен старшим отделенным начальником МКК (22.07.1902). Плавал вахтенным начальником на учебном судне “Моряк” (15.05–13.08.1900, 12.05–11.08.1901), на блокшиве № 15 (10.05–09.08.1903, 10.05–08.08.1904). Командующий учебным судном “Котка” (в плавании 07.05–06.08.1905).

Переименован в штабс-капитаны по Адмиралтейству с производством в капитаны (01.12.1903, старшинство с 21.04.1897). Подполковник за отличие по службе (06.12.1903).

Приказом по Морскому ведомству № 323 назначен смотрителем по хозяйственной части МКК (18.12.1906). В 2-месячном отпуске внутри империи и за границей (01.09–01.11.1908). Полковник за отличие (29.03.1909). В отпуске по домашним обстоятельствам внутри империи и за границей (02.08–10.09.1910). В 2-мес. отпуске за границу по болезни (16.09–16.11.1911).

Награды: франц. Почетного Легиона кавалерского креста, разрешено 27.09.1891, греческий орд. Спасителя 5 ст., разрешено 20.02.1893, орден Св. Станислава 3 ст. (14.05.1896), датский орден Данеброга кавалерского креста, разрешено 20.08.1896, медаль в память царствования имп. Александра III (21.03.1896), серебряная медаль в память Священного коронования имп. Николая II (18.02.1898), право на ношение нагрудного знака в память 200-летия МКК (14.01.1901), орден Св. Станислава 2 ст. (06.04.1903), право на ношение нагрудного знака в память окончания полного курса наук в Морском корпусе (11.05.1910), орден Св. Владимира 4 ст. с бантом за выслугу 25 лет в офицерских чинах и совершение восьми 6-месячных морских кампаний (22.09.1910), орден Св. Анны 2 ст. (10.04.1911). Зачислен во 2-й Балтийский флотский экипаж (01.11.1911).

Жена: Анна Ефимовна, ур. Замятина, дочь купца 1 гильдии.

Сын: Иннокентий (19.06.1897)[76].

II-4

С. Н. Китаев (второй справа) на мостике крейсера “Адмирал Корнилов”. 1894–1896. Фото из журнала “Морская кампания”, 2007, № 10, с. 17.

Sergei Kitaev (second from the right is officer of the watch) on the conning bridge of the cruiser “Admiral Kornilov”. 1894–1896. From V. Yarovoi, “Kreiser Admiral Kornilov” (The cruiser “Admiral Kornilov”), “Morskaya Kampaniya” (Maritime Сampaign) 10 (2007): 17.

То есть в Японию Китаев заходил во время плавания на фрегате “Владимир Мономах” и клипере “Вестник” (дальний поход с 1884 по 1887 год), когда он был мичманом, и на крейсере “Адмирал Корнилов” (1893–1896) в должности вахтенного начальника. Первые японские гравюры и иллюстрированные книги он купил еще во время плавания на “Владимире Мономахе”, а во время последнего плавания и долгих стоянок в японских портах приобрел значительную часть предметов своей будущей коллекции.

II-5

С. Н. Китаев

Лодки на море, 1890–1900-е гг. Акварель, графитный карандаш, бумага. 19,5 × 23,8 см. Государственная Третьяковская галерея.

Sergei Kitaev

Boats in the Sea. Watercolors, pencil, paper. 19,5 × 23,8 cm. State Tretyakov Gallery.

Тогда же он многое узнал о Японии. Морской офицер Белли вспоминал о флотской школе конца XIX века: “На так называемых заместительных уроках ‹…› зачастую появлялся лейтенант Сергей Николаевич Китаев, отделенный начальник одной из старших рот. Он много плавал в Тихом океане и любил на заместительных уроках рассказывать про Японию и ее нравы. Выходило это у него очень хорошо”[77]. От лекций Китаева в Обществе ревнителей военных знаний в собрании Публичной (ныне Национальной) библиотеки в Петербурге сохранился напечатанный конспект: “Об Японии и японцах”, в котором перечисляются и сведения о японском характере, и история, начиная с мифологических времен и до начала XX века, с особыми разделами о русско-японских отношениях, японском флоте и т. п.[78]

Китаев был также художником-акварелистом и выставлялся в Обществе акварелистов и в Императорской Академии художеств. Кроме того, он участвовал в обеих выставках картин морских офицеров в залах Академии наук (в 1901 и 1910 годах). В каталоге первой из этих выставок, где он значится лейтенантом, перечислена 61 его работа. В их названиях и, соответственно, местах создания фигурируют порты и города, в которые заходил во время плаваний Китаев: Копенгаген, Кадикс, Неаполь, Пирей, Афины, Аден, Цейлон, Гонконг, Владивосток и, разумеется, множество японских портов– от Хакодатэ до Нагасаки.

II-6

С. Н. Китаев

Матрос. 1893. Акварель, графитный карандаш, бумага. 19,1 × 28 см. Государственная Третьяковская галерея.

Sergei Kitaev

A Sailor. Watercolors, pencil, paper. 19,1 × 23 cm. State Tretyakov Gallery.

На второй выставке моряков, 1910 года, он уже полковник – также со множеством акварелей, но сделанных уже в России: Петербурге, Кронштадте, у финского побережья и в других местах.

Один из старших братьев Китаева, Василий, тоже был полковником и художником (его работы есть в Русском музее)[79]; другой брат, моряк Александр, плавал в Японию, писал о ней очерки для журналов и газет (например, в “Ниву” о Нагасаки, в 1891-м); третий брат, Владимир (род. 1855), тоже старший и тоже морской офицер, и вовсе окончил свою жизнь изгнанником на Русском кладбище в Нагасаки (умер 3 января 1920 года; памятник сохранился).

Сохранились два пространных письма Китаева художнику и морскому офицеру П. Я. Павлинову с описанием своей коллекции и общих взглядов на японское искусство. Эти письма, переданные адресатом в ГМИИ в 1959 году и хранящиеся в музейном архиве вместе с его (Китаева) собственноручной краткой описью собрания, являются ценными документами, которые и рисуют портрет собирателя, и дают интереснейший очерк его коллекции в той ее полноте, которая из-за долгих перипетий, предшествовавших передаче коллекции в ГМИИ, больше не существует. Письма были написаны в августе 1916 года ввиду предполагаемой продажи коллекции и заслуживают пристального внимания[80].

Каталог выставки художников-моряков в Академии наук. С.-Петербург. 1901.

Catalog of the Exhibition of Paintings and Artworks of Naval Officers at the Academy of Sciences. St. Petersburg. 1901.

II-7

Обложка

Cover

II-8

Разворот со списком работ С. Н. Китаева

Pages with the list of Lieutenant Sergei Kitaev’s works

Каталог 2-й выставки художников-моряков в Академии наук. С.-Петербург. 1910.

Catalog of the Second Exhibition of Paintings and Artworks of Naval Officers at the Academy of Sciences. St. Petersburg. 1910. Cover.

II-9

Обложка

Cover

II-10

Разворот со списком работ С. Н. Китаева

Pages with the list of Colonel Sergei Kitaev’s works

II-11

Первая страница письма С. Н. Китаева П. Я. Павлинову.

20 августа 1916. ОР ГМИИ. Фото автора. Впервые опубликовано в журнале “Impressions”, 2011, vol. 32, p. 42.

Letter from Sergei Kitaev to Pavel Pavlinov.

Aug. 20, 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory II, document 608).

Прежде всего поражает широта художественных интересов Китаева: он отнюдь не ограничивался одной гравюрой. В Краткой описи он перечисляет:

свитков какэмоно (вертикальные свитки) – 270;

ширмы (в том числе одна Огата Корина) – 4;

“макемоно” (так он называл горизонтальные свитки эмакимоно) – 12;

акварели – 650 больших и 570 малых;

этюды тушью – 1900.

Кроме того, есть ценнейшая коллекция старых фото, сгруппированных по темам в альбомы, – 1300;

негативы – 300;

раскрашенные вручную (“заколерованные”) диапозитивы для волшебного фонаря, сделанные преимущественно с гравюр на исторические и мифологические темы.

II-12

Страницы 8–9 из Описи коллекции.

ОР ГМИИ. Фото автора. Впервые опубликовано в журнале “Impressions”, 2011, vol. 32, p. 42.

Pages 8–9 of the Brief List, a description of Kitaev’s print collection, from a draft of a letter to Vasily V. Gorshanov. 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory I, document 22).

Помимо этого, сотни книг и альбомов и, наконец, тысячи листов ксилографий. Но не только широта охвата материала поражает – изумляет и широта источников покупок. “Вот в каких городах я собирал, – пишет Китаев, – Токио, Киото, Иокогама, Осака, Кобе, Симоносеки, Нагазаки, Хакодате, Никко, Нагойя, Цуруга, Кагосима, деревнях: Отцу, Мианошта, Инаса, Атами. Были и другия, названий которых не помню. Агенты мои (“оджиджи сан – старички”) исколесили Я[понию] за несколько лет вероятно вдоль и поперек”[81]. Перечень показывает, что помимо столиц покупки делались во всех портах, от Нагасаки и Кагосимы на юге до Хакодатэ на севере. Не обошел он и деревню Оцу, знаменитую своими народными лубочными картинками, а также Мияносита (у Китаева – Мияношта) и “русскую деревню” Инаса, где располагалась база русского флота[82].

Но в этой географической широте, при очевидности плюсов, заключалась и серьезная проблема: в портовых городах (особенно в Кобэ, Йокогаме да и других) значительная часть рынка была нацелена на иностранцев. Но на этом мы остановимся чуть позже, при обсуждении проблемы подлинников и копий[83].

С полным основанием Китаев называл свою коллекцию “Энциклопедией художества всей Японии”[84]. Заслуживает уважения, что он был не просто любителем, собиравшим понравившиеся ему картинки без всякой системы. Поразительно, что, будучи еще совсем молодым человеком (основные свои вещи он купил в Японии до 1895 года, т. е. до достижения тридцатилетия, хотя кое-что докупал и в Петербурге через “агентов”), Китаев заботился о том, чтобы представить Японию как страну через ее художества. Эта цель выдает в нем зрелого просветителя, думающего о пользе для общественности и будущих специалистов. Далее в том же письме Китаев писал, что вместе с фотографиями (уличных сценок, праздников, обычаев и проч.) его коллекция является “Художественной Энциклопедией страны”. “Я покупал даже хромолитографии, которыя японцы стали делать со своих хороших оригиналов”[85]. Эту тенденцию к энциклопедичности коллекции Китаева, экспонировавшейся в Японии, отметил японский специа-лист Нагата Сэйдзи (1951–2018) во вступительной статье к каталогу укиё-э из ГМИИ: “Огромное разнообразие материала этой коллекции является ее отличительной чертой. С научной точки зрения японские материалы представлены очень сильно и передают живое ощущение собирателя. …географически – от эдоских нисики-э до камигата Киото и Осаки и нагасаки-э. Для иностранца тех дней это редко встречавшаяся широта”[86]. Уже в 1898 году Китаев хотел передать свою коллекцию в находившийся в стадии строительства Музей изящных искусств, о чем писал проф. Цветаеву, но, вероятно, потому, что японское искусство не входило тогда в число приоритетов формировавшегося музея, жест Китаева адекватного отклика не получил. Ответа И. В. Цветаева не было, или он пропал без следа.

Важно отметить, что при всей любви Китаева к гравюре укиё-э (признания в этом наряду с проницательными характеристиками Хокусая, Утамаро, Ёситоси и других рассыпаны в его письмах) с наибольшей серьезностью он относился к живописи, увлеченно описывая свитки и ширмы, которые купил или не сумел купить из-за дороговизны или недоступности. В этом отношении он удивительно похож на первых американских знатоков японского искусства Генри Боуи и Эрнеста Феноллозу, которые, преклоняясь перед классическим японским искусством, довольно прохладно отзывались об укиё-э[87]. Впрочем, Феноллоза свое мнение потом изменил (возможно, отчасти из-за конъюнктуры) и подготовил несколько выставок и каталогов гравюры. Китаев дважды упоминает Феноллозу и его коллекцию в своих двух письмах. Но китаевское собрание японской живописи (свитков, ширм, альбомных листов) после последней выставки, организованной самим Китаевым (1905), не выставлялось и не изучалось нигде и никогда[88].

Китаев и его восприятие японского искусства

Собирательские интересы Китаева были чрезвычайно широки и включали даже хромолитографии и те гравюры, которые он называл “копиями” (к дискуссии по поводу того, что следует называть копиями, повторим, мы подойдем дальше). И может возникнуть вопрос: не был ли он попросту всеяден, как то бывает с восторженными дилетантами с большими средствами? Да, его можно охарактеризовать как dilettanti в прямом смысле этого слова: человек, радующийся произведениям искусства. Но в негативном значении – поверхностный полузнайка – это к Китаеву решительно не относится. Судя по его письмам, он был неплохо начитан в литературе по японскому искусству на западных языках, пользовался услугами переводчиков с японского на русский, помогавших ему общаться с художниками и их текстами (так, в черновой записи он приводит перевод важного текста Кёсая о сущности искусства[89]), а также с антикварами; он ездил по старым храмам смотреть знаменитые произведения искусства, регулярно показывал свои приобретения троим друзьям – “Кюассоне, Биго, Гиберу”, которые приезжали к нему на корабль. По меньшей мере двое из них, Киоссонэ[90] и Биго[91], были большими знатоками японского искусства. Также на корабль приезжали смотреть коллекцию знаменитый критик и профессор истории японского искусства Окакура Какудзо (Окакура Тэнсин, 1863–1913) и другие японские знатоки. В результате Китаев приобрел не только знания об истории развития японского искусства и о многих художниках, но и умение общаться с местными торговцами искусством. В статье “Живопись в Японии”, приуроченной к началу выставки его коллекции в Академии художеств в декабре 1896 года и подписанной инициалом С. (скорее всего, это был он сам – больше выказать такие знания было некому), говорится о тонкостях сделок с японскими антикварами:

Когда приходит покупатель, торговец испытывает сначала степень его знакомства с художеством, показывая сначала плохие вещи и нахваливая их, заглядывает из-под-тишка (так в тексте. – Е. Ш.) в глаза, не мелькнет ли в них насмешка над его хитростью или презрение к плохим картинам.

Самое лучшее не обескураживать его вашими знаниями, а хладнокровно просить показывать дальше[92].

Признаться, такие рассуждения представляются немного наивными, поскольку в те времена мало кто из иностранцев мог общаться с японскими продавцами живописи таким манером и с покерным лицом перехитрить их. На самом деле некоторое количество копий и подделок все же проникло в коллекцию Китаева, и работ среднего качества там тоже хватает. Вполне вероятно, что Китаев мог слышать такие байки от своих торговых агентов, которые тем самым набивали цену своему умению покупать. А для газетной заметки (она была в рубрике “Маленький фельетон”) он не удержался, чтобы не подчеркнуть, что он-то, в отличие от некоторых, бывалый коннессёр[93].

Имена мастеров укиё-э, упоминаемые Китаевым в письмах к Павлинову, показывают, что он хорошо ориентировался в том, кто есть кто, имея представление о сложившейся иерархии художников, а также обладая своим собственным глазом и вкусом. Вот, например, что он пишет про Хокусая:

Я был влюблен в него первое время моего ознакомления с Я<понским> художеством более, чем в других, так что совершил паломничество на его могилу и покажу Вам фотографию и мою акварель с его памятника и кладбища, где он покоится. Его родственников я уже не застал в живых. Отдавая должную дань его необыкновенной кисти и исключительному полету фантазии при создании 30 000 своеобразных образцов, как иллюстраций к азбуке, к производству прикладного художества и к выражению поэтических мыслей сказок, историй и романов; особенно исключительной жизненности его кисти (он это и сам за собою признавал, говоря, будучи 80 лет, что лет в 60 только понял, что значит удар кисти, и к 100 годам надеялся, что произведения его прямо будут живыми), я нашел впоследствии художников более его изящных и грациозных, а некоторых и не менее его сильных, так что фаворитов у меня теперь уже множество, но все-таки он всеобъемлющ[94].

В этом пассаже заслуживает внимание не только восхищение Хокусаем, но и способность признать, что были художники хоть и менее именитые, но более изящные и не менее сильные. Так, например, он пишет: “Вещи Хоку-Кея (Хоккэй. – Е. Ш.), Хоку-Ба я также очень люблю: в них и сила и гармония”[95].

В письме Китаев не только перечисляет имена выдающихся художников и их работы в своей коллекции, но и кратко передает эстетические особенности японского искусства. Он верно указывает на каллиграфичность японской живописи и продолжает:

Поэтому воображение Японца несравненно острее европейского и часто допускает полное понимание от одного намека, тогда как наше – требует полную деталь. Последствия всего этого многообразны: Нам художник должен показать рельеф тенями, а японцу достаточен точный контур знакомых глазу предметов. Нам дай перспективу (хотя и условную, только в горизонтальном направлении, пренебрегающую вертикальной – никто домов суживающихся к верху не рисует, а изображает стены отвесными; значит и у нас дело привычки не требовать вертикальной перспективы, передаваемой фотографией. Ведь если бы кто-нибудь нарисовал напр. трехэтажный дом суживающимся кверху – это было бы неприятно непривыкшему глазу. Японскому воображению почти вся перспектива рисуется как бы сама собой: нужно чтобы ястреб пролетал над лесом – под ним художник рисует несколько верхних ветвей деревьев; нужно чтобы он сидел на земле – художник дает точную позу на земле и намек земли со стороны, а иногда даже выше покажет утес и достаточно – воображение японца находит его внизу на земле[96].

В другом письме Китаев приводит любопытное и вполне глубокое суждение о специфике эстетического восприятия японцев, как оно раскрывается в способе экспонирования и любования картинами:

В книжках о яп<онской> живописи я не встречал указания на характерный обычай, не обращать, как у нас, картин в обстановку (с которой свыкаешься мыслью и внимания на нее не обращаешь), развешивая их навсегда по стенам. Ведь они ежедневно меняют свои картины и смакуют свежесть впечатления! Не тем ли свежей остается литература, что на расстоянии времени в талантливой вещи находишь как бы новые прелести, ускользнувшие в предшествующие перечитывания. Вот они и применили этот способ перечитывания картин вновь. Да прибавьте к этому каллиграфичность их живописи – художественное, зрительное перечитывание окажется во всей мере и в полной новизне[97].

Характерно, что Китаев здесь не только говорит о психологических особенностях зрительского восприятия, но и сближает японский способ перцепции визуального текста с перечитыванием текста словесного, и в таком тонко понятом сближении заключается, вероятно, одна из привязанностей Китаева-коллекционера – гравюры жанра суримоно, симбиотически объединявшие изображение и стихи.

Оценка Китаевым своей коллекции

Особый интерес в письмах представляет оценка Китаевым его собственной коллекции и аналогичных собраний Западной Европы. Побывав в крупнейших музеях и побеседовав с хранителями, он заключил, что его собрание превосходит все, за исключением генуэзского музея Киоссонэ. При этом Китаев отмечал: “Хоку Сай представлен полнее, чем даже у Кюассонэ”[98]. Это замечание конкретизировано в нескольких других местах: “Хоку Сай был просто какая-то поразительная Стихия. Вы убедитесь в этом, пересмотрев только те тысячи, которые у меня”[99]; “издание это (“Манга”. – Е. Ш.) в 15 книжек, у меня – в превосходном редчайшем 1-ом оттиске. В таковом же 1-м издании знаменитые 100 видов Фудзи Ямы в 3-х книжках”[100]. В Крат- кой описи приводятся следующие цифры: цветных гравюр Хокусая – 73 больших и 337 средних; черно-белых – 1666 больших и 394 средних. Кроме того, указано 80 больших и ровно 1000 средних цветных гравюр в позднейших отпечатках[101]. То есть в целом получается огромное количество в три с половиной тысячи ксилографий. Особенно интересно заявление Китаева о том, что у него есть полное первое издание “Манга”. Мы вернемся к этому позднее.

Выставки

В октябре 1896 года Китаев написал прошение вице-президенту Академии художеств графу И. Толстому:

Ваше Сиятельство,

Проведя в Японии почти 3 1/2 года, я собрал до 250 японских картин, несколько сотен этюдов, эскизов и несколько тысяч цветных гравюр. В числе художников есть представители всех школ Японской живописи, почему выставка их произведений может дать понятие об японском художестве.

Желая познакомить Русское общество с своеобразным Японским искусством, позволяю себе просить на обычных условиях помещение в Императорской Академии Художеств, именно Тициановскую залу, а если бы она не вместила всего, заслуживающего интереса, то и часть круговой картинной галереи, для помещения щитов с наиболее интересными цветными гравюрами и раскрашенными фотографиями. Этих последних у меня более 1000 штук, расположенных последовательно в известной системе, чтобы можно было составить себе представление о живописном быте Японцев, о красивой обрядности их религий, о выдающихся архитектурных сооружениях и наиболее красивых пейзажах. Это покажет русским художникам оригинальные мотивы картин, которыми изобилует страна Восходящего Солнца.

Чтобы охарактеризовать задачи и краткую историю тысячелетней Японской живописи, я хочу прочесть 3 публичных лекции, иллюстрируя их туманными картинами, сделанными в Японии же с лучших картин.

Эти 3 вечерних чтения я прошу разрешить мне в Рафаэлевском зале.

Плату за вход на выставку я предполагаю назначить в 35 копеек; по четвергам 1 рубль.

Почетных билетов предполагаю 150.

Плату за вход на 3 лекции:

В продолжении Ученической выставки прошу разрешить вывесить объявление о предстоящей выставке Японских картин и о публичных лекциях

Лейтенант Сергей Китаев[102]

II-13

Страница 3 из Описи с перечислением работ Хокусая.

ОР ГМИИ. Фото автора. Впервые опубликовано в журнале “Impressions”, 2011, vol. 32, p. 43.

Page 3 of the Brief List, with a description of Hokusai’s works.

1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory I, document 22).

Будучи просветителем и ревнуя об общественном благе, Китаев сумел организовать три выставки своей коллекции: в декабре 1896 года в Академии художеств (Петербург), в феврале 1897-го в Историческом музее (Москва) и в октябре 1905-го в Императорском Обществе поощрения художеств (Петербург). Краткие буклеты-путеводители по выставке были изданы в 1896 и 1905 годах его иждивением[103].

Первая выставка вызвала множество газетных откликов, от рекламных объявлений до рецензий. Предваряла выставку череда публично-приватных показов и лекций[104]. 4 ноября Китаев показывал избранные картины и рассказывал о японском искусстве на “Мюссаровском понедельнике”. Газета “Сын отечества” писала:

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ВЕЧЕР

4-го ноября в Соляном городке состоялся весьма оживленный художественный вечер, известный среди художников под именем “Мюссаровского понедельника”. На этот вечер собрались: председатель герцог Лейхтенбергский, старейшие члены – профессоры Лагорио, Каразин, Мусин-Пушкин и др. В течение вечера, возвратившийся из Японии лейтенант Китаев, собравший в течение четырехлетнего пребывания в Японии богатую коллекцию художественных произведений Японии, демонстрировал некоторые картины японских художников и сообщил при этом о начале и развитии художества в Японии. После г. Китаева путешественник д-р П. Я. Пясецкий показал свою новую панораму, составленную из картин, посвященных торжествам коронования Их Императорских величеств в Москве. Вечер окончился дружным товарищеским ужином и массою тостов[105].

II-14

Указатель выставки японской живописи в Императорской Академии художеств

СПб.: Типолитография Р. Голике, 1896. 36 с. Фото автора. Российская Национальная библиотека, С.-Петербург

Guide for the Exhibition of Japanese Painting at the Imperial Academy of Arts

St. Petersburg: Typolithography R. Golike, 1896

II-15

Указатель выставки японской живописи

СПб.: Типография И. Х. Усманова, 1905 Собрание автора

Guide for the Exhibition of Japanese Painting at the Imperial Society for Promotion of Arts

St. Petersburg: I.H. Usmanov Press, 1905

“Мюссаровские понедельники” были благотворительным аристократическим обществом, объединявшим коллекционеров, покровителей искусства и меценатов. Оно было названо по имени его основателя Евгения Мюссара (Mussard, 1814–1896), бывшего секретаря великой княгини Марии Николаевны.

Другим хорошо посещавшимся мероприятием, предварившим выставку, были публичные лекции, которые Китаев читал в течение ноября в сопровождении картин для волшебных фонарей. Согласно заметке в “Новом времени”,

В пользу Общества спасания на водах и Морского благотворительного общества лейтенант Китаев читал в Соляном Городке 20-го и 22-го ноября весьма интересные лекции о Японии, где он жил несколько лет. Лектор охарактеризовал быт японцев, этих веселых французов Востока, их своеобразную нравственность, легкую расторжимость брака, их жизнерадостное настроение, которому способствует сама природа с ее пленительными видами, где цветущие долины с чистыми как кристалл реками окаймляются величественными снежными горами, залитыми солнцем. Природа возбудила в японце поэзию и художественность. На лекциях С. П. Китаева (так в тексте. – Е. Ш.) присутствовали управляющий морским министерством адмирал Тыртов, вице-президент Академии Наук Л. М. Майков, Художеств – граф Толстой, вице-председатель Общества поощрения художеств Д. В. Григорович и множество публики[106].

Весьма интересно, что лекции про Японию в 1896 году посещали столь высокопоставленные особы, принадлежавшие к верхушке науки, искусства и морского флота. Но самое поразительное, что они приходили послушать 32-летнего лейтенанта. Вероятно, Китаев обладал некоторыми связами: дважды (в 1888–1889 и 1891 годах) он исправлял должность заведующего паровыми и гребными судами начальствующих лиц в Кронштадтском порту (см. приведенный ранее послужной список) и мог завязать личные знакомства. Или, скажем, он был соседом Григоровича по имению[107]. Впрочем, забегая вперед, скажем, что связи не слишком помогли ему в главном деле – помещении коллекции в государственный музей.

На следующий день после вышеприведенной заметки та же газета писала о подготовке к выставке:

Художественная японская выставка в Императорской Академии Художеств откроется 1-го декабря. Большая часть картин на шелку и отделка картин – дорогая материя, которая может подвергнуться порче, выставка продолжится только две недели.

Цель выставки – ознакомить русское общество с японским художеством в различных его видах и периодах. Дополнением к ней будет служить художественно-этнографический отдел, состоящий из нескольких рядов фотографических снимков:

1) жизнь японской женщины от рождения до смерти (из элементов всех классов и сословий), 2) всевозможные профессии Японии, 3) религия и религиозные процессии, 4) виды Японии: береговой полосы и постепенный переход в глубь страны и некот. др., как напр., японская архитектура и проч. Из выдающихся работ на выставке будут работы художников школы Шиджо, Киши, Укио-Э, Кано и некот. др. школ художников Ё-И, Шу-Хо, Ге-Шей и др.

Рядом с оригиналами некоторых знаменитых художников будут выставлены копии для ознакомления публики, ввиду того, что копии японцы очень часто продают путешественникам за оригиналы[108].

II-16

Разворот Указателя выставки с описанием Хокусая (с. 12–13)

СПб., 1905. Собрание автора

Pages 12–13 of the Guide with description of Hokusai works

St. Petersburg, 1905

В виде краткого комментария заметим, что перечислены основные художественные школы (Сидзё, Гиси, укиё-э, Кано и др.) Японии. Особо примечательно, что Китаев выставлял и копии, на приобретении которых, вероятно как все коллекционеры, не раз попадался. Чтобы не попадались другие и для воспитания глаза художников и ценителей, он и предлагал такое сравнение. Увы, это знание было полностью потеряно в дальнейшем[109]. Картины эти после того, как коллекция была национализирована, не выставлялись. Что же касается “дорогой материи, которая может подвергнуться порче”, выставка все же была продлена до нового года ввиду большого наплыва публики. Пять дней спустя “Новое время” дало новую сводку:

Японская выставка открывается в воскресенье, 1-го декабря, в десять часов утра. Она расположена в Тициановском и Рафаэлевском залах Академии Художеств и состоит из 283 нумеров. Некоторые нумера заключают в себе сто и более экземпляров (гравюры, карикатуры и раскрашенные фотографические снимки, иллюстрирующие японскую жизнь). Устройство выставки уже закончено. Она разделена на три отдела: собственно картин, этюдов и эскизов и гравюр[110].

Размер выставки соперничал с ее новизной. Через две недели после ее открытия колонки ежедневных новостей упоминали ее в числе главных городских событий: “Были вы у японцев? Слушали итальянцев? Смотрели Дузе? Читали об аудиенции г. Нелидова у султана? Вот наши теперешние вопросы”[111].

Художник Анна Остроумова-Лебедева, в то время студентка Академии художеств и впоследствии одна из главных проводниц японского влияния в русском искусстве, оставила интересные воспоминания о той выставке в своих написанных много позже мемуарах: “Не помню, в каком году, должно быть в 1896-м, была первая японская выставка, устроенная Китаевым в залах академии. Меня она совершенно потрясла. ‹…› Произведения были развешаны на щитах, без стекол, в громадном количестве, почти до самого пола”[112].

Последовавшая затем выставка в Москве была открыта с 1 по 23 февраля 1897 года. Она занимала собой “целый ряд зал Исторического музея”; “на выставке перебывало более 3000 человек”[113].

Последний раз публика могла увидеть японскую живопись на третьей выставке, устроенной в октябре 1905 года в петербургском Обществе поощрения художеств (Большая Морская, 38). На фотографиях шпалерная развеска подавляет своей грандиозностью. На хорах Большого зала видны ленты свитков эмакимоно, под ними висит несколько афиш-бангуми; можно различить гравюры Ёситоси и др. Внизу на зигзагообразно поставленных стендах можно идентифицировать несколько свитков: крайний слева: Кёсай, “Ворон” (инв. № А. 30868), второй слева: Мори Тэцудзан, “Олень и летучая мышь” (инв. № А. 30895), пятый и седьмой слева: Такэдзава Ёган, “Орел на снегу” (инв. № А. 30973) и “Ястреб на снегу” (инв. № А. 30981), седьмой справа: Окада Какусэн, “Водопад и фазаны” (инв. № А. 30974).

Две сохранившиеся фотографии были сделаны в день открытия выставки (6 октября). Среди приглашенных гостей и журналистов были В. В. Стасов, профессор Академии художеств Л. Ф. Лагорио, директор Рисовальной школы Общества поощрения художеств Е. А. Сабанеев, А. И. Куинджи, Н. К. Рерих и др. Китаев прочел лекцию о японском искусстве.

II-17

Группа посетителей выставки коллекции Китаева в Обществе поощрения художеств. 1905. Китаев стоит второй слева. Справа от него Н. К. Рерих, чуть правее сидит В. В. Стасов. Фотография хранится в архиве Н. К. Рериха в Музее Рериха, Нью-Йорк.

Group of visitors at the opening of the exhibition in the Society for Promotion of Arts. 1905. Kitaev is second left in the back row. To the right of him is Nikolai K. Roerich, an artist and secretary of the Society. Photo: courtesy of Nicholas Roerich Museum, New York.

II-18

Выставка 1905 года

Лекцию читает Китаев. Фотография хранится в архиве Н. К. Рериха в Музее Рериха, Нью-Йорк.

The 1905 Exhibition

Kitaev delivers a lecture. Photo: courtesy of Nicholas Roerich Museum, NewYork.

Перед открытием выставки секретарь Общества поощрения художеств Н. К. Рерих, принимавший непосредственное участие в ее подготовке, рассказал о ней в газетном интервью:

Вчера мы узнали новость: в октябре месяце, в залах Общества поощрения художеств предполагается открыть грандиозную японскую выставку… Устроителем ее называют известного знатока Дальнего Востока, полковника С. Н. Китаева, однажды, лет десять назад, уже познакомившего петербуржцев в залах Академии художеств с образцами японского искусства. Ныне С. Н. Китаеву явилась мысль повторить эту выставку, однако дополнив ее многими новыми предметами японской художественной промышленности. Более подробно об этой, безусловно, злободневной выставке нам сообщили в Обществе поощрения художеств следующее. Главное внимание будет уделено картинам известных японских художников; таковых будет 250 №№. Наряду с картинами будут фигурировать несколько сот этюдов тех же художников. Далее большой интерес представит огромная коллекция крайне оригинальных цветных гравюр, иллюстрирующих мифологию, историю и литературу Японии. Этих гравюр наберется несколько тысяч. Наконец, будет выставлено 1.300 штук художественно-исполненных, раскрашенных, больших размеров фотографий, рисующих быт страны “восходящего солнца”… Вся эта обширная коллекция, составляющая плод долгого пребывания полковника С. Н. Китаева в Японии и вывезенная им оттуда, составляет собственность его жены…

– Представляют ли из себя японские художники что-нибудь особенное? – спросили мы секретаря Общества поощрения художеств Н. К. Рериха. – Они, кажется, крайне своеобразны.

– В этом действительно состоит их особенность. У нас принято считать японцев условными, но, по правде говоря, не они условны, а мы сами. В японских художниках много непосредственности… И это понятно: они гораздо ближе нас к природе и поэтому вернее воспроизводят ее… Они постоянно живут на солнце, а мы любуемся солнцем только на “стрелке”, да и то, став к нему спиной.

Японская выставка устраивается, по словам г. Рериха, отчасти в пользу вдов и сирот погибших в эту войну матросов[114], которым будет отдана половина входной платы[115].

Справедливости ради следует заметить, что наряду с восторженными отзывами встречались и язвительно-негативные. Например, в “Петербургской газете” за 9 октября 1905 года появился фельетон “Как мы с бароном были на японской выставке”. В первом же предложении автор, скрывшийся под псевдонимом “Мы”, заявил: “Почему эта выставка названа “душой японского народа”? По-моему, души-то тут, именно, и нет. ‹…› Здесь все какое-то стерилизованное: драконы, птицы, обезьяны, пейзажи. А в особенности меня возмущают эти стерилизованные японки”. Далее критический пафос набирает силу:

Тьфу!.. Что это за гадость… За ноги подвешена толстая беременная женщина… Тут же сидит какая-то старая ведьма и точит нож. Неужели это акушерка? И неужели этот грубо реальный оперативно-гинекологический сюжет мог вдохновить художника!.. – Ты ошибаешься. Это не реальность, а поэтическая сказка. Это не акушерка, а ведьма, которая по преданию питалась утробными младенцами… Она ловила женщин и…

– Уйдем отсюда, от этого стерилизованного искусства. Пусть им восхищаются те, кому это по долгу службы принадлежит… Это искусство лакированных коробочек и вазочек. Наши русские художники титаны по сравнению с японскими…[116]

Однако весь этот успех (пусть даже скандальный) у критиков, газетчиков и молодых художников не имел практических последствий. Организовывать выставки было непросто. Последняя пришлась на октябрь 1905-го, когда вокруг бушевала всероссийская политическая стачка. Да и раньше коллекционер находил совсем немного поддержки. И полную незаинтересованность выказывали те, кто мог принять решение о покупке всего собрания.

II-19

Цукиока Ёситоси

Одинокий дом на пустоши Адати. 1885. Частное собрание (продано Галереей Эгенольф).

Tsukioka Yoshitoshi

A Lone House at Adachi Plain. 1885. Private collection (sold by Eggenolf Gallery).

Попытки Китаева найти постоянное место для экспонирования коллекции

С самого начала (1896) попытки Китаева выставлять свою коллекцию и найти для нее постоянное место наталкивались на всяческие препоны. В архиве Академии художеств сохранилось письмо, в котором он живописует свой грустный опыт по организации первой выставки. Оно было написано в 1904 году и адресовано секретарю АХ В. П. Лобойкову:

Многоуважаемый Валерьян Порфирьевич,

‹…› Вас конечно интересует только пункт, касающийся Академии Художеств. Но, чтобы ответ мой был понятен, я должен начать издалека: я с увлечением составлял коллекцию, имея в виду бесплатно выставить ее для обозрения публики, считая коллекцию достаточно полной, чтобы соотечественники мои, видя художества Японского народа и 1300 фотографий страны и быта нации, составили себе ясное представление, с каким соперником (в 1896 году) мы имеем дело.

Для осуществления моей молодой затеи (в то время мне было около 30 лет) привезя коллекцию в Петербург, я обратился в И. О-во Поощ. Художеств за бесплатным помещением, думая, что развитие художественных вкусов Русского Общества входит в его задачи. И что же я узнал? Что я должен заплатить какую-то огромную цифру – не помню 1000 р. или 2000 р. в месяц – и все заботы и охрану принять на себя! Это первый нож в сердце. (К несчастию мой добрый знакомый и сосед по имению, Дм. Вас. Григорович, был не у дел и совершенно больной и душой и телом: не мудрено – его детище – музей обратился в дом торговли, поэтому выхлопотать даровое помещение Д. В. мне не мог).

Я обратился в Академию Наук, считая, что этнографическая часть фотографий достаточно интересна, чтобы это Ученое Учреждение оказало поддержку моей просветительной затее. Зало мне действительно предоставляли даром, но совершенно пустое. Мольберты, коленкор, ОТОПЛЕНИЕ, администрацию, охрану, устройство – все это должен был делать Я ЕДИНОЛИЧНО.

Это был второй нож, который я отвел от себя, поблагодаривши Администрацию и отказавшись. Оставалась И. Академия Художеств. Обаятельные гр. Н. И. Толстой и В. Г. Маковский при Вашем добром участии дали помещение бесплатно, но тем не менее, по действующему положению об Академии, я должен был внести Вашему Казначею сумму за изнашивание ковра на лестнице (который, к слову сказать, ни разу не расстилался), я должен был дополнить коленкор у щитов, сделать на свой счет полки вдоль окон для помещения фотографий, нанять кассиршу, делать публикации и платить прислуге, причем все это делать стиснувши зубы от внутренней боли, что это обставляется как коммерческое предприятие и все мои идеальные мечты и затеи растаптываются бездушной буквой положений об Учреждениях, не принимающих во внимание, что для обзора О-ва я даю капитал, обращенный в художественное систематизированное собрание и свой многолетний труд.

Затративши на всю эту затею много тысяч, мне стало противно затрачивать еще сотни на Общество, которое может быть отнесется с таким же безразличием, как и Администрация Императорского О-ва Поощ. Худ. и Акад. Наук к тому делу, в которое я вложил часть своей души, и я сделал вход платным (оставивши однако его бесплатным для Учеников Академии, Школ: И. О-ва Поощр. Художеств, Штиглица и др.)

Печать и О-во отнеслись иначе к делу и в день бывало до 800 человек, чего я совершенно не ожидал, принимая во внимание Петербургский темный и занятый приготовлением к Рождеству Декабрь. Это принесло мне нравственное утешение[117].

Уже в 1898 году Китаев хотел передать свою коллекцию в будущий Музей изящных искусств, который в то время был в ранней стадии строительства. Он дважды писал профессору Цветаеву, директору, но его жест интереса не вызвал. Собственно, возможные ответы Цветаева неизвестны: их нет в архиве ГМИИ и их упоминания не встречаются в переписке Китаева. И. В. Цветаев, специалист по искусству Античности, преподававший в Московском университете, предпринимал титанические усилия по строительству учебного музея, наполненного гипсовыми слепками с классических и ренессансных шедевров. Возможно, японские свитки с условными пейзажами и гравюры с кукольными гейшами и гротескными актерами были весьма далеки от его представлений о музее изящных искусств[118].

По всей видимости, после выставки 1897 года в Историческом музее коллекция (или большая ее часть) осталась в Москве и хранилась в упакованном виде на складе. Китаев не раз жаловался, что у него нет места и средств для хранения всего собрания у себя дома. В 1904 году газета “Санкт-Петербургские ведомости” напечатала интервью с Китаевым. Называлось оно “Пленница” и начиналось так:

Заинтересовавшись японскою живописью, я не мог отказать себе в удовольствии порыться в громадной коллекции какемоно С. Н. Китаева. Это – единственная в своем роде коллекция в России и теперь, пожалуй, даже лучшая из частных собраний и во всей Европе. Ведь выдающаяся коллекция Андерсона куплена Британским музеем, собрание Гиерке – берлинским, великолепные какемоно бывшего гравера японского монетного двора Кюассоно завещаны им родной Италии, а французские частные коллекции жадно скупаются и почти скуплены парижским музеем.

Коллекция Китаева дважды заставила о себе крупно говорить во время устроенных им выставок в Петербурге и Москве.

– Очень рад бы помочь вам, да, к сожалению, не могу. Моя японская коллекция сейчас находится в плену… и я не думаю, чтобы скоро можно было ее освободить. Она томится в Москве в складе… запакована в ящики, затюкована, забита гвоздями… Вместо мягких лучей восходящего солнца ее окружает тьма одиночного заключения…

– Скажите, как дошла она до жизни такой?..

– Не длинен и не нов рассказ…

С.Н. познакомил меня с одним из поразительных примеров того, как в России губятся самые полезные, бескорыстные, почти самоотверженные начинания[119].

Из тьмы одиночного заключения коллекция вышла в конце сентября следующего, 1905 года, когда в залах Императорского общества поощрения художеств открылась третья и последняя устроенная Китаевым выставка. После этого коллекция хранилась у него дома.

Но это было только начало злоключений коллекции (и самого коллекционера). В 1916 году Китаев собирался отправиться за границу на лечение и еще раз предложил правительству купить коллекцию. На сей раз дело продвинулось настолько, что была создана комиссия экспертов по ее оценке. В нее входили специалист по индийской культуре и буддизму профессор Сергей Ольденбург (1863–1934); Сергей Елисеев (1889–1975), незадолго до того вернувшийся из Японии; художники Павел Павлинов (1881–1966) и Анна Остроумова-Лебедева (1871–1955). Комиссия собиралась в доме Китаева в течение семи вечеров в сентябре 1916 года и рекомендовала правительству, как писал позже (в 1959-м) Павлинов, купить коллекцию. Тем не менее сделка не состоялась, поскольку, по словам того же Павлинова, у правительства не нашлось 150 тысяч рублей[120].

Когда Китаев расстался со своей коллекцией?

Китаев должен был покинуть Петроград и опасался оставить коллекцию в прифронтовом городе. Тот же Павлинов, у которого были знакомства в московском Румянцевском музее, посоветовал Китаеву отдать ее туда на временное хранение[121]. Так поступали в те годы многие владельцы частных художественных собраний. Музей коллекцию принял; переезд состоялся в 1917 году, не ранее весны.

На времени поступления коллекции в Румянцевский музей необходимо остановиться подробнее. Во всех публикациях Б. Г. Вороновой (а на их основе и в Каталоге 2008) значится дата: 1916 год. Вероятно, она основана на том, что в августе 1916-го Китаев написал два письма Павлинову в связи с предполагаемой продажей коллекции, хотя, строго говоря, между предполагаемой (и несостоявшейся) продажей и отправкой коллекции в московский музей на хранение немедленной временной связи быть не должно. Дата “1916” показалась мне странной при попытке хронометрировать события. Просмотры коллекции проходили в сентябре, рекомендации комиссии рассматривались и решения принимались в течение осени. Когда правительство отказалось от покупки, Китаев по совету Павлинова написал о своем желании передать коллекцию на временное хранение секретарю Общества друзей Румянцевского музея Горшанову. Письмо (точнее, сохранившийся при коллекции и попавший в архив черновик) датировано 7 (20) декабря 1916 года[122]. Доставка письма в Москву, рассмотрение просьбы в Румянцевском музее, сообщение решения в Петроград Китаеву, упаковка коллекции и ее перевоз в Москву вряд ли возможно было осуществить в оставшиеся до Рождества две недели. Как я осторожно писал в 2009 году на основе этих выкладок, поступление коллекции в Румянцевский музей не могло состояться ранее января 1917-го[123]. Впоследствии я прочел в дневнике Александра Бенуа, что он смотрел коллекцию Китаева дома у последнего 22 февраля (7 марта) 1917-го. Из слов Бенуа следует, что Китаев устраивал еженедельные показы и приглашал его прийти еще раз через неделю[124]. Там же Бенуа замечает: “Коллекцию он намерен продать, но непременно всю целиком и за огромные деньги”. Можно предположить, что к этому времени Китаев еще не пришел к мнению о необходимости поместить коллекцию на хранение в Румянцевский музей. К тому же Павлинов стал членом Общества лишь в феврале 1917 года. Конец колебаниям, по всей видимости, положили события, случившиеся буквально на следующий день после визита Бенуа: 23 февраля начались массовые уличные беспорядки, переросшие в Февральскую революцию[125].

Акт о приеме коллекции Китаева в Румянцевском музее отсутствует. Однако сохранилась опись частных собраний, поступивших в этот музей в период с 1917 по 1919 год. Коллекция Китаева значится там под номером 40. Запись не датирована, но на предшествующих страницах стоит 1918 год, что, впрочем, может быть не годом поступления, а годом внесения в список частных коллекций. В машинописном (фиолетовой лентой) описании значатся “16 ящиков заколоченных”, а кроме того, имеется приписка черными чернилами: “54 альбома японских рисунков и гравюр + 21 гравюра отдельно”. Место хранения обозначено как “фотографическая комната и на хорах читального зала”[126].

Таким образом, следует признать, что коллекция Китаева попала на хранение в Румянцевский музей не в 1916 году, а в 1917-м. Это представляется мне важным не только из-за чисто академического уточнения датировок. Появлявшийся во всех описаниях и в том числе в большом Каталоге 2008 рефрен “до 1916 г. в коллекции Китаева, после – Румянцевский музей” затемняет суть произошедшего. Внешне это выглядит так, будто Китаев отдал свое собрание в музей добровольно и без всякой связи с революцией. Однако очевидно, что расставаться с коллекцией он не хотел и лишь после революционных беспорядков 1917 года передал ее на временное хранение, которое оказалось для него потерей своего любимого детища. Единственно корректным было бы писать, что вплоть до национализации большевиками коллекция Китаева временно хранилась в Румянцевском музее на правах его личной собственности.

Жизнь после коллекции

После сдачи коллекции на хранение Китаев с женой Анной и сыном Иннокентием, коему тогда было около двадцати лет, выехали из России – временно, как они полагали[127]. Через несколько месяцев (максимум полгода) случился большевистский переворот. Вернуться им было не суждено. До недавнего времени последние годы Китаева были практически неизвестны. Лишь сравнительно недавно г-жа Исигаки Кацу, русский библиограф (ныне на пенсии) Парламентской библиотеки в Токио, установила, что в 1917–1918 годах Китаевы были в Мукдене (ныне Шэньян)[128]. Возможно предположить, что по условиям военного времени они не могли выехать в Европу и отправились к родственникам жены в Черново под Читой, откуда двинулись в соседний Китай. Как известно, в начале XX века в Мукдене было сильное русское присутствие, хотя после Мукденской битвы (1904) город перешел под японскую юрисдикцию.

В октябре 1918 года Китаевы были уже в Йокогаме, они жили в квартале Накамура-тё, № 1492. Газета “Ёкохама боэки симпо” писала, что “хорошо известный в художественных кругах художник Китаев, будучи в Японии 33 года назад, собрал коллекцию в четырнадцать тысяч произведений японского искусства, включая триста свитков живописи и три тысячи гравюр Утамаро, Кунисады, Тоёкуни, Хокусая и других – всего около восьми тысяч цветных гравюр”[129]. В те дни Китаев организовал выставку, где показал около семидесяти написанных им акварелей. В 1921 году семья переехала в район бывшего Иностранного сеттльмента (Блафф). В Городском архиве Йокогамы в 1996 году я обнаружил адресную книгу 1923 года, в коей в доме № 179с значился S. Kitaeff. По соседству располагалась семинария Ферриса (№ 178), французское консульство (№ 185), а также русская библиотека и редакция газеты “Дело России” (№ 186).

16 июня 1922 года газета “Ёмиури симбун” опубликовала предпоследнюю заметку о Китаеве: “Г-н Китаев, покровитель японского искусства, который живет в Яматэ в Ёкогаме, внезапно сошел с ума – возможно, под воздействием горестных чувств, вызванных положением дел в России”. Это случилось во время интенсивной подготовки к выставке его акварелей в зале универсального магазина Сирокия на Нихомбаси в Токио. Здесь уместно привести слова из письма Павлинова: “В 1916 ‹…› я видался с Сергеем Николаевичем, несколько поправившимся от болезни. Врачи советовали ему съездить за границу”[130]. Возможно предположить, что Китаев был подвержен нервным срывам. (Интересно, что в этом отношении он чувствовал специфическое сродство с Ёситоси, который не раз бывал за гранью безумия.) Также уместно здесь заметить, что старший брат Китаева Василий (род. 1848/1849), тоже художник-любитель, совершил самоубийство в октябре 1894 года, будучи в “остром приступе помешательства”, как глухо было упомянуто в газетном некрологе[131]. Душевным расстройством страдали и другие братья: Федор (в молодые годы заболел, потом пришел в себя, но неизвестно, в каком состоянии умер) и Николай (пытался покончить с собой, прыгнув с моста в Фонтанку, но был выловлен и заключен в психиатрическую лечебницу, в которой провел много лет, и, вероятно, там и умер). Резюмируя это, Б. Кац писал: “Мы видим, что проблемы с психическим здоровьем преследовали по меньшей мере четырех братьев Китаевых – Николая, Федора, Василия и Сергея. Очевидно, они были наследственными”[132]. Что касается самого Сергея Китаева, то в упоминавшейся дневниковой записи о его посещении Александр Бенуа заметил: “Чудаковатый, не совсем нормальный господин”[133]. Все три брата были старше Сергея на 15–18 лет. Возможно, производя на свет в уже весьма зрелые годы Вениамина семьи, отец с матерью отчаянно надеялись “родить здоровенького”. Но судьба и гены были против.

После первоначальной госпитализации в неврологической больнице Аояма в районе Акасака Китаева перевели в префектурную больницу Мацудзава с диагнозом “маниакально-депрессивный психоз”. Это было в декабре 1922 года, а вскоре его дом на Блаффе был разрушен великим землетрясением 1923-го. Жена и сын уехали в Америку, в Бостон[134]. Сергей Николаевич умер в той же больнице пять лет спустя, 14 апреля 1927 года. В заметке о смерти в “Сэйкё дзихо̄” (“Православный вестник”) он был назван адмиралом русского флота[135].

В последующие десятилетия имя Китаева на родине было прочно забыто. Никто серьезно не занимался его коллекцией до 1950-х годов, когда в Музей по окончании университета пришла Б. Г. Воронова[136]. Она вначале проявила большой интерес к истории коллекции, пытаясь понять, откуда та взялась; старалась узнать, кто такой был Китаев. Воронова попросила заведующую отделом графики ГМИИ М. З. Холодовскую связаться с близким знакомым Китаева П. Я. Павлиновым, чтобы тот рассказал о Китаеве. Павлинов, как мы уже знаем, не только написал краткие воспоминания, но и передал в музей два важных больших письма Китаева. В эти годы (1950-е) вполне мог быть жив и еще не стар сын Китаева, и были живы и жили в Москве его племянники и их дети. У них могли сохраниться какие-то рассказы или даже документы об отце, дяде или двоюродном деде. Но, очевидно, серьезных попыток их разыскать не было. Как писал Борис Кац, “Беата Григорьевна мне говорила, что ее начальство “не рекомендовало ей особо углубляться в поиски родственников С. Н. Китаева”. Дело в том, что коллекция никогда не была ни подарена, ни продана, а лишь передана на хранение. И начальство опасалось, что могут возникнуть притязания на нее от наследников Китаева, буде таковые появятся”[137]. Если говорить серьезно, то такие опасения были напрасны: советская власть стояла прочно; согласно ее законам, все дореволюционные частные собрания, в том числе бывшие на временном хранении в музеях, были национализированы. Но в то же время могла существовать некая серая зона, допускавшая предмет для исков или хотя бы неприятной огласки. Вероятно, с особенностями попадания в ГМИИ значительной части его коллекций (после революции или после войны – так называемое трофейное искусство с оспариваемым правовым статусом) была связана долгие годы лелеявшаяся И. А. Антоновой атмосфера секретности, умалчивания и недопущения. Говорят, в последние годы это начинает меняться.

Вороновой пришлось начинать практически с нуля, ибо начатое самим Китаевым, Елисеевым и другими специалистами начала века было не только не продолжено, но и утеряно. Беата Григорьевна, которая в университете изучала весьма далекие от восточного искусства вещи, была хранителем китаевской коллекции в течение 58 лет (1950–2008), но занималась только ее частью – гравюрами. В 2008 году вышел в свет под ее именем полный каталог гравюр или, точнее, того, что осталось от первоначального собрания Китаева.

Загадка больших цифр

Работая над Каталогом, я столкнулся с огромным расхождением между включенным в него количеством гравюр и их изначальным количеством, известным по записям и выступлениям Китаева. Например, в Каталоге работы Хокусая записаны под 158 номерами (включая несколько с проблематичной атрибуцией и немного листов из других источников, в том числе три туристских новодела, подаренных японской делегацией молодежи и студентов во время одноименного фестиваля в Москве в 1957-м). Это примерно в двадцать с лишним раз меньше, чем по оценке самого Китаева. В чем может заключаться ответ на эту загадку? Попробуем разобраться.

Прежде всего, возможно, Китаев посчитал как отдельные листы все гравюры, входящие в переплетенные альбомы и книги, а потому в настоящий каталог не включенные[138]. Так, в “Манга” входит в совокупности чуть меньше тысячи страниц, но тысячи цветных в описи Китаева нет, а в композициях “Манга” цве́та хоть немного по сравнению с многокрасочными “парчовыми картинками”, но все-таки это не монохром. Допустим, он мог забыть про тонкую подцветку и отнести их к “черно-белым” (коллекция была на момент написания в ящиках в Петрограде, и, вероятно, довольно долго: несколько раз Китаев оговаривается, что не помнит имя того или иного художника). Но 1666 черно-белых отпечатков значатся как “большие”, тогда как формат “Манга” никак таковым считаться не может. Казалось бы, совпадает количество (1000) и формат (средние) в рубрике “Поздние цветные” – и такое позднее издание в собрании ГМИИ как раз имеется. Но тут возникает другой вопрос: а где же тогда первое издание “Манга”, о котором Китаев с такой гордостью писал? Он мог ошибаться в каких-то отдельных атрибуциях и датировках, но не настолько, чтобы принять позднюю (и довольно среднего качества) перепечатку “Манга” за редчайший оригинал, даже если бы какие-то недобросовестные “агенты” попытались его в сем уверить. О своих “агентах” он, кстати, отзывался очень высоко: “Араки Сан национально образованный, премилый Японец, часто у меня бывал и вместе с ним мы были влюблены и в Хоксая и в Окио и в Тани Бунчо и др.”[139] Не столь разительные, но все-таки заметные расхождения между китаевской описью и наличными гравюрами есть и применительно к Утамаро (104–70), Тоёкуни (169–31), Ёситоси (450–53) и др. (диптихи и триптихи здесь считаются как единица).

