Марьян Камали

Маленький книжный магазинчик в Тегеране

Посвящается Камрану

Я люблю тебя

Они стремительно соскользнули в близость, от которой так и не выздоровели.

Ф. Скотт Фицджеральд «По эту сторону рая»

На свете нет ничего нового за исключением истории, которую вы не знаете.

Гарри Трумэн

Marjan Kamali

THE STATIONERY SHOP

Copyright © 2019 by Marjan Kamali

Перевод с английского Ирины Гиляровой

JACKET DESIGN BY Grace Han

Jacket ART © Getty Images; © 1234RF

© Гилярова И., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть первая

1. 2013. Пансионат

– Я позвонила и договорилась, что приеду.

Она сказала это так, словно речь шла о визите к стоматологу или терапевту или о встрече с настырным продавцом, который обещал ей с Уолтером пожизненную гарантию на охлажденное молоко, свежие овощи и незаветрившийся сыр, если они купят эту новейшую марку холодильника.

Уолтер вытирал посуду, не отрывая взгляда от кухонного полотенца, от нарисованного на нем желтенького цыпленка под зонтиком. Он не спорил. Любовь Уолтера Арчера к логике, его умение руководствоваться здравым смыслом были для Ройи подтверждением ее собственного здравого смысла. Ведь недаром она стала женой разумного и – боже! – невероятно чуткого и внимательного мужчины. И не вышла замуж за того мальчишку, с которым встречалась так много десятков лет назад в небольшом магазине канцелярских принадлежностей в Тегеране. Вместо этого жизнь привела ее к этому столпу стабильности, рожденному в Массачусетсе. К Уолтеру, который почти каждый день ел на завтрак сваренное вкрутую яйцо.

– Если хочешь повидаться с ним, не откладывай и поезжай, – сказал он, вытирая ложки. – А то ты в последние дни чуточку нервничала.

Теперь Ройя Арчер стала почти американкой, и не только благодаря замужеству, но и потому, что прожила в Соединенных Штатах больше полувека. В ее памяти осталось детство, прошедшее на жарких и пыльных улицах Тегерана, игра в салки с младшей сестренкой Зари, но теперь ее жизнь ограничивалась Новой Англией.

Жизнь с Уолтером.

Но неделю назад она зашла в один магазинчик – купить канцелярские скрепки! – и размеренный уклад ее жизни дал трещину. Она снова перенеслась в тревожное лето 1953 года, в центр иранской столицы, в фойе кинотеатра «Метрополь». Вот круглый красный диван, над ним крупными хрустальными слезами сверкала люстра, плавал синеватыми струйками дым сигарет. Парень взял ее за руку и повел вверх по лестнице в кинозал, где на экране ласкали друг друга кинозвезды с иностранными именами. После фильма он провожал ее домой. Сгущались летние сумерки, всюду цвел жасмин, по лавандовому небу тянулись полосы самых немыслимых оттенков розового и красного. Возле одного из жасминовых кустов он сделал ей предложение. Его голос дрогнул, когда он произнес ее имя. После этого они обменивались бесчисленными любовными посланиями, строили планы на будущее. Но ничего не получилось. Жизнь лишила их всего, разрушила все их планы.

Ничего не поделаешь.

Мать Ройи всегда повторяла, что наша судьба при рождении начертана у нас на лбу невидимыми чернилами. Никто ее не видит и не может прочесть, но она там, и течение жизни следует той судьбе, как бы мы ни пытались обмануть ее.

Десятки лет Ройя прогоняла мысли о нем. Ей нужно было как-то налаживать свою жизнь в чужой стране. Замужество, Уолтер. Заботы о ребенке. Парень из Тегерана оказался где-то на периферии памяти, словно старая ненужная тряпка на дне ведра, а потом и вовсе был почти забыт.

Но теперь она наконец-то могла спросить его, почему в тот день он не встретился с ней в центре площади, ведь она ждала его там.

* * *

Уолтер умело маневрировал на скользких участках дороги, узкой из-за сугробов. Когда они резко остановились, Ройя не смогла открыть дверь машины. Видно, во время долгой поездки ее заклинило.

Он обошел капот и открыл дверцу, потому что он – Уолтер, потому что его так воспитала мать (Элис: добрая, милая, пахнувшая картофельным салатом); она научила его, как нужно обращаться с леди. Теперь ему было семьдесят семь лет и он не мог понять, почему молодые люди не берегут своих жен как зеницу ока, как хрупкое стекло. Он помог Ройе выйти из машины и поправил на ее шее вязаный шарф, чтобы он защищал от ветра ее нос и губы. Вместе они пересекли парковку, поднялись по ступенькам серого здания и вошли в Дакстонский пансионат.

В вестибюле их встретил поток перегретого воздуха. За столом регистратора сидела молодая женщина лет тридцати с пластиковым бейджиком на груди, на котором значилось «Клэр». За ее спиной на доске объявлений листки с энтузиазмом и восклицательными знаками сообщали: «Вечернее кино!» и «Ланч по-баварски!», хотя края их загнулись от времени, хотя одни немощные обитатели пансионата кое-как передвигались в инвалидных креслах по линолеуму, а другие осторожно, чтобы не потерять равновесия, толкали перед собой ходунки.

– Здравствуйте! Вы приехали на пятничный ланч? Решили присоединиться к нам сегодня? – громко спросила Клэр.

Уолтер раскрыл рот и хотел что-то сказать.

– Нет-нет, – опередила его Ройя. – Мой муж решил попробовать в «Дэндилайен-Дели» знаменитый ролл из имитации лобстера. Я увидела рекламу в «Визге». Так редко встретишь лобстеры в середине зимы, правда? Даже их имитацию. – Она несла чепуху, изо всех сил стараясь не нервничать. – Он получил пять звезд.

– Тот «Дели»? – удивилась администраторша.

– Нет, ролл из лобстера, – пробормотала Ройя.

Уолтер вздохнул и поднял кверху пять пальцев, намекая Клэр, что его жена верит в пять звезд.

– О, я поняла! Лобстер! – Клэр кивнула. Она произносила «лобста». – Что ж, этим обзорам в «Визге» приходится верить!

– Ну, ступай, – ласково сказала Ройя мужу. Она встала на цыпочки и поцеловала Уолтера в свежевыбритую щеку, морщинистую, пахнущую мылом «Айриш спринг». Хотела заверить его, что все в порядке.

– Совершенно верно. – Уолтер кивнул. – Вы все понимаете. Ну, я поехал. – Но он даже не пошевелился.

Она нежно сжала его руку, как делала это десятки лет.

– Посмотрите, чтобы она не слишком разволновалась, – попросил он наконец Клэр. В его голосе слышалось беспокойство.

Волна холодного воздуха ворвалась в холл, когда Уолтер вышел из здания и спустился на ледяную парковку.

Ройя стояла возле стола, чувствуя неловкость. Внезапно ее неприятно поразил запах аммиака и чего-то вроде говяжьего рагу. Наверняка говядины с луком. Жара, компенсирующая мороз Новой Англии, делала запах невыносимым. Ройе даже не верилось, что она действительно приехала сюда. Радиаторы шипели, инвалидные кресла скрипели, и внезапно все стало казаться ужасной ошибкой.

– Чем я могу вам помочь? – спросила Клэр. У нее на шее висел золотой крестик. Она смотрела на Ройю со странным выражением лица, словно знала ее.

– Я звонила сюда и договорилась о встрече, – сказала Ройя. – С одним из ваших пациентов.

– А-а, вы имеете в виду одного из постояльцев. И кто же это?

– Мистер Бахман Аслан. – Слова медленно слетели с губ, словно колечки дыма, зримые и реальные. Столько лет она не произносила вслух его полного имени.

Крестик на шее Клэр блеснул под флуоресцентным светом. Вероятно, Уолтер уже дошел до автостоянки.

Клэр встала и вышла из-за стола к Ройе. Ласково взяла ее за руки.

– Как мне приятно наконец-то познакомиться с вами, миссис Арчер. Я – Клэр Беккер, помощница администратора. Спасибо, что приехали. Я так много слышала о вас. Мне очень важно, что вы здесь.

Значит, она не простая сотрудница, а администратор. Откуда Клэр Беккер известна фамилия Ройи? Должно быть, из журнала посещений. Но почему эта молодая женщина вела себя так, словно знала ее? И каким образом она могла много слышать о Ройе?

– Проходите, пожалуйста, – мягко сказала Клэр. – Сейчас я отведу вас к нему. – На этот раз она не добавила непременного восклицательного знака, который скрашивал здешнюю бедность.

Ройя пошла за Клэр по коридору и попала в просторный холл с длинным столом и пластиковыми стульями вокруг него. Но за столом никто не сидел, не играл в бинго и не сплетничал.

Клэр показала на дальний конец холла.

– Он ждал вас.

У окна в инвалидном кресле сидел мужчина. Спиной к ним, и Ройя не видела его лица. Клэр направилась было к нему, но остановилась, теребя бусы. Она наклонила голову и смерила Ройю взглядом с головы до ног, словно измеряя ее потенциал драматизма и безопасности.

– Вам принести что-нибудь? Воду? Чай? Кофе?

– О, все в порядке. Спасибо.

– Вы уверены?

– Вы очень любезны. Но нет, ничего не надо.

Теперь медлила Клэр. Боже, никто не хотел оставлять Ройю наедине с этим… постояльцем. Ради всего святого! Как будто она, маленькая семидесятилетняя женщина, обладала какой-то властью над ним и над кем-либо еще. Как будто она, Ройя Арчер, могла сжечь этот пансионат своим присутствием, взорвать его тем, что явилась сюда.

– Все в порядке, – сказала она. Она научилась так говорить у американцев. Все в порядке, все хорошо, все окей, оки-доки. Немудреные американизмы. Она владела ситуацией. Ее сердце тревожно стучало, но она спокойно взглянула на Клэр.

Та наклонила голову, повернулась и наконец-то вышла. Удалявшееся цоканье ее каблуков перекликалось с громким стуком сердца Ройи.

Она все еще могла повернуться и уйти следом за Клэр, сбежать из этого неприятно пахнувшего места, отыскать Уолтера, прежде чем он закончит ланч, уехать домой, лечь в постель и сделать вид, что никогда не совершала этой странной ошибки. Еще не поздно. Она представила себе, как Уолтер одиноко сидит, сгорбившись, над кружкой имбирного пива и роллом из лобстера – бедный… Но нет. Она приехала сюда, чтобы наконец все выяснить.

Ее ноги отяжелели и словно приросли к полу. Но она заставила себя пройти несколько шагов к окну, к инвалидному креслу. Ее каблуки не стучали, на ногах были удобные серые туфли на толстой подошве. Уолтер настаивал, чтобы она надела теплые эскимосские сапожки, но она отказалась. Она была готова смириться с чем угодно, но впервые за шестьдесят лет встретиться со старой любовью в матерчатых сапогах на меху она никак не могла.

Мужчина, казалось, не замечал ее присутствия.

– Я ждал, – внезапно проговорил голос на фарси, и сердце Ройи забилось еще сильнее. Этот голос очаровывал и успокаивал ее когда-то давно, когда они были неразлучными.

Неожиданно Новая Англия растаяла вместе с ее морозом и невыносимой жарой в пансионате.

…Это было в 1953 году. Летом. Ей исполнилось семнадцать. Они стояли с Бахманом возле баррикад и кричали во всю глотку. Толпа прибывала, солнце жгло голову, две длинных косы падали ей на грудь, круглый воротничок блузки намок от пота. Собравшиеся вокруг люди размахивали кулаками и орали. Воздух был буквально пропитан нетерпеливым ожиданием перемен, уверенностью в том, что скоро наступят новые, хорошие времена. Ройя тоже была уверена, что скоро станет жить вместе с любимым в свободном, демократическом Иране, что у них все впереди. Будущее принадлежало им, судьба им благоволила, страна ждала больших изменений. Ройя любила Бахмана невероятно сильно и не мыслила будущего, в котором не слышала бы каждый день его голос.

Ройя увидела на линолеуме свои ноги и внезапно не узнала их – серые старушечьи туфли на толстой подошве и с крошечными бантиками.

Мужчина развернул инвалидное кресло, и на его лице вспыхнула улыбка. Он выглядел усталым – губы сухие, на лбу глубокие морщины. Но в глазах сияли радость и надежда.

– Я ждал, – повторил он.

Неужели возможно так легко вернуться в прошлое? Его голос был прежним. Это был он – глаза, голос. Ее Бахман.

Но потом она вспомнила, зачем приехала.

– Я вижу. – Ее голос прозвучал гораздо громче, чем она ожидала. – Но я только хотела спросить у тебя: почему ты не ждал меня в тот раз?

Она села рядом с ним на пластиковый стул, внезапно почувствовав страшную усталость. Ей было семьдесят семь лет. Но когда она вспомнила то жестокое, развеявшее все иллюзии лето, от которого она так никогда и не оправилась, то снова почувствовала себя семнадцатилетней.

2. 1953. Парень, который хотел изменить мир

– Мне бы хотелось, – сказал за завтраком Баба, когда они ели свежую пшеничную лепешку наан с сыром фета и кисловатым домашним джемом из вишни, – чтобы вы, мои дочки, стали новыми мадам Кюри. Мне бы очень хотелось. Или даже писательницами, – он улыбнулся Ройе, – как та американка: Элен? Келлер?

– Я не глухая, Баба, – сказала Ройя.

– Она не слепая, Баба, – добавила Зари.

– Какое это имеет значение? – Маман кивнула дочкам, чтобы они ели быстрее.

– Чтобы стать такой, как Элен Келлер, надо быть глухой и слепой, – важным тоном сказала Зари, гордая тем, что знает американских героинь.

– А еще немой. Не забудь об этом, – добавила Ройя с набитым ртом.

– Я имел в виду не это. – Баба поставил на стол стакан с чаем. – Я имел в виду гениальность. То, что она написала одиннадцать книг. Вот я о чем говорил.

Судьба подарила Маман и Баба лишь двоих детей, и при этом девочек. Для своего времени Баба был замечательно, необычайно прогрессивным человеком: он хотел, чтобы его дочки получили образование и добились успеха в жизни. Образование стало его религией, а демократия – мечтой.

В старших классах Ройя и Зари стремились получить самые лучшие знания, какие были доступны иранским девочкам в 1953 году. Страна стремительно менялась, открывалась миру. У них прошли демократические выборы, премьер-министром стал Мохаммед Мосаддык[1]. У них был правитель, шах, продолжавший курс своего отца Реза-шаха[2] на расширение прав женщин.

– Шах уж точно служит проклятым англичанам, отдавая им нашу нефть! – всегда возмущался Баба. – Но зато помогает женщинам в их правах, в этом ему не откажешь.

Родители с их прогрессивными взглядами часто слышали слова осуждения и гнева от более консервативных родственников. Тетки сердито шептали на кухне Маман: почему она и ее муж позволяют дочкам-подросткам всюду ходить по городу одним? Маман научилась их ловко высмеивать. Она сняла хиджаб, когда Реза-шах в 1930-е годы призвал женщин не закрывать лиц. Она приветствовала реформы по эмансипации женщин, хотя ее более религиозно настроенные родственницы недовольно хмурились, глядя на моду и манеры фарангов – европейцев.

Маман и Баба отправили дочек в лучшую женскую школу Тегерана. Каждое утро, когда Маман заваривала чай, Ройя и Зари собирались на учебу. Ройя просто умывалась и заплетала свои густые темные волосы в две длинные косы, а вот Зари, которая была младше сестры на полтора года, слегка подкрашивала губы и горделиво поправляла волны на волосах, для чего накручивала их на ночь на газетные жгутики.

Пока младшая сестренка прихорашивалась, Ройя глядела на себя в зеркало. За последний год она сильно изменилась. Ее лицо утратило детскую округлость, скулы выделились, кожа очистилась от прыщиков. Длинные черные волосы были волнистыми от природы, и Зари советовала ей не заплетать их, чтобы они свободно падали ей на плечи. Но Ройя все равно заплетала косы. Так она ощущала себя прежней, несмотря на произошедшие в ней перемены. Она все еще оставалась миниатюрной, но у нее выросла грудь, а фигура все-таки немного округлилась, оформилась, как любила говорить сестренка.

Зари отпихнула ее и сама встала перед зеркалом. Надула губки и поправила волосы.

– С такой прической я похожа на Софи Лорен. Правда?

Конечно, Ройя согласилась с ней. А что ей оставалось? Она застегнула легкую блузку с длинными рукавами, надела на себя форму из ткани ормак и натянула ужасные гольфы до колена. Ей, конечно, хотелось носить короткие, до щиколотки, «американские» носки, как их называли девочки, но директриса за это наказывала. Ройе не хватало храбрости войти в школу с гордо поднятой головой и в коротеньких носках.

– На него вся надежда! – заявил Баба и сунул в рот хлеб с фетой. – Премьер-министр Мосаддык национализировал нашу нефть, чтобы мы могли избавиться от удавки АИНК. – АИНК, Англо-Иранская нефтяная компания, была предметом его ненависти. – Впервые за десятки лет иранцы сами контролируют свои природные ресурсы, отобрав это право у империалистов. Наш премьер-министр – единственный, кто может им противостоять. Скоро у нас будет демократическая страна, и Мосаддык приведет Иран к этому. И если вы, доченьки, будете старательно учить историю, химию и математику, то войдете в ряды лучших профессионалов, каких знала наша великая страна. Вы понимаете? Видите, какие возможности открылись теперь перед молодыми девушками? Что могу сделать я, правительственный чиновник? Перебирать бумаги? Сидеть и пить чай? – Он с удовольствием глотнул чаю. – А вы, мои дочки, вы пойдете дальше, чем могли мечтать мы с вашей матерью! Разве не так, Манидже?

– Хоть одно утро! – сказала Маман. – Неужели мы не можем провести хоть одно утро без лекций? Просто позавтракать?

Баба обиженно вскинул брови, но остановился не сразу.

– Моя Мари Кюри! – Он кивнул на Зари. – Моя Элен Келлер! – Он подмигнул Ройе.

Девочки прекрасно понимали, что надежды их отца слегка преувеличены. Семнадцатилетняя Ройя старалась оправдать его ожидания, но на самом деле ей больше всего хотелось читать переводные романы Хемингуэя и Достоевского. Или стихи соотечественников, великих персидских поэтов Руми, Хафиза или Саади. А еще Ройя любила готовить, стоя рядом с Маман и следуя рецептам лучших рагу хореш.

Да и ее младшая сестренка не очень-то стремилась стать в будущем мадам Кюри. Зари безумно влюбилась в мальчика по имени Юсоф. Она мечтала о богатом муже, хотела танцевать танго и кружиться в вальсе. Ей хотелось заплатить пять томанов за билет на популярный детский праздник, отплясывать самбу и поразить всех своей ловкостью и грацией. Вечерами, ложась спать, Зари подробно рассказывала сестре о своих мечтах.

– Ну, ступайте в школу! – Маман поцеловала дочек и стала убирать со стола.

Зари помахала рукой отцу, шутливо изобразив на лице преданность его идеалам. Баба медленно и серьезно, без улыбки, кивнул ей в ответ.

Зари взглянула на Ройю с мимолетной гримаской, заметной только сестрам.

У порога Ройя и Зари обулись. Хотя они учились уже в старших классах школы, им все равно полагалось носить черные кожаные туфли совершенно детского фасона. Но ничего не поделаешь, такова школьная форма. Ройя туго натянула ремешок и застегнула пряжку.

Девочки вышли из андаруни, внутренней части дома, прошли по коридору и сбежали по ступенькам, ведущим в сад. Когда они проходили мимо прудика, облицованного бирюзовой плиткой, Ройя позавидовала плававшим там рыбкам. Ведь им не надо было становиться самыми успешными в истории Ирана профессионалами, которыми будет гордиться вся страна.

Ройя закрыла калитку, и сестры вышли по переулку на главную улицу. Там они остановились, прижимая к груди учебники.

В такой ранний час протестующих еще не было видно, но повсюду остался мусор от предыдущей демонстрации. Валялись портреты премьер-министра Мосаддыка – мужчины с орлиным носом и умными усталыми глазами. Ройе больно было смотреть, как люди наступали прямо на его лицо. Она подняла несколько фотографий и аккуратно сложила их.

– Ой, ты думаешь, что можешь спасти его? – спросила Зари. – Сегодня вечером будет демонстрация коммунистов. После них сюда придут сторонники шаха. Премьер-министра ты все равно не спасешь. У него много врагов, и они хотят, чтобы он ушел со своего поста.

– У него тысячи, миллионы сторонников! Мы поддерживаем его! – воскликнула Ройя.

– У людей слишком мало возможностей, и тебе это известно. В стране процветает коррупция и прокручиваются всякие махинации.

Они торопливо шли в школу. Ройя еще крепче прижимала к груди книжки и портреты Мосаддыка. Конечно, Зари права. На прошлой неделе в школе срочно собрали всех учеников в актовом зале. На сцену вышла директриса и, уперев руки в бока, потребовала от учащихся признаться, кто приносит в школу коммунистические листовки. Не признался никто. Ройя знала, что это делала Залех Табатабаи – приносила листовки, напечатанные на пергаментной бумаге, и разбрасывала в классах и коридорах. Ройя удивлялась, откуда у Залех эти листовки; как она вообще осмеливалась брать их в руки!

Потом собрание закончилось и прибыла полиция с мегафоном, оружием и водопроводным шлангом. Аббас, школьный сторож, помог коренастому полицейскому присоединить шланг к крану во дворе. Когда Залех вышла из школы, полицейский включил воду и направил струю на девушку. На лице Залех появилось удивление, но его быстро сменили решительность и воля. Она подпрыгнула, спасаясь от шипящей водяной змеи, но все равно приземлилась на струю. Через несколько секунд Залех промокла насквозь, школьная форма прилипла к телу, подчеркивая его изгибы, с волос текла вода.

– Это тебе урок, – сказал один из полицейских. – Будешь знать, как не уважать нашу страну, распространяя коммунистическое вранье. Не думай, постепенно мы найдем вас всех. Вы предатели, работаете на Россию. Ты – девочка и должна думать о том, как стать хорошей матерью, а не политической ослицей.

Директриса зааплодировала ему.

Монархически настроенные девочки, преданные шаху, тоже ликовали и аплодировали, собравшись стайкой во дворе. Некоторые были из богатых семей, их отцы трудились в нефтянке. Вместе с ними аплодировали несколько глубоко религиозных школьниц. Впервые за долгое время семьи мусульман-фундаменталистов и приверженцы шаха стали союзниками.

Сочувствовавшие коммунистам девочки подбежали к Залех и обняли ее, как только со двора ушли полиция и директриса. Они обтирали ее носовыми платочками, подолами формы, кофтами. Залех, хоть и мокрая, стояла, горделиво выпрямившись, и уговаривала подружек не волноваться. Даже смеялась. Ройя понимала, что теперь Залех станет распространять еще больше листовок. Такими были школьницы, поддерживающие Иранскую коммунистическую партию «Туде», – бесстрашные и решительные, они всегда считали, что Иран должен идти по пути Советского Союза.

Ройя с Зари и другие сторонницы премьер-министра, потрясенные и испуганные, тоже держались вместе. Если Ройю спрашивали, за кого она, она отвечала: «За премьер-министра Мосаддыка и Национальный фронт». Другой ответ огорчил бы отца. Премьер-министр мог бы привести страну к полной демократии. Он учился в Швейцарии, стал министром иностранных дел и обратился в ООН, заявив, что британская Англо-Иранская нефтяная компания должна вернуть Ирану право на владение собственной нефтью. Ройе нравился Мосаддык с его независимостью и уверенностью в себе. Она даже восхищалась его пижамами (в которых он иногда фотографировался).

Теперь Ройя шла в школу вместе с сестрой, вспоминала инцидент с Залех и водопроводным шлангом, и ей хотелось, чтобы наконец-то прекратились постоянное политическое соперничество и раскол в обществе. Политика проникла в каждый класс. Девочки в школе, как и вся страна, разделились на монархисток, сторонниц премьер-министра и коммунисток. И Ройя устала от всего этого.

Когда Ройя и Зари подошли к воротам школы, там стоял строгий Аббас. Он следил, чтобы на территорию не заходили посторонние, охранял порядок и безопасность девочек в школе. В его обязанности не входило расстегивать иногда ширинку и показывать свой пенис, аккуратно перевязанный розовой ленточкой. Но все знали за ним такую слабость.

Зари насторожилась, увидев, как Аббас открыл ворота и улыбнулся им. Когда они прошли мимо него и он не мог их слышать, она прошептала:

– На прошлой неделе он опять показал мне свой дудул.

– Что, и с ленточкой? – спросила Ройя.

– Как всегда. И как только мужчины ходят с такой болтающейся штукой?

– Наверно, это больно.

– Он такой большой. Я удивляюсь, что у них нет там постоянного воспаления.

– Ну, ты видела только у сторожа.

– Да. – Зари, казалось, с минуту обдумывала эту фразу.

– Ты сообщила об этом директрисе?

– Она заявила, что некрасиво лгать такой девочке, как я. Что Аббас работал в школе, когда я еще даже не родилась, и что стыдно придумывать такие вульгарные истории.

– Понятно. Это ее обычная реакция.

– Угу. – Зари вздохнула.

* * *

Мальчишки без труда находили дорогу к женской школе и болтались у ворот, ждали, когда у девочек закончатся уроки. Аббас орал на них и гнал прочь.

– Собачьи дети! – орал он. – Оставьте девочек в покое, или гореть вам в аду!

Рой игнорировала ребят, которые тащились за ними до самого дома, а вот Зари всегда старалась, чтобы самые симпатичные увидели ее густые темные волосы, особенно если неподалеку был и Юсоф. Иногда мальчишки появлялись на каждом углу, за каждым поворотом. Ловкие, хитрые, умные мальчишки; они подмигивали, свистели и флиртовали. Красивые, воспитанные, с обаятельными улыбками. Тихие и робкие, которые бросали украдкой взгляд и тут же краснели. Ройя привыкла к ним, как к назойливым мухам, к которым на самом деле невозможно привыкнуть.

Самым любимым местом в Тегеране Ройя считала магазин канцтоваров. Он находился на углу улицы Черчилля и авеню Хафиза. Напротив русского посольства и наискосок от школы.

Ройя любила водить пальцами по гладким листам бумаги. Ей нравились пахнущие свинцом карандаши в коробках. Она могла подолгу разглядывать авторучки и флаконы чернил, листать книги, рассказывающие о любви и разлуке, томики поэзии. Магазин назывался просто, без затей, – «Канцелярские товары», но в нем продавались еще и книги. Когда зимой усилились политические противоречия, на улицах вспыхивали яростные дебаты, проходили демонстрации, магазин канцтоваров оказался самым тихим местом в городе. Это был настоящий храм спокойствия с негромкими звуками и приглушенным светом.

В один особенно неуютный, ветреный январский день Ройя хотела укрыться от демонстрации коммунистов и нырнула в магазин канцтоваров. Ей хотелось почитать что-нибудь из персидской поэзии.

– Что, сегодня Руми? – спросил из-за прилавка господин Фахри, спокойный, добрый мужчина лет пятидесяти, с проседью в шевелюре, пушистыми усами и в круглых очках с тонкой металлической оправой. Его туфли всегда были начищены до блеска. Он владел этим магазином, сколько Роя себя помнила, и прекрасно разбирался в книгах. В магазине были полки с персидской классикой и поэзией, а также с переводной литературой стран мира.

– Да, будьте любезны. – Ройя бывала здесь так часто, что господин Фахри знал ее вкусы и предпочтения. Он знал, что Ройя любила древнюю персидскую поэзию, но не могла терпеть кое-какие современные рассказы. Он знал, что она готова потратить последние деньги на бумагу и что она предпочитала немецкие канцтовары, самые красочные и современные. Знал, что она не только знала каждое слово в старинных стихотворениях, но иногда и сама что-то царапала на купленной у него бумаге. Господин Фахри знал все это, и его добродушное спокойствие привлекало ее не меньше книг, карандашей и бумаги.

– Вот, пожалуйста. – Он предложил ей томик стихотворений Руми в темно-зеленом переплете с золотым тиснением, напечатанный на прекрасной белой бумаге. – Тут некоторые из его лучших творений. Найдите себе спокойный уголок и читайте, ни на что не отвлекаясь. Если вы хотите понять его творчество, необходимо сосредоточиться.

Ройя кивнула и полезла за кошельком, но тут зазвенел дверной колокольчик. Дверь распахнулась, в магазин вместе с порывом ветра ворвались крики с улицы. В руке у Ройи затрепетали страницы Руми. В дверь торопливо вошел мальчишка, ее ровесник, в белой рубашке, с гривой черных волос и раскрасневшимися от ветра щеками. Он насвистывал какую-то мелодию, полную грусти. Мелодия не походила ни на что слышанное ею ранее и никак не сочеталась с походкой и уверенным видом мальчика.

Господин Фахри вскочил и засуетился. Нырнул под прилавок, схватил пачку бумаг, перевязал их бечевкой и протянул вошедшему так, словно весь день ждал этого особенного посетителя. Тот перестал свистеть, порылся в карманах и заплатил. Все было проделано быстро и молча. Парень уже подошел к двери, когда вдруг оглянулся. Ройя думала, что он хотел поблагодарить господина Фахри. Но он смотрел прямо на нее, и в его взгляде светились радость и надежда.

– Я счастлив, что встретил вас, – сказал он и вышел на улицу, продуваемую ветром.

Господин Фахри и Ройя стояли молча, а в магазин возвращалось обычное спокойствие после появления мальчишки, словно они летели на воздушном шаре, наполненном горячим воздухом, и наконец совершили посадку.

– Кто это был? – спросила Ройя. Она испытывала какой-то непонятный восторг и не понимала его причины. Краткое появление парня подействовало на нее словно удар молнии.

– Это, моя дорогая девочка, Бахман Аслан, – сказал господин Фахри. На его лице появилась озабоченность, и он забарабанил пальцами по прилавку. – Парень, который хочет изменить мир.

Ройя аккуратно убрала томик Руми в портфель и взглянула на дверь. Она была поражена, словно увидела что-то необычайное, удивительное, но при этом глубоко личное, затронувшее ее жизнь, заронившее в ней надежду. Словно в тумане, она попрощалась с господином Фахри.

* * *

Потом она долго высматривала его на улице. Сопливый Хоссейн плелся за сестрами по пятам, и это ужасно раздражало. Нахальный и горластый Кирус подскакивал и открывал двери перед ней и Зари. Юсоф украдкой поглядывал на Зари, когда они перешли улицу, а потом делал вид, будто смотрит на уличный фонарь. Везде, куда бы они ни пошли, на улицах было полно мальчишек. Но одного парня она так и не увидела – того, кто ворвался в магазин канцтоваров и заставил мир двигаться чуть быстрее, проворнее, энергичнее – пусть даже всего на несколько минут.

Каждый день Ройя ходила в школу вместе с сестрой, ела приготовленное матерью рагу хореш и слушала, как Баба рассказывал им о планах премьер-министра Мосаддыка. Он хотел сделать их страну независимой от иностранного влияния раз и навсегда, чтобы больше никто не мог снова красть их нефть. Независимой и демократической!

Ройя учила геометрию, царапала какие-то стишки и улыбалась, когда отец в который раз называл ее будущей мадам Кюри. Да-да, она станет ею, а не второй Элен Келлер. Но она нигде не видела того парня с веселыми глазами, того самого, кто заставил господина Фахри достать ему из-за прилавка пачку бумаг с такой поспешностью, словно он вручал оружие воину.

* * *

На следующей неделе Ройя взяла в магазине металлическую точилку для карандашей и провела пальцем по крошечным бугоркам на ее боках. И снова ветер пошевелил листы бумаги, когда стремительно открылась дверь и вошел тот парень.

На этот раз он сразу перестал свистеть, как только увидел ее. И казался он не таким уверенным в себе, даже немного робким.

– Руми, – сказал он господину Фахри, но тут же бросил на нее быстрый взгляд. Его темная шевелюра была старательно зачесана набок. Белая рубашка выглажена. Глаза сверкали, и он вежливо улыбался.

С таким же проворством и желанием угодить господин Фахри достал с полки такую же книжку, какую неделю назад дал Ройе. Кашлянул.

– Вот, пожалуйста, Бахман-джан.

На этот раз Бахман поблагодарил господина Фахри, слегка поклонился Ройе и вышел на улицу.

– Почему он всегда так торопится? Куда он идет? Что у него за важные дела? – спросила она однажды, набравшись храбрости. Хотела показать господину Фахри, что этот парень не произвел на нее особого впечатления.

– Я уже говорил вам, Ройя-ханум. Парень хочет изменить мир. В таком деле нужна спешка. – Господин Фахри взял тряпку и протер прилавок. – Нужна осмотрительность. – Он замер с тряпкой в руке. – Нужна… – он многозначительно посмотрел на нее, – крайняя осторожность.

Ройя хмыкнула и положила точилку на место. Выпрямилась.

– Я не знаю, как он намерен изменить мир, – сказала она. – Он слишком быстро двигается. Он не очень вежлив. Он свистит без причины! Он не сказал вам ни слова, когда явился сюда в прошлый вторник. Он ведет себя как важная персона. У него странная прическа. Уж и не знаю, как такой парень может изменить мир.

– Крайняя… – господин Фахри положил руки на прилавок и наклонился к Ройе, – …осторожность.

* * *

Это было предостережение. Ройя еще несколько раз видела Бахмана в «Канцтоварах» – каждый раз он приходил туда по вторникам, словно знал, что увидит ее там. Каждый раз Ройя разглядывала книги или новые канцтовары и смотрела куда угодно, только не на него. Но каждый раз, конечно, все равно украдкой бросала на него взгляды. В пятый вторник она все-таки не выдержала.

Она сделала вид, будто хотела задать какой-то вопрос о поэзии, и адресовала его господину Фахри. Тот почему-то не отозвался, а вместо него ответил парень, который хотел изменить мир.

– Огонь, – сказал он в ответ на ее вопрос о том, какое слово следует дальше в строфе Саади, которую она только что процитировала.

Ее лицо вспыхнуло.

– Огонь, – повторил парень.

Конечно, он был прав, назвав именно это слово. Он заявил это с такой уверенностью, что Ройя надеялась, что он ошибся, но в то же время захотела сесть рядом с ним и часами говорить обо всем на свете. Но пора было уходить: ее ждала сестра.

Зари стояла на другой стороне улицы и злилась, когда Ройя подошла к ней. Она пожаловалась, что оглохла, слушая выступавших политиков, пока сестра торчала над карандашами и книгами в этой несчастной лавке. Она заявила, что ей надо пойти домой и лечь в постель с горячей бутылочкой, потому что у нее страшно заболел низ живота из-за менструации, а еще она умирает от голода. И что вообще Ройе пора бы научиться уважать чужое время, хотя бы для разнообразия. Ройя слушала ворчание сестры всю дорогу до дома. Но все равно глядела по сторонам и гадала, увидит ли когда-нибудь того парня где-то еще, а не в магазине канцтоваров.

2013

Ройя прижалась лбом к стеклу и смотрела на проплывавшие мимо промороженные ландшафты Новой Англии.

Она хотела поговорить с Уолтером, сказать, как приятно им будет пообедать вместе. Она поджарит рыбные палочки, его любимые. Ей хотелось забыть свой визит в пансионат. Она не собиралась ворошить давнее прошлое. Но слова из того письма врезались в ее память шестьдесят лет назад, и она не могла их забыть.

Я обещаю тебе, любовь моя. Давай встретимся на площади Сепах в ее центре… в среду… в 12 часов. Или чуть позже, если я задержусь. Жди меня там, и мы с тобой будем вместе навсегда. Радость видеть тебя поможет мне прожить эти несколько дней.

– Ох, Уолтер, – проговорила она, снова прижалась лбом к окну и зарыдала.

3. 1953. Любовь: как она ловит в свои сети

Взгляни на любовь,

Как она ловит в свои сети

Горячие сердца.

Взгляни на дух,

Как он сливается с землей,

Давая ей новую жизнь.

Ройя перечитывала стихотворение Руми и ждала Бахмана. С того дня, когда он впервые увидел ее в магазине, он не пропустил ни одного вторника. Та зима вообще была полна восторга, ожидания, разговоров. «Когда ты влюбилась, сестра? Скажи мне. Ты влюбилась в него, когда он процитировал слово из того стихотворения, да?»

«Конечно нет», – ответила Ройя сестре. Дело не в одном слове, не в одном мгновении. Такое бывает только в американских фильмах, разве не понятно?

Ройе хотелось забыть обо всем, хотелось тепла и уюта. Все это она находила в магазине канцтоваров с его книгами. Потом там появился Бахман. Но если бы ей потребовалось назвать день, когда она влюбилась окончательно и бесповоротно, то она сказала бы про седьмой вторник. В тот день стало понятно, что зима с ее холодами, морозом и серым небом уже позади, что впереди зеленая листва, цветы и новая жизнь. Вся страна готовилась праздновать первый день весны – персидский Новый год.

В тот вторник господин Фахри выглядел особенно оживленным и энергичным; он помогал матерям покупать детям новогодние подарки, заворачивал карандаши, звонил своим покупателям и сердечно желал им радости и долгих лет жизни.

– Я хочу купить подарок сыну, – проворковала очередная покупательница. – Он хорошо учится и любит читать. – Гордость на ее лице вызвала у Бахмана улыбку, и Ройя заметила ее. Еще один мужчина купил цветные карандаши, и господин Фахри сложил их в букет, как цветы, и перевязал зеленой ленточкой. Но больше всего, конечно, люди покупали поэзию – как всегда, любовь к персидской поэзии была безграничной. Когда в магазин нахлынула новая волна покупателей, Ройя и Бахман разошлись в разные стороны. Он стал рассматривать политические брошюры на стенде, она листала в глубине зала переводные романы.