Как мне представляется, эти расхождения имеют своим источником три главные причины: 1) разные принципы подсчета (вероятно, во многих случаях Китаев считал каждую страницу в сброшюрованном издании за отдельную единицу; 2) между составлением Краткой описи и передачей коллекции на хранение в Румянцевский музей Китаев мог продать или подарить какое-то количество вещей; 3) между составлением описи и передачей коллекции в Музей изобразительных искусств спустя восемь лет (которые пришлись на революцию и Гражданскую войну) что-то могло произойти с составом коллекции (к тому можно прибавить еще шесть-семь лет, пока в 1929–1930-х гравюры не были вписаны в инвентарные книги)[140].

Чтобы понять, что случилось с большой и разносторонней коллекцией, следует рассмотреть все три возможности.

Что касается первой, это могло быть справедливо для некоторых, но вряд ли для всех гравюр. В письме Китаева от 15 августа 1916 года говорится: “Из нескольких тысяч гравюр имеется более 2000, из которых каждая, по заграничной справке, стоит от 100–400 марок”[141]. В опубликованном Каталоге фигурируют около 1600 гравюр, включая более сотни тех, что пришли из других источников. Более того, многие из этих гравюр, например в сериях малого формата, или непритязательные суримоно школы Камигата, или поздние копии, – никак не могли быть среди лучших и дорогих двух тысяч. Это намекает на то, что большая часть коллекции исчезла. Другим подтверждением может служить информация в уже упоминавшейся заметке в газете “Ёкохама боэки симпо”: “три тысячи гравюр Утамаро, Кунисады, Тоёкуни, Хокусая и других – всего около восьми тысяч цветных гравюр”[142].

Подтверждением второй причины может служить неожиданное открытие, сделанное мной при выборочном осмотре примерно девяноста гравюр в январе 2007 года. На обороте ксилографии Кацукавы Сюнтё “Три женщины на веранде чайного домика”[143] (ок. 1788–1790. Каталог 2008, № 184, инв. № А.33892) в левом нижнем углу были обнаружены два владельческих клейма (печати) с монограммой СК в обоих.

II-20

Кацукава Сюнтё

Три женщины на веранде чайного домика в районе Синагава. 1788–1790. Художественный музей, Сан-Франциско.

Изображенные красавицы любуются летним праздником, в ходе которого переносной алтарь божества Годзу-тэнно омывали в воде. Действо происходит на заднем плане, в мелких водах залива Эдо.

Katsukawa Shuncho

Three Women at the Veranda of a Tea-house in Shinagawa. 1788–1790. The Art Museum of San-Francisco.

II-21

Оборот гравюры Сюнтё

Справа рука Б. Г. Вороновой, которая описывает обнаруженное клеймо СК. Фото автора.

Reverse side of the Shuncho print

At the right is B. Voronova’s hand describing the just discovered CK stamp. Photo by the author.

II-22

Оборот гравюры Сюнтё

Печать коллекционера. Фото автора.

Reverse side of the Shuncho print

The collector’s stamp CK. Photo by the author.

Наиболее естественно предположить, что это клейма Сергея Китаева. Но, на беду, именно эта гравюра (которая является частью диптиха или триптиха) поступила в 1960-е от Г. Г. Лемлейна. Тем не менее это не отменяет того, что прежним владельцем был Китаев. Старший Лемлейн (или в дореволюционном написании фон Леммлейн), Глеб Александрович, физик Санкт-Петербургской физической обсерватории, жил в 1916 году на Васильевском острове. Гравюра Сюнтё вполне могла к нему попасть от Китаева. Что же до того, что на других девяноста просмотренных листах с однозначно китаевским провенансом клéйма не были замечены, это не значит, что их там нет. Предметом моего основного интереса были суримоно, а они большей частью были наклеены в альбомы, что делало оборотную сторону недоступной. Среди старых российских коллекционеров японской гравюры людей, имеющих инициалы СК, нет (по крайней мере, таковые мне неизвестны). Достаточно фантастическое предположение о том, что буквы могли быть латинскими и принадлежать западному коллекционеру, было досконально проверено. Ни собственная память, ни списки опубликованных владельческих печатей, ни расспросы крупнейших знатоков западных коллекций укиё-э (Джон Карпентер, Нью-Йорк; Таймон Скрич, Лондон; Роджер Киз, Род-Айленд и Йорк; Матти Форрер, Лейден) никаких данных по поводу монограммы СК не выявили – на Западе такого не было. Это позволяет мне считать, пока кто-нибудь на фактическом материале не докажет противного, обнаруженное клеймо личным знаком Сергея Китаева[144].

То обстоятельство, что рассмотренная ксилография Сюнтё попала до 1917 года от Китаева в частные руки, может служить ответом на еще один серьезный вопрос: почему состояние немалого количества листов в музейном собрании в настоящее время отнюдь не образцовое – с выцветшими красками, пожелтевшей и покоробленной бумагой? Сам Китаев писал о прекрасной сохранности своих вещей. Хорошее состояние гравюры Сюнтё (есть незначительный фоксинг – пара бурых пятен, но в остальном чистая бумага и свежие цвета) говорит о том, что за ней был правильный индивидуальный уход, и она не лежала много лет в ящиках в сырых подвалах, и ее не вытаскивали сушить на солнышке после тяжелой зимы времени военного коммунизма или иного катаклизма в старом здании Румянцевского музея. Приемная опись китаевской коллекции в Музее изобразительных искусств содержит пометы типа такой: “№ 7 / 5630. Красный ярлычок № 40. Альбомы с гравюрами и рисунками. Обнаружено присутствие червей. Несколько альбомов испорчено”[145].

Эта же приемная опись дает такой состав коллекции:

Всего: рисунков на валиках 329

Альбомы с гравюрами и рисунками 555

Пачек с сериями 53

Книжек в обложках 40

Ширм больших 5

Всего гравюр и рисунков 22748

Альбомы фото – переданы в библиотеку[146].

Под рисунками на валиках имеются в виду свитки какэмоно и эмакимоно. Следует заметить, что Пусикин дзуроку (японская опись 1993 года) содержит упоминание только 204 свитков и 2 ширм. Вполне возможно, что в огромное число в почти 23 тысячи гравюр и рисунков неведомые регистраторы года Великого перелома включили каждую страницу с картинками из ксилографических книг. Вероятно, эта запись дала основания работникам ГМИИ впоследствии заявлять, что они владеют самой большой коллекцией японской гравюры в Европе. Но весьма странно, что это утверждение они несколько раз опубликовали со ссылкой на прославленного американского ученого Роджера Киза (Keyes). Б. Г. Воронова писала: “По свидетельству американского специалиста Р. Кейеса, осматривавшего коллекцию музея в 1986 г., – это крупнейшее собрание японского искусства в Европе”[147]. Эта же ссылка на мнение Киза была во вступительной статье каталога, отданной мне на редактуру. (каталог, как говорилось, был готов к сдаче в производство, но имя Киза там фигурировало в четырех разных вариантах написания кириллицей). Перечитывая статью после ознакомления с собранием гравюр, я был немало озадачен оценкой Киза и решил прямо спросить его, на чем он основывал таковой вердикт. Киз был весьма удивлен приписанными ему словами и попросил меня удалить ссылку на него[148].

Существует еще по меньшей мере одно документальное свидетельство раннего распыления коллекции Китаева после ее национализации. В архиве ГМИИ я обнаружил (в 2007 году) папку с документами о временной выдаче японских гравюр на выставку. Акт 29/в от 20 мая 1924 года сообщает, что на основе распоряжения Музейного отдела Главнауки Н. К. П. (за № 5646) 34 японские гравюры были выданы Румянцовским (так в тексте. – Е. Ш.) музеем директору Музея Ars Asiatica Ф. В. Гогелю. Среди выданных художников – Хокусай, Утамаро, Хиросигэ и др.[149] Несмотря на слова в акте “подлежат возврату”, по закрытии временной выставки возвращены они не были, о чем свидетельствует заявление старшего помощника хранителя Отдела гравюр Музея изящных искусств А. И. Аристовой заведующему отделом А. А. Сидорову от 6 декабря 1927 года (напомним, что Румянцевский музей был расформирован в 1924-м и коллекция перешла в ведение ГМИИ)[150]. Последующие свидетельства о возврате этих гравюр отсутствуют, зато имеется письмо Гогеля в Музейный отдел Главнауки, где он прямо говорит, что полученные произведения Музей Ars Asiatica отдавать не собирается[151].

Вряд ли это было единичным эпизодом. После Великой Отечественной войны раздача продолжалась. Например, в 1953 году десятки китаевских гравюр были переданы российским провинциальным музеям в Челябинске, Ростове и Новосибирске[152]. Многие из этих переданных работ были копиями, сделанными с суримоно в начале 1890-х специально для западного рынка, как, например, “Куртизанка Югири” (худ. Матора). В Челябинск был выдан лист с инвентарным номером А.30230, а в ГМИИ остались две идентичные картинки под номерами А.30229 и А.30231. В принципе, нет ничего предосудительного в том, чтобы поделиться дубликатами (особенно копиями, не имеющими большой художественной или рыночной ценности[153]) с провинциальными музеями; я привожу это лишь как пример распыления изначальной коллекции.

Когда я получил и стал проглядывать присланный мне друзьями каталог, я заметил некоторые ошибки в тексте опубликованных там писем Китаева. Ошибки эти были сделаны при перепечатке его рукописи, и я впервые отметил их, еще когда читал эти распечатки в качестве редактора[154]. Ошибки я выправил и особо отметил, что их надо исправить и в рабочем файле. И вот по завершении работы я сижу перед роскошным глянцевым томом и вижу в нем все эти простейшие и скорее смешные, нежели зловредные ошибки нетронутыми. Я стал читать тексты внимательно и обнаружил, что гордое заявление Китаева о том, что у него есть первое издание “Манга Хокусая” в отличном состоянии (“Издание это в 15 книжек; у меня – в превосходном редчайшем 1-ом оттиске”)[155], исчезло из опубликованного текста, который был немного изменен, чтобы сгладить купюру. Полностью это место в оригинале письма Китаева выглядит так: “Среди множества работ Хоку Сая есть несколько листков, предназначавшихся для его знаменитой “Ман Гва” (в переводе Ман означает 10 000, гва – картин); издание это в 15 книжек; у меня – в превосходном редчайшем 1-ом оттиске”. В опубликованном в Каталоге тексте: “Среди множества работ Хоку Сая есть несколько листков, предназначавшихся для его знаменитой “Ман Гва” (в переводе Ман означает 10 000, гва – картин); у меня в превосходном редчайшем 1-м оттиске”[156]. Никакого объяснения выпущенной части текста не дано, многоточия отсутствуют, хотя в предисловии к части “Архивные материалы” было четко сказано, что все купюры и сокращения помечены знаком […] и объяснены[157].

Попробуем проанализировать этот текст, чтобы учесть все возможные варианты толкования. Напечатанное в Каталоге в сокращенном для ясности виде выглядит так: “Есть несколько листков, предназначавшихся… для “Манга”; у меня в 1-м оттиске”. На мой взгляд, эта фраза не имеет смысла, и даже не потому, что изъяты слова про 15 томов (книжек). Листки, предназначавшиеся для “Манга”, – это оригиналы (эскизы, рисунки кистью и тушью), которые делались для включения в будущую книжку (сборник рисунков) в награвированном мастером-гравером (не самим художником) виде. Если бы Китаев имел в виду разрозненные страницы (листки) из напечатанных книжек “Манга”, он бы сказал “из”, а не “для”. И вряд ли бы он стал хвалиться несколькими листками, если у него в собрании есть полное издание в 15 книжек! (Оно есть в ГМИИ и сейчас; точнее, мне показывала его Б. Г. Воронова в 2006 году. Я увидел, что оно не первое, а позднее и отнюдь не превосходное[158].) Ну и, разумеется, если бы речь шла о нескольких листках – гравюрах из книг, они должны были быть включены в каталог, как немало разрозненных книжных страниц, нашедших там место. Но в каталоге этих “листков” нет. Значит, если они не потеряны вообще, они – рисунки. Если же они рисунки, то зачем тем, кто готовил текст Китаева к печати, понадобилось его препарировать и исключать без объяснения слова, недвусмысленно показывающие, что он говорил о том, что у него есть это издание в 15 книжках в превосходном 1-м оттиске?

“Опасная” информация о полном первом издании “Манга Хокусая” наличествовала в текстовом файле транскрибированного письма Китаева, которое мне дали в числе всех прочих материалов для редактирования. Разумеется, она наличествует в хранящемся у меня сканированном с архивного оригинала графическом файле. Мое объяснение этой загадочной и почти детективной истории вполне простое. В своей вступительной статье к Каталогу я упоминал это первое издание в самом положительном контексте, демонстрируя изначальное высокое качество коллекции. Вероятнее всего, в ГМИИ не знали о разночтении – первое или не первое издание – вообще. Поскольку книг найти не смогли[159], те, кто принимал решение, испугались, что это упоминание вызовет трудные вопросы со стороны начальства (например, Министерства культуры или самого Путина[160]), и решили, что будет проще полностью это темное место скрыть – посредством неопубликования моей статьи и вымарывания части текста из публикуемого документа[161].

Живописные несообразности

Доселе в нашем исследовании речь шла почти исключительно о гравюрах. Это было естественно, ибо история с китаевскими гравюрами более известна, в том числе благодаря моим публикациям на материале изысканий в процессе работы над каталогом. Живопись же на свитках остается практически недоступной. Тем не менее о ситуации с ней возможно сделать некоторые наблюдения и хотя бы поставить, если не разрешить некоторые вопросы о составе, качестве и сохранности этой части коллекции. Напомним, что сам Китаев считал живопись наиболее значимой и ценной частью своего собрания[162].

Сколько было свитков? Согласно Указателю выставки 1896 года (и идентичному Указателю 1905 года) представлено было 242 свитка (с. 33). Это же количество приводит в своих записях Н. К. Рерих, посетивший лекцию Китаева при открытии выставки в Обществе поощрения художеств и сидевший рядом с критиком В. В. Стасовым, как явствует из уже упоминавшейся фотографии. Рерих, кстати, приводит сумму, которую хотел получить Китаев за коллекцию: “Для России – стоимость 75 000 рублей”[163]. В нашем тексте выше уже приводилось число в 250 (в газетной заметке Гессена), 270 – в Описи Китаева 1916 года, 329 – в Приемной описи ГМИИ 1924 года, 600 – в статье Б. Вороновой (2010)[164]. Последнее – это, скорее всего, недоразумение. Японская же фотофиксация 1993 года приводит 204 свитка. Первые разночтения (250, 270, 329) могут быть связаны с разностью в принципах подсчета или с забывчивостью владельца и нерадением позднейших подсчитывателей. Число же 204 представляется более вероятным для нынешней картины. Интересно сравнить эту японскую фотоопись с иллюстрациями в книге С. Гартмана 1908 года (см. примеч. 88). Там приводится 21 иллюстрация картин (речь идет о свитках, китаевские гравюры там тоже есть, но в данный подсчет не входят). И из этих 21 в Пусикин дзуроку отсутствует девять. Среди них весьма выразительный портрет Дарумы (художник не указан), “Богиня на утке” Хокусая, “Ворон” Кёсая, “Дракон” школы Кано и др. Пусть первоначальные атрибуции были неправильны (и в Пусикин дзуроку некоторые описания из этих 21 исправлены), но где сами вещи? Отсутствие девяти из двадцати одной (и вполне эффектных внешне) – довольно много, почти половина. Возможно, ситуацию могли бы прояснить нынешние сотрудники ГМИИ, но они (в отличие от покойной Б. Г. Вороновой) incommunicado.

Вообще поразительно, сколько загадок и потерь (а также мифов – вспомним хотя бы фигурировавшее в публикациях число гравюр в 25 тысяч, ужавшееся в итоге до неполных двух тысяч) связано с коллекцией Китаева! Например, совсем недавно появилось сообщение о том, что С. Г. Елисеев подготовил “каталоги коллекций укиё-э С. Н. Китаева”[165]. Я склоняюсь к мысли, что это тоже, скорее всего, миф.

II-23

Хокусай (приписано ошибочно)

Богиня на утке. Свиток. Воспроизведено в книге С. Гартмана перед с. 63. Фото автора с экземпляра книги в его собрании.

Hokusai (wrongly attributed to)

The Goddess on a Duck. Painting scroll in the Kitaev Collection. Reproduced in the Sadakichi Hartmann’s book “Yaponskoe Iskusstvo” (“Japanese Art”). P. 63.

II-24

Неизвестный художник

Дарума. Свиток. Воспроизведено в книге С. Гартмана “Японское искусство” после с. 22. Фото автора с экземпляра книги в его собрании.

Unknown artist

Daruma. Painting scroll in the Kitaev Collection. Reproduced in the Sadakichi Hartmann’s book “Yaponskoe Iskusstvo” (“Japanese Art”). Translated from English by O. Krinskaya. St. Petersburg, 1908. P. 22.

“Энциклопедия всех художеств Японии” – это тоже миф?

Все оценки коллекции Китаева до самого последнего времени зиждились на словах самого коллекционера (будучи подчас при этом еще раздутыми или непонятыми, а потому передаваемыми чрезмерно грандиозно или хвалебно. Это пошло с первого хранителя коллекции Б. Г. Вороновой, и отчасти этому был подвержен и я сам). Но в последнее время появились мемуарные или документальные свидетельства, которые входят в противоречие с этой точкой зрения, согласно которой коллекция эта была выдающихся достоинств и занимала второе место в Европе по качеству и полноте. Вот что писал о ней уже упоминавшийся Александр Бенуа:

Много вещей хороших, особенно среди какемоно (хотя вообще эти шелковые картины своей тусклостью меня не пленят), однако большая часть (особенно среди гравюр) – ординарный рыночный товар (плохие новейшие оттиски, а иногда и копии, подделки). ‹…› Китаев звал снова, заставил нас даже обещать посетить его на будущей неделе, но я побаиваюсь этого жестокого педанта и едва ли сдержу свое обещание[166].

Можно возразить, что Бенуа не был специалистом-японистом и не мог судить о тонкостях. К тому жe он был, возможно, пристрастен к Китаеву. В той же записи он, как уже упоминалось, отмечал: “Чудаковатый, не совсем нормальный господин. Он истомил нас медлительностью и систематичностью своего показывания”[167]. Но думается, что глаз Бенуа, художника и коллекционера, был достаточно хорош, чтобы хотя бы в общем представлять то, о чем он говорит. Что касается “чудаковатости”, то в таковом суждении Бенуа был не одинок. Павлинов писал в своем письме (см. выше) о нервной болезни Китаева примерно в это же время. (В 1912 году Китаев вышел в отставку по болезни.) А намного раньше его особенности отмечали соученики по кадетскому корпусу: “не очень-то и любили, дали кличку Пистолет”[168].

И наконец приведу едва ли не самое важное и неожиданное свидетельство, противоречащее традиционному взгляду на коллекцию Китаева. Принадлежит оно самому авторитетному человеку из всех возможных – Сергею Елисееву. В уже упоминавшейся книге о Елисееве С. И. Марахонова пишет:

Согласно документам из архивов РЭМ (Российский этнографический музей. – Е. Ш.) и Русского музея, отражающим работу комиссии (по оценке коллекции, осень 1916 года. – Е. Ш.), вырисовывается принципиально иная картина событий. Китаев предлагал свою коллекцию Этнографическому отделу Русского музея, но она была отвергнута из-за невысоких художественных достоинств работ, определенных С. Г. Елисеевым. К оценке Елисеева присоединились С. Ф. Ольденбург, Н. Н. Пунин и А. И. Иванов [Дмитриев, 2012. С. 585–586]. В своем докладе, подготовленном к заседанию комиссии, Елисеев сказал следующее: “В продолжение семи дней мною была осмотрена коллекция С. Н. Китаева. Мне было показано 270 какэмоно. Большинство из них принадлежит кисти художников XIX века, времени упадка японской живописи. Из 270 какэмоно только 30 имеют художественную ценность, но и из этих 30 некоторые вызывают сомнение в своей подлинности… Те немногие мастера, которых я назвал, в большинстве принадлежат к концу XVIII и началу XIX века, когда уже начался упадок японской живописи. Среди огромного количества гравюр (одного Хокусаи больше 3000) преобладают новые оттиски или даже современные, сделанные с анилиновыми красками. Старых хороших оттисков, по моему подсчету, не более 50…” [Архив РЭМ. Ф. 1. Оп. 2. Д. 324. Л. 7–8. Цит. по: Дмитриев, 2012. С. 587–588][169].

Получается, что циркулирующие в публикациях Б. Г. Вороновой сведения о том, что академик Ольденбург высказался за приобретение коллекции государством за 150 тысяч рублей[170], основаны исключительно на письме П. Я. Павлинова сотруднице Гравюрного кабинета ГМИИ М. З. Холодовской от 17 апреля 1959 года, а, описывая события более чем сорокалетней давности, он мог ошибиться. Ну и напоследок еще одно свидетельство современника, высказанное даже на десяток лет раньше, чем рассмотренные отзывы А. Бенуа и С. Елисеева. Это краткая заметка в разделе “Художественный обзор” журнала “Искусство” (1905):

В течение октября в Обществе Поощрения Художеств была открыта выставка японского искусства, составленная из коллекций С. Китаева. Часть этого собрания была выставлена в 1896 г. в залах Академии Художеств. Выставка очень интересна. Жаль только, что наряду с отличными оригиналами выставлены и плохие отпечатки[171].

В связи со всеми этими противоречивыми отзывами и свидетельствами возникает сомнение не только в изначальном объеме и качестве коллекции (по крайней мере графической ее части), но и в повторявшейся Китаевым информации о том, что коллекцию постоянно хотят купить некие зарубежные коллекционеры. Для начала следует заметить, что он был весьма, и даже небывало, активен в продвижении выставок своей коллекции в прессе: десятки газетных статей, заметок, новостных сообщений о выставках, сопряженных с ними лекциях, о посещающих эти лекции важных персонах. Во многих публикациях говорилось об интересе зарубежных покупателей, которым Китаев неизменно отказывал, радея о том, чтобы его коллекция осталась в России[172]. Но ни о каких сколько-нибудь конкретных предложениях нет никакой информации. Самое, пожалуй, говорящее в пользу иностранного интереса сообщение содержится в небольшой уже упоминавшейся статье “Пленница”, где за словами подписавшего статью журналиста Н. Георгиевича (Шебуева) явно слышится голос самого Китаева. Кроме туманного “из-за границы было несколько таких запросов” (о возможности покупки коллекции), он говорит, что какой-то “Хасекава собирался приехать специально в Россию, чтобы переломить упрямство г. Китаева”[173]. Это любопытное замечание, потому что некий Хасэгава действительно в 1905 году устроил выставку японской гравюры в Петербурге, о чем, к сожалению, практически не осталось внятных свидетельств. Возможно, этот Хасэгава предлагал Китаеву устроить выставку-продажу, на что последний не согласился, поскольку не хотел распылять коллекцию, но это подвигло его самому устроить такую выставку и на волне интереса к ней попытаться продать коллекцию целиком. Статья “Пленница” готовила к такой выставке-продаже почву. Попутно Китаев (в статье его слова) очень резко отзывался о “Бинке” – Самуэле-Зигфриде Бинге (1838–1905), крупнейшем парижском дилере в области японского искусства, сыгравшем выдающуюся роль в привнесении в европейскую культуру японизма и Art Nouveau – так, собственно, назывался его художественный магазин на рю де Прованс, 22. Непонятную горячность по адресу всеми признанного проводника японского искусства в Европу (в том числе в Россию[174]) можно объяснить ревностью. “Бинк, как известно, накупил в Японии целые вороха грошовых копий, поддельных какемоно, а вместе с ними и несколько порядочных вещиц, и устроил из них выставку в Париже. Она имела колоссальный успех. ‹…› Бинк пустил ее в розничную распродажу и нажил сто проц[ентов]”[175]. Китаев, поставивший на продажу целиком и в общественную институцию, не преуспел и не мог подавить в себе желчные чувства. Возможно, проблема подделок и плохой сохранности немалого количества своих вещей составляла предмет болезненных переживаний Китаева. А запрошенная сумма 150 тысяч рублей была весьма значительна, даже несмотря на начавшуюся в 1916 году инфляцию.

Редкие или просто качественные гравюры

Однако я рад отметить и неожиданные достоинства коллекции, выявленные мной во время работы над каталогом. В основном в гравюрной ее части наличествует обычный набор больших имен: пейзажные серии Хокусая и Хиросигэ, женщины Утамаро, всякие Эйдзан и Эйсэн… Многие в плохой сохранности. Среди затертых до практически нечитаемости листов есть несколько суримоно Сигэнобу и крайне редкая гравюра Хокусая “Маленькая раковина (когаи)” (Каталог 2008, № 439, т. 1, с. 313) из серии суримоно “Сопоставление стихов на тему раковин из поэтического списка периода Гэнроку” (Гэнроку касэн каи авасэ 元禄歌仙貝合, 1821). Известен только еще один отпечаток этой гравюры (в Художественном музее префектуры Тиба). (Но в каталоге это не отмечено, несмотря на мое указание, и картинка значится уникальной.)

А уникальные гравюры в коллекции Китаева есть даже сейчас (или, осторожно себя поправлю, были на момент работы над Каталогом в 2006–2007 годах). Это два суримоно Рюрюкё Синсая (1764(?) – 1820/1823). Один из листов, “Натюрморт с мишенью” (Каталог 2008, № 119, с. 110), был заказан обществом поэтов кёка “Тайко-гава” и содержит три стихотворения, одно из которых принадлежит лидеру группы, известному поэту Дондонтэю. Подобное суримоно описано Роджером Кизом в его революционном каталоге собрания Библиотеки Честер-Битти в Дублине и названо “Bow, Arrow and Target on Stand”. Киз идентифицировал его как перегравировку Группы D и отметил, что оригинал есть в собрании Художественного института в Чикаго. Иллюстрацию в своем каталоге он не дал. Когда я был в Чикаго и в марте 2008 года, посетив японский запасник Художественного института, увидел эту гравюру, то понял, что здесь немного другая композиция: на ней был бонсай с деревом сливы, отсутствовавший в гравюре Китаева, и подставка для мишени была несколько другой[176]. Таким образом, суримоно в коллекции Китаева оказалось дотоле неизвестной композицией в новой неизвестной серии, которую можно бы назвать “Мишени”. Когда я поделился своей находкой и соображениями с Р. Кизом, он принял мои аргументы и поздравил с находкой[177].

II-25

Рюрюкё Синсай

Мишень, лук и стрелы. Гравюра суримоно. Сикисибан. Опубликовано в журнале “Impressions”, 2011, vol. 32, p. 58. Воспроизводится по лицензии.

Ryuryukyo Shinsai

Target, bow and arrows. Surimono. Shikishiban. Published in Impressions Journal, 2011, vol. 32, p. 58.

II-26

Рюрюкё Синсай

Мишень, лук и стрелы. Гравюра суримоно. Сикисибан. Институт искусств Чикаго. Фото автора.

Ryuryukyo Shinsai

Target, bow and arrows. Surimono. Shikishiban. Chicago Institute of Arts. Photo by the author.

Также в коллекции Китаева было (и в значительной части осталось) несколько десятков никогда до выхода Каталога 2008 не изучавшихся и неопубликованных суримоно типа камигата (школ Осаки и Сидзё). Некоторые из них, впрочем, были зафиксированы в Пусикин дзуроку, но далеко не все. (См. илл. III-2 в третьей части книги.)

Наконец, в коллекции есть (и это нашло отражение в Каталоге 2008) несколько разновидностей маргинальной гравюрной продукции: обертки для новых книг (фукуро-э 袋絵), народные картинки Оцу-э, гравюры для вееров и отпечатки на жатой бумаге (тиримэн-э 縮緬絵). Самые интересные из них, пожалуй, сэндзяфуда (“наклейки для тысяч храмов”) – малого, вытянутого по вертикали формата картинки, которые паломники любили наклеивать на столбы и стены святых мест. (Впоследствии, с середины XIX века, такие наклейки стали делать специально для коллекционеров.) На них стоит остановиться чуть подробнее, поскольку это практически неизвестный жанр: эта редкая маргинальная разновидность японской гравюры обычно не собирается музеями и не публикуется в каталогах. Известна лишь одна большая коллекция в несколько тысяч наклеек, которую собрал профессор Чикагского университета Фредерик Старр и которую у него выкупила Гертруд Басс и передала в Университет Орегона в Юджине. Она оцифрована, но найти на сайте что-либо весьма сложно из-за неудачной навигации.

Сэндзяфуда изначально имели сугубо прикладной характер, связанный с практикой религиозных путешествий, когда паломники оставляли бумажки (сначала – дощечки) со своими именами и просьбами в храмах. Стандартный размер для фуда – примерно 15 × 5 см. С первой трети XIX века возникла мода добавлять к надписям изображения и делать их многокрасочными. Формат увеличился вдвое по ширине (15 × 10 см); такие наклейки стали заказывать художникам, чтобы поразить не только богов, но и приятелей. Возникли клубы любителей сэндзяфуда, члены которых на собраниях обменивались ими друг с другом (предназначенные для обмена назывались ко̄канфуда 交換札). Кроме того, сэндзяфуда могли использоваться как визитные карточки: например, в середине XIX века считалось шиком раздавать их при визитах в веселый квартал Киото. Как и кружки и клубы поэтов, эти объединения имели общий элемент в названии рэн или кай, например Хаккяку-рэн 八角連, Тиёда-рэн 千代田連, Томоэ-рэн 巴連, Вадо-рэн 和合連 и Фуко-кай 不老会, Кокон-кай 古近会 и др.

Сборник в коллекции Китаева принадлежит к этой коллекционной категории. Все наклейки двойного по ширине (т. е. 10 см) размера. Как напоминание об изначальном размере (5 см) они имеют две узкие черные рамки по краям. В верхней части находится красная эмблема из двух соединенных восьмиугольных колец – она является эмблемой клуба “Хаккаку-рэн”, чье название, собственно, и означает “Объединение Восьми Углов”. В иероглифических вставках написаны имена членов клуба, заказчиков каждой индивидуальной наклейки.

Среди таких наклеек было несколько подписанных “Утасигэ”, которые я идентифицировал как сделанные автором знаменитых серий “53 станции Токайдо” Утагавой Хиросигэ Первым и изображавшие бога войны Хатимана и покровителя строителей и ремесленников Такуми (Каталог 2008, № 846, 847). Подробно они будут разобраны в каталожной части книги (См. сс. 282–283).

Наконец, стремясь представить в своей коллекции самые разные маргинальные жанры гравюры, Китаев не прошел и мимо листов омотя-э – букв. “картинки-игрушки”. Омотя-э предназначены в основном детям и подросткам. Во всех их разновидностях есть общая жанровая черта: лист состоит из множества мелких картинок на общую тему, иногда помещенных в отдельные клеточки, а иногда свободно рассыпанных по всей плоскости гравюры. Среди омотя-э есть игрушки в прямом смысле, т. е. такие, которые нужно разрезать и складывать из них трехмерные фигурки или делать из них плоские наряды для кукол. Есть омотя-э, представляющие собой игральную доску по типу сугороку, где игроки путешествуют по клеткам в зависимости от выпавших номеров. У Китаева был лист другой разновидности, который называли монодзукуси-э – “картинки сопоставления вещей”. Они служили учебно-назидательным целям. Их не разрезали и использовали и как шпаргалку для рассказчика, и как миниатюрный плакат, где все предметы или персонажи видны одновременно и тем самым их можно сопоставлять и переходить от одного к другого.

II-27

Утагава Хиросигэ

(подписано Утасигэ). Хатиман. Гравюра сэндзяфуда. Опубликовано в журнале “Impressions”, 2011, vol. 32, p. 59. Воспроизводится по лицензии.

Utagawa Hiroshige

(signed Utashige). Hachiman. Senjafuda. Published in Impressions Journal, 2011, vol. 32, p. 59.

К разновидности монодзукуси-э можно отнести и гравюру с 24 мелкими изображениями разных бесов. Это редкая гравюра, другие оттиски ее неизвестны. Вполне возможно, что они не сохранились, но не исключено, что они могут неописанными храниться в каком-то архиве. Большого художественного значения лист не имеет: он сильно выцветший, с грубой печатью в три цвета, включая черный, – но интересен в качестве материала для культурной антропологии и как дешевый продукт низового сегмента рынка гравюры, крайне плохо сохранившегося до нашего времени. Эскиз, довольно небрежный, нарисовал художник Кусамура Тоёмару 叢豊丸 (1739–1816), сначала принадлежавший школе Утагава, а потом перешедший к Кацукаве и взявший себе имя Сюнро II. (Первым был, напомню, молодой Хокусай.) Картинка сделана в годы Кансэй – Бунка, т. е. между 1789-м и 1816-м (в этот год эра Бунка еще не кончилась, но Тоёмару уже скончался). (Каталог 2008, № 232, т. 1, с. 189, инв. № А-29112.)

Композиция имеет название “Подборка заново напечатанных бесов” (Симбан бакэмоно дзукуси 新板化物尽). В ней показаны 24 представителя многообразной нечистой силы, сотни персонажей которой существовали в фольклоре и городских страшных рассказах (кайдан) под общим названием ёкаи. Среди персонажей есть голова без тела с оскаленными зубами, летающая в темноте, и голова на очень длинной шее (рокуро куби). Есть монстр с головой быка в красной набедренной повязке, чрезвычайно похожий на Минотавра с рисунков Пикассо. Есть трех- и четырехглазые монстры, есть черт в виде читающего молитвы буддийского монаха. Есть и другой демон, в обличье монаха-комусо, играющего на флейте, а есть просто скелет в монашеской накидке. Множество бесов скалят зубы и пучат зенки – в целом в пространстве одного листа представлена выборка из популярной демонологии, изображение которой в полном виде может занимать четыре тома, как у художника Ториямы Сэкиэна с его “Ночными шествиями сотен демонов” (1776–1784). Иногда, несмотря на почти фольклорно-ярмарочную грубость исполнения, персонажи в клеточках не столь просты. Например, пара бесов за дощатым забором – у одного разверстая зубастая пасть, у другого рот закрыт, но глаза вот-вот вылезут из орбит. Требуется усилие (и знание иконографии, разумеется), чтобы опознать в них святых охранителей буддийских храмов – двух царей Нио, изваяния которых ставили в воротах, и они страшными гримасами отпугивали пришедших с дурными намерениями. При этом один, раскрыв рот, пропевал магический слог А, а другой с сомкнутыми губами мычал магический слог УМ – в целом АУМ, или ОМ.

Для нас этот лист интересен еще и тем, что сверху, над японским названием, черными чернилами написано слово “Привидѣнія”. Буквы печатные и не очень поэтому похожие на почерк Китаева, но вряд ли это написал кто-то другой[178]. И еще не могу удержаться от мысли: зачем Китаев покупал такие листки? Наверняка ему не были известны все иконографические тонкости, вряд ли композиция привлекла его эстетически. Он знал, что эти вещи называют ephemera, т. е. прикладной сиюминутной графикой. Листы омотя-э и сейчас стоят от 50 до 100 долларов, иногда меньше, изредка чуть больше. В его время они не стоили практически ничего. Выходит, Китаев и впрямь собирал энциклопедию всего японского искусства с расчетом, что когда-нибудь и такие непритязательные картинки будут изучать и реконструировать по ним верования и каналы передачи традиции меж поколениями. И вот эта картинка с “Привидѣніями” осталась единственным известным экземпляром в мире. Будем надеяться, что когда-нибудь наступит время для доступа к ней и ее изучения.

Эпилог

По поводу плохих отпечатков, не раз упомянутых еще современниками Китаева, следует сказать еще несколько слов. Многие гравюры находятся в удручающем состоянии: выцветшие, рваные, помятые, с загибами и дырами, проеденными червяками. Китаев сам упоминал в письме Павлинову, что он покупал иногда работы, требовавшие реставрации, и отдавал их знакомым японским мастерам для восстановления. Но очевидно, что многие работы, которые ныне в плачевном виде, так и не были реставрированы. Примеры их легко найти в Каталоге 2008. Трудно представить, что Китаев покупал гравюры в такой дурной сохранности. В свое время, когда я готовил Каталог к печати, я предложил не давать воспроизведения таких работ, дабы не портить общее впечатление от коллекции. Предложение было отвергнуто администрацией ГМИИ, заявившей, что они издают Catalogue Raisonné. Однако при этом в Каталог не вошло немало гравюр в сравнительно хорошей кондиции, например много триптихов Куниёси и Кунисады или анонимных карикатур на тему Вой-ны Босин (1867–1868), а также некоторые суримоно, – все они наличествуют в японской фотофиксации 1993 года. Вообще это весьма любопытный момент: сопоставление опубликованных источников может дать некоторое представление о том, что с коллекцией Китаева происходит какое-то тайное движение уже в сравнительно недавние годы.

Я спросил хранителя (Б. Г. Воронову) о причинах отсутствия, она ответила, что не помнит, в чем там дело. Администрация же, которую я известил о многочисленных отсутствиях в готовящемся “raisonne” и показал фотокопии трех страниц из Пусикин дзуроку с отсутствовавшими гравюрами, была шокирована таким открытием. Через несколько дней заведующая отделом графики сообщила мне, что работы нашлись. Я попросил показать мне некоторые из исключенных триптихов Кунисады и увидел, что состояние их вполне приличное. Основанием для исключения из полного каталога, которое я получил, было: “Это выбор хранителя”. Комментировать это, пожалуй, нет нужды.

Есть и не менее интересные случаи расхождения между Пусикин дзуроку и Каталогом 2008. В первом приведены пять суримоно Харады Кэйгаку (раб. в 1850–1860-х)[179]. В каталоге есть только три работы (№ 88–90 на с. 88), но одна из них (№ 88, суримоно с щенками) отсутствует в Пусикин дзуроку. Наиболее разумным объяснением будет, пожалуй, следующее: когда японская команда специалистов пришла в ГМИИ в 1992 году, не все гравюры могли быть найдены, но они выплыли позже. И наоборот, когда настало время готовить Каталог 2008, многие листы оказались, например, куда-то засунуты и не нашлись.

Бывали и совсем детективные случаи. Среди примерно шестисот каталожных статей, которые я или переписал, или добавил, некоторые были исключены в последний момент администрацией. Так исключили суримоно художника по имени Дэнко̄сай 田公祭 или, более вероятно, Сисай 思祭 (?) с изображением ксилофона (моккин) и шашек сёги (Каталог 2008, № 62, т. 1, с. 38, инв. № А.29014). На листе не было никаких надписей или подписи, только печать с иероглифами Дэнко̄сай/Сисай[180]. Будучи в августе 2007 года в гостях у цюрихского коллекционера Эриха Гросса и проглядывая его собрание, я увидел большое суримоно (44 × 55,9 см), на котором было напечатано несколько стихотворений поэтов Эйси, Кароку, Байки и др. Суримоно было заказано актером Накамурой Утаэмоном IV по случаю тринадцатой годовщины со дня смерти его отца, знаменитого актера театра кабуки Накамуры Утаэмона III (1778–1838), и поэтому должно быть датировано 1850–1851 годами. Покойный Утаэмон III помимо того, что был актером, любил еще писать стихи, которые подписывал поэтическим псевдонимом Байгёку (Драгоценная Слива). И на этом большом суримоно из коллекции Гросса я увидел имя “Байгёку”. Им было подписано стихотворение, помещенное в верхней части одностворчатой ширмы, нарисованной на левой половине суримоно. Это своего рода картина в картине, на которой изображены колосья риса и три воробышка. Слово “Байгёку” составляет левую строчку. Так вот, эта половина большого листа с изображением ширмы и стихотворением Байгёку была приведена в Пусикин дзуроку как отдельная гравюра, т. е. как суримоно некоего художника Байгёку[181]. А в рукописи Каталога 2008 этот “художник Байгёку” и его картинка с ширмой и воробьями полностью отсутствовали (как и немало других, впрочем). Я предложил администрации объединить разрозненные две части изначального большого суримоно, поискать отсутствовавшую верхнюю правую четверть (на которой написано несколько стихотворений), составить их вместе и воспроизвести для сравнения рядом полный вариант из коллекции Гросса. Предложение было отвергнуто без объяснений. “Байгёку” не был опубликован. Вероятно, они его не нашли.

В заключение рассказа о том, что когда-то могла представлять собой коллекция Китаева, упомяну один любопытный и практически неизвестный источник. Это газетная заметка о выставке, организованной Китаевым в 1905 году в Петербурге. Озаглавленная просто – “Выставка японской живописи”, – она сообщает:

В общем, выставлено 250 картин и несколько сот этюдов лучших художников. Рядом с этим выставлено до 1.300 систематизированных больших фотографий, снятых и художественно раскрашенных японцами. ‹…› Тут же выставлено несколько тысяч картин, отпечатанных красками. ‹…› Кроме того, имеется до 150 акварельных видов Японии, работы самого Китаева.

В залах выставлено также много редкостных японских вещей из бронзы, фарфора, слоновой кости, а также ширмы (среди последних имеются некоторые высоко художественные работы, между прочим, знаменитого японского декоратора Корина)[182].

II-28

Дэнкосай / Сисай (?)

Ксилофон моккин и ширма с воробьями. Большое суримоно. Дайōбан. 1850. Собрание Георга Гросса, Цюрих.

Denkosai / Shisai (?). Xylophone (mokkin), shogi figures and a screen with the depiction of sparrows. Big surimono. 1850. Collection of Georg Gross, Zurich.

The commemorative surimono dedicated to the 13th anniversary of Utaemon III with inclusion of his poem signed by his literary alias Baigyoku.

В упоминании 250 картин, сотни этюдов, 1300 фотографий ничего нового нет: сведения эти встречаются повсеместно (в дореволюционных, разумеется, источниках); остается надеяться, что когда-нибудь публика сможет на них посмотреть, а специалисты – изучить. “Несколько тысяч картин, отпечатанных красками” – это гравюры; и, как мы видели, однозначного объяснения несоответствия этого количества числу гравюр в Каталоге нет. Но что самое интересное в этом отрывке – это упоминание про редкостную японскую бронзу, фарфор, слоновую кость. Декоративно-прикладное искусство из коллекции Китаева не упоминалось впоследствии нигде и никогда, будто его и не было. Прояснить ситуацию помогло бы изучение передаточных описей в Румянцевский музей – если они вообще были, сохранились и выплывут в каком-либо архиве[183].

II-29

Дэнкосай / Сисай (?)

Ксилофон моккин. Фрагмент большого суримоно.

Denkosai / Shisai (?)

Xylophone (mokkin). The detail of the surimono.

В этом контексте стоит вспомнить о том, что существуют непрямые свидетельства, согласно которым вскоре после передачи китаевской коллекции в ГМИИ часть ее могла попросту быть продана. Так, нэцке и настольная скульптура окимоно из слоновой кости, завещанные знаменитым гравером, меценатом и собирателем Н. С. Мосоловым (1846–1914) Румянцевскому музею и переданные при его расформировании в 1924-м в ГМИИ, были случайно обнаружены в антикварном магазине в июне 1925-го. Их увидел Ф. В. Гогель, уже упоминавшийся директор Музея Ars Asiatica, который выкупил 126 единиц нэцке и окимоно для своего музея[184].

Что же касается того, сколько единиц хранения японского искусства числит за собой Пушкинский музей в настоящее время, то, по словам И. А. Антоновой, этих памятников 34 тысячи[185]. Число это огромно. По всей видимости, она включила сюда так называемое “трофейное искусство” – вывезенное Советской армией из берлинских музеев в 1945 году и исчезнувшее с тех пор из поля зрения специалистов, не говоря уж о публике. Это не менее интересная и не менее загадочная тема, но уже другая.

II-30

Сергей Николаевич Китаев

Фото из японской газеты.

Sergei Kitaev

Photo in a Japanese newspaper.

3

Рассказы об избранных картинках

1

Обмен деревянных снегирей

(鷽替え Усокаэ, в XVIII–XIX веках произносили “усокаи”)

Wooden Bullfinch Exchange

Суримоно, тю̄бан

Подпись: Байсю̄

Печать: Таматэ

Каталог 2008, № 1, инв. № А.27774

Воспроизведен отпечаток из: галерея Бунтин, Гонолулу

Таматэ Байсю̄

Tamate Baishū

玉手梅洲

Работал в 1850–1860 гг.

Новогоднее суримоно с изображением деревянной раскрашенной птички. Снегирь (серобрюхий уссурийский снегирь, лат. Pyrrhula pyrrhula griseiventris Lafresnaye) – по-японски “усо”, что созвучно слову “ложь”. Согласно популярному обычаю, фигурки снегирей покупались в начале года в синтоистских храмах и на них переходила ответственность за все случаи лжи владельца фигурки в течение года. Через год деревянных птичек приносили в храм, где они сжигались, и покупали новых – для нового вранья и криводушия на год вперед.

Подавляющее большинство святилищ, где совершается обряд обмена снегирей, посвящены поэту, ученому и государственному деятелю Сугавара-но Митидзанэ (845–903). На вершине успеха он был оболган придворными интриганами и сослан в южную глушь, селение Дадзайфу (ныне это город в префектуре Фукуока), где и умер. Впоследствии он был оправдан и обожествлен под именем Тэмман Тэндзин – Небесный Бог Небесной Полноты. Он считается покровителем студентов и ученых и вообще людей письменной культуры. Храмы, ему посвященные, носят общее название Тэммангу, их насчитывается несколько десятков. Поскольку перемена в судьбе Митидзанэ случилась из-за лжи врагов, вполне естественно, что обычай искупления лжи происходил (и продолжает происходить) в его храмах.

III-1

III-1A

Мидзуно Тосиката

Обмен деревянных снегирей. 1906. Продано Галереей Артелино.

Mizuno Toshikata

An exchange of Wooden Bullfinches. 1906. Private collection (before: Artelino Gallery).

В месте захоронения Митидзанэ, в храме Дадзайфу Тэммангу, обряд усокаэ совершают в седьмой день первого месяца (ныне 7 января), в ходе которого во время специальной церемонии фигурки снегирей меняются на новые. В других храмах это происходит 24–25 января; например, особой популярностью пользуется храм Камэидо Тэммангу (в районе Кото в Токио).

Существует гравюра Тосикаты Мидзуно (1866–1908), ученика Ёситоси, изображающая красавицу в момент обмена птичек. Ветка цветущей сливы над ней намекает на то, что в новом году ожидаются новые любовные приключения.

Байсю жил в городе Осака и принадлежал к художественной школе Маруяма Сидзё; отец его тоже был художником. Байсю занимался живописью, но больше (впрочем, и то не слишком широко) он известен довольно непритязательными, но трогательными в своей наивности суримоно для местных поэтов, преимущественно своих приятелей. Их стихи связаны с новогодним настроением – хорошими ожиданиями и честными обещаниями пополам с лукавым юмором.

Слева стоит дата: “год Быка”. Роджер Киз считает, что это 1853 год. Аналогичное изображение есть на суримоно Ватанабэ Нангаку (Каталог № 88, А.27760).

Оба суримоно принадлежат стилю камигата, т. е. района Киото – Осака. Для него характерен вытянутый по горизонтали формат (в отличие от близкого к квадрату, который предпочитался художниками в Эдо), большее количество стихотворений на листе и меньшее количество композиционных и печатных изысков. Для сравнения приведем роскошное столичное суримоно, эскиз которого нарисовал Тотоя Хоккэй (1780–1850), ученик Хокусая. Оно входит в серию “Восемнадцать картинок к «Лествице к старым реченьям»” (Когэнтэй дзю̄хатибан цудзуки), выполненную в 1831 году по заказу поэтического клуба Кацусика. Деревянного снегиря там не сразу и заметишь, ибо в глаза бросается карп, преодолевающий водопад (и становящийся в результате драконом). В данном случае он выпрыгивает из бадейки, на которой написано “Тамая” (Дом Драгоценностей – название роскошного заведения в квартале удовольствий Ёсивара) и “Камэидо” (центральный храм Тэммангу, куда сделано новогоднее подношение).

III-1B

Тотоя Хоккэй

Суримоно со снегирем. Подношение от дома Тамая в храм Тэммангу в Камэидо. Из серии “Лествица к старым реченьям”. Ōбан. 1831. Художественный музей Портленда.

Totoya Hokkei

Surimono with a Goldfinch. The Offering from the Tamaya House to the Tenmangu Shrine in Kameido. From the series “The Ladder to the Old Sayings”. Oban. Museum of Art, Portland.

2

Даосский бессмертный Хуан Чупин[186], превращающий камень в козу

1823. Перегравировка 1890-х

Daoist Immortal Huang Chuping (Jap. Kōshohei) Turning a Stone into a Goat. 1823. Recut of 1890s 黃初平と羊の石

Суримоно, сикисибан

Из серии “О пяти долгожителях”

From series “About five long-livers” (“Kotobuki goban-no uchi”)

Цветная ксилография, позолота, тиснение.

Печать художника справа внизу: Янагава

Печать резчика слева внизу: Тани Сэйко

Каталог 2008, т. 1, № 108, инв. № А.19253

Воспроизведен отпечаток из: Библиотека Конгресса, Вашингтон

Янагава Сигэнобу I

Yanagawa Shigenobu

柳川 重信

1787–1832

Поэты: Асаоки Рэкки, Хорикава Утамари

Гравюра принадлежит небольшой серии суримоно, которые иллюстрируют древние китайские и японские легенды о долгожителях. Данный лист посвящен даосскому отшельнику по имени Хуан Чупин (японцы произносили это имя Ко̄сёхэй). Согласно преданиям из книги “Шэнь сянь чжуань” (“Жизнеописания духов и святых”, яп. “Синсэндэн”, автор Гэ Хун, IV в.), он жил во время династии Цзинь (265–420) в округе Цзиньхуа провинции Чжэцзян. Когда ему было пятнадцать лет, родственники послали его со стадом коз на дальние пастбища. По дороге ему встретились даосские мудрецы, которые увидели в юноше чистоту и добросердечие и предложили ему учиться тайному знанию дао в пещере Двух Драконов на горе Цзиньхуа. Там он провел последующие сорок лет.

Все это время семейство ожидало его (и коз). Наконец старший брат Хуан Чуци отправился на поиски и после долгих блужданий обнаружил нимало не постаревшего пастуха в пещере. “А где козы?” – спросил брат, пришедший из дольнего мира. Чупин улыбнулся и легонько постучал палочкой по многочисленным камням, разбросанным на полу пещеры. И камни немедленно превратились в коз, изрядно увеличившись в поголовье по сравнению со стадом сорокалетней давности. Чуци так впечатлился, что забыл про жену и детей и решил остаться в пещере изучать даосскую магию. Спустя пять тысяч дней оба брата сияли юношескими лицами и не отбрасывали тени. Когда они решили спуститься вниз проведать семейство, оказалось, что все уже давно умерли. Они оставили эликсир бессмертия и научили тайным практикам несколько человек и снова исчезли в горах. Храмы, посвященные Хуан Чупину, до сих пор популярны в Южном Китае, Гонконге и на Тайване.

III-2

III-2A

Хуан Чупин в книге Хун Инмина “Чудодейственные следы бессмертных даосов и будд”

(“Сянь фо ци цзун”), XVII в.

Huang Chuping in the Book compiled by Hong Yingming “Miraculous Traces of the Immortals and Buddhas”

XVII c.

Сигэнобу, получив задание сделать новогодние суримоно к году Козы (или Овцы, а еще лучше Барана – китайцы имели на всех один иероглиф 羊), вспомнил эту старую легенду о бессмертном даосе. Вероятно, он знал старинную китайскую иконографию этого сюжета и воспользовался ею. Например, иллюстрированная история Хуан Чупина была в компендиуме книжника времен поздней династии Мин Хун Инмина 洪應明, который написал книгу “Чудодейственные следы бессмертных даосов и будд” (Сяньфо цицзун 仙佛奇蹤, 4 т.); история Хуан Чупина появляется там во втором томе.

Еще в Японии конца XVIII – начала XIX века пользовалась популярностью монументальная история даосских бессмертных “Ле сянь цюань чжуань” (яп. “Рэссэн дзэндэн” 列仙全伝 – “Полное жизнеописание сонма бессмертных”, 1791, 8 т.), которую составил Ван Шичжэнь 王世貞 (1526–1590). Там Хуан Чупин показывает свое волшебство брату.

В Японии еще раньше (в конце XV века) этот сюжет нарисовал Сэссю, копируя картину тушью знаменитого чаньского художника XII века Лян Кая. Хотя этот извод Сигэнобу вряд ли видел, очевидно, что он подключился к многовековой традиции интерпретации истории Хуан Чупина в Китае и Японии.

III-2B

Хуан Чупин с братом и козами в книге “Ле сянь цюань чжуань”

1791. Национальная парламентская библиотека, Токио.

Huang Chuping with Brother and Goats in the book compiled by Wang Shizhen “Lie Xian Quan Zhuan”

1791. National Diet Library, Tokyo.

III-2C

Сэссю

Хуан Чупин в стиле Лян Кая. Конец XV в. Свиток, бумага, тушь. 30 × 30 см. Национальный музей, Киото.

Sesshu

Huang Chuping. Painting in the style of Liang Kai. End of XV c. Scroll, paper, ink. 30 × 30 cm. National Museum, Kyoto.