Потом толпа рассеялась так же быстро, как и появилась. Книги были куплены, подарки выбраны, советы выслушаны. Все ушли, остались лишь Ройя и Бахман; казалось, они были поглощены собственными занятиями, но, конечно, оба ощущали присутствие друг друга. Господин Фахри захлопнул с громким стуком свой кассовый аппарат.

– Удивительно, как много стали люди покупать к Новрузу. Неужели у всех детей в этом городе хорошие оценки, раз они заслужили такую кучу подарков к Новому году?

Ройя и Бахман молчали, каждый в своем углу магазина.

– Вот что! – Господин Фахри обвел взглядом магазин, словно обращался к огромной аудитории. – Я не могу жаловаться, сегодня моя торговля шла замечательно, но теперь я должен отнести в банк выручку.

Ни Ройя, ни Бахман не пошевелились.

– Раз я уйду, мне придется закрыть магазин.

– Я побуду здесь, – спокойно заявил Бахман.

– Что?

– Я могу остаться здесь. Если придут покупатели, я скажу им, что вы скоро вернетесь.

– О. – Господин Фахри поглядел на Бахмана, потом, неуверенно, на Ройю.

Ройя поняла его замешательство и просто окаменела при мысли о том, что останется наедине с Бахманом. Конечно же, это неприлично.

– Мне пора домой. Всего вам хорошего, господин Фахри!

– Ну, раз вы уходите… да, Ройя-ханум, хорошего вам дня! – с облегчением отозвался господин Фахри и снова посмотрел на часы. – Банк скоро закроется. У меня мало времени. Спасибо, Бахман-джан. Я ловлю вас на слове. – Мистер Фахри схватил пальто и со строгим видом повернулся к Ройе: – До свидания, Ройя-ханум. Идите домой. Пока не стемнело. – Он надел на голову черную шапочку. – Бахман-джан, я скоро вернусь. – Он торопливо вышел, и Ройя направилась следом за ним.

– Останься!

Голос Бахмана звучал ясно и уверенно.

– До свидания.

Она замерла в дверях. Господин Фахри скрылся за поворотом.

– Пожалуйста, останься. – Теперь его голос звучал не так уверенно.

Она повернулась, чтобы объяснить ему, почему она не может остаться. Но когда увидела его лицо, у нее перехватило дыхание. Бахман нервничал. У него горели щеки, но в глазах светилась нежность.

Ей нужно было идти домой, там много дел. Маман и Зари убирали дом к Новому году, им нужно помочь – вытирать пыль, выбивать ковры, мыть с уксусом стекла. Ох уж эта весенняя уборка! Нет, она никак не могла остаться тут наедине с этим парнем.

Но она уже осталась наедине с ним. Она была с ним здесь, и внезапно в этом хранилище покоя забрезжила возможность переменить абсолютно все.

– Какая у тебя самая любимая книга? – быстро спросил он.

– У меня такой нет.

– О, но ведь… мне показалось, что ты любишь читать.

– Да, люблю. Я имела в виду, что у меня она не одна. Их очень много.

Он усмехнулся, и его лицо, все еще красное, немного расслабилось.

– Господин Фахри сказал мне, что ты хочешь изменить мир. – Ей казалось, будто она прыгает с обрыва, и удивлялась тому, что еще в состоянии передвигать ноги. Ройя направилась к Бахману и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Он стоял перед ней с пылающим лицом, темной густой шевелюрой и в штанах цвета хаки.

– Я ничего не знаю об этом. – Бахман опустил голову и посмотрел себе под ноги.

– Но ведь ты занимаешься политикой, разве не так?

– Разве в этой стране найдется хоть один человек, стоящий в стороне от политики? – удивленно возразил он.

– Это я, – солгала она.

– Тебе надо интересоваться политикой. Особенно теперь.

– Понимаешь, мне она не нравится. Все эти споры. Демонстрации…

– Это все, что у нас есть. Мы должны участвовать в этом. Нельзя допустить, чтобы свергли премьер-министра Мосаддыка.

– Ты веришь слухам? Его хотят сместить?

– Да, меня они беспокоят. Это могут сделать иностранные державы или наши соотечественники. Предатели живут среди нас, это нарастает… – Он замолк. – Ладно, не хочу надоедать тебе этим.

– Я привыкла к таким разговорам. Мой Баба говорит почти то же самое.

– Правда? – Бахман улыбнулся.

– О да. Я получаю свою порцию рассуждений.

Он больше ничего не говорил, а просто смотрел ей в глаза. Они стояли лицом друг к другу. Она слегка нервничала от его взгляда, но все же трепетала от восторга. Они могли не касаться друг друга, это им было совсем не обязательно.

– Я знаю, что ты любишь читать. Ты любишь поэзию и романы, – тихо сказал он.

– Откуда ты знаешь?

– Каждый вторник я вижу тебя. Ты любишь тот уголок. – Он кивнул туда, где у господина Фахри стояли на полках зарубежные романы.

– Ой, ты приходил сюда каждый вторник? Я не замечала!

Он рассмеялся. И когда он это сделал, его лицо окончательно успокоилось. В его глазах сверкал смех, они наполнились поразительной, захватывающей дух добротой.

– Я приходил сюда и в другие дни. Тебя тут не было. Ты появлялась лишь по вторникам.

– Это единственный день, когда я могу здесь бывать, – пояснила она.

– Чем ты занимаешься в остальное время?

– Учусь.

– Правда?

– Да. – Она серьезно посмотрела на него. – Мой отец хочет, чтобы я занималась наукой. Или писала книги… как Элен Келлер. – Конец фразы она пробормотала еле слышно.

– А ты?

– Что я?

– Чего ты хочешь сама?

Вопрос казался нелепым. Ройя даже не могла сказать, спрашивал ли кто-нибудь ее об этом. Не достаточно ли того, что у нее такой прогрессивный отец и он так заботится о своей дочери? Произведет ли это впечатление на такого политического активиста, как этот парень?

– Мои родители хотят, чтобы я окончила школу, поступила в университет и потом занималась наукой.

– А что бы ты выбрала сама, если бы могла делать то, что хочешь?

Ее ошеломила дерзость вопроса.

– Я бы… я бы послушалась отца. Моя мама…

Он шагнул к ней. От смеси аромата мускуса и свежего ветра у нее закружилась голова. Тогда он взял ее за руку. Для нее это было новое ощущение. Он нежно сжал ее пальцы, и у нее учащенно забилось сердце. Его прикосновение поразило ее, но при этом, как ни странно, успокоило.

– Ты любишь романы. Я видел.

– И что?

– Так и читай их. Сколько хочешь.

Сколько раз Маман говорила Ройе, что у нее покраснеют глаза, если она будет читать слишком много? Сколько раз Зари выбрасывала ее книжки и ругалась, что она еще не встречала таких дурочек, как Ройя, которые постоянно сидят, уткнувшись носом в книгу, и что она испортит из-за этого себе осанку? Сколько раз Баба твердил ей, как важно в этой жизни получить серьезную профессию, а если ты не можешь заниматься наукой и читаешь вместо этого романы, тогда уж лучше не читай их, а пиши, как эта самая Элен Келлер.

– Разве что ты и вправду хочешь пойти в науку или стать писательницей. Тогда, конечно, делай что хочешь.

Тревожное ощущение внутреннего несогласия, постоянно терзавшее ее в школе и дома, немного утихло. Ей захотелось побольше услышать таких слов, поговорить с Бахманом, не отпускать его.

Звякнул колокольчик, и в магазин вбежал запыхавшийся господин Фахри в сбившейся набок шапочке. Он увидел их, и его лицо вспыхнуло. Он опустил глаза и кашлянул. Они уронили руки, словно обожглись, словно оба держались за огненный шар. Ей показалось, будто ее застигли за чем-то постыдным, за кражей. Но хотя она уронила руки и глядела на носки туфель, а потом пробормотала «Мне надо идти» и выскочила на улицу, она все равно знала, что будет приходить сюда вновь и вновь, целую вечность, что бы там ни думали господин Фахри или кто-нибудь еще. То, что случилось, случилось бесповоротно, и Ройя не хотела ничего менять.

4. 1953. Удар цепью

Они продолжали встречаться в пыльном и прохладном пространстве магазина среди книг, авторучек, карандашей и пузырьков с чернилами. Другие, ненужные мальчишки появлялись на каждом углу, но того, кто действительно притягивал к себе Ройю, она видела лишь по вторникам в «Канцтоварах». Он задавал ей самые разные вопросы, например что она думает о поэме Саади «Гулистан». Ройя удивилась своему солидному ответу. Ее голос прозвучал увереннее и громче, чем она думала. Вскоре (потому что Ройе было почти семнадцать, она жила в Иране и мечтала о великом) она уже была убеждена, что он самый умный парень из всех, кого она знала, и, пожалуй, самый красивый.

Он активно занимался политикой, поддерживал Мосаддыка и распространял листовки и статьи в Тегеранском университете и в старших классах школ. Он развозил по городу газеты и листовки Национального фронта. Где он их брал? У господина Фахри. В подсобке за прилавком у господина Фахри была обширная коллекция и более опасных политических материалов. Ройя запаниковала, когда Бахман рассказал ей об этом. Она вспомнила день, когда в школу нагрянула полиция и как Залех подпрыгнула, спасаясь от чудовищного напора воды. Как она стояла, промокшая до нитки. Полиция могла так же легко выследить Бахмана и обвинить его в распространении клеветнических материалов, подрывающих власть шаха. Его могли арестовать. И подумать только – господин Фахри помогал ему! Ройя никогда не подумала бы, что хозяин магазина мог участвовать в тайной политической борьбе. Она недооценивала спокойного, тихого торговца, вечно стоящего за прилавком.

Но Бахман сказал ей, что волноваться не нужно.

Между тем напряженность между политическими группировками увеличивалась. Нарастал уровень насилия. Демонстрации разгонялись, полиция применяла оружие, несколько человек получили смертельные ранения. Но хотя Ройя боялась за безопасность Бахмана, невозможно было не восхищаться его мужеством. Он всей душой верил в политику премьер-министра, пожалуй, даже с большей страстью, чем отец Ройи. Ситуация в стране менялась, говорил он. Перед Ираном открылось будущее, светлое будущее, и премьер-министр даст им все, что нужно. Вот только некоторые политики стремились помешать реформам Мосаддыка, свергнуть его, и Бахман был полон решимости не позволить им это.

Когда Бахман говорил об этом, Ройя прислонялась спиной к полкам и чувствовала спиной корешки книг – поэзию и политику. Если он слишком долго рассуждал о налогах и торговле, она просто смотрела ему в глаза, но такое случалось редко. Господин Фахри все чаще и чаще уходил под всякими предлогами в подсобку, и Ройя с Бахманом оставались одни. Но тогда сохранялась опасность того, что войдут другие покупатели, да так и бывало – появлялись старики в очках и со списком канцтоваров, которые они намеревались купить, или молодые студенты-коммунисты просили труды Маркса, или сторонники Мосаддыка спрашивали книги по философии и демократии. Некоторые узнавали Бахмана и кивали ему; по их взглядам Ройя видела, что они уважали и ценили его.

Она таяла от страсти, и он шептал ей на ухо слова любви, а когда они оставались одни, прижимался к ней всем телом, ласкал ее. Вскоре для нее не было на свете места желаннее, чем магазин канцтоваров.

* * *

Ройя листала в углу торгового зала переводные романы и ждала. Дверь распахнулась. Появился Бахман. В белой рубашке, штанах цвета хаки, с раскрасневшимися щеками и взъерошенной от ветра шевелюрой, запыхавшийся от быстрой ходьбы. Он обвел взглядом помещение, и когда его глаза остановились на Ройе, лицо расплылось в широкой улыбке.

– Привет, Бахман-джан! – поздоровался из-за прилавка господин Фахри.

– Как вы поживаете, господин Фахри? – спросил Бахман, не отрывая глаз от Ройи.

Господин Фахри застыл, видя, как смотрят друг на друга юноша и девушка. В какой-то момент Ройя даже подумала, что он хотел их отругать. Но потом он вздохнул и сказал, что ему нужно провести инвентаризацию. При этом его голос звучал странно.

– Читори? Как дела? – спросил Бахман, употребив на фарси форму глагола, использующуюся для общения с близким человеком, и отбросив формальное «ты».

– Нормально. – Ройя вздохнула и вернула на полку «Анну Каренину». Когда она выпрямилась, Бахман стоял рядом и тут же обнял ее за талию. Она застыла, как статуэтка.

– Пойдем на улицу, – сказал он. Его сильная и властная рука лежала на ее тонкой талии. – Сегодня роскошная погода!

Она что-то пробормотала, возражая из скромности, но позволила ему вывести себя на яркий солнечный свет.

Он был прав. Весна бушевала, город утопал в цветах. Но Ройя беспокоилась, и ей не верилось, что они пойдут вдвоем по улице. Ведь они не помолвлены и не муж и жена; она даже почти ничего не говорила родителям про Бахмана, упомянула только, что познакомилась в магазине канцтоваров с умным парнем из хорошей семьи, страстным сторонником премьер-министра. Она знала, что такая информация произведет на отца впечатление. Конечно, Зари она рассказала больше, подробно описала их первую встречу, упомянув том числе и слово «огонь», которое он назвал, когда она спросила про стихотворение Саади. Зари проявила любопытство, но отнеслась ко всему скептически. Она сказала, что все политически активные парни – сумасшедшие, ей плевать, богата ли его семья, и, на ее взгляд, он идеалист, одержимый премьер-министром; что никто, кроме шаха, не может изменить политическую ситуацию в Иране, а Ройя должна повзрослеть и понять, что если уж она хочет заарканить парня, то надо выбрать самого лучшего. Но все-таки она с любопытством выспрашивала сестру о чувствах.

– Бахман, иди медленнее! – Он шел так стремительно, что ей пришлось бежать почти вприпрыжку, чтобы не отставать от него.

– Ой, извини. Да, конечно. – Он остановился, потом пошел гораздо медленнее, и вскоре они зашагали нога в ногу.

– Все нормально? – спросил он.

– Да, то есть нет… Что я скажу сестре? Родителям?

Казалось, Бахман удивился.

– Скажи им, всем-всем, что ты вышла на прогулку с твоим любимым. – Он сжал ей руку.

Сердце Ройи готово было взорваться от переполнявшей его любви. Ей нравилось, что они держались за руки. Нравились его слова. Любимый… Любимый…

Когда они свернули за угол и вышли на одну из главных площадей, раздались крики.

Там шла очередная демонстрация. Страсти накалились, площадь перегородили баррикадами. Люди скандировали лозунги в поддержку Мосаддыка, мегафон надрывался. Рука Ройи напряглась в пальцах Бахмана, кровь зашумела в ее ушах. Инстинкт подсказывал ей, что нужно бежать подальше от толпы.

– Бахман, пойдем отсюда.

– Неужели тебе не хочется поглядеть, что тут происходит?

– Нет, это опасно.

– Все будет нормально.

– Зари говорит, что полиция выслеживает протестующих, посылает в толпу своих шпионов…

– Не бойся. – Он крепко сжал ее руку и повел не прочь от толпы, а прямо в центр событий. На площади звучали крики «Я марг я Мосаддык!» – «Дайте мне Мосаддыка или убейте меня!».

Ройя окончательно испугалась. Неужели сторонники премьер-министра готовы умереть за него? И Бахман тоже?

– Вот как это делается, – прошептал ей на ушко Бахман, когда крики вокруг них все усиливались. – Вот как мы добьемся демократии. Мы не должны сидеть дома и молчать, позволяя шаху и иностранным компаниям взять страну под контроль. Мы заставим их услышать наш голос.

Он тащил Ройю за собой сквозь ряды демонстрантов и пробирался вперед, к баррикадам. Ройя шла и удивлялась тому, сколько людей узнавали Бахмана, уступали ему дорогу. Несколько молодых парней похлопали его по спине, один зрелый мужчина подмигнул ему. Значит, Бахман бывал всюду, раздавая листовки и брошюры? Несмотря на страх, она была полна гордости за любимого. Она видела, как уважали его люди. Они остановились у баррикады, и Бахман своей сильной рукой отгородил Ройю от толпы. Воздух над площадью казался наэлектризованным до предела; демонстрантов объединяло ощущение братства и сознание того, что они борются за правое дело. Ройя никогда не пришла бы в такое место, будь она одна, побоялась бы. Может, Бахман прав. Может, хватит ей бояться, а надо слушать и говорить самой. Возможно ли такое? Ей казалось, что с Бахманом возможно все.

А он там явно находился в родной стихии, весь полон энергии, пылал страстью. Он открыл рот, и она ожидала, что он скажет что-нибудь вроде «Разве это не удивительно?». Она уже угадывала, что он скажет, – подумать только! Как будто настолько хорошо его знала. Но она действительно знала его. Он был восхитительным и непредсказуемым, но все равно… это был он.

– Мы можем добиться всего, – сказал Бахман.

– Но коммунисты против Мосаддыка и могут…

– Я имею в виду тебя. И меня. Весь мир наш.

Стоя рядом с ним в той толпе, она почувствовала, что и вправду будущее становится более безграничным и заманчивым, чем она смела мечтать. Она оперлась на баррикаду и тоже стала кричать лозунги вместе со всеми. Странное дело: она испытывала душевный подъем, ее переполнял восторг, росла уверенность в себе. Она кричала все громче и громче. Солнце жгло ей лицо, ее косы прыгали на груди, когда она размахивала кулаком в воздухе. Ручейки пота бежали по спине, намочили ее круглый воротничок. Она слишком долго пряталась. Зачем? Бахман прав. Все эти люди вокруг нее не казались испуганными. Они все собрались на площади, чтобы протестовать, бороться. Поэтому Мосаддык мог продолжать свои реформы, чтобы Иран добился настоящей свободы. И теперь, когда они с Бахманом стояли возле баррикады, ей все казалось возможным. Они ощущали единство друг с другом и с огромной, охваченной праведным порывом толпой. Они будут бороться. Они оба переменят мир.

– Кажется, тебе тут нравится! – сказал Бахман.

Она улыбнулась и продолжала выкрикивать лозунги вместе с демонстрантами.

– Мы не будем тут задерживаться. Мне просто хотелось, чтобы ты увидела все это. Почувствовала эту атмосферу. Я не хочу, чтобы ты боялась демонстраций. Тут нормальные люди. Такие, как мы. Это все, что у нас есть. Понимаешь?

…Звук показался ей похожим на свист сабли. Когда она вспоминала тот эпизод потом, через недели, месяцы и годы, она поняла, что слышала еще, как что-то тихо звякнуло, словно треснувший колокольчик. Внезапно Бахман согнулся пополам и захрипел, пытаясь восстановить дыхание. Она оглянулась. Позади них стояли, ухмыляясь, трое мужчин в черных штанах, белых рубашках и черных шляпах. Тот, что стоял в середине, держал дубинку с зазубренной цепью, и с нее капала кровь. Бахман продолжал хватать ртом воздух. Большая рваная рана на задней стороне его шеи заметно кровоточила. Неужели эти трое стояли позади них все это время? Или они пробились к Бахману сквозь толпу? Ройя целую вечность растирала ему спину и кричала, звала его по имени. Наконец Бахман выпрямился, было заметно, что движение дается ему с огромным усилием. Его лицо исказилось от боли. Красное пятно расползалось по его воротнику и спинке рубашки.

– Это просто маленькое предупреждение, господин Аслан, – проговорил мужчина с дубинкой. – Не надо распространять так много ерунды. Нехорошо.

Ройе хотелось броситься на него, расцарапать ему лицо. Она хотела найти полицию, потребовать, чтобы этих негодяев арестовали, заковали в наручники, утащили прочь отсюда.

– Если хочешь знать мое мнение, этот ваш Национальный фронт поддержки Мосаддыка – полная фигня. И все вы ничтожества. Без вас стране будет лучше. – Мужчина с дубинкой говорил лениво, со скучающим видом.

Бахман дотронулся до своей раны и удивленно посмотрел на испачканную кровью ладонь. Другой рукой он потянул Ройю за собой и, не говоря ни слова, протиснулся мимо этих мужчин, мимо баррикады. Он увел девушку с площади.

В тихом, безопасном переулке Бахман остановился.

– Все в порядке, Ройя-джан? Ты не испугалась?

– Бахман, тебе срочно нужно к доктору.

– Прости, я виноват. Мне не надо было приводить тебя туда. – Окровавленная рубашка прилипла к его спине. С шеи капала кровь.

– Я отведу тебя в больницу.

– Нет. Позволь мне проводить тебя до дома.

– У тебя большая рана. Ее нужно зашить. Мы должны сообщить об этом в полицию.

Глаза Бахмана наполнились слезами.

– Они и есть полиция.

– Что?

– Они работают на шаха.

Тут к ним подбежал высокий парень с щегольскими усами, по виду их ровесник. Еле отдышавшись, он заговорил:

– Я видел, что случилось, Бахман-джан. Я видел все. Какие плебеи. Подонки неграмотные. Не понимаю, как слуги шаха могут нанимать таких мерзавцев. Ну вообще-то понимаю, и ты тоже понимаешь. Здравствуйте, ханум, извините меня за плохие манеры, – обратился он к Ройе, приподняв шляпу. – Я – Джахангир. Рад познакомиться.

Джахангир, в модной дорогой жилетке и бежевой рубашке, был одет словно для званого обеда, а не для демонстрации.

– Ройя. Рада познакомиться, – пробормотала она.

– Enchante. – Джахангир снова дотронулся до шляпы. Ройя никогда не слышала такого слова. – Ройя-ханум, вы сможете пойти дальше одна? Мне нужно отвести этого парня к доктору. У него нехорошая рана. Я уверен, что вы согласитесь со мной. – Джахангир дотронулся до руки Бахмана, стараясь не запачкаться кровью, и выставил вперед одну ногу, словно позируя фотографу.

– Я тоже пойду с ним в больницу, – заявила Ройя.

– Кто говорит про больницу? Я отведу его в клинику моего отца.

– О. Но я могу…

– Тебе не нужно идти со мной, Ройя-джан. Сегодня ты и так оказалась в опасности по моей вине, – сказал Бахман.

– Да, не беспокойтесь. Я позабочусь о нем. Как всегда. – Джахангир улыбнулся. У него были ровные белые зубы, как у кинозвезды.

Ройя внезапно почувствовала себя чужой и неуместной рядом с этими хорошими, надежными друзьями.

– Да, хорошо. Я думаю…

– Сначала мы проводим тебя домой, Ройя, – сказал Бахман.

– Тебе срочно необходим антисептик, дружище, – сказал с напряженной улыбкой Джахангир. – У тебя кровотечение. Пойдем скорее, пока не начался сепсис.

– Мы должны проводить Ройю домой, – настаивал Бахман. – Мне ни в коем случае не нужно было приводить ее на демонстрацию.

– Я прекрасно дойду сама. Пожалуйста, Бахман, иди к врачу, – попросила Ройя.

Джахангир снова дотронулся до полей шляпы, Бахман кивнул, превозмогая боль, и Ройя пошла в сторону родительского дома.

По дороге она вспоминала ужасное происшествие. Бахман имел полное право нанести ответный удар, и никто не осудил бы его за это. Но конечно, он не стал отвечать тому негодяю, иначе все вышло бы еще хуже. А он беспокоился за нее, хотел увести ее оттуда и проводить домой. Парень, который хотел изменить мир, по-прежнему удивлял ее своей порядочностью.

Она переживала из-за раны и боялась, что начнется заражение крови. Она переживала за страну, в которой наемные негодяи могли безнаказанно ударить в толпе юношу.

5. 1953. Кафе «Ганади»

К Новрузу, персидскому Новому году, в доме сделали генеральную уборку и вымыли его дочиста. Маман несколько недель засиживалась допоздна, шила дочерям новые платья. В первый день весны семья встала вокруг праздничного стола «Хафт син», на котором лежали семь предметов, начинавшихся с персидской буквы «син». Ройя и Зари надели все новое, вплоть до белья. В точный момент весеннего равноденствия, когда зима уступает место весне, все стали прыгать от радости, обниматься и целоваться, поздравляя друг друга. Потом Баба прочел суру из Корана и несколько газелей из Хафиза. Новый год начался.

В течение тринадцати дней, следующих за первым днем весны, родственники по традиции ходили друг к другу в гости. Сначала навещали самых старших, потом тех, кто моложе. Все магазины и рестораны закрылись на праздники. Дом наполняли ароматы маминых пирожков из рисовой муки с розовой водой, хумуса и фисташкового печенья.

Через две недели, в первый вторник, когда открылись магазины, Ройя буквально побежала в «Канцтовары». Город украсился красочным калейдоскопом из цветов, распускались все новые и новые бутоны.

Когда она, запыхавшись, открыла дверь, зазвенел знакомый колокольчик. И Бахман был там, стоял возле прилавка и разговаривал с господином Фахри, а тот что-то записывал. У нее отлегло от сердца, когда она услышала любимый голос.

– Ройя-ханум, саале но мобарак. С Новым годом! – Господин Фахри увидел ее первым и отложил авторучку.

– С Новым годом вас. Обоих, – ответила она.

Бахман поднял голову, и его лицо осветилось широкой улыбкой.

– Эй! Как дела? Как твоя семья? Вы хорошо встретили Новый год?

Она подошла к нему ближе и невольно охнула. По задней стороне его шеи словно ползли крупные черные муравьи. Это были стежки на зашитой ране. Какие негодяи…

– Не беспокойся, – сказал Бахман. – Отец Джахангира вылил на меня ведро антисептика. У меня все нормально.

Тут вошли другие покупатели, и господин Фахри пошел к ним.

Бахман взял с прилавка что-то завернутое в красную бумагу и протянул ей.

– Вот, – сказал он. – Это тебе. Эйди к Новому году.

– Зачем, Бахман? Ничего мне не надо дарить!

– Мне так захотелось.

Она догадалась, что это книга. Аккуратно развернула бумагу, словно хотела навсегда сохранить и ее, и с удивлением увидела блокнот.

– Чтобы ты писала туда собственные стихи, – сказал Бахман с кротким видом.

Она раскрыла блокнот. На первой странице он написал: «Ройя-джан, любовь моя. Будь всегда счастливой и пусть все твои дни будут наполнены прекрасными словами». Ниже он написал строки из Руми:

Я стал искать тебя, когда впервые услышал о любви,

но я не подозревал, что был и глуп, и слеп.

Любовь свою не встретишь где-нибудь,

Она в тебе все время.

– Надеюсь, тебе понравилось? – нерешительно спросил он.

Ей хотелось поцеловать его, взять в ладони его лицо и поцеловать, чтобы он увидел, как ей все нравится, но в другой половине магазина господин Фахри беседовал с покупателями.

– Все замечательно. Спасибо, – поблагодарила она.

– У тебя есть сейчас время? Ты пойдешь со мной? – спросил Бахман.

– В последний раз это плохо закончилось, – ответила она.

Бахман покраснел.

– Мне ужасно жалко, что тебе пришлось увидеть такое. Но сегодня нет ни одной демонстрации. Люди все еще отмечают Новруз. Я обещаю, что мы пойдем в безопасное место. И приятное.

Они вдвоем вышли на улицу. На этот раз Бахман шел рядом с ней, соразмеряя свои шаги с ее поступью. Среди свежей весенней зелени было проще забыть о политических бурях. Если в Иране и был праздник, приносивший всем счастье, то это Новруз. Все люди на улицах повеселели и посвежели, отдохнув от работы и занятий.

Ройя и Бахман пересекли площадь Фирдоуси. В ее центре у фонтана стояла немолодая женщина, одетая во все красное – в красное платье и даже красные туфли. Она оглядывалась по сторонам, словно ждала кого-то или чего-то. Ее лицо было удрученным, но полным надежды.

– Говорят, что она должна была давным-давно встретиться здесь со своим возлюбленным, – сказал Бахман, взяв Ройю за руку.

– Я видела ее здесь и раньше.

– Да. Но он так и не пришел. Много лет назад. Парень из моего класса даже написал стихотворение об этой бедной женщине.

– Как печально, – сказала Ройя.

– Иногда я просто не могу смотреть на нее, – сказал Бахман, когда они торопливо прошли мимо.

Через несколько кварталов Бахман остановился перед какой-то витриной. Белыми, словно нарисованными пеной, буквами на стекле было написано: «Кафе «Ганади». Ройя много раз проходила мимо этого кафе, но ни разу не заходила сюда. Оно казалось ей предназначенным для более взрослых и рафинированных людей – для тех, кто пил кофе, а не чай, для девушек, у которых уже были женихи, для шикарных пар, одевавшихся как американские кинозвезды.

Бахман повел ее внутрь кафе.

Ряды пирожных в стеклянных витринах, круглые столики, розовые подушки на стульях, стены цвета легкого румянца, цветы в узких вазах, крем, сочащийся из эклеров и маленьких пирожных, – у Ройи даже закружилась голова от увиденного.

В кафе пахло сладостями, кофе и корицей. Бахман повел Ройю за руку в глубину зала, словно они были семейной парой; он прижимался к ней, когда они протискивались мимо столиков. Ройя снова ощутила запах мускуса и чего-то еще, что не могла точно определить, но почувствовала еще в тот седьмой вторник в магазине, когда он впервые взял ее за руку. Ей приходило в голову только сравнение с ветром – с прохладным, свежим, приятным порывом ветра. Теперь она держала его за локоть, и его сильные мускулы напряглись под ее пальцами. Может, из-за запахов кофе и корицы в воздухе или оттого, что она оказалась в таком шикарном кафе с красавцем Бахманом, когда он выдвинул для нее стул и она села, ей показалось, что розовый сладкий зал закружился вокруг нее.

– Что ты хочешь?

– Чай, пожалуйста.

– Ты когда-нибудь пробовала шир-гахвех?

– Что, прости? – Она почти не слышала его. Пары вокруг них громко болтали. Стильные молодые женщины, сидевшие на стульях с розовыми подушками, выглядели как иностранные актрисы, каких она видела только на обложках журналов; их волосы были уложены безупречными волнами (какие так старалась сделать Зари, накручивая каждый вечер волосы на обрывки газетной бумаги). Эти женщины непринужденно болтали с сидевшими напротив них молодыми людьми. Невероятный мир этих изысканных пар заворожил ее не меньше, чем пирожные в стеклянной витрине. Помолвлены ли эти люди? Что сказали бы Маман и Баба, если бы увидели, что она сидит на стуле с розовой подушечкой и беседует с парнем?

– Сейчас я вернусь. – Бахман исчез в передней части кондитерской.

Он отсутствовал довольно долго и вернулся с подносом, на котором дымился в чашках кофе со сливками и стояла тарелочка с двумя пирожными. Он протянул Ройе одну чашечку, поставил поднос на стол, сел и смотрел, как она сделала глоток. Кофе обжег ей губы, он был горячим, крепким и ароматным.

– Ухо тебе, язык мне.

Ройя едва не выплюнула кофе.

– Извини, что? – пробормотала она.

– Пирожные. Слоновье ухо тебе. А мне пирожное-язык.

Он замолчал и усмехнулся. Ройя посмотрела на тарелку. И действительно, одно пирожное было в форме слоновьего уха, а другое – продолговатое, как язык.

– Тебе понравился шир-гахвех?

– Он… необычный.

Кофе был насыщенным; Ройя никогда еще не пробовала ничего подобного.

– Лучший итальянский эспрессо, какой можно найти в Иране! – Бахман постучал ладонью по столу. – Именно тут. – Он взял Ройю за руку. – Может, это кафе станет нашим вторым любимым местом встреч. Правда?

Ройя хихикнула и кивнула.

– Ну, вообще-то мне нравятся точилки для карандашей и книги с поэзией Руми. И демонстрации. Но знаешь…

Она снова улыбнулась. Ей казалось, что у нее началась новая жизнь. Когда они сегодня вышли из «Канцтоваров» в яркий мир, ей показалось, что сама судьба распорядилась так, чтобы они всюду вместе ходили, чтобы их видели вместе, чтобы они вместе сидели в кафе, пили и ели. Будут ли у них в будущем сладкие пирожки, ширини и эклеры? Смогут ли они вот так же лакомиться ими? Сидеть на красивых стульях и пить эспрессо по-итальянски? У Ройи кружилась голова от всей этой роскоши, но неожиданно и непонятно почему она вновь почувствовала уверенность в том, что ее судьба – быть рядом с Бахманом. В новом году и далее.

* * *

– Нелепо говорить, что ты выйдешь за него замуж, – фыркнула Зари, когда они на той же неделе шли домой из школы. – Сколько раз ты его видела? Шесть?

– Мы встречаемся уже несколько месяцев. И вообще, время тут ни при чем. Не имеет значения.

– Ой, сестрица! – Зари остановилась и с жалостью посмотрела на Ройю. – Время – единственная вещь, которая имеет значение. Нельзя тебе рассчитывать на этого парня.

– Почему нельзя?

– Потому что… – Зари помолчала. – Просто ему нельзя доверять. Эти политики не такие, как тебе кажется.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все. Поверь мне.

До дома они шли в напряженном молчании. Ройя убеждала себя, что сестра просто ревнует и что это не пророчество. Зари, как всегда, преувеличивает. Просто ей не нравятся такие парни. Вот и все. Ройя гнала от себя сомнения и тревогу, зашевелившиеся в ее душе после этих слов. Она заставила себя думать о блокноте, подарке Бахмана, о строках, которые он написал в нем. Любовь свою не встретишь где-нибудь, Она в тебе все время.

Нет, конечно, Зари ошибалась.

6. 1953. Расколотое небо

Из-за того, что приближалось лето и кусты и деревья уже покрылись пышной листвой, потому что садилось солнце, а им было по семнадцать и воздух был полон ароматов жасмина, их прогулка по бульвару уже сама по себе могла запечатлеться в сердце Ройи на всю жизнь.

Перед этим они ходили в кинотеатр «Метрополь» на улице Лалезар. Вошли в роскошное фойе с круглым красным диваном, над которым сверкала хрустальными слезами люстра, а на стенах висели портреты Кларка Гейбла и Софи Лорен. Мужчины курили там сигареты, женщины в изысканных шляпках держали в пальцах крошечные чашечки кофе. Ройю увиденное потрясло настолько, что она и сама почувствовала себя чуть ли не кинозвездой. Потом они с Бахманом поднялись на балкон, сели в коричневые бархатные кресла и смотрели итальянский фильм «Похитители велосипедов» режиссера Витторио де Сика.

– Мне нравится этот фильм, – прошептал Бахман, когда в зале погас свет. – Мне интересно узнать твое мнение.

Ройя, взволнованная близостью его губ к ее уху, не могла говорить. Она лишь молча кивнула. Этот парень принес в ее спокойную и размеренную жизнь столько нового и волнующего.

Выйдя из кинотеатра, они очутились в прекрасных до боли летних сумерках. Сгущались тени, белели цветы жасмина, по лавандовому небу плыли лиловые и багровые облака.

– В фильме так много общего с тем, что сейчас происходит в Иране, – сказала Ройя, когда они шли по бульвару. – Бедняки стремятся к лучшей жизни. Но у них ничего не получается. Наши лидеры должны помочь им. Ведь герой фильма мечтал всего лишь о велосипеде, чтобы ездить на нем на работу. Вот и все.

– Я с тобой согласен. Наши бедняки тоже находятся в ловушке своего сословия и своей судьбы, – со страстью заявил Бахман и взял Ройю за руку. – Но мы можем все изменить. Благодаря демократии. Мы на верном пути.

– Зари считает, что мы вряд ли получим когда-нибудь полный контроль над нашими природными ресурсами. Этого англичане не допустят, – сказала Ройя.

– Для тех, кто не любит политику, аргументы твоей сестры могут показаться убедительными, – возразил Бахман.

Ройя рассмеялась.

– Но сейчас моя задача – убедить ее, что я не самый ужасный человек в Тегеране! – сказал Бахман.

– Не обращай внимания на Зари, – отмахнулась Ройя. – Она любит все драматизировать, вот и все.

В конце учебного года Ройя стала приглашать Бахмана на регулярные домашние вечера, которые они устраивали с сестрой. Ничего особенного: просто нарезанные фрукты, смех, шутки, разговоры. И Бахман был там не единственным парнем, в гости приходили друзья и кузены, входившие в «экипаж», как Зари называла их кружок. Бахмана представили родителям, и Ройе было приятно, что он может бывать в ее доме, болтать с ее друзьями, стать в их группе своим…

Внезапно Бахман остановился и замолчал.

– Что такое?

– Я просто хотел спросить… – Казалось, он нервничал. – Подожди немножко. Я просто хотел спросить, Ройя… – Его голос дрогнул, когда он произнес ее имя, дрогнул, как у тринадцатилетнего мальчишки. Бахман мягко повел ее с середины дорожки к огромному жасмину, цветущие ветки которого образовали что-то наподобие пещеры. Молодых людей окутал умопомрачительный аромат прекрасных цветов.

Бахман смотрел на Ройю, и она с удивлением обнаружила, что он выглядел совершенно беззащитным.

Она не дала ему сказать ни слова. Зачем? К чему эти игры? В облаке жасмина она поцеловала его. Ей казалось, что она приземлилась там, где все равно должна была находиться, в другом мире, нежном и невероятно соблазнительном – в абсолютно их с Бахманом измерении, хотя и таком, в котором она никогда не осмеливалась бывать прежде.

Вкус его губ, сильные руки на ее талии, прижавшееся к ней тело Бахмана… Она продолжала целовать его, а когда наконец перевела дыхание, он раскраснелся и выглядел совершенно ошеломленным. Ей даже показалось, что он вот-вот упадет.

– Я догадываюсь, что это твое «да», – сказал он.

– Да. Согласие.

Удивительно новое ощущение власти над любимым придавало ей уверенности. До этой минуты она даже не догадывалась, что такое возможно.

– Конечно, я пойду к твоим родителям.

Она предположила, что его целовали и раньше. Хотя, может, и не целовали. Она-то точно никого еще не целовала и удивилась тому, насколько естественно сделала это, словно она так поступала всегда.

– Если твои родители согласятся, мы можем пожениться в конце лета. Я хочу быть ближе к тебе. Я ничего так не хочу, как быть с тобой. Чтобы наши миры слились в один.

Должно быть, это была судьба, написанная у них на лбу невидимыми буквами. Она сказала «да» чему? Поцелую? Замужеству? Ее сердце забилось учащенно, и тогда он наклонился и поцеловал ее. Что могло быть крепче и удивительнее первого поцелуя, такого нежного, сравнимого с изысканными гроздьями жасмина, с крошечными, полупрозрачными лепестками. Ройя таяла в объятьях Бахмана, сливалась с ним. Непозволительная вещь до замужества, конечно, но так уж вышло. Боже, хорошие девочки так не поступают. Но Ройю это не волновало. Она могла целоваться с Бахманом бесконечно. Если они будут делать это до конца жизни, ей все равно будет мало.

* * *

– Тебе нравится его ГОЛОС? Ты сказала, что выйдешь замуж за этого парня, потому что у него дрогнул голос?

– Мне нравится в нем все, – сказала Ройя. – Мы любим друг друга.

В тот вечер, погасив свет, Зари и Ройя лежали в своей комнате и шептались. Ройя прокручивала в голове каждое мгновение того вечера: как дрогнул голос Бахмана, когда он спросил ее, потом тот поцелуй под жасмином… Кое-что она рассказала Зари, но теперь жалела об этом.

– Значит, его голос дрогнул, и это было так мило, что ты согласилась выйти замуж за человека, которого могут посадить в тюрьму в любой день за политическую активность? Ты ведь даже почти не видела его родителей.

– Перестань паниковать, Зари. Он страстно переживает за будущее страны и помогает в очень достойном деле. Меня это восхищает.

– А как же его мать? Ты сказала, что она грубо разговаривала с тобой во время вашей первой встречи.

– Вообще-то не грубо. Просто она плохо себя чувствовала. Бахман предупредил меня. Но ей станет лучше.

– Нет, мне просто не верится, что ты дала согласие!

– Слушай, Зари, мне трудно объяснить тебе, что такое любовь. Когда ты знаешь, что поступаешь правильно. Просто знаешь. Что этого не избежать. Это как… как будто тебе на голову упало дерево.

– Замечательное сравнение.

– Я имела в виду, что от этого не спастись. Что просто такова жизнь. Бахман – моя судьба. Вместе мы будем… – Невозможно было выразить словами ту нежную паутину, в которой качались в тот вечер Ройя и Бахман, и не только в тот вечер, а всегда, когда были вместе. Любые попытки объяснить это сестре были обречены и, казалось, переводили в прозу волшебную поэзию чувств.

– Спокойной ночи, сестра. – Зари вздохнула.

Ройя прижалась к ней, радуясь, что их разговор закончен.

– Я буду молиться за тебя! – добавила Зари и сжала ей руку.

* * *

Когда Бахман пришел к родителям Ройи просить ее руки, все нервничали, хотя он уже несколько раз бывал в доме в конце весны и начале лета. Но тогда там были и другие их друзья. На этот раз он явился один. Традиция требовала, чтобы парень привел своих родителей, но Бахман сказал, что его мать больна, а отец не мог оставить ее одну.

Во время маленьких сборищ с друзьями, когда Бахман говорил о своей страстной поддержке политики премьер-министра, отец Ройи с удовольствием слушал. В политике они были единомышленниками, и это расположило его к парню и стало огромным преимуществом. Но другое дело – просить у родителей разрешения на брак с их дочерью, и все это понимали.

Ройя так волновалась, что расплескала чай, когда подавала его Баба, Маман и гостю. Бахман сидел в гостиной перед родителями и нервно кусал губу. Ройя ужасно переживала за него, хотела как-то ему помочь, и все было крайне необычно. То, что он явился в ее дом без родителей, усугубляло положение. Эх, надо было бы им прийти! Как того требовал обычай, Ройя принесла чай и ушла из гостиной, чтобы Бахман говорил с ее родителями без нее. Но она оставила дверь слегка приоткрытой, и к ней немедленно присоединилась Зари, ждавшая возле гостиной. Они обе стали смотреть в щелку.

– Бахман-джан, добро пожаловать в наш дом, – с формальной вежливостью сказал Баба.

– Хотите ногл в чай? – Ройя увидела в щелку, как Маман протянула Бахману серебряную чашу с засахаренным миндалем.

– Да не заболят ваши руки, Кайхани-ханум, благодарю вас. – Бахман использовал обычное персидское выражение, какое используют в преувеличенно вежливой беседе, и чинно взял ногл.

Последовал дальнейший обмен любезностями. Баба что-то сказал про погоду. Маман спросила, хочет ли он фруктов, пожалуйста, пусть попробует огурцы, они такие свежие. Бахман не стал отказываться. Потом наступило молчание. Ройя затаила дыхание, Зари грызла большой палец.

Бахман кашлянул.

– Как вы знаете, Кайхани-ага и Кайхани-ханум, с прошлой зимы я имел радость быть знакомым с вашей дочерью. Благодаря этому я считаю себя чрезвычайно счастливым человеком.

Зари подавила смешок.

Маман и Баба не проронили ни слова. Бахман продолжал:

– Я хочу вам сообщить, что я очень упорно учился в старших классах и окончу школу, слава Аллаху, как шагердавал, лучший в классе.

– Ну, из такой школы, как ваша, можно гарантированно поступить в университет и присоединиться к классу профессионалов! – сказал Баба.

– Благодарю вас. Да. Но… – Бахман кашлянул. – Возможно, вы знаете, что мне бы хотелось осенью приступить к работе в прогрессивной газете, поддерживающей Мосаддыка.

Зари ударила себя ладонью по лбу.

Маман неловко заерзала. Ройя понимала, что работа в политической газете – не то, чего мать ожидала от будущего зятя. Ройя затаила дыхание, словно ее возглас мог все разрушить.

– Но это временно. Пока в нашей стране не наладится обстановка. Мы должны делать все, что в наших силах. Помогать Национальному фронту. В этой газете работают мои друзья, – продолжал Бахман. – Для меня это хорошая стартовая позиция. Я надеюсь, вы знаете, как я предан вашей дочери. Я сделаю все, что в моих силах, для нашей безопасной и счастливой жизни. Все. Она не будет ни в чем нуждаться. Мне очень повезло, что я могу быть рядом с ней. Мои родители не смогли прийти сюда, хотя так требует обычай, но я обязательно приведу их – если получу ваше согласие. Если я получу возможность и высокую честь сделать вашу дочь…

– Что, сейчас тебе на голову упадет дерево? – прошептала Зари.

Ройе хотелось вбежать в гостиную и просто сесть рядом с Бахманом. Долго ли он репетировал эту речь? Как он, должно быть, сейчас нервничает! Она знала, что Маман не нравится его активное участие в политике. Но было трудно устоять против обаяния Бахмана, не хотеть дышать воздухом, которым он дышит, не заразиться его оптимизмом. Конечно же, Маман и Баба дадут согласие.

– Что я хочу сказать, Ага Кайхани, Кайхани-ханум, что мне очень хотелось бы… ну… я был бы очень признателен вам за честь… я хотел бы просить у вас разрешение жениться на вашей дочери, – наконец проговорил Бахман.

– Мой дорогой мальчик! Пожалуйста. Мой мальчик, мой мальчик! – загремел голос отца. – Албате! Да, конечно!

Ройя шумно перевела дух. Зари молчала, застыв на месте.

Маман вытерла пальцем слезинку со щеки.

– Желаю вам долгой совместной жизни, – сказала она и улыбнулась, когда Бахман слишком долго тряс руку ее мужа.

А Ройя с облегчением прислонилась к дверному косяку. Значит, ее родители согласны. Теперь осталось только, чтобы его родители пришли с официальным визитом и встретились с Маман и Баба.

* * *

Через несколько дней Ройя пила с Бахманом крепкий кофе, сидя в кафе «Ганади» на розовых подушках.

Неожиданно у нее возникло странное чувство, будто за ней наблюдают. При мысли о негодяях, снова выслеживающих политических диссидентов, она насторожилась и с ужасом окинула взглядом кафе. Но мужчин с дубинками не обнаружила. Зато заметила в нескольких столиках от них высокую девушку в зеленой шляпке с пером и большой шпилькой. Девушка глядела на нее в упор. Она была красивая – оливковая кожа, большие темные глаза, пухлые губки с темно-красной помадой, уложенные безупречными волнами волосы. Ройя даже разглядела темную родинку над верхней губой девушки, словно у кинозвезды. Девушка продолжила глядеть на Ройю с выражением, граничащим с отвращением.

– Бахман, – шепнула Ройя. – Ты пока не смотри туда, но женщина за тем столиком все время не сводит с нас глаз.

– Кто? – Бахман резко повернулся.

– Подожди! Не смотри! – еле слышно прошептала Ройя.

Но было уже поздно. Бахман увидел девушку и снова повернулся к Ройе. У него покраснели уши и лицо.

– Она все еще смотрит, да?

– Ох, это просто… – пробормотал он. – Не беспокойся.

– Ты знаешь ее?

– Это Шахла.

– Кто?

Он вздохнул.

– Моя мать считает, что она – моя судьба.

Ройя просто онемела.

Он взял ее за руку.

– Не обращай внимания. Важно то, что считаю я. Что считаем мы, – тут же поправился он. – Я не сторонник отжившей чепухи, когда невесту для сына подыскивают родители. Сама знаешь.

У Ройи застучала кровь в висках.

– Ты никогда не упоминал о ней. Не говорил мне, что планировала для тебя твоя мать.

– Слушай, моя мать, как и большинство других, нашла мне невесту. Эту самую Шахлу. Поверь мне, Шахла совершенно не то, что мне нужно. Она мне не подходит.

– Почему ты ничего не сказал? Ты должен был сказать. Мне хотелось бы знать об этом!

– Ну, потому. Слушай, Ройя, у моей матери бывают… пунктики. Иногда она бывает нездорова. Эмоционально. Психически. Возможно, ты замечала.

Впервые Ройя встретилась с родителями Бахмана еще весной, когда после школы они с друзьями пришли к нему домой. Отец Бахмана показался ей добрым и спокойным, но вот мать напугала. В первый раз, когда Ройя увидела госпожу Аслан, да и позднее, ей казалось, будто та оценивает ее с ног до головы. В присутствии этой женщины она чувствовала себя ужасно неловко и скованно. Мать Бахмана явно не любила ее и настроилась против их помолвки. Но в конце концов, последнее слово было за спокойным и терпеливым господином Асланом, потому что он мужчина.

– Ты должен был сказать. – Ройя оттолкнула кофейную чашечку и встала. – Неудивительно, что твоя мать не выносит меня. Она присмотрела для тебя другую. Как ты мог не сказать мне такую важную вещь? Ты думал, что я не узнаю? В этом городе? Где все старшеклассники знают друг друга, мальчики из твоей школы встречаются с девочками из моей? Неужели ты вправду думал, что я ничего не узнаю?

– Пожалуйста, Ройя. Она мне абсолютно безразлична. Пустое место. У моей матери собственные представления обо всем. Она… она всегда против всего.

Ройя снова села, потому что не хотела, чтобы девушка в шляпке видела их ссору с Бахманом, не хотела доставить ей такую радость. Ройя хотела уйти, но не могла. Несмотря на злость, она уже пыталась, как говорят, сохранить лицо. Все-таки они жили в паутине вежливых жестов и формальностей, которая требовала от женщины соответствующего поведения и часто вызывала у нее удушье. Но у нее не было выбора, оставалось лишь терпеть и как-то приспосабливаться к ситуации. Ройя понимала это.

– Не волнуйся, у тебя наладятся отношения с моей матерью. Дай ей немного времени, чтобы она лучше узнала тебя. Как же ей не понять, что ты сама доброта, раз все вокруг это видят?

– По-моему, она считает, что ты можешь найти себе кого-то получше.

– Такое невозможно, так что она ошибается. Пойми, это все ее нервы. Моя мать не может контролировать свои эмоции. У нее бывают черные дни. Но она примет тебя, вот увидишь.

Конечно, чему тут удивляться? У госпожи Аслан свои представления о том, какие девушки достойны ее сына. В магазине господина Фахри, среди книжных стеллажей и канцтоваров, Ройе казалось, что Бахман принадлежал ей целиком и полностью. Парень в белой рубашке и штанах цвета хаки приходил туда один, без друзей. Казалось, их разговоры, понятные только им двоим шутки, эспрессо в кафе «Ганади» пребывали в каком-то отдельном мире. Из-за его политической активности она поначалу предполагала, что круг друзей Бахмана состоял из националистов, ярых сторонников премьер-министра Мосаддыка. Она думала, что он проводил все время в политических спорах за чашкой кофе с такими же молодыми интеллектуалами. Но его близким другом был Джахангир, и она уже поняла, что этот парень принадлежал к иранской элите. Он славился тем, что устраивал лучшие в городе вечеринки. И, как она узнала, Бахман тоже считался своим в тех кругах. Конечно, там неизбежно бывали другие девушки, которым он нравился.

Бахман наклонился и поцеловал ее в щеку. От его губ пахло обжаренным кофе. Конечно, Шахла не могла не увидеть этого. На людях, в кафе Бахман поцеловал ее, словно они одни в целом мире, словно им нечего скрывать.

Ройе полагалось бы оттолкнуть его, но вместо этого она позволила себя поцеловать. Ведь они помолвлены, все в порядке. Их судьба определена, и никакие планы его матери не могли ее изменить.

Краешком глаза Ройя видела, как девушка по имени Шахла встала, протиснулась между столиков и выскочила из кафе.

7. 1953. Госпожа Аслан

Против своей воли госпожа Аслан вынужденно дала согласие на помолвку, потому что, как она часто говорила (но только никто ее не слушал), в этом адском мире все решали мужчины и что значило мнение женщины? Ее бесхребетный муж одобрил помолвку сына – и все! Дело сделано, печать поставлена. Как будто она, мать, не выталкивала мальчика из своего хрупкого тела, как будто она не кормила его своей грудью месяц за месяцем и он не высасывал досуха ее молоко, как будто она не держала его за руку, не водила его по городу, показывая мир, как будто не она сидела с ним вечер за вечером, заставляя учить наизусть стихи и решать математические задачки. Как будто не она делала все, что в ее силах, чтобы ее сын смог добиться успеха в жизни! С самого детства она видела в ребенке огромный потенциал. В этом новом Иране он сбросит ярмо классовых предрассудков и пробьется в высшие круги общества. Ведь разве страна не меняется? Все говорят об этом. Разве сама она не переменила свою судьбу, не вырвалась из нищеты благодаря своей решимости и по воле Аллаха? Она, маленькая девочка в рваных шлепанцах и повязанном на шее дырявом шарфе, девочка, которой было суждено всю жизнь оставаться дочерью бедняка, крестьянкой или служанкой. Девочка, пережившая страшные потери. Но теперь у нее был Бахман.

Она вышла замуж за господина Аслана (бесполезно горевать из-за разбитого сердца, что прошло, того уже не вернешь), благодаря чему сбросила оковы своего сословия. Она стала женой инженера и растила их сына! Разве кто-то в этом городе поставит под сомнение энергию, ум и выдающиеся таланты ее Бахмана? Разве он не равен солнцу и звездам? Ей хотелось, чтобы Ройя исчезла из жизни сына. Вместо этого ей пришлось смириться с тем, что эта девчонка сидела, смеясь, в гостиной на ее софе. (Да, у них была софа. Да-да, у них была софа, мебель в западном стиле. В ее детстве в их крошечной комнатке не было ни стульев, ни стола и уж тем более шикарной софы. Они сидели на полу, скрестив ноги. Они ели из блюд, расставленных на куске ткани софре.) Теперь девчонка сидела на ее софе. Это злило. Это обостряло ее болезнь, безжалостного и непредсказуемого монстра. Цунами этой ужасной нервной болезни иногда настигало ее без предупреждения. Она погружалась в бездну, и тогда даже ее мальчик не мог вызволить оттуда свою мать. Как ни пытался.

И вот во время особенно депрессивного цикла ее болезни Бахман объявил, что хочет сделать Ройе предложение. Муж – он всегда был слабым и безвольным – дал согласие. Даже похвалил сына. У самой госпожи Аслан не было сил, она с трудом доживала до вечера, каждый час жизни давался ей тяжело – неужели они этого не знали? Как они посмели ошарашить ее таким известием? Хотя, может, они нарочно выбрали такое время, сукины дети? Теперь она будет вынуждена присутствовать на этой проклятой помолвке только из-за того, что, как всегда, женщина должна подчиняться мужу. Даже такому слабому и никчемному, как господин Аслан. Она хотела предотвратить катастрофу. Ее замечательный сын так одарен, у него настолько баснословные перспективы! И вдруг он решил жениться на какой-то средненькой девице, которая считает достойным занятием чтение романов, переведенных с русского или английского. Да, она смазлива, но не красавица, а ее отец выбивается из сил на своей жалкой работе. Хуже всего то, что ее отец тоже одержим национализмом и премьер-министром, как с недавних пор и Бахман. Она не хочет, чтобы ее мальчик и дальше тратил свои силы на бесполезную политику. Ей нужно, чтобы Бахман сделал успешную карьеру, устроился в нефтяную компанию, получал хорошие деньги – ведь нужно еще так много сделать. Сейчас перед молодежью открываются такие возможности!

– Как вы себя чувствуете, госпожа Аслан? – посмела спросить у нее эта девчонка Ройя, сидя на софе. – Бахман сказал, что вы в последнее время плохо спите. Вам стало лучше?

Хилая, невежливая соплячка!

– А как бы тебе хотелось? – ответила госпожа Аслан. – Вот подожди, девочка, жизнь прихлопнет и тебя. Она толкнет тебя с горы, когда ты меньше всего этого ждешь. Вот увидишь. В мире нет справедливости. Ты знаешь, что дети умирают?

Девчонка с ужасом вытаращила на нее глаза. Она была ошеломлена и даже не могла ничего сказать.

– Вот так. Тебе кто-нибудь говорил это, когда ты соблазнила моего сына? Когда ты заманила его в тот жалкий магазин? – У нее сжалось сердце, когда она произнесла эти слова; у нее заболел желудок. Внезапно у нее запылало все тело; ей захотелось сорвать с себя одежду, стоять голой у окна, чувствовать ветер на коже, да что угодно, лишь бы не задыхаться при мысли о надвигающейся катастрофе.

– Мама, пожалуйста, пожалуйста!.. – Голос Бахмана звучал словно с вершины высокой горы. Госпожа Аслан обливалась потом, у нее начался очередной панический приступ.

– Любовь, – проговорил господин Аслан звучным голосом. – Как писал наш поэт Омар Хайям, любовь – это…

– Хватит! – крикнула госпожа Аслан. – Заткнись!

Она не могла больше терпеть. Ее муж всегда делал вид, будто все в порядке. Он слабак, трус, дурак. Ни за что не захочет говорить о катастрофе. Она встала и выбежала из комнаты, чтобы не слышать его глупые речи и не видеть эту соплячку.

* * *

Дверь с грохотом захлопнулась.

Ройя сидела на софе и смотрела на свои руки. Ее била дрожь. Бахман предупреждал ее, рассказывал о болезни матери, о том, как она впадает в ярость, не может контролировать свои скачки настроения. В дальнейшем Ройе придется как-то ладить со свекровью, но даже теперь, кажется, по мнению госпожи Аслан, она ничего не делала правильно. Господин Аслан выглядел так, будто его лягнула лошадь. До этого они некоторое время пили чай и делали вид, будто все нормально, а это самый обычный визит. Но госпожа Аслан даже не скрывала, что ей не нравится Ройя, и теперь в гневе и панике покинула гостиную. Бахман как-то сказал, что «этот монстр невроза поглощает ее целиком». Но в болезни ли дело? Господин Аслан пытался загладить грубость жены и предложил Ройе второй стакан чая и пахлавы. Когда она поблагодарила и отказалась, он закрыл глаза и откинулся на спинку стула, приняв позу, в которой многие иранцы читают стихи древних персидских поэтов.

С минуту господин Аслан оставался в такой позе и размеренно дышал. Потом тоже встал.

– Извините меня, – произнес он с легким поклоном. В его глазах стояли слезы. – Я скоро вернусь. – Шаркая, он вышел из гостиной.

Ройя посмотрела ему вслед. Она по-прежнему сидела на софе рядом с Бахманом, сыном этих супругов, которые так не походили на другие знакомые ей семейные пары своим взаимным отчуждением и одиночеством.

Когда мать вела себя так и отбрасывала все приличия и правила этикета, когда ее ярость перехлестывала через край, Бахман менялся, вот и теперь он поник и притих. Ройя сжала его руку.

– Я не обиделась, – солгала она. – Что поделаешь? Болезнь.

Рыдания госпожи Аслан ударяли в закрытую дверь спальни словно пули. Слышался и приглушенный голос господина Аслана, ласково уговаривавшего жену.

Бахман ничего не ответил. Он просто смотрел куда-то в стену. Через несколько минут, показавшихся бесконечными, он спокойно положил голову на плечо Ройе. Она почувствовала его горячую щеку даже сквозь тонкую блузку, сшитую матерью. Потом Бахман уткнулся лицом в эту блузку. Казалось, он был готов провалиться сквозь землю.

Ройя поцеловала его в макушку, гладила его по голове. Ей хотелось спасти любимого от такого позора.

Наконец вернулся господин Аслан. Он выглядел приунывшим.

– Ну как? – спросил он бодрым тоном. – Кто хочет еще чаю?

«Дети умирают» – звучало в ушах Ройи.

Бахман встал, пошел на кухню и принес еще чаю. Все делалось ради Ройи, из старания соблюсти этикет. Все делали вид, что не слышат рыданий за закрытой дверью спальни. Бахман вернулся и принес свежезаваренный чай из самовара; стаканы балансировали на серебряном подносе. Он привык приносить чай, хозяйничать на кухне, возможно, даже готовить еду. Короче, выполнять женскую работу. Он и его отец делали ее чаще и больше, чем все мужчины, каких Ройя видела в своей жизни. Женщина в их доме болела. Отец и сын старались исправить положение, вели хозяйство. Бахман рассказывал Ройе, что мать просто выгоняла всех слуг, так как не могла выносить их присутствия. Она никогда не принимала ничью помощь. И сын считал, что уж лучше все будет так, как есть. Их семья жила закрыто, чтобы никого не задевали истерики матери. Теперь он стоял с подносом в руках, и Ройя понимала, что он постарается защитить ее от таких ужасных и бесконтрольных эмоций матери.

Бахман аккуратно поставил поднос на стол.

А Ройя подумала, что она смирится с его матерью и будет изо всех сил стараться с ней поладить. Ради этого парня она согласна на все.

8. 1953. Помолвка

Помолвку праздновали июльским вечером, через несколько недель после того, как Ройя и Бахман окончили школу. Маман и Баба пригласили в свой дом родных и друзей. Маман и девочки часами хлопотали на кухне, варили, жарили, нарезали. Им помогала Казеб, которую они иногда нанимали, если работы по хозяйству предстояло слишком много. В день празднования Казеб отправилась с Зари за срочными покупками, а Ройя и Маман сосредоточились на приготовлении главного блюда – жемчужного риса.

Возле кухонной раковины Маман, убрав в пучок каштановые волосы и засучив рукава на пухлых руках, промывала зереш – барбарис. Ее круглое лицо вспотело от усилий. Мелкие сушеные ягоды барбариса нужно было добавить к рису басмати, когда блюдо будет готово. Ройя стояла возле матери и вдыхала знакомый запах лимона. Она помогала выбирать из ягод мелкие камешки и комочки земли, а потом смотрела, как Маман промывала барбарис в мелком сите.

– Маман, как вы думаете, теперь все будет по-другому? – спросила она.

Маман положила сито в миску с холодной водой, чтобы барбарис размок.

– Что будет по-другому?

– Я имею в виду наши отношения. – Как Ройя ни стремилась душой к новой жизни с Бахманом, ей было немного странно и боязно думать о предстоящих переменах. Будет ли она по-прежнему считать родительский дом с его белыми гардинами и такой безупречно организованной кухней своим? Или все переменится? Сможет ли она по-прежнему обмениваться шутками с Зари и считаться членом их семьи?

Маман вздохнула.

– Так уж устроена жизнь, Ройя-джан. Девочки вырастают. Они выходят замуж и покидают родительский дом. – Она встряхнула над раковиной сито с барбарисом. – Хотелось бы мне, чтобы ты жила со мной в этом доме до моей смерти? Не стану лгать. Бывают эгоистичные моменты, когда мне нравится мысль, что мои дочки никогда не разлучатся со мной. Но тебе, конечно же, нужно начать собственную жизнь. Тебя ждет твое собственное будущее. Я желаю вам с Бахманом прожить долгую и счастливую совместную жизнь. Иншаллах – если пожелает Аллах!

Долгая и счастливая совместная жизнь. Они с Бахманом поженятся в конце лета, и тогда земля качнется под ногами от восторга и испуга. Маман протянула ей сито. Ройя выложила на кухонное полотенце барбарис, промокнула его досуха и высыпала на большую тарелку – за много лет она отточила все кулинарные навыки под руководством матери. Но на этот раз она как никогда остро понимала, что хотя и готовит с Маман как обычно, это делается для события, которое отдалит ее от матери.

– Мы все равно будем почти рядом. Ты будешь жить всего в сорока минутах отсюда, Ройя-джан! – Маман рассмеялась, словно угадала мысли дочки. – Если захочешь, мы будем видеться каждый день. Если ты еще не устала от твоей Маман.

Ройя и Рахман решили снять несколько комнат по соседству с домом его родителей. Таким образом Бахман мог по-прежнему присматривать за матерью в дни обострения ее болезни. Правда, это было далековато от газеты, в которой Бахман начнет работать осенью, но он мог добираться туда на автобусе. Со временем они приобретут, конечно, собственное жилье, но для начала их устраивали и эти комнаты. Ройя испытала огромное облегчение, когда Бахман решил жить отдельно от родителей; по общепринятому обычаю, молодоженам полагалось сначала жить в доме родителей жениха. Но Бахман настаивал, что Ройя не должна становиться сиделкой у свекрови, а они с отцом справятся, поскольку он будет жить рядом.

Маман вытерла лоб тыльной стороной ладони.

– На этом новом этапе жизни, конечно с согласия твоего мужа, ты можешь определить свои ближайшие шаги. Многие будут ждать, что ты останешься дома и родишь детей, и это тоже хороший путь. Или, если хочешь, ты можешь хотя бы немного учиться дальше, о чем так мечтает отец. – Маман вскрыла мешок риса и высыпала в большую миску. Зернышки звонко стучали о стенки миски и падали в кучку.

Баба и его мечты. Мадам Кюри! Ройя наполнила водой миску, чтобы вымыть из риса лишний крахмал.

– Да, он так гордился и радовался, что у нас появилась возможность получить высшее образование. Но вообще-то сама я никогда не…

– Не хотела учиться? – договорила за нее Маман. Ее волосы сияли в солнечных лучах, падавших в кухонное окно. При ярком свете стала заметна седина. – Моя дочка любит романы. Любит читать. У тебя все получится, Ройя-джан. Ты знаешь, что Баба рад за тебя. Он любит Бахмана. – Мать погладила Ройю по щеке. – Ты всегда будешь моей маленькой доченькой. Сорок минут – сущий пустяк.

Ройя тщательно промыла рис и поставила миску. Теперь они с матерью слегка обжарят барбарис, потом возьмут кусочки курятины, посыплют их солью, перцем и куркумой и обжарят до золотистой корочки. Они отварят рис, сольют воду, снова положат рис в кастрюлю и накроют тканью, чтобы на нее оседал пар, а сверху крышкой. Вместе с Маман они побрызгают обжаренную курятину соком лайма и растворенным в воде шафраном и разложат кусочки на блюдах. Нарубят ножом фисташки и миндаль и добавят к рису вместе с завитками апельсиновой цедры, которые Маман насушила на солнце. На праздник в честь помолвки они подадут гостям роскошное угощение, какое достойно и свадебного торжества. Потому что наступало время радости. Время, когда у Ройи начнется новая жизнь. Маман была права: дочка могла прийти к ней в любое время, просто повидаться или попросить совета, посидеть с матерью на кухне и выпить чаю.

Громко разговаривая, вернулись Зари и Казеб и притащили большие розовые коробки со сладостями.

– Такие тяжелые, что у меня спина отваливается! – пожаловалась Зари и поставила коробки на кухонный стол. Потом посмотрела на Ройю. – Что с тобой? Почему у тебя такое серьезное лицо? Не вижу восторга! – Сестра говорила с легкой насмешкой, но все же озабоченно.

– Конечно, я в восторге. В чем дело?

– И ты не нервничаешь?

– Совсем чуть-чуть. Но все-таки, ма… – Она собиралась сказать Зари, что Маман заверила ее в том, что их отношения по-прежнему останутся близкими.

Этого оказалось достаточно, чтобы Зари перехватила у нее инициативу непростого разговора.

– Значит, его мать испортила тебе настроение? Я знаю, она считает тебя недостаточно хорошей для ее сына! Она считает, что он мог бы найти себе жену из знатной семьи. Просто она из тех жадных женщин, которые стремятся вскарабкаться повыше по социальной лестнице. Ей нужны высокое положение в обществе и много денег. Так ведь? Она считает, что наша семья ниже по статусу, чем их, потому что Баба работает правительственным чиновником. Она смотрит на нас свысока!

– Зари, перестань! – сказала Маман.

– Нет, правда. Как ты будешь жить рядом с ней? – спросила Зари.

– Я люблю его.

– Она была против вашей помолвки! Разве это ни о чем тебе не говорит? Неужели ты этого хочешь? Ты выходишь замуж за парня, а его мать ненавидит тебя?

– Зари, хватит драматизировать! – одернула дочку Маман.

Зари закусила губу, но через пару секунд продолжила:

– Сестра, какой ты бываешь иногда наивной! Его мать постоянно пытается тебе навредить. Ведь сыновья всегда как глина в руках матерей. А этот сын больше других. Как он с ней разговаривает? Ой, мама, что тебе принести? Ой, ты выпьешь еще чаю, мама? Ой, мама, дай я сам это приготовлю для тебя!

– Хорошие сыновья всегда так поступают! – возразила Маман.

– До такой степени?

– Да! – заявила Ройя. – И вообще, ведь она в конце концов дала согласие, разве нет? Теперь она не против нашей свадьбы.

– Ты только будь осторожной, сестрица, ладно?

– Зари. – Ройя понизила голос и огляделась по сторонам, словно делилась страшным секретом. – Она нездорова.

Только после нескольких встреч с госпожой Аслан Ройя поняла, что Бахман восполнял неустойчивое состояние матери тем, что старался делать все, что мог, для нее и для их семьи. Казалось, его доброта, великодушие и золотые руки компенсировали полное отсутствие этих качеств у матери. Он терпеливо переносил ее нервные припадки, прощал все ее грубости и злость. Хрупкое здоровье матери, казалось, создало у него потребность впитывать в себя, брать от жизни все, что можно, и быть сильным. Разве не поэтому господин Фахри говорил, что этот парень изменит мир? Ройя всегда думала, что речь шла о деятельности Бахмана в поддержку премьер-министра Мосаддыка. Но может, Бахман просто видел мать, скованную болезнью, в своем доме жил почти постоянно изолированным, мало общался с другими людьми, не научился как следует справляться с житейскими ситуациями, и все это породило у него желание оставить свой след в этой жизни. Вести собственный корабль, преодолевая трудности, «изменить мир», по словам господина Фахри.

– Слушай, Зари. Ты просто не все знаешь про госпожу Аслан. Так что, пожалуй, тебе надо быть более снисходительной. Просто не обращай внимания. Ты не знаешь всю историю, – прошептала Ройя.

– Я знаю про ее безумные скачки настроения. Кто этого не знает! Разве это секрет?

Ройя, помрачнев, отложила кулинарную лопатку.

* * *

Улыбающиеся Ройя, Маман и Баба стояли рядком возле двери дома и встречали гостей. Тетки и дяди, близкие друзья и родственники приходили с цветами и сладостями, поздравляли Ройю и ее родителей, устраивались в гостиной. Женщины болтали, пили чай на одной половине комнаты, мужчины стояли группами на другой, держа в руках стаканы с чаем. Ройя рассчитывала, что Бахман и его родители явятся первыми, но они задерживались. Где же они?

Наконец дверь открылась и вошел измученный Бахман, поддерживая под руку мать. За ними с унылым видом плелся господин Аслан.

– Простите за опоздание. – Бахман поздоровался с Маман и Баба и поцеловал Ройю в щеку. Ройя пришла в ужас от этого. Да, они помолвлены, но все-таки такой поцелуй показался ей слишком нескромным. Проявлять нежность на виду у старших – значит не уважать их. Но ее тело налилось теплом от поцелуя, и она смягчилась.

– Все в порядке? – шепнула она.

– У нас были кое-какие… проблемы, – пробормотал Бахман.

Проблемы явно были связаны с его матерью. У госпожи Аслан, вероятно, случился очередной припадок. «Хрупкая и агрессивная» – так однажды описал ее Бахман.

Ройя застыла, когда будущая свекровь шла к ней в черной блузке, черной юбке и толстых черных чулках. И это в прекрасный летний вечер! Почти все женщины надели светлые наряды. Маман – в элегантном бирюзовом платье, Зари выбрала розовое, совсем как ее обожаемые голливудские кинозвезды. Ройя надела зеленое платье, сшитое матерью специально к этому празднику. Но госпожа Аслан, казалось, явилась на похороны. Она даже накинула на плечи темную шаль. На ее щеках горели красные пятна, от нее пахло крепкими цветочными духами.

Маман не любила косметику. Она презирала женщин, нуждавшихся в «боевой раскраске», чтобы продемонстрировать свою красоту. Когда Зари накручивала перед зеркалом волосы на бумажки, чтобы добиться идеальной «волны», мать часто ворчала, что красота должна говорить сама за себя и что работу Аллаха редактировать не нужно.

– Кое-кого из нас необходимо подредактировать, мама, – возражала Зари. – Мы должны Ему помогать.

– Ах, госпожи Аслан, вам не жарко в такой шали? – робко спросила Маман и подтолкнула Ройю. – Ройя-джан, возьми у госпожи Аслан шаль.

Не успела Ройя взять шаль, как госпожа Аслан подставила ей для поцелуя одну накрашенную щеку, потом другую.

Румяна на лице будущей свекрови напоминали по вкусу увядшие розы. Ройя выпрямилась и протянула руку к шали. Но тут же получила по ней резкий шлепок.

– Не сметь!

– Ой, извините. – Лицо Ройи залилось краской.

Бахман поскорее схватил мать за руку.

– Давай посиди, мама. Тебе нужно отдохнуть. – Он повел ее в дальний конец гостиной и посадил в кресло у стены, подальше от остальных гостей.

– Как странно! – прошептала Зари, подобравшись бочком к Ройе; с подносом в руках она обходила гостей и предлагала всем орехи. – Сегодня такая жарища! Как только она выдерживает?

– Видно, она просто… впрочем, не важно! Иди угощай всех орехами!

Зари вскинула брови, покачала головой и убежала.

– Девочка моя, не волнуйся. Просто сегодня госпоже Аслан было трудно подготовиться к этому визиту, вот и все, – сказал господин Аслан, подойдя к Ройе. – В какие-то дни она чувствует себя лучше, в другие хуже. Прости ее. Наши сердца наполняются радостью при виде вас. Это самое главное.

Казалось, он говорил это искренне, с улыбкой, и глаза у него были добрыми. Ройе стало жалко его. Они оба посмотрели в дальний угол гостиной, где Бахман сидел рядом с матерью.

Он склонился над ней, держа в одной руке ее сумочку, а другой опирался на ее кресло. Госпожа Аслан что-то постоянно говорила. Бахман решительно качнул головой в ответ на ее слова. Но госпожа Аслан не умолкала; казалось, она о чем-то молила сына. Бахман спокойно глядел в пол. Госпожа Аслан возмущенно показывала на свою сумочку. Наконец Бахман открыл сумочку и вынул из нее что-то. Ройя вытаращила глаза, увидев прямоугольный бамбуковый флажок, каким раздувают пламя, когда готовят кебаб. Балансируя на корточках, Бахман медленно помахал на лицо матери флажком, словно веером. Госпожа Аслан замолчала, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

Ройя оглянулась.

– Хорошо бы она сняла шаль, – грустно сказал господин Аслан. – Но ведь она и слушать не захочет, Ройя-ханум. Она всегда делает так, как решила. Пожалуйста, простите. Она не владеет собой.

* * *

На кухонном столе лежали розовые коробочки из кафе «Ганади». Казеб и Зари вынимали пирожные – «слоновье ухо» и «языки», а Маман осторожно, чтобы не упало ни крошки, раскладывала их на тарелки. Маман подняла раскрасневшееся от жары лицо.

– Что ты здесь делаешь, Ройя-джан? Возвращайся в гостиную и беседуй с гостями. Ты должна поговорить с каждым. Ступай!

– Я хочу вам помочь.

– Нет, ты будущая невеста! Пожалуйста, иди к гостям. Особенно к госпоже Аслан. Тебе нельзя проявить невежливость. Если ты хочешь прожить счастливую семейную жизнь, ты должна угождать своей свекрови. Такова заповедь, которую знает каждая женщина!

– Ханум, вот почему если я когда-нибудь выйду замуж, то постараюсь найти себе в мужья приличного сироту, – вмешалась Казеб.

Зари расхохоталась.

– Отличный план! – одобрила она.

Маман покачала головой.

– Ройя-джан, ты должна проявлять уважение к нашим гостям. Иди и поговори с госпожой Аслан; нельзя игнорировать ее.

Ройе хотелось остаться с матерью, сестрой и Казеб в родной уютной кухне, где пахло рисом «басмати» и шафраном, где Маман раскладывала на тарелки «слоновьи уши» и «языки» и обсуждала с помощницами, насколько хрустящим получился рис тах-диг на дне котла. Ей было странно чувствовать себя в роли почти невесты. Пока мать раскладывала пирожные, Ройя удивлялась, как быстро все произошло. Они с Бахманом стремительно прошли путь от магазина канцтоваров до кафе «Ганади», потом познакомили между собой их семьи. И вот теперь помолвка. Все в ускоренном темпе, как в немых фильмах с Чарли Чаплином, которые часто крутят в кинотеатрах.