В композиции из серии “Сопоставление семи взглядов на бренный мир” (Укиё нанацу мэ авасэ, ок. 1799) изображены две женщины с ребенком перед двустворчатой ширмой. На одной створке в технике монохромной живописи тушью нарисован мальчик верхом на быке, а на другой – Хуан Чупин, взмахивающий палочкой над камнем, из которого уже показалась голова козы. Идея композиции заключается в том, что бык и коза – зодиакальные животные. Бык олицетворяет первый год двенадцатилетнего цикла, а коза – седьмой. Считалось, что седьмой год после года рождения особенно счастливый. Возможно, мальчику как раз пошел седьмой год. То есть образ Хуан Чупина вполне присутствовал в сознании культурного среднего класса столичных жителей того времени.

Этот сюжет был актуален и в эпоху Эдо. За два десятка лет до Сигэнобу Ко̄сёхэя изобразил великий Утамаро.

В отличие от Сигэнобу Утамаро изобразил своего персонажа в манере средневековой живописи, восходящей к Китаю. Как было принято в весело-фривольных кругах японской городской культуры того времени, китайский даос приобрел миловидные до андрогинности черты и повадки удалого повесы. Стихотворения подчеркивают это эротизированное осовременивание и доместикацию. Первое (правое) стихотворение (автор – малоизвестный член поэтического кружка “Журавль” Хорикава Утанари) читается так:

III-2D

Китагава Утамаро

Две женщины с ребенком перед ширмой с изображением Косёхэя. Из серии “Сопоставление семи взглядов на бренный мир”. Ōбан. Ок. 1799. Академия искусств Гонолулу.

Kitagawa Utamaro

Two Women with a Child in front of a Screen with Depiction of Koshohei. From the series “The Comparison of the Seven Views on the Floating World”. Oban. Ca. 1799. Academy of Arts, Honolulu.

Волшебная палочка юного чародея напомнила поэту игривый новогодний обычай деревенского или недавно пришедшего в город простонародья, когда молодые люди гонялись за девушками и старались хлопнуть их палкой-мешалкой для рисовой каши (粥杖 каюдзуэ). Считалось, что это способствует прокреации и вообще приятно[187].

Изображение козы указывает на 1823 год (год Козы). Коза поминается во втором стихотворении, которое подписано совсем неизвестным Асаоки Рэкки (возможно, это сын малоизвестного поэта кёка Нара-но Асаоки из предыдущего поколения).

Резонно задать вопрос: откуда взялась ива, если на картинке изображена явно бамбуковая палочка? В данном случае это вольность художника – поэтический образ был первичнее. Для поэта же важен густой мифологический аромат: ива считалась воплощением женской сексуальности (веселые кварталы часто называли ивовыми кварталами), а кроме того, отвар из коры ивы и настой из ее пепла использовался в даосской медицине, и не без причины: кора богата салициловой кислотой. А в слове “синадама” содержится игра смыслов: “шары уличного жонглера-фокусника” и “китайские жемчужины или пилюли”. Но, похоже, поэт имел в виду не столько древних китайских коз, сколь местных вертлявых посадских девиц, уворачивавшихся от прутика. И в манере изображения, и в словесном его парафразе используется принцип митатэ: когда благочестивое старое содержание служит материалом для игривого остроумия про наши времена и нравы.

Оригинал серии был изготовлен в Осаке знаменитым гравером Тани Сэйко – его печать в форме тыквы-горлянки оттиснута в левом нижнем углу. Этот оттиск является копией группы А (1890-е годы), согласно классификации Р. Киза.

III-2Е

Утагава Тоёкуни

Женщина перед ширмой с изображением Косёхэя. Из серии “Двенадцать календарных листов с изображением красавиц”. Ōбан. 1799. Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Utagawa Toyokuni

A Woman in front of a Screen with Depiction of Koshohei. From the series “Twelve Calendar Prints with Beauties”. Oban. 1799. Library of Congress, Washington.

В описаниях ГМИИ эта композиция фигурировала под названием “Женщина с зайцем”.

3

Скачки ароматов. (Кэйбакō)

Incense Horse Race. (Keibakō) 馬尽

Из серии суримоно “Цикл гравюр, посвященный лошадям”. 1822

From surimono series “About Horses” (“Umazukushi”) 競馬香

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография, серебрение, тиснение, позолота

Подпись: Фусэнкё Иицу хицу

Каталог 2008, т. 1, № 486, инв. № А.19858

Воспроизведен отпечаток из: Музей культурной истории префектуры Канагава

Кацусика Хокусай

Katsushika Hokusai

葛飾北斎

1760–1849

Поэты:

Сёрютэй Сигэру

Сэйсэйся Фумигаки

Ёмо Утагаки Магао

Известная серия из 30 суримоно, изданная к новому году Лошади (1822) по заказу поэтической группы “Ёмогава” (его символ – веер) и двух входивших в нее кружков – “Сю̄тё̄до̄” и “Мандзи”. Все листы связаны с темами нового года и лошади.

Название серии написано в верхней части картуша в форме тыквы-горлянки. Название каждого листа – в нижней части. Тыква-горлянка имеет прямое отношение к теме лошади, поскольку содержит аллюзию на даосского бессмертного Тё̄каро̄ (про него рассказывали, что он умел уменьшать своего коня и засовывал его в тыкву-горлянку вместо стойла).

Изысканно-простой натюрморт в этом суримоно воспроизводит основные принадлежности для старинной новогодне-весенней игры кэйбако̄ – состязания в определении ароматов благовоний. Поскольку в названии игры содержится слово “лошадь” (в сочетании кэйба – “скачки”, “бега”), то название листа буквально звучит как “Забег запахов”. Кроме того, поскольку каждый ход (уместнее сказать, следуя японскому названию, “забег” или “понюшка”) фиксировался на игральной доске с фишками в виде фигурок всадников, то такая фигурка присутствует в композиции между большим пером и подносом.

III-3

Лаковый красно-черный поднос украшен по внешнему борту эмблемами поэтического клуба “Ёмогава”, напоминающими песочные часы. (Его руководитель, Ёмо Утагаки Магао, – автор одного из стихотворений.) На подносе расположились серебряные палочки, которыми берут кусочки благовоний. В центре фарфоровый горшок, доверху наполненный пеплом, так как в пепле устанавливают горящие благовония. Ветка сосны, нарисованная на тулове сосуда, – традиционный новогодний мотив. В дальней части подноса лежат несколько пакетов, украшенных золотой и серебряной фольгой и порошком. В них-то и хранятся благовония. Большое перо на краю подноса служит для сметания и разравнивания пепла в виде красивой горки.

Три стихотворения читаются следующим образом (справа налево):

Сё̄рю̄тэй Сигэру

Слово “сакигакэ” содержит в себе игру смыслов: победитель в скачках и предвестник чего-либо (в данном случае слива, чьи цветы распускаются еще средь морозов, – предвестник весны). Есть также японская поговорка: “Умэ-ва хякка-но сакигакэ” – “Среди ста цветов слива – первая”.

Сэйсэйся Фумигаки

Ёмо Утагаки Магао

4

Уподобление Кораблю сокровищ Итикавы Дандзю̄рō

1832

Mitate Treasure Ship of Ichikawa Danjūro. 1832

市川団十郎尽見立宝船摺物

Большое суримоно, дайōбан

Цветная ксилография

Подпись и печать: Тории V, Киёмицу

Каталог 2008, т. 1, № 41, инв. № А.6530

Воспроизведен отпечаток из: Художественная галерея Йельского университета

Тории Киёмицу II

Torii Kiyomitsu II

二代目鳥居清満

1787–1869

Благопожелательное суримоно с изображением омара (или большой креветки) в виде Корабля сокровищ, приплывающего с Семью богами счастья и удачи на Новый год.

Здесь их заменяют многочисленные символы счастья и долголетия: летучие мыши, жемчужина, пионы и черепаха, на панцире которой иероглиф, обозначающий долголетие. Фактически эта композиция представляет собой митатэ – иносказание на тему такарабунэ, Корабля сокровищ, где боги представлены в виде морских и летучих гадов и растений.

Датировать гравюру позволяет изображение на Корабле сокровищ маленьких и большого гербов актера театра кабуки Итикавы Дандзю̄ро̄ VII (1791–1859), который выступал под этим именем в 1799–1832 годах. В 1832-м он устроил торжественную церемонию передачи сценического имени своему девятилетнему сыну, который стал именоваться Дандзю̄ро̄ VIII (1823–1854).

III-4

В центре композиции находится большой герб театральной династии Итикава и особенно носителей самого почетного имени Дандзю̄ро̄: три вписанных один в другой квадрата. Исторически это вид сверху на вложенные одна в другую деревянные кубические мерки для риса (или для сакэ) – мимасу 三枡 (может также записываться 三升). А слово “мимасу” может еще означать “смотреть” (спектакль) или “театральная ложа”.

Герб помещен на место традиционного паруса, расписанного благопожелательной символикой во многих композициях Корабля сокровищ. Здесь этих символов тоже много.

Начнем их разбор с самого корабля – омара или большой креветки (японцы обычно называли всех членистоногих одним словом эби, что чаще всего переводится как “креветки”). Эби считаются символом долголетия: силуэт креветки напоминает согбенную спину глубокого старика, а длинные усы маркируют еще выразительнее традиционную китайско-японскую моду почтенных старцев свешивать тонкие хвостики усов на грудь. Собственно, слово “креветка” (эби) часто записывают не обычным иероглифом с детерминативом, показывающим принадлежность к животному царству (鰕 или 蝦), а двумя знаками, обозначающими “морской старец” или “старики моря” (海老). И здесь следует вновь обратиться к именам двух действующих лиц: отца и сына. Оба они носили сценическое имя Эбидзо 海老蔵 (Сокровище Морского Старца, то бишь Креветки) до того, как возвыситься до Дандзю̄ро̄. Таким образом, корабль-креветка (эби) – это чествуемый сын, переходящий от Эбидзо VI, и чествующий отец, бывший в молодости Эбидзо V и снова вернувшийся к этому имени, уступив Дандзю̄ро̄ сыну. Впрочем, великие почести и слава, выпавшие молодому актеру чуть не с рождения, не принесли ему довольства жизнью и душевного мира: в возрасте тридцати лет он покончил с собой, взрезав запястья в своей уборной перед началом спектакля.

В правом нижнем углу к кораблю подплывает черепаха-долгожитель. Ее особый мафусаилов возраст можно распознать по напоминающему мочалку хвосту, который вырастает у нее только после пятисот (вариант: тысячи) лет жизни. Для того чтобы нельзя было ошибиться, на панцире черепахи написан иероглиф “долголетие” (котобуки 壽). Чуть выше видны четыре ракушки. Они присосались к креветке и плывут вместе с ней под защитой большого и сильного капитана. Моллюски выступают в роли верных вассалов, следующих за господином и приносящих потенциальную пользу: внутри могут быть жемчужины.

Огромная жемчужина в виде шара со спиралевидными бороздками в верхней части, кончающимися острым конусом, – это пламенеющая жемчужина, исполняющая желания. Она частый иконографический атрибут буддийских персонажей.

В правом верхнем углу две рыбки, означающие мирное супружеское сосуществование, поддерживают ветку коралла – драгоценный и редкостный в Японии магический морской корень, приносящий богатство. В “Сутре бесконечной жизни”, весьма почитаемой в буддийской школе Чистая Земля (Дзёдо), коралл назван одним из семи драгоценностей наряду с золотом, серебром, хрусталем, ляпис-лазурью, гигантской раковиной и агатом. А рыбы эти – морской окунь, по-японски таи, что похоже по произношению на часть благопожелательной приветственной формулы. Эти таи – обычная часть стандартного благопожелательного набора.

Ниже расположились два куста пионов, красный и белый. Пионы – символы изобилия, многочисленного потомства и процветания. Разные Дандзю̄ро̄ нередко использовали пионы в своих костюмах и портретах.

На палубе, то бишь спине креветки, богато рассыпаны маленькие гербы Итикавы, как часто изображают монеты в магических картинках для привлечения богатства. Но это не просто россыпь. Гербов ровно восемнадцать, и это соответствует классическому набору из восемнадцати лучших пьес кабуки (кабуки дзюхати бан 歌舞伎十八番). Установил этот набор, где были особенно выразительные роли героев в стиле арагото (“силы”) у представителей династии актеров Дандзю̄ро̄, не кто иной, как сам Дандзю̄ро̄ VII. И вступил он с этим каноническим списком в марте 1832 года. То есть в этом суримоно было много поводов для празднования – ненавязчивого, закамуфлированного, только для тех, кто понимает.

Ну и, наконец, вверху слева изображены две изящные арабески, напоминающие летающие усы, подкрученные кверху. Но это не усы, а крылья – это пара летучих мышей, которые в Китае и Японии входят в основной набор благопожелательных символов. Столь, казалось бы, странный символ возник потому, что в китайском слове бяньфу 蝙蝠 второй слог и второй иероглиф напоминают по звучанию и написанию слово “удача, богатство” 富. А в виде не символа, а реальной плоти некоторые китайцы любят ими лакомиться, что не всегда обходится без неожиданных последствий.

Изображенные сакральные мотивы окружены с трех сторон надписями. Самая интересная – сверху. Это стихотворение-палиндром, сочиненное самим Дандзю̄ро̄ VII. (Палиндром не буквенный, а слоговой, в соответствии с японской силлабической азбукой.) Расшифровывается эта непростая скорописная надпись так:

Белая Обезьяна в седьмом поколении

なかきよの なはくさにひを きいてきて

いきをひにさく はなのよきかな 七代目白猿

Белая Обезьяна (Хакуэн) – одно из творческих имен Дандзю̄ро̄ VII, использовавшееся им для своей ипостаси в качестве поэта.

Следует заметить, что Дандзю̄ро̄ VII не сочинил свой палиндром с нуля. Он использовал слова уже существовавшего стихотворения на тему новогоднего Корабля сокровищ, спешащего по волнам с подарками и Семью богами счастья и удачи, которые эти подарки будут вручать:

Справа короткое стихотворение в формате хокку, сочиненное виновником торжества – девятилетним мальчиком, который гордо подписался “В восьмом поколении носитель герба Трех Мерок”; напомним, что он только что получил этот герб вместе с именем Дандзю̄ро̄ VIII. Стихотворение выглядит так:

おとつさん りきんてもよいか 花の幕 八代目三升.

Текст весьма темный, переводов его нет, как нет и толкований на современном японском. Что имел в виду девятилетний мальчик? Мы этого уже не узнаем, равно как не узнаем и того, почему же он все-таки, будучи актером, известным всей стране, в возрасте тридцати лет вскрыл себе вены.

Это одно из лучших в коллекции Китаева и весьма редкое суримоно (известен еще лист в Художественной галерее Йельского университета, который поступил из частной коллекции в Германии в 2018 году).

5

Корабль сокровищ в виде лангуста

1830. Перегравировка 1890-х

Treasure Boat as a Lobster. 1830. Recut of 1890s

Суримоно, сикисибан

Каталог 2008, т. 1, № 240, инв. № А.30083

Воспроизведен отпечаток из: галерея Артелино

Утагава Тоёхиро

Utagawa Toyohiro

歌川豊広

1773–1828

Поэт: Ёсиаси Накадзуми

Иконография Корабля сокровищ в виде креветки (лангуста, омара) не слишком распространена и обычно связана с именем актера театра кабуки Итикавы Дандзюро Седьмого (у него было сценическое имя Эбидзо с иероглифом “креветка”. См. о нем подробнее в нашем описании гравюры № 5). И действительно, рассматриваемый лист был сделан по случаю путешествия этого Дандзюро из Эдо в Осаку в 1830 году. Оригинал, с которого выполнена эта перегравировка, весьма редок. В нем есть еще одно стихотворение, а также в левом нижнем углу изображены две черепахи-долгожительницы с длинными хвостами и три журавлика-оригами в нижнем правом[188].

Плохо различимый в этой довольно грубой копии, в корабле присутствует обычный набор магических подарков: шапка и плащ-невидимки, колотушка для выбивания денег, свитки, роги (сайкаку хай 犀角杯) и сиппо̄ 七宝 – круг из четырех овальных долек с четырехлистником внутри. Этот декоративный мотив употреблялся для фамильных гербов, узоров на кимоно и других вещах. Сиппо̄ означает “семь сокровищ”. В этот счастливый набор входят: золото, серебро, ляпис-лазурь, агат, перламутр, коралл, хрусталь. Семь сокровищ перечисляются в Лотосовой сутре и других буддийских текстах.

III-5

III-5A

Утагава Тоёхиро

Корабль сокровищ в виде креветки. 1820-е гг. Сикисибан. Королевский музей Онтарио, Торонто.

Utagawa Toyohiro

Shrimp Treasure Boat. Shikishiban. 1820ss. Courtesy of the Royal Ontario Museum, Toronto.

На парусе в шахматном порядке нарисовано множество иероглифов фуку 福 (удача). Над парусом – пламенеющая жемчужина, приносящая счастье.

Это стихотворение написал Ёсиаси Накадзуми 葭蘆仲住 (Живущий-в-Тростниках), чье настоящее имя Танума Югоро 称田沼友五郎 (1787–1847); он был мелким самураем. В тексте есть многосмысленное слово “исэ”, что означает и особый вид креветкообразных членистоногих, именуемых по-русски панулирус, разновидность лангуста. Панулирус отличался очень длинными усами – в композиции Тоёхиро они как будто привязаны к верхней рее и помогают тем самым высоко держать голову, или форштевень. Эта живность водится у полуострова Исэ. Кроме того, Исэ – это главнейший синтоистский храм. Соответственно, корабль-лангуст везет божественные подарки оттуда.

В целом это суримоно примечательно как предшественник большого суримоно на эту тему, созданного два года спустя и рассмотренного нами под предыдущим номером.

6

Женщина с сямисэном

1890-е. Частичная перегравировка композиции Янагавы

Сигэнобу с добавлением фальшивой подписи Хокусая

Partial recut of Yanagawa Shigenobu composition with false Hokusai signature

A Woman with a Shamisen

Суримоно, сикисибан

Каталог 2008, т. 1, № 115, инв. № А.19246

Воспроизведен отпечаток из: галерея Бунтин, Гонолулу

Неизвестный ремесленник конца XIX в.

Unknown forger, end of 19th c.

Поэт: Маннэн Сайдзю

Эта не слишком выразительная картинка служит занимательным примером того, какие сложности подстерегали западных энтузиастов японского искусства в первые годы собирательства. К девяностым годам XIX века многие лучшие гравюры, особенно суримоно, уже ушли с рынка или резко взлетели в цене. Самодеятельные умельцы ответили на удивительный для них спрос иностранцев предложением замены разной степени достоверности и мастерства. Иногда это были точные и тщательные перегравировки старых досок, а подчас довольно приблизительные новорезы “по мотивам”, да еще с добавлением подписи любимых европейцами Хокусая или Утамаро. Но изготовители копии под условным названием “Женщина с сямисэном” превзошли своих более деликатных коллег по цеху подделок.

Композиция выглядит несколько странной: женщина поправляет заколку кандзаси 簪 рядом с комодом, который стоит как-то боком, на нем нет ни зеркала, ни аксессуаров, используемых при туалете. Вся сцена кажется неуравновешенной и недоделанной. Хокусай работал в разных стилях, и подчас сложно определить его руку исключительно по манере рисунка, но создавать такую топорную композицию он явно не стал бы. Однако загадка ее довольно проста, хотя и требует изрядной насмотренности: это халтурный “переклад” большого (21 × 28,1 см) суримоно Сигэнобу 1820-х годов с тремя женщинами-музыкантами.

III-6

III-6А

Янагава Сигэнобу

Три музицирующие женщины. Ōбан. Конец 1820-х гг. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

Yanagawa Shigenobu

Three Musicians. Oban. End of 1820ss. Metropolitan Museum, New York.

Стихотворение Маннэн Сайдзю:

Пер. Е. Маевского

В стихотворении говорится, что в новогодние дни гейши нарасхват. “Ёи кокоро” может означать не только “опьяневшая”, но и “добрая” душа. Благодаря употреблению омонимов (поэтический прием какэкотоба) содержание приобретает двусмысленный характер. Намеком на некоторую усталость от работы служит немного растрепанная прическа, а предположить возможное сексуальное продолжение позволяет несколько раз выглядывающее из-под подола кимоно красное исподнее косимаки.

О том, что китаевский лист является работой 1890-х годов, говорит и специфически побуревший тон бумаги. Кроме того, в его коллекции было три отпечатка этой композиции, немного различающихся по цвету. Лежавших стопкой несколько десятков лет оттисков старой гравюры, будь то Хокусай или Сигэнобу, быть не могло. Вполне вероятно, Китаев знал, что гравюры, продававшиеся по невысокой цене и доступные в нескольких экземплярах, являются перегравировками, и покупал по несколько для обмена с коллекционерами или для подарков. Но того, что данный лист является грубой подделкой с переиначенной композицией и фальшивым именем, он знать, конечно, не мог.

7

Лиса, женщина и ловушка

A Fox and a Woman with a Trap Between Them. 狐の釣り女

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография, слепое тиснение

Подпись: Утамаро га (фальшивая)

Каталог 2008, т. 1, № 279, инв. № А.30155

Воспроизведен отпечаток из: галерея Бунтин, Гонолулу

Псевдо-Утамаро I

Pseudo-Utamaro I

(his signature, counterfeited)

Поэт: Содзюро Нагатоси

На гравюре начертаны незамысловатые по содержанию и трудные для дешифровки из-за скорописной каллиграфии стихи:

Они подписаны именем Со̄дзю̄ро̄ Нагатоси 松寿楼永年. Это был поэтический псевдоним литератора и рассказчика ракуго (ракуго – это вроде стендапа, только выступающий не стоит, а сидит), более известного как Утэй Эмба II (二代烏亭焉馬, 1743–1822). Он также писал стихотворения кёка для суримоно и сотрудничал с такими художниками, как Кунинао, Хоккэй и др. Комментарий последует чуть позже.

Наличие этого стихотворения является аргументом в пользу того, что это суримоно было изначально сделано в начале XIX века. Но проблема в том, что, несмотря на четкую подпись “Утамаро”, знаменитый Утамаро практически не делал суримоно (известны лишь три-четыре листа, которые с натяжкой можно отнести к суримоно из-за их нестандартного для этого жанра формата или отсутствия стихотворений). А самое главное – рассматриваемая гравюра бесспорно была напечатана в конце XIX века и принадлежит к перегравировкам старого (в лучшем случае) или фальшивкам (что вполне может быть).

III-7

Смысл композиции тоже весьма непрост и неоднозначен. Прежде всего, сочетание лисы (или коварного лиса-оборотня), охотника и ловушки – это хорошо известная японцам того времени отсылка к сценическому жанру кёгэн – это были юмористические сценки, служившие интерлюдиями во время спектаклей театра Но. (Впрочем, кёгэн могли играть и отдельно.) В пьеске “Цури кицунэ” (“Ловушка для лисы”) старый лис-оборотень, у которого охотник поймал (убил, шкуру продал, а мясо съел) всех родственников, оборачивается почтенным монахом, приходит к охотнику и назиданиями о буддийских заповедях не убивать живое убеждает его отказаться от своего промысла. Охотник обещает, но не спешит убрать ловушку. Мимо нее на обратном пути к себе в нору проходит лис, видит приманку – жареную крысу – и не может совладать с гастрономическим искушением, долго танцует танец вожделения, потом прыгает на крысу, попадает в ловушку, тут охотник прибегает, танцует танец удачливого зверолова, но лис тем временем умудряется освободиться и убегает. Занавес.

В искусстве XVIII – начала XIX века, времени пародирования и переиначивания известных сюжетов, не раз появлялись вариации на тему этой истории, включая комические переделки. Например, в коллекции Китаева есть гравюра Хиросигэ, в которой простодушный охотник и хитроумная лиса меняются ролями. Лиса заменила крысу на некий мешочек, возможно с деньгами, и притаилась в засаде с веревкой наготове, а старичок-охотник с интересом склоняется к ловушке.

И вот эта иконографическая схема использована в описываемом сейчас суримоно, созданном в 1890-е и подписанном именем Утамаро. В нем старый охотник заменен молодой девушкой, а приманка (жареная крыса, согласно фарсу) – на большой гриб. Гриб недвусмысленно намекает на эротический характер сцены. Поза и обличье девушки – тоже.

III-7А

Утагава Хиросигэ

Лиса и охотник. Кобан. Национальный музей, Токио.

Utagawa Hiroshige

Fox and Hunter. Koban. National Museum, Tokyo.

III-7В

Тории Киёнобу

Актер Араси Сангоро I в спектакле “Лисья ловушка”. Ок. 1726. Тушь, краски, бумага. Свиток. 32 х 44 см. Институт искусств Миннеаполиса.

Torii Kiyonobu

Actor Arashi Cangoro I Performing in the “Fox Trap”. Ca. 1726. Paper, ink, colors. Scroll. 32 x 44 cm. Institute of Arts, Minneapolis.

Ее физиономия напоминает иконографический тип Окамэ: (お亀 (или 於哥女, или просто おかめ): широкие щеки, маленький носик, щелочки-глазки, – той, которую называли “сампэй дзиман” 三平二満: “три ровных” (лоб, нос и подбородок, т. е. находящиеся на одной линии, если смотреть сбоку) и “два полных” (щеки).

Окамэ, также известная под именами Отафуку (“Приносящая много счастья”) и Удзумэ (эта богиня устроила первый в Японии веселый танец с раздеванием и вошла в основной миф по выманиванию верховной богини Аматэрасу из пещеры), была (и есть – Окамэ и по сей день весьма популярна), как уже упоминалось, одним из младших божеств синтоизма, отличалась любовью к веселью, выпивке и телесным утехам. Ёситоси воплотил все качества Окамэ, изобразив ее с бутылью сакэ и грезящей о большом фаллическом грибе.

III-7C

Утагава Тоёхиро

“Лисья ловушка”. Кобан. 1808. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

Utagawa Toyohiro

“Fox Trap”. Koban. 1808. Metropolitan Museum, New York.

В рассматриваемом суримоно красавица, жеманно изгибаясь, склоняется к большому грибу, подвешенному в изящной арке. Как только простоватая и сластолюбивая Окамэ схватится за гриб, она попадется и будет схвачена лисом-оборотнем, притаившимся неподалеку с веревкой наготове. В случае с Окамэ, похоже, лис нашел себе достойную партнершу для любовной битвы. По мастерски переданному художником ее выражению – она уже готова. (Вспомним, кстати, что лиса-Инари считалась покровительницей обитательниц Зеленых домов и в квартале Ёсивара было посвященное ей святилище.) Впрочем, не все так просто.

У кокетливо изогнувшейся красавицы – будто хочет уйти от соблазна, но голову повернула к приманке – привлекает внимание жест рук. Он напоминает лисьи лапки и заставляет вспомнить об игре кицунэ-цури (“поймай лису”). В эту игру куртизанки и гейши играли со своими клиентами. Игра проходила рядом со столиком, на который ставилась чашка с сакэ; женщине во время танца и беззаботного щебетания надо было ее схватить. Гость (или двое – второй отвлекал внимание) изображал охотника и держал наготове петлю, которую надо было набросить на руку за секунду до того, как она схватит чашу.

III-7D

Цукиока Ёситоси

Окамэ видит тень гриба мацутакэ и смеется. Из серии “Наброски Ёситоси”. Кобан. 1882. Галерея Артелино.

Tsukioka Yoshitoshi

Okame Laughs Seeing a Shadow of a Matsutake Mushroom. From the series “Sketches of Yoshitosh”. Koban. 1882. Gallery Artelino.

Но и это еще не все. Существовала игра “кицунэ-кэн” (“лисичкин кулак”), которая была устроена по принципу “камень, ножницы, бумага”. Играли трое: одна изображала лису, другие – охотника и ружье. Лиса могла обмануть охотника, но он был хозяином ружья, а ружье могло застрелить лису. Жест “лисичкин кулак” запечатлен, например, на гравюре Эйдзана (весьма редкой, но, увы, в не лучшем состоянии), имеющейся в коллекции Китаева.

III-7Е

Кикугава Эйдзан

Гейша, играющая в лисьи кулачки. Из серии “Три играющих женщины в модном стиле” (“Фурю сакэ-но товамурэ сан бидзин”). Ōбан. 1802. Театральная библиотека Университета Васэда.

Kikugawa Eizan

Geisha Playing Kitsuneken. From the series “Three Playful Women in a Modern Style”. Oban. 1802. Waseda University Theater Library.

В итоге в композиции наличествует многоуровневая игра, в коей саспенс замешан на эросе и риске, а главное, есть захватывающая перемена ролей: женщина изображает лису (и тем самым намекает на свою демоничность и сексуальность), а лиса (лис) выступает в роли охотника. Похоже, кто бы ни попался, удовольствие получат все. (Некоторые, возможно, перед смертью от истощения.)

Так или иначе, это вполне качественно скомпонованная и кропотливо напечатанная гравюра (с использованием гофража – слепого тиснения на копне сена). Но был ли автором рисунка Утамаро – вопрос открыт; наиболее вероятно, что нет. На оригинальный отпечаток, хоть один, нет нигде никаких указаний. Но должна была быть какая-то основа для этой картинки: если б ее просто нарисовали в конце XIX века, то весьма маловероятно, что подобрали бы к ней старое стихотворение Нагатоси, уже практически забытого. Можно предположить, что мастерам Акаси (места, где делали перепечатки редких суримоно) попалась картинка с такой композицией и стихами Нагатоси и они перегравировали ее, добавив имя Утамаро. Впрочем, маленький процент сомнения в пользу того, что оригиналом мог быть и впрямь исчезнувший Утамаро, у меня остается.

А отпечатков конца XIX века вращается в музейном и галерейном обиходе довольно много (до двух десятков), и стоят они весьма недорого (от полутора до четырех сотен долларов). В свое время они, похоже, очень хорошо раскупались, в силу чего мастера-копировщики делали с них копии, вырезая доски чуть попроще и печатая без гофража. Можно заключить наше описание сентенцией о том, что в первую очередь продается имя. Сколь ни хороша эта картинка сама по себе, без имени Утамаро она была бы не в пример менее известна.

8

Ханаōги из дома Ōгия

Между 1825 и 1835

Цветная ксилография, ōбан

Подпись: Кэйсэй Эйсэн га 渓斎英泉画

Издатель: Моритая Хандзō 森田屋半蔵

Каталог 2008, т. 1, № 612, инв. № А.29613

Воспроизведен отпечаток из: галерея Эбисудо, Токио

Кэйсай Эйсэн

Keisai Eisen

渓斎英泉

1790–1848

Ханао̄ги изображена здесь в типичной для Эйсэна позе – в профиль и как бы согнувшись. Ее фигура выглядит темным криволинейным силуэтом. Справа вверху – большой, в затейливой раме картуш, в нем надпись: “О̄гия-но ути Ханао̄ги”, т. е. Ханао̄ги из дома О̄гия. За картушем – цветы, ниже – сундук с изображением вееров. Цветы (хана) и вееры (о̄ги) образуют имя Ханао̄ги.

На тяжелом парчовом кимоно Ханао̄ги изображены тигр и дракон. Оба они являются священными животными из четверки главных зодиакальных символов китайской космогонической системы: дракон, тигр, феникс и черепаха. Крылья феникса можно разглядеть на оби (поясе), завязанном спереди по обычаю куртизанок (у добропорядочных женщин узел-бант был сзади). Мотив водопада и дракона намекает на миф, согласно которому простая рыба может стать драконом, если поднимется вверх по водопаду. Похоже, это говорит о баснословном восхождении по профессиональной лестнице самой Ханао̄ги.

III-8

Красавица Ханао̄ги была самой блистательной куртизанкой конца XVIII – первой четверти XIX века. Она отличалась не только красотой, но и страстностью, верностью (выходившей далеко за пределы, удобные в ее профессии), чувством долга и редкостной для женщин того времени образованностью. Сохранилось более сотни ее изображений в гравюрах и картинах: ее рисовали десятки художников, начиная с Утамаро, Эйсэна, Эйдзана и др. Впрочем, среди портретируемых были и ее предшественницы с этим именем; всего профессиональное имя (мё̄сэки 名跡) Ханао̄ги (Цветочный Веер) носили семь или девять главных красавиц Дома Вееров. Нашу, главную из главных, называют Ханао̄ги Третьей, хотя счет запутан[189].

Сведений о жизни Ханао̄ги осталось совсем немного.

Неизвестен год ее рождения. Вероятно, около 1775-го или чуть раньше, хотя впервые имя Ханао̄ги зафиксировано в каталоге (сайкэн) девушек квартала Ёсивара в 4 году эры Анъэй (1775). Но наверняка это была другая Ханао̄ги, ибо если бы ей было 16–20 лет в 1775-м, то в 1794-м, в год побега с возлюбленным, ей было бы 35–40, а в эти годы с любовниками уже не убегают. Да и не принято было служить до таких лет. О возрасте могут также дать косвенную информацию гравюры с изображением Ханао̄ги – косвенную, потому что по портретным чертам невозможно говорить о возрасте, да и, строго говоря, портретных черт как таковых немного. Много гравюр появляется в первой половине 1790-х. На нескольких ранних (1777, худ. Корюсай; 1783, худ. Киёнага; и 1784, худ. Китао Масанобу), вероятно, изображена ее предшественница.

С начала 1790-х имя Ханао̄ги фигурирует в каталогах сайкэн как имя обладательницы высшего разряда ёбидаси (呼び出し – “только по предварительной договоренности”) в доме О̄гия. Это было заведение высшего разряда в самом престижном первом секторе района Эдо-тё Ёсивары (за воротами сразу направо). Владельцем Дома Вееров (так переводится О̄гия) был известный литератор, автор рассказов в жанре сярэбон и поэт О̄гия Уэмон 扇屋宇右衛門. Рассказы сярэбон 洒落本 (“книги о модном”) повествовали исключительно об обитателях (в основном обитательницах) кварталов платной любви, так что для сбора литературного материала у Уэмона были прекрасные возможности. Как поэт он взял себе псевдоним Гомэйкан Бокка (может еще произноситься Бокуга) 五明館墨河, что можно перевести как “Заведение Пяти Знаний, Река Туши”. “Пять знаний” (гомэй) – это японский (через китайский) перевод древнеиндийского термина панчавидья: пять разрядов знаний – язык, логика, медицина, искусства и ремесла и духовность. Видимо, владелец борделя был неплохо образован и сочетал в себе все эти качества. Он учился поэтическим и прочим премудростям в школе Савады То̄ко̄ 沢田 東江 (1732–1796), неоконфуцианского ученого, каллиграфа и – в свободное от возвышенного время – автора рассказов о перипетиях любви все в том же жанре сярэбон. Бизнес, основной и литературный, шел у Бокки неплохо; у него водились деньги, и он помогал друзьям-литераторам, например известному автору Санто̄ Кёдэну (1761–1816), приятелю Хокусая, который, как и этот последний, часто нуждался.

Интересно и необычно то, что Ханао̄ги училась там же вместе со своим хозяином. Вероятно, они ценили друг друга как людей творческих, поскольку были способны впечатляться стихами друг друга.

В 1794 году Ханао̄ги влюбилась в клиента и сбежала с ним. Вскоре ее нашли и вернули в Дом Вееров. Она отказалась выходить на работу и чахла на глазах. Тогда Бокка сочинил для нее стихи:

Невзирая на всю заботусадовникао сливе цветущей –чтобы лепестки не облетали,яростный ветер все не стихает.

Как написано в старинной книге “Эдо кагай энкакуси”, Ханао̄ги разрыдалась и, тронутая добротой хозяина, немедленно ответила своим стихотворением:

Бутоны сливы,что плотно сомкнулись,чтоб не опастьпод безжалостным ветром,распустятся снова весною.

И она перестала грустить, вышла на работу и расцвела пуще прежнего. Трогательная история, если забыть о специфике ее работы. В то же время интересно вспомнить, что заклинание стихами было действенной мерой “переменить сердце” тонко чувствующего человека – подвигнуть вернуться ушедшего мужа, например. Об этом рассказывает еще повесть X века “Ямато моногатари”.

Поэтический ментор и учитель каллиграфии Ханао̄ги То̄ко̄ тоже был мастером фривольного жанра сярэбон и среди прочего написал в 1767 году книгу в пяти томах “Вся полнота о старой и новой Ёсиваре” (“Кокон Ёсивара дайдзэн” 古今吉原大全). Скорее всего, он обучал Ханао̄ги на дому. Сохранилось ее стихотворение в “Изборнике ста поэтов в стиле хайкай” (Кахай хякунин сэн 歌誹百人選). Составитель – некий знаток жизни и литературы, скрывшийся под псевдонимом Кайдзю̄-о 海壽翁, Морской Старец, задался амбициозной целью: составить репрезентативную антологию поэтов нового времени по образцу канонической “Хякунин иссю” – “Собрания ста стихотворений от ста поэтов” начала XIII века. Номером 78 Морской Старец взял танку Ханао̄ги.

5 Текст приведен в: Исикава Дзюн 石川淳. Кахай хякунин сэн 歌誹百人選 // Синтё 新潮 (Новая волна). 1977. № 3. С. 217. Рукописный оригинал, с которым работал Исикава: Кахай хякунин сэн 歌誹百人選 / Сост. Кайдзю̄. б.м., б.г. № 78. Страница книги в библиотеке Университета Васэда с pdf-отображением (см. пятую строчку справа): https://archive.wul.waseda.ac.jp/kosho/he02/he02_04384/he02_04384_p0089.jpg

Сходное стихотворение (вероятно, это вольный переклад того же) приводит ранний британский любитель Ёсивары Джозеф де Беккер:

Столь ярко отражается лунана волнуемой глади реки,что облик того,кто держит от лодки канат,я явственно вижу[190].

О ком это – о возлюбленном, который, несмотря на неудачный побег, все еще держит на канате ее сердце? Или о хозяине – сутенере и одновременно товарище-поэте?

Сохранились свидетельства (в книге “Беседы о каллиграфии известных школ нового времени” (Кинсэй мэйка сёгадан 近世名家書画談, вторая половина XVIII века)), что Ханао̄ги была настоящей конфуцианской дочерью и заботилась много лет о престарелой матушке. Это ее качество вкупе с литературными дарованиями столь впечатлили некоего ученого китайского книжника, который с дипломатической миссией приезжал в Нагасаки (что весьма далеко от Эдо) и слышал истории о необыкновенной куртизанке, что он, отбывая на родину, написал ей прочувствованное письмо. “Вы, первейшая куртизанка в высшем доме удовольствий, одарены Небом сотней многообразных талантов, особенно превосходных в женщине. Я, чужестранец из дальней земли, должен уплыть прочь без лицезрения вашей красы, но я буду тосковать о вас, будучи колеблем на корабле в бескрайнем море. …Я знавал много женщин, и красивых, и наделенных поэтическим вкусом, но я никогда не слыхал о куртизанке, сведущей в литературе и выдающейся дочерним послушанием”[191].

Сохранилось свидетельство о каллиграфическом мастерстве (а заодно и музыкальности) Ханао̄ги. Она написала иероглифы 鳴琴 (“переборы на кото”, мэйкин) и, оформив их в виде свитка, поднесла в храм Исияма-дэра, где его повесили в комнате Гэндзи – той самой, в которой, согласно преданию, жила Мурасаки-сикибу, когда писала в начале XI века “Повесть о принце Гэндзи”. В нескольких гравюрах Ханао̄ги изображали за каллиграфией, например в композиции Кацукавы Сюнсё, где она выписывает иероглиф 壽 (котобуки, долголетие), а бог долголетия Дзюродзин любуется ею.

О почти божественном статусе Ханао̄ги рассказывают (в несколько комической форме, как было принято) серии гравюр, в названиях которых фигурирует слово “роккасэн”. Традиционно это Шесть бессмертных гениев японской поэзии (六歌仙), чей список был установлен еще в IX веке. Но в игривой атмосфере бренного мира с ее культурой литературных отсылок могли написать роккасэн с другими иероглифами: 六花仙, означавшими “Шесть бессмертных цветков”, т. е. с изображениями первейших куртизанок (серия Хосоды Эйси, 1794–1795. Ханао̄ги изображена с кистью в руке). Или роккасэн могли написать как 六家選 – “[Красавицы] из шести домов на выбор” (Утамаро, 1795–1796. Ханао̄ги задумчиво пишет письмо). Кроме того, есть ее изображения за чтением.

О месте Ханао̄ги говорит и такой любопытный факт. В 1821–1823 годах Эйсэн выполнил серию с пародическим уподоблением красавиц Ёсивары 53 станциям дороги Токайдо. На портрете Ханао̄ги он поместил врезку со станцией Нихонбаси – это самая первая и главная станция в центре Эдо.

Все сказанное свидетельствует об огромной значимости образа Ханао̄ги в культуре ее времени и позволяет сопоставить ее с прославленной гетерой классической древности Эгути. О ней рассказывали (и представляли на сцене театра Но в одноименной пьесе), что она наставляла своих гостей в буддийских истинах и была милосердной бодхисатвой в облике куртизанки, служа поклонникам словом и телом. Изображали Эгути верхом на белом слоне, как бодхисатву Фугэн (санскр. Самантабхадра – бодхисатва правильного поведения и буддийской практики). И подобное изображение есть и у Ханао̄ги: так, в виде Фугэн ее нарисовал Тёкосай Эйсё 鳥高斎栄昌.

III-8А

Исода Корюсай

Сравнение красавиц. 1777. Кобан. Из книги “Парчовые картинки с сопоставлением красавиц высшего разряда из Восточной столицы” (“Адзума нисики таю-но курай”). Национальная парламентская библиотека, Токио. Ханаōги – в центре с книгой.

Isoda Koryusai

Comparison of Beauties. 1777. Koban. From the book “Azuma nishiki tayu no kurai”. National Diet Library, Tokyo. Hanaogi is in the center with a book.

III-8В

Тёбунсай Эйси

Ханаōги. Из серии “Шесть бессмертных цветков”. Ōбан. 1794–1796. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

Chobunsai Eishi

Hanaogi. From the series “Six Immortal Flowers”. Oban. 1794–1796. Metropolitan Museum, New York.

III-8С

Утагава Тоёкуни

Ханаōги в образе Комати. Из серии “Красавицы в образах из Семи пьес о Комати” (“Бидзин нана Комати”). Ōбан. 1780-е гг. Национальный музей, Токио.

Utagawa Toyokuni

Hanaogi as Ono no Komachi. From the series “The Beauties in the Images from the Seven Plays about Komach” (“Bijin nana Komachi»). Oban. 1780ss. National Museum, Tokyo.

Есть смутные упоминания о том, что умерла Ханао̄ги III в годы Кока (1844–1848), т. е. в возрасте около семидесяти.

III-8D

Тё̄кōсай Эйсё

Ханаōги в виде бодхисатвы Фугэн. Ōбан. 1780–1800. Библиотека Университета Васэда.

Chokosai Eisho

Hanaogi as Bodhisattva Fugen. Oban. 1780–1800. Waseda University Library.

Возвращаясь к листу из собрания Китаева, следует заметить, что это весьма редкая гравюра. Известны еще два оттиска: в Музее изящных искусств в Бостоне и в Музее прикладного искусства в Вене. Сравнивая эти листы, можно подтвердить эмпирическое предположение, что китаевский экземпляр был обрезан на несколько миллиметров с каждой стороны.

И еще небольшое замечание. Эта гравюра относится к безымянной и не описанной в качестве целого серии о красавицах из разных дорогих домов. В пользу этого говорят сходные композиции и, главное, специфический картуш, который не встречается больше нигде. Есть еще всего две композиции: с куртизанкой Ёсои из дома Мацубая и с Касику из Цуруя. Обе они находятся в Вене[192]. Серия эта не датирована. Без сомнения, гравюры были выполнены между 1825 и 1835 годами. Это следует из печати издателя Моритая Хандзо̄, которая использовалась только в это десятилетие. Венский музей дает дату около 1825 года. Я тоже склоняюсь к тому, что начальный период десятилетия более вероятен, нежели его конец.

III-8E

Кэйсай Эйсэн

Куртизанка Ёсои из дома Мацубая. Ōбан. 1825–1835. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

Keisai Eisen

The Courtesan Yosoi from Matsubaya House. Oban. 1825–1835. Metropolitan Museum, New York.

9

Куртизанка Ю̄гири

1827. Перегравировка 1890-х

Courtesan Yūgiri. 1827. 夕霧の遊女. Recut of 1890s

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография, тиснение, позолота, серебрение

Подпись: Матора (Синко)

Каталог 2008, № 1, инв. № А.27774

Воспроизведен отпечаток из: галерея Артелино

Ōиси Матора (Синко)

Ōishi Matora (Shinko)

大石真虎

1794–1833

Это суримоно продолжает тему знаменитых красавиц из дома О̄гия (см. Ханао̄ги). У правого поля есть длинная надпись: “Со старой картины куртизанки Ю̄гири из коллекции Тайдзиро скопировал Матора” (Тайдзиро сёдзо мося-ни ойтэ Ю̄гирино кога Матора 田字楼所蔵摸写於夕霧之古画真虎). Картина (не сохранившийся до наших дней свиток живописи XVII века) принадлежала жителю Осаки по имени Асака-но Кацуми 浅香勝躬 (его стихотворение на этом суримоно подписано слоговой азбукой: かつみ), который был известным в начале XIX века антикваром, поэтом, художником и издателем. К 150-летию со дня смерти Ю̄гири художнику Маторе заказали (по всей вероятности, владельцы дома О̄гия) это поминальное суримоно для распространения среди клиентов заведения и прочих ценителей.

Куртизанка Ю̄гири (1654–1678) принадлежала к высшему разряду жриц любви – таю̄. Она славилась красотой и высокой образованностью, недаром ее изображали с книгой. Знатный поклонник – говорят, что сам даймё провинции Сэндай, – в нее влюбился и однажды во время прогулки в лодке по реке Сумида не совладал с чувствами и зарезал. В доме О̄гия хранили память о несчастной Настасье Филипповне и в 150-летнюю годовщину ее гибели устроили поминальную службу. Об этом говорится во вступительном тексте, а печаль по погибшей рабе любви высказывается в двух стихотворениях – в кёка авторства Кацуми и в хайку за подписью Фубоку 扶木 – это, скорее всего, Кюбэй Хиросэ (広瀬久兵衛, 1790–1871), поэт-любитель, который в своей ипостаси хайдзина подписывался этим псевдонимом, означающим “священное дерево”. Стихи написаны летящей скорописью, несколько знаков точно идентифицировать не удалось. В пятистишии Кацуми говорится о том, что прошло 150 лет и вечерний туман (ю̄гири – так переводится имя куртизанки) все еще не совсем развеян ветром любви. Фубоку говорит, что Ю̄гири ушла и оставила завесу любовного тумана. У Фубоку фигурирует слово “юкасики”, и интересно, что в экземпляре из коллекции Китаева на обороте карандашом написано: “Когда человек уходит, про него говорят “юкасики”. Это выражение ныне употребляется для обозначения места за занавеской, где спрятано что-то хорошее”. Этот текст написан карандашом на обороте гравюры, возможно, рукой С. Н. Китаева. Можно предположить, что Китаев записывал за востоковедом С. Г. Елисеевым, который в 1916 году вместе с академиком С. Ф. Ольденбургом и художниками А. П. Остроумовой-Лебедевой и П. Я. Павлиновым просматривал в течение нескольких вечеров коллекцию.

III-9

Известно несколько вариаций перегравировок этой гравюры. Лондонские Музей Виктории и Альберта и Британский музей владеют, по всей видимости, оригиналами. Некоторые перегравировки отпечатаны весьма богато с применением слепого тиснения (карадзури) и припрессовки тканью (нуномэдзури) для создания выразительной фактуры фона. На кимоно Ю̄гири видны несколько больших иероглифов, например на левом плече 思 (омоу – “думать, любить”). Подол украшен узором паутины – аллюзия на сети страсти, которыми она опутывала влюбленных в нее, а выше узор переходит непосредственно в сетку. Рукава верхнего кимоно украшены узором каракуса – китайских трав, что является символом процветания. Ю̄гири отвернулась от книги и смотрит в сторону, возможно предчувствуя свою печальную судьбу. Острая шпилька в ее руке может напоминать о ее насильственном конце.

10

Девушка из Охары

Ок. 1799. Перегравировка 1890-х

Young Girl from Ohara. (Охарамэ дзу 小原女図) Ca. 1799. Surimono Recut of the 1890s

Цветная ксилография

Подпись: Хокусай га

Суримоно, сикисибан

Каталог 2008, т. 1, № 444, инв. № А.19237

Воспроизведен отпечаток из: Институт искусств Миннеаполиса

Кацусика Хокусай

Katsushika Hokusai

葛飾北斎

1760–1849

Поэт: Номити Кисандзи

Это довольно известное суримоно, точнее, перегравировка (копия для продажи иностранцам, сделанная в конце XIX века); ее воспроизводили пять-шесть раз в разных каталогах и альбомах, можно найти ее и на сайтах музеев в интернете. Однако ее сюжет и особенности заслуживают большего, нежели сухие и мало что говорящие каталожные описания типа “Полуфигура молодой женщины, идущей с вязанкой дров на голове. В верхней части есть стихотворный текст”.

Добавим: деревня Охара располагалась к северу от Киото, у подножья горы Хиэй. Что любопытно, ее называли раньше Охара (Малая Равнина 小原), а сейчас О̄хара (с долгим о – Большая Равнина 大原): деревня разрослась и ныне стала окраиной Киото.

Жительницы тех мест издавна носили в столицу хворост на продажу. Первые сведения об этом содержатся в стихотворении на китайском языке из антологии “Стихи без темы: собрание нашего времени” (Хонтё мудайси) эпохи Камакура (XIII–XIV века) и в текстах и изображениях эпохи Муромати (XIV–XVI века), например в свитке “Сравнение 71 занятия ремесленников” (Ситидзюити бан сёкунин ута-авасэ 七十一番職人歌合, 1500), где в сороковом свитке под номером 9 зафиксировано первое изображение “девы из Охары” с вязанкой на голове.

III-10

III-10А

Девушки из Охары

Деталь свитка “Сёкунин дзукуси ута-авасэ”, т. 40, № 9. 1500. Национальная парламентская библиотека, Токио.

Girls from Ohara

From the scroll “Shokunin zukushi uta-awase”, vol. 40, № 9. 1500. National Diet Library, Tokyo.

Наряд девы из Охары обычно состоял из платка-тэнугуи поверх прически симада (сверху еще подкладывали соломенный бублик), темного кимоно с узкими рукавами, поручей тэкко и поножей хабаки и соломенных сандалий.

Профессия эта просуществовала до конца XIX века, но в эпоху Эдо, где-то с XVIII века, образ крепеньких деревенских простушек стал весьма популярен в искусстве и претерпел радикальные изменения. По мере того как в эту эпоху раннего Нового времени горожане новой столицы Эдо апроприировали культурные и бытовые нормы старой столицы Киото, они наделяли заимствованные оттуда образы ореолом утонченности и элегантности. Торговка дровами вразнос превратилась в миловидный символ пасторальной невинности и весеннего эротизма. В девушек из Охары стали наряжаться гейши и легкомысленные красотки из веселых кварталов, которые начали принимать участие в пяти главных сезонных праздниках года (госэкку). Серии гравюр с изображением этих празднеств любили изображать в гравюрах времен Хокусая, и в сценки праздника первого месяца (муцуки 睦月) нередко помещали девушек из Охары. Помимо Хокусая их рисовали Сюнъэй, Эйсэн, Эйдзан, Хоккэй, Синсай и др. Иногда девушку изображали с быком, который не только вез хворосту воз, но и символизировал наступление года Быка.

В этот праздник, в 7-й день 1-го месяца, было принято запускать воздушных змеев. Такого змея Хокусай нарисовал сверху на вязанке дров. Впрочем, змей этот такой необычной формы, что современному зрителю, не сведущему в искусстве змеепускания эпохи Эдо, понять, что это воздушный змей, помогает разве что привязанная к нему веревка. Но что за странная фигура изображена на змее? Похожая фигура есть еще в круглом медальоне гравюры на сюжет праздников первого месяца у Куниёси, т. е. она является не выраженной словами темой композиции, а крупно этот персонаж изображен на листе “Первый месяц” (сэйё) в серии “Двенадцать месяцев на модный лад” (Фурю дзюни цуки-но ути) у Кунисады.

III-10В

Утагава Куниёси

Праздник первого месяца (Муцумаси цуки). Из серии “Пять сезонных праздников” (“Госэкку-но ути”). Ōбан. Ок. 1840. Фото с сайта Kuniyoshiproject.com. В круглой вставке воздушный змей и игрушечный лук – атрибуты Нового года для мальчиков. В руках у женщины ракетка хагоита для популярной в Новый год игры в волан.

Utagawa Kuniyoshi

Festival of the First Month (Mutsumashi tsuki). From the series “Five Seasonal Festivals” (“Gosekku no uchi”). Oban. Ca. 1840. Photo from the site Kuniyoshiproject.com.

Это “Эдо якко тако” – воздушный змей в виде эдосского якко. Якко – это широкий спектр слуг, скороходов-посыльных, охранников или вышибал того времени. Их рекрутировали и из низших самураев, и из деревенских крутых парней. Изображения якко были весьма популярны в городской культуре. Иногда змеев якко-тако называли хибусэ (“предотвращатель пожара” 火伏せ). Возможность пожаров была каждодневной реальностью в скученном Эдо: в его домишках с бумажными стенами на деревянных рамах проживало около миллиона жителей. А оседлавший ветер змей, как считалось, разрезал сильные воздушные потоки на малые струйки и тем самым снижал силу ветра, способность разносить огонь. Можно сказать, что Хокусай здесь визуализировал метафору: якко приклеился к девушке. Охарамэ и якко-тако – натуральная пара: она своей миловидностью намекает на весеннее раздувание чувств (первый месяц считался началом весны), и ее потенция вкупе с легко воспламеняющимся товаром (вязанка хвороста) обещают пожар, но эта возможность умеряется символическим изображением удалого молодца якко, пожарного.

III-10С

Утагава Кунисада

Первый месяц. Из серии “Двенадцать месяцев на модный лад”. Ōбан. Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Utagawa Kunisada

The First Month. From the series “Twelve Months in Modern Fashion”. Oban. Library of Congress, Washington.

III-10D

Кацусика Хокусай

Девушка из Охары. Оригинал. Институт искусств Миннеаполиса.

Katsushika Hokusai

Girl from Ohara. Original. Art Institute of Minneapolis.

Стихотворение в жанре кёка в верхней части листа транскрибируется и переводится так:

Скоропись читается с трудом, вместо “сина” (товар) может быть “сиба” (хворост, валежник).

Имя автора видно как раз хорошо: 野道記三二, оно читается как Номити Кисандзи. Проблема в том, что это имя встречается в надписях лишь на еще трех суримоно, а точнее, копиях старых суримоно, девяностых годов XIX века. Оригиналы при этом утеряны. Ни в каких базах данных Номити Кисандзи не значится, кроме как в одной авторитетной японской, где он упоминается без всяких комментариев как автор стихов с перегравировок двух несохранившихся гравюр. И все. В свое время, лет пятнадцать назад, я предположил даже, что это некий самодеятельный персонаж, приятель или родственник издателя новоделов конца XIX века – случаи замены имени художника (например, малоизвестного на Хокусая) или автора текстов бывали. Тем паче что мне удалось тогда найти оригинал изначального суримоно Хокусая – в Художественном институте Миннеаполиса, где при той же композиции формат был намного уже (19,3 × 10,7 см), подпись Хокусая – в другом месте, а стихотворение – совершенно иное и с иным именем.

Оно было прочитано музейными специалистами как Госокусай Дзёфу (Gosokusai Jо̄fu), но такого имени нет нигде вообще; вероятнее всего, оно транскрибировано неверно, а однозначно разобрать все знаки по фото (да и по оригиналу) не представляется возможным, если нет зацепок в контексте. А их нет.

III-10E

Кацусика Хокусай

Девушка из Охары. Оригинал. Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Katsushika Hokusai

Girl from Ohara. Original. Library of Congress, Washington.

Недавно выплыл еще один лист с этой композицией, безусловно старый (японские специалисты датировали его “ок. 1799”), того же размера, что и миннеапольский (чуть подрезан: 18,7 × 10,5 см), но с тем же стихотворением, что и на известной полудюжине копий, и с тем же именем – Номити Кисандзи. Он хранится в Библиотеке Конгресса. Текст и имя вырезаны с легкими отличиями, что позволяет считать его оригиналом всех позднейших копий. Это обстоятельство, само по себе немаловажное и которое приятно установить, тем не менее нимало не приближает к загадке личности Номити Кисандзи. И даже добавляет еще одну загадку: а что это был за другой персонаж, чье имя и стихотворение появились на идентичной по формату и композиции гравюре из Миннеаполиса? И когда она была сделана? Кстати, лист в отличной сохранности, и если он не был отмыт и подкрашен (раньше такое случалось – Фрэнк Ллойд Райт, например, любил сделать поярче гравюры из своей коллекции), то выглядит необычно свежо и, стало быть, может быть не оригиналом, как он у них числится, а неизвестной доселе копией.

Возвращаясь к Номити Кисандзи, следует заметить, что в конце XVIII и начале XIX века жил в Эдо литератор Хирасава Цунэтоми (1735–1813) с творческим псевдонимом Хосэйдо Кисандзи (朋誠堂喜三二). Правда, иероглиф “ки” 喜 у него отличается от нашего “ки” 記, но такое бывало. Усомниться в идентификации можно также, если вспомнить, что к моменту создания суримоно (ок. 1799) ему было уже немало лет, но почему это должно было помешать ему сочинять стишки о девушках с гибким станом? К тому же значение слова “кисандзи”: “беззаботный, легкий на подъем, развлекающийся” – предполагает, что чувства в нем рано не остыли. Однако среди псевдонимов этого Кисандзи, зафиксированных в литературных источниках, нет Номити, но он вполне мог его придумать ad hoc – для двух-трех суримоно. Кстати, все они, за исключением нашей девушки из Охары, изображают прогулку красавицы в компании немолодых персонажей (см. сс. 204–205). А “номити” 野道 можно поэтически перевести как “тропинки в полях”. В общем, при некотором воображении нетрудно нарисовать себе довольно убедительную версию, кем был этот Номити Кисандзи.

Да, а сейчас в деревне Охара с 23 апреля по 8 мая устраивают праздники Охарамэ мацури, где можно принять участие в шествии красавиц, взяв напрокат костюм и хворост всего за 2500 иен.

III-10F

Шествие девушек из Охары на фестивале в Киото.

A Procession of Ohara Girls at the Festival in Kyoto.

11

Эбису и Бэнтэн

Ebisu and Benten 恵比寿と弁天太夫

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография, тиснение, позолота

Подпись: Тоёхиро га

Перегравировка 1890-х

Каталог 2008, т. 1, № 238, инв. № А.19255

Воспроизведен отпечаток из: Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Утагава Тоёхиро

Utagawa Toyohiro

歌川 豊広

1773–1828

Поэт: Номити Кисандзи

野道喜三二

Это новогоднее благопожелательное суримоно (его единственный известный оригинал, напечатанный в 1810-е годы, хранится в Музее изящных искусств в Брюсселе). По чистому снегу под зонтиком идет молодая женщина, чуть сзади – средних лет мужчина с корзиной, в которой лежит большой морской окунь. Персонаж этот выглядит как торговец рыбой вразнос, который увязался за потенциальной покупательницей, но по этой рыбе, а также специфической шапочке его можно идентифицировать как божество торговли и покровителя рыбаков Эбису. В стихотворении он не поименован, но говорится, что пара идет в храм Эбису. Скорее всего, это святилище Томиока Хатиман-гу в Фукугаве, на востоке старого Эдо. Про красавицу текст сообщает, что она – Бэнтэн-даю – куртизанка высшего разряда по имени Бэнтэн. Сие следует понимать как фривольную шутку, ибо такое имя принадлежит спутнице бога Эбису по семерке богов счастья и удачи – богине Бэнтэн, покровительнице музыки и прочих искусств. Таким образом, композиция принадлежит к уже много раз упоминавшемуся жанру митатэ – пародическому изображению классических персонажей в современных костюмах и ситуациях. Здесь использована поэтика снижения образа: к имени богини прибавлено слово, определяющее жриц платной любви, а бог рыболовства предстает в виде торговца, который цепляется к прохожим. Слово “митатэ” “цепляется” в нашем контексте вполне уместно: в стихотворении есть выражение “хикицурэтэ”, которое примерно так и можно перевести; впрочем, “хики” – это еще и “тянуть, тащить”, так что в динамическое взаимодействие вовлечены оба.

III-11

Таким образом, это идиллическая, а вместе с тем и игривая сцена визита в храм в первые дни по наступлении Нового года. Снежок и мягок, и пухов. На поздравительный характер суримоно намекает рыба, которая называется “таи”, что омонимично последним слогам слова “эмэдэтаи” – “поздравляю”.

Оба персонажа держатся за ручку зонтика. Это свидетельствует о любовных отношениях между ними. Издавна существовало выражение “аиаигаса” 相合傘 – “общий зонтик”. Это слово, а также изображение двух фигур под одним зонтиком означали взаимную любовь. Слово “аиаи” 相合 означает “делать что-либо вместе”, а главное – “аи” омонимично слову “любовь” 愛. Популярные и по сей день граффити с изображением зонтика и написанными под ним двумя именами типологически означают примерно то же, что и изображение сердца в надписях вроде “Вася + Маша =”.

В левой части расположено стихотворение жанра кёка поэта Номити Кисандзи:

Собственно, картинка сделана по мотивам этого стихотворения. По образности оно довольно простенькое, но посыл двусмыслен – с одной стороны, боги, а с другой – любовники; с одной стороны, паломничество в храм, а с другой – любовная прогулка. А с третьей – еще проще: ничего такого, речь о том, чтобы просто рыбку съесть.

Что касается визуального парафраза Утагавы Тоёхиро, то он несложен. Тоёхиро был крепким художником второго ряда, учителем Хиросигэ. Перегружать композиции многочисленными деталями он не любил, но, как мы видели, и в этой на первый взгляд совсем незамысловатой картинке есть свой скрытый символизм и, разумеется, эротизм.

12

Три фигуры перед расписной ширмой

Three Figures by a Painted Screen

1804. Перегравировка 1890-х

Суримоно

Цветная ксилография, тиснение

Подпись: Гакё̄дзин Хокусай

Каталог 2008, т. 1, № 440, инв. № А.19241

Воспроизведен отпечаток из: Национальный музей, Токио

Кацусика Хокусай

(по мотивам)

Katsushika Hokusai

(after)

Поэт: Номити Кисандзи

Эта не самая чарующая взор композиция содержит несколько уровней смысла.

Прежде всего, персонажи похожи на трех из Семи богов счастья и удачи. Левый держит табачный кисет так, что он напоминает колотушку бога богатства Дайкоку. Затейливо замотанная голова также напоминает Дайкоку в специфической его шапочке. На голове правого персонажа вместо шапочки покоится веер с нарисованной на нем рыбой фугу – это нередкий атрибут бога Эбису, покровителя рыбаков и торговцев. Соответственно, между ними может быть богиня Бэнтэн из этой же семерки богов. Собственно, об этом и говорится в стихотворении, написанном в верхней части, где перечислены все эти имена. Поэтому в некоторых музеях, где хранятся экземпляры этой гравюры, ей дали название “Весенний день в храме Эбису” или “Весенняя прогулка в храм Эбису”. Это не то чтобы неверно, но довольно приблизительно.

III-12

Изображенные фигуры не столько являются богами, сколько изображают их, дурачась. Их физиономии, а главное – атрибуты имитируют иконографию Дайкоку и Эбису вместо того, чтобы ее точно воспроизводить. У женщины же вообще нет аксессуаров, принадлежащих Бэнтэн, – таковою она может быть названа лишь по ассоциативной смежности.

Далее, персонажи эти не гуляют на природе, а находятся в интерьере на фоне ширмы с изображением горы Фудзи. Иными словами, это визуальная мистификация, когда горожане развлекались, играя в живые картины при участии гейш. Судя по обилию шпилек в прическе, дама вполне может быть гейшей.

Но едва ли не самое интересное в этом суримоно – не графическая композиция, а стихотворение. Точнее, даже не само оно, довольно невыразительное, а то, что оно очень похоже на стихотворение с другого суримоно, описанного выше (художник Тоёхиро). Его автор – загадочный Номити Кисандзи, известный по трем-четырем суримоно, большей частью копиям конца XIX века.

Поэты шуточных игривых кёка нередко писали варианты стихотворений, различавшиеся двумя-тремя словами. Но заказывать на каждый вариант отдельное суримоно было довольно странно и нетипично. Да и дорого.

Еще более странным выглядит то, что одну картинку заказали среднему Тоёхиро, а другую – великому Хокусаю, уже тогда находившемуся в расцвете славы и мастерства. Зачем – неясно. Может быть, подпись Хокусая фальшивая. Весьма возможно, если учесть, что все известные экземпляры этого суримоно – перегравировки конца XIX века.

В продолжение странностей: прообраз этой картинки находится в Музее Университета штата Индиана[193]. Там она имеет несколько иную композицию, вытянутую по горизонтали. Понятно, что те, кто перерисовывал ее в конце XIX века для скупавших суримоно иностранцев, сделали формат, соответствующий почти квадратному сикиси, наиболее популярному для этого жанра. Кроме того, в старой картинке у правого персонажа в самом низу композиции нарисована большая рыба таи (морской окунь) – самая популярная иконографическая черта бога Эбису. При этом на веере у него есть только листья ириса, но ничего похожего на рыбу фугу, которую (в довольно худосочном виде) изобразили в перегравировке.

III-12А

Кацусика Хокусай

Три фигуры перед расписной ширмой. Национальный музей, Токио.

Katsushika Hokusai

Three Persons in front of the Screen. Surimono. Shikishiban. National Museum, Tokyo.

Но самое интересное – это текст. Точнее, не сам текст, дословно совпадающий с тем, что на фальшаке конца XIX века, а подпись. Автором стихотворения там значится Цуру-но Сатодзуми (鶴里住 – Живущий в Деревне Журавль). Чей это псевдоним, неясно; он нигде больше не фигурирует. Неясно и зачем в копиях конца XIX века понадобилось менять его имя на Кисандзи. Он мог бы быть некоей фигурой из окружения копировщиков, но недавно его имя обнаружилось на одном суримоно 1804 года, в альбоме, принадлежавшем в свое время Каванабэ Кёсаю и хранящемся в Британском музее. И хотя его идентификация с известным литератором Хосэйдо Кисандзи сомнительна (тот иначе подписывал свои стихи), похоже, что Номити Кисандзи все-таки существовал в начале XIX века. Будем надеяться, что при идущей в наши дни оцифровке фондов западных и японских музеев и увеличивающейся онлайн-доступности баз данных можно будет полнее выявить имена поэтов, заказывавших Хокусаю суримоно, и проследить, сколько таких имен (включая сомнительных “хокусаев”) было использовано предприимчивыми японскими дилерами, желавшими удовлетворить растущий спрос на старинные картинки.

13

Деревянная обувь (комагэта)

Wooden Footwear (Komageta) 駒下駄

Суримоно, сикисибан

Из серии суримоно “Цикл гравюр, посвященный лошадям”. 1822

From surimono series “Series of Woodcuts Dedicated to Horses” (馬盡 “Umazukushi”)

Цветная ксилография, серебрение, тиснение, позолота

Подпись: Фусэнкё Иицу хицу 不染居為一筆 (“Кисти Иицу из Некрасящей Мастерской”)

Каталог 2008, т. 1, № 414, инв. № А.19882

Воспроизведен отпечаток из: Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Кацусика Хокусай

Katsushika Hokusai

葛飾北斎

1760–1849

Поэты:

Кёгэцутэй Махарэ

Ёмо Утагаки Магао

Это суримоно входило в уже упоминавшуюся серию из 33 листов, заказанную Хокусаю к новому году Лошади (1822) по заказу поэтической группы “Ёмогава”. Эмблема клуба – раскрытый веер – изображена в нижней части листа (даже два веера). Все композиции этой серии так или иначе (иногда весьма неявно) были связаны с темами нового года и лошадей. Название серии написано в правом верхнем углу, в верхней части картуша, в виде тыквы-горлянки. Название каждого листа – в нижней части, под двумя полосками. Тыква-горлянка имеет прямое отношение к теме лошади, поскольку, повторим, намекает на даосского бессмертного Тё̄каро̄, который умел уменьшать своего коня и помещать его в тыкву, носимую на поясе.

III-13

Сначала о стихах. Собственно, суримоно начинаются с них, а не с картинки. Первое, которое подписано поэтическим псевдонимом Студия Безумной Луны, начертано справа. Оно читается и переводится так:

Кёгэцутэй Махарэ

狂月亭真晴新玉の春にあふミの和合楽ふんでとめたる馬の書そめ

Аратама – это макура котоба (т. е. поэтический троп – постоянный эпитет) к понятию “новый год”. Афуми – архаическое произношение провинции О̄ми. В стихотворении содержится аллюзия на обычай писать первые каллиграфические тексты (какидзомэ) в начале нового года (существовало выражение тэмпицу ваго̄раку – “радостная гармония небесных письмен”). Слово ваго̄раку встречается с середины XVII века, хоть и нечасто, в поэзии хайку.

Второе стихотворение принадлежит самому руководителю поэтического клуба, знаменитому в свое время и в своем месте поэту, чей навороченный псевдоним можно перевести так: “Истинный Лик Поэтических Плетенок На Все Четыре Стороны” (“поэтические плетенки или заборы” утагаки – древний обряд в ритуальных поэтически-оргиастических практиках).

若菜つむ 春に あふミの かねてはく 雪間の あし駄 踏とめてけり

Ёмо Утагаки Магао 四方歌垣真顔

Собирание свежих трав и злаков в начале нового года – древний обычай, нашедший отражение в поэзии танка; выражение “вакана цуму хару” встречается и в “Манъёсю”, и в “Кокинсю”. Следы – это могут быть первые отметины, т. е. как бы новогодняя каллиграфия.

Перейдем к картинке. Сначала о названии.

Кома 駒 – маленькая лошадка, комагэта 駒下駄 – модная обувь, сделанная из одного куска дерева. Можно сказать, “туфельки-лошадки”. В таких часто ходили гейши и куртизанки. Пара этих эпонимических сандалий изображена на переднем плане. Они связаны розовым декоративным узлом мидзухики, который прикрепляли к подаркам. За ними маска Окамэ (она же Амэ-но Удзумэ-но микото) – синтоистской богини радости и веселья, отличавшейся повышенной пухлостью, равно как и сексуальным аппетитом. Верхняя часть маски покрыта тканью – это тэнугуи, ручное полотенце, коим часто обвязывали голову. На ткани три полоски. Это часть фамильного герба (три вписанных один в другой квадрата) династии актеров кабуки Итикава, особенно ведущих мастеров этого рода по имени Дандзю̄ро̄. За маской – воздушный змей с нарисованной на нем поднявшейся на дыбы лошадью. За змеем – палка, которая использовалась как пест для дробления всяких зерен и растирания зелени в кашицу (сурикоги 擂粉木). Весьма выразительный фаллический символ с надетыми на него ради праздника синтоистскими соломенными обвязками-симэнава и бумажными полосками, этот пест, помимо своего прямого предназначения, служил еще и своего рода волшебной палочкой во время ритуальных игр в 15-й день 1-го месяца. Тогда было принято бегать за молодыми девицами с таким пестиком, стараясь легонько ударить по заду: считалось, что после этого она скоро понесет и родит мальчика. Такой пест (часто непомерных размеров) рядом с Окамэ Хокусай изображал неоднократно. Еще этой палкой мешали похлебку полной луны, которую варили из Семи весенних трав как раз 15-го числа 1-го месяца. Об этих молодых травах говорится в первом стихотворении.

Изображение коня, вставшего на дыбы, и жен- ской обуви вызывает в памяти легенду об одинокой женщине Канэко, отличавшейся необыкновенной силой и остановившей мчавшуюся лошадь, наступив ногой на вожжи. Эта история впервые была записана под № 381 в книге “Кокон тё̄монсю̄” (“Собрание того, что слышал от разных авторов, старых и новых”, сост. Татибана Нарисуэ, ок. 1254). В ней рассказывается о силачке Канэко из провинции Оми, которая была бродячей мастерицей представлять театральные сценки с куклами. (Правда, слово кугуцумэ (“кукловодка”) означает еще и “проститутка” – увы, театральное искусство не всегда кормило.) Так или иначе, некий благородный кавалер решил раз искупаться в озере Бива, что и сделал, привязав коня на берегу. А конь взбрыкнул и отвязался. Никто не мог поймать норовистого скакуна, пока случившаяся там Канэко не топнула ножкой, да так, что та ушла по щиколотку в землю и прижала таким образом веревку. Здесь вместо Канэко представлена Окамэ, вернее, ее маска, но их объединяет любовь к лицедейству, так что ассоциативная смежность вполне прямая. Точнее, связь здесь еще ближе.

III-13А

Силачка Канэко

“Манга Хокусая”. Вып. 9, листы 5l–56r.

The Strong Woman

From “Hokusai Manga”. Vol. 9, ff. 5l–56r.

Согласно программе, заложенной в стихотворениях (а от художника ожидалось, что он будет иллюстрировать данные ему тексты, для этого его и наняли), действие происходит в живописной местности Оми, чьи красоты давно вошли в канонический набор “Восемь видов провинции Оми” (О̄ми хаккэй). (Собственно, это был японский ответ китайским классическим “Восьми видам на реках Сяо и Сян” – Сёсё хаккэй, но сейчас это не столь важно.) Важно то, что именно в этой провинции жила силачка Канэко, которую иначе называли “силачка Оканэ”. (О и ко – это соответственно уважительный префикс и уменьшительный суффикс. В общем, Оканэ – это в композиции Хокусая Окамэ.)

III-13В

Кацусика Тайто II

Оканэ и воздушный змей. Ōбан. Художественные музеи Гарварда.

Katsushika Taito II

Okane and Kite. Oban. Harvard Art Museums, Cambridge.

Воздушный змей со вздыбленной лошадью и Оканэ не в виде маски Окамэ, а в полный рост фигурируют в гравюре ученика Хокусая Тайто Второго (1810–1853). Он изобразил высокую хрупкую гейшу, наступившую на веревку огромного змея с брыкающейся лошадью. В руках она держит некую аморфную белую массу: это белье; чтобы постирать его, она вышла на реку. Очевидно, что ученик творчески, хоть и упрощенно разрабатывал тему учителя.

В этом же духе решил свою композицию с Оканэ и Кунисада в серии “Актеры, представлявшие 108 героев «Речных заводей»” (1832). Там в роли Оканэ изображен знаменитый актер театра кабуки Иваи Кумэсабуро II (1798–1836), известный также под сценическим именем Яматоя и в качестве поэта хайку под именем Байга (что примерно можно передать как Сливовый Я). Кимоно Оканэ украшено иероглифами канэ 金 – “золото”, что намекает на ее имя. Сандалию гэта, которой Оканэ наступила на веревку воздушного змея, Кунисада потрудился нарисовать так, чтобы не было сомнений, что это комагэта – скакун из одного куска. Я думаю, что изобразить именно этот вид гэта, а главное – норовистую лошадь не в виде лошади как таковой, а в виде рисунка на воздушном змее Кунисада решил по мотивам суримоно Хокусая. А охапку белья для стирки Кунисада заменил рулоном салфеток, что явилось юмористическим переиначиванием (митатэ) с намеком на занятия изображенной красотки: рулоны салфеток носили с собой секс-работницы в качестве постпроцедурного гигиенического средства.

III-13С

Утагава Кунисада

Актер Иваи Кумэсабуро II в роли силачки Оканэ. Ōбан. 1832. Городская библиотека, Токио.

Utagawa Kunisada

Actor Iwai Kumesaburo II as Okane. Oban. 1832. Municipal Library, Tokyo.

Настало время сказать, что в более близкой нашей теме легенде Оканэ была не танцовщицей, а прачкой и, раз пойдя на речку, она остановила там бешеную лошадь описанным выше способом. А теперь выруливаем к платку с гербом Итикавы Дандзю̄ро̄. Именно он, т. е. Дандзю̄ро̄ VII, в 1813 году придумал танцевальный спектакль с многосмысленным названием “Восемь видов персонажей снова здесь” (Мата коко-ни сугата хаккэй 閏茲姿八景 – слова и музыку написали Сакурада Дзисукэ II и Кинэя Рокусабуро IV), в котором представил сцену с силачкой Оканэ из Оми, останавливающей на скаку коня. Сцена эта шла седьмым номером и называлась “Сарасимэ” (“Прачка”). Этот танец играют на сцене кабуки и в наши дни. До наших дней дошла еще и редкая гравюра Тоёкуни, где Дандзю̄ро̄ изображен в роли прачки Оканэ, прижавшей поводья лошади. К сожалению, воспроизвести ее не представилось возможным, но посмотреть можно на сайте, посвященном театру кабуки (https://www.kabuki21.com/omi_no_okane.php).

III-13D

Утагава Тоёкуни

Актер Итикава Дандзю̄рō VII в роли Сэкидзоро в спектакле “Восемь видов персонажей снова здесь”. Кобан. 1813. Театральный музей Университета Васэда.

Utagawa Toyokuni

Actor Ichikawa Danjuro VII as Sekizoro in the play “Eight Characters are Here Again”. Koban. 1813. Waseda University Theater Museum.

Стоит назвать и другую гравюру Тоёкуни с Оканэ, где она держит в левой руке бадейку с бельем, а правой ногой неколебимо стоит на поводьях лошади. На спине у лошади приторочены два ящика с надписями “1000 рё” (рё – золотая монета высокого достоинства) – есть прямой смысл не дать ей ускакать. Оканэ здесь представляет уже известный нам Иваи Кумэсабуро II.

И последнее. Под конец работы над этим суримоно я нашел неизвестную мне ранее гравюру Тоёкуни 1813 года из коллекции Джеймса Миченера (сейчас в Музее Гонолулу, еще один оттиск есть в Театральном музее Университета Васэда). На ней представлен Итикава Дандзю̄ро̄ VII в роли странствующего в снегопаде изгонятеля нечистой силы из того же танцевального спектакля (пятый эпизод “Сэкидзоро-но босэцу” 臘候の暮雪). Так вот, на дорожном плаще его изображена маска Окамэ и пест. Это значит, что, когда Хокусай получил заказ нарисовать иллюстрацию к двум стихотворениям, где упоминались лошади, гэта и Оми, он вспомнил не только спектакль кабуки с близкой историей, но и композицию Тоёкуни, откуда позаимствовал пару образов, соединив разные номера одного театрального представления и тем самым Окамэ с Оканэ. Не зная этого, я предположил, что где Окамэ, там и Оканэ, и был прав. Ну и, конечно, следует помнить, что Хокусай брал все, везде и у всех. И делал лучше.

14

Луна, хурма и кузнечик

1807. Перегравировка 1890-х

Moon, Persimmon and Grasshopper

柿にきりぎりす

1807. Recut of 1890s

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография, тиснение

Формат: сикиси

Подпись: Хокусай га (фальшивая), печать: Хокусай (фальшивая)

Каталог 2008, т. 1, № 445, инв. № А.30125

Воспроизведен отпечаток из: Библиотека Конгресса, Вашингтон

Хисикава Сōри

Hishikawa Sōri

菱川 宗理

Работал 1789–1818

Поэт: Тикудзин

Изображенные хурма и луна – традиционные осенние мотивы. Это суримоно является отпечатком 1890-х годов с ненайденного оригинала, подписанного “Со̄ри га”, имеющего печать “Канти” и стихи поэта Асакура. С него по разысканиям Роджера Киза[194] была сделана перегравировка (Киз называет это копией группы А), а с нее – копия группы В, в которой ради лучшей продаваемости имя Со̄ри – ученика Хокусая Хисикава Со̄ри – поменяли на Хокусая, поставив для пущей важности еще и красную печать (стилизованные иероглифы “Хокусай” в круге). О том, что это поздняя и недорогая подделка, говорит еще и тот факт, что в собрании Китаева было пять подобных оттисков, а будь это старая работа Хокусая, вряд ли бы они лежали стопками и были бы легкодоступны. Впрочем, сейчас и таких копий осталось не больше двух десятков.

III-14

Сами по себе композиция и исполнение, т. е. работа резчика и печатника, достойны самой высокой оценки. Контраст сухого шершавого ствола и гладкого налитого плода весьма эффектны. Прицепившийся к хурме кузнечик напоминает припавшего к бочке с вином бражника – это визуализация темы винопития в стихотворении. Кроме того, округлая желтая хурма на первом плане перекликается с бледным кругом луны за ней. Этот художественный прием – разместить на первом плане сравнительно мелкий предмет и сделать его заметным элементом композиции, а в отдалении поместить нечто действительно крупное, но сделать его не сразу заметным – был любим некоторыми художниками, например Хиросигэ или учителем Со̄ри Хокусаем (вспомним его “Большую волну” с маленькой горой Фудзи на заднем плане).

На суримоно начертаны стихи Тикудзина:

Пер. Е. Маевского

Кто этот поэт с гордым и бесхитростным псевдонимом Человек-Бамбук, неизвестно. Был в XVII веке один Тикудзин, поэт хайку, написавший биографию Басё, но это не он.

В Японию хурма попала из Китая очень рано – в VII веке. По-японски она называется каки 柿 и существует в двух видах: один, более приплюснутый и сладкий, называется фую̄ 富有 (букв. “богатство есть”), а другой, вытянутый и с заостренным концом – хатия 蜂屋 (букв. “пчелиное гнездо”). Такое название, вероятно, было дано из-за сильно вяжущего вкуса, который исчезал только в полностью созревших плодах. Кстати, горьковатый вяжущий вкус хурме придает обилие танинов. Именно это в традиционной Японии снискало славу хурме как действенному средству против похмелья: танин нейтрализует действие ацетальдегидов, ответственных за неприятные ощущения после неумеренного принятия алкоголя. Для японцев эта проблема была и есть особенно существенной, ибо ацетальдегид у них плохо расщепляется ввиду генетических особенностей, т. е. замедленного действия ацетальдегиддегидрогеназы. Должно быть, чтобы эмпирическим путем установить целительное действие хурмы при похмелье, пришлось много пить и экспериментировать с закуской.

Таким образом, кузнечик (киригирису 蟋蟀, можно перевести также “сверчок”, поскольку эти насекомые любили подолгу стрекотать), который пьет сок хурмы, возможно, перед этим изрядно выпил и лечится. То есть, разумеется, это олицетворение темы сакэ, которая есть в стихотворении.

Как мы заметили в самом начале, хурма – фрукт осенний. Более того, она считается символом осени. Связки сушеных плодов вешают на окна, а под Новый год используют в новогоднем убранстве дома. Считается, что они приносят счастье и долголетие.

15

Рыбы и осьминог

Перегравировка 1890-х

Суримоно, сикисибан

Setsuri. Worked in 1820s. Recut (copy A), 1890s

Bonito, sea bream and octopus

蛸、鯛、鰹 （複製）

Каталог 2008, т. 1, № 144, инв. № А.18890, А.30045

Воспроизведен отпечаток из: местонахождение неизвестно. Продано галереей Артелино

Сэцури

Setsuri

雪理

Работал в 1820-е

Поэты:

Васуйтэй Сугунэ

Яматоно Ватамори

Загадочная фигура: ничего не известно о жизни этого художника, включая его имя. Сэцури – это творческий псевдоним, означающий примерно “Правда Снега (или Снежный Принцип)”. Подписана этим именем всего одна гравюра, но и она не сохранилась. Сохранилась перегравировка с нее, сделанная в конце XIX века (копия А по классификации Киза), а также копии с этой перегравировки (копии В).

Сюжет гравюры довольно необычен – это не литературно-мифологические реминисценции и не натюрморты из предметов, имеющих особое значение для поэтических натур с тонким вкусом. Это реальный натюрморт с двумя рыбами и осьминогом. Впрочем, и здесь рыбы – не просто рыбы, а символические ингредиенты ритуальной новогодней трапезы: скумбрия (или полосатый тунец – кацуо 鰹, из него делали соленую сухую стружку), морской окунь (таи 鯛) и маринованный осьминог (тако 蛸).

III-15

Композиция построена просто и великолепно: три больших объекта не создают впечатления скученности; они расположены крест-накрест относительно друг друга и по разнонаправленным диагоналям относительно листа. Глубокий синий фон нанесен вручную, что необычно для техники гравюры, а глаза рыб были присыпаны сверка- ющей слюдой. Следует еще заметить, что изображение осьминога заимствовано из гравюры Хоккэя, напечатанной чуть раньше.

К Новому году написаны и стихи. По сути своей они представляют собой благопожелательные возглашения-молитвы, призывающие достаток в наступающем году. Не будем забывать, что прагматическим назначением суримоно было служить литературно-художественным замещением реального подарка в ситуации символических календарных даров внутри того или иного сообщества. Это суримоно было заказано художнику членами поэтического кружка Ханагаса, входившего в общество любителей кёка Тайко-гава.

Первое стихотворение написано малоизвестным поэтом по имени Васуйтэй Сугунэ:

Слово “хикидзомэ” означает ритуал закидывания и вытягивания невода первый раз в новом году (может проводиться утром 2 января и в игровой форме проводится и в наши дни). Кроме того, слово “ами” – это какэкотоба, т. е. слово с богатой омонимикой, которое в сочетании с предыдущим означает одно, а с последующим – другое. Здесь мы имеем “касуми-но ами” – “сети тумана”, а также “ами-но хикидзомэ” – “вытянутая сеть, полная рыбой”, ибо слово “ами”, записанное в этом суримоно азбукой, может писаться разными иероглифами. В значении “сеть” это 網, а если подставить другой, редкий, 鮩, то получится “рыба”.

Второе (левое и более почетное) стихотворение принадлежит руководителю этого кружка Яматоно Ватамори (1795–1849):

Здесь есть интересная игра словами. Первое слово “атарасики” написано слоговой азбукой, хотя обычно записывается иероглифом 新 и означает “новый, свежий”. Но также можно его записать редким и малоупотребительным иероглифом 鱻, который дополнительно к значениям “новый, свежий” имеет еще оттенки смысла “редкий, деликатес”. К тому же этот имеющий множество черт знак состоит из трех иероглифов со значением “рыба”. Таким образом, автор стихотворения блещет отличной образованностью, показывая, что он знает этот необычный иероглиф, а кроме того, он намекает (и его намек раскрывается только тем, кто может представить этот ненаписанный иероглиф) на чудесный улов рыбы.

16

Пикник у петляющего потока, митатэ (по мотивам)

Mitate of a Party at a Winding Stream 曲水の宴

Суримоно-бангуми

Цветная ксилография

Подпись: О-дзю Сайкаро Кунимару га (Сайкаро Кунимару выполнил по заказу)

Каталог 2008, т. 1, № 63, инв. № А.30370

Воспроизведен отпечаток из: библиотека Университета Васэда

Утагава Кунимару

Utagawa Kunimaru

歌川國丸

1794–1829

Этот лист относится к прикладному жанру суримоно-бангуми – отпечатанных по частному заказу театральных или концертных программ. Текст сообщает об исполнении популярных танцевальных номеров из репертуара театра кабуки: “Пляски санбансо̄ четырех сезонов”, “Парный танец львов” (“Аиои дзиси”), “Такасаго тандзэн” (это можно передать как “Танец старца в подбитом ватой кимоно из пьесы “Такасаго”, или, короче, “Такасаго в модном ватнике”[195]), “Канто̄ Короку ноти-но хинагата” (про несчастного любовника и музыканта Канто̄ Короку) и “Рангику макура Дзидо̄” (примерно: “Хризантемы и изголовье отрока Дзидо̄” – это вообще про даосов и однополую любовь).

Бангуми издавались на неразрезанных листах большого формата (примерно 39/42 на 50/54 см). Обычно их сгибали пополам по горизонтали, на одной половине писали текст (программу-приглашение), а на другой, под углом 180 градусов, помещали иллюстрацию. Для хранения и вручения бангуми еще и складывали в три раза, образуя шесть близких к квадрату страниц.

III-16

Оживить программку картинкой заказали молодому художнику школы Утагава по имени Кунимару. У него был еще десяток творческих имен для художественных и поэтических занятий, но успел он не так уж много, ибо умер в 35 лет.

В композиции Кунимару изображены красавицы-куртизанки в образах аристократок былых времен, состязающихся в популярной игре: успеть сочинить стихотворение и подхватить чашу с вином из потока. Сюжет восходит к игре, описанной в предисловии к сборнику стихов из Павильона Орхидей, который знаменитый китайский поэт и каллиграф Ван Сичжи начертал кисточкой с волосками из крысиных хвостов в 353 году. Это были стихи, сочиненные во время такой пирушки. Через несколько столетий подобное придворное развлечение дошло до Кореи и Японии.

В Японии это занятие получило название “Кёкусуй-но эн” (“Пирушка у петляющего потока”). Участники, придворные дамы и кавалеры аристократической эпохи Хэйан должны были сочинить танку и записать ее на узких полосках бумаги тандзаку в то время, как пущенная по воде лаковая чашка сакэ приближалась к ним. После этого чашку можно было выловить и выпить в знак поощрения. Если со стихотворением не получалось, можно было все равно выпить, в качестве штрафной. (Напоминаю, что чашечки были маленькие, а сакэ – слабым.)

Впоследствии такие собрания проводили в синтоистских храмах. В эпоху Эдо пирушки у извивистых речушек стали популярны среди горожан: с аристократами былых времен их объединяла любовь к поэзии и выпивке. К тому же обитатели бренно-текучего мира (укиё), очевидно, ощущали сродство с такими прихотливыми потоками.

В соответствии с эротизированными вкусами обитателей бренного мира художники нередко изображали всех участников в виде современных элегантных красавиц, намекая, не без легкой самоиронии (прием митатэ), что наши-то не хуже тех, старинных, будут.

Пикники у петляющего потока в эпоху Эдо вошли в программу празднования второго из пяти календарных праздников госэкку; он так и назывался: кёкусуй-но эн. Отмечали его в 3-й день 3-го месяца по лунному календарю. Поэтические пирушки были приурочены к цветению сливы. Полоски бумаги с написанными стихами было принято привязывать к веткам деревьев, посвящая богам, в первую очередь Сугавара-но Митидзанэ, покровителю поэзии (см. ниже триптих Сюммана). В наши дни, кстати, пышные реконструкции этого действа проходят в конце марта в храмах, посвященных ему, – Тэнмангу в Дадзайфу (г. Фукуока на Кюсю, где он был в ссылке) и в Киото.

III-16А

Кубо Сюмман

Пикник у петляющего потока, митатэ (по мотивам). Триптих. Ōбан. Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Kubo Shunman

Party at the Winding Stream. Triptych, oban. Library of Congress, Washington.

17

Натюрморт с экраном и свитками

Конец 1810-х

Still Life with Screen and Scrolls

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография

Подпись: Синсай

Каталог 2008, т. 1, № 122, инв. № А.19867

Воспроизведен отпечаток из: местонахождение неизвестно (продано на аукционе “Кристи”, 1992)

Рюрюкё Синсай

Ryuryukyo Shinsai

柳々居辰斎

Работал 1799–1823

Поэты:

Хакудзютэй Эдамори 白樹亭枝守

Дондонтэй Ватару 鈍々亭和樽

На суримоно стихи Хакудзютэя Эдамори и Дондонтэя Ватару. Первый едва известен по имени, второй был одним из ведущих поэтов кёка, впрочем, и его имя нынче почти забыто, а переводов или новых публикаций в Японии практически нет.

Композиция представляет собой предметы на столе ученого или поэта: на подносе лежат два свитка, справа от них – отросток коралла, декоративный камень и ветка цветущей сливы. Внизу – две печати. Ручкой одной служит мифический львинообразный зверь сиси, а другая имеет необычную форму в виде перевернутой подошвы сандалии гэта. На переднем плане расположен маленький настольный экран или одностворчатая ширма (цуйтатэ). Подобные экранчики служили разделителями пространства на большом столе и обычно украшались росписями. На этом схематически нарисованы листья орхидей – цветка, любимого учеными и поэтами начиная с далекой китайской древности.

III-17

В правом верхнем углу проставлена печать поэтического общества “Тайкогава” (“Барабан”), которым руководил Дондонтэй. В его стихотворении (левое) содержится аллюзия на одну из печатей – ту, которая похожа на гэта.

III-17А

Рюрюкё Синсай

Натюрморт с экраном и свитками. Сикисибан. Перегравировка 1890-х гг. Собрание Честер-Битти, Дублин.

Ryuryukyo Shinsai

Screen and Scrolls. Surimono. Shikishiban. Recut 1890ss. Chester-Beatty Collection, Dublin.

Это весьма редкое суримоно; оно было зафиксировано лишь в одной частной коллекции – Пола Уолтера, которая была продана на аукционе “Кристи” в октябре 1992 года. Там экземпляр этой гравюры был вклеен под номером 49 в альбом суримоно, скомпонованный каким-то японским любителем около 1821 года. Не были известны также его перегравировки конца XIX века. Роджер Киз опубликовал эту композицию в своей основополагающей работе – каталоге собрания Честера Битти, Дублин[196], в качестве оригинала, – и, после того как я показал ему фото этой гравюры и привел аргументы в пользу ее подлинности, признал, что дублинский экземпляр представляет собой позднее воспроизведение. Он отличается отсутствием эмблемы общества в правом верхнем углу и наличием только одного стихотворения (поэта чье имя может быть прочитано как Табино Цурубито 度迺鶴人, более известного как Цуруноя Осамару 鶴廼屋乎佐丸). Роджер Киз прочел это имя, как Цурумбо, что вряд ли правильно. В письме мне Киз подтвердил атрибуцию гравюры из коллекции Китаева как оригинала. На фото – отпечаток из одного частного собрания. А стихотворение (в коем ни мне, ни двум японским учителям каллиграфии не удалось разобрать два знака) читается и переводится примерно так:

Танка эта полна изящных многосмысленностей. Глагол акэру означает “раскрывать”, “светлеть”, “начинаться (о Новом годе)”. Этару – это и “становиться” и “просветляться” в буддийском смысле. А сиромисо – “белый суп” – снижает, как и полагается в непочтительном к возвышенному жанре кёка, пафос и оттеняет классическую белизну цветов сливы.

18

Натюрморт с мишенью

Still Life with a Target

Суримоно, сикисибан

Цветная ксилография, позолота, серебрение

Подпись: Синсай

Каталог 2008, т. 1, № 119, инв. № А.19878

Воспроизведен отпечаток из: журнал Impressions. 2011. Vol. 32. P. 58

Рюрюкё Синсай

Ryuryukyo Shinsai

柳々居辰斎

Работал 1799–1823

Поэты:

Канкодо Осамару 諌鼓堂尾佐丸, он же Ки-но Осамару (ок. 1751 – ок. 1839)

Кикумару

菊丸

Дондонтэй Ватару

鈍々亭和樽

Этот лист был заказан обществом поэтов кёка “Тайко-гава” и имеет три стихотворения, одно из которых – слева, отмеченное кружком как самое лучшее, – принадлежит лидеру группы, известному поэту Дондонтэю. Он нередко заказывал Синсаю дизайн суримоно для своего клуба. На стр.72 (в главе “Редкие или качественные гравюры”) подробно описано, как мне удалось доказать, что гравюра из коллекции Китаева представляет собой уникальную композицию в неизвестной дотоле серии; не станем повторять историю этой находки и атрибуции.

Изображены принадлежности для стрельбы в интерьере: малая мишень, на коей можно различить дракона, шныряющего в облаках; малый лук и комплект стрелок в стойке. Подобные сцены изредка встречаются в гравюре, например у Харунобу или Хиросигэ.

Вероятно, эта композиция была заказана к сезонному празднику – Новому году или к третьему из госэкку – Дню мальчиков.

III-18

19

Актер Оноэ Эйдзабурō I с жабой

1809

Actor Onoe Eizaburō I with a Toad 蝦蟇

Цветная ксилография. Ōбан

Подпись: Тоёкуни га

Каталог 2008, т. 1, № 215, инв. № А.30414

Воспроизведен отпечаток из: Театральный музей Университета Васэда

Утагава Тоёкуни I

Toyokuni

歌川豊国

1769–1825

Актер Оноэ Эйдзабуро̄ изображен в роли чародея Токубэя-индийца (Тэндзику Токубэй) в пьесе Цуруя Намбоку IV “Окуни годзэн кэсё̄-но сугатами” (Туалетное зеркало фрейлины Окуни), впервые поставленной в июне 1809-го в театре Морита в Эдо. Именно по этому поводу Тоёкуни и была заказана серия гравюр на тему спектакля с изображением главного актера Оноэ Эйдзабуро̄ I (1784–1849) в разных ролях и прочих актеров (около десятка листов хранится в библиотеке Университета Васэда). Изображен момент, когда чародей Токубэй получает магическую силу от огнедышащей жабы. Влияет он на жабу посредством колдовских пассов и комбинаций пальцев. Жабы менее распространены в Японии, нежели лягушки, но в легендах наделены большими сверхъестественными силами – например, от опасного дыхания жабы возникают миражи. Тоёкуни эффектно показал языки пламени, струящиеся из пасти жабы. Существует даже выражение “жабьи чары” (гама ё̄дзюцу 蝦蟇妖術 – букв. “темное искусство жабы”). Кроме того, из жабы делают снадобье, помогающее от всех болезней. Для этого жабу сажают в коробку, все внутренние стенки которой зеркальны. Жаба видит себя в окружении многих других жаб и начинает нервно потеть. Этот маслянистый пот собирают и варят в горшке, помешивая палочкой ивы, ровно 3721 день, после чего лекарство (“жабий жир”) готово. Еще жабе приписывают необыкновенные способности к исчезновению и спасению из самых опасных ситуаций – возможно, поэтому словом ё̄дзюцу называют также искусство ниндзя проникать незамеченными в расположение врага. Художники (Куниёси, Кунисада и др.) любили изображать Токубэя ездящим верхом на жабе. Да, может возникнуть вопрос: а как на службе у Токубэя появилась жаба? Оказывается, злокозненный чародей брал огромные округлые камни, которые использовал в хозяйстве для гнета маринованных овощей в кадушках, и превращал их в живых жаб. Напоминает даоса Косёхэя (см. наш № 2), который превращал камни в коз.

III-19

Его история была заимствована (и несколько механически включена в историю фрейлины Окуни) автором из собственной более ранней и чрезвычайно популярной пьесы “Тэндзику Токубэй икоку банаси” (“История Токубэя в Индии и прочих невиданных странах”, 1804) о полулегендарном мореплавателе и купце Токубэе (ок. 1612 – ок. 1692), прозванном Тэндзику (Индия), поскольку он совершил туда и в Индокитай несколько плаваний начиная с пятнадцатилетнего возраста. Плавал он и самостоятельно, и на голландских судах, а в преклонном возрасте написал о своих похождениях книгу “Тэндзику токай моногатари” (“Сказание о странствии в Индию по морю”).

Автор пьесы весьма вольно обошелся с материалом книги Токубэя (который, в свою очередь, весьма вольно рассказывал о собственных приключениях). По сюжету пьесы злой колдун Тэн-дзику Токубэй, набравшийся за границей вредоносных идей, собирался убить правителя-сёгуна и захватить власть, но планы его были раскрыты, и злодею пришлось совершить самоубийство.

Оноэ Эйдзабуро̄ I был известен своей выдающейся игрой (особенно ему удавались отрицательные персонажи и привидения), а также дурным характером. Его имя написано белыми призрачными знаками в правой верхней части листа. Чтобы достичь этого эффекта, иероглифы надписи вырезали на доске в глубоком рельефе, а не в высоком, как обычно в японской ксилографии.

20

Пирушка иностранцев из пяти стран в Ганкирō

Merrymaking of Foreigners from Five Countries at the Gankiro Gok’koku o Gankirō-ни ойтэ sakamori no zu 「五ヶ国於岩亀楼酒盛の図」

1860. Триптих

Цветная ксилография. 3 склеенных листа ōбан

Подпись: Иккэйсай Ёсиику га 一恵斎芳機

Печать резчика: Хоритакэ (Ёкогава Такэдзиро)

Издательство: 馬喰四木屋板 Бакуроён Кия хан (владелец Кия Сōдзирō)

Каталог 2008, т. 2, № 70, инв. № А.29808, 29809, 29810

Воспроизведен отпечаток из: Библиотека Конгресса, Вашингтон

Отиаи Ёсиику

Ochiai Yoshiiku

落合芳幾

1833–1904

Фамилия: Отиаи Ёсиику

Имя: Икудзирō

Творческие имена: Тё̄карō, Иккэйсай, Кэйами, Кэйсай, Сайракусай.

График укиё-э, иллюстратор. Родился в Эдо, сын владельца чайного дома в Ёсиваре. Учился у Утагавы Куниёси. После реставрации Мэйдзи стал иллюстратором в газетах. В 1874-м работал в газете “Токио нитинити симбун”, в 1875-м – карикатуристом в “Токио эйри симбун”. Главные сюжеты его произведений – изображение актеров, красавиц и сцены с привидениями. Иллюстрировал многочисленные книги.

III-20

“Ганкиро̄” – самое большое увеселительное заведение в квартале Веселых домов Миёдзаки в Йокогаме. Первый иероглиф в названии – это первый иероглиф фамилии хозяина, а второй и третий означают “черепаха” и “слива”: их изображения можно видеть на веерах, нарисованных на раздвижных панелях в правой части триптиха. Оно было открыто в 1859 году (откликаясь на просьбу голландского посла, заботившегося об одиноких моряках) неким Ивацукия Сакити специально для иностранцев, а потому было меблировано стульями (а также кроватями). Впрочем, там было отделение и для японских клиентов, с особым входом.

Поскольку это было одно из немногих мест, куда могли пойти иностранцы, его как светский клуб посещали и дамы. Современник (Ричард Генри Дана-младший) писал, что “Ганкиро̄” был похож на храм, такой огромный и нарядный, с просторными залами для приемов и для танцев, с театром и т. п. Лучшие художники Эдо украшали его[197].

“Пять стран” – это традиционный набор стран, с которыми Япония заключила договоры о сношениях и торговле в 1858 году. На самом деле не следует думать, что все эти иностранцы весело гуляли за одним столом в этой роскошной Комнате вееров (Оги-но ма).

Русский изображен внизу центральной части, в одну четверть, со спины. На его голове какой-то пиратский синий платок; похоже, он с увлечением смотрит на пляски китайца перед ним. У китайца передняя часть головы выбрита, а сзади заплетена длинная коса, по маньчжурской моде. Он поименован как “нанкинец” (из портового и некогда столичного города Нанкина). Китаец не входит в число “Пяти стран” – он посредник (компрадор) в отношениях европейцев и японцев и пляшет для тех и других.

Справа от русского сидит, подбоченясь, рыжий англичанин (“Игирису” – English) с кубком в руке. (Вероятно, японцы думали, как и Максим Максимыч, что “все англичане – отъявленные пьяницы”.) Крайний справа – голландец в широкополой шляпе. Интересно, что в картуше слева от его головы написано иероглифами “рыжеволосый” (так – “рыжеволосыми варварами” – издавна в Японии называли иностранцев), но здесь к иероглифам подписано слоговой азбукой “Оранда” (“Голландия”), да и волосы у него, в отличие от англичанина, совсем не рыжие. За голландцем стоит русская женщина, похожая на индейского вождя из-за обилия зеленых перьев на голове. Рядом с ней написано “Оросия дзёнин” – “женщина из великой России”. Ее платье запахнуто на правую сторону, как у всех японцев, мужчин и женщин. Через стол от нее, за китайцем – американец (“Амэрика”), который то ли пустился с китайцем в перепляс, то ли просто сидит, закинув ногу на ногу. (Вид сидящих на стульях иностранцев был для японцев вполне диковинным.) Последний из иностранцев за столом – веселый француз (“Фурансу”) слева, который, вывернув шею и по-лошадиному осклабившись, смотрит на гейшу. Две дамы (американка в чепчике слева и англичанка в пышных юбках) стоят на галерее на втором плане.

Компанию развлекают две куртизанки-ойран, одна из них протягивает американцу трубку. У другой художник не забыл нарисовать красное исподнее в приоткрывшихся полах кимоно и босую ножку, что должно было передать эротический подтекст сцены. Два мальчика (возможно, дети владельца “Ганкиро̄”) смотрят во все глаза на чужестранцев.

Несмотря на занимательность сюжета и живость поз, в целом триптих выглядит перегруженным деталями и перенасыщенным цветом, что часто случалось у поздних печатников, пользовавшихся яркими западными красками, и художников, стремившихся рассказать обо всем сразу в несколько шумно-фельетонном духе, в отличие от внешне простых и изысканных картинок предшествующих поколений вроде Харунобу или Утамаро.

21

Модная картинка сая-э: ойран

Ок. 1845

Elegant Saya-e Picture: Oiran. Cа. 1845 風流さや絵

Цветная ксилография. Ōбан

Подпись: Итимосай Ёситора га

Издатель: Энсюя Матабэй

Печати цензоров: Ёсимура Гэнтаро, Кинугаса Фусадзиро

Каталог 2008, т. 2, № 99, инв. № А.2596

Воспроизведен отпечаток из: галерея Ричарда Крумля, Лондон

Утагава Ёситора

Utagawa Yoshitora

歌川 芳虎

Работал 1850–1880

Сая-э (букв. “картинки для ножен” или также может переводиться как “иные картинки”) – анаморфные изображения с искаженными пропорциями, которые видятся правильно лишь под определенным углом (в сильном сокращении) или при разглядывании их через специальное кривое зеркало. Таким выпуклым зеркалом могли служить отполированные ножны самурайского меча (в этом случае – при раскрытии через специальное зеркало – картинки называют катоптрическими). Данная красавица (это куртизанка ойран) чрезмерно растянута вширь. Чтобы увидеть ее в правильном виде, нужно было повернуть картинку головой красавицы к себе и приставить ножны (или любой небольшой зеркальный цилиндр) под ее сандалию. Сопроводительный текст в верхней части говорит именно об этом и кое о чем ином: “Приложите ножны от меча к низу картинки, и ойран приобретет нормальный вид в отражении. Если под рукой нету ножен, сгодится любой удлиненный лакированный предмет. Это чудище живет в квартале Ёсивара. Она знает, как развлекать мужчин и делать их счастливыми, но вам следует быть с нею осторожным”.

III-21

Анаморфные изображения попали в Японию через голландцев, но еще раньше они были известны в Китае от сведущих в геометрии и оптике иезуитов-миссионеров; например, такие изображения описывал для китайской аудитории брат Клаудио Филиппо Гримальди (1638–1712), и это также могло быть одним из источников[198]. Заметим кстати, что это классический случай набоковских неток из “Приглашения на казнь”: “нет на нет давало да”.

22

Встреча с хвастуном, или Хвастливый брюхоногий моллюск наших дней

Ок. 1864–1867

Encounter with a Braggart, or The Triton’s trumpet of Our Days

世界之穂羅會 (Сэкай-но хорагаи)

Диптих. Издатель неизвестен

Цветная ксилография. Два листа ō-ōбан

Каталог 2008, т. 2, № 198, инв. № А.29568, А.29569

Воспроизведен отпечаток из: Библиотека Конгресса, Вашингтон

Неизвестный художник

Unknown artist

Вторая пол. XIX в.

III-22

Эта композиция является политической сатирой, популярной в последние годы режима Токугава, и полна иносказательных намеков, отражающих противоборство различных сил, приведшее вскоре к падению сёгуната и реставрации императорской власти.