– Иди немедленно! – прикрикнула Маман.

Ройя неохотно вернулась в гостиную.

Бахман больше не суетился возле матери. Теперь он стоял с группой мужчин, включая Баба, и беседовал с ними. Ройя с радостью увидела, что к нему вернулась прежняя уверенность в себе. Ей было трудно смотреть на покорного мальчика, обмахивавшего веером лицо матери. Сквозь общий гул голосов слышался отцовский смех. Будущий зять явно очаровал Бабу. Ройю захлестнула гордость за Бахмана: за его энергию, доброту, умение вдохновлять слушателей. Конечно же, она сможет общаться с его матерью.

Лавируя между группами гостей, она направилась в дальний угол, где сидела госпожа Аслан. Она будет вежливой, покладистой и покорно выслушает жалобы госпожи Аслан на жару в комнате. Притом что мать Бахмана так и сидела в зимней шали.

Подходя к креслу госпожи Аслан, Ройя с удивлением увидела склонившегося над ней мужчину. Она не поняла, кто это, так как видела только его спину в льняном пиджаке. Может, родственник? Бахман как-то сказал, что причина недугов матери отчасти кроется в ее одиночестве. Все ее родственники жили далеко на юге, и она с ними почти не виделась. Госпожа Аслан жила отдельно от них в Тегеране и общалась лишь с несколькими соседями; из-за застенчивости господина Аслана и ее непростой болезни у них почти не было друзей дома.

Ройя подошла ближе к госпоже Аслан и неизвестному мужчине. На этот раз ей показалось, что мать Бахмана сетовала не на температуру в комнате. Она что-то быстро говорила мужчине, сжимая одной рукой шаль и жестикулируя другой. При виде Ройи она замолчала, выпятила губы и кивнула мужчине. Он оглянулся.

– Вот и наша юная невеста!

Ройя узнала голос еще до того, как увидела лицо.

– Господин Фахри!

Она никогда не видела его таким элегантным. В магазине он обычно носил простую рубашку, удобные штаны и напоминал профессора, но сегодня нарядился.

– Ой, девочка, не надо так удивляться! – В голосе госпожи Аслан звучало раздражение.

Ройя зарделась. Сегодняшняя вечеринка предназначалась для семьи и близких друзей. Событие не слишком важное, просто возможность выпить чаю с близкими людьми. Но Маман, верная себе, не удержалась и устроила пир. К традиционному меню, чаю и пирожным она добавила свое фирменное блюдо из курятины – джудже кебаб. Конечно, пришлось приготовить и рис, но одного лишь белого риса было недостаточно, и она не могла не украсить рис барбарисом, миндалем, фисташками и апельсиновой цедрой.

– Манидже-джан, это не свадьба, а всего лишь помолвка! – запротестовал Баба.

– Я приготовлю совсем немножко! – пообещала Маман, торопливо хлопоча на кухне.

– Смотри, вдруг мы перестараемся и сглазим! – Баба решил сыграть на ее суеверии.

– Не волнуйся! – сказала Маман, и Баба потер лицо, как делал всегда, когда тревожился. Ройя знала, что он прикидывал, во сколько все это обойдется. Он всегда думал о том, как уложиться в бюджет: заплатить Казеб, купить кур и мясо, приобрести ткань на новые платья для девочек, чтобы они выглядели не хуже других. Она думает, что мы недостаточно хороши, я знаю! Она считает, что ее сын мог бы жениться на девушке из знатной семьи. Она просто одна из тех жадных женщин, которые хотят карабкаться вверх по социальной лестнице! Ей нужно больше денег и более высокое положение в обществе.

– Ладно тебе, девочка! Что ты так побледнела? – раздраженно сказала госпожа Аслан таким тоном, словно обращалась к служанке.

– Просто я… – пробормотала Ройя и повернулась к господину Фахри. – Просто я удивилась, увидев вас здесь.

– Это я пригласила его. В конце концов, ведь это помолвка моего сына. Разве я не имела право позвать своих старых друзей?

– Вы знакомы?

Господин Фахри нервно засмеялся.

– Милая моя, ваш роман начался в моем магазине, у меня на глазах, у моих книжных полок, среди моих канцелярских товаров. Ты сама знаешь. Вот и все, что имела в виду госпожа Аслан.

Ройя вспомнила, как господин Фахри когда-то посоветовал ей быть «очень осторожной» с Бахманом. Вероятно, из-за госпожи Аслан? Этой жуткой женщины, которая всячески унижала ее? Знал ли господин Фахри, что Бахмана собирались женить на Шахле? Откуда он вообще знает мать Бахмана?

– Надо же, что вы ухитрились сделать! Свели моего сына с этой девушкой, не так ли, господин Фахри? Браво! Ну вы и волшебник, – фыркнула госпожа Аслан.

На лбу господина Фахри выступили капельки пота.

– Вы преувеличиваете мои возможности, госпожа Аслан, – спокойно возразил он. – Я не обладаю даром волшебника.

– Ах, не скромничайте. Такой идеальный джентльмен! Такой добрый! Не причинит вреда никому, ни одной живой душе! Ни… одному… ребенку, – медленно проговорила госпожа Аслан.

Из кухни повеяло ароматами шафранного риса. Скоро всех пригласят к столу. Потом гости разойдутся. Праздник в честь помолвки закончится. Они с Бахманом поженятся в конце лета. На свадьбе будет присутствовать и госпожа Аслан. С ней надо ладить. Непременно ладить…

– Низкий вам поклон! – пронзительно крикнула госпожа Аслан. – Низкий вам поклон, господин Фахри! Глядите, что вы сделали! – Она взмахнула рукой. – Вы соединили два юных любящих сердца! Какое волшебство!

Ройе сделалось нехорошо, она ощутила смятение, видя, что господин Фахри выглядел таким же растерянным и виноватым. А сарказм госпожи Аслан был просто отвратительным.

Внезапно повеяло свежим и легким ветерком. Окружавший Ройю тяжелый, заряженный скандалом воздух рассеялся. Рядом с ней стоял Бахман. Он подошел к ним, будто капитан, распознавший грозные признаки кораблекрушения, обнял ее за талию, и Ройя успокоилась. Бахман прижал ее к себе прямо на глазах у господина Фахри и матери. Ройя уловила запах мыла на его коже, почувствовала локтем упругость его накрахмаленной белой рубашки.

– У вас все в порядке? – вежливо поинтересовался Бахман. – Мама? Все в порядке?

В его голосе звучало скорее предостережение, чем вопрос. Бахман не хотел, чтобы мать испортила этот вечер, и Ройя знала это. Они стояли перед взрослыми, обнявшись, смело, даже с вызовом.

Госпожа Аслан поникла, словно тряпичная кукла. Ее накрашенные щеки выглядели по контрасту с бледностью кожи еще смешнее, чем прежде.

– Бахман-джан, я просто поздравила господина Фахри. Он изменил твою жизнь, точно изменил! Ты мог бы выбрать себе жену среди красивых и богатых девушек. Ты знаешь, что одна мне давно уже нравится – она была бы для тебя идеальной невестой! Но господин Фахри и его книги с бумагами пришли тебе на помощь и принесли любовь. Какое чудо! Вы оба будто герои тех книжек, которые вы читаете, тех западных романов. Искусственной, выдуманной романтики…

– Мама, тебе принести что-нибудь? – перебил ее Бахман напряженным голосом. – Мама, пожалуйста, перестань!

– Я просто благодарю господина Фахри, – продолжала госпожа Аслан, – за его помощь. Он так хорошо разбирается в любви. Для него любовь превыше всего. Он готов на все ради нее. У него такое чистое сердце!

Господин Фахри глядел себе под ноги и не говорил ни слова.

– Мне так трудно… – голос госпожи Аслан дрогнул. – …терпеть это. Я не могу терпеть… – Ее взор устремился в воображаемую даль. – Терпеть все, что я наделала. – У нее перехватило горло.

В воздухе снова что-то переменилось. Рука Бахмана соскользнула с талии Ройи. Он присел на корточки возле матери и заговорил ласковым голосом:

– Давай я принесу тебе чаю. Позволь принести тебе еще чаю.

Госпожа Аслан наклонила голову и прижала к лицу вязаную шаль. Она зарыдала.

– Мама. – Бахман взял ее за руку. – Ох, мама.

Большинство гостей были увлечены разговорами. В гостиной звучал их смех. Ройя завидовала им, потому что они даже не заметили разыгравшейся сцены. Их не трогали ни гнев госпожи Аслан, ни драма, возникшая из-за ее присутствия. На этом тонущем корабле оставались только она, Бахман и господин Фахри.

Бахман сидел возле матери и прижимал ее голову к своей груди. Ройя и господин Фахри стояли, застыв, и смотрели, как мать рыдала на груди сына.

Когда Бахман встал, на его белой рубашке остались красные пятна от румян матери. Прямо возле сердца.

Ройя хотела взять рубашку, отчистить с нее эти пятна. Но онемела и стояла словно парализованная.

– Я принесу чаю, – сказал наконец господин Фахри.

– Не забудьте, что я сказала вам, – пробормотала госпожа Аслан.

– Не забуду, – спокойно ответил господин Фахри. – Вы любите крепкий чай.

Он удалился мелкими шагами, продолжая нервничать.

Госпожа Аслан закуталась в шаль и посмотрела на сына.

– В этом доме слишком холодно, а огни слишком яркие.

– Прости, мама, – тихо ответил Бахман. – Прости меня.

* * *

Все разошлись по домам, праздник в честь помолвки закончился. Потом Маман жгла благовония, избавляясь от энергии ревности и сглаза. Она окурила ими голову Ройи, бормоча, призывая ревнивый глаз ослепнуть.

– Ой, Ройя-джан, не позволяй им чешм тебя, лучше ты сама их сглазь, – сказала Зари, хотя сама с самого начала не одобряла, что Ройя встречается с Бахманом. – Нет ничего хуже сглаза. Ревнивые дураки видят, как ты счастлива с этим парнем, и потом – цап! Они все вам испортят. Берегитесь!

9. 1953. Танго под граммофон

Жизнь Ройи становилась все интересней и восхитительней. Стоило лишь ей подумать, что она достигла пика чего-то хорошего (например, прочитала все переводные русские романы, какие продавались у господина Фахри), появлялось что-то новое. Страна пробуждалась, в ней возникал новый класс интеллигенции. В столице процветали книгоиздательство, театры, кино, искусство и литература.

Теперь, после помолвки, она могла открыто встречаться с Бахманом и ходить с ним куда-нибудь даже по вечерам.

У Джахангира, друга Бахмана, был самый настоящий граммофон; его родители имели возможность покупать все технические новинки. А еще он собирал пластинки с восточной и западной музыкой. Теперь Ройя с Бахманом стали бывать на его танцевальных вечеринках. Джахангир устраивал их по четвергам, накануне пятницы, выходного дня. Ройя слушала иностранные песни, и они поражали ее и помогали забывать о неприятностях – такие до жути сексуальные, такие мелодичные.

По словам Бахмана, когда его мать узнала, что семья Джахангира купалась в богатстве, она принялась всячески поощрять их дружбу. Ройя усмехнулась. Госпожа Аслан, несомненно, была в восторге от богатых и изысканных девиц, таких как Шахла, с которыми Бахман мог познакомиться в доме своего друга.

– Ба! Ба! Заходите, заходите! – Джахангир обнял Ройю и Бахмана. – Глядите! – крикнул он другим гостям. – Это наши Идеальные Влюбленные! Вы видели когда-нибудь такую красивую пару? Поглядите на них! Табрик! Поздравляю!

Помолвка Ройи и Бахмана стала свежей новостью, и это событие можно было отметить. А судя по лицам некоторых девушек, участниц вечеринки, кое у кого оно вызывало и зависть.

– Что сегодня в меню? – спросил Бахман.

– Танго, друг мой!

Ройя даже не могла подойти к столу, где стояли вазочки с толченой дыней и льдом. Их с Бахманом окружили участники вечеринки, забыв про граммофон, музыку и танцы. Бахман улыбался, расточая вокруг свое обычное обаяние. Потом они вместе учились танцевать танго, флиртовали. Бахман запомнил мелодию (языка он не знал) песен Синатры и баллады Розмари Клуни. После помолвки Ройя уже бывала с ним на других вечеринках и знала, что, если замолкал разговор и делалось скучно, появление Бахмана снова зажигало все вокруг. Когда он танцевал, его движения завораживали всех. Ройя прекрасно понимала, что не одна она очарована этим парнем. Девушки смеялись игривым стаккато, оказавшись рядом с ним, и закатывали от восторга глаза от его шуток.

– Пойдем со мной. – Бахман взял Ройю за руку и потащил за собой на середину гостиной. Тут заиграл вальс. Это она умела – Бахман давно уже научил ее танцевать вальс, и она неделями упражнялась с Зари. Сестра таскала ее взад-вперед по спальне и ругала за ошибки: «Ройя, запомни, не крути руками и не покачивай бедрами. Это тебе не персидский танец, тут все серьезно. Сосредоточься!» Неделю за неделей благодаря инструкциям Бахмана и диктату сестры Ройя танцевала все уверенней. И теперь она кружилась с Бахманом по комнате, вдыхая его знакомый запах.

– Я хочу пить, – сказала она, когда отзвучал вальс.

Он отпустил ее.

Она взяла со стола вазочку с толченой дыней и ложечку. Сладкая ледяная мякоть наполнила ее пересохший рот. Внезапно кто-то резко постучал по ее плечу.

Она подумала, что это Бахман, но, обернувшись, увидела вместо него высокую девушку с волнистыми волосами, оливковой кожей и кокетливой, как у кинозвезды, родинкой над верхней губой (Зари сразу бы сказала, настоящая она или нарисованная). Это была Шахла, та девушка из кафе «Ганади».

– Пить захотела? – спросила она, не здороваясь и не представляясь. Голос звучал хрипло, даже грубовато.

– Да, – только и смогла ответить Ройя. Никакого обмена любезностями,

– Ну, ты набросила сеть и поймала его. Ура! Он всегда умел ускользнуть. Но ты как-то ухитрилась. – Шахла обвела взглядом волосы Ройи, ее зеленое платье. – Уму непостижимо.

Дыня и лед обжигали холодом язык.

– Подумать только! Джахангир не хотел, чтобы я сегодня пришла сюда, потому что беспокоился, что это смутит Бахмана или… тебя. А ведь мы с Джахангиром дружим почти всю жизнь. Почему я не могу прийти на его вечеринку? К тому же я хотела взглянуть собственными глазами, что же заставило Бахмана так влюбиться. И теперь… – она снова окинула Ройю взглядом с ног до головы, – …я начинаю понимать, в чем дело. – Шахла посмотрела на туфли Ройи, вернее, туфли Маман – из зеленой замши с маленькой медной пряжкой. Это были уже не те детские туфли, которые полагалось носить в школе. – Боже, вы только поглядите! – девушка покачала головой, фыркнула и отошла.

– Все в порядке? – спросил Бахман с раскрасневшимся от танцев лицом.

Ройя даже не заметила, с кем он танцевал после нее. Возле него всегда клубились парни и девушки. Их притягивало к нему словно магнитом.

– Эй, что случилось? – спросил он.

– Ничего. – Ройя разгрызла тающий лед.

Бахман покосился на эффектную девицу, которая отошла в другой конец гостиной.

– Пожалуйста, не обращай на нее внимания. Я видел, как она разговаривала с тобой. Мне просто не верится, что у нее хватило бесстыдства прийти сегодня к Джахангиру. Что она говорила тебе?

Ройя не могла вымолвить ни слова.

Бахман взял из ее руки вазочку и поставил на стол. Потом обнял Ройю и коснулся пальцами ее шеи.

– Эй, Ройя, ладно тебе. Она для меня пустое место. – Он поцеловал ее в лоб, прямо туда, где, по словам Маман, написана невидимыми чернилами ее судьба. Шахла не могла не видеть этот поцелуй.

– Она смотрит на тебя. Перестань. Все видят.

– Вот и хорошо. Пускай. Я хочу… – тут он еще раз поцеловал ее, – …целовать тебя на глазах у всего мира, черт побери!

– Бассе, хватит, – сказала Ройя. Но после четвертого поцелуя, когда Бахман стоял так близко, что она чувствовала испарину на его рубашке, она почти забыла про Шахлу.

Веселая вечеринка, американская музыка и танцы, толченая дыня со льдом, сбрызнутая в некоторых вазочках чем-то необычным для Ройи, вероятно алкоголем, – все это было для нее новым и неожиданным. Кто мог предполагать, что парень, который изменит мир, умел еще и танцевать? Что у него такой круг друзей? Что он был близким другом Джахангира, популярной в Тегеране личности и богатого плейбоя?

– Я надеюсь, что все они томятся сейчас от ревности, – сказал Бахман и уткнулся лицом в ее шею.

– По-моему, томишься сейчас ты. – Ройя засмеялась.

– Когда обнимаю тебя? Конечно. Всегда. Когда же мы, наконец, поженимся? – Он нежно поцеловал ее в шею.

– Эй, мистер, ведите себя хорошо. Я порядочная девушка, – пошутила она. Но позволила Бахману проложить губами дорожку от своего уха до подбородка.

Он посмотрел на нее лучистыми темными глазами – они поразили ее еще в день их знакомства тем, что просто излучали радость.

– Я считаю дни, оставшиеся до нашей свадьбы, Ройя. Тогда мы сможем всегда быть вместе. Я очень люблю тебя.

Так они и стояли лицом к лицу. Она чувствовала на лице его теплое дыхание. Ее сердце билось возле его груди.

– Ну, ты просто прилип ко мне! – сказала она наконец.

– И совсем не хочу отлипать, – простонал он и засмеялся.

Она сняла с его воротника ниточку.

– Послушай, ведь ты – парень, который изменит мир. Так что, пожалуйста, веди себя образцово перед всеми этими людьми!

– Бачеха! Ребята! – Джахангир поднял кверху руки и завилял торсом. – Пришло время для та-а-а-анго-о-о!

Он поставил новую пластинку, и гостиную заполнили томные гитарные аккорды.

– Бахман, иди сюда! – позвал Джахангир. – Давай мы с тобой покажем, как надо правильно танцевать.

Бахман подошел к нему, и они встали лицом к лицу, щека к щеке. Джахангир взял Бахмана за талию и крепко прижал к себе. Они медленно двигались, вытянув вперед руки. Мелодия была чувственной, почти тревожной. Она вызывала у Ройи тоску по чему-то такому, что она даже не могла определить, по чему-то запретному и заманчивому. Ройя смотрела на танцующих, словно на двух незнакомцев. Словно видела то, чего ей всегда хотелось, но только до сих пор и не подозревала об этом.

После демонстрационного танца, когда пластинка доиграла и стихли смешки и шепот девушек. Бахман отпустил руку Джахангира и вывел Ройю на середину гостиной. К ним присоединились еще несколько храбрых парочек. Когда Джахангир снова поставил пластинку с танго, Бахман и Ройя начали танцевать. Поначалу у них ничего не получалось, они сбивались с ритма, а Ройя чуть не упала. Щетина на подбородке Бахмана впивалась ей в щеку. Близость их тел наполняла ее таким страстным желанием, что ей с трудом удавалось сосредоточиться на танцевальных движениях. Она постоянно сбивалась, но это не имело значения. Ее тело пылало жаром возле тела Бахмана, вытянутая вперед рука сжимала его руку. Бахман, подражая Джахангиру, играл роль серьезного и страстного партнера. Это вызвало у Ройи улыбку, и он нахмурился, словно упрекая ее, поэтому она тут же изобразила на лице шутливую серьезность. После множества попыток они все-таки сумели пройтись в танце через комнату более-менее устойчиво.

Если бы она верила в судьбу, то сказала бы, что им было суждено встретиться и полюбить друг друга на всю жизнь. Ее тело идеально подходило к телу Бахмана, она словно нашла свой дом. Она не случайно оказалась в магазине канцтоваров в ту минуту, когда он вошел туда, насвистывая. Ей суждено было поговорить с ним о поэзии Руми, почувствовать их внутреннее родство. Всему этому суждено было случиться, ведь теперь она просто не мыслила свою жизнь без него. Она принадлежала ему, и это была не просто судьба. Это была реальность, вернее, почти реальность, но уже не сон и не мечта. Простой факт.

– Эй, о чем ты думаешь? – спросил Бахман, когда они скользили по полу.

– Что?

– Я никогда еще не видел, чтобы кто-нибудь так упорно думал о чем-то во время танца. Нет, не пугайся, у тебя все прекрасно получается.

– О, спасибо. – Ройя перевела дух.

Чувственные гитарные аккорды буквально вибрировали в их телах. А ведь Бахман прав. Зачем беспокоиться? Все чепуха, не заслуживавшая внимания. Они с Бахманом вместе, и это самое главное и будет таким всегда.

– Ты где? Ты улетела куда-то далеко. – Он поцеловал ее в шею.

– Да уж ближе некуда! Мы практически слились в одно целое! Твоя мечта сбылась!

– Я не жалуюсь. – Он улыбнулся. – Но у тебя такой вид, словно ты пытаешься решить мировую проблему.

– Зачем мне это?

– Такой же сосредоточенный вид был у тебя в тот день, когда я впервые тебя увидел.

– Ты свистел как дурачок. Даже не смотрел на меня.

Она подумала, что танец закончился, но он плавно перешел в другой. Бахман явно не собирался ее отпускать. Они танцевали и танцевали. Ройя даже не знала, танцевали или нет другие парочки. Их лица были так близко друг к другу, что Бахман наверняка ощущал аромат дыни в ее дыхании.

– Прошлой зимой ты спасла меня. Политика, митинги… Ты спасла меня, – повторил он.

– Вряд ли.

– Правда. Ты даже не представляешь себе.

Его слова удивили ее. Как спасла? Что, он мог еще глубже погрузиться в политику? Или спасла от женитьбы на Шахле? Спасла от влияния его матери? Ей хотелось спросить его об этом, но в то же время ее что-то удерживало. Минувшая зима с ее политической лихорадкой сменилась нежной и ласковой весной; эта весна навсегда останется в памяти Ройи окрашенной вкусом ширини, пирожных с кремом, и горького крепкого кофе со сливками.

– Теперь ты меньше занимаешься политикой, – согласилась она.

– Теперь она меньше меня интересует. Но я тревожусь.

– За нас?

– Они хотят сместить Мосаддыка.

При упоминании премьер-министра у Ройи разжалась рука.

– Мне казалось, что ты… Ведь ты сам сказал только что…

– Сейчас без политики никак не обойтись, Ройя-джан. Хотим мы или нет, но в нашей стране все зависит от политики. Даже вот это: танцы, граммофон, эти девушки, наряженные, словно американские кинозвезды. Думаешь, все это может существовать без стараний тех, кто делает политику?

Ее снова мучила жажда. Ей хотелось взять еще один бокал с дыней и толченым льдом и немного посидеть. Внезапно она ощутила тесноту и дискомфорт. Но если бы она попробовала отодвинуться от него среди танца, у нее все равно ничего бы не получилось – это нарушило бы законы природы, законы судьбы.

– Ты тревожишься, – сказала она со вздохом. – О премьер-министре. Понятно.

– Ходят слухи, что его хотят снять.

– Кто именно?

– Сторонники шаха. Англичане. Американцы. Все они. Я слышал, что…

– Он безумно влюблен в тебя! – воскликнул Джахангир, внезапно протанцевав вместе с Шахлой мимо них. Застывшая в его объятьях Шахла устремила глаза на люстру, и они могли бы прожечь дыры в дорогом хрустале. – Я только и слышу: Ройя, Ройя, РОЙЯ!

Бахман прижал к себе Ройю еще крепче, а Джахангир резко крутнул Шахлу.

– Ты знала, что семья Шахлы обслуживает шаха? Ее отец водит дружбу с верхушкой полиции.

– Боже мой. Неужели ты думаешь, что она шахская шпионка?

– Я просто решил сообщить тебе об этом, и все. Я ни в чем ее не подозреваю. – Пряжка ремня Бахмана впилась в ее живот.

– Она знает, что ты распространяешь по городу воззвания Мосаддыка? А она может… ну… отомстить тебе за то, что ты не послушал мать и отказываешься от найденной для тебя невесты?

Бахман прижался щекой к ее щеке и молчал. Больше они не говорили о премьер-министре и просто танцевали, еще крепче обняв друг друга, словно их могли разлучить прямо там, в гостиной Джахангира. Идеальные Влюбленные!

– Как ты думаешь, могут ли Шахла и все остальные ваши гламурные друзья сглазить нас? – неожиданно спросила Ройя. – Иногда я остро ощущаю их зависть, кажется, ее даже потрогать можно.

– Ой, ладно тебе! Не надо верить во всякую чепуху. Это предрассудки, пора уже их отбросить. Мы – современные люди. Что у нас с тобой есть, то останется с нами. Нам суждено любить друг друга.

– Суждено? Кажется, ты только что сказал, что не веришь в предрассудки.

– Я и не верю.

– Но ты ведь сказал слово «суждено»? Разве вера в судьбу – не предрассудок?

Бахман улыбнулся.

– Ничто не сможет нас разлучить. Нас никто не сглазит.

– А твоя мать? – прошептала она, собравшись с духом.

Он не ответил.

– Извини. – Она готова была сгореть со стыда.

– Послушай. – Он внезапно посерьезнел. – Она постепенно смирится и все поймет. Вот увидишь. – Драматизм мелодии нарастал и достиг крещендо. Бахман без предупреждения наклонил Ройю. Кровь прилила к ее голове, комната поплыла, все перевернулось.

– Ты все равно не отделаешься от меня, – сказал он, снова поднимая ее. – Я никуда не денусь от тебя. Никогда.

10. 1953. Письма в книжках

В следующий вторник Бахман пропал. Когда Ройя позвонила ему, никто не ответил. Когда она постучала в дверь, никто не вышел. Ни усталая бледная госпожа Аслан с румянами на щеках. Ни приятный и щедрый господин Аслан (он непременно предложил бы ей чаю). Никто. Соседи пожимали плечами. Кто-то предположил, что они могли уехать на север. К морю. Спасаясь от жары. Вероятно. Сплошные догадки, сплошные намеки, никакой определенности.

Прошло три дня – и никаких новостей от Бахмана. Ройя не находила себе места от беспокойства. Наконец она не выдержала и отправилась в магазин канцтоваров. Шла и боялась того, что могла там услышать, – что господин Фахри мог что-нибудь знать про аресты политических противников шаха. Постояла в нерешительности на улице, но все-таки зашла внутрь – ведь она должна была узнать правду.

– Дорогая моя девочка, разве ты не понимаешь? У премьер-министра Мосаддыка полно врагов. Он хочет добиться процветания для нашей страны, но иностранные державы и наши двуличные предатели пытаются свергнуть его. Любой ценой.

– Господин Фахри, пожалуйста, скажите, где он?

– Сейчас он не может быть рядом с тобой.

– Но мы помолвлены. Послушайте, господин Фахри, вы ведь добрый человек – мы будем всегда благодарны вам за помощь, за то, что вы позволили нам… встречаться. Но тогда мы делали это тайно. Теперь мы скоро поженимся. В конце лета! Пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно. Сосед сказал, что семья, возможно, уехала на север, к морю. Но почему Бахман ничего мне не сообщил? Он сказал бы мне об этом, правда?

Ей было неловко оттого, что она разговаривала с господином Фахри так открыто и с отчаяньем. Это было абсолютно неприлично. Зари упала бы в обморок, если бы знала, что Ройя умоляла, практически выпрашивала информацию. Ройя в конце концов сообщила семье, что Бахман пропал. Баба после этого не мог спать; он не сомневался, что Бахмана арестовали подручные шаха. Маман молилась о его безопасности, перебирая молитвенные четки – тасбих – и бормоча стихи из Корана.

– Пока потерпи, девочка моя, – сказал господин Фахри.

– Я знаю, сейчас идут аресты. Пожалуйста, расскажите, что вы знаете о Бахмане.

– Не беспокойся, дорогая моя! Просто сейчас все очень сложно. Тебе надо отдохнуть. Не беспокойся…

– Отдохнуть? Но ведь он пропал! Скажите мне, в этом городе все знают всё про всех, и вдруг теперь неизвестно ни слова ни о нем, ни даже о его отце или матери…

– Его матери? – Господин Фахри вздрогнул.

– Все, с кем я говорила, ничего не знают! Как такое возможно, что никто ничего не знает? – Неприлично было молодой девушке разговаривать таким тоном с пожилым мужчиной, повышать голос и что-то требовать. Но ей было страшно даже подумать, что Бахман мог оказаться в тюрьме.

– Его… семья. – Господин Фахри побледнел и торопливо кашлянул. – С ними все в порядке? Что ты слышала?

– Ничего! Вот почему я и спрашиваю у вас! – Внезапно Ройе захотелось схватить первую попавшуюся книгу и швырнуть в него. Зачем он морочит ей голову и делает вид, словно не понимает, о чем она просит? Она заговорила снова, уже ровным, спокойным голосом: – Господин Фахри, я знаю, что сюда приходят политические активисты. Мы все знаем, что ваш магазин – безопасная гавань для сторонников Мосаддыка. Что вы распространяете отсюда информацию в Национальный фронт и даже в некоторые коммунистические группы. Прошу вас, скажите мне, что вам известно. Мне важно знать. Я никому не скажу.

– Ладно, девочка моя. – Господин Фахри помолчал с непроницаемым лицом. – Хорошо. Тебе известно, что полиция приходила и сюда? Не обо всем легко рассказывать. – Он поднял брови. – Говорю тебе – не волнуйся. Просто… доверься Аллаху. Аллах велик.

Конечно, Ройю так ослепила тревога за Бахмана, что она совершенно забыла про опасность, грозившую господину Фахри. Она огляделась по сторонам и убедилась, что их разговор никто не слышит. Шпионы могут быть где угодно. Значит, теперь господин Фахри попал в список врагов шаха? Неужели его допрашивали?

Господин Фахри наклонился вперед, словно собираясь сказать ей что-то очень важное. Ройя вспомнила свою вторую встречу с Бахманом – когда господин Фахри точно так же наклонился к ней и сказал, чтобы она была очень осторожной. Она попыталась овладеть собственными чувствами, ведь нельзя было утратить доверие собеседника.

– Моя дорогая девочка, – прошептал господин Фахри. – Бахман… занят. Вот и все. И сейчас он не может встречаться с тобой.

– Я его невеста, – возразила она сквозь зубы.

Господин Фахри фыркнул.

– Все равно. Я уверен, что ты все поняла.

– Нет, вообще-то я ничего не поняла.

В его лице что-то изменилось; строгость исчезла. С испуганным видом он обвел глазами свой магазин. Потом вздохнул.

– Бахман сказал мне, что ты можешь написать ему в письмах все, что тебе хочется.

– Правда? – У Ройи учащенно забилось сердце.

– Да.

Она принялась лихорадочно обдумывать, как наладить обмен письмами. Почему они не могут поговорить? Видно, он где-то скрывается, чтобы избежать ареста.

– Конечно, тогда я напишу ему.

Господин Фахри поправил очки и промолчал.

– Господин Фахри? Пожалуйста, дайте мне его адрес!

– Адрес?

– Вероятно, вы знаете, как с ним связаться? – Она двигалась осторожно, словно по яичной скорлупе, и боялась проявлять настойчивость. Вдруг он откажется от своего предложения…

– Ты будешь отдавать письма мне. А я позабочусь, чтобы он получал их.

– Простите?

– Что, милая?

– Но как?

– Так же, как всегда. У меня есть свои каналы.

– Какие каналы? – спросила она, не удержавшись.

– Ройя-ханум, как ты думаешь? В этом городе много молодых людей, которые не могут звонить друг другу или встречаться. Как они передают друг другу весточки?

– Телеграммами?

– Моя милая – в книгах. Они отдают мне свои конверты или записки, и я кладу их между страниц книг. И когда адресат письма приходит за книгой, он «покупает» ее вместе с лежащим в ней сообщением.

Ройя обвела глазами магазин, книжные полки. Ей не приходило в голову, что книги можно использовать как средство связи. Люди прятали в них письма, а господин Фахри выполнял роль «почтальона». Ее любимый магазин, где она проводила так много времени, листая книги, внезапно показался ей несколько зловещим. Значит, это не только место, где тайком распространяли политические брошюры и листовки, но и место для тайного обмена письмами?

Не желая терять единственную ниточку, связывавшую ее теперь с Бахманом, она ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула.

– Конечно. Большое спасибо. Завтра я принесу письмо.

Когда она вышла из магазина на резкий солнечный свет, ей показалось, что город корчился от жары и тревоги. Ходили слухи о возможном перевороте. Теперь многие люди разделяли опасения Бахмана относительно того, что сторонники шаха объединятся с иностранными наемниками и свергнут премьер-министра. Вероятно, Бахман вместе с другими активистами пытались теперь предотвратить этот переворот. Значит, тогда он не арестован, а просто прячется. Конечно же, господин Фахри не смог бы передавать ему письма, если бы Бахман действительно находился в тюрьме. Конечно же, господин Фахри знал больше, чем сказал. Ройе это было абсолютно ясно. Но по какой-то причине он помалкивал. Ну и ладно. По крайней мере, теперь она могла написать письмо. Хотя бы это могла.

* * *

Письмо она писала на бумаге, купленной у господина Фахри; синие чернила в ее авторучке наполнили листок словами любви и тоски. У нее было бесконечно много вопросов. Иногда она невольно писала в каком-то ритме, который кто-нибудь (не такой, как ее учительница литературы госпожа Дашти) мог бы назвать поэзией.

На следующий день, когда она отдала вложенное в конверт и заклеенное письмо господину Фахри, он обещал передать его Бахману в руки. Он проговорил это с тяжелым вздохом, словно против воли.

– Он ведь напишет мне ответ, да? – не удержалась и спросила она.

Господин Фахри покачал головой и пробормотал что-то про юную любовь и «ароматные лепестки надежды». Но конверт взял.

Когда через несколько дней она пришла в магазин, то увидела в зале нескольких мужчин в шляпах и черных брюках и испугалась, что это нанятые шахские шпионы. Господин Фахри вручил ей с вежливой улыбкой томик стихотворений Руми. Переполненная восторгом, чувствуя, что сердце вот-вот взорвется в груди, она взяла его и прошла несколько кварталов. Только потом она осмелилась раскрыть книгу.

В ней лежал конверт, крепко зажатый между страниц у корешка. Она схватила его с такой жадностью, что заболели пальцы, но тут же снова убрала в книгу, не решаясь вскрыть его на улице и читать письмо прилюдно, словно в этом было что-то противозаконное. Нет, лучше подождать, когда она окажется одна.

Всю дорогу до дома она прижимала книгу к сердцу. Но конечно же, как только она перешагнула через порог, Зари пожаловалась, что устала чистить баклажаны, а Ройя шляется по городу. Что Ройя никогда не делает свою часть домашней работы, а все спихивает на нее. Казеб, помощница по хозяйству, тоже подозрительно покосилась на Ройю. У Казеб сбился шарф и вспотело лицо от работы – видно, они давно уже возились с баклажанами. Маман велела Ройе сесть на перевернутое ведро и помогать. Вместе они дочистили баклажаны, нарезали их ломтиками, посолили, промыли и, обсушив, поджарили. Баба любил это блюдо и восхищался за обедом, какие они мастерицы. Чем больше отец говорил о баклажанах и только о них, тем яснее Ройя понимала, что он тревожился за Бахмана и пытался это скрыть. А Ройя не могла дождаться конца трапезы, чтобы уйти в спальню, дождаться, когда Зари уснет, и наконец открыть и прочесть письмо.

Наконец они переоделись в ночные рубашки, и Зари накрутила волосы на кусочки газетной бумаги. Ройе не терпелось услышать сонное сопение сестры, но Зари все болтала и болтала:

– Все эти баклажаны портят мне руки. Ты только погляди на мою кожу, Ройя. Нет, погляди. Она огрубела и воспалилась. Просто ужас.

– У тебя нормальные руки, – пробормотала Ройя. Ох, скорее бы сестра уснула! Скорее бы взять в руки письмо!

– Нет, Ройя, это все из-за тебя. И вообще, где ты гуляла так долго? Нам с Казеб пришлось чистить почти все баклажаны. Так нечестно. Только потому, что ты невеста… – Зари спохватилась. – Ой, прости. Я знаю, что ты тревожишься за него. Сегодня за обедом ты сидела какая-то притихшая. Я понимаю, что ты думаешь только о Бахмане. Но ты должна признать… ты просто согласись, что…

– Что что, Зари? – еле слышно спросила Ройя.

– Что, может, это воля судьбы, что Бахман удрал. Может, ты просто и не можешь ждать ничего другого от парня, так одержимого политикой и премьер-министром. Может, он сейчас где-то прячется и планирует какую-то политическую акцию. Кто знает? Или мы все были глупыми, раз думали, что он женится на тебе против воли своей матери. – Зари скрестила руки на груди. – Может, он просто не смог убедить ее. Ройя, мне не хочется это говорить. Но ведь могло быть и так, правда?

Ройя ничего не отвечала; она просто слушала словесные потоки сестры. Когда Зари начинает ее учить, лучше просто игнорировать ее речи, чтобы не затягивать дискуссию. Ройя просто хотела прочесть письмо. Зари не знала, что Бахман написал ей!

– Изменить мир, надо же! И глупо думать, что он пойдет на конфликт с матерью. Но ты не беспокойся, сестрица! По крайней мере, госпожа Аслан не будет пить твою кровь. Правда?

– Спокойной ночи, Зари!

Наконец, когда дыхание сестры стало ровным и Ройя убедилась, что та спит, она слезла с кровати и села у окна, чтобы прочесть при лунном свете письмо. Она осторожно открыла конверт, словно боялась, что лежавшие в нем слова сломаются или рассыплются и она не сумеет прочесть строчки письма.