В виде огромной раковины представлен, c наибольшей вероятностью, последний сёгун Токугава Ёсинобу (1837–1913); впрочем, в то время он еще не был сёгуном. Слово “раковина” (каи 貝) обыгрывается в названии: примерно так же звучит слово “встреча”, “собрание” (каи 會). Кроме того, три иероглифа в названии читаются “хорагаи” и означают (в другом написании – 法螺貝) особый вид моллюска – харония по-русски (лат. Charonia tritonis). Иероглиф хо (третий с конца) в современных словарях не встречается. Он состоит из частей “колос” и “черт”. В паре японских сайтов, где упоминается этот редкий диптих, его заменили на однозвучный иероглиф 穂, означающий “росток, побег”. Таким образом, тот необычный иероглиф означал “чертов отросток”; это может быть прозрачный намек на молодого сёгуна Токугаву Иэмоти (1847–1867).

Вокруг расположены Шесть бессмертных поэтов классической Японии, а с ними еще поэт Ононо Тофу и слева два монаха-ямабуси. Они явно потешаются над моллюском. Узоры на кимоно Бессмертных соответствуют клановым мотивам и выдают, например, в Бунъя Ясухидэ – клан Тёсю, в Отомо Куронуси (внизу) – клан Сацума. Именно эти кланы сыграли решающую роль в инциденте у Запретных ворот императорского дворца в Киото 20 августа 1864 года. В его ходе воины клана Тёсю и примкнувшие к ним ронины попытались захватить императора Комэя и заставить его провозгласить антисёгунскую политику (в частности, восставшие выступали против открытия страны для иностранцев). Мятеж был подавлен, но большая часть города сгорела. Одним из командующих силами сёгуната был 27-летний Ёсинобу, который через два с половиной года станет (правда, всего на десять месяцев) последним сёгуном.

Ворота, у которых разгорелся главный бой, назывались Хамагури, что означает “раковина, моллюск”. Это дало основание антисёгунскому автору карикатуры изобразить сёгуна в виде огромной раковины. Кроме того, слово “хора” означает хвастун. В верхней части правого листа в пузыре неразборчиво написана его (изображенного в виде свиньи с раковиной на спине) похвальба, где он выкрикивает: “Я сделаю все от меня зависящее, я отправлюсь, я выступлю, я избавлюсь от них”. (Перевод примерный.)

Слева внизу изображены два монаха из секты горных странников ямабуси. Их легко узнать по специфическим шапочкам. Рядом с одним написано “рэйго адзари”, что можно понять как “наставник священных слов”. Рядом с другим – “кобукаминэ” (“глухие леса на гребнях гор”). Ямабуси использовали в своих ритуалах подобную раковину хорагаи, в которую трубили как в рог. Вероятно, эта ассоциация спровоцировала хитроумного анонима поместить их в эту композицию. Еще не может не вызвать восхищения то, что, реагируя на современные политические события, авторы этой композиции прибегают к аллюзиям на классических поэтов, живших на девять-десять веков ранее. Воистину не зря этих поэтов называли Бессмертными (роккасэн).

Полностью реконструировать все тайные смыслы и аллюзии не представляется возможным. Этот диптих появился на выставке в Музее графического искусства Матида в 1995 году с весьма кратким и приблизительным описанием (каталог № 118).

Из-за словесной игры лист может называться “Хвастливый брюхоногий моллюск наших дней”. Интересно, что, будучи, по сути дела, подпольной листовкой с отсутствующими именами художника и издателя, эта композиция сделана в весьма большом формате: примерно 38 × 51 см.

23

Персонажи с картинок нашего бренного мира в манере Оцу в пьяной отключке

1868. Figures from Ōtsu-e Paintings of the Floating World in a Drunken Stupor 「浮世絵大津之連中 酔眠の図」 (Ukiyo-e Ōtsu no renchū suimin no zu)

Гравюра ōбан, диптих

Подпись: Одзю Сэйсэй (応需惺々 “по заказу нарисовал Сэйсэй”)

Каталог 2008, т. 2, № 220, инв. № А.2615, 2616

Воспроизведен отпечаток из: Библиотека Конгресса, Вашингтон

Каванабэ Кёсай

Kawanabe Kyosai

河鍋暁斎

1831–1889

III-23

Эту композицию, равно как и многие другие сатирические листы на злободневные политические темы той переходной поры, можно разгадывать как картины Босха – и никогда не разгадать до конца. К тому же следует учитывать, что сиюминутные намеки на фигур во власти не только облекались в форму персонажей из классического китайско-японского наследия, но и проистекали (тушью на бумагу) из буйно-холерического воображения Кёсая и его склонности жить и творить в состоянии алкогольного опьянения и легкого возбуждения. Недаром его называли демоном живописи.

“Картинки из Оцу” в названии – это жанровое определение популярных лубочных гравюр, выполнявшихся в традиции народного примитива жителями деревни Оцу близ Киото. Там был постоянный набор персонажей, некоторых из них изобразил Кёсай. Профессиональные художники нередко обращались к этим персонажам.

Группа спящих, давших название композиции, находится справа внизу. На лежащем на боку колоколе лежит молодой здоровый парень – это Бэнкэй (1155–1184), монах, воин, забияка и шалун, обладавший непомерной силой и однажды унесший из храма Миидэра огромный колокол – просто так. На его кимоно узоры из бабочек. Вряд ли будет большой натяжкой углядеть здесь аллюзию на притчу Чжуанцзы о бабочке и сне. Кстати, о китайской классике: слова “пьяный сон” (酔眠) впервые появились в китайской старой поэзии и, вероятно, были известны Кёсаю. И наверняка он знал хайку Бусона:

Грузный колокол.А на самом его краюдремлет бабочка.

Пер. В. Марковой

Здесь дремлет грузный задира и пьяница, но так еще смешнее. На колоколе можно разглядеть надпись: 日本無父之名童, что возможно перевести как “японский знаменитый мальчик, не знавший отца”. В легендах о происхождении Бэнкэя рассказывается, что отцом его был храмовый бог, куда мать пришла помолиться; отсюда и безотцовщина. Синий предмет рядом с колоколом по форме напоминает огромный молот оцути, бывший одним из семи предметов вооружения Бэнкэя. Но здесь он немного смахивает на оплетенную бочку, а вместо рукоятки у него какой-то колышек, напоминающий затычку. Может, это бочка и есть?

Левее сидя спит воин. Вероятно, это пародия на сёгуна, проспавшего власть. Перед ним спит на земле в расхристанных одеждах (повязка фундоси, однако, на месте) рогатый демон; перед ним барабанчик с колотушкой. Это популярный в иконографии картинок из Оцу черт-молитвенник (о̄ни-нэмбуцу) – исправившийся демон, который стал последователем Будды. Здесь он напился и забыл про молитвы. Возможно, это пародия на буддийское священство, которое в те революционные годы подвергалось большому поношению, а вскоре лишилось статуса и многих владений.

К вопросу о буддизме: если перейти на левую часть диптиха, то сразу обращает на себя внимание фигура в позе лотоса в плаще, открывающем грудь и плечо, – т. е. это иконография Будды. Но в левой руке он держит длинное копье. Стало быть, это яримоти якко (малый-копьеносец) – самурай низкого ранга, который выступал в процессиях князей в качестве глашатая и расчищателя пути, высоко держа копье с копной лошадиных волос (кэяри), служившее своего рода геральдическим жезлом. Но здесь у него вместо лошадиной гривы некое волосатое существо с нахальным красным языком и обильной ботвой вместо волос. Кто бы это мог быть? А на устах его печать, точнее, большой висячий замок. Правой рукой он чешет макушку. Будда ли это, которого лишили слова и положения? Бывший глашатай поверженной власти? Всего понемножку, наверное.

Еще левее изображено растерянное население в виде слепого с палкой и глухого (которому женщина прочищает ухо). Возможно, современниками угадывались конкретные персонажи.

Обезьянка в кафтанчике на переднем плане – это, скорее всего, обезьяний царь Сунь Укун (яп. Сонгоку), плут и чародей, главный герой одного из главных китайских эпических повествований “Путешествие на Запад”, написанного и анонимно опубликованного У Чэнъэнем в XVI веке. Сунь Укун помог танскому монаху Сюаньцзану добраться до Индии и привезти оттуда множество книг буддийского канона. Не раз его хитрость и искусство магии выручали экспедицию. В частности, он умел обращать волоски, которые выдирал из своей шкуры, в солдат или стрелы. Похоже, такие стрелки он как раз и пускает в мертвецки пьяного черта. Какую из политических сторон пародирует обезьянка? А может, никакую, просто трикстер.

За спиной Сунь Укуна огромная тыква-горлянка. Во-первых, это вместительная бутыль для вина, а во-вторых, иконографическая деталь популярного в те годы сюжета “Прижимание сома тыквой-горлянкой” (хётан намадзу). Сюжет этот был известен со времен Средневековья (вспомним одну из первых дзэнских картин-коанов “Как поймать сома тыквой-горлянкой”), но вторую жизнь он получил как раз в последние годы режима сёгуната, когда виновником землетрясений и социальных потрясений считали гигантского сома, колебавшего океанское дно. После 1855 года появилось много картинок с силачами, прижимавшими к земле огромную рыбину горлянкой. Здесь сома не видно: может, в чудодейственной силе тыквы уже разуверились и она тут валяется пустая и бесполезная, а может, она тут ждет своего часа, как бронепоезд, который стоит на запасном пути.

Теперь о сне. Это коллективное видение Бэнкэя и самурая, судя по черным потокам, истекающим у них из голов, заливающих всю верхнюю часть диптиха и служащих фоном для огромной головы носатого демона тэнгу. Бородой и выпученными глазами тэнгу похож на европейца, вероятно, это и есть пьяный кошмар традиционалистов. А простой народ радуется и резвится по-детски на длинном носу тэнгу-Гулливера. Выражение лица у чудища добродушное, а борода напоминает бороду Авраама Линкольна (написавшего в свое время письмо японскому “тайкуну”).

В итоге не все иносказания Кёсая и его заказчиков исчерпывающе деконструированы здесь, да вряд ли это и возможно. А разглядывать картинку, не зная доподлинно, что там нарисовано, это не слишком мешает – примерно как и картины Босха.

Подобных картинок печаталось довольно много во время войны Босин (январь 1868 – июнь 1869) между сторонниками власти императора и приверженцами правления сёгунов дома Токугава. Далее мы рассмотрим еще несколько.

24

Ворон на сухой ветке

1870-е

Crow on a dry bough

Подпись: Сэйсэй Кёсай га 惺々狂斎画

Черно-белая гравюра, ōбан

Каталог 2008, т. 2, № 210, инв. № А.30405

Воспроизведен отпечаток из: Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Каванабэ Кёсай

Kawanabe Kyosai

河鍋暁斎

1831–1889

Кёсай обожал ворон и воронов. Больше, чем их, он любил только выпить. А выпив, садился рисовать ворон. В собрании Китаева есть три разные гравюры с воронами[199]. Китаевский аналог показываемому отпечатку из Музея Метрополитен, пожалуй, самый интересный лист. В нем Кёсай с помощью искусных резчика и печатника воспроизводит технику монохромной живописи тушью суйбокуга, считавшуюся благородным искусством для возвышенных знатоков, в отличие от многокрасочных и подчас вульгарно-пестрых гравюр для массового потребителя.

Полное отсутствие фона напоминает старинную лаконичную эстетику саби и, как говорили, пока термины ваби-саби не вошли в обиход, киэкарэта 冷え枯た – “сухое и замерзшее” (так основоположник чайной церемонии Мурата Сюко определял эмоционально-эстетическую тональность своего чайного действа, а чуть ранее так говорил в трактате “Сасамэгото” о поэзии рэнга поэт Синкэй). Вместе с тем отсутствие фона передает атмосферу зимнего дня – с покрывшим все белым снегом, на котором резко выделяется черная птица. Сухой сук выполнен бледной, т. е. сильно разбавленной тушью. Отсутствие черного тонкого контура, как в большинстве ксилографических композиций, создает живописный эффект – будто это не печать с доски, а написанная кистью картина. Разные оттенки серого в пределах одной печатной доски – результат искусства печатника.

III-24

Вероятно, Кёсай любил воронов за суровую демоничность облика. Его самого, как уже упоминалось, называли демоном живописи. Но и в целом вороны были весьма популярной птицей в японском искусстве и литературе. Например, воронов много рисовал и описывал в стихах великий харизматик средневековой Японии Иккю Содзюн. Кёсай в своей неконвенциональности похож на него. Рассмотрим эскизно их место в культуре.

Вороны (карасу 烏, лат. Corvus) – птицы с весьма насыщенной мифологической и общекультурной биографией. В Японии постоянно живут два вида – вороны черные (Corvus coronae) и большеголовые (Corvus macrorhynchos) и на сезон прилетают еще несколько разновидностей.

В японской поэзии и мифологии воро́на (или во́рон) занимает немалое место, уступая лишь соловью (угуису) и кукушке (хототогису). В нескольких легендах ворон играет роль путеводителя императора или принца. “Нихонги” сообщает, что огромный ворон Ятагарасу, посланный небесными богами, помогал Дзимму-тэнно, первому императору, потомку солнечной богини Аматэрасу, перевалить через горы Кумано в его походе против варваров. Принцу Хатико (начало VII века), заблудившемуся при паломничестве на гору Хагуро, помог выбраться огромный трехногий ворон с красными перьями. В Древнем Китае красные трехногие вороны символизировали нечаянную радость, считались вестниками счастья (об этом, например, повествует хроника “Люйши чуньцю”), но прежде всего ворон считался солярной птицей, о чем рассказано в “Шань хай цзин” и “Хуай нань цзы”.

Существовало особое святилище Карасу-мори (храм Воронов) на горе Такамияма, а на амулетах другого известного храма в Кумано Хонгу (в деревне Исаса префектуры Вакаяма) изображение пятнадцати священных воронов составляло магическую мантру из пяти санскритских букв.

В японской литературе одно из первых лирических описаний воронов содержится в “Записках у изголовья” Сэй-Сёнагон. Вороны изображались вокруг будды Амиды в его Западном раю на картинах хэйанской поры; такая картина сохранилась (впрочем, довольно плохо) над входом в храм Бё̄до̄ин, что в Удзи, неподалеку от Киото. Часто в китайской и японской литературе с воронами связывается упадок, запустение былого великолепия, одиночество и заброшенность. Едва ли не самое знаменитое хайку Басё посвящено ворону:

На голой веткеворон сидит одиноко.Осенний вечер.

Пер. В. Марковой

Замечу, что в японском оригинале есть великолепная аллитерация на “кр”, впрочем, в японском языке вороны каркают “ка-ка”. По-русски аллитерацию можно попытаться переложить на свист осеннего ветра:

А что касается живописи этого мотива, то иконография восходит еще к средневековому Китаю. Со времен династии Сун существовал сюжет “Замерзшая ворона на старом дереве” (кит. куму ханья 古木寒鴉), Кёсай его подхватил и интерпретировал.

25

Чудо со знаменитыми картинами Укиё Матабэя

1853

Miracle of Celebrated Paintings by Floating-world Matabei. 1853

浮世又平名画奇特 Ukiyo Matabei meiga no kidoku

Диптих. Цветная ксилография. Формат ōбан. Подпись: Итиюсай Куниёси га. Резчик: печать Хоритакэ (Ёкогава Такэдзиро). Печати цензора: Фуку (Фукусима Гиёмон); Мурамацу (Мурамацу Гэнроку); Бык, 6 (1853, 6-й месяц). Издатель: Кохэй 越平 (Косимурая Хэйсукэ). Каталог 2008, т. 1, № 317, инв. № А.29556, А.29557. Воспроизведен отпечаток из: Театральный музей Университета Васэда

Утагава Куниёси

Utagawa Kunoyoshi

歌川国芳

1798–1861

III-25

Композиции Куниёси часто перегружены, и эта не исключение. Но в данном случае есть некоторое оправдание: ему надо вместить толпу (точнее, десять) разнородных персонажей, которые ожили под чудодейственной кистью его собрата по профессии, художника, известного по прозвищу Укиё Матабэй. Впрочем, такого художника не существовало в истории живописи. Он принадлежит истории драматургии, ибо таковой персонаж играл центральную роль в пьесе Тикамацу Мондзаэмона (1653–1725) “Кэйсэй хангонко” (傾城反魂香), что можно передать как “Сокрушительница Городов, Чей Дух Вызывается Куреньями”.

Тикамацу, крупнейший японский драматург XVII века, приписал Матабэю начало создания картинок Оцу – ярких лубков, массово производившихся в городке Оцу, лежавшем на тракте меж двух столиц и включенном в экономику путешествий. Собственно, он использовал легенду о том, что реальный художник Иваса Матабэй (1578–1650) явился основоположником стиля оцу-э – “картинки из Оцу”. Картинки из Оцу охотно покупали все проезжие и прохожие; этот локальный бизнес существовал более двухсот лет, вплоть до прокладки железной дороги, когда поезда стали мчать потенциальных покупателей мимо. А покупали их за то, что, сообразно массовым вкусам, это было красиво и весело. Кроме того, изображения богов, демонов и героев могли защитить в случае надобности владельца или по крайней мере внушить ему благие помыслы. Именно в этом качестве они и сошли с бумаги и пришли на выручку Матабэю, когда тот, по преданию, попал в переплет. Художник потрясен, ибо на больших листах, которые он только что закончил, остались лишь смутные силуэты – сами фигуры восстали с плоскости и обрели плоть.

Как обычно, в основе композиции Куниёси лежит многослойный культурный палимпсест. Главным источником идеи об оживающих картинах (и мы опустим здесь древнекитайские прообразы, чтобы не уйти слишком далеко) здесь служит пьеса, игравшаяся в театре кабуки, “Кэйсэй хангонко”. К толкованию этого витиеватого названия мы обратимся позже, а сейчас следует сказать, что основная идея этой пьесы проста и величественна: великий талант в искусстве всегда пробьет себе дорогу, даже сквозь камень. Ее герой – бедный художник и к тому же заика Укиё Матабэй (он же в пьесе – Оцу-но Матахэй). Его не принимают всерьез (и не принимают в престижную школу Тоса, а это слава и деньги) и даже не разрешают отправиться спасать принцессу от разбойников, потому что он заика. Его удел – продавать дешевые картинки-лубки для бедноты городка Оцу. Тогда Матахэй решает совершить харакири, но перед смертью верная жена советует ему нарисовать свой портрет на камне, который установят ему на могиле (кто ж еще заику станет рисовать!). Молчун-заика, который во всем слушается болтушку-жену, рисует на камне – и силой его проникновенной кисти рисунок проступает с другой стороны камня. Наблюдавший за этим в щелку суровый учитель Тоса Сёгэн потрясен. Он вспоминает, что такие чудеса дотоле случались только в давние времена в Китае с художниками Ван Сичжи и Чжао Мэнфу; нарекает Матахэя именем Тоса Мицуоки (реальный знаменитый Мицуоки жил на поколение позже), велит выдать ему новые штаны, именную кисть и разрешает идти спасать принцессу. Матахэй довольно долго танцует танец проникновенной кисти и победно уходит за кулисы. Занавес.

Во все это Тикамацу включил с десяток исторических персонажей и множество аллюзий. Мелькают имена Огури Сотана (XV век, ранний художник школы Кано) и Кано Мотонобу (XVI век, ведущий художник Кано). Оживший тигр, сошедший с картины последнего, дает завязку действию – окрестные крестьяне напуганы, что у них за околицей бродит тигр (хотя никаких тигров там никогда не водилось). Здесь Тикамацу использует мотив нарисованного “как живого” и потому сбегающего с картины животного, популярного на протяжении веков в китайском и японском искусстве. Сюриноскэ, лучший ученик школы Тоса, храбро перечеркивает ожившее изображение, и тигр исчезает. (Вспоминается выражение Мао Цзэдуна: “Империализм – это бумажный тигр”.) При этом реальный Сёгэн, мастер школы Тоса, учитель Сюриносукэ, не хотевший принимать к себе Матахэя, жил на два-три поколения раньше Мотонобу, а реальный Иваса Матабэй, с коего отчасти списан Укиё Матахэй, – на сто с лишним лет позже Мотонобу.

Получается, что если для сравнения перенести на русскую почву перипетии этой пьесы, то в драме были бы задействованы, скажем, Карл Брюллов и Александр Иванов (Сотан и Мотонобу), а ректор Бруни (Сёгэн) с трудом разбирался бы со своими непослушными учениками вроде Крамского или Репина. Впрочем, было бы еще нагляднее, если бы эти русские художники жили с разбросом в два-три столетия.

Теперь о Сокрушительнице Городов, Чей Дух Вызывается Куреньями. Исторический Кано Мотонобу был не только талантливым художником, но и деловым человеком. Он удачно женился на дочери главы школы Тоса, нейтрализовав в некоторой степени соперничество последней. В пьесе он только собирается это сделать, но невеста, увы, умирает. Однако она является жениху в виде дымного духа. Здесь Тикамацу обратился к сюжету о наложнице ханьского императора У-ди (I век до н. э.), дух которой некий обученный магии даос вызывал к тоскующему императору особыми куреньями. Об этом писал популярный в Японии танский поэт Бо Цзюйи (IX век) в поэме “Стих о супруге Ли” (“Ли фужэнь ши”). И Тикамацу, равно как и его аудитория, и, разумеется, Куниёси в начале XIX века, все эти тексты и перипетии из тысячелетней давности китайской литературной классики и японской истории искусства знали.

Следует заметить, что, поскольку сюжет с художником Матабэем и его ожившими картинками пришел к Куниёси через театр кабуки, своих персонажей он срисовал с популярных тогда актеров. Вообще-то он не очень любил изображать актеров; воины и всякие исторические сюжеты были ему ближе. Но за несколько лет до создания этого диптиха дряхлеющий режим сёгуната среди множества ограничительных законов, которые его чиновники лихорадочно сочиняли, стремясь удержать перерастающую правительство страну, приказал не публиковать больше портреты актеров и куртизанок. Это было в ходе так называемых Реформ Тэмпо первой половины 1840-х годов. В результате издатели и художники восприняли это как вызов, и портреты звезд сексуальных и драматических искусств стали появляться в виде исторических или мифологических персонажей или даже рыб или кошек. Куниёси был известен своим фрондерством и воспользовался случаем засунуть в, казалось бы, театрально-мифологическую композицию портреты популярных актеров[200]. За это и подобные прегрешения он был подвергнут административному аресту. Но пора уже перейти к героям картинок Матабэя, явившихся ему в ночном кошмаре.

Итак, в основе идеи Куниёси лежала легенда о проникновенной силе кисти Матабэя. Придать сходство с актерами, попавшими под запрет властей, персонажам картинок из Оцу было вполне естественно.

Сам Матабэй изображен похожим на известного актера Итикаву Кодандзи Четвертого. Я, правда, не обнаружил такой его роли в списке на авторитетном сайте kabuki21.com, но верю своим коллегам из Университета Рицумэйкан. Художник сидит на голубом фоне, а большая часть композиции имеет желтый фон. Это область его видений, вроде пузыря в комиксах.

Десятка основных персонажей картинок оцу-э (оцу-э дзю̄сю) начинается справа. Из черной арки (это грозовое облако) свешивается краснокожий персонаж с мощным обнаженным торсом. На голове его маленькие рожки, а в руках якорь на канате. Это синтоистский бог грома Райдзин, он же Каминари. Одно из его основных занятий – устраивать гром и молнию, летая по небу и колотя в барабан. Его-то он и уронил и пытается теперь подцепить с помощью якоря. Смысл этой фигуры в том, что и мастер своего дела может иной раз допустить оплошность. Физиономия Райдзина напоминает актера “грубого стиля” (арагото) Асао Окуяму Четвертого.

Под Громовиком приплясывает на одной ноге миловидный юноша с соколом на левой руке (актер Накамару Кантаро). Это такадзё – сокольничий. Морализирующий смысл здесь толком не ясен; возможно, следует задуматься над тем, что он топает в одних носках, а когтистую птицу держит голой рукой без специальной перчатки, т. е. ведет себя мужественно, несмотря на видимое неудобство.

За сокольничим расположилась пара персонажей, хорошо знакомых по Семи богам счастья и удачи. Это Дзюро̄дзин, бог долголетия и мудрости, с огромной от большого ума головой и лицом актера Араси Кангоро, и Дайкоку, бог богатства, с чертами Бандо Садзюро. Приятное обычно божество здесь трудно узнать: полуголый вид и свирепое выражение лица не соответствуют его обычной иконографии. Но спасает специфическая шапочка и выглядывающая из-за его спины колотушка, выколачивающая деньги. Подставив лестницу, он бреет макушку Дзюро̄дзина. Помимо комического эффекта от этой карикатурной сценки здесь подразумевалась такая мораль:

Назидательный смысл проистекает от игры слов: итадаки – это и макушка, и вершина горы. То есть карабканье за богатством сокращает жизнь: надо осознать, что на вершине успеха можно почувствовать себя голо и сиро, а посему часть времени посвящать уходу за мудрыми старцами.

В правой части левого листа Дева-глициния (фудзи-мусумэ). Этот персонаж вошел в десятку героев оцу-э с годов Гэнроку (1688–1704), тогда в кабуки были популярны танцевальные номера актеров в черных кимоно с узором из гроздей глицинии, как в точности воспроизвел Куниёси. До этого были известны ритуальные танцы с веткой дерева сикими (ядовитая разновидность аниса), которые было принято класть на могилы (ядовитый сок и испарения этих листьев отвращали диких зверей от разрывания могил). Визуально они довольно похожи, но у глицинии были более жизнерадостные коннотации, возможно, поэтому и произошла замена. Считается, что в этой роли здесь изображен актер Накамура Аидзо.

Левее шагает слепец дзато. Так называли не всяких незрячих, а только слепых музыкантов, играющих на сямисэне (гриф его выглядывает из-за спины), массажистов и – поскольку правительство пыталось создать им возможность зарабатывания на жизнь – выколачивателей долгов. К дзато было полууважительное отношение: с одной стороны, полезные массажисты и приятные музыканты, а с другой – настырные и продажные сборщики долгов. В картинках оцу-э их часто изображали отбивающимися от уличной собаки, которая хватала слепца за полу. Здесь собаки нет, но размотавшаяся и свисающая до земли лента фундоси (набедренной повязки) явно приглашает собаку поиграть с ней. Бегущая поза вполне позволяет считать, что слепец удирает от пса.

Следующий – это едва ли не самый популярный в картинках оцу-э черт в черном монашеском облачении, скандирующий молитвы (они нэнбуцу). С одной стороны, это исправившийся злой демон, который проникся проповедью Будды и стал проповедовать вслед за ним и собирать пожертвования на богоугодные дела. В левой руке у него лист бумаги, на котором написано “Кандзинтё” – “Список пожертвований”. В воздетой правой – молоточек, которым он ударяет в гонг, висящий на груди, когда произносит краткую молитвенную формулу “Наму Амида буцу”. А с другой стороны, для народного сознания это комический персонаж – негодный монах, черт в рясе, у которого, если приглядеться, торчат маленькие рожки. Актер – Араси Отохати.

Над монашествующим чертом изображена обезьяна с тыквой-горлянкой и рыбой сомом. Последнего весьма непросто различить в нагромождении деталей. Видны глаз и ус. История этого сюжета, как уже упоминалось, восходит к средневековому коану “Как поймать сома тыквой-горлянкой” (хётан намадзу). На эту тему существует одна из первых и главных картин дзэнской живописи тушью (худ. Дзёсэцу, начало XV в.). В картинках оцу-э средневековый монах заменен на обезьяну – здоровое народное переосмысление довольно бессмысленного занятия. Про разного рода ловкачей говорили, что они могут даже скользкого сома прижать тыквой. Актер – Накаяма Бунгоро.

Слева от черта шагает, как на параде, свирепый воин с копьем. Он и впрямь так шагал, ибо это яримоти якко – самурай низкого ранга, выступавший глашатаем впереди процессии князей-даймё. На конце его копья прикреплен пук конских волос (он приходится как раз на кирасу персонажа сзади, но Куниёси настолько погряз в деталях, что сразу и не разберешь). Этот якко (букв. “парень”) лишен юмористического подтекста. Его изображения покупались в качестве талисмана в дорогу – для “дотю̄ андзэн” (безопасности в пути). Актер – Итикава Хирогоро.

Над копьеносцем молодец, который держит на плечах огромный колокол. Это монах-воин Бэнкэй, который, дабы показать удальство, однажды ночью украл колокол храма Миидэра (но потом затащил его обратно в гору). За спиной его видны некоторые из семи видов оружия, которые он всегда носил с собой. Актер – Накаяма Итидзо.

В целом в этом диптихе можно видеть и насмешку над властями в слабо закамуфлированных порт-ретах актеров, и прославление самих актеров, и почтение к популярным верованиям и народным картинкам, но, главное, пиетет к коллеге по цеху, художнику с кистью, подобной волшебной палочке, Оцу-но Матабэю.

26

Баталии пердунов

1868

Farting Contest. 1868

鳥羽絵巻物之内屁合戦 (Toba emakimono no uchi he gassen, “Сцены из свитка в стиле Тоба: соревнование по пердежу”)

Цветная ксилография. Диптих ōбан

Каталог 2008, т. 2, № 861, инв. № А.25570-71

Воспроизведен отпечаток из: галерея Харасёбо, Токио

Неизвестный художник

Unknown artist

Вторая пол. XIX в.

III-26

В наши политкорректные времена эта картинка и даже ее название могут причинить душевные страдания людям с тонкой эстетической конституцией, однако сцены, подобные этой, пользовались популярностью на всем протяжении истории японской культуры. Впрочем, для того чтобы начать страдать и возмущаться, нужно хорошо вглядеться, ибо разобраться в хитросплетениях тел и предметов непросто. Вот в каталоге ГМИИ эту картинку дали вверх ногами – возможно, так показалось эффектнее или более прилично.

Опишем, что происходит на этой картинке. В середине ее мощная диагональ, исходящая из какого-то пестрого предмета в нижнем правом углу и расширяющаяся кверху, подобно лучу света или струе. Да, это все-таки струя, с пузырями и завихрениями, и в ней кувыркаются несколько голых тел. Еще множество голых – полностью или лишь с обнаженными задами – фигур расположены выше и ниже, справа и слева. Большинство из них изображены в позах с поднятыми задницами, из коих вырываются некие струи. Какие струи, делается понятным, если прочесть, что написано на трех веерах. “Хэ”! (иероглиф 屁 или то же самое, но для малообразованных, знаком слоговой азбуки へ) – “пук, кишечный газ, флатуленция, пердеть”. Именно струи этой субстанции веера разгоняют (если заряд выпущен противником) или направляют на врага (если испустили свои). Все стараются как могут; всем весело.

Эта гравюра не есть фантазия разгулявшихся пубертатов. В Японии истоки такового сюжета уходят на несколько веков вглубь, как, собственно, об этом и говорит длинное название в картуше справа вверху: “Сцены из свитка в стиле Тоба: соревнование по пердежу”. Тоба – это Тоба Содзё, знаменитый художник конца XII века, свиток веселых карикатур которого “Проделки людей и зверей” пользовался огромной популярностью и к которому восходит первый извод сюжета о конкурсе по испусканию газов в искусстве. Кстати, содзё – это чин высокого иерарха в буддийской церкви, вроде настоятеля монастыря. Возможно, истоки сюжета связаны с монашеской диетой, основанной на бобах. Да и не только монашеской. Похоже, метеоризм был знамением времени, и ему были подвержены даже самые утонченные дамы. Но поскольку шумные выхлопы считались все-таки довольно конфузными для благородных матрон и девиц из приличных семей, существовали специальные служанки, которые скромно находились за спиной госпожи, а когда та нечаянно пукала, такая служанка выступала вперед и заявляла, что ветры пустила она. Должность этих верных прислужниц так и называлась: хэои бикуни 屁負比丘尼 – монашка, берущая ответственность за пук.

Самый первый свиток на эту тему, “Кати-э эмаки” 勝絵 из Мемориального музея Мицуи в Токио, некоторые исследователи приписывают кисти Тоба Содзё, другие осторожно говорят, что это копия XIV века; но так или иначе в этом свитке длиной чуть больше 10 м три четверти занято сценами битвы пердунов, а начальная часть изображает конкурс меряющихся мужским достоинством. Вероятно, утонченный эстетизм дам и кавалеров аристократичной эпохи Хэйан и служение Будде не мешали уравновешивать жизнь такими немудреными радостями и художественными фантазиями по их поводу.

В последующие эпохи подобных сюжетов в изобразительном искусстве и литературе тоже не избегали. Особенно была известна история “Фукутоми дзоси” – о некоем мастере искусства музыкального пука, который жил в столице в районе Седьмого проспекта и умел задницей воспроизводить разные популярные мелодии и плясать под них. Благодаря такому умению он разбогател, чему позавидовал бедный сосед, точнее, жена бедного соседа по имени Ониуба (букв. “Чертова Баба”). Что касается мастера “фартового пути”[201] и его соседа, то две разные версии этой истории дают разные их имена. В одной умельца зовут Фукутоми, а завистливого бедняка – Бокусё-но Тота, а в другой, более длинной, коварный мастер носит имя Такамуко-но Хидэтакэ, а бедняк – как раз Фукутоми Орибэ. Так вот, Чертова Баба заставляла мужа пойти в ученики к мастеру, что тот и сделал. Но мастер вместо того, чтобы делиться секретами профессии, дал несчастному бедняку отвар семян цветка асагао (вьюнок), который был сильнодействующим слабительным. В итоге тот на премьере, едва выйдя на сцену перед знатной аудиторией, изобильно обкакался. Говоря словами из песни Юза Алешковского, не видать ему было счастливого фарта.

В тексте и в картинках следует много живописных подробностей, которые я опускаю. Замечу лишь, что в одном из свитков (всего их в японских и американских музеях и библиотеках около двух десятков) предисловие написал отец императора Го-Ханадзоно (середина XV века), а в другой версии в сочинении текста приняли участие придворные дамы, поскольку в нем много специфических женских и детских словечек на тему анатомии и человеческих выделений вроде куругуру, нурунуру, хаухау, нэрунэру, тэратэра, бёбё, кирикири, котокото, ясэясэ, сикасика, хисихиси и т. п.

В эпоху Эдо и вплоть до конца XIX века продолжали появляться новые картины и тексты на эту тему. Их стали называть “Хэ гассэн” 屁合戦 или “Хохи гассэн” 放屁合戦 (что можно в обоих случаях перевести как “Соревнование по испусканию газов, или Битва пердунов”.

III-26А

“Фукутоми-дзоси”

Сцена поноса и битья. Свиток. Шелк, краски. Сер. XV в. Художественный музей Кливленда.

“Fukutomi Zoshi”

The Scene of Diarrhea and Beating. Hand sroll. Silk, colors. Mid. XV c. Cleveland Art Museum.

В этих свитках есть сцены собирания газов в мешки и последующего выпуска сжатого газа на противника. Этот артиллерийский прием мы видим запечатленным в разбираемой нами картинке.

Апологию этого искусства написал известный ученый Хирага Гэннай (1729–1780) – трактат “Хо̄хирон” (“Рассуждения об испускании газов” 放屁論). Он начал с описания (скорее всего, выдуманного) посещения представления мастера Пути Пука близ моста Рёгоку в Эдо: “Первым номером… была фартовая версия танца Санбасо. Далее он ритмическими пуками изображал барабаны и флейты, как в спектаклях театра Но: топпа хёро-хёро, хии-хии-хии. Затем он [задницей] издал крик петуха, приветствующего восходящее солнце: бу-бу-бууу-буу”[202]. Дальше Хирага пишет, что всего лишь одной дырой не более пары дюймов величиной мастер пука затмил всех профессиональных музыкантов, ибо у него есть чувство тона и тембра и умение передать все пять тонов и двенадцать полутонов. Все это понадобилось автору для того, чтобы перейти к язвительной критике современных ученых и людей искусства, которые пережевывают наследие многовековой давности, но ничего авангардного сотворить не могут. Сам Хирага Гэннай разительно отличался от традиционалистов: он изучал западные науки, овладел искусством масляной живописи и построил электрогенератор для того, чтобы лечить током больных.

III-26В

“Хэ гассэн”

Свиток. Бумага, краски. 1847. Театральный музей Университета Васэда

“He Gassen”

Hand scroll. Paper, colors. 1847. Waseda University Theater Museum.

III-26С

“Хэ гассэн”

Собирание боевого отравляющего вещества в два мешка. Свиток. Бумага, краски. 1847. Театральный музей Университета Васэда.

“He Gassen”

Collecting of Gases in a Bag. Hand scroll. Paper, colors. 1847. Waseda University Theater Museum.

Так что художник картинки, с которой мы начали, не подписался не потому, что стеснялся такого сюжета. У него (как и у неизвестного издателя) были другие основания остаться инкогнито. Этот диптих был выпущен в 1868 году, во время войны Бо̄син между сторонниками императора и защитниками старого сёгуната. Иными словами, художник использовал известный в веках сюжет, чтобы высказаться на злободневную политическую тему, на которую высказаться открыто было опасно.

В правом верхнем углу, под картушем, вьется на ветру (или, лучше сказать, на испускаемых ветрах?) знамя с изображением круга и надписью слоговой азбукой “яки” 「◯やき」. Это была обычная для городских улиц тех дней вывеска, означавшая “жареный батат”. И это же кушанье называлось еще сацума имо 薩摩芋 – батат по-сацумски. Соответственно, под этим знаменем выступали антисёгунские силы, ведомые кланом Сацума.

Противоборствующие партии можно распознать по клановым узорам на их кимоно. Вокруг большого мешка, из которого, как из мощной пушки, вырывается струя, сгрудились императорские силы (собственно, мешок и есть император): кланы Тё̄сю̄, Сацума, Тоса и др. От их мощи разлетаются кланы Токугава, Аидзу, Кувана и др.

III-26D

“Хэ гассэн”

Открытие мешка с газом. Свиток. Бумага, краски. 1847. Театральный музей Университета Васэда.

“He Gassen”

Opening of a Bag with Gas. Hand scroll. Paper, colors. 1847. Waseda University Theater Museum.

Но и это еще не все. Апелляция в названии к почтенному по возрасту, но малопочтенному по сюжетам жанру картинок тоба-э вызывала в сознании современников не только овеянные вековой славой конкурсы пердунов. Самая первая битва войны Босин между проимператорскими и сёгунскими войсками произошла в январе 1868-го (4-й год эры Кэйо) близ дороги Тоба к югу от Киото. И это совпадение анонимные сатирики просто не могли не использовать. Жаль, что мы не знаем их имен. Ну и, наконец, последнее. Клан Сацума и его сторонники победили силы сёгуната. Чем обычно побеждают в бою? Воинской силой (хэи рёку 兵力). А в этом сатирическом боевом листке одна сторона побеждает другую посредством хэ ирёку 屁威力 – могучей силой пука. В этой омонимической травестии художник или автор заданной ему программы просто превзошел сами себя. И ведь однозначно не скажешь, на чьей стороне художник.

Таким образом, эту картинку с грубым, едва ли не раблезианским юмором на тему флатуленции и крепитации можно вписать сразу в несколько искусствоведческих рубрик: это и пародическое иносказание митатэ, и политическая сатира фусига, и менее известный жанр последних десятилетий существования гравюры укиё-э – “игры взрослых” (отона-но тавамурэ).

27

Такуми, персонаж в ритуальном наряде, украшенном эмблемой Хаккаку

Figure (Takumi) with Kakkaku-ren Crest

Подпись: Утасигэ га

Каталог 2008, т. 2, № 846, инв. № А.26892

Воспроизведен отпечаток из: Муниципальная библиотека, Токио

Утагава Хиросигэ I

Utagawa Hiroshige I

歌川 広重

1797–1858

Вверху две большие красные эмблемы клуба “Хаккаку”: два переплетенных кольца с восьмигранным внешним краем и круглым внутренним. Они полускрыты за внутренней рамкой, но появляются еще три раза: в виде герба на одежде, в виде приношения на жертвенном столике и один раз внизу – в картуше на черном фоне. Под картушем рамка с фамилией заказчика, которая читается “Конага” (или же, с меньшей вероятностью, “Оха” или “Коха”). По всей видимости, этот альбом принадлежал человеку с таким именем, поскольку оно встречается еще на нескольких листах. В верхней части в веерообразном картуше написан иероглиф “такуми” 工 – так называли представителей строительных специальностей. Возможно, Конага был строительным подрядчиком (или состоятельным мастеровым), который заказал композицию с изображением святого покровителя строительств. За спиной этого персонажа расположены крест-накрест две огромных стрелы. Это часть мунэагэ-но гу 棟上具 – “предметы для мунэагэ”, или ритуальные вещи, используемые при подъеме конькового бруса. Правая двухметровая бамбуковая стрела оснащена наконечником, который имеет форму редьки с ботвой, а у левой – раздвоенное жало с мордой мифологического китайского льва сиси. Повыше видны оперения двух обычных стрел и круглая мишень.

III-27

Имя Утасигэ в подписи использовал для работы в сэндзяфуда и прочих малых формах ведущий мастер пейзажного жанра Хиросигэ. Он же нарисовал сходную фигуру бога войны Хатимана с луком и стрелами и именем заказчика Фугин (см. с. 132).

28

Кунжутные охаги наших дней

1868

Sesame Ohagi of Our Days. 1868

當世ごまのお萩

(Тоё гома-но охаги)

Цветная ксилография. Диптих ōбан

Каталог 2008, т. 2, № 510, инв. № А.29460-61

Воспроизведен отпечаток из: Музей графических искусств, Матида

Неизвестный художник школы Утагава

Unknown artist of Utagawa school

Вторая пол. XIX в.

III-28

Композиция демонстрирует внутренний вид лавки, где делают и подают охаги. Это рисовые колобки, покрытые сладкой пастой из соевых бобов. Вареный рис толкут в больших ступах до состояния клейкой однородной массы. Работа эта долгая и трудная, сравнимая с отбиванием колобков моти. Сверху охаги могут быть посыпаны (гома).

В основе замысла этой картинки лежит злободневная сатира на политическую ситуацию революционного 1-го года Мэйдзи. Первое значение слова “хаги” 萩 – кустарник с мелкими желтыми цветами. Это был родовой узор могущественного клана Тё̄сю̄, врага сёгуната и зачинателя Реставрации Мэйдзи. Соответственно, лавка, где делают охаги, намекает на его заведение. Работники вокруг большой бочки – это разные самурайские кланы помельче, которые вынуждены присоединиться к Тёсю. Некоторые из работников демонстративно сложили руки на груди, не желая активно участвовать; кто-то смотрит, кто-то ахает, другие молча делают то, что велено.

Приправа из кунжутных семян к охаги выбрана не случайно: слово “гома” имеет несколько омонимов и три разных иероглифических написания и кроме “кунжут” (胡麻) означает “лесть, угодничество” (胡麻), а также “надувать, прикидываться” (誤魔). Те, кому льстят, с довольным видом поедают охаги слева. Это князья клана Тоса (справа, в желтом кимоно с черепаховым узором), Сацума и Аки. Рядом с каждым есть надписи, которые кончаются на слово “таю”; в зависимости от контекста это означает “главный актер” или “куртизанка высшего разряда”. Имя крайнего левого буквально означает “главный актер (или высшая проститутка) переходного года”, т. е. 1868-го, когда последняя эра эпохи Эдо (4-й год Кэйо) сменился 1-м годом Мэйдзи. В целом сатирический сюжет довольно прозрачно намекает на то, что в ситуации радикальных общественных перемен есть те, кто вынужден эти перемены осуществлять, и те, кто получает выгоду.

4

In the Vortex of the Floating World

E-1

Utagawa Kuniyoshi

Kiheiji Rescued from the series Ten Heroic Accomplishments of Tametomo (Tametomo homare no jikketsu). 1847–1852.

The Kitaev Collection: La collection inconnue and its Cataloguing

How it all Began

THE Pushkin State Museum of Fine Arts in Moscow predominantly holds antiquities and West European art. It also keeps a collection of Japanese art, especially woodblock prints, that includes a certain residue from the scores amassed by Sergei Kitaev (1864–1927), a Russian naval officer whose ship took him to Japan as he cruised the high seas between 1885 and 1896. Rumors circulate that the Japanese print collection is “big” or even “the largest in Europe,” but no one outside a few scholars in the late 1980s or early 1990s has viewed it. Until recently, only three pamphlets in Russian in conjunction with small exhibitions from the Kitaev holdings have been published. They sketch the provenance of the Kitaev Collection, said to include either twenty-two or twenty-five thousand woodcuts. The prelude to a story of misfortunes begins when Kitaev sent his crated collection to the Rumyantsev Museum in Moscow for safekeeping in early 1917, when he left Russia, ostensibly for medical treatment abroad.

E-2

Sergei Kitaev

(second from the right, is officer of the watch) on the conning bridge of the cruiser “Admiral Kornilov”. c. 1894–1896. From V. Yarovoi, “Kreiser Admiral Kornilov” (The cruiser “Admiral Kornilov”), “Morskaya Kampaniya” (“Maritime campaign”) 10 (2007): 17.

E-3

Beata G. Voronova in her office at the Pushkin Museum. June 2007. Photo by the author.

With the closure of the Rumyantsev Museum in 1924, the Kitaev Collection was transferred to the Museum of Fine Arts, renamed the Pushkin State Museum of Fine Arts (“the Pushkin”) in 1937. The number of Kitaev prints claimed in the pamphlets gave grounds to imagine that the Pushkin collection of Japanese prints is a hidden treasure. After the collapse of the USSR, when the cultural policies of the early post-Soviet authorities (consequently, of the Pushkin Museum) became slightly more open, a team of specialists from Japan rushed to Moscow to photograph and briefly describe the prints. In the following year, 1993, a book of minuscule reproductions with short captions was published in what became the first volume of the new Japanese Art Abroad Research Project of the Nichibunken, the International Research Center for Japanese Studies in Kyoto[203]. That illustrated list, or reference work, the Pushikin zuroku, was an important prolegomenon for a future catalogue. The catalogue proper had been, for several decades, a work-in-progress of the curator of the Pushkin Japanese collection, Beata G. Voronova. By early 2006, the curatorial and editorial work had been completed, and two volumes of about five hundred pages each were scheduled to be sent to the printer. Around that time, I happened to be in Moscow and met with Irina Antonova, Director of the Pushkin[204]. She asked me to review the manuscript “for the last look” before it was to go to press “next week.” Upon reading it, I advised her to stop production for at least a year for, as I gently put it, “updating and expanding.” My suggestions of what had to be reworked and further researched convinced Madame Antonova. She ordered production to be halted on the spot. Her lieutenants were aghast, crying that the sponsors would donate no more money in the event of a delay. Madame Antonova asked me to amplify the catalogue in the capacity, as they call it in Russia, of academic editor. What ensued was a year and a half of very intensive research, rewriting, translation from Japanese, reattribution, compilation of the glossary, updating of the bibliography and contribution of about six hundred new entries. I also examined the history of the collection, discovering a cache of documents concerning Sergei Kitaev. The present essay is an extension of my work on Kitaev and the collection history.

E-4

Iaponskaya graviura

(Japanese prints), the 2008 Pushkin Catalogue; volume 2 open. Photo by the author.

The “Pushkin Catalogue,” Iaponskaya graviura (Japanese prints), was published in 2008 in two thick tomes[205]. Unfortunately, it added scant visibility to this fabled collection inconnue. At the last moment, the Pushkin decided not to include English translations of the entries and introductory essay. The data in Latin letters are romanized names of the Japanese artists and the title and series of each print. I was only marginally successful in insisting on an alphabetical index of artists in Latin letters, to enable those users who do not read Cyrillic letters to find an artist listed alphabetically in a volume of over five hundred pages; Chikanobu (Тиканобу) and Hokusai (Хокусай), for example, come at the end of the Russian alphabet of thirty-three letters. After protracted persuasion, I seemed to have convinced the Pushkin bosses that a romanized index would be useful. The index was published – but without corresponding page numbers!

The incomplete roman index is a minor nuisance compared to the absence of the catalogue in bookstores and libraries. Brill publishers offered through me to distribute the catalogue outside Russia, a tender of no interest to the Pushkin authorities. There are copies in the library of the School of Oriental and African Studies, in the British Library, London, the library of the Metropolitan Museum of Art, New York, the Library of Congress, Washington, DC and the library of Waseda University, Tokyo. Two additional copies are those donated by me to the library of the Sainsbury Institute for the Study of Japanese Arts and Cultures, Norwich, UK, and to the Institute’s London office. The Pushkin Catalogue was printed in fifteen hundred copies; for roughly a month, it was available for sale for twenty-five hundred rubles (then one hundred dollars) in the Pushkin Museum bookstand. (I was lucky to have friends in Moscow who bought two copies and sent them to me – each set is about five kilos – over eleven pounds.) Since then, the catalogue is virtually unavailable, as it was never released to Russian bookstores.

The century-long story of the Kitaev Collection is, to borrow Churchill’s words, “a riddle wrapped in a mystery inside an enigma.” According to the Pushkin curator, Voronova, there are about two thousand prints currently in the roster. What happened to the tens of thousands proudly mentioned by the original collector? Why does this catalogue, called in the Pushkin “raisonné,” contain only 1546 entries, including insignificant prints in horrible condition, while dozens, if not hundreds, of decent works are left out?[206] (Sometimes the left sheet of a complete diptych is omitted, even though the right sheet is in the catalogue.) I made a start to unravel these contradictions. The fate of the Kitaev Collection is typical of what happens to a noble private initiative in Russia – be it under a czarist, Soviet or post-Soviet regime. Behind these vicissitudes remains the compelling story of Sergei Kitaev and his enchantment with Japanese art.

An “Encyclopedia of All the Arts of Japan”

In the late nineteenth century, when the young Sergei Kitaev began to buy Japanese art during his stopovers in Japanese ports (1885–86 and 1893–96), the collecting of ukiyo-e prints in the West was enjoying exponential growth. In Russia, however, he was virtually the first swallow of spring. (Regrettably, this swallow did “not a summer make” of Japanese art in his country.)[207] Kitaev can be included in the brilliant cohort of Russian collectors of his generation: well-educated and well-heeled representatives of the merchant class, who were more aesthetically open and daring than the nobility and gentry-class collectors, who traditionally gravitated toward European classical art. Kitaev looks like a representative man of his time and means, somewhat effete and in the sway of fashionable things Japanese. He was artistically gifted himself, being an amateur watercolor artist and a man with a refined and fragile nature. Not without reason, Kitaev chose as his “favorite” and “soul-mate” Tsukioka Yoshitoshi (1839–1892), the last important and innovative ukiyo-e master, who marked the end of the two-centuries-old cultural tradition[208]. An excessively overwrought – to the extent of the macabre and pathological – decadent who suffered from nervous breakdowns, Yoshitoshi died in his early fifties, as would Kitaev in his early sixties, after a series of ruinous outbreaks of psychic malaise.

Not much is known about Kitaev’s life: a dry list of the slowly changing ranks in his personnel file in the Navy archive; brief mentions of his collection in Russian and Japanese newspapers; a few short letters from Kitaev to various officials; and a letter of recollections by his fellow officer (and artist) Pavel Pavlinov (1881–1966), written forty years after their last meeting.

E-5

Tsukioka Yoshitoshi

The Spirit of a Virtuous Woman Sitting under a Waterfall (Seppu no rei taki ni kakaru zu), from the series “New Forms of Thirty-six Ghosts” (“Shinkei sanju-rokkaisen”). 1892. Ōban.

On the strip of paper attached at the bottom of the print, Kitaev wrote the version of the story known to him. (translated here from the Russian): “Her husband had been crippled by the enemy. In order to propitiate the gods who might heal him, she vowed to bathe one hundred days in a row in a sacred waterfall, but the enemy killed her. Her ghost informed the husband when it would be feasible to finish off the enemy, and justice was restored: the enemy perished”. Hatsuhana’s husband was crippled when he injured his knee while searching the country for the man who killed his father. Hatsuhana carried him to a sacred waterfall, under which she prayed until she died. Her husband recovered and killed the murderer. Hatsuhana’s ghost then appeared, rising from the waters.

Early Life and Naval Heritage

Sergei Nikolaevich Kitaev was born June 10 (Gregorian calendar: 22), 1864, in the village of Klishino on the Oka River in Ryazan province (now a part of Moscow province), where the Kitaevs had their family estate. He belonged to a well-to-do family bearing the rank of hereditary honorable citizens[209]. Most probably his family made its money from the local sailcloth factory, which had provided sails for the navy since the time of Peter the Great – hence the naval connection of the future collector and his brothers. From the age of fourteen, Kitaev was educated at the Naval School (later renamed Naval Corps) in Saint Petersburg. He graduated in 1884 salutatorian (his name was incised and gilded on the marble Board of Honor). He served as an officer in Saint Petersburg and on the ships of the Pacific fleet until 1905 and, afterward, in Petersburg until 1912. His highest rank in service was Colonel of the Admiralty (“colonel” because in his last years he served on shore), and when he was discharged due to ill-health, he was promoted to the rank of Major General of the Admiralty (a uniquely Russian title). One very blurred photograph of Kitaev from a Japanese newspaper of 1918 is known, as well as a description from a Russian secret police report of 1904: “medium height, a black French-style beard, mustache pointed up, wears a black-rimmed pincenez[210].”

Kitaev exhibited at the Imperial Academy of Arts and in the Society of Watercolor Artists. His elder brother, Vasily Kitaev (1849–1894), was also in the navy and an artist; another brother, Alexander (c. 1852–?), was a naval officer who spent time in Nagasaki and published essays about his Far Eastern travels[211]. Yet another brother, Vladimir (1855–1920), ended his life as an émigré in Japan, and died in Nagasaki.

Original and Growing Collection

There are two long letters written by Kitaev to the previously mentioned Pavel Pavlinov in which he describes his collection and shares his views on Japanese art. These letters, given by Pavlinov to the Pushkin in 1959, and a list (the “Brief List”) in Kitaev’s hand of his collection found in the boxes with his prints, yield an engaging portrait of the collector and outline of his original collection. The letters to Pavlinov were written on the 15th (28) and the 20th of August (2 September), 1916, in anticipation of Kitaev’s selling the collection to the Russian state. While in a generally good state of preservation, the letters are marred with comments and underlinings in ballpoint ink and pencil by an overzealous researcher, presumably Voronova[212].