«Моя любимая Ройя!

Когда я получил твое письмо, я думал, что умру от счастья. Боже, как я скучаю по тебе. Я не могу ни о чем думать, не могу есть. В эти дни я готов был выползти из своей кожи. Мне кажется, что я не видел тебя уже много лет. Прости, что мне пришлось уехать так неожиданно. Жалко, что я не могу объяснить тебе причину, – когда-нибудь я это сделаю. Пока, пожалуйста, знай, что у меня все нормально и тебе не надо беспокоиться. Я вернусь, как только смогу. Просто сейчас это сложно и мне нужно разобраться со всем и найти выход. Я с нетерпением жду, когда снова смогу тебя обнять.

Я испытал такое облегчение, получив твое письмо! Передай своим родителям, чтобы они не волновались за меня. Все будет нормально, я обещаю. Надеюсь, Зари не слишком терзает тебя.

На что бы я ни смотрел, я всюду вижу только тебя. Ты всегда со мной, каждое мгновение, Ройя-джан.

Надеюсь скоро увидеть тебя – и чем скорее, тем лучше.

Ты любовь моя!

Бахман».

Она погладила пальцами письмо, мечтая, чтобы листок сохранил запах Бахмана и чтобы этот запах проник в кончики ее пальцев. Она видела его почерк лишь однажды – на надписи, которую он сделал в блокноте, подаренном Ройе на Новый год. Теперь она снова видела его почерк, а значит, часть самого Бахмана. В каждой черточке, в каждом завитке букв на листке она чувствовала его. И когда она перечитывала письмо снова, снова и снова, голос любимого звучал в ее голове.

Конечно, ее ответ был полон страстной тоски и любви. Обычно она более сдержанна в своих словах, даже когда они с Бахманом оставались наедине. Но на бумаге она почему-то могла сказать то, что не осмеливалась говорить. А еще она могла спрашивать прямо, могла задавать ему трудные вопросы. «Ты где? – писала она. – Почему я не могу тебя видеть?»

На следующий день, отдавая письмо господину Фахри, она чувствовала себя неловко, словно оказалась перед ним без одежды. Но конверт был запечатан. К тому же, конечно, у господина Фахри были дела поважнее, и он не станет читать милую чепуху двух подростков. Она подумала, что ее слова лежат между страниц персидской поэзии и обнимаются с древними строками. Что их любовь надежно охраняется поэзией. Что ей как бы там место. Она представила себе, как кто-то из друзей Бахмана или такой же, как он, активист придет в магазин, возьмет эту книгу и отнесет ее Бахману.

В ожидании следующих писем она нервничала, была рассеянной, часто уходила в свои мысли. Натыкалась на стены, глядела в пространство; ничто не могло заставить ее не думать о Бахмане. Только получив ответ, она ненадолго успокаивалась. Читала написанные им слова, смотрела на его энергичный почерк, на то, как он уверенно и четко писал на фарси букву «н», как в конце слова линии слегка скашивались… Она снова слышала мысленно его слова, когда держала в руке этот тонкий листок бумаги.

Полиция все чаще и чаще наведывалась в магазин канцтоваров. Теперь он уже не был тихим и спокойным местом, как полгода назад. Возле книг теперь стояли один-два полицейских – поначалу случайно, потом все чаще и упорнее. Они наблюдали, кто покупал книги о политике, следили, кто интересовался брошюрами в поддержку Мосаддыка и особенно марксистской литературой. Господин Фахри выглядел встревоженным и усталым. Как и у всех, кто попал в поле зрения агентов полиции, его движения утратили уверенность, а слова звучали механически. Он по-прежнему отбирал для Ройи книги лучших писателей и старался, чтобы она каждую неделю получала дозу хорошей поэзии. Но теперь он казался рассеянным и погруженным в себя. Ройя больше не задерживалась подолгу возле полок. Как можно непринужденнее она брала у господина Фахри очередную книгу, стараясь не показать, что в ней были не только строки автора, но и строки, написанные рукой Бахмана. Потом выскакивала на улицу и с нетерпением ждала момента, когда останется совсем одна и сможет прочесть письмо.

«Моя любимая Ройя!

Я думаю о тебе все время – каждый день, каждую ночь. Нет ни минуты, когда бы я не был мыслями с тобой, любовь моя. Когда-нибудь мы с тобой вспомним эти дни разлуки и посмеемся. Я с нетерпением жду конца этого испытания. Я всюду вижу твое прекрасное лицо. Если ты беспокоишься за меня, то, пожалуйста, знай, что я в безопасности и здоров, но только страдаю без тебя, а это означает, конечно, что мне не мил белый свет. Я считаю дни, Ройя-джан. Сейчас все немного усложнилось. Премьер-министр, его администрация оказались под угрозой, но когда-нибудь мы с гордостью оглянемся на этот отрезок истории. Мы строим основу для нашего демократического будущего. Ну, вот, опять я о политике. Я знаю, что ты не любишь, когда я много говорю о ней. Тогда позволь мне сказать, что я с нетерпением жду, когда мы с тобой сыграем свадьбу.

Я даже мечтаю о наших будущих детях.

Я все распланировал. Я должен вернуться через несколько недель.

Надеюсь скоро увидеть тебя – и чем скорее, тем лучше.

Ты любовь моя!

Бахман».

11. 1953. Кислые сливы

– Слушай, брось говорить глупости и ложись спать!

Ройя даже не тронулась с места.

– Ты читала их, да? Неужели ты их читала?

– Вообще-то я лучше очищу вместе с Казеб десять кило баклажанов, чем буду читать сладкий сиропчик твоего возлюбленного активиста.

– Тогда откуда ты это знаешь?

– Ладно тебе, Ройя. У нас не может быть секретов. Сестры должны доверять друг другу, верно? Ложись спать. Ты читала письма каждую ночь. Думаешь, я не слышала, как ты выдвигала из-под кровати ящик, как ты шуршала бумагой и шмыгала носом, словно буйвол? Если хочешь знать, все это как-то глупо.

Помолчав, она спросила:

– Почему он исчез? Где он сейчас?

Ройя поразилась тому, что Зари все это время знала про письма. Еще ее убивало то, что после стольких писем от Бахмана она по-прежнему не знала, где он и почему так неожиданно пропал.

– Это не имеет значения, – буркнула она.

– Он арестован? Он в тюрьме? – Зари неожиданно приподнялась с подушки и села на кровати. Ройе трудно было разглядеть что-либо в темноте, но при лунном свете ей почудилось выражение восторга на лице сестры.

– Спи, Зари. Ты все равно ничего не поймешь.

– Почему?

– Мне трудно описать, что я чувствую. Не обижайся, но ведь ты и понятия не имеешь, что такое любить.

Сказав эти слова, Ройя в ту же минуту пожалела об этом. Из постели донесся тихий звук, похожий на писк. Что это? Неужели сдерживаемые рыдания? Нет, скорее всего, Зари смеялась над ней – и это был подавленный смешок. Ройя убрала письма в ящик и задвинула его под кровать. Потом легла в их общую постель.

– Спокойной ночи, Зари. – Она повернулась спиной к сестре.

– Ты ведь думаешь о нем, правда? – В голосе Зари не было даже намека на сон.

– Что?

– Ты думаешь о нем все время. Верно? Он первый, о ком ты вспоминаешь, когда просыпаешься утром. Он снится тебе. Тебе даже хотелось бы не думать о нем, но ты ничего не можешь с собой поделать. Он как будто всегда с тобой. Разве не так?

– Ты тоже начиталась заграничных романов? – Ройя оперлась на локоть и поглядела на сестру. Откуда Зари так много знала о любви? Ведь ее эгоистичная сестра не могла влюбиться. Или все-таки могла?

Фигурка сестры под мягкой хлопковой простыней казалась совсем маленькой. Зари долго молчала.

– Спокойной ночи, сестрица, – проговорила она наконец.

Ройя снова отвернулась, и теперь они лежали спина к спине, обе в позе зародыша, соприкасались только их попки. Так они спали с тех пор, как Зари подросла и ее перевели сюда из родительской спальни.

– Спокойной ночи, Зари.

* * *

Фразы из его писем Ройя знала наизусть, словно строфы известных стихотворений или слова популярных песен. Они хранились в ее памяти. Она цитировала их мысленно в то лето в ожидании его возвращения. «Я думаю о тебе все время – каждый день, каждую ночь… Я всюду вижу твое прекрасное лицо». Она вспоминала строчки из его письма, когда помогала Маман на кухне, когда они с Зари вышивали на блузке мелкие цветочки, когда она пила сок толченой дыни со льдом, прогоняя жару. Она вспоминала его слова, когда в городе проходили демонстрации и политический раскол углублялся все больше.

Сначала она хранила письма в небольшой жестяной коробке, потому что Бахман мог вернуться со дня на день и она не думала, что их переписка затянется. Но, к ее удивлению, пачка писем все росла и росла, а он все не возвращался. В его отсутствие она чувствовала себя потерянной, съежившейся. Каждое его письмо придавало ей силы жить дальше. Но ее тревога не утихала. Она страдала от оставшихся без ответа вопросов, от одиночества, от любви.

За время переписки ее любовь разгорелась еще сильнее. Неужели такое возможно? Да, возможно. Любовь усилилась и окрепла. Чем больше Ройя смотрела на почерк Бахмана, читала его слова, тем ближе он ей становился. Без него еда утратила весь свой вкус, солнце потемнело, улицы города поблекли. А его письма поддерживали ее и хотя бы на время рассеивали ощущение пустоты. Его голос звучал в каждом слоге – Ройя убедила себя, что мускусный запах Бахмана пропитывал листки, на которых он писал ей нежные слова.

«Как жалко, что я вынужден быть сейчас вдалеке от тебя. Как мне хочется быть рядом с тобой. Мы проживем вместе всю нашу жизнь, обещаю тебе, Ройя-джан. Скоро мы увидимся, и ты все поймешь».

Она верила ему, хотя ей отчаянно хотелось узнать причину его исчезновения. Невозможно было, дочитав до конца любое из его писем, не поверить, что Бахман любил ее так, как никто и никогда еще не любил. У него были свои причины скрываться, и он обещал рассказать о них позднее. Она верила ему. Когда же ее мучили сомнения или слишком сильное отчаяние, она вытаскивала из-под кровати коробку с письмами, и слова любимого исцеляли ее. Его письма были восхитительными и одновременно успокаивали. Они убеждали ее, что нет и не было на свете более милого и романтичного парня.

«Ничего мне так не хочется, как оказаться рядом с тобой, Ройя-джан. Мне больше ничего и не надо».

* * *

Бахман отвечал всегда. Он никогда не заставлял ее ждать. Предпоследнее письмо было вставлено между страниц поэмы Руми про любовь, которую Ройя читала в тот весенний день, когда господин Фахри побежал в банк, а она впервые осталась наедине с Бахманом. Ройю тронул этот жест. Неужели господин Фахри в тот раз видел, что она читала эту поэму? Неужели он наблюдал за ней тогда и теперь нарочно положил конверт в эту книгу? Она, как всегда, понюхала бумагу, пытаясь уловить запах Бахмана. Письмо начиналось с заверений в любви и в том, как сильно ему хочется ее увидеть. Но потом он написал, как боится за премьер-министра Мосаддыка, которого хотят свергнуть, и об опасности иностранного влияния. Писал, что нефть – их проклятие, что все было бы по-другому, если бы иностранцы не тянули свои жадные руки к их нефти. Он писал, что британцы и русские боролись за влияние на их страну. «Угроза государственного переворота, вторжения, войны – все это существует, Ройя-джан. Но мы дадим отпор всем!»

Письмо он подписал словами «Я марг я Мосаддык– Мосаддык или смерть!».

В тот вечер Ройя долго сидела в темноте возле окна с письмом на коленях, пока Зари не возмутилась:

– Боже мой, иди спать, влюбленная дурочка!

* * *

Весенние прогулки и кофе с пирожным в кафе-кондитерской, помолвка и вечеринки с танцами в начале лета – все осталось в прошлом. В середине лета остались лишь письма, спрятанные в книгах. Но самое последнее письмо звучало как речь на митинге и одновременно как ода любви. В Тегеране нарастала напряженность, участились демонстрации, а Ройя чувствовала себя все более одинокой. В разгар политических страстей она больше прежнего беспокоилась за безопасность Бахмана. Участвовал ли он в тайной борьбе со сторонниками шаха? Или вправду сидел в тюрьме? В последнем письме он выражал свою преданность ей и премьер-министру, как говорится, почти «на одном дыхании».

Спасаясь от жары, Ройя и Зари часто поднимались вечерами и ночью на плоскую крышу их дома. Маман постелила там ковры, и девочки иногда даже спали там. Как-то ранним вечером после долгого сна, когда все в доме, включая Казеб, снова взялись за дела, сестры ушли на крышу, хотя там было еще жарко. Они сидели на коврике, а между ними стояла пиала с кислыми зелеными сливами. Солнце палило нещадно. Внизу на улице бродячие торговцы расхваливали свой товар.

– Сестра, будь же повеселей. Ладно тебе. После его исчезновения прошли уже недели, а ты ходишь с мрачным лицом. Ты ведь получаешь его письма, верно? Мне кажется, что они должны подбадривать тебя.

Ройя не знала, можно ли делиться своими сомнениями с Зари, но ведь это была ее единственная сестра.

– Его последнее письмо было немного странным, – призналась она наконец.

– О-о? – Зари взяла зеленую сливу и вонзила в нее зубки.

– В нем он беспокоился, что случится переворот и премьер-министра Мосаддыка свергнут.

– Как романтично.

Ройя легла на ковер и положила руки под голову. Солнечные лучи ласково касались ее лица, хотя Маман наверняка не одобрила бы это. Она боялась солнца, боялась веснушек и загара. Она считала, что ее дочки должны всегда оставаться белолицыми. Все иранцы считали, что чем кожа белее, тем она красивее, и Ройю это злило.

На ее глаза навернулись слезы. Она хотела быть рядом с Бахманом. Биологическая ли это потребность или детская глупость – неважно, Ройя ничего не могла с собой поделать и не могла прогнать свое желание.

Внезапно испачканные соком сливы пальцы Зари погладили ее по щеке, вытерли слезы.

– Ладно тебе. Хватит. Я уверена, что у него все нормально. Скорее всего, он исчез по… веской причине. Я уверена, что они сейчас где-нибудь на севере у моря, вот и все. Всем известно, что его мать любит хвастаться их тамошней виллой. Хочет утереть нам нос. Ладно тебе, сестрица. Я уверена, что с ним все в порядке.

– Он сказал бы мне, – возразила Ройя, пока липкие пальцы Зари продолжали гладить ее лицо. – Вероятно, он арестован. Или прячется от полиции. Он сообщил бы мне, если бы просто поехал на виллу.

Крики торговца дынями, толкавшего свою тележку по улицам, в безжалостную летнюю жару звучали печально, почти как призыв к молитве.

– Вставай, сестрица. Возьми себя в руки. Пойдем в «Канцтовары». Я уверена, что тебя там ждет письмо.

* * *

Когда Ройя зашла в магазин, господин Фахри разговаривал с покупателями. Она терпеливо ждала, когда он закончит все расчеты, и опасливо поглядывала на полузнакомых людей. Теперь уже никто не знал, кого следует опасаться. Шахские шпионы ходили всюду.

– Я извиняюсь, Ройя-ханум, но мне нужно заполнить бланки заказов. У меня инвентаризация, – сказал господин Фахри, когда ушел последний покупатель.

– Конечно. – Его прямота застигла ее врасплох, но может, он просто был слишком занят. – Я просто подумала, нет ли у вас… чего-нибудь для меня?

Звякнул колокольчик, и они оглянулись на дверь. Какая-то женщина быстро повернулась к ним спиной, и Ройя не видела ее лица.

Господин Фахри, казалось, онемел от неожиданности.

– Подождите минутку, – рассеянно сказал он Ройе.

Он скрылся в подсобке и пробыл там дольше обычного. Наконец вернулся с конвертом. Ройя испугалась – ведь он не спрятал его в книге. В руках господина Фахри конверт выглядел беззащитным и опасным. Она пожалела, что книготорговец не убрал его в книгу.

Он словно прочел ее мысли.

– Когда тут никого нет, я могу просто отдать вам письмо. Сейчас его можно не прятать.

Ройя посмотрела по сторонам. Женщины нигде не было видно.

– Ой, – сказала она. – Я просто подумала, что… ну, не важно. Спасибо.

Она взялась за конверт, но господин Фахри крепко держал его. На секунду Ройе показалось, что он передумал, и она решила, что, может, в дверь незаметно вошел полицейский, или та женщина, которую она только что видела, или, может, из-за полок внезапно появился подозрительный незнакомец.

– Господин Фахри?

Он с тревогой поглядел на нее, но разжал пальцы.

– Ступайте, Ройя-ханум. Ступайте. Но только… – Он шумно вздохнул. – Пожалуйста, будьте осторожной.

– Конечно, – сказала Ройя, озадаченная его тоном.

* * *

Письмо было кратким, но в нем было все.

«Я больше не могу выносить это. Я возвращаюсь. Я все тебе объясню. Пожалуйста, прости меня, Ройя-джан. Я знаю, что тебе было нелегко. Я не хочу, чтобы мы снова разлучились. Я не могу дождаться, когда буду с тобой, по-настоящему буду с тобой. Знаю, свадьба запланирована на конец лета. Знаю, что твоя мать готовится к ней. Но я хочу предложить тебе вот что. Ты пойдешь со мной в отдел браков и разводов? Мы совершим там короткую официальную церемонию и станем законными супругами. Для меня это будет огромным счастьем. Если ты согласна, пожалуйста, напиши мне и отдай письмо г-ну Ф. как можно скорее. Мы поженимся, я обещаю тебе, любовь моя. Жди меня на площади Сепах, в центре, через неделю после сегодняшнего дня. Это будет среда, 28-е мордад[3]. В полдень. Или чуть позже, если не успеешь. Мы встретимся там и раз и навсегда будем вместе. Радость близкой встречи поможет мне прожить эти дни.

В надежде снова увидеть тебя – очень скоро!

Ты любовь моя.

Бахман».

12. 1953, 19 августа. Государственный переворот

В ночь на 15 августа 1953 года полковник Насири и его соратники, офицеры шахской гвардии, явились к дому премьер-министра Мосаддыка с указом шаха о его аресте и смещении. Однако, как Ройя узнала впоследствии, Мосаддык заранее знал об этих планах и был готов ответить на них. Полковник Насири был арестован и объявлен предателем. На следующее утро Баба, всегда слушавший «Радио Тегерана» ровно в шесть часов утра, даже стукнул по приемнику, потому что он молчал. Наконец, часом позже, дом наполнили громкие звуки военных маршей. Вероятно, Баба включил полную громкость, надеясь хоть что-нибудь услышать. Диктор сообщил стране о предательской попытке переворота. Потом выступил сам премьер-министр Мосаддык; он объяснил, что шах и иностранные державы пытались совершить государственный переворот, но проиграли. В стране все нормально. После этой новости Баба не мог прийти в себя целых пятнадцать минут.

– Все в порядке, Баба. У них ничего не вышло, – заверила его Ройя.

– Мне просто не верится, что они решились на такой шаг, – заявил помрачневший Баба.

– Но их планы провалились. Мосаддык в безопасности. Все скоро наладится, – сказала Ройя, успокаивая отца, а заодно и себя. Через несколько дней она увидится с Бахманом, и все будет хорошо.

В новостях они услышали, что шах с женой ночью улетел на самолете в Багдад.

Баба был в ярости.

– Какой позор! Он пытался свергнуть замечательного премьер-министра, а потом сбежал, когда ничего не получилось! Вот что бывает, когда ты позволяешь алчным империалистическим странам диктовать тебе условия. За этим стоят британцы, попомни мои слова. Возможно, и американцы.

– Американцы? Они никогда не пойдут на такое. У них не хватит на это опыта, – возразила Маман.

В душе Ройи боролись облегчение и страх. Бахман оказался прав: против Мосаддыка готовился заговор, и указом шаха на его место был даже назначен генерал Захеди. Но Мосаддык, слава Аллаху, разрушил коварные планы. В последующие дни прошли аресты все новых и новых заговорщиков, и Ройя считала дни и даже часы. Она не могла дождаться, когда наступит среда. Больше всего ей хотелось увидеть Бахмана. В безопасности ли он? Был ли он как-то связан с недавними событиями? Если нет и он просто прятался, что он думал об этом безумии?

На следующий день после попытки переворота Ройя и Зари вышли из дома, но не решились уйти далеко. Всюду стояли полицейские. На улицах висели фотокопии шахского указа о назначении премьер-министром генерала Захеди.

– Как же они сумели так быстро напечатать столько копий указа? – удивилась Зари.

Ройя пожала плечами.

– В Америке есть машины, умеющие делать много копий, – сказала она.

– Ты тоже веришь в теорию заговора? – спросила Зари.

– Джалех Табатабаи сказал…

– Джалех Табатабаи – пророссийский коммунист, сама знаешь. Америка не имеет к этому никакого отношения.

Ройя была бы и рада согласиться с сестрой. Из фильмов, шедших в «Метрополе», романов, продававшихся у господина Фахри, и песен Синатры, звучавших у Джахангира, Ройя знала роскошную Америку, полную великолепных людей, которые часто целовались. Ей нравилась такая Америка и не нравилась та, которая была способна устроить в стране заговор и свергнуть законное правительство.

В понедельник Баба вернулся с работы и сообщил, что демонстранты пришли с южной окраины города на площадь Бахарестан и сбросили статую шаха Резы. Они избивали полицейских, грабили и поджигали здания.

– Почему сторонники Мосаддыка так бесчинствуют сейчас? – спросила Маман. – Ведь их Национальный фронт победил. Зачем они без нужды обостряют ситуацию?

Баба удрученно потер лицо ладонями.

– Я даже не уверен, что это сторонники Мосаддыка. Возможно, это наемная толпа.

– Кто стал бы им платить? Кому это нужно? Шах сбежал из страны – его сторонники поджали хвост. Кто станет платить людям, чтобы те громили дома? – В голосе Маман звучало недоверие.

Баба не ответил. Но Ройя знала, что в организации массовых беспорядков и преступлений он подозревал иностранные державы, в том числе Америку. Но он, конечно, ошибался. Ей хотелось верить в романтическую Америку, знакомую ей по фильмам, а не в зловредную и коварную «иностранную державу».

Разрушительные демонстрации продолжались. К концу третьего дня премьер-министр Мосаддык потребовал от своих сторонников, чтобы они сидели дома. Хватит, заявил он. Больше никаких демонстраций.

В среду Ройя пошла в местный хаммам (баню). На улицах оказалось спокойнее, чем в предыдущие дни, и слава Аллаху! Люди послушались Мосаддыка и остались дома. Даже хаммам был почти пустым. Еще пять часов. Через пять часов она снова увидится с Бахманом. Обнимет его, прижмется к нему, поговорит с ним. В течение всех минувших недель каждый день был мукой для нее. Без Бахмана она ходила неприкаянная и подавленная, и ее поддерживали только его письма. Даже теперь, в большом зале хаммама, его слова звучали в ее душе и помогали жить.

Она разделась в раздевалке со шкафчиками и в наполненном паром зале с высоким куполом скользнула в одну из теплых ванн. Немолодая банщица мыла ей волосы и массировала кожу головы, а Ройя закрыла глаза и размеренно дышала. Но после нескольких блаженных минут тишины банщица не выдержала.

– Я вот как считаю, – сказала она. – Если бы премьер-министр Мосаддык не распустил парламент несколько недель назад, у него не было бы этих неприятностей. Правда? Он пытается захватить как можно больше власти, вот что он делает. Мосаддык оттеснил в сторону шаха. Но у нас тысячи лет правили шахи, разве не так? Мы такая страна. Мосаддык не должен нарушать наши традиции.

– Вы думаете, что мы можем просто…

– Знаете, ханум, шах сделал для страны так много хорошего. Премьер-министр должен благодарить свою счастливую звезду, что у нас такой шах. Неблагодарность к шаху обернется смертью для страны, вот что я вам скажу.

Ройя закрыла глаза и промолчала.

Затем молодая девушка, ровесница Ройи, терла ей тело специальной рукавичкой из грубой ткани. Отмершие частицы кожи слетали с рук и ног Ройи словно частицы бумаги, когда потрешь ластиком, купленным у господина Фахри, карандашный рисунок. Как приятно было избавиться от шлаков и стресса, накопившегося за долгие недели, сбросить с плеч груз ожидания. Но тут девушка сказала, что Россия – наш друг и Ирану лучше всего последовать по ее пути и создать политическую систему, которая покончит с классовым неравенством, порабощением народных масс и остатками феодализма. Мосаддык должен сделать Иран коммунистическим, правда ведь? Продолжая массаж, девушка говорила все это, потому что, по ее словам, ее клиентка не походила на двуличную шахскую шпионку. Ройя не стала возражать и приводить аргументы отца насчет того, почему Мосаддык хотел видеть Иран демократическим, а не коммунистическим.

На финальном этапе пожилая женщина густо намылила тело Ройи и смыла пену горячей водой. Эта банщица, слава Аллаху, молчала. Потом Ройя лежала, а женщина натирала ее ароматическим маслом с запахом жасмина. С каждым движением ее рук Ройя чувствовала себя все более свежей и бодрой. Теперь оставалось два с половиной часа. Через два с половиной часа она увидит Бахмана. Каждая частичка ее тела ликовала, трепетала от счастья и нетерпения.

* * *

– Ой! Зачем ты шла домой с мокрыми волосами? – воскликнула Маман, когда Ройя вернулась. – Ты хочешь простудиться?

– На улице жара! Как я могу простудиться в разгар лета? – Влажные волосы падали на плечи Ройи, оставляя мокрые пятна на кофточке. В такую жару это было даже приятно.

– Надеюсь, сегодня на улицах безопасно, – озабоченно сказала Маман.

После долгих раздумий Ройя все-таки решила сообщить семье, что Бахман возвращается и они должны встретиться на площади. Все эти недели Баба тревожился за его безопасность, а Маман молилась каждый вечер о его возвращении, перебирая четки – тасбих. Пожалуй, было бы правильно сказать им, что с ним все в порядке и он возвращается.

– Маман, я дойду до площади, и все. На улицах сейчас тихо. Люди послушались Мосаддыка. Они сидят дома. Пожалуй, сегодня безопаснее, чем в предыдущие дни.

Ее слова не успокоили мать.

– Мне надо собраться. – Ройя поскорее ушла, прежде чем Маман успела что-то возразить.

В спальне Ройя заколола волосы, чтобы, высохнув, они лежали пышными волнами (косы она перестала заплетать несколько недель назад и теперь уже привыкла к новой прическе). Слегка побрызгала розовой водой запястья и шею. Решила надеть в этот день розовую юбку, заправила в нее блузку. Провела пальцами по вышивке на воротнике и вспомнила, как они с Зари голова к голове несколько дней вышивали эти крошечные цветочки. В завершение всего она натянула на ноги белые носочки. Победа? Безуспешно обойдя все дорогие магазины в центре, она нашла заветные носки у старика-торговца на Старом базаре. «Из Америки! – сообщил морщинистый человечек с беззубой улыбкой. – Да, милая! Из Америки!»

Мягкие белоснежные носки идеально годились для сегодняшнего дня. Ройя натянула их.

– Пожалуйста, поешь хоть что-нибудь перед уходом! – крикнула из гостиной Маман.

– Я не голодная! – Ройе было не до еды; она слишком ликовала и нервничала.

Когда она вошла в гостиную, Баба, Маман и Зари сидели рядышком и словно ждали ее появления, чтобы посмотреть на нее. Или остановить.

– Ты точно не хочешь ничего съесть? – Маман, казалось, беспокоилась еще сильнее прежнего.

– Вот так внезапно он вернулся в город? – подозрительно спросила Зари.

– Я не голодная, правда, Маман-джан, – сказала Ройя.

– Почему он назначил встречу не здесь? И не в ваших любимых «Канцтоварах»? – спросила Зари.

А что, если бы Ройя рассказала им все? Что Бахман в последнем письме предложил не только встретиться на площади Сепах, но и зайти в отдел браков и разводов, чтобы зарегистрировать их брак. Они станут мужем и женой. Маман может сколько угодно готовиться к свадьбе, туда придут родственники и друзья. Ну а на несколько восхитительных недель у них с Бахманом будет такой сладкий секрет, такой роскошный и опасный, что Ройе даже не верилось. Скорее всего, Бахман выбрал площадь Сепах, потому что отдел браков и разводов там совсем рядом, и если они встретятся в полдень, то окажутся там еще до обеденного перерыва. Бахман никогда не захочет подвергать ее опасности. Хотя он написал это письмо еще до попытки государственного переворота. И кто знает, может, за ним следят? Может, он не хотел подвергать риску ее семью своим появлением в их доме? Может, встретиться на площади безопаснее? Хотя в те минуты она была готова пройти через огонь ради встречи с Бахманом.

Баба встал, шагнул к вешалке и взял шляпу.

– Я провожу тебя до площади. Тебе не стоит идти туда одной. Кажется, там снова может начаться демонстрация.

– Ей вообще не надо идти туда, – сказала Зари.

– Нет, Баба-джан! Спасибо, но в этом нет необходимости, честное слово! Сегодня в городе совершенно безопасно. Все будет нормально.

Баба растерянно посмотрел на шляпу. Потом потер лицо, словно пытаясь решить сложную математическую задачу.

– Я передам ему привет от вас! – Ройя поцеловала отца, мать и сестру и выскочила из дома.

Но Зари выбежала за ней из андаруни в сад.

– Послушай, сестра! Я пойду с тобой.

– Не говори глупости!

– Безумие идти куда-то сегодня, когда в городе творится такой ужас! Эта неделя вообще сумасшедшая! Всего три дня назад вон что происходило. Ну и время вы выбрали для встречи, нечего сказать!

– Попытка переворота провалилась. Премьер-министр остался у власти. Все будет нормально! – воскликнула Ройя.

– Ты говоришь совсем как Бахман! – фыркнула Зари.

Ройя помахала сестре на прощанье и вышла через садовую калитку.

Она шла по переулку, и ее сердце билось так сильно, что едва не выскакивало из груди. Ноги сами собой несли ее к площади. Ей не терпелось увидеть Бахмана. Конечно же, все будет хорошо. Хотя вся семья беспокоится за нее. И что знала о настоящей любви ее младшая сестра? Конечно же, она не понимала, что Ройя полна сил и заряжена энергией при одной только мысли, что она снова увидится с Бахманом. Что она готова пройти сквозь горящее здание, лишь бы встретиться с ним.

По сравнению с утренними часами людей на улицах прибавилось. Конечно, как же иначе? У всех нашлись дела в городе. Но пока нет никаких демонстраций.

…Все началось с криков, звяканья цепей и топота, а потом Ройя почувствовала, как под ее ногами дрожит земля. Девушка обернулась и увидела группу примерно из семисот мужчин, появившуюся у подножия холма. Они шагали вверх по улице и что-то кричали. Когда они приблизились, Ройя поняла, что они выкрикивали речевки, принятые на спортивных аренах зорханы[4], где силачи следовали традиционным ритуалам тренировок. Баба иногда в шутку выкрикивал такие слова, если поднимал что-то тяжелое или разминался. В этой группе шли только атлеты в облегающей спортивной форме. Некоторые несли заостренные деревянные дубинки и штанги. Усатый мужчина с напомаженными волосами жонглировал булавами. Постепенно странная толпа заполнила улицу, автомобилям приходилось сворачивать в стороны.

К удивлению Ройи, к этой почти комичной группе атлетов, силачей и жонглеров начали присоединяться небольшие группы мужчин и женщин. Толпа быстро росла, а в речевках зазвучало больше политических лозунгов:

– Зенде бад шах! Да здравствует шах!

С тревожно бьющимся сердцем Ройя поспешила на север, туда же, куда направлялась растущая толпа, потому что ей нужно было добраться до площади Сепах. Кто заплатил этим кретинам, чтобы они вышли сегодня? Ройя почти слышала, как Баба задает этот вопрос. Что за новые безумства? Может, Бахман знал о новой безрассудной попытке, предпринятой от отчаяния? Ей не терпелось посмотреть вместе с ним на этот спектакль. Они посмеются над ним. Обязательно посмеются.

Она поравнялась с маленькой группой женщин, не присоединившихся к толпе. «Фагхат сено кам даштим. Этого там только не хватало», – саркастически проговорила одна из женщин под смех остальных. Ройе было приятно слышать их насмешки.

Но чем ближе подходили они к центру города, тем активнее нарастала нервная энергия толпы и все больше мужчин вливались в нее. Или, может, это нетерпение Ройи подпитывало ее страхи?

– Марг бар Мосаддык!

Ройя резко остановилась и застыла в недоумении. Толпа кричала не «Мосаддык или смерть», а «Смерть Мосаддыку». Группы противников премьер-министра со всех сторон присоединялись к пестрой толпе атлетов и жонглеров, заполняя собой улицы и тротуары. В конце концов стало невозможно идти в стороне, отдельно от этой людской массы.

На секунду Ройя подумала, не вернуться ли ей домой. Но нет, все будет нормально, сказала она себе. Бахман ждал ее. Она заставляла себя идти и идти вперед. Просто ей надо было набраться храбрости и дойти до цели.

Когда она наконец добралась до площади Сепах, там было столько демонстрантов, что на их фоне группа атлетов казалась совсем крошечной. Теперь Ройе приходилось проталкиваться сквозь толпу, чтобы попасть на середину площади, где они с Бахманом договорились встретиться. Стояла жара, но дул ветерок, и легкая розовая юбка липла к ее бедрам. Трое мужчин улыбнулись ей, а один свистнул. Ей припомнились негодяи, ударившие Бахмана цепью и дубинкой. Кровь прилила к ее лицу, и она торопливо и резко одернула юбку.

Противники Мосаддыка орали все яростнее. Ей было противно находиться рядом с ними. Скорее бы пришел Бахман, и они тогда сразу уйдут с площади. Она старалась думать о том, как наконец-то увидит любимого и они снова будут вместе.

Через двадцать минут толпа выросла почти вдвое, речевки стали еще громче и агрессивнее. Ройя взмокла от жары. Она тянула шею, высматривая Бахмана, но его нигде не было видно – да и как он мог сюда попасть, ведь ему пришлось бы проталкиваться сквозь толпу протестующих. Ройя понимала, что он опаздывал. Никто не мог предвидеть настолько многолюдные беспорядки. Эта неделя вообще сумасшедшая! Всего три дня назад вон что творилось. Ну и время вы выбрали для встречи, нечего сказать! Эти слова сестры звучали в голове Ройи. Но если совсем недавно премьер-министр успешно подавил попытку переворота, конечно же, не найдется глупцов, которые захотят повторить ее снова, да еще так быстро.

– Марг бар «Туде»! Смерть коммунистам!

– Марг бар Мосаддык!

Все больше и больше протестующих наполняли площадь, и вскоре острый запах пота и злости стал невыносимым. У этих людей была какая-то цель, они собирались не просто так. Толпа куда-то двигалась, и было ясно, что на площади она долго не задержится. Прогоняя приступ дурноты, Ройя поняла, что люди шли к дому премьер-министра. Бахман наверняка огорчен из-за такой акции прошахских сил. Но где же он?

Время шло, а он так и не появлялся. Ройя мучилась от жары, у нее кружилась голова, блузка прилипла к груди. Маман была права – надо было поесть. В такой густой толпе двигаться просто невозможно, Ройя оказалась в ловушке.

Наконец прибыла вооруженная полиция, и девушка почувствовала облегчение. Слава Аллаху! Но к ее удивлению, полицейские даже не пытались усмирить толпу, а просто влились в нее. Роя окончательно обессилела, поняв, что полиция заодно с прошахской толпой. Сбывалось все, чего так боялся Бахман. Полиция объединилась с антидемократическими силами. Это новая попытка свергнуть Мосаддыка, премьер-министра, которого так любили и уважали Бахман и Баба вместе с множеством других умных людей. Они считали его демократическим лидером, у которого хватило мужества выступить против иностранных держав, похищавших их нефть, которого выбрал народ в надежде на демократическое развитие Ирана. Бахман наверняка пришел в ужас при виде этой сцены. Но где же он? Она молила бога, чтобы с ним не случилось ничего плохого.

А время шло и шло, Бахман не появлялся. Ройе пора было уходить с площади; она не могла оставаться в этой толпе. Она решила пойти туда, где, казалось, собралось не так много народа. Может, Бахман только что пришел и просто не мог протолкнуться к ней? Она двинулась с места, но толпа держала ее словно в ловушке. Она толкалась, протискивалась, шла дюйм за дюймом, но все равно почти стояла на месте. В ее груди назревала паника. Ей хотелось закричать, бежать.

Вдруг кто-то схватил ее за плечо:

– Ройя!

Она удивленно оглянулась и в первую секунду из-за слабости и головокружения не узнала этого мужчину. Он дрожал от волнения и тяжело дышал, в покрасневших глазах светилось отчаяние. Его волосы взмокли от пота и прилипли к голове. Но вскоре она поняла – это был господин Фахри. Ройя никогда еще не видела его таким.

– Ой, слава Аллаху! Господин Фахри! Вы видели…

– Ройя-ханум, пожалуйста, послушайте меня… – Он схватил ее за плечи, волнуясь настолько сильно, что она испугалась. Она никогда не видела господина Фахри за пределами его прохладного опрятного магазина, не считая праздника в честь ее помолвки с Бахманом, когда у госпожи Аслан случился нервный срыв. Здесь, под палящим солнцем и среди огромной толпы, он показался ей какой-то безумной, дикой версией того спокойного человека, который вручал ей томики поэзии, благодаря которым она могла вести переписку с любимым… Где же сейчас Бахман? Как ей нужно увидеться с ним!

– Просто я должна найти Бахмана! – прокричала она сквозь гул толпы.