Kitaev did not limit himself to woodblock prints. In his Brief List he enumerates the following groups: hanging scrolls – 270; screens (including one purportedly by Ogata Kо̄rin [1658–1716] – 4; handscrolls – 12 (including one purportedly by Katsushika Hokusai [1760–1849]); watercolors – 650 large and 570 small; ink sketches – 1900[213]. Besides these, there was a group of thirteen hundred photographs of Japanese life (street scenes, festivals, customs and the like), thematically grouped in albums, and three hundred negatives[214]. There were hand-colored glass slides for a magic lantern taken, for the most part, from prints on historical and mythological subjects. There were hundreds of books and albums, and finally, thousands of prints. Kitaev writes:

These are the cities where I was buying: Tokyo, Kyoto, Yokohama, Osaka, Kobe, Shimonoseki, Nagazaki, Hakodate, Nikko, Nagoya, Tsuruga, Kagoshima. In villages: Otsu, Mianoshta [Miyanoshita at Hakone], Inasa, Atami. There were other places, but their names I do not remember. My agents (ojiji san – “old men”) canvassed the length and breadth of J[apan] for several years[215].

E-6

Letter from Sergei Kitaev to Pavel Pavlinov

Aug. 20, 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory II, document 608). Kitaev writes that he has all fifteen volumes of the rare first edition of Hokusai’s Manga. The 2008 Pushkin Catalogue excludes these lines in its transcription of the text and inserts a few words to smooth the gap. There are ten offending graffiti marks on this page, including, in the upper righthand corner “A Letter of S. N. Kitaev to the artist P. Ia. Pavlinov”, and the underlining of names of Japanese artists. Kitaev uses letterhead from the Chernovo Coal Mines of the Zamyatin Brothers Company.

E-7

Sergei Kitaev

One page of the Brief List, a description of his Japanese print collection, from a draft of a letter to Vasily V. Gorshanov. 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory I, document 22).Kitaev’s letter to Gorshanov was published in the 2008 Pushkin Catalogue (vol. 2, p. 549), but without its main component, the Brief List; the second line of Kitaev’s list mentions thousands of prints by Hokusai.

Kitaev made acquisitions in all ports from Nagasaki and Kagoshima in the south to Hakodate in the north. He did not miss Otsu, famous for its folk pictures, and “the Russian village” Inasa in Nagasaki Bay, where the Russian naval base was established in 1859. On the other hand, all evident advantages notwithstanding, there was a serious problem: in port towns (especially, Yokohama and Kobe) a significant part of the art market was targeted at foreigners, as discussed below.

Kitaev had every reason to call his collection “an encyclopedia of the arts of all Japan[216].” He was not just an amateur who was buying pictures he liked, without any system. Kitaev took care to represent Japan the country through its art. The bulk of his collection was formed in Japan before 1895, when he reached the age of thirty, although he continued to add items through his agents when he settled in Saint Petersburg. He also thought about the benefits to the public and future specialists. Nagata Seiji noted in his introduction to the catalogue of the collection’s 1994 exhibition in Japan: “The huge variety of the materials of this collection is its particular feature. From the scholarly viewpoint, Japanese art is represented in a very strong fashion and conveys the sensibility of the collector. Geographically, it contains everything from the prints of Edo to those of Kyoto, Osaka and Nagasaki. For a foreigner of those days it has a rarely seen breadth[217].”

Given his collecting interests that included even chromolithographs and those prints he called “copies” (facsimiles and recuts, or akashi-han), one may ask whether Kitaev was simply omnivorous, as often happens with many well-heeled dilettantes. Yes, by all means he was a dilettante in its original meaning of “delighted one.” Its negative connotation of superficial, half-baked amateur does not become him. Judging from his letters, Kitaev had considerable knowledge of books on Japanese art in European languages, and he hired Japanese linguists to translate texts related to Japanese artists into Russian for him; in the letter that contains the Brief List, Kitaev includes excerpts from thoughts about the essence of art by Kawanabe Kyо̄sai (1831–1889). He frequently communicated directly with artists and antique dealers in Japan, visited old temples to see famous works of art and regularly showed new acquisitions to his “three friends – Chiossone, Bigot, and Gibert” – who visited him on his ship in Yokohama. Edoardo Chiossone (1833–1898) and Georges Bigot (1860–1927) are well-known in the world of Japanese art and do not require any commentary here; the third, Gibert, was a secretary to the French legation. Kitaev was also acquainted with Okakura Kakuzо̄ (1862–1913), who visited him aboard ship to view the collection and later invited Kitaev to his Tokyo School of Fine Arts.

The names of ukiyo-e masters mentioned in Kitaev’s letters to Pavlinov demonstrate that he was well-oriented in who was who. He knew the established hierarchy of artists, but he had his own eye and taste. At the start of his collecting, Kitaev was under the spell of Hokusai. “I was enamored with him more than anybody else… Later I found other artists who were more refined and elegant, and some of them no less powerful.” Revealing in this excerpt is not his fascination with Hokusai, but Kitaev’s ability to admit that there were other artists, perhaps less famous, but more refined and no less powerful: “The works of Hokkei [1780–1850] and Hokuba [1771–1844] I also like very much – there is power and harmony in them.” In the same letter, Kitaev muses on the calligraphic nature of Japanese painting:

And because of this the imagination of the Japanese is incomparably sharper than European; it often allows but a mere hint, whereas ours demands the full elaboration. The consequences of this are manifold. For us, an artist creates volume by shading, whereas, for a Japanese, a sharp outline of familiar objects would be enough. We demand perspective (albeit conventional…), and in the Japanese imagination almost all perspective draws by its own facilities: if it is necessary for a hawk to fly over a forest, an artist will draw a few upper tree branches; if the hawk sits on the ground, the artist gives its exact position on the ground and a hint of this ground at the side; sometimes the artist just indicates somewhere at the top a cliff and it is enough – the imagination of the Japanese viewer will find [the hawk] below on the ground[218].

Kitaev also provides enthusiastic insight into the Japanese aesthetic of displaying paintings:

In the books on Jap[anese] painting I did not find advice on their characteristic habit which is not to turn (as we do) numerous paintings into elements of interior decoration (which become much too familiar and no longer attract attention) by hanging them permanently on the walls. They change their paintings every day and savor the freshness of perception! Isn’t it the case with literature, when it remains more fresh from the distance of time, you always discover in a talented piece new charms that escaped your attention in previous readings. So they applied this method of rereading pictures again and again. You should also add to this the calligraphic nature of their painting, and the aesthetic, visual rereading will appear in all its entirety and total freshness[219].

Kitaev is talking not only about psychological aspects of visual perception but is also drawing together the Japanese way of conceiving imagery through a combination of the visual and verbal. In this subtle perception possibly lies one of the predilections of Kitaev as collector: surimono, with their symbiosis of word and picture.

It is important to stress here that, despite all the love that Kitaev felt toward ukiyo-e prints (these confessions are lavishly scattered throughout his letters), his most serious interest was painting. In a very engaging way he describes scrolls and screens that he bought or could not buy because of price or availability. Kitaev wrote that painting represents Japanese art best of all and called exhibitions of his collection “exhibitions of painting.” In this respect, he resembles the first American nineteenth-century connoisseurs of Japanese art, Henry Bowie (1848–1921) and Ernest Fenollosa (1853–1908), who, while admiring Japanese classical art, were rather lukewarm about prints. (Fenollosa later changed his mind, possibly because of the art market and job opportunities.) Kitaev mentioned Fenollosa and his collection in two letters.

Sergei Kitaev’s dream “Encyclopedia” never became the scholarly catalogue nor his collection the touchstone for future connoisseurs that he envisioned.

Exhibitions

In a letter written in December 1916 to Vasily V. Gorshanov, a member of the Society of Friends of the Rumyantsev Museum, Kitaev gives a short appraisal of his collection:

Since the time [I formed my collection], a whole series of books on Japanese art has been published. I have them now, and thus I can more clearly understand the colossal material I collected. Besides that, I canvassed all Europe, excluding only Spain, Portugal and the Balkan Peninsula, studying museum and private collections. In 1910, in London, I saw the exhibition “The Treasures of Old Art of Japan” (I have its illustrated catalogue), which was temporarily brought from Japan by the special order of the Mikado on the occasion of the Japan-British Exhibition[220]. It occurred only once in the whole of Japanese history, and the reason was to show it to the British king, the nobility, the members of the British-Japanese Society, and also Franco-Japanese Society, specially invited from Paris. It was not shown to the general public. I saw it as a member of the Franco-Japanese Society, in the club’s building, methodically, part by part, during three days, and this was a lucky opportunity to compare my kakemono [hanging scrolls] with those exhibited there. Based on the aforementioned, I was convinced that my collection occupies the second place in Europe, both in quality and quantity. The first would remain forever the collection of the engraver Chiossone, who bequeathed it to the Academy of Arts in Genoa[221].

Kitaev visited the largest museums in Berlin, Hamburg, Paris, London and elsewhere, meeting with their curators. “Hokusai,” Kitaev observes in a letter to Pavlinov, “is represented more fully [in my collection] than even in Chiossone’s. He reiterates this claim in several other places in the letter: “Hokusai is just an amazing spontaneous force. You will see this when you look on those thousands that I have… This edition [of Manga] is in fifteen books; I have it in the most rare excellent first printing. Likewise, I have the famous One Hundred Views of Mount Fuji in three volumes in the first edition[222].” In the Brief List, he gives the following numbers: Hokusai color prints – 3 large and 337 medium size; black-and-white – 1666 large and 394 medium. Besides those he adds 80 large and exactly 1000 medium-sized color prints in late editions.

In October 1896, Kitaev proposed an exhibition of his collection to the vice-president of the Imperial Academy of Arts:

Your Excellency,

Having spent almost three and a half years in Japan, I collected about two hundred fifty Japanese paintings, several hundred sketches and drawings and several thousand color prints. Among artists, there are representatives of all schools of Japanese painting; thus, the exhibition of their works can give an idea of Japanese art[223].

Striving to enlighten the public, Kitaev organized three exhibitions of his collection: December 1 – 25 (December 13 – January 6), 1896, in the Imperial Academy of Arts (Saint Petersburg); February 1 – 23 (February 13 – March 7), 1897, in the Historical Museum (Moscow); and in late September – October 1905, in the Society for the Promotion of the Arts (Saint Petersburg). Kitaev compiled booklets, or guides, to accompany the exhibitions in 1896 and 1905[224].

E-8

List of Hokusai hanging scrolls from Kitaev’s guide to the exhibition of Japanese painting in St. Petersburg

1905. Private Collection, Moscow.

The first exhibition provoked a flurry of newspaper announcements, reviews and responses. It was preceded by public events and lectures. On November 4 (16), Kitaev showed selected paintings and talked about Japanese art in a high-profile event called Moussard Mondays. The newspaper Syn Otechestva (The Son of the Fatherland) reported: “On the 4th of November, a very lively artistic evening took place in The Salt Town. It is known as Moussard Mondays. Gathered were the chairman, Duke Leuchtenberg, venerated older members such as Professors Lagorio, Karazin, Musin-Pushkin and others. That evening, a Lieutenant Kitaev, who has just returned from Japan, where he brought together a rich collection of Japanese art during his four-year-long stay, showed paintings of Japanese artists and talked about the emergence and development of artistry in that country… The evening was completed by a friendly supper with numerous toasts[225].” The Mussard Mondays, founded in the nineteenth century by Evgeny Mussard, a former secretary to Grand Duchess Maria Nikolaevna, was an aristocratic charitable society made up of collectors, patrons of the arts and benefactors of artists and their families.

Another well-attended event to publicize the upcoming exhibition was a series of three lectures delivered by Kitaev about Japanese life and art with the demonstration of glass slides using a magic lantern. According to the newspaper Novoe Vremya (The New Times), the lectures were attended by a big crowd, including Admiral Pavel P. Tyrtov, former commodore of the Russian Pacific fleet then head of the Naval Ministry; Leonid Maikov, vice-president of the Academy of Sciences; Count Ivan Tolstoy, vice-president of the Academy of Arts; Dmitry V. Grigorovich, director of the Museum of the Society for Promotion of the Arts and other dignitaries[226]. This list of the prominent figures of Russian art, science and the imperial navy who attended a lecture about Japan and its art is rather impressive by itself, but if we recall that the lecturer was a thirty-two-year-old naval lieutenant, it looks more unusual. It is reasonable to conclude that Kitaev was wealthy and well-connected at the highest levels.

The next day, the same newspaper gave more details about the preparation of the exhibition: “Among outstanding works, there will be shown paintings of the Shijо̄, Kishi, Ukiyo-e, Kano and other artistic schools[227].” In a letter written twenty years later, Kitaev would mention the Tosa school – “these artists I used to buy in Kyoto” – and specified that, among the Kano artists, he had several works by Kano Tan’yū (1602–1674)[228].

Five days after the Moussard Mondays event, the local newspaper reminded its readers: “The Japanese exhibition is to be opened on Sunday, the 1st of December, at 10 a.m. It is organized in the Titian and Raphael Halls of the Academy of Arts, and numbers 283 entries. Some of these exhibits include more than one hundred objects (prints, caricatures and colored photographs illustrating Japanese life). All the preparations are finished. The exhibition consists of three parts: paintings, sketches and drawings, and prints[229].” Within a fortnight, a daily gossip column placed the exhibition first in the lineup of what’s on: “Have you seen the Japanese? Listened to the Italians? Watched Duse? Read about the Nelidov audience with the sultan? – These are our hot questions[230].” Instead of closing the exhibition after two weeks, as planned, Kitaev enhanced it with additional works and got permission for its extension until the new year (Gregorian: January 13). The artist Anna Ostroumova-Lebedeva (1871–1955), then a student at the Imperial Academy of Arts and later one of the main proponents of Japonism in Russia, recalls the transformative effect of this exhibition many years later in her memoirs: “Don’t remember exactly, but it could be 1896, there was the first Japanese exhibition organized by Kitaev in the Academy. I was totally smitten… The works were hung on wooden partitions, without glass, in huge numbers, down to the floor”[231].

E-9

The 1905 Exhibition

Kitaev delivers a lecture. Photo: courtesy of Nicholas Roerich Museum, New York.

Numerous rave reviews were published when the exhibition traveled to Moscow in February 1897, occupying several rooms of the Historical Museum on Red Square, and again in 1905, for the exhibition organized in Saint Petersburg immediately after the inglorious defeat of Russia in the Russo-Japanese War.

All this success among young artists and newspaper reports notwithstanding, it was not easy to organize these exhibitions. The third and last, in October 1905, took place during the difficult time of civil unrest called the First Russian Revolution; the month of October was marked by a nationwide political strike. Kitaev’s plan to sell his collection for the benefit of the public met with a complete lack of interest on the part of decision makers.

Into Captivity

Beginning in 1896, Kitaev’s attempts to exhibit his collection and to make it available to the public on a permanent basis by selling it to the state encountered all kinds of red tape. In a letter of 1904 addressed to Valerian P. Loboikov (1861–after 1917), secretary of the Russian Academy of Art in Saint Petersburg, Kitaev relates his sad experience in organizing the exhibition of 1896:

I have to begin from afar. Enthusiastically, I was forming my collection, having in mind to display it for the public without charge. I considered the collection rich enough to provide to my fellow citizens an idea of what kind of a rival (in 1896!) we were dealing with by showing them the arts of the people of Japan and thirteen hundred photographs of the country and domestic life of their nation.

To fulfill my youthful undertaking (I was about thirty at that time), I brought the collection to St. Petersburg and applied to the I[mperial] S[ocie]ty for Advan[cement] of the Arts for a free exhibition space, thinking that the development of the artistic taste of Russian society is included in its mission. And what did I learn? I was told that I had to pay a huge sum (don’t remember now – one or two thousand per month) and to take care of all preparation and security. It was the first knife into my heart.

I applied to the Academy of Sciences, thinking that the ethnographic part (the photographs) would be interesting enough to enable this Learned Institution to support my educational goal. A hall they really were willing to give for free, but stark empty. Easels, fabrics, heating, all management, security and organization I had to take care of single-handedly.

It was the second knife; I thanked the administration and declined. There remained the I[mperial] Academy of Arts. The charming Count N. I. Tolstoy and V. G. Makovsky, with your good offices, gave me the space without charge; however, acting by Academy regulations, I had to pay to your bursar a fee for amortization of a staircase carpet (which was never there, by the way), add fabric to upholster the boards, order at my expense shelves for the photographs, hire a cashier, organize and pay for publications and pay for attendants…

The response of press and the public was very different; there were about eight hundred visitors per day, which I did not expect, having in mind the Petersburg December, dark and busy with Christmas preparations. This brought me moral solace…[232]

As early as 1898, Kitaev began wishing to donate his collection to the future Moscow Museum of Fine Arts, which at that time was in the early stages of construction. He wrote twice to Professor Ivan V. Tsvetaev (1847–1913), the director. Tsvetaev’s responses are unknown. A professor of art history at Moscow University and a specialist in Roman antiquities, he made titanic efforts to establish an educational museum filled with plaster casts of classical and Renaissance masterpieces. Possibly, Japanese prints and scrolls were very far from his ideal of a fine arts museum[233].

In 1904, the newspaper Sankt-Peterburgskie Vedomosti (Saint Petersburg Gazette) published an interview with Kitaev titled “The Captive.” It begins:

Becoming interested in Japanese painting, I could not resist the temptation to rummage in the immense collection of kakemono of S. N. Kitaev. This is a unique collection in Russia and now, perhaps, the best among all private collections in Europe…

[Kitaev is then quoted.] “I’d be happy to help you, but unfortunately I can’t. My Japanese collection is in captivity now… and I do not think that it would be possible to deliver it soon. It languishes in Moscow in storage… packed in crates and packages and nailed up”… S. N. [Kitaev] gave me a shocking example of how the most wholesome and unselfish, almost self-abnegating endeavors are ruined in Russia[234].

The journalist reports that not a single Russian institution, except for the Stroganov School of Technical Drawing, asked Kitaev if the collection were available to buy. On the other hand, he adds, “several inquiries came from abroad… There were a few offers from Japan to buy the collection, and Hasekawa was going to travel to Russia to try to overcome the stubbornness of Mr. Kitaev.”

But it was only the beginning of the collection’s misfortunes (and those of the collector himself). In 1916, Kitaev was preparing to travel abroad for prolonged medical treatment, and he offered the government the chance to buy his collection. Surprisingly, the response went as far as establishing a commission of experts to evaluate the collection. Its members were Sergei Oldenburg (1863–1934), a professor of Buddhism and Indian culture; Sergei Eliseev (known in the West as Serge Elisséeff, 1889–1975), a Japanologist who had just returned from Japan after becoming the first European graduate of Tokyo University; Pavel Pavlinov, Kitaev’s fellow naval officer and artist; and Anna Ostroumova-Lebedeva, the printmaker who had been impressed by the collection at the 1896 exhibition. It was in anticipation of the examination of his collection that Kitaev sent two letters to Pavlinov to whet the latter’s interest. The commission met in Kitaev’s home in Saint Petersburg in September 1916 over the course of seven evenings, and recommended to the government that it should buy the collection. However, the purchase fell through because, as Pavlinov wrote forty years later, due to wartime expenses the government could not meet Kitaev’s asking price of one hundred and fifty thousand rubles, comparable to about fifty thousand dollars in 1916. That year was the beginning of a huge inflation in Russia; prices skyrocketed in autumn. Before the war, Kitaev’s salary would have been about three thousand rubles per annum. An apartment of five or six rooms, with bathroom and electriсity, averaged about two hundred per month. In 1898, Kitaev had wanted to sell his collection for fifteen thousand rubles. The difference between that figure and his asking price in 1916 was based on inflation, an increase in prices for Japanese art and the fact that in 1898 he was willing to sell his holdings for a fraction of their real value.

Meanwhile, Kitaev was eager to get out of the country and could not leave his collection in Saint Petersburg; the front line was very close, and there was a real possibility of the German army entering the city. The same Pavlinov, who had some connections in the Moscow Rumyantsev Museum, advised Kitaev to entrust the collection to its custody. In a letter to Vasily Gorshanov, a member of the Society of Friends of the Rumyantsev Museum, Kitaev had asked permission to leave the collection on loan for safekeeping, and mentioned his unsuccessful attempt to sell it to the state[235]. He then wrote a second letter in December 1916:

Dear Vasily Vikent’evich [Gorshanov]!

Thank you for your fast and kind reply.

I beg you to not think that I obtrude myself with my collection.

I am personally in love with it and am not interested in selling it soon. I only regret that it is not public property, so the people who understand true art could pick up from it a lot of the delight that it provides[236].

As a footnote to the story of the vanished grandeur of the Kitaev Collection, I would like to mention one virtually unknown reference to its breadth. It is a newspaper review of the exhibition organized by Kitaev in September 1905 in Saint Petersburg:

In total, there are two hundred and fifty paintings and several hundreds of sketches of the best artists. Next to it there are up to thirteen hundred systematized big photographs taken and artistically colored by the Japanese… Also, there are several thousand pictures printed in color [woodcuts]. Besides these, about one hundred and fifty watercolors of Japanese views painted by Kitaev himself are on view… On top of this, in the exhibition rooms there are many rare Japanese objects made of bronze, porcelain, ivory and screens (among the latter, there are a few of high artistic quality, such as the work of the famous decorative master Kо̄rin)[237].

It is difficult to imagine the enormous scale of this exhibition, but the number of two-dimensional works (two hundred and fifty paintings, thirteen hundred photographs and several thousand prints) coincides with what is known from other sources, including Kitaev himself. What is most interesting is the mention of decorative and applied arts. There is no material witness or paper trail of these objects or of what happened to them before or after Kitaev consigned his crates and boxes to storage in the Rumyantsev Museum basement at the end of 1916. The railroad car with Kitaev’s collection probably reached Moscow in February 1917. The collection would have been nationalized by the Bolsheviks in 1918.

Parting with the Collection

The Kitaevs (Sergei, his wife Anna and their twenty-year-old son Innokenty) left Russia, temporarily, or so they thought. Several months later, the Bolshevik Revolution erupted. Kitaev’s last years have become known only recently. Ishigaki Katsu, the former Russian bibliographer of the National Diet Library in Tokyo, discovered that the Kitaevs were in Mukden (now Shenyang) between 1917 and 1918[238]. It may be that because of the war the Kitaevs could not go to Europe and went instead to relatives in Chernovo, and from there to neighboring China. In the beginning of the twentieth century there was a strong Russian presence in Mukden; after the Battle of Mukden in 1904 the city fell into Japanese hands.

In October 1918, the Kitaevs were in Yokohama, living at Nakamura-chо̄, no. 1492. According to a Yokohama newspaper, “while in Japan thirty-three years ago, the artist Kitaev, well-known in artistic circles, collected fourteen thousand works of Japanese art, including three hundred paintings as well as three thousand prints by Kitagawa Utamaro [1753?–1806], Utagawa Kunisada [1786–1856], Utagawa Toyokuni [1796–1825], Hokusai and other masters – in total about eight thousand[239].” Around that time, Kitaev organized an exhibition in Yokohama of about seventy of his watercolors. In 1921, he moved to the Bluff area. In the Yokohama City Archive, I found a Bluff Directory for 1923. Kitaev was listed there as S. Kitaeff with the house number 179c. It was next to the Ferris seminary (no. 178) and close to the French consulate (no. 185) and the Russian library with the editorial offices of the newspaper Delo Rossii (The Russian Cause) (no. 186).

On June 16, 1922, the Yomiuri newspaper printed the penultimate short news item about the collector: “Mr. Kitaev, the patron of Japanese art who lived in Yamate in Yokohama, suddenly went insane – possibly because of the painful feelings provoked by the state of affairs in Russia.” It happened during the intensive preparations for his one-man exhibition of watercolors at Shirokiya Department Store in Nihonbashi in Tokyo. He had a nervous breakdown. Here it is appropriate to reveal that Pavlinov had mentioned in his letter of recollections about Kitaev that “in 1916… I met Sergei Nikolaevich, who was somehow better after his illness. Doctors recommended he go somewhere abroad for treatment[240].” It may be pertinent that Kitaev’s elder brother, Vasily Kitaev, had committed suicide “having a sudden fit of acute insanity” in 1894, as was mentioned in passing in a newspaper obituary[241].

After an initial hospitalization in Tokyo’s Aoyama neurosis clinic, Kitaev was transferred to Tokyo Prefectural Matsuzawa Hospital with the diagnosis of manic depressive psychosis. This occurred in December 1922; soon afterward, their house on the Bluff was destroyed in the Great Kanto Earthquake. Kitaev’s wife and son left for America (the name Innokenty Sergeevich Kitaeff is in the 1925 M.I.T. yearbook). Sergei Nikolaevich died in Matsuzawa Hospital on April 14, 1927. The notice of his death appears in the bulletin Seikyо̄ Jihо̄ (The Orthodox Messenger), stating that an admiral of the Russian navy, Kitaev, was given the last rites and escorted to a cemetery by a Father Inaga and an attendant, Vasily[242].

During the following decades, the name of Kitaev was completely forgotten in Soviet Russia. His collection (or what was left of it) entered the Pushkin Museum in 1924, with the closing of the Rumyantsev Museum; between 1929 and 1930 the Kitaev Collection was entered in accession ledgers. In 1950, Beata G. Voro- nova, the curator referenced earlier, was assigned to the collection. She held that post for the next fifty-eight years[243].

The Mystery of Big Numbers

Working on the catalogue of the Pushkin prints, I resolved to investigate the huge discrepancy between the original number of Kitaev holdings mentioned in different sources, and what remains. In the Pushkin Catalogue, which had been conceived as a complete presentation of the museum’s holdings of Japanese prints, only 158 of Hokusai’s works are listed (even including those few with a dubious attribution and coming from other, non-Kitaev, provenances). It is not so small a number in itself, but somehow it is more than twenty times smaller than Kitaev’s own estimate[244].

We may surmise that Kitaev counted as individual sheets all prints in bound albums and books that are not included in the 2008 “catalogue raisonné[245].” Hokusai’s complete Manga comes to slightly less than one thousand pages, but there is no full thousand in Kitaev’s Brief List. Even if we make the rather improbable hypothesis that Kitaev counted the lightly colored pages of the Manga among the black-and-white prints, it still won’t work: his 1666 black-and-white prints are mentioned as “large,” whereas the Manga format is small. Luckily, the quantity (one thousand) and the format (medium) in the rubric “late color prints” coincide with the Manga, and there is a late edition of the Manga in the Pushkin. But where is the first edition of the Manga, the possession of which Kitaev wrote about so proudly? He could err in some attributions or dates, but it is less likely that he would boast about a restrike of mediocre quality, even if some unprincipled “agents” had tried to fool him. We should insert here that Kitaev held his “agents” in high esteem: “Araki-san is a traditionally educated, charming Japanese. He frequently visited my ship; together we took to Hokusai,Ōkyo, Tani Bunchо̄ and others[246].”

Not so drastic, but still significant, is the discrepancy between Kitaev’s Brief List and extant prints by Utamaro (104 versus 70); Toyokuni (169 vs. 31); Yoshitoshi (450 vs. 53) and many other artists. I suggest that there may be three reasons for this variance. The first and most benign explanation is, as remarked above, that Kitaev may have listed every page in a book as an independent entry. Second, between the compilation of the Brief List and the time he entrusted his collection to the Rumyantsev Museum for custody in late 1916, Kitaev may have sold a number of objects. Third, between the compilation of the Brief List and the transfer of the collection to the Museum of Fine Arts (later called the Pushkin) in 1924, eight years passed that included the revolution and the civil war. We should add five to six years during which the crates and boxes of the Kitaev Collection were stored in cellars in the museum building on Volkhonka Street without even being inventoried, as prints were not registered in the museum’s books until 1929–30.

At the conclusion of his letter of August 15, 1916 to Pavlinov, Kitaev remarks: “Among several thousands of prints, there are more than two thousand that cost, according to foreign prices, between one hundred and four hundred marks each[247].” The 2008 Pushkin Catalogue includes less than two thousand prints (among them, more than one hundred that came from sources other than Kitaev). Furthermore, many of these prints – late, small-format series and some unassuming surimono – could not be among the best and most expensive two thousand. We should bear in mind that the 1918 interview with Kitaev in the Yokohama newspaper lists fourteen thousand objects, including about eight thousand woodblock prints.

A serendipitous discovery I made while studying prints in the Japanese collection curatorial room in January 2007 corroborates the theory that Kitaev sold off some of the woodcuts. On the lower left back corner of A Teahouse in Takanawa by Katsukawa Shunchо̄ (act. 1780–95), I spotted two owner’s seals with the monogram СК, a faint one within a circle and one within a triangle surmounted by a swallowlike bird (figs. E-9a, b – Files II-12 Kitaev Marks on Shuncho General View.jpg; II-12a Kitaev Marks on Shuncho.jpg). The most natural thing would be to think that these are the initials of Sergei Kitaev (his name in Cyrillic reads Сергей Китаев). But this print was purchased in 1965 from the collector G. G. Lemlein, who could have acquired it decades earlier directly from Kitaev. At that session, I checked about ninety prints with direct provenance from the Kitaev Collection and did not find the cipher. However, it does not necessarily mean that others do not carry it. My main interest in that session was surimono, most pasted into albums, which makes the reverse side unavailable. Among the very few old Russian collectors of Japanese woodblocks there is none with the initials CK. An utterly fantastic assumption that these letters could be roman and belong to a European collector was checked against the lists of owners’ stamps and marks. I made inquiries with leading authorities on Western collections of ukiyo-e, and concluded that seals with the monogram CK were the personal seals of Sergei Kitaev[248].

The assumption that this Shunchо̄ print went from Kitaev to another private collector before 1916 could provide an answer to another serious question: why the condition of many prints that came from Kitaev to the Pushkin is so poor, sometimes just horrible – with faded colors, darkened, soiled and wrinkled paper and torn edges. Kitaev himself wrote about the excellent condition of his prints. The good state of the Shunchо̄ print (only two little foxings, but clean paper overall and unfaded colors) tells us that it enjoyed proper individual care and was not buried for many years in boxes in damp cellars; nor was it subjected to sun-drying after some catastrophic winter during the period of military communism (1918–21) or other post-revolutionary cataclysms in the old building of the Rumyantsev Museum. The 1924 Pushkin accession receipt (Rus. Priyomnaya Opis) of the Kitaev Collection contains notes like this: “# 7/5630. Albums with prints and drawings. The presence of worms is detected; several albums are ruined.”

The same accession ledger (entries 5624–5638 constitute the whole of the Kitaev Collection) summarizes the collection in the following numbers:

Drawings on rollers 329

Albums with prints and drawings 555

Bundles with series 53

Books with covers 40

Screens (large) 5

Prints and drawings in total 22,748

Albums with photographs – transferred to the library.

Unknown registrars may have included all the pages in woodblock-printed books in the category “prints and drawings.” This huge number of almost twenty- three thousand prints and drawings may have given some justification for the Pushkin to claim that its collection of Japanese prints is the biggest in Europe. Strangely enough, this claim is attributed to the venerated scholar Roger Keyes by the Pushkin curator Beata Voronova: “According to the American specialist Roger Keyes, who viewed the museum’s collection in 1986, this is the largest collection of Japanese art in Europe[249].” Voronova reiterated this comment in her introduction to the 2008 Pushkin Catalogue. While I was editing the catalogue for publication, I was puzzled by her remark, and contacted Keyes for clarification. He asked me to remove the statement from the text[250].

There is one more piece of documentary evidence of the early dispersal of the Kitaev Collection after its nationalization. In 2007, in the Pushkin archives, I found a file documenting the loan of some Japanese prints to another institution. On May 20, 1924, thirty-four Japanese prints were given by the Department of Fine Arts of the Rumyantsev Museum to the director of the Ars Asiatica Museum, Fedor V. Gogel, for a temporary exhibition that was to open on the 25th of that month[251]. Nearly four years later, on December 6, 1927, Anna Aristova, a senior assistant curator of the Print Department of the Pushkin (note that in 1924 the Kitaev Collection and other objects had been transferred to the Pushkin due to the closure of the Rumyantsev) reported to the curator of the Print Department, Alevey A. Sidorov, that those prints had not been returned[252]. There is no evidence that these works by Hokusai, Utamaro, Utagawa Hiroshige (1797–1858), Kikugawa Eizan (1787–1867) and Keisai Eisen (1790–1848) were ever returned. This sort of loan or transfer was probably not an isolated incident[253]. Moreover, there is indirect evidence that shortly after the transfer of the Kitaev Collection to the Museum of Fine Arts (later Pushkin), parts of it may have been sold. Netsuke and ivory carvings donated to the museum from the famous Mosolov Collection were found in a local antique shop in 1925[254].

When, how and by whose ill-will a sale might have been perpetrated is hard to say. The Pushkin authorities are reluctant to discuss these matters and are quick to cover up anything that might provoke difficult questions. In one telling example, when I received the printed catalogue I noticed some minor mistakes in the text of Kitaev’s letters that were made while transcribing them. (Kitaev’s handwriting and his obsolete pre-revolutionary orthography are difficult to decipher.) I first came upon these errors while editing the catalogue proofs. I marked them for correction. A year later, sitting in front of the newly printed luxury book, I found all these mistakes retained intact. I began to read carefully and found that Kitaev’s boast to Pavlinov in his letter of August 20, 1916 that his was the “most rare excellent first printing” of Hokusai’s Manga had disappeared from the published transcription, and the remaining text had been slightly changed to smooth over the gap[255]. No indication of this cut is given, although in the introduction to the chapter on “Archival materials” it is clearly stated that all excisings of the originals are marked by square brackets and explained[256].

The “dangerous” information about the full fifteen-volume first Manga edition was present in the text file with Kitaev’s transcribed letter sent to me to edit (see fig. 8). In my (unpublished) essay for the Pushkin Catalogue “Japanese pictures of the floating world and their 19th-century European collectors and admirers: The view from our day on the meeting of the two worlds,” I mention the first edition in a very benign context, emphasizing the original glory of the collection[257]. In its defense, the museum staff may not have known about the discrepancy since the books are lost, yet the authorities, fearing that it could encourage uncomfortable inquiries from their superiors, decided it would be better to conceal it completely – by not publishing my essay and by deleting this information from the published version of Kitaev’s letter[258].

Pushkin Catalogue Postscript

The catalogue of Japanese prints in the Pushkin is not easy for a non-Russian reader to use. My assessments that many prints (about seventy surimono and others) were recuts of the early 1890s disappeared at the final moment from the English text and were published only in Russian. Who ordered the omission and for what reason, I was never able to find out. In one or two cases they missed deleting my revision (see no. 510 in vol. 1, p. 367). In the Russian description the word “recut” (peregravirovka) which I, as the academic editor, put in the title line, was moved by the in-house editors into the entry text, with the added disclaimer “in E. Steiner’s opinion this is recut.” In many cases it looks odd because immediately after that follows the text (written by me): “No originals are known” (in the case of Setsuri’s Fish and Squid, no. 144) or “only two originals in such and such museums are known.”

My foreword as academic editor with the brief summation of the goals of the edition and my role, as well as acknowledgment of colleagues and organizations that helped me in my work, was published – but without any heading (possibly it was removed at the very last minute because, on the top of that page, six lines are left empty). My foreword is not mentioned in the Table of Contents and appears after the curator’s introduction on page 20.

E-10

Kitagawa Utamaro II

(?–1831). Infant Komachi (Osana Komachi), from the series Little Seedlings: Seven Komachi (Futabagusa nana Komachi). C. 1803.

Color woodcut, ōban. Published in Impressions Journal, vol. 32 (2011), p. 57.

Many of the prints illustrated are in very poor condition: faded, torn, creased, wrinkled and with wormholes. Kitaev himself mentions in one of his letters that he would buy, from time to time, a work that required restoration and would give it to Japanese masters to fix. But many prints, now in poor condition, evidently had never been restored. It is difficult to imagine that Kitaev bought them in this state. My suggestion to exclude these worn prints or at least not to show them in large color illustrations was rejected. On the other hand, a number of reasonably good prints (many Utagawa Kuniyoshi [1797–1861] and Kunisada triptychs, anonymous caricatures of the Bо̄shin War, as well as surimono that can be found in the Japanese Pushikin zuroku) were, for unknown reasons, not represented. When I asked the curator, she said that she did not remember; when I delivered the news to the Museum administration that many good prints had not been included, and gave them photocopies of two or three pages from the Pushikin zuroku to compare with prints missing from the “catalogue raisonné,” they looked rather shocked and ordered a check to see if those works were physically there. A few days later I was told by the head of the Department of Works on Paper that all the objects had been found (I asked to see some of the excluded Kunisada triptychs and found that the condition was quite decent). The explanation I was given was that it was “the curator’s choice” as to what to eliminate. Before I try to come up with some rational explanation for this cavalierness, I’d like to point out one more discrepancy. In the Pushikin zuroku, there are five surimono by Harada Keigaku (act. 1850–60) (nos. 301, 302, p. 51, and nos. 975–77, p. 163). In the Pushkin Catalogue, there are only three (nos. 88–90, p. 88), but one of them (no. 88, a surimono with puppies) does not appear in Pushikin zuroku. The most reasonable surmise is that, when the Japanese team visited the museum in 1992, not all the prints could be found, but they resurfaced later. And vice versa – when it came to production of the 2008 Pushkin Catalogue, many prints were either misplaced or could not be accessed for some reason or other.

E-11

Denkosai / Shisai (?). Xylophone (mokkin), shogi figures and a screen with the depiction of sparrows. Big surimono. 1850. Collection of Georg Gross, Zurich.

The commemorative surimono dedicated to the 13th anniversary of Utaemon III with inclusion of his poem signed by his literary alias Baigyoku.

Among the six hundred entries that I rewrote or added, some were inexplicably ignored. One instance involves a large-format surimono by Denkosai depicting a xylophone (mokkin) with shogi (a form of Japanese chess) pieces (no. 62, vol. 1, p. 38, acc. no. A. 29014). There are no inscriptions or signature, just a seal with the mysterious, never found anywhere else name Denkosai[259]. While looking through the private collection of Erich Gross in Zurich in August 2007, I made the connection that this print is actually about a quarter of a large surimono (44 × 55.9 cm) printed with several poems signed by Eishi, Karoku, Baika and others and commissioned by Nakamura Utaemon IV to commemorate the thirteenth anniversary of the death of his father, the famous kabuki actor Nakamura Utaemon III, and thus should be dated to 1850. Utaemon III used the poetry name Baigyoku. Sure enough, the left half of the surimono in the Gross collection depicts a screen with three sparrows on rice panicles. In the upper part is a poem signed Baigyoku. This separated section of the print was listed in the Pushikin zuroku as an independent entry, a surimono by an artist named Baigyoku (no. 978, p. 164, A. 29024). In the manuscript of the 2008 Pushkin Catalogue, this “Baigyoku” was completely missing, along with numerous other entries found in the Pushikin zuroku. My suggestion to combine these two parts, search for the cut-off upper-right quarter with poems and publish next to it the intact print from the Gross Collection was rejected without explanation. “Baigyoku” was not published. Maybe it could not be found.

It is difficult to highlight any special prints from a typical roster of big names. The catalogue represents the usual fare of Hiroshige and Hokusai series, Utamaro women, Eizan, Eisen. What is distinctive is that they look as though they failed to pass numerous crash tests. Among the almost obliterated prints are rarities such as Hokusai’s Small Shell (Kogai) (no. 439, vol. 1, p. 313) from the 1821 surimono series Genroku Immortal Shell Matching Contest (Genroku kasen kai awase); the only other known example is in the Chiba Prefectural Museum of Art.

However, there are still a few unique prints in reasonably good condition, including two surimono by Ryūryūkyo Shinsai (1764(?)–1820/23). Still Life with a Target was commissioned by the Taikogawa (Drum group) kyо̄ka poetry club and bears three poems, one by the group’s leader, Dondontei. A similar surimono is described by Roger Keyes in his catalogue of the Chester Beatty Library collection as “Bow, Arrow and Target on Stand.” Keyes identified it as a Group D copy and indicated that the original was in the Art Institute of Chicago[260]. He did not include an illustration. Upon visiting the Art Institute’s Japanese print room in March 2008, I realized that they have a slightly different print – theirs has a bonsai plum tree in blossom, missing in the Kitaev print, and the target stand has a different design. The surimono in the Pushkin Catalogue appears to be a previously unknown print from what looks like a small series of Shinsai’s Targets, not yet identified.

E-12

Ryuryukyo Shinsai

Target, bow and arrows. Surimono. Shikishiban. Published in Impressions Journal, 2011, vol. 32, p. 58.

There are also several dozens of never previously studied or published surimono of the Osaka and Shijо̄schools. (Some were in the 1993 Pushikin zuroku – but there was not a full presentation there.) The catalogue also contains sections of more marginal material, such as stickers collected by pilgrims visiting temples (senjafuda, “stickers from a thousand temples”), book wrappers (fukuro-e), folk paintings known as Otsu-e, prints on fan shapes and crepe-paper prints (chirimen-e). A large group of mostly anonymous prints known as Bо̄shin War caricatures satirizes the clashes between pro-emperor forces and their shogunal rivals in 1867–68. Most of these prints were published in the catalogue of an exhibition at the Machida City Museum in 1995[261].

E-13

Utagawa Hiroshige

(signed Utashige). Hachiman. Senjafuda. Published in Impressions Journal, 2011, vol. 32, p. 59.

Despite its idiosyncrasies, the 2008 catalogue of prints in the Pushkin Museum is a valid contribution to the library of ukiyo-e reference publications. It sheds some light on a long-neglected collection, locked away much as was its owner, Sergei Nikolaevich Kitaev, undone by his desire to preserve it.

Литература

Бежин Л. Е. Под знаком “ветра и потока”. М.: Наука, 1982.

Белли В. А. В Российском Императорском флоте: воспоминания. СПб.: Петербургский институт печати, 2005.

Бенуа А. Н. Дневник. 1916–1918. М.: Захаров, 2010.

В российских музеях недосчитались 50 тысяч культурных ценностей // http://lenta.ru/news/2008/07/17/museums/.

Воинов В. Художественные письма из Петербурга // Студия. М., 1912. 17 марта. № 24.

Войтов В. Е. Материалы по истории Государственного музея Востока, 1918–1950. М.: Сканрус, 2003.

Воронова Б. Г. Сергей Николаевич Китаев // Эра Румянцевского музея. Гравюрный кабинет. М.: Красная площадь, 2010. С. 157–175.

Воронова Б. Г. Японская гравюра XVIII – первой половины XIX века (Т. 1); Японская гравюра середины – конца XIX века (Т. 2) / Под ред., с испр. и доп. Е. С. Штейнера. М.: Красная площадь, 2008.

Гартман С. Японское искусство / Пер. с англ. О. Кринской. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1908.

Георгиевич Н. Пленница // Санкт-Петербургские ведомости. 1904.

Г-н А. Выставка японской живописи // Санкт-Петербургские ведомости. 1905. 24 сентября (7 октября). № 230. С. 3.

[Головнин В. М.] Записки Василия Михайловича Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах. СПб., 1851.

Дмитриев С. В. Фонд Этнографического отдела Русского музея по культуре народов зарубежного Востока: история формирования и судьба (1901–1930-е гг.). СПб.: СПбГУ, 2012.

Жюллиан Ф. Делакруа / Пер. И. В. Радченко М.: Искусство, 1986.

Из истории русско-японской войны 1904–1905 гг. СПб.: СПбГУ, 2005.

[Китаев С. Н.] Об Японии и японцах: Сообщение подполк. по Адмиралтейству С.Н. Китаева. СПб., 1904.

Колобашкин Н. Н. Описание Выставки китайских и японских произведений искусства, промышленности и предметов культа и обихода. М.: Типо-лит. Д. В. Троицкого, 1906.

Корницки П. и др. Каталог старопечатных японских книг в ГМИИ, ГМИНВ и ГБЛ. М.: Пашков дом, 2001.

Марахонова С. И. Орден священного сокровища Сергея Елисеева. СПб.: СИНЭЛ, 2016.

Мельников В. Л. Семья Рерихов и Япония: открытость культурного полилога // Международная научно-практическая конференция “Рериховское наследие”. Т. XIII: История изучения Азии. Новые открытия. От Серебряного века русской культуры к современности / Отв. ред. А. А. Бондаренко, В. Л. Мельников. СПб.: Изд. СПбГБУК “Музей-институт семьи Рерихов”, 2014. С. 185–243.

Населенные пункты Рязанской губернии // Под ред. И. И. Проходцева. Рязань, 1906.

Новое время. 1894. 13 (25) октября. № 6690.

Новое время. 1896. 25 ноября (7 декабря). № 7453 (Хроника).

Новое время. 1896. 26 ноября (8 декабря). № 7454 (Хроника).

Новое время. 1896. 30 ноября (12 декабря). № 7458 (Хроника).

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. М., 1974.

Пасивкина С. А. Интерпретация понятия укиё в “Повести о зыбком мире” (“Укиё моногатари”, 1665 г.) писателя Асаи Рёи // Японские исследования. 2019. № 1. С. 6–19.

П-ло В. Японская выставка // Московские ведомости. 1897. 3 (15) февраля. № 34. С. 2.

Российские музеи недосчитались 86 тысяч экспонатов // http://lenta.ru/news/2008/10/27/busygin/.

Столичный курьер. 1896. 8 декабря. № 176.

Сын отечества. 1896. 6 (18) ноября. № 301.

Указатель выставки японской живописи в Императорской Академии художеств. СПб.: Типолитография Р. Голике, 1896.

Указатель выставки японской живописи. СПб.: Типография И. Х. Усманова, 1905.

Шипицына Е. А. Коллекция японской гравюры-суримоно в собрании Челябинского областного государственного музея искусств. К вопросу о новой атрибуции предметов // Материалы XIV Международной конференции “Экспертиза и атрибуция произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства”. М., 2012. С. 322–325.

Штейнер Е. С. Больше не волшебная, но еще более привлекательная – меняющийся образ Японии в воображении русских // Япония и Россия: национальная идентичность сквозь призму образов. СПб.: Петербургское востоковедение, 2014.

Штейнер Е. С. Дзэн-жизнь: Иккю и окрестности. СПб.: Петербургское востоковедение, 2006.

Штейнер Е. С. Каванабэ Кёсай (1831–1889) // Художественный календарь Сто памятных дат 1981. М.: Советский художник, 1980. С. 265–268.

Штейнер Е. С. Картинки быстротечного мира: взгляд из наших дней на встречу двух миров // Новый мир. 2010. № 2. С. 90–107.

Штейнер Е. С. Коллекция японского искусства Китаева: сто лет назад и сейчас // Исторический журнал: научные исследования. 2011. № 2 (2). С. 19–31.

Штейнер Е. С. Манга Хокусая: энциклопедия старой японской жизни в картинках. СПб.: Петербургское востоковедение, 2016. Т. 1.

Штейнер Е. С. Совместность и контекстуальность как две формообразующие особенности японской классической поэтики // Япония: общество, идеология, культура. М.: Наука, 1989. С. 178–188.

Akai T. The Common People and Painting // Tokugawa Japan: The Social and Economic Antecedents of Modern Japan / Ed. by Nakane Chie and Oishi Shinzaburō, transl. by C. Totman. Tokyo: University of Tokyo Press, 1990.

Barrows S. Nineteenth-Century Cafés: Arenas of Everyday Life // Pleasures of Paris: Daumier to Picasso. Catalog of the exhibition. Boston: Museum of Fine Arts, 1991.

Becker J. E. de. The Nightless City of the Geisha. London: Routledge, 2010.

Berger K. Japonisme in Western Painting from Whistler to Matisse. Cambridge: Cambridge UP, 1992.

Bowie T. Art of the Surimono. Catalog of the exhibition, Indiana University Art Museum. Bloomington, 1979.

Carpenter J. The Lyrical Impulse of early Ukiyo-e: Japanese Prints from the Lee E. Dirks Collection // Arts of Asia. Spring 2021.

Carpenter J. Ways of Reading Surimono: Poetry- Prints to Celebrate the New Year // Mirviss J. The Frank Lloyd Wright Collection of Surimono. New York: Weatherhill, 1995.

Clark T.J. The Painting of Modern Life: Paris in the Art of Manet and His Followers. New York: Knopf, 1985.

Clark T. Mitate-e: Some Thoughts and a Summary of Recent Writings // Impressions. 1997. № 19. P. 7–27.

Gatrell V. City of Laughter: Sex and Satire in Eighteenth-century London. London: Atlantic Books, 2006.

Gonse L. Le Japon artistique. 1888. № 1.

Guth C. Longfellow’s Tattoos: Tourism, Collecting, and Japan. Seattle: University of Washington Press, 2004.

Hillier J. The Japanese Print: A New Approach. Rutland: Charles E. Tuttle Co., 1960.

Hockley A. The Prints of Isoda Koryūsai: Floating World Culture and its Consumers in Eighteenth-Century Japan. Seattle; London: University of Washington Press, 2003.

Holme Ch. New Year’s Day in Japan. London: Imprynted by Bro. C.W.H. Wyman, at hys printing-house in Great Qveen street, over against Lincoln’s Inne fields, MDCCCLXXXVIII.

Iwasaki H. The Literature of Wit and Humor in Late Eighteenth-Century Edo // The Floating World Revisited / Ed. by D. Jenkins. Portland: Portland Art Museum, 1993.

Jenkins D. Preface to the Catalog “The Floating World Revisited”. Honolulu: University of Hawaii Press, 1993.

Keene D. Japanese Books and Their Illustrations // Storia dell’ arte (Florence). 1976. № 27.

Keyes R. The Art of Surimono: Privately Published Japanese Woodblock Prints and Books in the Chester Beatty Library. Dublin, 1985. 2 vols.

[Keyes R.] A Conversation with Roger Keyes // Impressions: The Journal of the Japanese Art Society of America. New York, 2020. № 41. P. 71–108.

Koyama-Richard B. Japanese Animation: From Painted Scrolls to Pokemon. Paris: Flammarion, 2010.

McKee D. Japanese poetry prints: Surimono from the Schoff Collection. Ithaca: Cornell University, 2006.

McKee D. Leaves of Words: The Art of Surimono as a Poetic Practice / A dissertation manuscript. Ithaca: Cornell University, 2008.

McKee D. Surimono as Ritual Objects: Celebrating the New Year in Word and Image // Reading Surimono / Ed. by J. Carpenter. Zurich: Ritberg Museum, 2008. P. 36–45.

McKenna A. Derrida, Death and Forgiveness // First Things. March 1997. № 71.

Meech J., Weisberg G. Japonisme Comes to America: The Japanese Impact on the Graphic Arts 1876–1925. New York: Harry N. Abrams, 1996.

Nakano M. The Role of Traditional Aesthetics // Eighteenth-Century Japan: Culture and Society / Ed. by A. Gerstle. Sidney: Allen and Unwin, 1989. P. 124–130.

Narins J. W. Russia Admits Staggering Losses of Museum Items // AOL News. 19 Sept. 2010 (см.: http://www.prometeus.nsc.ru/eng/science/scidig/10/sept.ssi#6 [дата обращения 25.02.2022]).

Nash E. Edo Prints and Its Western Interpretators. University of Maryland, College Park, 2004.

Newland A., Uhlenbeck C., Bennett J., Hutt J. Ukiyo-e: The Art of Japanese Woodblock Prints. Smithmark Pub., 1994.

Orton F. Vincent van Gogh and Japanese Prints // Japanese Prints Collected by Vincent van Gogh. Amsterdam, 1978.

Read H. The Meaning of Art. London, 1933.

Screech T. Sex and the Floating World: Erotic Prints in Japan, 1700–1820. Honolulu: University of Hawaii Press, 1999.

Seigle S. C. The Courtesan’s Clock: Utamaro’s Artistic Idealization and Kyōden’s Literary Exposé, Antithetical Treatments of a Day and Night in the Yoshiwara // A Courtesan’s Day: Hour by Hour / Ed. by A.R. Newland. Amsterdam: Hotei Publishing, 2004.

Seigle S. C. Yoshiwara: The Glittering World of the Japanese Courtesan. Honolulu: University of Hawaii Press, 1993.

Steiner E. Japan in the Late Soviet Mind // Forumu. Yokohama: Institute for International Studies, Meiji Gakuin University, 1997. № 3.

Steiner E. The Kitaev Collection in the Pushkin Museum: Historia Calamitatum // Impressions (NY, USA). 2011. № 32. P. 37–63.

Steiner E. Ukiyo-e // Encyclopedia of Prostitution and Sex Work. Westport: Greenwood, 2006. Vol. 2.

Steiner E. Zen-Life: Ikkyu and Beyond. Cambridge Scholars Publishing, 2014.

Takagami E. The Bonds of Civility: Aesthetic Networks and Political Origins of Japanese Culture. Cambridge UP, 2005.

Turk F. A. The Prints of Japan. London: Arco Publications, 1966.

Vaporis C. To Edo and Back: Alternative Attendance and Japanese Culture in Early Modern Period // Journal of Japanese Studies. 1997. Vol. 23. № 1.

Weisberg G. et al. Japonisme: Japanese Influence on French Art 1845–1910. Catalogue of the Exhibition. Cleveland, 1975.

Whitford F. Japanese Prints and the Western Painters. New York: McMillan, 1977.

Wichmann S. Japonisme. New York: Harmony Books, 1981.

Ёкохама боэки симпо 横浜貿易新報 (Торговый вестник Йокогамы). 1918. 16 октября.

Исигаки Кацу 石垣香津. Сэругэй Китаэфу то дайни-но кокё Нихон (セルゲイ・キターエフと第二の故郷日本, Сергей Китаев и его вторая родина Япония) // Росиа то Нихон ロシアと日本 (Россия и Япония) / Под ред. Наганава Мицуо 長縄光男. Ёкохама. 2001. №. 4. С. 109.

Исикава Дзюн 石川淳. Кахай хякунин сэн 歌誹百人選 (Изборник танка и хайкай ста поэтов) // Синтё 新潮. 1977. № 3.