– Ройя-ханум, пожалуйста, мне нужно, чтобы вы узнали о…

Его голос утонул в выстрелах. Воздух наполнился криками. Запах серы обжег ноздри Ройи. Боковым зрением она увидела на краю площади два танка. Не может быть! Она резко повернулась всем телом, высвободившись из рук господина Фахри. Какие негодяи! Солдаты, стоя на танках, целились в толпу. А рядом с ними несколько женщин и мужчин в штатском размахивали бумажными листками, похожими на деньги.

Медленно она повернулась? Или быстро? Неужели она глядела на солдат на секунду дольше, чем надо? Зачем она стряхнула с себя его руки и повернулась, чтобы посмотреть на молодых солдатиков на танках и на мужчин и женщин, размахивавших деньгами? Зачем она высвободилась из рук господина Фахри? Зачем отвернулась? Зачем отпустила его?

Зачем она это сделала?

Она почувствовала, как рядом с ней что-то вздрогнуло, обмякло и упало на мостовую.

– Господин Фахри! – закричала она. Он лежал у ее ног, его били конвульсии. Его грудь окрасилась кровью. Ройя села на корточки, схватила его за руку и закричала:

– Его застрелили! Его застрелили!

Несколько человек окружили ее и господина Фахри. Ройя словно видела себя со стороны – девушку, склонившуюся над застреленным мужчиной. Нет, не может быть! Это произошло с кем-то еще. С ними такого не могло случиться!

Со всех сторон слышались крики, угрозы, стоны. Две струйки крови текли из глаз господина Фахри. Ройя дотронулась до его намокшей от крови рубашки.

Внезапно ее оттеснили в сторону. Какой-то мужчина сел верхом на господина Фахри и обеими руками нажимал на его грудную клетку в области сердца. Вокруг суетились другие мужчины и женщины, старались чем-то помочь. Среди гула толпы – такого громкого, что он поглотил все другие шумы и превратился в некую тишину, – она услышала один отчетливый, трескучий звук. Это рвалась ткань. Грудную клетку господина Фахри обернули желтым лоскутом, оторванным от чьей-то одежды. Ткань быстро пропиталась кровью.

Господин Фахри мог двигать только глазами. Несмотря на текущую кровь, он внимательно смотрел. Не на Ройю, не на мужчину, пытающегося спасти ему жизнь, не на группу людей, молившихся над ним. Глаза господина Фахри глядели на левый край площади, в сторону посольств и улицы, на которой стоял его магазин.

Ройя посмотрела туда же. Может, ее зрение затуманилось из-за порохового дыма или ее слез, но ей почудилось, будто в той стороне поднималось облако черного дыма. Но не успела она осмыслить увиденное, как мужчина, делавший господину Фахри массаж сердца, уронил руки и воскликнул: «Он ушел!» Какой-то старик сел рядом с погибшим и, раскачиваясь всем телом, запел молитвы.

Через несколько минут мужчины подняли тело господина Фахри, обвязанное вокруг груди желтой тканью, и понесли на вытянутых руках через толпу. Ройя шла за ними. Люди молча, с ужасом уступали им дорогу. Толпа на площади расступалась и в других местах, откуда тоже уносили погибших. То, что начиналось как шутка, игра, озорное шоу, закончилось вот так: демонстрацией, бунтом. Вмешались полиция и армия. И владелец магазина канцтоваров погиб.

– Несите его в больницу! – закричала какая-то женщина, когда Ройя выходила из толпы следом за печальной процессией. – Нужно зафиксировать каждый случай гибели невинных людей!

Зафиксировать. С карандашом и блокнотом. На чистой страничке.

Ройю сильно тошнило, она с трудом сдерживала себя.

Выли сирены, полиция пробивалась сквозь людскую массу. Несмотря на хаос, основная часть толпы упорно двигалась на север.

Когда их маленькая группа ушла с площади и свернула в сторону больницы, Ройя остановилась. Она уже сообщила мужчине, пытавшемуся спасти жизнь господину Фахри, все данные о погибшем. Все мужчины настаивали, чтобы она пошла домой, что полные агрессии улицы города – не место для юной девушки. Спасибо за информацию, мы проследим, чтобы ее правильно записали. Семья будет поставлена в известность. Мы позаботимся об этом. А теперь, девочка, ступай домой. Здесь тебе не место. Ты и так повидала достаточно.

Когда Ройя шла на угол улицы Черчилля и авеню Хафиза, везде горели мусорные урны. Разбитые стекла офисных зданий, осколки стекла на тротуарах наводили на нее ужас. Но она заставляла себя идти туда, куда был устремлен взгляд господина Фахри в последние минуты его жизни.

Наконец она добралась до улицы, где стоял магазин канцтоваров. Окна соседнего маленького рынка, под которыми торговец пивом обычно молился в полдень, расстелив коврик, зияли черными дырами. Дымилась крыша газетного киоска. А над зданием магазина канцтоваров плясали такие высокие огненные языки, что, казалось, они поднимались до небес.

Онемев, Ройя стояла перед горящим магазином и глядела на жадное пламя. Она была парализована, утратила всю энергию, все эмоции. Было слишком поздно. Ничего нельзя поделать. Вдалеке слышался вой пожарной машины. Пожарные приедут, попытаются что-то спасти… Но огонь уже пожирал стены, окна, крышу, стропила.

Из окон вылетали почерневшие страницы книг, порхали в воздухе, догорая, и рассыпались черным пеплом.

Может, когда-нибудь Ройя и забудет ту беспомощность, которую она ощущала, глядя на сгоравшие слова. Может, когда-нибудь она забудет весь тот ужас. Но запах горелой бумаги останется с ней навсегда, впитается в ее кожу. Она стояла перед горящим магазином и вспоминала традиционные костры в канун персидского Нового года, когда они с Зари, визжа от радости, прыгали через пламя, а их щеки пылали от жара.

Скоро тут ничего не останется.

Слова, которые она так любила, томики поэзии, в которых она прятала свои письма, подносы с писчей бумагой, чернила, авторучки и карандашные точилки горели и превращались в ничто. Спрятанные в подсобке политические памфлеты и листовки, сложенные в виде букета и перевязанные ленточкой цветные карандаши, святилище просвещения и тщательно охранявшиеся секреты – вся жизнь господина Фахри горела и превращалась в ничто.

Ройя подумала, уцелеет ли после такого пожара колокольчик, висевший над дверью. А если она отыщет его, будет ли он звонить?

* * *

Она зашла через калитку во двор, обогнула прудик и шагнула в прохладное святилище родного дома.

Домашние все еще крепко спали после обеда. В кухонной раковине стояла большая кастрюля. Маман всегда готовила в ней рагу хореш из цыпленка с черносливом. Зари лежала, завернувшись в легкую простыню шамад. В соседней комнате похрапывал Баба; Маман лежала рядом с ним. Ее шлепанцы аккуратно стояли на полу. Все выглядело продуманным, надежным. Ее семья даже не подозревала о том, что сейчас творилось на улицах Тегерана, об опасной силе толпы, направлявшейся на север города. Они не знали о гибели господина Фахри, не ощущали запаха дыма от горевшего магазина канцтоваров. Они пообедали рисом и рагу из цыпленка с черносливом, а потом легли отдыхать, как и в любой другой день. А Бахмана нигде не было. Неужели она действительно пошла на площадь, ожидая увидеть любимого с розой в руке, в накрахмаленной белой рубашке, готового увести ее, чтобы они получили свидетельство о браке? Теперь ей казалось забавным даже думать о своих надеждах.

Когда ее родные проснутся и включат радио, они узнают, что толпа дошла-таки до дома премьер-министра Мосаддыка. Люди перелезли через стены и ворвались в его дом. Мосаддык сумел выбраться в окно и перебрался по лестнице к соседу. Когда ее семья проснулась, когда Зари открыла глаза и потянулась, когда Маман пошла на кухню и поставила самовар, когда Баба включил в два часа дня радио, они узнали, что заговорщики захватили радиостанцию на улице Шемиран и что толпа напала на дом премьер-министра, что-то там сожгла, уничтожила, а остальное разграбила.

На этот раз переворот удался. На этот раз мир изменился навсегда.

Но пока родные спали, Ройя ходила по дому в своих новых носочках. Одна. Она оплакивала господина Фахри, Бахмана, свою новую страну. Она даже не замечала – а если бы и заметила, то ей было бы наплевать, – что ее белые носочки, которые она купила накануне встречи с Бахманом, когда они собирались зарегистрироваться и стать законными мужем и женой, что эти носочки почернели от дыма и на них остались пятна крови мужчины, который умер у ее ног, когда она безуспешно искала своего любимого.

13. 1953. Сны наяву

Зари принесла ей горячий чай с набатом, леденцовым сахаром, народным средством от многих болезней: несварения желудка, простуды, менструальных спазмов и учащенного сердцебиения. Но не от горя. Она села на краешек кровати и вложила стакан в руку сестры.

– Выпей.

Ройя вскинула голову – «нет!». Она не хотела пить чай, ей не нужна была Зари. Но даже после такого незначительного движения ее голова чуть не лопнула от боли.

– Ладно тебе. Сядь. Ты весь день лежишь в постели. Слушай, вчерашний день стал самым ужасным в истории, а ты к тому же оказалась на площади в центре Тегерана. Вероятно, Бахман просто не смог добраться туда. Я уверена, что с ним все нормально. А господин Фахри… – Зари замолчала, но потом прошептала: – Да благословит Аллах его душу. Он оказался… не в том месте и в неподходящий момент.

Они молча сидели рядом. Казалось, прошли часы, хотя Рой больше не ощущала времени.

– Ты все-таки выпей чаю, – сказала наконец Зари.

Ройя неохотно взяла стакан и сделала глоточек. Над ее правым глазом пульсировала жилка. Знал ли Бахман о смерти господина Фахри? Участвовал ли он в попытке остановить переворот? Неужели он теперь сидит в тюрьме вместе с группой сторонников Мосаддыка?

– Скорее всего, Бахман арестован. Может, даже убит, – сказала Ройя.

– Ты даже не знаешь, так ли это.

Ройя много раз звонила Бахману домой, но никто не отвечал.

– Не хочу тебя огорчать, сестрица, но, возможно, он даже не собирался встречаться с тобой. И вообще, где он был в последние недели? И кто написал письмо, предлагавшее встретиться на площади в центре города, когда произошла вся эта нелепая политическая петрушка? Я с самого начала считала эту идею нелепой и говорила тебе об этом.

– Он не мог предвидеть, когда писал мне письмо, что случится новая попытка переворота. Он просто хотел увидеться со мной, – только и смогла выговорить Ройя.

– Раз он так заботится о тебе, то должен был напрячь мозги и не просить семнадцатилетнюю девушку стоять в середине площади в такие тревожные времена! Где стреляют в людей! Мне даже не верится, что Баба отпустил тебя туда! – Зари опустила глаза и вздохнула. – По-моему, иногда Баба слишком старается идти в ногу с прогрессом. Все-таки женщинам нужна защита.

Даже сейчас, испытывая глубочайший стресс, Ройя понимала, что Зари ужасно огорчена гибелью господина Фахри, но только не умела это выразить. Поэтому она не возражала сестре, когда та клокотала от гнева, кляла Бахмана и утверждала, что хуже всего на свете полюбить парня, который любит политику.

* * *

Целый день Ройя ждала хотя бы малейшей весточки от Бахмана. Тянулся час за часом. Все, кого она расспрашивала, были в страшном шоке от переворота. Друзья Бахмана говорили разные вещи. Его бывшие одноклассники утверждали, что ничего о нем не слышали, но он не мог участвовать в уличных демонстрациях. Один его приятель сказал, что Бахман, скорее всего, пошел на площадь во время переворота и был арестован и теперь его нужно искать по тюрьмам. А Джахангир выругался и заявил, что не знал людей благороднее господина Фахри, а то, что солдаты стреляли по толпе, – просто безобразие. Он добавил, что по-прежнему надеется на то, что Бахман борется за возвращение премьер-министра Мосаддыка к власти. Короче, Ройя не знала, кому верить. Она думала, что друзья Бахмана были на его стороне и не могли его предать. Но когда Джахангир стал ругать шаха, она засомневалась. Может, он просто провоцировал ее? Может, он шпион? Ей было неприятно понимать, что теперь она подозревала всех своих знакомых и не могла доверять даже Джахангиру.

Слухи об иностранных агентах, замешанных в устранении премьер-министра, уже обсуждались на базарах, в кафе за эспрессо и в домах горожан. На все подобные домыслы Зари говорила: «Ладно, допустим, им платили иностранной валютой. Ну, а наши собственные граждане? У нас полно бесхребетных мерзавцев, которые охотно выйдут на улицы и будут кричать все, что им скажут. И возьмут деньги у американцев!»

Ройя не могла нормально спать. А когда засыпала, то ненадолго и неглубоко, причем ей постоянно снились яркие и подробные сны.

В самом навязчивом сновидении она входила в магазин господина Фахри, и над дверью, как обычно, звенел колокольчик. Внутри пахло чернилами и книгами, Ройю окутывала знакомая приятная прохлада. Сначала она не видела господина Фахри, но потом он появлялся за конторкой, что-то писал в инвентарной книге, перо авторучки скользило по странице. Он снова выглядел как обычно: аккуратный и спокойный, на носу очки. Вовсе не такой безумный, каким Ройя видела его на площади в тот роковой день.

Он поднял голову, на его лице мелькнула паника, но тут же сменилась обычной улыбкой. Он вежливо спросил, как поживают ее родители и сестра, Зари-ханум, как поживает вся их обширная родня, все ли хорошо у их соседей, да будут все они здоровы и живут много лет. При этом господин Фахри много раз повторил персидское слово «тароф» – непременное выражение вежливости при любом общении.

– Вы слышали что-нибудь про Бахмана? – спросила она.

– Нет, Ройя-ханум.

– Совсем ничего?

– Ни одного слова.

– Но ведь он совсем недавно, на днях, приносил вам письма. Правда?

Господин Фахри вздохнул и посмотрел на потолок.

– Мой совет вам, милая девушка: забудьте этого парня. Живите своей жизнью. Выходите замуж. Растите детей. Радуйтесь жизни.

– Что, простите? – У Ройи учащенно забилось сердце. – Я как раз и собиралась выйти замуж. Я помолвлена с ним.

– Да, но иногда помолвка не ведет к свадьбе. Вы знаете об этом? – Он произнес эти слова осторожно, словно они могли обидеть ее, если бы он сказал их другим тоном.

– Я хочу знать, все ли у него в порядке. О нем никто ничего не слышал. Просто я подумала, что, может, вы с тех пор…

Господин Фахри поднял руки.

– Мы не всегда получаем то, что хотим, Ройя-ханум. События не всегда происходят так, как мы планируем. Молодые люди часто видят в этом трагедию, несчастье, но пули судьбы их минуют. Молодые люди живут с наивной надеждой и энергией. Они ошибочно думают, что молодость, желание или даже любовь способны превозмочь руку судьбы. – Он вздохнул. – Правда в том, моя милая, что судьба пишет сценарий жизни человека у него на лбу еще при рождении. Мы не видим эти письмена. Но они там. И молодые, страстно влюбленные люди даже не подозревают, как безобразен этот мир. – Он положил ладони на прилавок. – В этом мире нет сострадания.

Ройе показалось, что ее окатили ледяной водой.

– Непременно запомните это, – сказал господин Фахри и почему-то резко свистнул, сжав зубы. Потом снял очки, потер глаза и наконец сказал: – По-моему, он никогда вас не любил. Для него это была игра.

После этого Ройя просыпалась в холодном поту.

Но даже проснувшись, она видела господина Фахри в его «Канцтоварах» таким, каким он был. Он проводил инвентаризацию товаров, договаривался о переводе книг с разных языков. Она видела, как он протирал пыль на столе, где лежали сборники поэзии, в том числе и те, в которых она и Бахман обменивались письмами. Он открыл для нее мир новых возможностей, показал место, где ее мечты оформились и нашли реальную дорогу, где она спасалась от политического хаоса. Наконец, где она нашла свою любовь.

Она до сих пор помнила жесткие ребра полок, впившиеся в ее спину, когда Бахман обнял ее и шептал жаркие слова.

Но в ее снах господин Фахри всегда говорил, что Бахман никогда не любил ее. Убеждал ее открыть новую главу в жизни. Пусть даже в этой осталось без ответа столько вопросов.

Взрослый мужчина, он был их союзником, их снисходительным компаньоном. Он вытирал пыль на полках, раскладывал школьные тетрадки и учебники, разговаривал с молодежью и помогал им тайно получать политические брошюры и обмениваться любовными посланиями.

Он покинул этот мир. Он погиб, но Аллах милостив – на его месте могла оказаться она. Очень просто могла оказаться. И память об этом она пронесет через всю свою жизнь, словно шрам, как холодную правду, как раскаленные угли на пожарище, где прежде был магазин «Канцтовары», как невидимое тело господина Фахри, которое она будет вечно нести над головой на вытянутых руках.

Теперь, когда господина Фахри не стало, она думала о нем больше прежнего. Она не знала, какую личную боль он носил в своей груди.

Часть вторая

14. 1916. Дочка торговца дынями

Молодой парень Али бродит по извилистым коридорам Большого базара. Вскоре после рождения ему нашли будущую жену – Атиех, его троюродную сестру. «Атиех» означает «будущее», но она – не то будущее, которое нужно ему. Он влюблен в юную девушку, которая торгует на базаре, кладет каждое утро в ящики дыни и гордо стоит рядом с отцом, пока он обслуживает покупателей. Али не может забыть ту бедную девушку. Он приходит на базар только ради того, чтобы посмотреть, как она очищает дыни от семян, чтобы еще разок увидеть ее.

Среди какофонии и хаоса базара он смотрит на нее. Она всегда носит небольшой шарф на голове. У нее бедная старая одежда, но лицо подобно луне. Она юная, пожалуй слишком юная, но поразительно красивая. Ножом, похожим на саблю, отец девушки ловко вырезает мякоть дынь и продает тонкие и толстые ломти страдающим от жажды покупателям. Некоторые из них берут целую дыню и кладут ее в корзины; другие хотят немедленно вкусить ее сладость и полакомиться охлажденным на льду ломтем. Лед так же ценится, как и дыня, и торговец каждое утро приходит на базар с драгоценным куском льда. Девушка бдительно охраняет лед и стоит рядом с ним, положив руки на бедра.

Мать Али уже готовит вещи для его софрех – свадьбы.

– Разве я не ждала, когда она подрастет? – удивляется она. – Твоей кузине уже шестнадцать, она созрела и готова стать твоей женой. Вы оба назначены друг другу с рождения. Это всем известно.

Мать весело смеется, словно рассчитывает получить что-то необычайно ценное. Она велит служанкам натолочь много корицы, чтобы украсить десерт шолехзард – рисовый пудинг – для свадебного стола.

– В конце лета, Али-джан. Свадьба станет лучшим подарком к твоему восемнадцатилетию.

Али считает, что Атиех похожа на водянистую простоквашу – такая же пресная и скучная. В его снах бедно одетая девушка с базара угощает его ломтиками дыни, и он касается губами ее облитых соком пальчиков.

Однажды в пятницу Али, как обычно, идет в центр Тегерана на Большой базар, чтобы посмотреть на нее. Он стоит за фонарным столбом возле прилавка с пряностями, а девушка укладывает дыни пирамидами. Он смотрит, как она нарезает дыню ломтями разной толщины.

– Бадри, давай-ка, иди сюда! – зовет беззубым ртом ее отец. Его лицо коричневое, как пергамент, от долгого пребывания под безжалостным солнцем.

Бадри, Бадри, Бадри! Али тихонько повторяет это имя, словно боится забыть его. Словно не будет страдать много-много лет, услышав его.

Покупатели снуют мимо прилавков, толкаются; женщины в чадрах несут корзины с зеленью и баклажанами; младенцы орут, лотошники нахваливают свой товар. Бадри, Бадри, Бадри. Али, сыну одного из самых уважаемых в Тегеране ученых, предстоит вскоре отправиться в Кум, священный город мусульман, для изучения религии и классической литературы. Сейчас он даже не должен думать об этой девушке. Она трудится с отцом на рынке. Она – дахати, деревенская, из нищей семьи, как слуги в доме его родителей.

Когда по базару проплывает призыв к полуденной молитве, торговцы берут молельные коврики. Базар пустеет, покупатели уходят. Один за другим торговцы покидают свои прилавки. На площади перед мечетью, построенной на краю базара, они совершают свое полуденное омовение – смачивают водой локти и запястья. Потом встают на колени, касаются лбом коврика и замирают в молитве. Распрямляются и снова наклоняются – все как один.

Пойдет ли на молитву Бадри? Али испытывает укол разочарования, когда она уходит от своих дынь. Конечно, он не может пойти за ней на женскую половину мечети. Ему остается лишь смотреть, как она снимает у входа обувь (матерчатые шлепанцы, изношенные и дырявые). Потом ее проглатывает дверной проем мечети. Все.

После ее ухода Али остается один на базаре. Внезапно его охватывает ощущение неловкости, словно он стоит за фонарным столбом совершенно голым. Толпа разошлась, и теперь он привлекает к себе внимание; ему неуютно без людского щита, загораживающего его наблюдательный пункт.

Шаги. Медленное шарканье обуви по жесткой земле. Он поднимает глаза и не верит своей удаче: она вернулась. Он жадно глядит на девушку, надеясь, что его не видно, а Бадри передвигает что-то возле отцовской лавки. Она поднимает большой оловянный бак. Пару мгновений борется с его тяжестью, но потом ставил его себе на бедро. Вскоре бак уже балансирует там, словно часть ее тела, словно там его постоянное место.

Она выходит из лавки, и он, убедившись, что его никто не видит, идет вслед за ней. В ее облике есть что-то странно привлекательное; она держится необычайно уверенно и величественно, несмотря на свою юность и бедность. Вместо того чтобы сразу идти к мечети, Бадри поворачивает влево. Али идет за ней по узкой дорожке в заднюю часть базара. Там квадратный двор, окруженный деревьями, служит площадкой для разгрузки и местом для сбора мусора. Вероятно, ослы привозят сюда каждое утро товары, а мужчины распаковывают потом тюки и ящики. Вокруг площадки стоят большие контейнеры, куда складывают набравшийся в течение дня мусор. Над ними летают тучи мух. Девушка спокойно идет мимо вонючих, набитых доверху контейнеров, пока не находит более-менее свободный. Пока она идет, тяжелый бак по-прежнему балансирует у нее на бедре. Она несет его так, словно делала это всю жизнь. Хотя, конечно, думает он, она и носит его всю свою жизнь. Как же иначе? Али вздыхает. Это их работа. Непрестанный тяжелый труд на полях и на рынках с раннего детства. Эти люди упорны и выносливы. Али вспоминает Атиех с ее белой, как бумага, кожей. Вспоминает ее длинные пальцы, ее губы, которые кажутся прозрачными (когда они сыграют свадьбу, счастливые родственники будут радоваться при мысли о том, что жена Али – само совершенство). Когда-то он видел Атиех без вуали; в детстве им было велено вместе играть. Теперь лицо Атиех всегда загорожено от солнца, чтобы ее кожа ни в коем случае не загорела, а оставалась бы бледной и чистой.

Бадри встает на цыпочки возле мусорного контейнера, приподнимает на бедре свой бак и быстрым движением точно и ловко переворачивает его и выбрасывает содержимое. Кожура и скользкие семечки летят дугой, и сладкий запах дынь наполняет воздух. У Али перехватывает горло от этого аромата. Он почти ощущает языком сладкую мякоть, почти чувствует пальцами ее прохладу. Бадри встряхивает несколько раз бак, чтобы вытряхнуть остатки очисток. Потом поворачивается.

– Почему ты ходишь за мной?

Оказывается, ее голос гораздо более взрослый и властный, чем он ожидал. Она обращается к нему с неформальным «ты», а не «вы», как полагается крестьянской девушке в разговоре с молодым человеком, который так бесспорно принадлежит к гораздо более высокому социальному классу. Неужели она такая невежественная, что не знает, как себя вести? Ее высокомерный взгляд заставляет Али усомниться в этом. Эта девушка выглядит так, словно знает, что делает.

– Ты говорить-то умеешь, а? Или ты немой? – Она снова вскидывает пустой бак на бедро, а на другое бедро кладет руку. Ее ноги широко расставлены; Атиех и ее подруги никогда бы не посмели стоять в такой позе перед незнакомым парнем. – Эй! – снова воскликнула девушка. – Я спрашиваю: почему ты ходишь за мной?

– Я не хожу. – Его голос способен лишь на шепот. Вот она перед ним, дочка торговца дынями, еще ребенок, в общем-то, но по какой-то причине Али ощущает слабость в коленях. Всему виной ее круглое лицо, ее глаза, которые дерзают глядеть прямо на него, ее губки – розовый бутон.

– Я скажу отцу, чтобы он перерезал тебе глотку! Не смей подходить ко мне. Мне плевать, что ты надутый франт и богач или кто там еще. Я знаю, что вы думаете о таких девушках, как я. Только подойди ко мне, я так закричу, что у тебя уши лопнут. Я ударю тебя! Больно! – Тут она обеими руками поднимает бак над головой. – Я разобью тебе башку этим баком. Меня тошнит от таких, как ты, мужиков. Вы думаете, что раз я бедная, то со мной можно делать что угодно? Нет уж, ошибаетесь. Мой отец перережет тебе глотку, если ты сделаешь еще хоть шаг. Понял?

Али онемел окончательно. Никто еще не говорил с ним таким тоном. Дома мать делает все, как он скажет; дома он настоящий принц. Служанки не смеют обращаться к нему; слуги говорят только то, что ему приятно слышать. Его отец – единственный, кто разговаривает с ним честно и прямо. Еще ни одна девица не разговаривала с ним вот так, поэтому ее дерзость развеселила его и в то же время огорчила. Должно быть, он выглядит как извращенец. Просто как настоящий болван, подглядывающий за деревенской девушкой.

– Нет-нет, боюсь, что вы ошиблись. У меня нет никаких грязных мыслей. Пожалуйста, не беспокойтесь, я не хотел вас пугать.

Волна жара проносится по воздуху, словно облако пыли, пропитанное удушающим запахом дыни. Несмотря на это, Али делает шаг к девушке. Он должен успокоить ее, хочет доказать ей, что она ошибается. Он испытывает странное желание доказать ей, что у него вовсе не те намерения, на какие она намекает. Чем ближе он подходит к девушке, тем сильнее его легкие наполняет тот сладкий запах. Каждый лоскуток ткани на ее теле, каждая прядь волос, выбившихся из-под шарфа, даже кисточки на ее рваных шлепанцах пропахли дыней. Он подходит ближе и видит ее лицо, загорелое и удивительно здоровое, как будто она получает питание, недоступное для его знакомых девушек, чьи матери заставляют их прятаться от солнца. Те богатые молодые девушки учатся вышивать, читать и писать, а еще красиво ставить розы в хрустальные вазы. Бадри сердито сверкает глазами, когда он идет к ней; бак все еще балансирует над ее головой.

– Поставь бак. – Али снова обретает голос, теперь он звучит ровно и уверенно; таким тоном он привык разговаривать со слугами, таким тоном отдает приказания.

– У него острый нож! – Ее голос звучит пронзительнее и с меньшей уверенностью. – Он тебя зарежет!

Теперь она говорит как юная и беззащитная девушка, какова она и есть, хотя и пытается изо всех сил казаться взрослой и грубой. Али еще больше нравятся ее поза с широко расставленными ногами, ее независимость, ее напоминающие розовый бутон губки и круглое, как полная луна, лицо с гордо вскинутым, дрожащим подбородком. И сладкий запах дыни, который всегда будет ассоциироваться с ней.

– Поставь бак, – повторяет Али более спокойно.

Девушка бросает бак, и он несколько раз с глухим стуком подпрыгивает, что кажется забавным. Бак должен был бы удариться с грохотом о землю, а он подпрыгнул и повалился набок в паре метров от них. Никто не мог услышать этот стук издалека. И вообще, Али понимает, что этой девушке нет причин бояться. Эта квадратная площадка отгорожена деревьями; их никто не видит, никто не знает, что они здесь. Все молятся в мечети, держат ладони перед лицом, шепчут строки молитвы.

Али снова хочет сказать, что не обидит ее. Он хочет заверить ее, что он просто… что же он просто делает? Пошел за ней. Конечно, он невольно пленился ею, но он все объяснит сейчас и заверит ее в своих чистых намерениях. Она должна понять, что он порядочный человек. Али смущен и сердится из-за того, что эта девушка заставила его смутиться. Она – ничто, простая крестьянка. Он расскажет ей, что будет изучать религию и классическую поэзию в Куме после свадьбы…

Но прежде чем он успевает решить, как ему лучше сказать все это, его обволакивает сладкий аромат дыни. Али моментально слепнет под полуденным солнцем, у него начинаются галлюцинации. Что-то липкое и теплое касается его щеки, и с минуту он не понимает, что происходит. Потом до него дошло, что девушка уже рядом, что она подошла и целует его, балансируя на цыпочках. Это мгновение кажется ему особенным, не похожим на все остальные. Эти несколько секунд сохранятся в памяти Али до его смерти, запечатанные в сферу, отдельные от всей остальной его жизни. Ее теплые липкие губки касаются его щеки. Да и вся она походит на огненную вспышку.

Потом она снова опускается на полную ступню и едва не теряет равновесие. Али уже не ощущает ее губ на своем лице, но не может даже пошевелиться. Он заворожен. Преображен. Ощущение, оставшееся после этой девушки… Ее теплое, обжигающее прикосновение… Ее поцелуй, заставивший его онеметь и застыть на месте.

– Вот! – Теперь ее голос звучит нежно. – Ты получил что хотел.

Он даже не осмеливается поднять на нее глаза.

– Разве не так?

Он трогает след от ее сладкого, липкого поцелуя на своей щеке и машинально подносит пальцы к носу. Он вдыхает ее запах. Он не забудет этот запах – ни когда женится на Атиех, ни когда станет отцом четырех детей, ни когда станет знакомить с великой классической поэзией и книгами иностранных писателей молодых людей, которые станут завсегдатаями его магазина, который он откроет со временем. Отец сильно разочаруется его выбором, когда Али откажется от более престижной карьеры.

– У тебя есть возможность стать богословом, – будет уговаривать отец. – А ты хочешь открыть магазин? Превратиться в обычного торговца? Как те, кто сидит на базаре?

– Вот что, – говорит Бадри, пока он стоит на солнце, не в силах пошевелиться, боясь реакции на ее поцелуй, мгновенно разучившись дышать. – Я сказала тебе, что если мой отец когда-нибудь узнает, что ты пытался поцеловать меня, он отрежет тебе голову своим ножом. Люди думают, что это нож, а это сабля. Дедова сабля. Его дед был разбойником. Он убивал людей, приносивших ему зло, – она замолкает, ее взгляд впивается в лицо Али, – той самой саблей.

Али стоит на солнце и заставляет себя отвести от девушки взгляд.

– Просто убивал их. Если отец узнает, что ты шел за мной сюда и хотел поцеловать…

– Я не хотел, – перебивает ее Али, снова взглянув на нее.

– Он отрежет тебе голову. Он ловко обращается с тем ножом. Ты ведь видел, как он разрезает дыни, правда? Не думай, что я не вижу, как ты стоишь там каждый день и подглядываешь за мной. Разве такому, как ты, богачу не нужно учиться в школе или заниматься еще чем-нибудь серьезным?

– Сейчас лето, – бормочет Али.

– Конечно! Я знаю, что школы закрываются на лето! – На ее лице мелькает смущение. – Ты думаешь, что я неученая и глупая? Только потому что мой отец торгует дынями на базаре, а твой отец… что? Правит страной? Забирает у нас деньги? Курит сигары? Не знаю. Но мой отец перережет тебе горло, если узнает об этом.

Али кивает.

– Так, если хочешь… – она подходит к баку и водружает его на свое бедро, – …ты знаешь, где меня искать. Я регулярно выношу бак. В полдень, когда отец идет на молитву.

– Что? Я не понял, – шепчет Али.

– Все идут на молитву, так? И здесь тихо и спокойно. – Она глядит на небо и улыбается. – Здесь тихо и спокойно. Здесь только мы да мухи.

– В полдень?

– Да.

Али ковыряет землю носком своего лакированного ботинка. Его сердце учащенно стучит от восторга. Он глядит девушке вслед, а она уходит, и бак подпрыгивает на ее бедре.

* * *

Что же происходило в другие дни под летним солнцем возле мусорных контейнеров? Образованный, богатый юноша и девушка, дочь торговца дынями, творили недопустимые вещи. Ее соблазнительная сладость липла к его брюкам, к горлу; она была с ним всюду, с ним и на нем.

Атиех готовила свадебное платье. Крошечные жемчужины нашивались на края ее свадебной чадры. Али в полдень на задворках базара дышал ароматами Бадри, пробовал на вкус все ее сокровенные места на теле и шел домой, опьяненный и выжатый, словно лимон.

Когда его вожделение переросло в чувство? Тогда ли, когда Бадри шептала ему на ухо о любви, а он изо всех сил старался не взорваться (и все равно взрывался каждый раз)? Или когда перед сном он мечтал только о ней одной? Или когда при мысли об их разлуке его охватывало отчаяние? В какой момент Али перестал просто наслаждаться близостью красивой четырнадцатилетней крестьянской девушки и начал мечтать о том, чтобы она принадлежала только ему, стала бы его женщиной? По-настоящему его, до смешного, до невозможного. Такое не должно было случиться. Не должно было никогда, ни в час, когда планировались их жизни, ни в день, когда их матери выходили замуж, когда на небесах определялись их судьбы, когда все так идеально совпало. Будущее организовано, продумано, тщательно спланировано. Атиех была его будущим. А Бадри – его девушкой возле мусорных контейнеров.

Бадри была его душой, его сердцем. Бадри впиталась в его кожу, он ходил, пропахший ею, был таким же на вкус, как она, желал ее. Желал. И хотя она волшебно, нелепо, опасно, безрассудно позволила ему овладеть ею – этого было недостаточно. Попробовав однажды, он захотел большего. И она дала ему это. Получив то, что хотел, он не насытился, ему было мало. И она приходила чаще. Получая это чаще прежнего, он захотел еще. И она стала отдаваться ему каждый день. Получая это каждый день, он захотел получать это всегда. Он не мог насытиться ею. Для него уже не имело значения, что это – похоть или любовь. Границы не было, во всяком случае для Али. Он просто хотел быть с Бадри рядом всегда, все время. И не хотел думать о будущем без нее.

Но планы составляются не зря, а по определенным причинам. Финансовым, логическим, социальным. Их родители управляли жизнью детей разумно, властно и осторожно. Атиех была суженой для Али. Две семьи всегда хотели породниться. Представители его сословия выбирали оптимальные пути, руководствовались здравым смыслом и множили богатство. Мужчины его сословия не смотрели на нищих девчонок, торговавших на базаре, – а если и замечали их, то брали то, что полагалось, крали их поцелуи, а потом шли дальше. Без сожаления, без проблем.

* * *

Но Али не хочет и смотреть на напудренную и чопорную невесту, которую выбрала для него мать. Его дом полон книг, на полу гостиной лежат лучшие персидские ковры. В глазах его родни крестьянская девушка дахати – просто нелепый курьез, недоразумение. Когда Али заходит в отцовский кабинет и, набравшись храбрости, заявляет, что не хочет жениться на Атиех, отец просто спрашивает «Почему?» таким тоном, как будто слова сына его мало интересуют. Али мнется, кашляет, а потом с трудом говорит про красивую, милую девушку с лицом словно полная луна, а отец нетерпеливо спрашивает, кто она такая. Когда отец слышит, что она дочка торговца дынями, его лицо застывает на миг, а потом он сгибается пополам и громко хохочет, кашляя, и Али с отвращением понимает, что на его памяти отец никогда еще так не хохотал. Он уходит из комнаты, а отец продолжает прочищать смехом бронхи.

Они с Атиех сочетаются браком в конце лета. Али думает о девушке на базаре, о ее красоте и задоре. Он никак не может забыть ее. Он залезает на Атиех, девушку, на которой женился, с мыслями о дынной сладости Бадри. Через год у них рождается сын. Это событие отмечается в их кругах, в их районе города, в сообществе состоятельных людей. Атиех очарована сыном. Следом за ним быстро появляются на свет еще три ребенка, и никто из них не умирает. Все восхищены – Али и Атиех благословил сам всемогущий Аллах. Все дети здоровы. Атиех наслаждается материнством и семейной жизнью. Она вышивает, она вяжет превосходные свитера. Она воспитывает детей в послушании и вежливости. Она не обращает внимания на отчужденность Али и на то, что он с головой погружен в книги. Она просто приносит каждый вечер чай в его кабинет. Она не жалуется, когда он направляет всю свою энергию на открытие магазина канцтоваров, не проявляет разочарование и недовольство тем, что он становится обычным торговцем, а не ученым человеком, каким должен был стать. Атиех по-прежнему предана ему. Она красиво стареет. Ее кожа не видит солнца и сохраняет белизну.

А дочка торговца дынями всегда в его снах бойкая и неожиданная; она целует его возле мусорных контейнеров на задворках Большого базара; он всегда пьянеет от ее сладкого, головокружительного запаха. Он просыпается с любовной тоской о ней. Даже спустя много лет, оказавшись на базаре в центре города, Али невольно ищет глазами свою возлюбленную. Вероятно, она уже вышла замуж за какого-нибудь дахати, крестьянского парня, и родила двенадцать детей. Иногда он видит на окраинах города бредущих по дороге бедных крестьянок; сжав зубами цветастую чадру, они тащат корзинки с пожухлыми овощами и самыми дешевыми кусками мяса (если повезет). Он взглядом ищет среди них дочку торговца дынями, уже взрослую, но никогда не находит.

Потом он открывает магазин канцтоваров на углу авеню Хафиза и одним из первых в Иране начинает привозить иностранные книги. Старшеклассники, студенты читают в те дни безумно много – и зарубежные романы, и персидскую классику, и сочинения современных иранских писателей.

Однажды, когда Али Фахри выгружал из картонных коробок только что напечатанные переводы романов Достоевского и Диккенса и расставлял их на полках, раздается звон колокольчика над дверью. Кто-то входит, и магазин наполняется запахом дорогих духов.

Она высокая и элегантная, одета как западная кинозвезда. Она явно приняла реформы Реза-шаха, касавшиеся одежды. Многие верующие женщины противились им и не хотели расставаться с чадрой. И тогда полиция Реза-шаха срывала с них чадру, заставляя их идти в ногу со временем. Но другие охотно приняли новый западный стиль. Вот и эта женщина явно не скучает по чадре. Она даже нарумянила щеки, а ее лицо прекрасно, словно луна. Круглая, великолепная луна.

Али смутился на мгновение. Он знает, что перед ним не может стоять дочь торговца дынями. Эта богатая и роскошная женщина не может быть той бедной девушкой, которая относила дынные обрезки в мусорные контейнеры на задворках Большого базара.

– Доброе утро, Али-ага! – Ее голос звучит звонко и уверенно. – Какой у тебя чудесный магазин!

Али Фахри так и стоит, застыв от удивления.

– Ты не ожидал, что я тебя найду? Это не так трудно. Не гляди на меня с таким испугом. Ты думаешь, что я осталась на обочине дороги? Нет, теперь я жена инженера, между прочим. Мой муж научил меня читать и писать. Он не жалел времени на это. И вот я перед тобой. В этом приятном магазине, среди книг!

Не успевает Али ответить, как звонок снова звякает и в дверях появляется мальчишка лет пятнадцати, краснощекий, с густой копной темных волос; в его глазах светятся радость и надежда.

– Это мой сын, – говорит женщина. – Я подумала, что тебе будет приятно познакомиться с ним. Он любит читать. Я привела его сюда, потому что слышала, что у тебя есть самые новые книги, самые лучшие. Говорят, ты настоящий книготорговец.

Али осторожно кашляет и пытается что-то сказать.

– Доброе утро. – Мальчишка подходит, кивает Али и улыбается. Его уверенность в себе удивляет Али Фахри. – Моя мама так много рассказывала мне про вас. Она говорит, что у вас есть американские романы, например Генри Дэвида Торо. Это правда? Мне хотелось бы почитать эти книги.

Его мать недовольно пожимает плечами.

– Вот так всегда – политика и философия! Я говорю ему, что будущее этой страны связано с нефтью. Учись прилежно. Изучай экономику. Изучай финансы. Займись чем-нибудь полезным! Но что с ним поделаешь? – Она взъерошила волосы сына со смесью гордости и разочарования и тут же оттолкнула. Мальчик недовольно поежился. – Всегда сплошная политика! Вот уж сегодняшняя молодежь! Ему нужны хорошие книги, Али-ага.

В ее манере говорить слышится легкая неестественность, напряженный тон бедной женщины, которая стала богатой. В какое-то мгновение ее глаза встречаются с глазами книготорговца, и Али Фахри слабеет. Он – отец четырех прекрасных детей. Все называют его жену Атиех ангелом. Он открыл магазин и продает книги и канцелярские товары; его магазин пользуется уважением в городе, его любят интеллигенты. Он поощряет студентов к интеллектуальным играм. Он торгует товарами из разных стран; он успешный предприниматель, и ему завидуют, хотя его отец до сих пор разочарован, что Али не стал религиозным деятелем. Дочка торговца дынями не заслуживает его внимания. Возможно, много лет назад она и занимала его мысли, и встречалась с ним на базаре. Но сегодня он порядочный, солидный человек.

Но все равно. Когда она стоит перед Али, он невольно вспоминает их сладкие, липкие встречи украдкой. Ему невольно вспоминается каждая подробность. Она была его, была вся, целиком. Он помнит ее невероятно гладкую кожу, ее уверенный смех. Он обещал ей, что они поженятся. Бадри рыдала так, словно у нее готово было разорваться сердце, когда он сообщил ей об отцовском отказе, о том, что их свадьба невозможна, о ней даже нечего и думать.

Много лет он жил с мыслями о Бадри. И вот теперь она смотрит на него. Али чувствует, что если сейчас ветер подхватит все страницы всех тщательно отобранных книг в его магазине и унесет невесть куда, ему будет все равно. Вот она стоит перед ним, и он снова полон желания. Он снова теряет голову. Ее голос почти не изменился. Он всегда был слишком взрослым и уверенным для юной девушки. Теперь он наконец соответствует ее облику.

За мусорными контейнерами Али проделывал вещи, какие не посмел бы делать с девушкой из своей среды; он никогда бы не лишил невинности девушку из уважаемой семьи. Но в те дни его, подростка, захлестнула молодая страсть. А она не сопротивлялась. Она удивила его. Хотя он говорил, что женится на ней. Даже сам в это немного верил. Во всяком случае, надеялся на чудо, хоть и понимал, конечно, что оно невозможно. Он не хотел Атиех, он хотел ЕЕ. Но разве он мог противиться воле родителей? Нет, конечно, не мог. Девушка, помогавшая отцу торговать на базаре дынями, не могла стать его женой.

– Мой муж – инженер, – важным тоном сообщает Бадри. – Он из Исфахана, из рода Асланов. Может, ты слышал о них? Высший слой общества. Потомки шахов. Я вышла за него замуж, – продолжает она, – больше двадцати пяти лет назад. Ой, шикарная была свадьба. И вот мой сын. Любит читать, я уже говорила. Ты знаешь, каково теперь с этими умными мальчишками. Всех интересуют новинки философии. В нашей части города…

Она называет улицу, на которой живет. Это к северу от центра Тегерана, там обосновалась новая буржуазия. Они строят большие дома и наполняют их роскошной мебелью, кружевными шторами и посудой с золотой каемкой. Она швыряет ему в лицо свой адрес, жалит его известием о муже-инженере, подталкивает к нему красивого вежливого сына. Он делает заметку в памяти. Он знает, что не удержится и сходит туда, поглядит на ее дом, на ее окно, ее силуэт.

– Покажи моему сыну смелых философов. Он хочет читать книги настоящих мужчин. Он хочет учиться у тех, кто полон мужества, кто хозяин своей судьбы. Понимаешь? У настоящих мужчин. Не у тех, кто цепляется за устаревшие взгляды на свое сословие и женитьбу. Ты согласен со мной?

Слова Бадри пронзают его словно стрелы. Высказавшись, она с минуту пристально глядит на Али.

Да, он проявил слабость. Подчинился родительской воле. Жениться на девушке-дахати – это абсурд, шутка! Люди его сословия так не поступают. Такое невозможно. И смешно, что она может обижаться на это.

Сейчас Али Фахри отведет мальчика к полке с книгами по философии. Покажет ему новое издание «Уолдена» Генри Дэвида Торо. Книга только что поступила в магазин. Самый новый перевод на фарси. Он познакомит парня с гигантами мысли, поможет молодому уму расти. Скольким школьникам и студентам он уже помог в этом магазине? Фактически Али Фахри уже стал городской энциклопедией, хранителем знаний, самым авторитетным в Тегеране книжником, экспертом по литературе, философии и поэзии. Вот чем он занимается. Вот в чем он силен. Он возьмет парнишку за руку и поможет ему. Так он оправдается перед его матерью. Он станет опекать мальчишку и надеется, что Бадри простит его.

Он готов сделать что угодно, лишь бы Бадри простила его.

Она стоит перед ним, бросая ему вызов, дразнит его облегающим фигуру платьем, рукой на бедре, румянами на щеках. Да как она осмеливается на такое? Она ведь всего лишь дочь торговца дынями, каким-то чудом выскочившая замуж за инженера. В ней воплотились все неприглядные черты нуворишей, которые ненавидит Али Фахри.

– Я хорошо знаю эту улицу, – говорил он, имея в виду ее адрес. – Я там часто бываю.

– Наш дом в самом конце улицы. Перед ним растет высокий платан. У нас из окон великолепный вид на горы Эльбурс. Ну, Бахман. – Она поворачивается к сыну и подталкивает его к господину Фахри. – Бахман-джан, иди и посмотри книги. Может, ты что-нибудь найдешь для себя.

Али Фахри ведет юного Бахмана в угол магазина, где стоят книги по философии, и показывает ему свою коллекцию. Бадри взбивает волосы, поправляет прическу. Он научит этого мальчика всему, что знает сам. Он покажет ему то, чему научился. Он поможет ему осуществить то, что он хочет, если позволит судьба. Это самое малое, что он может сделать.

15. 1953. Судьба написана на лбу

Зари вошла в дом с конвертом в руке.

– Вот. Это письмо пришло с сегодняшней почтой, – сообщила она.

У Ройи сжалось сердце. Она схватила конверт. На нем был ЕГО почерк. Неужели она наконец узнает, почему он не пришел на площадь, все ли у него в порядке и где он был все это время? Она так долго пробыла в тревожном неведении, и теперь ей хотелось узнать только одно – что он в безопасности. Она изо всех сил сжала конверт и задохнулась от счастья, снова увидев почерк Бахмана.

Она вытащила из конверта такую знакомую желтоватую почтовую бумагу, похожую на луковую шелуху. Стала жадно читать написанное.

«Ройя-ханум!

Я надеюсь, что ты и твои близкие здоровы и что у вас все в порядке. Потому что я извиняюсь за беспокойство и огорчения, которые доставил тебе. Я знаю, что мы говорили о свадьбе и все такое, но, пожалуйста, пойми, что теперь для меня самое главное – помощь стране. Я буду делать все, что в моих силах, ради нее. Я прошу прощения, если обманывал тебя, говоря о любви. Если я заставил тебя поверить, что у нас есть шанс на совместное будущее, то ошибался и теперь это вижу. У нас была любовь, и мы надеялись, что проживем всю жизнь вместе. Но мы были наивными. Я был наивным. Я не готов к этому. Мы слишком поторопились. Мы были слишком воспалены. Мне требуется время. Мне требуется пространство. Пожалуйста, не ищи встреч со мной. Это слишком опасно – ты подставишь меня под удар. Я должен выполнять свою задачу нелегально. Я должен помогать Национальному фронту. Этим летом меня закружила юношеская любовь. Теперь передо мной стоят более важные задачи, поверь. Ты умная и красивая девушка, и многие мужчины постучатся к тебе в дверь. Я желаю тебе счастливого и успешного будущего. Я желаю тебе счастья и доброго здоровья.

С искренними пожеланиями,

Бахман».

У Ройи дрожали пальцы. Письмо было написано почерком Бахмана. На той же бумаге, на которой он писал все предыдущие письма. Но слова были фальшивыми. Бахман никогда бы так не написал.

Ройя отложила письмо. Что за чарт о парт, что за ерунда! Она ничего не понимала.

– Где ты взяла это письмо, Зари?

– Я же сказала. Оно пришло с почтой.

– Но он никогда не присылал мне писем по почте. Я получала их через магазин канцтоваров.

Зари скрестила на груди руки и взглянула на нее.

– А как бы он теперь их послал?

– Но это письмо вообще странное. Ведь для того, чтобы оно пришло сегодня, его нужно было отправить несколько дней назад – до переворота, то того, как сгорел магазин…

– Сестрица, скажи, а другие его письма не казались тебе странными? Сама теперь подумай, после всего!

– Ты их читала?

Зари покраснела.

– Конечно нет, – поспешно ответила она. – Так скажи мне. Он сообщал в них что-нибудь о себе?

Ройя лишь покачала головой.

– Он не написал, почему не пришел на площадь. Ни словечка.

– Ты сама сказала – чтобы письмо пришло к нам сегодня, его надо было отправить накануне дня вашей встречи, верно? Так чего ты хочешь?

Ройя понимала, что Зари права, но это ужасное письмо не могло даже объяснить, где он был в тот час, когда они должны были встретиться на площади. Она сдалась и показала сестре письмо Бахмана. Ей требовалось подтверждение, что это, должно быть, шутка, розыгрыш.

Зари быстро пробежала письмо глазами и шумно вздохнула.

– Какой гад! Я же говорила, что он гад. Осел, свихнувшийся на политике.

– Он ни за что не мог написать ничего такого.

– Сестрица, он чокнутый – эти политики все чокнутые. Он пишет тебе об этом на чистом персидском языке. Почему ты не хочешь этому верить?

Всю ночь Ройя проворочалась в постели без сна и к утру решила, что письмо было написано под чужим давлением. Это точно. Когда она наконец заснула, ей приснилось, что Бахмана держат где-то в заложниках, что его схватили за волосы и заставили писать эти бессмысленные, безумные строки.

* * *

– Тебя к телефону, Ройя!

Ройя вышла в гостиную. Маман протянула ей телефон и обеспокоенно прошептала:

– Мать Бахмана.

Ройя так испугалась, что с трудом держала возле уха тяжелую черную трубку.

– Салам, Аслан-ханум.

– Ройя?

Она надеялась, что в телефоне не слышен стук ее сердца. По привычке, из уважения, по обычаю, требующему уважать старших, она спросила:

– Как вы поживаете, Аслан-ханум? Я так рада слышать ваш голос.

Госпожа Аслан заговорила торопливо, без остановки:

– Азизам, дорогая, я хочу сообщить одну вещь… Мне это трудно. Кстати, Бахман вернулся. Мы все сейчас на севере…

– У него все в порядке? – у Ройи кружилась голова.

– Да, абсолютно. Не стану вдаваться в детали и не хочу тебя тревожить или обманывать. Правда в том, Ройя-джан, что у Бахмана все было нормально. Тут у нас вилла, ты знаешь, как у людей. Ну, у вас ее нет, но ты знаешь, что мы любим наш дом на берегу моря. Сын был с нами все лето, а теперь возвращается. Дело в том, Ройя-джан… Потому я тебе и звоню… Не знаю, как тебе сказать об этом. Свадьба через два месяца. Бахман женится.

Ройя не понимала, верно ли она расслышала слова госпожи Аслан.

– Моя дорогая, я знаю, как трудно тебе будет это услышать. Конечно, трудно. Боже мой, у меня не хватило духа сказать это твоей матери, прости меня! Твоей бедной матери, ведь она сама доброта. Вы хорошие люди. Пойми меня правильно. Вы хорошие люди, и твой отец приличный человек, хоть и будет теперь работать в администрации шаха. Бахман понимает, что твой отец, конечно, вынужден работать там, несмотря на случившееся.

– Простите? Я не поняла…

– В любом случае, дорогая, все это сложные вещи. Пойми меня правильно. Мы все прошли через тоннели подростковой любви, и я по себе знаю ее изгибы и повороты, ее непостоянство. – Помолчав, она добавила: – Ее утраты. Так что я прошу прощения за эту плохую новость, но сейчас он счастлив, Ройя-джан, пойми это. А ты молодая. Жизнь такова. Мы не властны над нашими судьбами. Мы ничего не можем изменить. Аллах захочет, и у тебя все будет хорошо.

Ройя не находила слов. У нее вспотела ладонь, и телефонная трубка чуть не выскальзывала из пальцев.

– Сейчас мне надо идти, у меня столько хлопот впереди! Ты, конечно, понимаешь, почему мы не приглашаем на свадьбу тебя и твою семью. Сейчас он счастлив и здоров. Будь здорова и ты, девочка моя! Да хранит тебя Аллах!

После этого звонка Ройя долго сидела на полу, уставившись на стену. В гостиную вошла мать, засуетилась над ней, говорила что-то, но Ройя ничего не слышала. Вероятно, прошло время, потому что с работы вернулся Баба и заговорил с ней. Ройя видела, как шевелились его губы, но не понимала, что он сказал. Наконец пронзительный голос Зари пробился через ее туман:

– Я ведь тебе говорила… сукин сын… лживый негодяй… чокнутый…

Зари поволокла Ройю в постель и положила ей на лоб холодный компресс. Потом Ройя слышала фразы про «чокнутую мамашу» и «слабохарактерного сыночка». Но она словно лежала под водой. Все происходило вокруг нее как во сне. Она все еще слышала слова госпожи Аслан. Ее убедительный, бесцеремонный голос. Значит, Бахман провел все лето на их вилле у моря? Госпожа Аслан сказала, что Бахман женится. Буднично, словно назвала цену огурцов. Или сообщила, что идет дождь. Или что такова судьба.

В тот вечер Зари не накручивала волосы на газетные обрывки. Она все время повторяла, как ненавидит Бахмана Аслана, эту лживую собаку, и его жадную мамашу, помешанную на деньгах.

Наконец Ройя вздохнула и сокрушенно покачала головой:

– Сестра, ты была права.

16. 1953–1954. Первопроходцы

– Тебя примут, иншалла, да будет на то воля Аллаха, – сказал Баба за завтраком. – Сколько еще отцу смотреть, как страдает его дочь? Ройя-джан, ты не должна так просто сидеть дома. И ты тоже, Зари. Вы обе. В стране, потерявшей надежду… Ну, вы не должны отказываться от вашего будущего. Я этого не допущу. Аллах даровал нам двух красивых и умных дочек, да еще и талантливых, правда, Манидже-джан? Аллах даровал нам только этих детей, и больше ничего. Он не позволил нашей стране быть демократической, правда? Мы всего лишь хотели свободы слова. Чтобы у людей была свобода слова. Верно, Манидже-джан?

Маман скрестила руки и посмотрела в окно.

– Понимаешь? Несмотря на разбитое сердце, на смещение Мосаддыка и на потери, мы должны двигаться вперед, правильно?

Баба настаивал, чтобы Ройя начала учить английский, а потом попробовала поступить в какой-нибудь американский университет. Он и Зари предложил учить английский. Ройя сначала упрямилась, но потом уступила отцу. Она понимала, что учеба поможет ей отвлечься от горя и разочарования.

– Это беспрецедентная возможность, – продолжал Баба.

– О таких вещах нечего и думать. Чтобы девушки поехали за границу? Учиться? Я знаю мальчиков. Богатых мальчиков. Из богатых семей. Мы ведь просто… мы в серединке. Зачем это нужно? – Маман чуть не плакала.

– Но ведь теперь другое время. Женщины могут учиться за границей наравне с мужчинами. Так делают европейцы. Так делают американцы. Зачем нам отставать от них? Мы тоже за прогресс. И почему это должны быть только богатые люди? Сейчас существует специальная программа. Мой начальник готов помочь нам, как уже помогал. Его сын учится по этой программе. Вы будете пионерами, девочки, первопроходцами! Подумайте, что это вам даст, какие беспрецедентные возможности. Когда мы с вашей матерью были такими, как вы сейчас, если бы кто-нибудь нам сказал, что молодые иранские девушки смогут учиться в американских университетах, знаете, что мы бы сказали?

– Что это бред безумца, – пробормотала Маман.

– Да! То есть нет. Мы бы очень удивились. Может, и гордились бы этим.

Зари вздохнула. Пришла Казеб и унесла посуду. Ройя неподвижно сидела за столом.

– Говорите что угодно про шаха, но он действительно сделал возможными такие вещи. Он много помогает женщинам, ничего не могу сказать. Вы знаете, кем станете, если отправитесь в Америку? – спросил Баба.

– Сумасшедшими, – сказала Маман.

– Нет, не сумасшедшими! Будете первопроходцами! Среди иранских женщин ваше поколение станет первым, которое получит такую возможность за всю историю нашей страны. С ума сойти можно! – Баба провел ладонью по лицу. – Родственники говорят обо мне разное. Что бесчестие – посылать дочерей за границу. Как только мне могло прийти в голову такое? Послать незамужних дочек в чужую страну? Они говорят…

Незамужняя. Ройя поморщилась от этого слова. Она невольно представила себе Бахмана в его саду. А рядом с ним Шахлу, его жену. Бахман женился два месяца назад. По словам Джахангира, свадьба была просто шикарной. Шахла выглядела как кинозвезда. Госпожа Аслан выложилась по полной программе.

– В общем, я говорю, что мы должны что-то делать! Сидеть вот так и дуться ни к чему. Так в конце концов досидишься и станешь угрюмой старой девой. Испортишь себе жизнь. Лучше уж поезжай учиться в американский университет. Ты только представь себе! Сядешь в самолет и полетишь по небу!

– Мы не такие богатые, – возразила Маман.

– Мы богаче многих. Нам это по силам.

Ройя уже заявила родителям, что никогда не выйдет замуж и не станет встречаться ни с кем. Все четыре месяца с того дня, когда она ждала на площади Бахмана, когда у нее на глазах погиб господин Фахри, она почти не выходила из дома. Рыдала в своей комнате, закрыв дверь, почти ничего не ела и ощущала пустоту в душе. Школу она окончила, рассчитывала начать новую жизнь с Бахманом, а теперь рухнули все ее планы.

Потом она все-таки стала выбираться из дома вместе с Зари; иногда ходила вместе с ней в кондитерскую. Она всегда ужасно боялась встретить в городе Бахмана или кого-то из его друзей. Ее переполнял стыд, стыд и сожаление о своей наивности и глупости. Танцы у Джахангира казались ей теперь такими же далекими и чуждыми, как и иностранные фильмы, которые она смотрела в «Метрополе». Неужели она когда-то ходила на те танцы? Танцевала танго в объятьях Бахмана? Неужели все это было с ней? Теперь сил у нее хватало только на то, чтобы учить английский самой и помогать Зари. Ей нравилось заниматься вместе с сестрой. Как всегда, умственная работа приносила ей облегчение.

Она вспоминала дни, проведенные в магазине господина Фахри. После пожара она больше не бывала на той улице. Ей казалось невыносимым даже подойти поближе, ведь с ней было связано столько воспоминаний, от приятных до страшных, когда она увидела ее разгромленной и пылающей. Ей до сих пор снилось, что она приходит в «Канцтовары» и видит господина Фахри. Что за глупая девочка прибегала в его магазин, полная надежды, и мечтала получить заветное письмо? Какой дурой она была!

– …вот почему я хочу уберечь их, – говорил Баба. Ройя прослушала начало его фразы и не понимала, о чем он говорил, о своих дочерях или о чем-то еще. – Пусть даже мои дочки разлучатся со мной и получат университетское образование на другой стороне земли. Не гляди на меня так, Манидже-джан. Мы жертвуем своими интересами ради детей.

Ради детей. Ройя знала, что сестре всегда трудно давалась учеба. Интересно, Зари по-прежнему неравнодушна к Юсофу? Теперь он изучает медицину в университете. Ройе казалось, что у сестры было с ним нечто большее, чем мимолетный флирт. Захочет ли она уехать из Ирана?

– Знаете, как мне было трудно отправить заявку в американский университет? Ведь я не умел этого делать. Мое сердце до сих пор наполнено солью, скажу я вам. Я ужасно нервничал.

Маман ерзала в кресле.

– Если бы мой начальник не помог мне изучить информацию насчет учебы и составить заявку, не знаю, как бы я справился с этим.

– Пускай Зари останется, – сказала Маман. – Зачем ей туда ехать? Пускай она останется.

– Манидже-джан, будет безопасней, если они отправятся вместе.

– Безопасней? Почему это безопасней? Ты посылаешь наших дочерей в Америку, где они никого не знают. У современных правил тоже есть свои пределы. Это новая буржуазная мода – посылать детей за границу?

– Сестра шаха отправилась в…

– Зачем сравнивать нас с сестрой шаха?

Хотя за столом они сидели вчетвером, а Казеб вплывала и выплывала с новыми порциями чая и сливочного масла, дискуссия переросла в поединок между Маман и Баба. Ройя и Зари понимали это.

– Манидже-джан, мне пришлось исхитряться! Даже заинтересовать девочек получилось не так-то просто. А уж как было трудно во всем разобраться! Разве ты не знаешь, что мне пришлось использовать все мои связи? Я практически умолял всех научить меня, как это лучше сделать.

– Наши девочки еще такие юные. – Маман почти плакала.

– Мы должны мыслить современно. Если мой начальник готов помочь, если есть такая возможность, тогда почему бы не попробовать? Они вернутся назад. Они получат образование, а оно лучше, чем все, о чем мы можем только мечтать. И после этого они вернутся к нам. – Баба показал рукой на Ройю. – Столько месяцев она ничего не делала, только рыдала. У нее начнется затяжная депрессия, если она останется здесь.

Ройя сидела поникшая и думала о том, что превратилась для окружающих в объект сочувствия. Брошенная невеста. Невероятно оскорбительно.

– Ты видела, что произошло во время переворота, – продолжал Баба. – Погиб владелец магазина канцтоваров! Погибли другие люди! Ради чего? Сейчас в Иране нет стабильности. Я хочу, чтобы она была, ты тоже хочешь, и она почти наступила. Может, Ирану не суждено идти по пути демократии. Мы пытались, Аллах свидетель. В 1906 году мой отец сражался за Конституционную революцию. Он был в том же возрасте, что и наши девочки сегодня. Его поколение дало нам Персидский парламент. Но где мы оказались сейчас? В нашей стране всегда так: два шага вперед, три назад. Как только мы получили приличного премьер-министра, как его свергли. Теперь шах усиливает давление. Он всего лишь лакей Запада. Их марионетка.

– Зачем тогда ты посылаешь девочек на Запад? Ты противоречишь сам себе!

– Мы не можем рассчитывать тут на демократический сценарий. Эта мечта умерла. На Западе они, по крайней мере, смогут не беспокоиться из-за переворотов и диктатуры! Это подстраховка, Манидже-джан. Сейчас нам надо быть очень осторожными. Власти преследуют сторонников Мосаддыка. Может, скоро придет и наша очередь. Ройя ходила на демонстрации. Ее могли там застрелить!

Маман закрыла лицо руками, услышав эти слова, и замолчала.

– Я поеду, – неожиданно заявила Зари и выпрямилась. – Да, Баба-джан. Давай пошлем заявку, давай попробуем. Я поеду. С Ройей. А потом мы вернемся. Мы вернемся и будем рядом с тобой и Маман всю жизнь, но с американским образованием, которого никто у нас не отнимет.

Баба, казалось, вот-вот упадет в обморок.

– Зари! – сказал он. – Да-да, вот я и говорю. Никто не сможет отнять у вас такое образование, когда вы его получите. Понимаешь? Ты возьмешь свой университетский диплом и положишь его в карман. Он будет у тебя всю жизнь. Вот и все, что я имел в виду.

Пылинки плавали в луче солнца, светившем в окно. От чая пахло бергамотом. Казеб хлопотала на кухне, и это были знакомые, успокаивающие звуки. На улице торговец расхваливал свои овощи. Ройя хотела уехать от оскорбительной для себя ситуации, но ей не хотелось оставлять все это: ласковую Маман, родной город, родной дом. Она не хотела расставаться с отцом.

– Они могут учиться здесь. Они могут поступить в университет у нас. Получить диплом, – заявила Маман.

Баба лишь покачал головой. Ему ничего и не нужно было говорить. Они все знали, что сейчас творилось в городе. Здесь могли просто так застрелить человека. В этом городе Ройю предал жених. Она до сих пор неохотно ходила по улицам, боясь наткнуться на Бахмана. Или на Шахлу. Или, хуже того, увидеть их вместе.

Зари неторопливо пила чай, и Ройе захотелось сказать ей: «Тебе не нужно ехать со мной. Останься тут. По-моему, ты влюблена в Юсофа. Конечно, влюблена. Останься. Мы не должны обе менять свою жизнь только из-за того, что у одной из нас она искорежена. Оставайся с Маман и Баба. Живи своей обычной жизнью. Моя жизнь рухнула, не порти свою».

Она понимала, что должна сказать все это младшей сестре. Но какой бы прогрессивной и современной ни была их семья, Ройя все равно не сможет переубедить отца. Или, пожалуй, ей было грустно уезжать без Зари, и она в душе испытывала облегчение оттого, что Баба готовил документы для них обеих.

В этом самом городе ее бывший жених жил со своей молодой женой. По словам Джахангира, Бахман отказался от должности журналиста в прогрессивной газете и работает в нефтянке. Как и хотела его мать. Мальчик, который хотел изменить мир, послушался матери. Ройя представила себе, как он просыпается рядом с Шахлой, одевается и едет на работу – а там учится наращивать доходы от нефти. Вот такую жизнь он предпочел. Жизнь, которую выбрала для него мать. И он согласился. Все равно премьер-министра Мосаддыка уже сместили. Теперь Бахман и Шахла живут вместе.

После того последнего письма она не слышала от него ни слова. Он не звонил, не писал. Все новости она узнавала от Джахангира. И она была слишком гордой, чтобы искать встреч с Бахманом. Зачем ей это, раз он так обошелся с ней? Раз в последнем письме он специально подчеркнул, что не хочет больше ее видеть? Она не собиралась горевать. Кто он вообще такой? Как она ошиблась в нем. Как глупо все получилось. Подумать только, он действительно женился на Шахле! Ройю раздражали сочувственные взгляды людей, когда она шла по городу. Они словно говорили: «Бедняжка! Они казались такой идеальной парой! Поглядите на нее теперь. Ну и судьба! А вы знаете, что она в последнюю минуту оттолкнула от себя владельца канцтоваров? Он умер! Бедный…» В этом городе теперь невозможно жить прежней жизнью. Пожалуй, Баба прав: ей нужно уехать из Тегерана.

– Конечно, мы поедем, Баба-джан. Мы поедем вместе, – сказала Ройя. Ее тело утратило форму; она плыла, словно призрак, над обеденным столом.

Хотя отъезд в Америку казался ей равнозначным полету на Луну, это гарантирует, что они не встретятся с Бахманом хотя бы несколько лет. Она придет в себя. Она будет далеко от площади, где упал господин Фахри, и от обугленных руин магазина (говорят, теперь на этом месте построят филиал какого-то банка). Она окончит университет, вернется и станет в Иране одной из немногих женщин с университетским образованием, к тому же американским. Она по праву войдет в ряды нового класса образованных иранцев. Почему бы и нет? Что еще ей тут делать? Что касается Зари, то Ройя обязательно позаботится о младшей сестре. Короче, они сделают такой шаг. Другие до них делали то, что поначалу казалось абсурдным. Но страна менялась. Почему бы им не выйти на первую линию образования? Они закончат учебу и вернутся в Тегеран, и тогда пускай идут к шайтанам все, кто бросал на нее сочувственные или осуждающие взгляды.

Баба кивнул и сказал, что попросит своего начальника помочь ему с подбором документов и составлением заявки для поступления в университет. Он сказал это тихо, словно сам был удивлен и слегка пристыжен. Маман посмотрела сначала на Ройю, потом на Зари и расплакалась.

* * *

– Слушай, тебе не нужно ехать в Америку, – сказала Ройя вечером, когда они ложились спать.

– Баба не отпустит тебя одну.

– У вас с Юсофом что-то наметилось, да? В последнее время ты ужасно молчаливая, когда речь заходит о нем. Что происходит между вами? Я не узнаю тебя, раньше ты все подробно рассказывала. Почему ты теперь молчишь? Слушай, я понимаю, ты ничего не говоришь, потому что беспокоишься за мою реакцию. А ты не волнуйся! Если ты счастлива, то и я порадуюсь за тебя. Меня не надо оберегать. Если вы любите друг друга, тогда тебе надо остаться в Тегеране.

Зари вынимала шпильки из волос. С тех пор как позвонила госпожа Аслан и сообщила Ройе про свадьбу Бахмана, Зари перестала накручивать волосы для «волны» на бумажки. Днем она закалывала волосы на висках, из-за чего выглядела старше, более зрелой. Учащимся выпускного класса позволялось учить английский вне школы, и Ройя поражалась, как сильно повзрослела ее младшая сестра за последние полгода, словно предательство Бахмана и гибель господина Фахри ускорили этот процесс.

– Не обращай внимания, сестрица. – Зари стояла, протянув руки к затылку, и напоминала скульптуру, описанную в старинной поэме.

– Неужели ты готова все бросить?

– Если ты поедешь, то я поеду тоже. Мы начнем учебу вместе. И вообще. Это всего на несколько лет, правда? Может, я тоже попробую чего-то добиться. Там новый для нас мир. Мы – пионеры нового поколения молодых и свободных иранских женщин! – Она проговорила это с отцовскими интонациями.

Ройю удивила готовность сестры сопровождать ее в поездке, но в глубине души она почувствовала облегчение. Спать она ложилась с таким чувством, словно ей предстояло нырнуть с утеса в холодные бурные воды.

* * *

Письма пришли в начале лета. Баба отнес их своему начальнику, и тот перевел их. Да, заверил он, ответ положительный. Ройя и Зари приняты в небольшой женский колледж в Калифорнии. Его рекомендовал начальник отца, потому что там проводилась специальная учебная программа для иностранных студентов, оплаченная грантом. Да, их приняли обеих. Они начнут учебу вместе, потому что Ройя ждала год после окончания школы. Да, да, да, их действительно приняли. Нет, они будут там не единственными иранками, в этом году в колледж приняли еще несколько девушек из Ирана. Возможно, это родственницы Шахлы, забеспокоилась Маман. Но теперь она засиживалась допоздна, сшила дочкам целую гору блузок и юбок. Ее дочери не уедут в Америку без самых лучших нарядов, какие она только могла придумать. Каждой она приготовила по платью (светло-зеленое для Ройи и пастельно-голубое для Зари) из тончайшего мягчайшего хлопка, какой смогла найти на базаре, и вышила на воротничках кайму из крошечных цветочков. Она кроила батистовую ткань и шила для каждой дочки блузки четырех цветов: кремовые, белые, светло-розовые и нежно-желтые. В дорогих магазинах на севере города она купила блейзеры и плиссированные юбки и тщательно их выгладила. На дно каждого чемодана она аккуратно положила нижнее белье и чулки, купленные на базаре. Ройя и Зари недоверчиво помогали Маман собирать чемоданы. Туда были положены остатки семейных накоплений, которые Баба потратил на авиабилеты и оплату части обучения, которая не покрывалась грантом. Баба продал коллекцию золотых монет секех, которые подарил им когда-то на свадьбу его отец. Он работал сверхурочно, чтобы получить больше денег. Он даже попросил Маман взять ее небольшое наследство, полученное после смерти родителей, и отдать девочкам.

В день их отлета Маман подняла над ними Коран. Ройя и Зари прошли под ним три раза, потом поцеловали священную книгу, чтобы им сопутствовала удача в дороге. Такой ритуал их семья всегда совершала перед всеми поездками, например когда они ездили в отпуск в Исфахан, Язд или Шираз. Они держали Коран над головой родственников, когда те, навестив их в Тегеране, возвращались в свои деревни на севере страны. Но Ройя не ожидала, что им придется пройти под Кораном перед полетом в Америку.

Боль из-за предательства Бахмана и гибели господина Фахри была поначалу невероятно острой; Ройе казалось, будто с нее содрали кожу. Но со временем вместо содранной кожи образовался новый защитный слой. Огромная часть того, во что Ройя верила раньше, стерлась. Она чувствовала свои кости, кожу, глаза, руки-ноги, но ее сердце было накрепко заперто. Она сказала себе, что ее сердце будет отныне закрыто. Ее волосы были тщательно уложены, ручка чемодана впилась в ладонь – а ноги двигались сами собой. Она видела, что Зари беспокоилась, но глаза сестры светились от восторга. Она слышала, как плакала Маман, смотрела, как Баба пересчитал деньги – пачку незнакомых зеленых купюр, полученных в банке, – и отдал дочерям. Ее сознание отмечало все это словно во сне.

Когда они ехали в аэропорт, небо было чугунного цвета; казалось, что вот-вот пойдет дождь. Но из низких туч не проливалось ни капли. За окном проплывали знакомые дома и улицы, магазины, мимо которых девочки проходили тысячи раз. Кафе «Ганади», их старая школа и родительский дом Маман на улице Сорайя. Баба поехал длинной дорогой, чтобы девочки в последний раз посмотрели на город, который скоро окажется далеко от них – по крайней мере, на несколько лет. Он нарочно держался подальше от площади Сепах и улицы, где прежде стоял магазин канцтоваров. Ройю захлестнула любовь к родному дому, к родителям и ко всему, от чего она надолго уезжала.

– Нам ведь понравится кампус, правда, Ройя? – Зари сжала руку сестры.

Ройя кивнула.

– Все равно в этой стране больше нельзя оставаться. – Баба пытался говорить так, словно и сам верил сказанному. – Эти люди свергли нашего истинного демократического лидера. Теперь иностранные державы и их лакеи могут делать с нами все, что хотят. Пока что вам тут нечего делать. Езжайте. Езжайте и будьте свободными. Учитесь всему, чему только можете. Это лучше, чем жить тут, когда диктатор держит вас за горло, а военные могут стрелять, когда хотят.

Ройе хотелось, чтобы Маман остановила его и сказала: «Мехди, перестань говорить чепуху. Хватит нам твоей антишахской риторики». Но она просто подавляла рыдания и не сказала ни слова.

Девушки поднялись на борт самолета. А когда пролетали над городом, то держались за руки и не знали, останутся в живых или погибнут. Как же эта тяжелая машина держится в воздухе? Когда самолет набрал скорость и взмыл в небо, Ройе показалось, что она может потрогать тучи, несшие в себе тонны дождя. Они поднимались все выше и выше, ей хотелось, чтобы разбухшие тучи, повисшие над Тегераном, выпустили наконец свой заряд и пролили над всем городом и его жителями цунами слез. Но кто знает, может, эти серые тучи удержат в себе всю влагу и не прольют на город ни капли. Они все больше удалялись от родного города, и ее поразила мысль, что она теперь так и не узнает, прошел ли в Тегеране дождь, как не узнает и много всего остального…

Часть третья

17. 1956. Калифорнийская кофейня

В Калифорнии все было новым и удивительным, все походило на только что купленную игрушку. Залитые солнцем здания, красивые улицы, роскошные магазины, облегающие рубашки на мужчинах и шикарные наряды на женщинах словно сошли с экрана кинотеатра «Метрополь». Но, несмотря на их уютный и полный солнца новый дом, Ройя страдала от постоянной тоски по родителям. Только Зари связывала ее с предыдущей жизнью.