Нагата Сэйдзи 永田生慈. Каэтте кита хидзō укиё-э тэн 帰ってきた秘蔵浮世絵展 (Выставка вернувшихся сокровищ укиё-э) // Росиа Пусикин бидзюцукан – укиё-э корэкусён-но токусё ロシア・プーシキン美術館 浮世絵コレクションの特色. Токио: Ота кинэн укиё-э бидзюцукан, 1994.

Пусикин бидзюцукан сёдзо Нихон бидзюцухин дзуроку プーシキン美術館所蔵日本美術品図録. Т. 1–5. Нитибункэн сосё (Кайгай Нихон бидзюцу тёса пуродзэккуто) 日本文化研究センター (国際日本文化研究センター海外日本美術調査プロジェクト編) – Проект “Японское искусство за границей”. Киото, 1993. Т. 1.

Архивные источники

Аристова А. И. Заявление // ОР (Отдел рукописей) ГМИИ. Ф. 5. Оп. I. Ед. хр. 478. Л. 2.

Гогель Ф. В. Письмо в Музейный отдел Главнауки // Архив Гос. Музея Востока. Кор. 1. Ед. хр. 6. Л. 2а.

Китаев С. Н. Письмо В. П. Лобойкову от 12 (25) июня 1904 // Архив Академии художеств. Кор. за 1896 г.

Китаев С. Н. Письмо вице-президенту Академии художеств графу И. Толстому. Не позднее 28 октября 1896 // Архив Академии художеств, Петербург.

Китаев С. Н. Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916 // ОР ГМИИ. Ф. 9. Оп. II. Ед. хр. 908.

Павлинов П. Я. Письмо В. З. Холодовской от 17 апреля 1959 // ОР ГМИИ. Ф. 9. Оп. II. Ед. хр. 606.

Полный послужной список С. Н. Китаева // Российский государственный архив Военно-морского флота. Ф. 406. Оп. 9. Д. 1777. Л. 17.

Приемная опись Собрания Китаева // ОР ГМИИ. № 5624–5638.

Протоколы заседаний Общества друзей Румянцевского музея: 20.01.1913–8 (21) февраля 1917 // ОР ГМИИ. Ф. 11. Оп. I. Ед. хр. 102.

Румянцевский музей. Книга записи художественных произведений из частных собраний, оставленных на хранение в Румянцевском музее. 1917–1919 // ОР ГМИИ. Ф. 11. Оп. I. Ед. хр. 131.

Сидоров А. А. Докладная записка Директору ГМИИ А. Н. Васильеву. Хранится в личном деле Аристовой // ОР ГМИИ. Ф. 9. Оп. I. Ед. хр. 1. Л. 73.

Список произведений живописи, переданных из ГМИИ в различные музеи страны // РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 4. Ед. хр. 124.

Цветаев И. В. Дневник // ОР ГМИИ. Ф. 6. Оп. II. Ед. хр. 18. Запись от 27 апреля 1899. С. 285.

Список иллюстраций

0-1. Беата Григорьевна Воронова в ГМИИ. 2 июня 2007. Фото автора.

0-2. Роджер Киз делает доклад о Хокусае в Берлине. 2011. Фото: Немецко-японский Центр, Берлин.

I-1. Хокусай. Большая волна близ побережья Канагавы. 1830–1832.

I-1A. Упаковка презерватива фирмы“ Окамото” с изображением “Большой волны”. 2010-е гг.

I-2. Бунрō. Несчастные любовники Гомпати и Комурасаки. 1801–1804.

I-3. Страницы из путеводителя (сайкэн) по Ёсиваре. 1740.

I-4. Утамаро. Сэяма из Дома Сосновых Игл (Мацубая) с прислужницами-камуро Ирокой и Юкари. 1803.

I-5. Ёситоси. Каси – девица, работающая на берегу. Ōбан. 1887. Лист № 47 из серии “Сто видов уны” (1885–1892). Библиотека Конгресса, Вашингтон.

I-6. Утамаро. Девица тэппо – “пистолет”. Из серии “Пять оттенков туши из северной страны”. Ōбан. 1801–1804. 1790-е гг. Музей Метрополитен, Нью-Йорк.

I-7. Эдуард Мане. Нана. 1877. Кунстхалле, Гамбург.

I-8. Эйдзан. Красавица с сямисэном под плакучей сакурой. Из серии “Цвет модных красавиц наших дней”. 1820-е.

I-9. Слепое тиснение на гравюре Псевдо-Утамаро. Лис и Окамэ. 1890-е.

I-10. Цукиока Ёситоси. Окамэ видит тень гриба мацутакэ и смеется. Подготовительный рисунок. Британский музей, Лондон.

I-11. Кэнъюсай Кадзунобу. Встреча для сочинения стихов. Лист 4 (левая сторона) в книге “Собрание 36 поэтов кёка”. Ок. 1850.

I-12. Собрание группы поэтов. Страница из книги, составленной поэтом Цуруноя. 1840.

II-1. Сергей Николаевич Китаев.

II-2. Беата Григорьевна Воронова. 1950-е гг.

II-3. Каталог японской гравюры в собрании ГМИИ. 2008.

II-4. С. Н. Китаев (второй справа) на мостике крейсера “Адмирал Корнилов”.

II-5. С. Н. Китаев. Лодки на море, 1890–1900-е гг. Акварель, графитный карандаш, бумага. 19,5 × 23,8 см. Государственная Третьяковская галерея.

II-6. С. Н. Китаев. Матрос. 1893. Акварель, графитный карандаш, бумага. 19,1 × 28 см. Государственная Третьяковская галерея.

II-7. Каталог выставки художников-моряков в Академии наук. С.-Петербург. 1901. Обложка.

II-8. Каталог выставки художников-моряков в Академии наук. С.-Петербург. 1901. Разворот с описанием работ С. Н. Китаева.

II-9. Каталог 2-й выставки художников-моряков в Академии наук. С.-Петербург. 1910. Обложка.

II-10. Каталог 2-й выставки художников-моряков в Академии наук. С.-Петербург. 1910. Разворот с описанием работ С. Н. Китаева.

II-11. Первая страница письма С. Н. Китаева П. Я. Павлинову. 20 августа 1916 г. ОР ГМИИ.

II-12. Страницы 8–9 из Описи коллекции. ОР ГМИИ.

II-13. Страница 3 из Описи с перечислением работ Хокусая. ОР ГМИИ.

II-14. Указатель выставки японской живописи в Императорской Академии художеств. СПб.: Типолитография Р. Голике, 1896.

II-15. Указатель выставки японской живописи. СПб.: Типография И.Х. Усманова, 1905.

II-16. Разворот Указателя выставки с описанием Хокусая (с. 12–13). СПб., 1905.

II-17. Группа посетителей выставки коллекции Китаева в Обществе поощрения художеств. 1905. Китаев стоит второй слева. Справа от него Н. К. Рерих, чуть левее сидит В. В. Стасов.

II-18. Выставка 1905 г. Лекцию читает Китаев.

II-19. Цукиока Ёситоси. Одинокий дом на пустоши Адати. 1885.

II-20. Кацукава Сюнтё. Три женщины на веранде чайного домика в районе Синагава любуются летним праздником. Ок. 1788–1790.

II-21. Оборот гравюры Сюнтё.

II-22. Оборот гравюры Сюнтё. Печать коллекционера.

II-23. Хокусай (приписано ошибочно). Богиня на утке. Свиток. Воспроизведено в книге С. Гартмана перед с. 63.

II-24. Неизвестный художник. Дарума. Свиток. Воспроизведено в книге С. Гартмана после с. 22.

II-25. Рюрюкё Синсай. Мишень. Гравюра суримоно.

II-26. Рюрюкё Синсай. Мишень. Суримоно. Художественный институт, Чикаго.

II-27. Утагава Хиросигэ (подписано Утасигэ). Хатиман. Гравюра сэнсяфуда.

II-28. Дэнкосай (?). Ксилофон моккин и ширма с воробьями. Большое суримоно. 1850.

II-29. Дэнкосай (?). Ксилофон моккин. Фрагмент большого суримоно.

II-30. С. Н. Китаев. Фото из японской газеты.

III-1. Таматэ Байсю. Обмен деревянных снегирей. 1850–1860-е.

III-1A. Мидзуно Тосиката. Обмен деревянных снегирей. 1906.

III-1B. Тотоя Хоккэй. Суримоно со снегирем. Подношение от дома Тамая в храм Тэммангу в Камэидо. Из серии “Лествица к старым реченьям”. 1831.

III-2. Янагава Сигэнобу. Даосский бессмертный Хуан Чупин (яп. Кōсёхэй), превращающий камень в козу. 1823. Перегравировка 1890-х.

III-2А. Хуан Чупин в книге “Чудодейственные следы бессмертных даосов и будд”, XVII в.

III-2B. Хуан Чупин с братом и козами в книге “Лесянь цюань чжуань”.

III-2C. Сэссю. Косёхэй. Конец XV в. Национальный музей, Киото.

III-2D. Китагава Утамаро. Две женщины с ребенком перед ширмой с изображением Косёхэя. Из серии “Сопоставление семи взглядов на бренный мир”. Ок. 1799.

III-2E. Утагава Тоёкуни. Женщина перед ширмой с изображением Косёхэя. Из серии “Двенадцать календарных листов с изображением красавиц”. 1799.

III-3. Кацусика Хокусай. Скачки ароматов (Кэйбакō). Из серии “Цикл гравюр, посвященный лошадям”. 1822.

III-4. Тории Киёмицу II. Уподобление Кораблю сокровищ Итикавы Дандзюрō. 1832.

III-5. Утагава Тоёхиро. Корабль сокровищ в виде лангуста. 1830. Перегравировка 1890-х.

III-5A. Утагава Тоёхиро. Корабль сокровищ в виде лангуста. 1830. Королевский музей Онтарио.

III-6. Неизвестный ремесленник конца XIX в. Женщина с сямисэном. 1890-е.

III-6A. Янагава Сигэнобу. Три музицирующие женщины. Конец 1820-х.

III-7. Псевдо-Утамаро. Лиса, женщина и ловушка.

III-7A. Утагава Хиросигэ. Лиса и охотник.

III-7B. Тории Киёнобу. Актер Араси Сайгоро в спектакле “Лисья ловушка”.

III-7C. Утагава Тоёхиро. “Лисья ловушка”. 1808.

III-7D. Цукиока Ёситоси. Окамэ видит тень гриба и смеется. Из серии “Наброски Ёситоси”. 1882.

III-7E. Кикугава Эйдзан. Гейша, играющая в “лисичкин кулак”. 1802.

III-8. Кэйсай Эйсэн. Ханаōги из дома Ōгия, между 1825 и 1835.

III-8A. Исода Корюсай. Сравнение красавиц. Ханаōги – в центре с книгой.

III-8B. Тёбунсай Эйси. Ханаōги. Из серии “Шесть бессмертных цветков”. 1794–1796.

III-8C. Утагава Тоёкуни. Ханаōги в образе Комати пишет письмо. 1780-е.

III-8D. Тё̄кōсай Эйсё. Ханаоги в виде бодхисатвы Фугэн. 1780–1800.

III-8E. Кэйсай Эйсэн. Куртизанка Ёсои из дома Мацубая.

III-9. Ōиси Матора. Куртизанка Ю̄гири. 1827. Перегравировка 1890-х.

III-10. Кац усика Хокусай. Девушка из Охары. Ок. 1799. Суримоно. Перегравировка 1890-х.

III-10A. Девушки из Охары. Деталь свитка “Охарамэ ута-авасэ”. 1500.

III-10B. Утагава Куниёси. Праздник первого месяца. Ок. 1840.

III-10C. Кунисада. Первый месяц. Из серии “Двенадцать месяцев на модный лад”.

III-10D. Кацусика Хокусай. Девушка из Охары. Оригинал. Миннеаполис.

III-10E. Кацусика Хокусай. Девушка из Охары. Оригинал. Библиотека Конгресса, Вашингтон.

III-10F. Шествие девушек из Охары на фестивале в Киото.

III-11. Утагава Тоёхиро. Эбису и Бэнтэн. Перегравировка 1890-х.

III-12. Кацусика Хокусай. Три фигуры перед расписной ширмой. 1804. Перегравировка 1890-х.

III-12A. Кацусика Хокусай. Три фигуры перед расписной ширмой. Оригинал. Национальный музей, Токио.

III-13. Деревянная обувь (комагэта). Из серии суримоно “Цикл гравюр, посвященный лошадям”. 1822.

III-13A. “Манга Хокусая”, Силачка Канэко. Вып. 9, листы 5l–6r.

III-13B. Кацусика Тайто II. Оканэ и воздушный змей.

III-13C. Утагава Кунисада. Актер Иваи Кумэсабуро II в роли силачки Оканэ. 1832.

III-13D. Утагава Тоёкуни. Итикава Дандзю̄рō в роли Сэкидзоро в спектакле “Восемь видов персонажей снова здесь”. 1813.

III-14. Хисикава Сōри. Луна, хурма и кузнечик. 1807. Перегравировка 1890-х.

III-15. Сэцури. Рыбы и осьминог. Перегравировка 1890-х.

III-16. Утагава Кунимару. Пикник у петляющего потока, по мотивам.

III-16A. Кубо Сюмман. Пикник у петляющего потока.

III-17. Рюрюкё Синсай. Натюрморт с экраном и свитками. Конец 1810-х.

III-17A. Рюрюкё Синсай. Натюрморт с экраном и свитками. Перегравировка 1890-х гг.

III-18. Рюрюкё Синсай. Натюрморт с мишенью.

III-19. Утагава Тоёкуни. Актер Оноэ Эйдзабурō I с жабой. 1809.

III-20. Отиаи Ёсиику. Пирушка иностранцев из пяти стран в Ганкирō.

III-21. Утагава Ёситора. Модная картинка сая-э: ойран. Ок. 1845.

III-22. Неизвестный художник. Встреча с хвастуном, или Хвастливый брюхоногий моллюск наших дней. Ок. 1864–1867.

III-23. Каванабэ Кёсай. Персонажи с картинок нашего бренного мира в манере Оцу в пьяной отключке. 1868.

III-24. Каванабэ Кёсай. Ворон на сухой ветке. 1870-е.

III-25. Утагава Куниёси. Чудо со знаменитыми картинами Укиё Матабэя. 1853.

III-26. Неизвестный художник. Баталии пердунов. 1868.

III-26A. “Фукутоми-дзоси”. Сцена поноса и битья. Сер. XV в. Музей Кливленда.

III-26B. “Хэ гассэн”, 1847. Библиотека Университета Васэда.

III-26C. “Хэ гассэн”, 1847. Библиотека Университета Васэда. Собирание боевого отравляющего вещества в два мешка.

III-26D. “Хэ гассэн”, 1847. Библиотека Университета Васэда. Открытие мешка с газом.

III-27. Утагава Хиросигэ. Такуми, персонаж в ритуальном наряде, украшенном эмблемой Хаккаку. Сэндзяфуда.

III-28. Неизвестный художник школы Утагава. Кунжутные охаги наших дней. 1868.

E-1. Utagawa Kuniyoshi. Kiheiji Rescued from the series Ten Heroic Accomplishments of Tametomo (Tametomo homare no jikketsu). 1847–1852.

E-2. Sergei Kitaev on the conning bridge of the cruiser Admiral Kornilov. С. 1894–1896.

E-3. Beata G. Voronova in her office at the Pushkin Museum. June 2007. Photo by the author.

E-4. Iaponskaya graviura (Japanese prints), the 2008 Pushkin Catalogue; volume 2 open. Photo by the author.

E-5. Tsukioka Yoshitoshi. The Spirit of a Virtuous Woman Sitting under a Waterfall (Seppu no rei taki ni kakaru zu), from the series New Forms of Thirty-six Ghosts (Shinkei sanju-rokkaisen). 1892.

E-6. Letter from Sergei Kitaev to Pavel Pavlinov. Aug. 20, 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory II, document 608).

E-7. Sergei Kitaev. One page of the Brief List, a description of his Japanese print collection, from a draft of a letter to Vasily V. Gorshanov. 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, Moscow (stock 9, inventory I, document 22).

E-8. List of Hokusai hanging scrolls from Kitaev’s guide to the exhibition of Japanese painting in St. Petersburg. 1905. Private Collection, Moscow.

Е-9. The 1905 Exhibition. Kitaev delivers a lecture. Photo: courtesy of Nicholas Roerich Museum, New York.

E-10. Kitagawa Utamaro II (?-1831). Infant Komachi (Osana Komachi), from the series Little Seedlings: Seven Komachi (Futabagusa nana Komachi). C. 1803. Color woodcut, ōban. Published in Impressions Journal, vol. 32 (2011), p. 57.

E-11. Denkosai / Shisai (?). Xylophone (mokkin), shogi figures and a screen with the depiction of sparrows. Big surimono. 1850. Collection of Georg Gross, Zurich. The commemorative surimono dedicated to the 13th anniversary of Utaemon III with inclusion of his poem signed by his literary alias Baigyoku.

E-12. Ryuryukyo Shinsai. Target, bow and arrows.Surimono. Shikishiban. Published in Impressions Journal, 2011, vol. 32, p. 58.

E-13. Utagawa Hiroshige (signed Utashige). Hachiman. Senjafuda. Published in Impressions Journal, 2011, vol. 32, p. 59.

Размеры гравюр

Все размеры были стандартизированы и укладывались в четкие логические параметры. Они были связаны с размером листа бумаги хōсё 奉書 – букв. “для письменных подношений”. Это была толстая белая бумага из луба тутового дерева ко – дзо 楮 (“рисовая бумага” – распространенное заблуждение), которую с раннего Средневековья делали в провинции Этидзэн и некоторых других. Размер деревянной рамы для такого листа был примерно 1 сяку 4 суна на 1 сяку 8 сунов, т. е. 42,5 × 56 см (нередко на 2–3 см меньше). На основе этого модуля строились все размеры гравюр[262].

О – босёдзэнсибан 大奉書全紙判 – размер в большой полный лист. Использовался для памятных дорогих суримоно.

Нагабан 長判 – 21 × 56 см – разрезанный вдоль (по середине короткой стороны) лист хōсё. Использовался для ранних суримоно с большим количеством текста.

Ёко-тю̄бан 横中判 – 21 × 28 см – разрезанный по вертикали нагабан или четверть хōсё. Был популярен в разных жанрах, особенно для суримоно с хайку стиля камигата.

Какубан 角判 (он же сикисибан 色紙判) – 21 × 19 см – нагабан, разрезанный на три части по вертикали или одна шестая хо – сё. Стандартный формат для суримоно с кёка.

Яцугирибан 八つ切判 (букв. “осьмушка”) – 21 × 14 см – разрезанный на четыре части по вертикали нагабан или на восемь частей хōсё.

Если резать хōсё поперек (по середине длинной стороны), то можно получить:

О – бан 大判 – поллиста, 38 × 25 см. Тю̄бан – половина ōбана.

Татэ-тю̄бан 立中判 (стоячий тю̄бан) – пол-ōбана, четверть хōсё.

Существовал еще менее распространенный размер листа малый хōсё, из которого получались аибаны 合判 (т. е. малые обаны, 34 × 23 см) и кобаны 小判 (т. е. половины аибанов).

Примечания

1

Спустя много лет юный Сергей Китаев за успехи в обучении в Морском кадетском корпусе получит премию капитана Рикорда в 300 руб.

2

[Головнин В. М.] Записки Василия Михайловича Головнина в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах. СПб., 1851. Ч. 1. С. 131–142.

3

Подчеркну, что таковые чувства вызвали именно картинки, а вовсе не их денотаты: в другом месте своих “Записок” Головнин писал о миловидности и притягательной красоте женщин из домов любви. Просто он, как человек своего времени, считал, что “в живописи, в зодчестве, в скульптуре, в гравировании, в музыке и, вероятно, в поэзии они далеко отстали от всех европейцев”. Там же. Ч. 3. С. 18.

4

Китаев С. Н. Письмо П. Я. Павлинову от 15 августа 1916, сс. 1v-2r // Архив ГМИИ.

5

Китаев С. Н. Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, л. 3v // Архив ГМИИ.

6

Штейнер Е. С. Каванабэ Кёсай (1831–1889) // Художественный календарь Сто памятных дат 1981. М.: Советский художник, 1980. С. 265–268.

7

Киз был автором основополагающих исследований о суримоно и составителем 90-томного (неизданного) каталога работ Хокусая, депонированного в Британском музее. См. о нем: A Conversation with Roger Keyes // Impressions: The Journal of the Japanese Art Society of America. New York, 2020. № 41. P. 71–108.

8

Gonse L. Le Japon artistique. 1888. № 1.

9

См.: Weisberg G. et al. Japonisme: Japanese Influence on French Art 1845–1910. Catalogue of the Exhibition. Cleveland, 1975; Wichmann S. Japonisme. New York: Harmony Books, 1981; Berger K. Japonisme in Western Painting from Whistler to Matisse. Cambridge: Cambridge UP, 1992; Meech J., Weisberg G. Japonisme Comes to America: The Japanese Impact on the Graphic Arts 1876–1925. New York: Harry N. Abrams, 1996; Whitford F. Japanese Prints and the Western Painters. New York: McMillan, 1977 и др.

10

Jenkins D. Preface to the Catalog “The Floating World Revisited”. Honolulu: University of Hawaii Press, 1993. P. 3.

11

Например, в винном магазине Sea Grape на Хадсон-стрит в Гринвич- Виллидж в Нью-Йорке.

12

Bennet J. // Newland A., Uhlenbeck C., Bennett B., Hutt J. Ukiyo-e: The Art of Japanese Woodblock Prints. Smithmark Pub., 1994. P. 81.

13

Read H. The Meaning of Art. London, 1933.

14

Есть еще одна существенная визуальная шутка – в манере изображения вершины горы. Хокусай нарисовал конус Фудзиямы двумя пересекающимися углами, напоминающими заглавную букву M с перекрещивающимися внутренними линиями. Этот знак чрезвычайно похож на условный символ, применявшийся в каталогах-путеводителях (сайкэн 細見) по кварталу Веселых домов Ёсивара, где он ставился перед именем красавицы, принадлежавшей к высокому разряду куртизанок (дзасикимоти 座敷持). Такое уподобление вполне в духе культуры укиё-э. (О художественном приеме уподобления (митатэ 見立) речь подробно пойдет дальше.)

15

См. новый перевод этого отрывка (на с. 11) и хороший анализ понятия укиё-э в статье: Пасивкина С. А. Интерпретация понятия укиё в “Повести о зыбком мире” (“Укиё моногатари”, 1665 г.) писателя Асаи Рёи // Японские исследования. 2019. № 1. С. 6–19. Не удержусь и с гордостью замечу, что София была моей студенткой-дипломницей.

16

См. поэтическое описание фланёра у Бодлера в его эссе “Художник современной жизни” (Le Peintre de la Vie Moderne, впервые напечатано в 1863 году) и анализ в: Clark T. J. The Painting of Modern Life: Paris in the Art of Manet and his Followers. New York: Knopf, 1985.

17

См. подробные описания и иллюстрации соответствующего использования гравюр укиё-э в: Screech T. Sex and the Floating World: Erotic Prints in Japan, 1700–1820. Honolulu: University of Hawaii Press, 1999.

18

Показательна, например, история с Ван Гогом, который многому у японцев научился. Он сам собирал гравюры укиё-э и иногда их копировал. Так, воспроизводя известный лист Хиросигэ с веткой цветущей сливы в парке Камэидо, он решил заполнить оставшиеся слева и справа на холсте поля и срисовал туда иероглифические надписи с другой гравюры с красавицами. Иероглифы написаны довольно коряво, но достаточно правильно, чтобы прочесть название и адрес публичного дома Дайкокуя в Ёсиваре.

19

См. подробнее об этом в разборе гравюры с портретом куртизанки Ханаōги в третьей части нашей книги.

20

Segawa S. C. Yoshiwara: The Glittering World of the Japanese Courtesan. Honolulu: University of Hawaii Press, 1993. P. 34. Интересно, откуда у американского автора, японки по происхождению, появилось сравнение со стаканом воды – от Жорж Санд или от Коллонтай? В Японии, кажется, такого образа не было.

21

См. план Ёсивары в книге Турка: Turk F. A. The Prints of Japan. London: Arco Publications, 1966. P. 137. В одном из приложений Турк приводит список заведений Ёсивары, которые упоминаются в гравюрах, а также дает имена некоторых прославленных куртизанок (см. P. 147–156).

22

Японский опыт, возможно, наиболее эстетически выразителен, но отнюдь не уникален. Достаточно вспомнить парижские кафе второй половины XIX века, времени belle époque. В 1880-е годы чрезвычайной популярностью пользовались brasseries à femmes, в которых напитки подавали экзотически одетые (точнее, полуодетые) официантки, чей основной заработок начислялся за обслуживание не столиков, а постели (см. подробнее: Barrows S. Nineteenth-Century Cafés: Arenas of Everyday Life // Pleasures of Paris: Daumier to Picasso, catalog of the exhibition. Boston: Museum of Fine Arts, 1991. P. 24) Приведем в качестве примера картину Э. Мане “Бар в “Фоли-Бержер” (“Безрассудная пастушка”), на которой изображен знаменитый кафешантан, пользовавшийся сомнительной репутацией (выставлена в Салоне 1882 года, хранится в Институте Курто в Лондоне). Равнодушно-отрешенная девушка за стойкой бара является французской реинкарнацией задумчиво-печальных девушек из чайных домиков Харунобу.

23

Стоимость услуг куртизанки, согласно прейскуранту, была примерно такова: таю и коси брали 1 рё и 1 бу (1 рё составлял четыре бу, или 16 сю, или 6 тысяч мон и равнялся стоимости 185 г золота). Для сравнения: на 1 рё в начале XVII века можно было купить 1 коку (примерно 180 кг) риса, т. е. годовую норму этого основного продукта питания. К этой цене следует добавить сопутствующие расходы – на угощение в агэя, на чаевые антуражу куртизанки и нередко на проституток для своего собственного антуража. В начале XIX века цены заметно упали. Большинство ёбидаси стоили 2–3 бу, некоторые – 1 рё, и только две, согласно сведениям на 1825 год, брали плату по-старому: 1 рё и 1 бу. Это были Караута из дома Тёдзия (см.: Каталог 2008, 298 илл. 288) и Такигава (см.: Каталог 2008, 276 илл. 263; 279 илл. 265). А рис к тому времени, напротив, вздорожал. Удивительно ли, что многим приходилось довольствоваться девушками попроще и покупать за 20 медных монет картинки недоступных куртизанок. (Некоторые цены заимствованы из статьи: Seigle S. C. The Courtesan’s Clock: Utamaro’s Artistic Idealization and Kyōden’s Literary Exposé, Antithetical Treatments of a Day and Night in the Yoshiwara // A Courtesan’s Day: Hour by Hour / Ed. by A.R. Newland. Amsterdam: Hotei Publishing. 2004.)

24

Собственно, не одного: впервые это выражение было использовано в истории Ли Яньняня времен династии Ранняя Хань, а наиболее известна история Ян Гуйфэй и танского императора Сюань-цзуна (VIII век).

25

Каталог 2008, т. 1, с. 227, № 281; с. 230, № 285.

26

См. гравюру Эйдзана: Каталог 2008, т. 1, с. 411, № 564.

27

В русской литературе это описано Чеховым в письме Суворину от 27 июня 1890 года, в коем он поделился своим опытом от посещения японского борделя в Благовещенске. “Причем бумага щекочет живот”, – замечает Чехов, мастер детали.

28

См. у Утамаро в: Каталог 2008, т. 1, с. 231, № 286. У Эйдзана: Каталог 2008, т. 1, с. 413, № 568.

29

Разумеется, в других городах были свои веселые кварталы и свои художники, их обслуживающие, но по известности и размаху соперничать со столичной Ёсиварой они не могли. Перечислим их полноты ради: Симабара (в Киото), Симмати (в Осаке) и Маруяма (в Нагасаки).

30

В начале XIX века продажная цена одной цветной гравюры чуть превышала стоимость чашки собы (лапши, составлявшей основу обеда). См.: Akai T. The Common People and Painting // Tokugawa Japan: The Social and Economic Antecedents of Modern Japan / Ed. by N. Chie, O. Shinzaburō, transl. by C. Totman. Tokyo: University of Tokyo Press, 1990. P. 184–185. В переводе в денежное выражение это составляет 20 мон (а чашка собы – обычно 16 мон). В то же время живописный свиток стоил в десятки, а то и в тысячи раз дороже. Например, два свитка Эйсэна были куплены в 1828 году за 1 бу (примерно 1500 мон) – см. список расходов одного провинциального самурая, опубликованный в: Vaporis C. To Edo and Back: Alternative Attendance and Japanese Culture in Early Modern Period // Journal of Japanese Studies. 1997. Vol. 23. № 1. P. 145.

31

См. подробнее о сaйкэн в: Hockley A. The Prints of Isoda Koryūsai: Floating World Culture and its Consumers in Eighteenth-Century Japan. Seattle; London: University of Washington Press, 2003. P. 92–95.

32

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, с. 1r. //Архив ГМИИ. Китаев женился на дочери купца первой гильдии Анне Замятиной в 1896 году. 19 июня 1897 года у них родился сын Иннокентий.

33

Вот еще один пример, от которого трудно удержаться: “Нана” Эдуарда Мане. В ней, кстати, запечатлелось множество разноплановых японских заимствований – от таких внешних, как японская ширма на заднем плане и словно срисованное с гравюр Масанобу зеркало, до более тонких: плоскостность композиции, присутствие патрона-вуайера (очень по-японски срезанного краем картины) и чрезвычайно характерный японский S-образный изгиб тела Нана, типичный для всех художников от Харунобу до Эйдзана и позже, изображавших куртизанок.

34

См. вышедшую в конце 2006 года новаторскую книгу: Gatrell V. City of Laughter: Sex and Satire in Eighteenth-century London. London: Atlantic Books, 2006.

35

Правильнее называть это порнотопией.

36

Записанный в музейных инвентарях как работа Утамаро, этот лист таковым быть не может, поскольку представляет собой поздний (конца XIX века) оттиск с фальшивым, как я считаю, именем Утамаро. Подробнее о поздних фальшивках и перегравировках речь пойдет дальше.

37

См. подробное рассмотрение проблемы секса и святости и буддийских обертонов проституции с многочисленными примерами из укиё-э и ссылками на литературу в: Штейнер Е. С. Дзэн-жизнь: Иккю и окрестности. СПб.: Петербургское востоковедение, 2006. С. 91–105. В сжатом виде см.: Steiner E. Ukiyo-e // Encyclopedia of Prostitution and Sex Work. Westport: Greenwood, 2006. Vol. 2.

38

Забавную, но вполне правдивую картинку этой моды рисует Дюма-сын в своей комедии “Франсийон” (1887). Один из гостей после обеда спрашивает, как называется тот замечательный салат. Анетт: “Японский салат?” Анри: “А, так он японский?” Анетт: “Так я его называю”. Анри: “Но почему?” Анетт: “А потому, что так уж он называется. Теперь все называется японским. (Тout est japonaise, maintenant)” (Акт 1, сцена 2).

39

Berger. Op. cit. P. 1–2.

40

См.: Orton F. Vincent van Gogh and Japanese Prints // Japanese Prints Collected by Vincent van Gogh. Amsterdam, 1978. P. 14.

41

Вот еще одно авторитетное свидетельство: “Эти первые (гравюры. – Е. Ш.) не произвели никакого впечатления – или очень маленькое – на тех, кто видел их: экзотическое чуждое искусство, понятное не более, чем доколумбова скульптура в Англии периода Регентства”. Hillier J. The Japanese Print: A New Approach. Rutland: Charles E. Tuttle Co., 1960. P. 2.

42

McKenna A. Derrida, Death and Forgiveness // First Things. March 1997. № 71. P. 34.

43

Жюллиан Ф. Делакруа. М.: Искусство, 1986. С. 9–10 (пер. И. В. Радченко).

44

Строго говоря, гейша – это отнюдь не проститутка, хотя и не без характерных черт куртизанки. А рафинированная куртизанка пересекается в обхождении с гостем с гейшей.

45

Интересное уточнение в понимание этого термина внес недавно Дэниэл Мак-Ки. Он заметил, что “суримоно” – это не просто “напечатанная вещь”: этим словом называли еще в эпоху Хэйан, за столетия до появления гравюр, богато декорированные ткани, узор на которых печатали с трафаретов или с деревянных печатных форм. То есть мастера суримоно вполне могли возводить родословную своего искусства к той благородной древности. См.: McKee D. Leaves of Words: The Art of Surimono as a Poetic Practice / A dissertation manuscript. Ithaca: Cornell University, 2008. Р. 69–70.

46

Цит. по: Holme Ch. New Year’s Day in Japan. London: Imprynted by Bro. C.W.H. Wyman, at hys printing-house in Great Qveen street, over against Lincoln’s Inne fields, MDCCCLXXXVIII. P. 30.

47

Keene D. Japanese Books and Their Illustrations // Storia dell’ arte (Florence). 1976. № 27. P. 122.

48

См. подробнее: Steiner E. Japan in the Late Soviet Mind // Forumu. Yokohama: Institute for International Studies, Meiji Gakuin University. 1997. № 3. P. 1–15; Штейнер Е. С. Больше не волшебная, но еще более привлекательная – меняющийся образ Японии в воображении русских // Япония и Россия: национальная идентичность сквозь призму образов. СПб.: Петербургское востоковедение, 2014. Гл. 7. С. 171–191.

49

См.: Carpenter J. Ways of Reading Surimono: Poetry-Prints to Celebrate the New Year // Mirviss J. The Frank Lloyd Wright Collection of Surimono. New York: Weatherhill, 1995. P. 19.

50

См. их в переводе на русский язык в: Штейнер Е. С. Манга Хокусая: Энциклопедия старой японской жизни в картинках. СПб.: Петербургское востоковедение, 2016. Т. 1.

51

Carpenter J. The Lyrical Impulse of early Ukiyo-e: Japanese Prints from the Lee E. Dirks Collection // Arts of Asia. Spring 2021. P. 104–114. P. 105. Карпентер пишет о самом начале укиё-э, но это вполне приложимо и к ситуации на сто лет позже.

52

Takagami E. The Bonds of Civility: Aesthetic Networks and Political Origins of Japanese Culture. Cambridge UP, 2005. Название трудно однозначно перевести на русский – это не только узы, но и связи, а цивильность – это социальное поведение в соответствии с высокими культурными нормами.

53

Стоит вспомнить также основанный в Париже в 1878 году Клуб гидропатов (Le Club les Hydropathes) – веселых и артистичных пьяниц-водоненавистников, собиравшихся в кафе “Ша нуар” и издававших одноименный журнал, а также связанное с ним Общество отвязных искусств (Les Arts incohérents) начала 1880-х.

54

См. подробнее о ритуалах “подношения песней” в: Штейнер Е. С. Совместность и контекстуальность как две формообразующие особенности японской классической поэтики // Япония: Общество, идеология, культура. М.: Наука, 1989. С. 178–188.

55

Приведем еще одно типологическое сравнение с западными художественно-коммуникативными практиками: мейл-арт – искусство рисованных открыток и разрисованных конвертов, процветавшее в европейском и американском авангарде (и отчасти советском – М. Гробман, А. Мадисон, Ры Никонова) в 1960–1970-е, пока искусство эпистолярного общения не сошло на нет. Впрочем, искусство авторских поздравительных карточек в творческих неформальных кругах сохранялось еще какое-то время. Помню, как однажды в середине 1980-х я пришел в мастерскую Эрика Булатова и Олега Васильева на Чистых прудах и застал их сообща рисующими поздравительную открытку другу (подруге, насколько помню), к которому (или к которой) они собирались на день рождения.

56

См. подробнее: McKee D. Surimono as Ritual Objects: Celebrating the New Year in Word and Image // Reading Surimono / Ed. by J. Carpenter. Zurich: Ritberg Museum, 2008. P. 36–45.

57

Зато и стихи на суримоно, и самодеятельные песни были не залитованы!

58

McKee D. Japanese poetry prints: Surimono from the Schoff Collection. Ithaca: Cornell University, 2006. P. 26.

59

См. болеe подробно aнализ связи митатэ с литературным истоком концепции га-дзоку в: Iwasaki H. The Literature of Wit and Humor in Late Eighteenth-Century Edo // The Floating World Revisited / Ed. by D. Jenkins. Portland: Portland Art Museum, 1993. P. 51–52; Nakano M. The Role of Traditional Aesthetics // Eighteenth-Century Japan: Culture and Society / Ed. by A. Gerstle. Sidney: Allen and Unwin, 1989. P. 124–130.

60

Clark T. Mitate-e: Some Thoughts and a Summary of Recent Writings // Impressions. 1997. № 19. P. 7–27. Замечу, что хоть это и наиболее верно по сути, но звучит одинаково неэлегантно и по-английски, и по-русски.

61

Об истоках этой традиции в Китае см.: Бежин Л. Е. Под знаком “ветра и потока”. М.: Наука, 1982. О классическом средневековом понимании фурю в Японии: Steiner E. Zen-Life: Ikkyu and Beyond. Cambridge Scholars Publishing, 2014. P. 213–225.

62

Воронова Б. Г. Японская гравюра XVIII – первой половины XIX века (Т. 1); Японская гравюра середины – конца XIX века (Т. 2) / Под ред., с испр. и доп. Е. С. Штейнера. М.: Красная площадь, 2008 (далее – Каталог 2008). Дополнительный тираж был напечатан в 2009-м. Он обозначен на титуле как “второе издание”, но таковым считаться не может, ибо неизменным осталось все, включая опечатки и несообразности набора.

63

В частности, в последний момент была изъята вступительная статья научного редактора каталога, которая позже была в облегченном (с минимумом аппарата) виде опубликована здесь: Картинки быстротечного мира: Взгляд из наших дней на встречу двух миров // Новый мир. 2010. № 2. С. 90–107.

64

Воронова Б. Г. Сергей Николаевич Китаев // Эра Румянцевского музея. Гравюрный кабинет. М.: Красная площадь, 2010. С. 157–175.

65

Во всех публикациях Б. Вороновой стоит дата “1916”. Мои доказательства того, что это произошло в 1917-м, приводятся дальше.

66

Пусикин бидзюцукан сёдзо Нихон бидзюцухин дзуроку プーシキン美術館所蔵日本美術品図録. Т. 1–5. Нитибункэн сосё (Кайгай Нихон бидзюцу тёса пуродзэккуто) 日本文化研究センター (国際日本文化研究センター海外日本美術調査プロジェクト編) – Проект “Японское искусство за границей”. Киото, 1993. Т. 1 (далее – Пусикин дзуроку).

67

Первоначальный вариант этого текста был написан и опубликован по-английски в ежегоднике коллекционеров японского искуства: The Kitaev Collection in the Pushkin Museum: Historia Calamitatum // Impressions (NY, USA). 2011. № 32. P. 37–63. По-русски в сокращенном виде и без иллюстраций текст был напечатан: Коллекция японского искусства Китаева: Сто лет назад и сейчас // Исторический журнал: Научные исследования. 2011. № 2 (2). С. 19–31. В настоящей публикации впервые приводится немало дополнительных сведений из вновь открытых источников и архивных материалов и дается уточненная интерпретация судьбы коллекции.

68

Это количество соответствует 1948 инвентарным номерам. Разночтение связано с тем, что каждая часть в диптихах и триптихах была записана в музейные инвентари как отдельная единица хранения. 116 каталожных номеров происходят не из китаевской колекции. Таким образом, в каталоге представлено 1430 его гравюр.

69

Среди очень немногих предшественников Китаева можно назвать вице-адмирала Э. А. Штакельберга (1849–1909), который в 1870-е годы ходил в Японию на корвете “Аскольд” и провел немало времени в японских портах. Он в основном покупал японское оружие и предметы декоративно-прикладного искусства. В 1882 году в Петербурге была устроена небольшая выставка из собрания Штакельберга. Она была организована по случаю визита в столицу японского принца Арисугава-но-мия Тарухито (1835–1895). Были еще коллекции японского фарфора, приобретенные адмиралом К. Н. Посьетом, а также адмиралом А. Е. Кроуном и капитаном В. В. Линдстрёмом. Они были дарованы в Кунсткамеру. В 1893 году в императорском Эрмитаже была открыта большая выставка предметов, подаренных цесаревичу Николаю и приобретенных им во время поездки по странам Востока. Огромное место в экспозиции занимали произведения японского искусства. В 1903 году выставка японских гравюр была устроена кн. С. А. Щербатовым и В. В. фон Мекком, а в 1906-м – Н. Н. Колобашкиным (Колобашкин Н. Н. Описание Выставки китайских и японских произведений искусства, промышленности и предметов культа и обихода. М.: Типо-лит. Д. В. Троицкого, 1906). После нескольких выставок коллекции Китаева, после всплеска интереса к Японии в результате Русско-японской войны и после знакомства с японизмом ар-нуво небольшие собрания гравюр стали складываться у русских художников, критиков и коллекционеров более широкого профиля – П. И. Щукина, И. С. Остроухова, И. Э. Грабаря, П. П. Кончаловского, Н. К. Рериха и др.

70

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, с. 5r. // Отдел рукописей ГМИИ. Ф. 9. Оп. II. Ед. хр. 908.

71

Эта информация фигурирует в Полном послужном списке Китаева (Российский государственный архив Военно-морского флота. Ф. 406. Оп. 9. Д. 1777. Л. 17. Факсимиле опубликовано в: Каталог 2008, т. 2, с. 550). В книге “Населенные пункты Рязанской губернии” под редакцией И. И. Проходцева (Рязань, 1906) в Клишино упомянуто “имение дворян Китаевых”, что намекает на высокое положение и образ жизни его владельцев, в силу которого местные могли ошибочно считать их дворянами.

72

Указ об этом обнаружен Борисом Кацем в РГИА (Ф. 1102. Оп. 2. Д. 631) в апреле 2021 года.

73

Производство парусов организовал Франц Лефорт по иностранным клише, почему возникшее поселение и стали называть Клишино. Это не вполне, на мой взгляд, убедительное толкование содержится в: https://mosregtoday.ru/neizvedannoe-podmoskov-e/vinnyj-pogreb-v-emelyanovke/. Там же говорится, что в соседней деревне Емельяновке недавно обнаружили винные погреба (пустые), принадлежавшие Китаевым.

74

Полковник, а не капитан первого ранга, потому что служил он тогда по сухопутному ведомству.

75

Это описание содержится в Докладной записке и. о. пристава 1-го участка Спасской части г. Петербурга капитана Чеважевского петербургскому градоначальнику по поводу слежки за подозреваемыми в шпионаже японцами. Один из посетителей подозрительной квартиры был назван “капитаном II ранга Катаевым” (ЦГИА. Ф. 6с / 102. Оп. 1. Д. 20, 1904. Л. 91–92. Опубликовано в: Из истории русско-японской войны 1904–1905 гг. СПб.: СПбГУ, 2005. С. 384). Предположив, что полицейский агент сделал ошибку в фамилии Китаева и речь идет именно о нем, я убедился в правоте этого предположения, прочтя следующее донесение (то же дело. Л. 93), в котором говорилось: “Продолжающимся наблюдением за квартирой арестованных японцев в доме № 15 по Итальянской улице выяснено, что 12 августа в бывшую квартиру японцев являлись для свидания с ними: ученый лесовод Марк Левин и через черный ход флотский офицер по приметам капитан 2 ранга Китаев, но им было заявлено о временном выбытии японцев на дачу”. (Японцы Сиратори и Токаки были накануне арестованы за шпионаж. – Е. Ш.) Светлана Хруцкая предположила (имейл от 30 марта 2020 года), что не названный по личному имени Сиратори – это Сиратори Курокити (白鳥黒吉, 1865–1942), выпускник и впоследствии профессор Токийского университета, который, как сказано в том же отчете, “занимался художественными работами по дереву и полотну в японском стиле”. Вероятно, у Китаева было с ним немало общих тем.

76

Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ). Ф. 406. Оп. 9. Д. 1777.

77

Белли В. А. В Российском Императорском флоте: воспоминания. СПб.: Петербургский институт печати, 2005. С. 104.

78

Китаев С. Н. Об Японии и японцах: Сообщение подполк. по Адмиралтейству С. Н. Китаева. СПб., 1904.

79

Василий и Сергей одно время (1894) жили вместе – на Большой Морской, 16.

80

В письмах не указано место их написания, но из текста ясно, что Китаев был в это время далеко от Петрограда. Поскольку они написаны на бланках с грифом “Черновские каменноугольные копи”, то естественно предположить, что письма писаны оттуда (из-под Читы), где Китаев с семьей мог проводить лето у родственников жены (урожденной Aнны Замятиной), владельцев этих копей братьев Замятиных. Письма в хорошей сохранности, но несколько испорчены тем, что некий ревностный исследователь в советское время делал на них многочисленные пометки шариковой ручкой и жирным карандашом. (Подчеркнуты имена, например, Хокусая и рядом с ним написано “важно!” и т. п.)

81

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, л. 3r.

82

Кроме того, Китаев продолжал покупки и вернувшись в Петербург: в магазине японских товаров на Невском “Александр” у некоего Ёкои.

83

Этот специфический сегмент художественного рынка – картинки для иностранцев, включая новоделы и откровенные подделки, – существовал даже в таких маленьких деревнях, как Мияносита, упомянутая Китаевым. Это было популярное курортное место в горах Хаконэ, где существовал специально построенный для иностранцев и весьма модный отель со множеством лавок с местной экзотикой при нем. В соседней деревне Тоносава, также упомянутой Китаевым, располагалась летняя дача Русской православной духовной миссии.

84

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, с. 3r. Подчеркнуто Китаевым.

85

Там же.

86

Нагата Сэйдзи 永田生慈. Каэтте кита хидзō укиё-э тэн 帰ってきた秘蔵浮世絵展 (Выставка вернувшихся сокровищ укиё-э) // Росиа Пусикин бидзюцукан – укиё-э корэкусён-но токусё ロシア・プーシキン美術館 浮世絵コレクションの特色. Токио: Ота кинэн укиё-э бидзюцукан, 1994. С. 10.

87

Этим американские энтузиасты японского искусства разительно отличались от французов. См. интересные сопоставления в магистерской диссертации Элизабет Нэш: Nash E. Edo Prints and Its Western Interpretators. University of Maryland, College Park, 2004. См.: http://hdl.handle.net/1903/1891.

88

За исключением фотофиксации и предварительной атрибуции в Пусикин дзуроку, а также 21 иллюстрации в книге: Гартман С. Японское искусство / Пер. с англ. О. Кринской. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1908. О роли этих иллюстраций для выяснения сохранности коллекции речь пойдет дальше. Интересно, что Гартман (Sadakichi Hartmann, 1867–1944), поэт, критик и анархист японско-немецкого происхождения, родился в Японии, а умер в Сент-Питерсберге (Флорида).

89

См.: Опись. Архив ГМИИ.

90

Эдоардо Киоссонэ (Edoardo Chiossone, 1833–1898) – итальянский гравер и живописец, был приглашен японским Министерством финансов для подготовки эскизов новых банкнот (а также почтовых марок). Он написал и парадный портрет императора Мэйдзи (1888); портрет этот во множестве фотографий распространялся в Японии в качестве официального изображения императора. Киоссонэ провел в Японии много лет и собрал большую коллекцию гравюр и живописи, которую передал городу Генуе, где сейчас есть музей его имени. Китаев считал, что коллекция Киоссонэ была лучшей в Европе, а его собственная – вторая за ней.

91

Жорж Биго (Georges Bigot, 1860–1927) родился в Париже и учился еще подростком в Школе изящных искусств (École des Beaux-Arts) у Жерома и Каролюс-Дюрана. В 1882 году он отправился в Японию, где преподавал рисунок и акварель в Военной академии. Рисовал юмористические сценки и карикатуры для многих японских газет и журналов и в 1887-м основал свой собственный сатирический журнал “Тоба-э” (так назывались старинные юмористические картинки). Был своим человеком в художественных кругах Японии и, вероятно, немало помогал Китаеву связями и советами (равно как и Киоссонэ). Вернулся во Францию в 1899 году.

92

С. Живопись в Японии // Новое время. 1896. 27 ноября (9 декабря). № 7455. С. 2, 3.

93

Не путать с Иваном Северьяновичем, который был “конэсер, или, как простонароднее выразить, ‹…› в лошадях знаток и при ремонтерах состоял для их руководствования” (Лесков Н. С. Очарованный странник. М., 2006. С. 68).

94

Письмо П. Я. Павлинову от 15 августа 1916, с. 1v–2r.

95

Там же, с. 3v.

96

Там же, с. 6r.

97

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, с. 4r.

98

Там же, с. 1r.

99

Там же, с. 2r.

100

Там же, с. 1r.

101

Краткая опись, с. 2r.

102

Письмо вице-президенту Академии художеств графу И. Толстому. Не позднее 28 октября 1896 // Архив Академии художеств, Петербург. Приношу благодарность Борису Кацу, обратившему мое внимание на этот текст.

103

Указатель выставки японской живописи в Императорской Академии художеств. СПб.: Типолитография Р. Голике, 1896; Указатель выставки японской живописи. СПб.: Типография И. Х. Усманова, 1905. Текст последнего практически идентичен более раннему Указателю.

104

Знаток периодики того времени Борис Кац писал недавно: “Всего мне удалось найти не менее 40 публикаций, связанных с выставкой в СПб, и еще несколько – о выставке в Москве” (Живой Журнал (далее – ЖЖ). 01.09.2021: https://ext-522892.livejournal.com/5751.html). Повторю, что большая часть ссылок на газетные заметки была в свое время (2007–2008 годы) любезно сообщена мне им.

105

Сын отечества. 1896. 6 (18) ноября. № 301. С. 3, столб. 1.

106

Новое время. 1896. 25 ноября (7 декабря). № 7453. С. 3, столб. 4 (Хроника).

107

По поводу связей: во время второй выставки в Петербурге, осенью 1905-го, Китаев написал министру просвещения В. Г. Глазову (1848–1920) “почтительную признательность за милостивое внимание к моей задаче – познакомить Юношество с близким соседом – Японией, и дать хоть каплю утешения несчастным жертвам войны – вдовам и сиротам” и приглашал посетить выставку. Напомню, что Глазов был не просто министром, но еще и генералом от инфантерии, но огромная социальная и служебная дистанция не воспрепятствовала Китаеву написать ему личное приглашение. В том же письме он передает поклон супруге министра и напоминает, что приходится двоюродным братом Юлии Францевне Матиас – знакомой жены Глазова. Впрочем, Глазов был переведен в Москву, перестав быть министром народного просвещения, в том же месяце и вряд ли успел посетить вставку. Письмо от 8 октября [1904] // РГИА. Ф. 922. Оп. 1. Д. 786. Л. 145–146. Сообщено Б. Кацем.

108

Новое время. 1896. 26 ноября (8 декабря). № 7454. С. 4, столб. 1 (Хроника).

109

Так, когда я в 2007 году определил несколько десятков суримоно как копии (иначе говоря, перегравировки) конца XIX века, это вызвало у сотрудников ГМИИ недоверие и огорчение. (Притом что, как я позже увидел, по крайней мере на одном альбоме с суримоно была надпись “Meiji copies”. Кто и когда сделал эту надпись, мне выяснить не удалось, но, так или иначе, в рукопись Каталога 2008 эти сведения не попали, пока мне не удалось настоять на этом.)

110

Новое время. 1896. 30 ноября (12 декабря). № 7458. С. 3 (Хроника).

111

Там же. 1896. 16 (28) декабря. № 7474. С. 3 (Маленькая хроника).

112

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. М., 1974. С. 106–107.

113

Японская выставка // Московские ведомости. 1897. 3 февраля. № 34. С. 2; 21 февраля. № 52. С. 3. Найдено Борисом Кацем (ЖЖ от 01.09.2021: https://ext-522892.livejournal.com/5751.html).

114

Кстати, матросы, заметные на фотографии, выполняли должность смотрителей на этой выставке. Вероятно, командировал их на выставку сам Китаев.

115

Р. Японская выставка // Петербургская газета. 1905. 4 сентября. № 234. С. 3. Цит. по: Мельников В. Л. Семья Рерихов и Япония: открытость культурного полилога // Международная научно-практическая конференция “Рериховское наследие”. Т. XIII: История изучения Азии. Новые открытия. От Серебряного века русской культуры к современности / Отв. ред. А. А. Бондаренко, В. Л. Мельников. СПб.: Изд. СПбГБУК “Музей-институт семьи Рерихов”, 2014. С. 191–194.

116

Петербургская газета. 1905. 9 октября. № 266. С. 3, столб. 3–4. Важно отметить, что это описание гравюры художника Ёситоси “Уединенный дом на равнине Адати” (1885). Гравюра отсутствует в собрании ГМИИ в настоящее время (или по крайней мере, не значится в Каталоге. А жаль: весьма выразительный диптих необычного вертикального формата с жутким сюжетом). Тем не менее ее можно разглядеть на панорамной фотографии Большого зала ОПХ, в левой части на хорах.

117

Письмо В. П. Лобойкову от 12 (25) июня 1904 // Архив Академии художеств. Кор. за 1896 г. Это письмо было подшито вместе с квитанциями об уплате Китаевым всех расходов и с неподписанной докладной запиской, в которой говорилось, что все суммы с Китаева были стребованы по закону. Обнаружено и любезно передано мне Борисом Кацем.

118

Необходимо помнить, что детище Цветаева стало в какой-то степени настоящим музеем искусств только после большевистского переворота, когда новое правительство национализировало содержимое дворцов и частные коллекции. При этом основным сборным пунктом был Румянцевский музей, и значительная часть того, что нынче в Пушкинском (в том числе коллекция Китаева), попала туда только после закрытия Румянцевского в 1924 году. Следует упомянуть, что, даже если идея иметь японское искусство в классическом музее была не близка Цветаеву, он не был против восточного искусства как такового. Известно, что он советовал московскому чаеторговцу К. С. Попову покупать произведения дальневосточных искусств и ремесел. В дневнике Цветаев писал: “Я его втравил в созидание музея японской и китайской художественной промышленности в надежде, что это сделается впоследствии или новым самостоятельным музеем, или даровым достоянием этнографического отделения Румянцевского музея, или музея Строгановского училища технического рисования” (ОР ГМИИ. Ф. 6. Оп. II. Ед. хр. 18. Запись от 27 апреля 1899. С. 285. Выражаю признательность коллегам, сотрудникам ГМИИ, указавшим на этот источник и пожелавшим остаться безымянными). Подчеркну, кстати, что основатель музея не предполагал переносить туда восточные коллекции даже после завершения его строительства.

119

Георгиевич Н. Пленница // Санкт-Петербургские ведомости. 1904. 23 мая (5 июня). № 138. Н. Георгиевич – псевдоним Николая Георгиевича Шебуева (1874–1937), журналиста и писателя, который часто писал на японские темы и опубликовал книгу “Японские вечера. Негативы” (СПб.: В. О. Пастор, 1905). Японец Сиратори, который жил в то время в Петербурге, работая приказчиком в чайном магазине Васильева и Дементьева на Невском, 50 (и был арестован как шпион в августе 1904 года), помогал ему писать эту книгу, а также писал статьи о Японии для газеты “Русь”. Интересно, что Китаев посещал квартиру Сиратори и Токаки на Итальянской ул., 15 и был замечен полицейским агентом, когда входил с черного хода. См.: Докладная записка и. о. пристава 1-го участка Спасской части г. Петербурга капитана Чеважевского петербургскому градоначальнику от 15 августа 1904 года // ЦГИА. Ф. 6с/102. Оп. 1. Д. 20, 1904. Л. 93. Опубликовано в: Из истории русско-японской вой-ны 1904–1905 гг. СПб.: СПбГУ, 2005. С. 387.

120

Как мы увидим позже, Павлинов был неточен, описывая события более чем сорокалетней давности.

121

В феврале 1917 года Павлинов был избран членом Общества друзей Румянцевского музея. См.: Протоколы заседаний Общества друзей Румянцевского музея: 20.01.1913–8 (21) февраля 1917 // ОР ГМИИ. Ф. 11. Оп. I. Ед. хр. 102.

122

ОР ГМИИ. Ф. 9. Оп. I. Ед. хр. 22.

123

Steiner E. The Kitaev Collection of Japanese Art in the Pushkin Museum: Historia Calamitatum // Impressions. The Journal of the Japanese Art Society of America. 2011. № 32. P. 51.

124

Бенуа А. Н. Дневник. 1916–1918. М.: Захаров, 2010. С. 96–97.

125

Дополнительным доказательством того, что передача коллекции на временное хранение и отъезд за границу произошли в 1917-м, является тот факт, что Китаевы значились в адрес-календаре на 1917 год: Васильевский остров, 7-я линия, дом 26.

126

Румянцевский музей. Книга записи художественных произведений из частных собраний, оставленных на хранение в Румянцевском Музее. 1917–1919 // ОР ГМИИ. Ф. 11. Оп. I. Ед. хр. 131. Л. 7 (он же л. 59 в пагинации красным карандашом). В указанной статье Б. Вороновой ошибочно стоит “14 ящиков”. Позднейшая приписка про отдельные 54 альбома означает, по всей видимости, что коллекцию там пытались хотя бы частично внести в инвентарные книги. В “Книге поступлений Румянцевского музея” есть запись: “№ 3. 1921. Июня 15. 1312 японских гравюр в 29 альбомах. Гравюры художников: Хоксай, Хоккей, Янагава Шигенобу, Широшиге, Токай До, Ей Зан, Кей Сай, Эй Сэн, Кунисада, Хирошиге, Утамаро, Тоё-куни, Куши-ёши, Киосая, И. Кава – Ёши-сада, Ши-О, Чо-Сый-но, Бун-Ро и др. 164 японских рисунка в альбомах. Рисунки школ Кикучи, Иосая, Хоксая и других художников”. В правой колонке “Откуда поступили” есть запись: “из собр. Китаева”. См.: Книга поступлений Румянцевского музея // Ф. 11. Оп. I. Ед. хр. 129 (1917–1923) на 23 л. Л. 13.

127

Последний их петербургский адрес: 7-я линия Васильевского острова, дом 16.

128

Исигаки Кацу 石垣香津. Сэругэй Китаэфу то дайни-но кокё Нихон (セルゲイ・キターエフと第二の故郷日本, Сергей Китаев и его вторая родина Япония) // Росиа то Нихон ロシアと日本 (Россия и Япония) / Под ред. Наганава Мицуо 長縄光男. Ёкохама. 2001. № 4. С. 109.

129

Ёкохама боэки симпо 横浜貿易新報 (Торговый вестник Йокогамы). 1918. 16 октяб-ря. Цит. по: Исигаки. С. 108. При статье была опубликована фотография Китаева.

130

Письмо М. З. Холодовской от 17 апреля 1959. С. 1v // ОР ГМИИ. Ф. 9. Оп. II. Ед. хр. 606.

131

Новое время. 1894. 13 (25) октября. № 6690. С другой стороны, упоминание “острого помешательства” было обычной формулой тех лет, применявшейся, чтобы скрыть факт самоубийства и не испытывать противодействия церкви при похоронах. На следующий день та же газета поместила объявление об отправке тела В. Н. Китаева в имение в селе Клишино.

132

Это комментарий к опубликованным им отрывкам из писем Федора Китаева и других членов семьи. См.: Кац Б. А. Письма сестрам Некрасовым от Китаевых и о Китаевых // ЖЖ. 13.09.2021: https://ext-522892.livejournal.com/8577.html

133

Бенуа. Указ. соч. С. 96–97.

134

Мне удалось обнаружить имя Иннокентия Сергеевича Китаева (Kitaeff) в ежегоднике студентов Массачусетского технологического института за 1925 год. Возможно, он приезжал после войны (точнее, разумеется, в “оттепель”: ему тогда было около 60) в Клишино, как о том рассказывали краеведам местные жители. Или это были потомки других братьев Китаевых. Об этом мне написал Борис Кац: “Я списывался с местными краеведами. Увы, памятники были еще совсем недавно. И местные уверяли, что приезжали уже после войны люди из-за границы навестить их. Но потом все было разрушено…” (имейл от 31 мая 2007 года). Со своей стороны думаю, что это маловероятно: даже в “оттепель” белоэмигрантам не разрешили бы разъезжать по бездорожью советской глубинки.

Не удержусь, чтобы не привести сходную историю с братом Китаева Николаем. После попытки самоубийства он много лет содержался в Преображенской психиатрической больнице. Неутомимый исследователь архивов Борис Кац обнаружил там письмо Николая давнему другу семьи Екатерине Некрасовой (1886): “Будьте так добры сообщить мне сведения о моих домашних, ибо я не имею от них никаких известий и не получил ответа на свои два письма, писанные прошлым летом: одно Марье Степановне, а другое матушке. Я просил их выписать мне для чтения (при Вашем посредстве) “Новь” и “Русскую мысль” с “Русскими Ведомостями”. ‹…› Я совершенно поправился здоровьем, а между тем меня не берут домой в деревню, где воздух и прочее могли бы довершить остальное” (ОР РГБ. Ф. 196. К. 13. Ед. хр. 72). См. опись фонда: https://viewer.rusneb.ru/ru/rsl01004724315?page=96&rotate=0&theme=white. Когда и где умер Николай, неизвестно.

135

Исигаки. С. 117. Звание адмирала может показаться несколько неожиданным, поскольку Китаев был уволен на пенсию с присвоением почетного звания генерал-майор. Вероятно, автор некролога, зная, что Китаев был моряк и имел генеральское звание, автоматически перевел его в морское соответствие – адмиральский чин.

136

В первые годы после передачи коллекции Китаева из Румянцевского музея ею номинально заведовала Анна Ивановна Аристова (1886–1936), хранитель итальянской гравюры и рисунка. Она, впрочем, обладала какими-то знаниями о японской гравюре: в ее отчете о проделанной работе за первый квартал 1935 года значатся “консультации по японской гравюре”, а кроме того, она написала текст о Хокусае для Большой советской энциклопедии и подготовила очерк “Японская гравюра” для учебника Изогиза в 1932 году (не вышел). После смерти Аристовой часть фонда японской гравюры была передана Нине Николаевне Водо (1892–1974), хранителю французской графики, а основная часть ксилографий (и вся живопись) была заперта. “Остальную часть японской гравюры, которая хранителя не имеет и над которой в ближайшее время работы производиться не будет, считаю целесообразным опечатать в шкафах №№ 35, 50 и 67”. Зав. Гравюрным кабинетом А. Сидоров. 29/VI-36 (из докладной записки Директору ГМИИ А. Н. Васильеву. Хранится в личном деле Аристовой // ОР ГМИИ. Ф. 9. Оп. I. Ед. хр. 1. Л. 73).

Слова “консультации по японской гравюре” намекают на то, что некоторый доступ к отдельным гравюрам был. Косвенное подтверждение этому я нашел в воспоминаниях Натальи Семпер: “Тем временем (1935. – Е. Ш.) я продолжала заниматься языком и литературой; изучала японское искусство в Музее восточных культур и в гравюрном кабинете ГМИИ” (Семпер Н. Лицом к лицу с мечтой // Toronto Slavic Quarterly. Academic Electronic Journal in Slavic Studies. 2010. № 34: http://sites.utoronto.ca/tsq/09/semper09.shtml?fbclid=IwAR3GeaBNJuAd0LY_nxDhdKsm_BMmkVI4K-xrLVV3EGgi-gLk9t0An9VsEn8).

137

Запись в ЖЖ от 06.09.2021: https://ext-522892.livejournal.com/7416.html.

138

См. их описание в: Корницки П. и др. Каталог старопечатных японских книг в ГМИИ, ГМИНВ и ГБЛ. М.: Пашков дом, 2001. Кстати, описание это, к сожалению, не полное. По неизвестной причине кембриджскому профессору Корницки в его приезды в Москву для работы по составлению каталогов книг в Российской государственной библиотеке были показаны не все книги. Некоторые остались неописанными. Эта работа была подхвачена автором настоящей книги и его студентами (НИУ ВШЭ) в рамках проекта по изучению старопечатной японской книги. По аналогии можно предположить, что хранящиеся в ГМИИ японские книги из коллекции Китаева попали в каталог Корницки не полностью.

139

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, л. 3v.

140

Тот факт, что в начале 1929 года раскрыли китаевские ящики, подтверждается тем, что по меньшей мере четыре его собственные акварели (две работы 1893-го и две 1903 года) были переданы в Третьяковскую галерею (передаточный акт ГТГ № 156 от 6 февраля 1929 года).

141

Письмо П. Я. Павлинову от 15 августа 1916, л. 2r. (Это последняя страница длинного письма, несмотря на то что содержимое ее написано на обороте второго листа. Вверху Китаев написал, что он пропустил эту сторону по ошибке, и решил заполнить ее дополнительной информацией, организованной в виде таблицы с именами и цифрами. Из публикации письма в Каталоге 2008 эта страница была исключена.)

142

Ёкохама боэки симпо. 1918. 16 октября.

143

Неизвестно, почему в музейном каталоге этот лист называется “Три женщины на веранде чайного домика Судзаки в Таканава”. Таких надписей на самой гравюре нет. Таканава находится далеко от залива Эдо (Токийского залива), в водах которого происходит действо, изображенное на заднем плане справа: омовение переносного храма (микоси араи). Это был праздник, посвященный бычьеголовому богу Годзу-тэнно и проходивший в 7-й день 6-го месяца. Известны два отпечатка этой гравюры: в Бостоне и Сан-Франциско. Еще один был продан на аукционе коллекции Фредерика Мэя в Нью-Йорке в 1918 году.

144

Через несколько лет эта моя догадка подтвердилась. Я разыскал сведения об аукционах 1911, 1915 и 1916 годов в Петербурге/Петрограде, на которых продавались произведения японского искусства. В одной заметке говорится: “28-го февраля [1911 года] вечером во временном помещении недавно основанного Обществом архитекторов-художников “Музея старого Петербурга” была устроена выставка художественных произведений, пожертвованных для лотереи в пользу музея, а затем и розыгрыш их. Выставка (из 100 номеров), устроенная нарядно и интимно, оказалась интересною и по своему содержанию. ‹…› Было несколько недурных вещей старых художников и иностранных; так, например, цветные гравюры японских художников Хирошичи и Шуници и т. д.” (Воинов В. Художественные письма из Петербурга // Студия. М., 1912. 17 марта. № 24. С. 12). Так вот, “Хирошичи” – это Хиросигэ, а “Шуници” – это Сюнтё! Он был малоизвестен, работал всего двенадцать лет (1783–1795), произведений оставил не так много. Вероятность того, что по Петербургу гуляли листы Сюнтё с владельческим клеймом СК и были при этом не от Китаева, близка к нулю.

145

ОР ГМИИ. Приемная опись Собрания Китаева. № 5624–5638.

146

Один ящик с диапозитивами, два ящика с каталогами и книгами и одиннадцать коробок с альбомами фотографий были переданы из отдела гравюры и рисунка в библиотеку ГМИИ (ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. I. Ед. хр. 536). Впоследствии они были переданы из библиотеки в Отдел научной документации, называвшийся в обиходе Отделом репродукций. Работая там с 1975 по 1979 год, я обнаружил эти стеклянные, раскрашенные от руки диапозитивы, а также коробки с десятками альбомов фотографий (также отколерованных). Они помещались на самом верху стеллажей с трофейными немецкими папками репродукций, на недосягаемой (лестниц потребного размера не было) высоте в узком пространстве между потолком и верхними плоскостями этих стеллажей. Не помню, были ли на них инвентарные имена Отдела репродукций, но помню, что когда я спросил старших сотрудников, что это и откуда, то внятного ответа не получил.

147

Воронова Б. Г. Из истории собрания // Корницки. Указ. соч. С. 10. В чуть менее категоричной форме это же написано в ее предисловии к Пусикин дзуроку: “American ukiyo-e specialist Roger Keyes confirmed that it is one of the largest in Europe” (p. XIII).

148

Имейл Р. Киза автору от 3 мая 2007 года: “Before I visited Moscow I read somewhere that the Pushkin Museum had 25,000 Japanese prints. I had high expectations of what I would find there. Of course there are not actually that many single-sheet prints. (Perhaps someone had counted all the individual book illustrations that are mounted on separate sheets.) So the Museum’s print collection is not the biggest in Europe. Please do not quote me as saying it is”.

149

ОР ГМИИ. Ф. 5. Оп. I. Ед. хр. 478. Л. 2.

150

Там же. Л. 4.

151

Архив Гос. Музея Востока. Кор. 1. Ед. хр. 6. Л. 2а. Опубл. в: Войтов В. Е. Материалы по истории Государственного музея Востока, 1918–1950. М.: Сканрус, 2003. С. 57.

152

См.: Список произведений живописи, переданных из ГМИИ в различные музеи страны // РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 4. Ед. хр. 124 (86 листов). Список гравюр, переданных в Челябинскую картинную галерею, см. на л. 12–13; в Ростовский музей изобразительных искусств – на л. 34–34а; в Новосибирскую картинную галерею – на л. 69. Эти документы были изучены мною в РГАЛИ в 2009 году. Недавно была опубликована обзорная статья об этих гравюрах, попавших в Челябинск: Шипицына Е. А. Коллекция японской гравюры-суримоно в собрании Челябинского областного государственного музея искусств. К вопросу о новой атрибуции предметов // Материалы XIV Международной конференции “Экспертиза и атрибуция произведений изобразительного и декоративно-прикладного искусства”. М., 2012. С. 322–325. К сожалению, на сайте музея несколько гравюр из китаевской коллекции описаны со множеством ошибок (см.: https://chelmusart.ru/node/18402).

153

Сейчас эти перегравировки могут стоить от 60 до 300 долларов в зависимости от состояния и сюжета. В послевоенные годы они не стоили практически ничего.

154

В основном они были сделаны в японских словах: “мисако” вместо “мияко” (столица) или “одоридори-сан” вместо “оджиджи-сан” (爺々 – “старички, дядюшки”). Я признаю: Китаев писал с завитушками XIX века и по старой орфографии, так что не все современные российские музейные работники могут это легко одолеть, особенно если со старинными дореволюционными завитушками написано неизвестное читателю (то бишь этим работникам) японское слово.

155

Письмо П. Я. Павлинову от 20 августа 1916, л. 1r.

156

Каталог 2008, т. 2, с. 541.

157

Там же, с. 532.

158

Позднее я прочел о нем заключение профессора Питера Корницки: “В собрании ГМИИ, кроме сборника II (Ал. 321) (переиздание 1878), напечатанного с оригинальных досок, находятся также 15 сборников “Манга” более позднего издания без предисловия и выходных данных” (Корницки П. и др. Каталог старопечатных японских книг ГМИИ, ГМИНВ и ГБЛ. М., 2001. С. 76).

159

Я хочу подчеркнуть, что не утверждаю со стопроцентной уверенностью, что первое полное издание “Манга Хокусая” у Китаева было. Можно предположить (и сам я склоняюсь к этой версии), что коллекционер ошибался – это вполне простительно. Что непростительно, это манера, с которой нынешние музейные деятели, подправляющие текст архивного документа, решают вопросы, на которые не могут и боятся ответить. Дать разъясняющую сноску к публикации (мол, нет у нас такого, Сергей Николаевич заблуждался) было бы и профессионально, и просто порядочно. (Не говоря уж о том, что не давало бы повод подумать, что подтасовки возникли не на пустом месте.)

160

Напомним, что после кражи в Эрмитаже в августе 2006 года (хранитель украл больше сотни предметов) В. В. Путин распорядился создать правительственную комиссию по проверке музейных фондов. Через два года (т. е. уже после работы над Каталогом) было установлено, что в российских музеях 86 тысяч единиц хранения отсутствуют по “неизвестным причинам”. См.: URL: http://lenta.ru/news/2008/10/27/busygin/ (дата обращения 25.02.2022). Ранее сообщалось, что из 80 миллионов памятников менее чем 2 миллиона имеют фотографии рядом с описанием в инвентарных книгах, а описание часто состоит из одного слова (http://lenta.ru/news/2008/07/17/museums/, дата обращения 25.02.2022). Проверка была закончена в самом конце 2009 года. “Около четверти миллиона единиц хранения из российских музеев числятся отсутствующими, согласно еще не опубликованным результатам проверки, осуществлявшейся Министерством культуры в течение трех лет. ‹…› Консультант Отдела музеев Министерства культуры Любовь Молчанова заявила на прошлой неделе на семинаре для музейных работников в южном городе Пятигорске, что, согласно проверке, не обнаружено 242 000 музейных объектов. Из них около 24 500 официально зарегистрированы как украденные; они находятся в розыске в списках Министерства внутренних дел” (http://www.aolnews.com/world/article/russia-admits-staggering-losses-of-museum-artifacts/19636954?a_dgi=aolshare_twitter). Статья Джона Наринса на сайте aolnews.com была опубликована 19 сентября 2010 года. Сейчас она доступна на сайте http://www.prometeus.nsc.ru/eng/science/scidig/10/sept.ssi#6 (дата обращения 25.02.2022).

161

Еще два примера такого подхода: в первом письме Павлинову от 15 августа 1916 года музейные публикаторы исключили целую страницу со списком и количеством вещей (но пометили купюру многоточием в квадратных скобках и сноской о том, что исключили таблицу, – см.: Каталог 2008, т. 2, с. 541). В публикации письма к Горшанову от 7 (20) декабря 1916 года данные с цифрами о составе коллекции (пять с половиной страниц) исключены безо всяких объяснений (см.: Каталог 2008, т. 2, с. 547).

162

См., например, его предисловие к “Указателю выставки японской живописи в Императорской Академии художеств” (СПб., 1896. С. 3–4).

163

Рерих Н.К. Записи // ОР ГТГ. Ф. 44. Д. 1557. Цит. по: Мельников В. Николай Рерих и Япония // онлайн ресурс: http://forum.roerich.info/uploads/%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B9%20

164

“Японская коллекция Гравюрного кабинета, насчитывающая в настоящее время около 600 живописных свитков, почти 2000 станковых гравюр и более 400 иллюстрированных книг и альбомов, поступила в музей вместе со всем графическим собранием в 1924 г. из Румянцевского музея” (Воронова Б. Г. Сергей Николаевич Китаев // Эра Румянцевского музея. Гравюрный кабинет. М.: Красная площадь, 2010. С. 157). Откуда взялось шестьсот свитков, неизвестно. Автор ссылается на архив РГБ: Ф. 1. Оп. 17. Д. 243. Л. 21. Замечу, что сейчас (2021) на сайте ГМИИ говорится о 300 свитках.

165

Марахонова С. И. Орден священного сокровища Сергея Елисеева. СПб.: СИНЭЛ, 2016. С. 16, примеч. 14. Автор пишет: “Факт наличия этих документов подтверждается благодаря составленному Елисеевым списку [АВ. Ф. 16. Оп. 1. Ед. хр. 302]” (АВ – это Архив востоковедов). Остается лишь остро пожалеть, что такого каталога не сохранилось, но позволю себе высказать предположение, что упоминание о нем в списке работ Елисеева может отражать лишь задуманные или едва начатые и неосуществленные проекты. Крайне странно, что о таком каталоге не упоминает Китаев в своих итоговых письмах 1916 года, когда он расписывает всю имевшуюся на тот момент западную литературу. А кроме того, как следует из других источников, Елисеев довольно критично отнесся к качеству коллекции. И если так, то вряд ли он бы стал тратить массу времени и усилий на составление ее каталога.

166

Бенуа А. Н. Дневник. 1916–1918. М.: Захаров, 2010. С. 97.

167

Там же.

168

Из письма кадета П. И. Панаева (1901). Сообщено мне участником форума любителей военно-морской истории Дирком (http://wap.kortic.borda.ru/?1-5-0-00000194-000-0-0 [2010]). Разумеется, я не пишу историю болезни Китаева, но, дабы показать, что его восприятие своей коллекции и других причастных японскому искусству людей (см., например, на следующей странице его отзыв о С. Бинге, коего он называл Бинком) могло сильно отличаться от того, что видели другие, я считаю уместным заметить, что особенности его натуры проявлялись еще в детском возрасте. Об этом писал старший брат Федор в письме 1872 года: “Сергей же, по-видимому, не чувствует пока ни к животным, ни к себе подобным никакого расположения, – он в таком возрасте, когда возрастающая (физическая) сила требует сопротивления и вместе с тем заставляет приискивать предмет для нападения по силе: он враг кошек, собак, телят и др. мелких животных, боится лошадей, но любит в них чем нибудь бросать, чтоб они брыкались” (опубликовано Б. А. Кацем: https://ext-522892.livejournal.com/8577.html (13.09.2021)).

169

Марахонова. Указ. соч. С. 76. Считаю нужным прокомментировать слова “к концу XVIII и началу XIX века, когда уже начался упадок японской живописи”. Елисеев был великолепный знаток классического японского искусства и судил по высоким образцам живописи XV–XVII веков. По сравнению с ними картины XIX века могли казаться упадком. В такой оценке Елисеев был не одинок: почти все знатоки гравюры укиё-э, писавшие о ней в начале XX века, называли художников начала XIX века грубыми, вторичными и декадентами. Сейчас, сто лет спустя, принято смотреть на тот период более позитивно.

170

По поводу продажи: складывается впечатление, что Китаев был заинтересован в продаже своей коллекции еще со времен первой выставки в Академии художеств. Газета “Столичный курьер” в декабре 1896 года писала: “Японская выставка закрывается 15 декабря. Владелица выставки г-жа Китаева предполагает перевезти ее в Москву, если не найдется кто-либо купить целиком все выставленное” (1896. 8 декабря. № 176. С. 3, столб. 2). Спустя два месяца, когда была открыта выставка в Московском историческом музее, газета “Московские ведомости” писала: “В заключение следует сказать, что крайне было бы желательно, чтобы все коллекции выставки остались в России ‹…› тем более желательно, что за все коллекции выставки назначена весьма умеренная цена” (В. П-ло. Японская выставка // Московские ведомости. 1897. 3 (15) февраля. № 34. С. 2). Но намек на то, что коллекция может уйти за границу, не подействовал: желающих ее купить не нашлось.

171

Искусство. 1905. Вып. 8. С. 71. Журнал “Искусство” имел подзаголовок “Журнал художественный и художественно-критический”. Он выходил в Москве (редакция располагалась на Тверском бульваре, в доме Кириковой, а редактором был художник и критик Н. Я. Тароватый) меньше года. Восьмой выпуск оказался последним.

172

Например, в бумагах (приблизительно 1905 года) Н.К. Рериха была найдена краткая сводка основных частей коллекции Китаева с резюме: “Для России стоимость 75 000 рублей”. См.: Мельников. Указ. соч. С. 195.

173

Георгиевич Н. Пленница // Санкт-Петербургские ведомости. 1904. 23 мая (5 июня). № 138. С. 3.

174

В Российской государственной библиотеке в специальном изофонде я видел японские книги (“Манга Хокусая”) с пометками XIX века о том, что они были куплены в магазине Бинга.

175

Георгиевич Н. Пленница.

176

Экземпляр этого суримоно в несколько иной гамме я обнаружил также и в собрании Британского музея.

177

“You may be publishing it for the first time. Congratulations. Roger” (имейл от 9 октября 2007 года).

178

Посмотреть эту гравюру можно на сайте Международного центра по изучению Японии (Нитибункэн): https://lapis.nichibun.ac.jp/image?did=8&pic=1&fid=G130132002.jpg.

179

Это № 301, 302 на с. 51 и № 975–977 на с. 163 в Пусикин дзуроку.

180

Имя загадочное и нигде больше не встречается. Собственно, чтение “Дэнкōсай” предлагает Э. Гросс. Если идентифицировать иероглифы печати несколько иначе, можно их прочесть как фамилию Тадзай, встречающуюся в разных японских источниках, но только не применительно к художникам. Пару лет назад стало известно об еще одном отпечатке этой гравюры: его изображение поместил на сайт Британский музей (39 × 54 см, инв. № 1902,0212,0.434). Британские кураторы не купились на имя “художника Байгёку”, но предложили считать художником некоего Рю̄то (со знаком вопроса). Стоит ли говорить, что среди художников укиё-э это имя неизвестно. За имя были приняты знаки на перевернутых шашках сёги, изображенных справа от ксилофона: два иероглифа рю̄ō 龍王 на одной и слоговой знак то と на другой. Вероятно, две маленькие желтенькие штучки не были идентифицированы как фигуры сёги (первая – это “перевернутая ладья”, т. е. самая важная фигура, поднявшаяся от “летающей колесницы” до “царя-дракона”, а вторая – “продвинутая пешка”, ставшая “золотым генералом”, т. е., изъясняясь по-русски, прошедшая в дамки). Разумеется, эти фигуры символизировали славный путь Утаэмона III, прошедшего от рядового до генерала в театре кабуки и ставшего Царем-Драконом.

181

Пусикин дзуроку, № 978, с. 164, инв. № А.29024.

182

А. Г-н. Выставка японской живописи // Санкт-Петербургские ведомости. 1905. 24 сентября (7 октября). № 230. С. 3. Автором заметки был Арнольд Гессен (1878–1976), в то время молодой журналист, а впоследствии пушкинист.

183

Там, где они должны быть, – в книгах поступлений в Румянцевский музей, – они отсутствуют. См.: ОР РГБ. Оп. 17. Д. 243.

184

Архив отдела регистрации, хранения и поступлений Государственного музея восточного искусства, 1918–1925. Д. 1. С. 109. Цитируется в: Войтов. Указ. соч. С. 58.

185

Письмо И. А. Антоновой мэру Ю. М. Лужкову от 27 февраля 2007 года. С. 2. Копия хранится у автора.

186

Яп. Кōсёхэй

187

Уместно вспомнить про древнеримский праздник луперкалии, когда юноши, едва прикрытые набедренной повязкой из шкуры жертвенного козла, бегали по улицам и легонько хлестали девушек и молодых матрон полосками шкуры для лучшей плодовитости и легких родов (см.: Овидий. Фасты. Кн. II, 445–453).

188

Есть в Художественном музее Цинциннати и в Королевском музее Онтарио в Торонто.

189

См. в статье Исикавы Дзюна со ссылкой на старые источники: Исикава Дзюн 石川淳. Кахай хякунин сэн 歌誹百人選 (Изборник танка и хайкай ста поэтов) // Синтё 新潮. 1977. № 3. С. 217.

190

Приводится по: Becker J. E. de. The Nightless City of the Geisha. London: Routledge, 2010. P. 266. (Перепечатка издания 1899 года.)

191

Ibid

192

Еще один лист с Ёсои был в 2020 году продан японской галереей “Art Japanese”: https://www.artjapanese.com/images/lot-00663-(1). jpg. Существует еще чуть более поздняя (1830-е годы) гравюра Эйсэна с тем же картушем, но в синих тонах, изображающая куртизанку Касику из дома Цуруя. Она хранится в Британском музее и именует героиню Тока, что очевидно неправильное прочтение силлабем сику しく как то と (см.: https:// www.britishmuseum.org/collection/object/A_OA-0-36).

193

Bowie T. Art of the Surimono. Catalog of the exhibition, Indiana University Art Museum. Bloomington, 1979. P. 166.

194

Keyes R. The Art of Surimono: Privately Published Japanese Woodblock Prints and Books in the Chester Beatty Library. Dublin, 1985. P. 519, № 163.

195

Выражение “модный ватник” мне подсказала Александра Бурыкина.

196

Keyes R. The Art of Surimono: Privately Published Japanese Woodblock Prints and Books in the Chester Beatty Library. Dublin, 1985. Ill. № 286, cat. № 2230.

197

См.: Guth C. Longfellow’s Tattoos: Tourism, Collecting, and Japan. Seattle: University of Washington Press, 2004. P. 17.

198

Koyama-Richard B. Japanese Animation: From Painted Scrolls to Pokemon. Paris: Flammarion, 2010. P. 26.

199

Этих воронов показывала мне, студенту, Б. Г. Воронова.

200

Имена актеров были идентифицированы японскими специалистами и зафиксированы в электронной базе данных Центра по изучению искусства Университета Рицумэйкан: https://dh-jac.net/db/nishikie/results-big.php?f44[]=%E5%A4%A7%E6%B4%A5%E7%B5%B5&f83[]=%E3%80%8C%E6%B5%AE%E4%B8%96%E5%8F%88%E5%B9%B3%E5%90%8D%E7%94%BB%E5%A5%87%E7%89%B9%E3%80%8D&&enter=portal&lang=en&skip=0&singleskip=0.

201

На всякий случай напомню, что всякое искусство называлось в Японии Путь – путь кисти, путь цветка, путь меча. Фартовый здесь – это контаминация значений “удачливый” и “пукающий” (fart по-английски).

202

См.: Hiraga Gennai. On Farting: Hohiron / Transl. by William F. Sibley. Hollywood: Highmoonnoon, 2009. 16 p.

203

Japanese Art Abroad Research Project, ed., Pushikin bijutsukan shozō Nihon bijutsuhin zuroku (Catalogue of Japanese art in the Pushkin State Museum of Fine Arts) (Kyoto: International Research Center for Japanese Studies, 1993).

204

Irina A. Antonova (b. 1922) worked in the Pushkin Museum since 1945 and was at the helm since 1961 to 2013. In the West she was often reverentially (and perhaps nor without a tinge of irony) referred to as Madame Antonova. She was President of the Pushkin from 2013 to November 2020 when, in the ripe age of 98, she died of Covid-19. I was introduced to her when I was hired to the Pushkin Museum in 1975.

205

This two-volume work for which I served as academic editor is referred to collectively as the Pushkin Catalogue in the present essay and endnotes: Beata G. Voronova, Iaponskaia graviura, Evgeny Steiner, academic editor, 2 vols. (Moscow: Krasnaia Ploshchad, 2008). A second edition, published in 2009 and released in 2010, was available in the Pushkin bookstore during a few months for about $100.

206

This number corresponds to 1948 accession numbers. Each sheet of a diptych and triptych was given its own accession number; 116 entries came from sources other than the Kitaev Collection.

207

Among the very few of Kitaev’s predecessors to buy Japanese arts and crafts was Vice-Admiral Evald A. Stakelberg (1849–1909). As an officer on the corvette Askold that sailed to Japan in the 1870s, he spent much time in Japanese ports. He was interested mostly in Japanese armor and decorative art. In 1882, there was a small exhibition from Stakelberg’s collection in Saint Petersburg, organized in conjunction with the official visit of Prince Arisugawa Taruhito (1835–1895). A collection of Japanese porcelain bought by Admiral Konstantin N. Pos’et (1819–1899), Vice-Admiral Alexander E. Kroun (1823–1900) and Captain Vladimir V. Lindstroem was donated around that time to the Peter the Great Museum of Anthropology and Ethnography, Saint Petersburg. After several exhibitions from the Kitaev Collection, and with the influence of Japonism and the surge of interest in Japan provoked by the Russo-Japanese War, small collections of Japanese prints were amassed by Russian artists, critics and art collectors: P. I. Shchukin (1853–1912); I. S. Ostroukhov (1858–1929); I. E. Grabar (1871–1960); P. P. Konchalovsky (1876–1956) and others.

208

Kitaev’s letter to Pavel Pavlinov, Aug. 20 (Gregorian calendar, 2 Sept.), 1916. Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 9, inventory II, document 608. Here and throughout the present essay translations from Russian and Japanese are by the author.

209

This is a Russian rank established in 1832 for prominent citizens of the entrepreneur class who did not belong to the gentry; it was prestigious and restricted. At the time Kitaev was born, hereditary honorable citizens made up about 0.2–0.3 percent of the population of Russia. This information is entered in his service record in the Russian state naval archive (Saint Petersburg) and reproduced in facsimile in the 2008 Pushkin Catalogue, vol.˛2, 550. In Naselennye punkty Riazanskoy gubernii (Inhabited localities of Riazan [Ryazan] province), ed. by I. I. Prokhodtsov (Riazan: Riazanskii Gubernskii Statisticheskii Komitet, 1906) an estate of a “gentry Kitaev” is mentioned, which suggests that the wealth and prominent position led the compilers of this statistical book to believe that the Kitaevs belonged to the old gentry class.

210

Report of Captain Chevazhevsky, the acting head of the 1st department of Spassky district of St. Petersburg (1904), Central Russian Historical Archive, stock 6c/102, inventory 1, document 20, p. 92. See Iz istorii Russko-Iaponskoi voiny 1904–1905 gg (From the history of the Russo-Japanese War 1904–05) (Saint Petersburg: Saint Petersburg University Publishers, 2005), 384.

211

Alexander Kitaev, “Nagasaki,” Niva (The Field) 28 (1891): 610–15.

212

The place where these letters were written is not indicated, but from the text it is clear that Kitaev was at that time far from Saint Petersburg. Because they are written on letterhead titled “Chernovskie kamennougol’nye kopi” (Chernovo coal mines), it is natural to assume that the letters were written there (19 km from the Siberian city of Chita), where Kitaev and his family summered with his wife’s relatives (the owners of these mines were the Zamiatin brothers, and his wife was born as Anna Zamiatina).

213

These are only selected data from the Brief List. Other entries include twelve hanging scrolls by Hokusai; three hanging scrolls by Hiroshige; scrolls of the Tosa school; hanging scrolls by Kano Tan’yū, etc. This list is found in a draft of a letter to Vasily V. Gorshanov, Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 9, inventory I, document 22. The letter is published in the 2008 Pushkin Catalogue, but without its longer component, the Brief List, which is omitted without mention. See Pushkin Catalogue, vol. 2, 549. Kitaev’s guide to the first exhibition of 1896 gives more detailed, but slightly different, data: Ōkyo and Shijō school – 16 scrolls; Ganku and Kishi school – 74 scrolls; Hokusai – 13; Kyōsai – 11, Tosa school – 3, Sesshū school – 2, etc. One should bear in mind that not all of Kitaev’s attributions were correct.

214

I saw many of these photographs in the late 1970s in the Pushkin’s Department of Scientific Documentation, a visual archive that is now part of the museum library. The accordion-style (orihon) albums were stored in original Japanese upholstered-wood boxes, on the very top of the high shelves (filled with huge boxes of loose reproductions of Western European paintings taken after World War II from the Dresden Gallery as “trophy art”). The location of the Kitaev boxes was not indicated in any finding aids or even catalogued in the ledger books. After the relocation of the materials of this Department to another location within the Pushkin Museum, these boxes are nowhere to be found (as well as hand-painted glass diapositives for a magic lantern).

215

Kitaev’s letter to Pavel Pavlinov. Aug. 20, 1916.

216

Kitaev’s letter to Pavlinov. Aug. 20, 1916. The underlining is by Kitaev.

217

Nagata Seiji, “Kaette kita hizō ukiyo-e ten” (Exhibition of returning treasures of ukiyo-e), in Pushikin bijutsukan: Ukiyo-e korekushon no tokusho (The Pushkin Museum: A special exhibition of the ukiyo-e collection) (Tokyo: Ota Memorial Museum of Art, 1994), 10.

218

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 15, 1916.

219

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 20, 1916.

220

An Illustrated Catalogue of Japanese Old Fine Arts Displayed at the Japan-British Exhibition, London, 1910 (Tokyo: The Shimbi Shoin, 1910).

221

Kitaev’s letter to Vasily V. Gorshanov, Dec. 7, 1916, Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 9, inventory I, document 22.

222

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 20, 1916.

223

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 20, 1916.

224

Kitaev, Ukazatel’ vystavki Iaponskoi zhivopisi v Imperatorskoi Academii Khudozhestv (Guide to the exhibition of Japanese painting in the Imperial Academy of Arts) (St. Petersburg: Tipo-Litografiya R. Golike, 1896); Ukazatel’ vystavki Iaponskoi zhivopisi (Guide to the exhibition of Japanese painting) (St. Petersburg: Tipografiya I. Kh. Usmanova, 1905). The text of the latter is very similar to the former.

225

Syn Otechestva (The Son of the Fatherland) 301, Nov. 6 (18), 1896. I am grateful to Boris Katz for sharing the information from old Petersburg newspapers with me.

226

Novoe Vremya (The New Times) 7453, Nov. 25 (Dec. 8), 1896.

227

Novoe Vremya 7454, Nov. 26 (Dec. 9), 1896.

228

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 15, 1916.

229

Novoe Vremya 7458, Nov. 30 (Dec. 12), 1896.

230

Novoe Vremya 7474, Dec. 16 (28), 1896. Alexander I. Nelidov (1835–1910), an influential diplomat, was a Russian ambassador to the Ottoman Empire.

231

Anna Ostroumova-Lebedeva, Avtobiograficheskie Zapiski (Autobiographical notes) (Moscow: Izobrazitel’noe iskusstvo, 1974), 106–7.

232

Kitaev’s letter to Valerian P. Loboikov of June 12 (25), 1904, Research Archives of the Russian Academy of Arts, Saint Petersburg, vol. for 1896. This letter is placed next to the receipt of Kitaev’s expenses and an unsigned report saying that Kitaev was made to pay in strict accordance with the law. I thank Boris Katz for sharing the text of this letter with me.

233

The institution evolved from a museum of plaster casts to a true museum of fine arts only after the Bolshevik Revolution of 1917, when the communist government nationalized all private collections and palaces and ordered their contents brought to the new museum (opened in 1912), although, before 1924, the main collecting point was the Rumyantsev Museum. It should be mentioned here that if Tsvetaev was not sympathetic to the idea of having Japanese collections in his classical art museum, he advised Moscow tea merchant K. S. Popov to collect Far Eastern arts and crafts: “I inveigled him in creation of a museum of Japanese and Chinese art industry in hope that later it would become either an independent museum, or an autonomous addition to the ethnographic department of the Rumyantsev Museum, or the Museum of Stroganov’s school of technical drawing.” See Tsvetaev’s diary entry 285 of April 27, 1899, Department of Manuscripts, Pushkin Museum, stock 6, inventory II, document 18. This quotation was drawn to my attention by Margarita Aksenenko, the Head of the Pushkin Museum Archive, in her e-mail message to me of March 3, 2008. Kitaev tried to attract the interest of Popov, but was not successful.

234

N. Georgievich, “Plennitza” (The Captive), Sankt-Peterburgskie Vedomosti (Saint Petersburg Gazette) 138, Sunday, May 23 (June 5), 1904. N. Georgievich is a pseudonym of Nikolai G. Shebuev (1874–1937), a journalist and author of Iaponskie Vechera (Japanese evenings). A Japanese national, Shiratori, who lived in Saint Petersburg (and was arrested as a Japanese spy in August 1904) helped him to write it. Kitaev was among visitors to Shiratori’s apartment at 15 Italianskaia St., and was noticed several times entering through the service entrance. See the report of Captain Chevazhevsky, the acting head of the 1st department of Spassky district of Saint Petersburg (1904), Central Russian Historical Archive, stock 6c/102, inventory 1, document 20, in Iz istorii Russko-Iaponskoi voiny 1904–1905 gg, 387. The Russo-Japanese War began February 8, 1904.

235

As it became evident in the light of a newly discovered document, Elisseeff did not recommend the collection for purchase by the state because of its quality and a very high price. See: The Archive of the Russian Ethnographic Museum, Stock 1, inventory 2, document 324, f. 7–8. / Quoted from: Marakhonova S., The Order of the holu Treasure of Sergei Eliseev. – St. Petersburg: Sinel Publishers, 2016, c. 76.

236

Draft of a letter from Kitaev to Vasily V. Gorshanov, Dec. 7, 1916, Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 9, inventory I, document 22.

237

Arnold I. Gessen, “Vystavka Iaponskoi Zhivopisi” (An exhibition of Japanese painting), Sankt- Peterburgskie Vedomosti (Saint Petersburg Gazette) 230, Sept. 24 (Oct. 7) 1905. Gessen (1878–1976) was a young journalist who later became a prominent historian of literature and wrote several books about the poet Pushkin.

238

Ishigaki Katsu, “Serugei Kitaefu to daini no kokyō Nihon” (Sergei Kitaev and his second motherland, Japan), in Roshia to Nihon (Russia and Japan), ed. Naganawa Mitsuo (Yokohama: Seibunsha, 2001), vol. 4, 109.

239

Yokohama Bōeki Shinpo, Oct. 16, 1918. Quoted by Ishigaki, “Serugei Kitaefu to daini no kokyō Nihon,” 108.

240

Pavlinov’s letter to Vera Z. Kholodovskaya, Apr. 17, 1959, Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 9, inventory II, document 606.

241

Novoe Vremya 6690, Oct. 13 (25), 1894.

242

See Ishigaki, “Serugei Kitaefu to daini no kokyō Nihon,” 117.

243

It should be noted that Voronova, a very charming lady, worked under the most amazing circumstances. She did not specialize in Japanese art at university. She was assigned to deal with the Kitaev Collection without any previous professional background. There were no specialists in Japanese art in Moscow, and there were never enough foreign books. Traveling abroad to see other collections was virtually impossible during the Soviet era, and extremely difficult due to the lack of funds in the post-Soviet period. With all these impediments, it was difficult to expect from the curator more than she was able to accomplish. She retired in 2008 and died in 2017 at the age of ninety.

244

“Prints from early editions in color: large – 73; medium – 337; black-and-white: large – 1666; medium – 394. Later editions in color: large – 80; medium – 1000.” The Brief List, Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 9, inventory I, document 22. The 1896 exhibition guide mentions “several thousand prints by Hokusai.” See Ukazatel’ vystavki Iaponskoi zhivopisi v Imperatorskoi Academii Khudozhestv, 35. This guide gives a separate entry for each painting, but allows only one entry for prints and sketches, for instance, no. 253 is described as “26 watercolors by Hokusai” and no. 262 is “100 Sino-Japanese war prints.”

245

See Peter Kornicki et al., Katalog staropečatnych japonskich knig: GMII im. A.S. Pushkina, Gosudarstvenny Musei Vostoka, Rossiiskaya Gosudarstvennaya biblioteka (Catalogue of the early Japanese books: The Pushkin State Museum of Fine Arts, the State Museum of Oriental Art, and the Russian State Library) (Moscow: Pashkov Dom, 2001), 144. Although Peter Kornicki did the research for this volume, it is erroneously listed on WorldCat under the name of his translator, Sergej A. Kazancev.

246

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 20, 1916. When Kitaev did buy a fake, in some cases he recognized and admitted it later. In his 1905 exhibition guide, he mentions two forged Hokusai paintings (see fig. 9 in this essay).

247

Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 15, 1916. This is the last page of the long letter, even though it is written on the back of the second sheet out of six. On top of this page, Kitaev explains that he unintentionally left it blank and decided to fill it with additional information organized as a table with names and numbers. This page is excluded from the 2008 Pushkin Catalogue.

248

John Carpenter, Matthi Forrer, Roger Keyes and Timon Screech.

249

Beata Voronova, “Iz Istorii Sobraniia” (About the history of the collection), in Kornicki et al., Katalog staropečatnych japonskich knig, p. 10. Also Voronova’s introduction to the Pushikin zuroku, p. xiii: “American ukiyo-e specialist Roger Keyes confirmed that it is one of the largest in Europe.”

250

Roger Keyes, e-mail message to the author, May 3, 2007.

251

Statement no. 29/b of 20 May, 1924 reports the order of the Museum Department of the People’s Commissariat of Enlightenment. See the Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 5, inventory I, document 478. Ars Asiatica was the museum organized by the decree of the Soviet authorities in late 1918. It changed its name and location several times; since 1992, it has been known as the State Museum of Oriental Art, 12a Nikitskii Boulevard, Moscow.

252

Department of Manuscripts, Pushkin State Museum of Fine Arts, stock 5, inventory I, document 478.

253

For example, in 1953 dozens of Kitaev prints were transferred to Russian provincial museums in Chelyabinsk, Rostov and Novosibirsk. See Spisok Proizvedenii Zhivopisi Peredannykh iz GMII v Razlichnye Musei Strany (Lists of paintings transferred from Pushkin State Museum of Fine Arts to different museums of the country in the Russian State Archive for Literature and Art), stock 2329, inventory 4, document 124. The list of prints given to the Cheliabinsk Art Gallery can be found on pp. 12–13; to the Rostov Museum of Fine Arts on pp. 34–34a; to the Novosibirsk Art Gallery on p. 69. Many of these prints were duplicates of surimono reprinted in the 1890s (in the case of Matora’s Courtesan Yugiri, Chelyabinsk was given A. 30230, while the Pushkin Museum kept A. 30229 and A. 30231). It is fine to give duplicate copies to provincial museums; I mention it only to illustrate the dispersal of the original collection. Yet, the discrepancy in numbers remains too great.

254

Nikolai S. Mosolov (1846–1914), a famous engraver, maecenas and collector, bequeathed his fabled collection of prints (mostly Dutch, including 371 by Rembrandt), paintings, Chinese and Japanese bronze and ivories to the Rumyantsev Museum. In June 1925, soon after the closure of that museum and the transfer of its collections to the Pushkin, 126 netsuke and okimono from the Mosolov Collection were found by chance in an antique shop. They had been placed there by the Pushkin for sale and were rescued by F. Gogel, director of Ars Asiaticam (now called the State Museum of Oriental Art), Moscow. See the Archive of the Department of Registration, Custody and Acquisition, State Museum of Oriental Art, 1918–25, file 1, p. 109. Quoted in Vladimir Voitov, Materially po istorii Gosudarstvennogo Muzeia Vostoka, 1918–1950 (Materials for the history of the State Museum of the Orient, 1918–1950) (Moscow: Skanrus, 2003), 58.

255

The 2008 Pushkin Catalogue, vol. 2, 540. See Kitaev’s letter to Pavlinov, Aug. 20, 1916.

256

The 2008 Pushkin Catalogue, vol. 2, 532.

257

“Iaponskie kartinki bystrotechnogo mira i ikh evropeiskie sobirateli i obozhateli 19 veka: vzgliad iz nashikh dnei na vstrechu dvukh mirov.” For published excerpts from the essay, see Steiner, “Zrelishcha kvartala Yoshiwara” (The spectacle of the Yoshiwara), in Sobranie (Collection) (Fall 2008): 66–77; and Steiner,“Kartinki bystrotekuchego mira” (Images of the fleeting world), in Novy Mir (The New World) (Feb. 2010): 127–43.

258

I want to stress that I do not claim with 100 percent certitude that there was a full first edition of the Manga. Peter Kornicki described the Pushkin (i.e., Kitaev) Manga: “In the PSMFA Collection, besides vol. II (Album 321) (a reprint of 1878) printed from the original blocks with an introduction of a poet and novelist Rokujūen Shūjin, there are also 15 volumes of a later edition, without an introduction or colophons, collated in two volumes together bound as one.” See Kornicki et al., Katalog staropečatnych japonskich knig, p. 76 (translation into English is mine – ES). Beata Voronova showed me this edition in 2006 (bound as an orihon, or accordion book), and I recognized that it was a late edition (at that time I was not familiar with the Kornicki catalogue). There is a chance that Kitaev was wrong in thinking that his Manga was the first edition. But the manner in which the present museum authorities responsible for “doctoring” his letter addressed the situation provokes uneasy questions about their professional integrity. It is also worth noting that in 2006, a theft of more than two hundred works of art was discovered at the Hermitage; the curator of that collection was convicted for the crime. President Putin established a government commission for revision of museum collections in August 2006. Two years later, it was reported that after checking about 80 percent of approximately two thousand museums on the list (and the investigation in the biggest museums was not yet completed), about fifty thousand objects had been found missing. Some things disappeared during relocations or had been transferred to other museums without due documentation. A member of the government commission, Ilia Riasnoi, reported that “the quality of museum registry and description of museum valuables do not bear scrutiny.” According to him, “less than two million out of eighty million of objects in the Russian museum reserves have photographs next to their descriptions, and these descriptions often consist of one word.” See “Russian museums found missing 50 thousand cultural treasures” < http://lenta.ru/news/2008/07/17/museums/> (accessed July 17, 2008.) At the end of Oct. 2008 (the latest data available) this number jumped to 86,000 museum objects missing for “unknown reasons.” See < http://lenta.ru/news/2008/10/27/busygin/> (accessed Oct. 27, 2008). There are two more examples of deliberate concealment. In Kitaev’s first letter to Pavlinov of Aug. 15, 1916, the Pushkin editors excluded the page with itemized numbers of the collection, but mentioned in square brackets that there was a table with names and quantities; see the 2008 Pushkin Catalogue, vol. 2, p. 541. In the publication of a letter from Kitaev to Gorshanov of Dec. 7 (20), 1916, the data of the collection content and numbers – five and a half pages – are excluded without any explanation (see the 2008 Pushkin Catalogue, vol. 2, p. 547).

259

Recently the digital image of this print appeared on the site of the British Museum as a surimono of an unknown artist. (Trimmed to 39 × 54 cm, # 1902, 0212, 0.434).

260

Roger S. Keyes, The Art of Surimono: Privately Published Japanese Woodblock Prints and Books in the Chester Beatty Library, Dublin (London: Philip Wilson Publishers, 1985), 518, no. 148. The print in the Art Institute of Chicago (Gift of Helen C. Gunsaulus, 1954.695) measures 20.7 × 18.5 cm.

261

Bakumatsu no fūshiga Bōshin sensō o chūshin ni (On caricatures of the Bōshin War of the Bakumatsu era) (Machida: Machida City Museum, 1995).

262

Такая модульная система типологична старой европейской, принятой в книгопечатании, когда в зависимости от того, сколько раз складывали бумажный лист, получали размер книги: ин-фолио, ин-кварто, ин-октаво, ин-дуодесимо, ин-секстодесимо и т. д.

Content

Евгений Штейнер
В пучине бренного мира. Японское искусство и его коллекционер Сергей Китаев

Предисловие

1 О чем, зачем и для кого делались эти картинки

Суримоно: картинки для своих и культура аллюзии

2 Сергей Китаев и его японская коллекция

Китаев и его “Энциклопедия всех художеств Японии”

Китаев и его восприятие японского искусства

Оценка Китаевым своей коллекции

Выставки

Попытки Китаева найти постоянное место для экспонирования коллекции

Когда Китаев расстался со своей коллекцией?

Жизнь после коллекции

Загадка больших цифр

Живописные несообразности

“Энциклопедия всех художеств Японии” – это тоже миф?

Редкие или просто качественные гравюры

Эпилог

3 Рассказы об избранных картинках

1 Обмен деревянных снегирей

2 Даосский бессмертный Хуан Чупин, превращающий камень в козу

3 Скачки ароматов. (Кэйбакō)

4 Уподобление Кораблю сокровищ Итикавы Дандзю̄рō

5 Корабль сокровищ в виде лангуста

6 Женщина с сямисэном

7 Лиса, женщина и ловушка

8 Ханаōги из дома Ōгия

9 Куртизанка Ю̄гири

10 Девушка из Охары

11 Эбису и Бэнтэн

12 Три фигуры перед расписной ширмой

13 Деревянная обувь (комагэта)

14 Луна, хурма и кузнечик

15 Рыбы и осьминог

16 Пикник у петляющего потока, митатэ (по мотивам)

17 Натюрморт с экраном и свитками

18 Натюрморт с мишенью

19 Актер Оноэ Эйдзабурō I с жабой

20 Пирушка иностранцев из пяти стран в Ганкирō

21 Модная картинка сая-э: ойран

22 Встреча с хвастуном, или Хвастливый брюхоногий моллюск наших дней

23 Персонажи с картинок нашего бренного мира в манере Оцу в пьяной отключке

24 Ворон на сухой ветке

25 Чудо со знаменитыми картинами Укиё Матабэя

26 Баталии пердунов

27 Такуми, персонаж в ритуальном наряде, украшенном эмблемой Хаккаку

28 Кунжутные охаги наших дней

4 In the Vortex of the Floating World

The Kitaev Collection: La collection inconnue and its Cataloguing How it all Began

An “Encyclopedia of All the Arts of Japan”

Early Life and Naval Heritage

Original and Growing Collection

Exhibitions

Into Captivity

Parting with the Collection

The Mystery of Big Numbers

Pushkin Catalogue Postscript

Литература

Архивные источники

Список иллюстраций

Размеры гравюр

Примечания