Сестры поддерживали друг друга. Они привыкали к жизни в пансионате, осваивали правила колледжа Миллс. Вместе они учились говорить на новом языке. Поначалу Ройя казалась себе клоуном, потому что восполняла нехватку английских слов жестами или чересчур активно пожимала плечами. Не хватало только нарисованных на лице слез.

В новой стране она ощущала себя как в полутемной комнате. Сначала ничего не различала, все вокруг расплывалось. Но постепенно она приспособилась и стала лучше видеть все окружающее. Нечеткие формы медленно и постепенно обретали контуры. Ройя и Зари поправляли ошибки друг друга, хотя часто выглядели как слепые поводыри. Они вежливо улыбались хозяйке пансионата, миссис Кишпо, у которой жили вместе с другими иностранными студентками.

Вообще-то Ройя не хотела уезжать из Тегерана, даже несмотря на свои обиды и боль, несмотря на ужасные события в политике страны. И все же выбора у нее не оставалось, и ей пришлось – потихоньку, шаг за шагом – создавать новую жизнь. Ей надо было идти вперед. А Зари удивила ее. В Тегеране сестра часто казалась ей эгоистичной и пустоватой. Но теперь, когда в их жизни началась новая глава, Зари жадно, даже слишком, впитывала в себя новую американскую культуру; так хватает ртом воздух тонущий человек. На втором курсе женского колледжа Ройя и Зари учились успешно; у них была небольшая группа подружек, они ходили с ними в кино, обедали, иногда пили земляничный коктейль. Даже несмотря на тоску по дому.

Успешное изучение языка и учебные программы по химии и биологии отнимали почти все время. Ройя сторонилась парней. Зато Зари по-прежнему оставалась общительной и, глупо хихикая, вживалась в Америку. Вскоре с ней стал все чаще видеться Джек Бишоп, молодой человек, с которым она познакомилась в доме их одногруппницы. Юсоф, не говоря уж про всяких там Хасанов, Хосейнов и Ахмедов, не шел ни в какое сравнение с этим Джеком. Внешне он напоминал лесоруба – широкоплечий, коренастый, со светлыми волосами, требующими стрижки. Он постоянно курил, ухмылялся и откидывал волосы со лба. Его отец служил коммивояжером, а Джек хотел сбросить ярмо капитализма и изучать сочинения Уолта Уитмена. Зари утратила почву под своими изящными ножками. Ройя наблюдала, как сестра превращалась из практичной иранской девицы, мечтавшей о шикарных вечеринках и богатом муже, в любознательную студентку, которой больше всего на свете хотелось понять, почему Джек Бишоп так сильно любит поэзию. Ройя не впервые убедилась в непредсказуемости юной любви: в присутствии Джека Зари буквально порхала от счастья. Вот так она и влюбилась.

* * *

Сидя за круглым столиком в кафе на Телеграф-авеню в Беркли со стопкой книг и лабораторной тетрадью, Ройя пыталась разобраться в задачках по химии. Она ни на кого не смотрела, и больше всего ей хотелось вернуться в свою комнату и поспать. День заканчивался, гул и гомон кафе почти не успокаивали ее нервы, хотя она специально пришла сюда в надежде, что фоновый шум поможет ей сосредоточиться на учебе. Во вторник в девять утра – через три дня – ей предстоял итоговый экзамен. Она чувствовала себя совершенно неподготовленной, когда листала учебник и пыталась разобраться в терминах, цифрах и условных обозначениях. Ей нужно было взяться за повторение материала раньше; она оставила слишком много на эти последние несколько дней. Теперь она тонула в материале. Баба часто писал им из Ирана, ободрял, хвалил, гордился своими образованными дочерями, изучавшими самые современные науки, которые обеспечат им достойное место в жизни! И они обе быстро осваивали английский, хоть он и очень трудный язык. Вообще-то, Ройя никогда не хотела заниматься наукой. Но после ужасов переворота, предательства Бахмана и ее страданий в Тегеране она поняла, что ее желания мало что значили. Ей нужно выживать. Какую пользу принесли ей иностранные романы и поэзия? В колледже Миллс она яростно изучала науки не только ради того, чтобы порадовать отца, – ученая степень по химии, возможно, подстрахует ее хотя бы от некоторых жизненных невзгод.

Но от химических элементов и молекул в учебнике у нее уже кружилась голова. Она буквально каменела при мысли о вторнике. Как же ей подготовиться к этому экзамену? Она сделала глоток крепкого кофе, поставила чашку и нервно помешала напиток ложечкой. Она не имела права провалиться. Она должна сдать химию на хорошие оценки и с честью получить диплом по химии. Баба и Маман так многим пожертвовали ради того, чтобы она поехала сюда.

Он вошел в кафе. На нем были серые брюки и синий блейзер; прическа напоминала песчаную дюну – светловолосая версия Тинтина из серии французских комиксов. На блейзере сверкали золотые пуговицы. Легкой походкой он прошел мимо столиков и сделал заказ.

Она старалась не таращиться на него. В детстве она любила те комиксы, а господин Фахри продавал их в своем магазине. Но этот парень был гораздо красивее, чем тот герой комиксов. Ройю непонятно почему заворожила его внешность. Настолько, что из ее пальцев выскользнула ложечка и упала на пол. О боже! Она наклонилась, подняла ложечку и подошла к стойке, чтобы взять другую. Возле корзинки с ложечками стояли кувшины с молоком и сливками и сахарницы. Протянув руку за ложечкой, она толкнула локтем чашку с кофе. Чашка упала на пол, темная жидкость разлилась повсюду, забрызгала кафель, растеклась ручейками. От смущения и неожиданности Ройя пронзительно по-персидски пискнула «ва-а-а-ай!». Схватила несколько салфеток, присела на корточки и стала вытирать устроенное ею безобразие, но только увеличила его масштаб. Салфетки размокли и расползлись.

– Эй, все окей. Я уберу.

Она вскинула голову и увидела, что Тинтин присел на корточки рядом с ней. У него были голубые глаза, как у Фрэнка Синатры.

– Не беспокойтесь, – мягко сказал он.

Его серые брюки были из шерсти, она заметила это, когда они сидели на корточках совсем рядом. Кто же носит шерсть в Калифорнии? Ройя не видела одежду из шерсти с самого Тегерана.

– Я прошу прощения, – пробормотала она. Ой, как ужасно она сейчас выглядит! Сидит на корточках, словно в иранском туалете старого типа, и вытирает постыдно пролитый кофе. Ой, почему так стихло в кафе? Неужели все смотрят на нее? Какой позор!

– Ничего страшного, клянусь вам. Знаете что? Я все равно хотел заказать другой кофе, но ошибся и заказал этот. – Голубоглазый парень улыбнулся.

Ройя с облегчением заметила, что шум вокруг них снова возобновился. Работники кафе, поглядывавшие в их сторону, вернулись к своим делам, оставив пролитый кофе на совести этой парочки. Ройя и голубоглазый парень вытерли кофе салфетками. От парня пахло чем-то вроде шампуня, какой продают в американских супермаркетах. Такой шампунь пенится и образует гигантские мыльные пузыри.

– Я вот что предлагаю. Я заказываю другую чашку кофе. А вы перестаете переживать из-за этого. Как вам такой план?

Насколько Ройя понимала, это совсем не походило на план, но умение парня упрощать проблему ее просто очаровало. Она кивнула, потом улыбнулась и снова кивнула, понимая, что кивает «как иностранка» – по определению сестры. Она вернулась к своему столику, села и снова принялась рисовать в тетради гексагональные очертания молекул. В кафе сидели в основном студенты из Университета Беркли, но были и из колледжа Миллс. Воздух был насыщен кофеином и нервозностью: все готовились к экзаменам. Рождественские каникулы маячили, словно мираж, за этими мучительными препятствиями – студентам предстояло так много труда перед заветным отдыхом.

Внезапно на ее тетрадь упала тень. Она подняла глаза. Возле столика стоял тот самый парень в синем блейзере.

– Вы позволите? – Снова его лучезарная улыбка.

Она не знала, что и сказать.

– Сегодня в кофейне как-то слишком многолюдно, правда?

Кофейня. Это слово показалось Ройе очень американским, будто какой-нибудь городок на Среднем Западе, где она никогда не бывала, но видела в фильмах. Кофейня. Кто так говорит? Кафе, кафе, кафе – вот как говорили они с Зари. Перед ней стоял этот светловолосый Тинтин с его лучезарной улыбкой, в блейзере, словно из фильма с Робертом Митчемом, и в шерстяных брюках, годившихся скорее для Лондона, но не для калифорнийского Беркли.

– Пожалуйста. – Ройя сложила книги в аккуратную стопку, освобождая место на столике. Она была не очень довольна, но боялась показаться невежливой, если скажет «нет», и в который раз пожалела, что не слишком хорошо знает здешние правила хорошего тона. Иногда ей казалось, что в Америке вообще нет таких правил. В Иране в этом отношении было гораздо проще – там традиция и тароф, а еще твое поведение часто зависело от того, кем был твой дед.

– Уолтер. Я из Бостона. – Его рука протянулась к ней.

Что, она должна пожать ему руку? Они с Зари уже так делали. Американцы любят пожимать руку, словно они бизнес-партнеры, совершают сделку, заключают контракт. Она вложила свои пальцы в его ладонь, и его теплое рукопожатие поразило ее. Она не сомневалась, что у нее порозовело лицо. Давно она не чувствовала мужскую руку в своей ладони. Когда Уолтер сел напротив, она немного испугалась его раскованности. Но ведь здесь так принято, простые отношения, не так ли? Никаких строгих социальных правил, никаких безумных запретов, которые покроют позором твою семью, если ты их нарушишь.

Она ожидала, что он достанет свои книги, уткнется в них, как почти все студенты в этом кафе, начнет вздыхать и жаловаться на приближающиеся экзамены. Но вместо этого Уолтер помешивал свою новую порцию кофе и неторопливо пил, словно сидел на какой-нибудь площади в Италии с видом на горы и никуда не торопился. Выглядел он аккуратным и ухоженным. Ясно, что в его присутствии у нее не получится готовиться к экзамену. И зачем она сказала ему «да»? Потом он поинтересовался, на каком она курсе, и Ройе показалось, будто из его ноздрей летели мыльные пузыри. Он был свежевыбрит, и трудно было даже представить, что он когда-нибудь потеет. Но больше всего Ройю поразил не его безупречный облик. Нет, его манера держаться. Даже кофе он пил спокойно, размеренно и без спешки. Он казался… надежным.

Когда-то она знала парня, который всегда куда-то спешил, и была захвачена его страстью, пылом и непредсказуемостью. Но ее восторг оказался преждевременным, и больше Ройя не повторит такую ошибку. Действительно, после предательства Бахмана она поклялась, что больше никогда не откроет свое сердце мужчине. Она будет старательно учиться в Америке, вернется в Иран, устроится на хорошую работу, обретет финансовую независимость и будет жить исключительно ради науки. Никакого замужества – только чистая наука, эксперименты, формулы… Она будет твердо и сдержанно стоять на своем, и даже самые решительные женихи перестанут ей досаждать и найдут себе более покладистую и легкую добычу.

Но этот мужчина, этот голубоглазый парень в синем блейзере был просто очень приятным в обращении, и она позволила ему сесть за ее столик. Он улыбался и поддерживал их беседу, вежливую и поразительно чистую, без намеков и, пожалуй, даже без флирта. Зато с уважением. Он просто задавал ей вопросы, а она отвечала. Сама мысль о том, что она снова влюбится в кого-то, вызывала у нее ужас. Нет уж, больше никогда она не будет податливой, как пластилин, девушкой, какой была в руках Бахмана.

– И тебя устраивает ваш курс химии? – Уолтер серьезно посмотрел на нее.

– Что? – не поняла Ройя.

– У тебя ведь расширенный курс химии, верно? – Он показал на ее учебник. – Ты на это рассчитывала, когда ехала сюда? Потому что мой одногруппник Омар Саид приехал из Ливана. По его словам, в Бейруте он изучал более современный курс химии, чем тот, что предлагается здесь. Поэтому я и решил поинтересоваться…

– Ну, в Иране я не училась в университете. Только школу окончила. Так что да, он вполне… глубокий. То есть меня устраивает. И химия. И курс. – Почему она так смущается, говоря с этим парнем? Боже мой!

Он пристально посмотрел на нее, потом наклонился и прошептал:

– Эти калифорнийские нравы для меня тоже немного в новинку.

Конечно, он понял, что она тут недавно, по ее акценту, темным волосам и глазам. Хотя, может, не только по ним, но и по всему остальному? Неужели при ходьбе от нее веет розовой водой и шафраном? Однако он продолжал беседовать с ней так, будто в ней не было ничего странного. Он рассказал, что приехал на Западное побережье учиться в университете, но чувствует себя в Калифорнии чужим. Он рассказывал о Новой Англии, о том, что зимой они катались на санках, а летом ездили на мыс Код, ели роллы с лобстерами и болели за команду «Красные Носки». Какое нелепое название команды – «Красные Носки»! Но рассказ Уолтера о его детстве в Новой Англии напомнил Ройе сцены из американского фильма, который она смотрела в кинотеатре «Метрополь» с Бахманом.

Она слушала речи Уолтера. Этот парень был приятным, на удивление приятным. Словно персонаж из семейного телесериала. Он не уехал из страны, где был смещен в результате переворота премьер-министр. Он не видел солдат, стреляющих по толпе. Он катался на санках и пил горячий шоколад. Под синим блейзером скрывалась его невинная душа, какой позавидовали бы многие. Ройя тоже завидовала его простому взгляду на жизнь; для Уолтера не существовало сложностей.

Они сидели вместе за столиком, и она в основном слушала, но и добавляла что-то. На своем все еще скованном английском она отвечала на вопросы о родном городе, о родителях, о здешнем пансионате и сестре Зари. Да, она хотела заниматься наукой.

Допив кофе, Уолтер встал и вернулся еще с двумя чашками. Он протянул ей одну из них, а ей вспомнился другой парень – как он угощал ее кофе в тегеранском кафе и спрашивал, нравится ли ей. Она поспешно взяла чашку и сделала глоточек, хотя кофе был слишком горячим. Они продолжали беседовать. Ройя сидела напротив него, слушала его, и в ней что-то приоткрылось. Напряжение, так долго державшееся в ней, слегка уменьшилось. Впервые за долгое время она немного успокоилась. Так пролетел час. Гексагональные молекулы отдыхали. Он предложил ей пойти с ним после окончания сессии в галерею «Электростанция». Потом он уедет на каникулы домой в Бостон. Как ей такой план?

Его голубые глаза встретились с ее темными.

План показался ей таким, каким и должен быть.

18. 1957. Альтернативный план

Обычно я иду домой через площадь Бахарестан. Там по-прежнему стоит у фонтана женщина в красном. Ее глаза подведены углем, волосы спутаны, будто пакля. Говорят, она не меняла платья все эти годы, с тех пор как стояла там рядом с возлюбленным. И она приходит туда каждый день. Бедняжка!

Мне не стоило бы проходить через эту площадь, есть путь и покороче, но ничего не могу с собой поделать. Я снова страдаю от тоски и сожалений. Это мое бесконечное желание повернуть время вспять.

Я вспоминаю твои глаза, как они глядели на мир в тот день, когда мы встретились в магазине канцтоваров. Вспоминаю твои туфли. Вспоминаю ощущение счастья, переполнявшее меня, когда ты была рядом.

У моей матери перепады настроения наступают реже. Она стала спокойнее, пожалуй даже слишком спокойной. Приступы ярости почти исчезли. Но теперь она погрузилась в хроническую грусть. Теперь она тихо залечивает свои душевные раны. Гибель господина Фахри стала для нее огромным ударом.

Ройя-джан, как мне жалко, что ты передумала. Как мне тогда хотелось, чтобы ее психическое состояние не пугало тебя так сильно. Но ты сделала свой выбор, и я не хотел силой вторгаться в твою жизнь.

Гозашт, все в прошлом.

Итак, Мосаддык смещен. Шах все сильнее и сильнее усиливает контроль над страной. Будь я моложе, я бы негодовал и стремился к борьбе. Но все позади. После переворота прошло четыре года. Люди печалятся из-за утраты лидера страны, а я грущу только по тебе.

Я не знаю, говорил ли тебе Джахангир, что мой отец умер год назад? Я так рад, что вы с Джахангиром иногда разговариваете по телефону, между прочим – только так я могу что-то узнавать о тебе. Мы похоронили отца довольно скромно. Мать написала изысканные приглашения и разослала их родным отца, которые избегали нас все эти годы. Мой отец научил ее когда-то читать и писать. Сама она из бедной крестьянской семьи. Их брак сломал сословные границы, стал позором для семьи отца. Из-за него отец стал изгоем. Но он любил ее! Я знаю, что он любил ее. Он любил ее, когда она была юной, и любил ее, когда они пережили неописуемое горе. Он любил ее и во время ее депрессий.

Такую самоотверженную любовь я тоже пытался ей дарить, хотя временами это было трудно. Я думал, что ты тоже полюбишь ее со временем. Несмотря ни на что.

Другие люди считали моего отца слабым, но я больше так не думаю. Он был добрым и преданным. Он изо всех сил старался быть справедливым. Он во многом не вписывался в патриархальную систему нашего общества. Он уважал мою мать. Он старался помочь ей справляться с ее психозом и горестями. Он не осуждал ее так жестко, как наша культура осуждает людей с психическими заболеваниями.

Мои родители поженились, нарушив традиции, и я всегда наивно думал, что моя мать понимала, что такое любовь. Вот что такое брак по любви. Я знаю, что многие считают это романтической чепухой. Поэты, наши, персидские, так много писали о любви, американские фильмы тоже полны ею. Но конечно, у нас все еще сохраняется традиция брака как договора для приобретения или сохранения определенного статуса.

После нашей встречи я был потрясен – я утонул в тебе. Я видел только тебя. Я осмелился мечтать о нашем с тобой будущем. Мои надежды подкреплялись тем, что ты, казалось, отвечала мне взаимностью. Я не мог думать ни о ком, кроме тебя. Но моя мать постоянно твердила мне о Шахле.

Тогда я сообщил ей, что мы с тобой любим друг друга.

В тот момент она занималась каллиграфией – я никогда этого не забуду. Ее успокаивало это занятие, и доктор рекомендовал его в качестве средства от нервных припадков. Когда она услышала мои слова, по ее лицу промелькнула нежность. Но мать тут же нахмурилась и заявила: «бассех».

«Хватит, – сказала она. – Не говори ерунды».

Наше финансовое положение было шатким, хотя мать любила хвастаться нашей «виллой» у моря. Я видел, как тебя раздражало ее хвастовство. Я готов был сгореть со стыда, когда она говорила тебе о нашем «богатстве». Даже теперь мне досадно вспоминать некоторые вещи, которые ты выслушивала от нее. Но правда в том, что мой отец не получал повышение по службе. Он застрял в своей должности инженера. Хоть он сам из влиятельной семьи, родственники отвернулись от него, когда он женился на моей матери. Это означало, что он не мог просить у них никакой помощи, особенно финансовой. С годами психическое состояние матери стало еще одной причиной избегать его родни, потому что сестры отца, все-таки бывавшие у нас несколько раз, ясно давали понять, что ее болезнь лишь подтверждала: он поступил опрометчиво, взяв в жены крестьянку.

Семья Шахлы богата благодаря близости к шаху. Отец занимает влиятельный пост, и мать считала мою женитьбу на Шахле почти что спасением для нас. Она все время твердила, что они покупают в Париже одежду и украшения. Как будто меня это интересовало хоть на крысиный волос. Меня волновала судьба нашей страны. Я был сторонником Мосаддыка, потому что он обещал нам прогресс, демократию и независимость. Я терпеть не мог шаха с его бесхребетной политикой и уступками иностранцам. Меня восхищала решительность Мосаддыка. Но я отклонился от темы. Достаточно сказать, что Шахла вообще никак не входила в мои планы на будущее.

Там была ты.

Когда я получил твое последнее письмо, где ты написала, что не хочешь связывать со мной свою жизнь, что состояние моей матери слишком пугает тебя, что ты не хочешь выходить замуж за парня с такой нездоровой психической наследственностью, – что я мог поделать? Я не собирался навязываться тебе. Я не мог изменить состояние матери, как бы ни хотел. Я был так обижен, Ройя-джан, твоим отношением к ней и ко мне. Что я мог ответить на это? Она – моя мать, и ее невозможно было исключить из нашей жизни. Я не хотел нарушать твои планы. Мне пришлось отпустить тебя. Ты не хотела меня видеть, и я с уважением отнесся к этому.

Теперь я жалею, что не боролся за тебя. Я должен был объяснить тебе, что она не виновата в своей болезни, рассказать, что привело ее к этому. Но мне было стыдно и неловко. И я обиделся.

В тот день, когда Джахангир сообщил мне о твоем отъезде, мне показалось, что с меня содрали кожу. Я не мог даже представить себе Калифорнию. Но как удивительно думать, Ройя-джан, что ты теперь живешь в стране Кэри Гранта и Лорен Бэколл, Хэмфри Богарта, Эрнеста Хемингуэя и президента Эйзенхауэра. Больше мне некого и назвать. Не хочу упоминать ЦРУ. Промолчу. Хоть у меня до сих пор кипит кровь при мысли о том, что они приложили руку к подготовке переворота в моей стране. Я хочу радоваться за тебя, что ты живешь в Америке, и я радуюсь. Вот только что правительство твоей новой страны натворило у нас… Когда-нибудь это будет предано гласности. Когда-нибудь мир узнает, что американское правительство свергло нашего премьер-министра. Ради чего? Погибшие, страдания людей – зачем?

Я никогда не пойму, почему у нас все так вышло в 1953 году. У нас с тобой, я имею в виду, – не говоря уж о всей стране, черт побери. Не пойму, даже если доживу до ста лет.

По-моему, мы все потеряли в этой стране.

Что поняло наше поколение в то лето? Что если даже мы делали правильные вещи и боролись за перемены к лучшему, иностранные державы и коррумпированные иранцы разрушат все за один день, за считаные часы.

Я вновь и вновь прокручиваю в памяти события 28 мордада (19 августа по вашему западному календарю). Даже сейчас мне хочется увидеть тебя на той площади рядом со мной, обнять тебя. Мы бы пошли зарегистрировать наш брак. Я продумал все до минуты. Сотрудник, с которым я договорился, обещал подготовить все бумаги заранее.

Джахангир, вероятно, говорил тебе, что я работаю теперь в нефтяной компании. Это просто одна из спиц в колесе капитализма. Мы не всегда осуществляем свои мечты и становимся теми, кем мечтали. Это точно. Господин Фахри, да благословит его душу Аллах, называл меня «парнем, который изменит мир». Я вспоминаю того юного идеалиста, каким я был, и мне не стыдно, а скорее грустно.

Хотелось бы мне очистить жизнь от печали во всех ее трещинках и щелях. Я готов смириться с тем, что ты не случайно сделала свой выбор. Ты хочешь заниматься научной работой. Надеюсь, что ты здорова и счастлива. Я искренне надеюсь.

И, Ройя-джан, веришь или нет, но зимой я стану отцом. Я думал, что мать обрадуется такой новости, но она выслушала ее на удивление спокойно и отстраненно.

Когда, по воле Аллаха, родится ребенок, пройдет четыре с половиной года с тех пор, как я ждал тебя на площади.

19. 1957. Урок кулинарии

Ройя так и не научилась есть так, как привыкли американцы.

Она выросла в Тегеране, провела на его улицах свое детство, училась в его школах, и на одной из его главных площадей разбилось ее сердце. Она прогоняла из памяти время, когда любила Бахмана.

К ее удивлению, к американской еде она привыкала с трудом: курица резиновая, мясо иногда непрожаренное, картофель размят в пюре. В пансионате они из вежливости мирились с блюдами, которые готовила миссис Кишпо. Да и как им протестовать? Они не могли быть невоспитанными и неблагодарными. Но Ройя каждый день скучала по персидской кухне.

Через несколько месяцев после первой встречи в кофейне Ройя и Уолтер отправились на двойное свидание с Зари и Джеком. Джек отказался есть «претенциозную фигню», как он выразился, и они зашли в ресторанчик, где кормили бургерами, чипсами и молочным коктейлем. Ройя стала аккуратно есть свой гамбургер ножом и вилкой, а Джек откинулся на спинку кресла, курил и, качая головой, восклицал «вот это да».

Ройя ахнула, когда из ее бургера потекла розовая жидкость.

– А что вы едите в Иране? Бургеры из баранины? – Джек затянулся сигаретой.

– Глупый Джек! – хихикнула Зари.

Из музыкального автомата пела Розмари Клуни. Заведение было ярко освещено; они обедали в пластиковой кабинке, и Ройе казалось, будто она сидит на липком воздушном шаре.

– Вообще-то ты не ошибся. – Составление английских фраз по-прежнему утомляло ее иногда до головной боли, но прогресс был налицо. – Мы едим кебабы из рубленой баранины. Но они не обложены хлебом, как эти. – Она показала на размокшую булочку. – Наши кебабы длиннее. Тоньше. Как трубки.

– Теперь понятно. – Джек выпустил из уголка рта струю дыма и усмехнулся.

– По-моему, древняя персидская культура славится изысканной и ароматной кухней, – сказал Уолтер.

– Неужели? Тогда назови еще какое-нибудь блюдо этой изысканной кухни.

– Ну. По-моему…

– У них есть кебабы! – Джек откинулся на пластиковую стену кабинки. – Вот и все.

Зари и Ройя переглянулись. Ну уж нет! Нет, нет. Ройя пожалела, что ей не хватало английских слов, иначе она мгновенно назвала бы им перечень блюд, которые ей хотелось съесть прямо сейчас: цыпленок, замаринованный в лайме и с шафраном, в рисе басмати, посыпанный кусочками миндаля и барбариса (блюдо, так понравившееся гостям на ее помолвке в той, прошлой жизни). Тушеное мясо хореш с гранатом и грецкими орехами. Жареные баклажаны с помидорами, мелким кислым виноградом и мясом, а к ним подается рис. Густой суп ауш с лапшой, зеленью и бобами. Гормэ-сабзи – рагу из баранины, приготовленное ее матерью. Долма – виноградные листья с начинкой из рубленой говядины и зелени, завернутые вручную и приготовленные с кардамоном в пароварке.

Ройя сжала пальцами булочку. Она развалилась на куски.

– Приходите к нам в пансионат. Мы попросим разрешения миссис Кишпо, нашей хозяйки. Мы приготовим для вас что-нибудь.

– Нет. – Зари покачала головой. – Нам нельзя там готовить.

– Мы приготовим для вас, – повторила Ройя и сверкнула глазами в сторону сестры.

– Ну, это круто! Что ж, я с большим удовольствием попробую. – Уолтер просиял.

– Не сомневаюсь, лопух. – Джек обнял Зари за плечи. – Ну а я пропущу кулинарную демонстрацию с вашего разрешения. Моя ароматная персидская кухня рядом со мной. – Он обнял Зари еще крепче.

У Зари покраснели щеки, и на минуту она застыла. Но потом растаяла в объятьях Джека.

Уолтер кашлянул и уставился на свою тарелку.

– Тогда ты приходи, Уолтер. Я приготовлю что-нибудь для тебя, – сказала Ройя.

* * *

Их первый урок прошел вечером в субботу. Миссис Кишпо готовила ужины для девушек всю неделю, кроме субботы. А в субботу все были предоставлены сами себе. Большинство девушек все равно ходили на свидания в рестораны. А пожилая леди ездила к дочери и потом всю неделю долго и подробно рассказывала о проделках внуков. Ройя попросила разрешения воспользоваться кухней, и миссис Кишпо дала согласие при условии, что потом там не останется ни пятнышка, все будет чисто.

В тот вечер Зари встречалась с Джеком и они собирались посмотреть Джеймса Дина в фильме «Бунтарь без причины». Ройя фыркнула, когда Зари сказала ей про фильм и предложила пойти на него вчетвером. Она тщательно готовилась к этому вечеру и на той неделе съездила в Сан-Франциско, в турецко-армянский магазин. После приезда в Калифорнию Ройя почти не пользовалась иранскими специями. В начале семестра в химической лаборатории она познакомилась с девушкой Седой Кебабян (ее моментально расположило к ней то, что в фамилии Седы звучало слово «кебаб»). Они подружились. Однажды, когда они стояли в лаборатории возле раковины и мыли мензурки, Седа сообщила Ройе, что ее дядя открыл магазин деликатесов в Сан-Франциско, в Ричмонде, и продавал там специи, чаи и джемы из Закавказья. Ройя застыла на месте и слушала Седу, забыв про мензурку.

– Возьми меня туда, – прошептала она.

Когда они с Седой приехали в маленький магазинчик, Ройя зашла в него и, закрыв глаза, вдыхала знакомые сочетания запахов. Она словно на минуту оказалась дома. Потом открыла глаза, и ей захотелось купить все, что там было. Смести все с полок в свой подол и убежать с баночками специй, по которым она так соскучилась.

Она купила желтый дробленый горох. Кардамон. Кумин. Корицу (которая гораздо ближе к тому, как должна пахнуть корица, чем все, что она встречала до сих пор в Америке). Толченые розовые лепестки. Розовую воду. Воду на апельсиновых лепестках. А еще (неужели это не сон?) в магазине продавались настоящие сушеные персидские лаймы и нити шафрана! Ройя жадно хватала эти сокровища с полок. Баба исправно присылал дочкам деньги, когда мог. Теперь она проест его заработанные упорным трудом томаны.

* * *

От Уолтера пахло лосьоном после бритья и мылом, когда он явился в субботу вечером на кулинарную демонстрацию. Он надел свои шерстяные брюки, синий блейзер и фетровую шляпу. Когда он снял ее, Ройя увидела, что Уолтер помыл голову и причесался по такому случаю.

Ройя отвела его на кухню и не сказала ему ни слова, когда он не стал разуваться и прошел туда в уличной обуви. В пансионате миссис Кишпо это было все равно бесполезно. В Америке никто не разувался, входя в дом, и это удивляло и слегка раздражало, но Ройя уже привыкла.

Она предложила Уолтеру присесть и спросила, что он будет пить.

– О, я бы предпочел кока-колу, если это не сложно. Спасибо.

Будь он иранцем, он бы сказал: «О нет, благодарю, я не хочу тебя затруднять, все хорошо». Она спросила бы снова, и он отказался бы и сказал, что все хорошо, ему ничего не нужно. Тогда она подала бы чай, который уже заварила. Она бы приготовила большую чашу орехов и семечек, блюдо с фруктами, поднос с маленьким нутовым печеньем и другими сладостями. Будь он иранцем, она бы положила на тарелку фрукты, очистила бы для него огурец, налила бы ему чай в эстекан и предложила бы прессованный кубиками сахар, чтобы он брал его в рот, когда будет пить горячий чай. В самом начале она хотела делать все эти вещи для гостей, навещавших ее в пансионате миссис Кишпо, для одногруппниц, которые приходили к ней готовиться к очередному занятию, даже для Джека. Но она не могла делать то, что ей хотелось, в чужом доме, на кухне, где не было самовара. Тем более что здесь люди не считали огурцы фруктами и не ели их в большом количестве перед обедом. Когда к ней пришла Седа Кебабян, чтобы освежить в памяти их лабораторные записи по химии, и Ройя извинилась, что не угощает ее, Седа подняла ладонь, сказав: «Стоп! Тут все не так, Ройя, как у нас дома. Тут тебе не нужно все время что-то предлагать и уговаривать, гости сразу ответят “да” на твое предложение, и тебе не нужно особенно волноваться, что ты не можешь быть хорошей хозяйкой».

Так что ответ Уолтера «О, я бы предпочел кока-колу, если это не сложно. Спасибо» не стал для нее шоком. Она жила в Америке уже второй год и достаточно хорошо знала, как ведут себя американцы. Она знала, что это нормально, когда поначалу он не ответил вежливым отказом на ее предложение. Она понимала, что персидский тароф – ритуал из непрестанных предложений и отказов, часто украшенный витиеватыми оборотами речи и преувеличенной лестью, – в этой стране не принят.

Она вернулась с кока-колой. Другие девушки и миссис Кишпо ушли. Они с Уолтером остались одни на кухне и в доме. Ей было странно находиться наедине с ним в большом доме. В Иране такого никогда бы не допустили. Но это был Уолтер, такой воспитанный; он никогда не позволит себе ничего дурного. Она запретила себе думать про всякие глупости.

– Пойдем, пора начинать, ладно?

Он вошел в кухню. Ройя заранее приготовила все необходимое. Теперь она показала ему продукты и немного рассказала про блюдо, которое собиралась готовить.

– Оно называется хореш-э-бадемджан. Обычно мы делаем его из говядины.

Он только кивнул.

Она густо покраснела.

– Но я не сумела купить говядину. Так что сегодня мы сделаем хореш из курицы.

– План готов! – улыбнулся Уолтер.

Она тонко нарезала лук, нарубила его и обжарила в большой кастрюле до прозрачности. Растолкла пестиком в ступке (миссис Кишпо держала их на верхней полке) в мелкий порошок драгоценные нити шафрана. Уолтер сидел за кухонным столом и восхищенно наблюдал за Ройей.

– Видела бы ты мою маму, когда она в воскресенье готовит жаркое, – сказал он. – Она тоже любит готовить.

– Да? Вот смотри, это шафран. Видишь, как он… толчется? – Она надавила пестиком на нити. – Видишь?

– Конечно, вижу. Интересно.

Смущение постепенно испарялось, когда она начала готовить. Как в ту их первую встречу в кафе и во время нескольких походов в кафе вместе с Зари и Джеком, она на самом деле чувствовала себя комфортно. Она никогда не собиралась весело проводить с кем-то время в Америке. Слишком бурное веселье она не одобряла, видела в нем привкус фальши. Как американцы ухитряются изо дня в день круглый год сохранять хорошее настроение? Потому что у них новая, молодая страна? Или вся эта их свобода? Не тысячи лет, в течение которых приходилось соблюдать отупляющие правила и просто плыть по течению. Но она уже привыкла к хорошему, доброму настроению. Ей нравился Уолтер, его доброжелательность действовала и на нее.

Внезапно ей вспомнился Бахман, но она с болью прогнала мысли о нем. Смешно снова испытывать к нему какие-то чувства.

Она добавила в шафран несколько чайных ложек кипятка и перемешала. Вероятно, Уолтер не слишком интересовался рецептом, а только делал вид, но он кивнул, когда она так сделала, словно наблюдал важное событие. Потом он встал.

– Хочешь, я разрежу цыпленка? – предложил Уолтер.

Она не ожидала, что он захочет ей помогать. Баба никогда ничего не готовил. Иранские мужчины любят поесть, но она точно знала, что лишь немногие любят готовить. Вообще-то она не знала никого, кто готовил, пока не… Конечно, она удивилась тому, что господин Аслан и Бахман хозяйничали на кухне. Когда госпожа Аслан болела, парализованная припадками, у них не оставалось выбора… Ройя взяла нож и ополоснула его. Здесь Уолтер, он хочет ей помогать. Здесь Уолтер, он ждет. Она должна заниматься делом и не думать ни о ком. Она протянула нож Уолтеру и стала объяснять, насколько получалось, как нужно разрезать цыпленка.

Он выполнил ее инструкции и позаботился, чтобы испачканный нож не прикасался к другим продуктам. Закончив, он вымыл руки с мылом. Ее впечатлили его усердие и аккуратность. А еще то, что он искренне беспокоился о размере порционных кусочков курицы, потому что знал, что для нее это важно. И часть ее души невольно потеплела от его заботы.

Когда он закончил, Ройя положила нарезанные куски в кастрюлю с обжаренным луком. Раздалось шипение. Ройя и Уолтер стояли рядом, но не касались друг друга. Она ни разу больше не дотрагивалась до него, только в первый день, когда они пожали друг другу руки. Он был абсолютным джентльменом во время всех их встреч.

– Теперь мы добавляем соль и перец. А еще секретный ингредиент, – сказала она. Возле плиты становилось жарко. Ройя приказала себе сосредоточиться на готовке.

– И что это такое?

– Это… куркума. – Она не знала точно, как произносится слово по-английски. В глазах Уолтера что-то промелькнуло, но она не поняла, то ли она произнесла слово неправильно, то ли Уолтер не знал, что такое куркума. Она щедро посыпала желтой приправой жарившиеся куски цыпленка.

– Не сомневаюсь, – сказал Уолтер, – что это блюдо будет не похоже на все, что я когда-нибудь пробовал.

– Теперь мы добавим воды, чтобы полностью накрыть ею цыпленка и лук.

– Я запомнил.

– Не вижу, чтобы ты записывал.

– У меня все здесь. – Он постучал себя по голове.

– Ты доводишь воду до кипения, убавляешь огонь, и тогда цыпленок будет… хм… Как это сказать? Готовиться… тихо.

– На медленном огне?

– Да. На медленном огне. – Это был важный термин, и не потому, что длинный, а потому, что теперь она казалась себе настоящей американкой. Она, иранка, за два неполных года освоила такие кулинарные термины, как «куркума» и «на медленном огне». Ура, она становится настоящим профессионалом.

– Пока цыпленок готовится на медленном огне, – Ройя старалась использовать правильную форму глагола, – мы почистим баклажаны и нарежем кружочками. Потом мы их посолим, ополоснем, обсушим и обжарим. Понятно?

– Да, понятно.

Они вместе чистили баклажаны. Очищенные он передавал ей и смотрел, как она их нарезала. Потом он осторожно поднял нож, словно просил разрешить ему делать то же самое. Она уступила ему место у доски. Он работал осторожно, следуя ее инструкциям, но она знала, что получится слишком долго, если солить и обрабатывать баклажаны, как делали это Маман и Казеб в их тегеранской кухне, и ждать, когда исчезнет горечь. Поэтому она просто брала у Уолтера ломтики и обжаривала их в масле на другой сковороде. Они работали спокойно и слаженно. Уолтер чистил и нарезал, а Ройя обжаривала. Цыплята тем временем варились.

– К цыплятам мы добавим немного корицы, кардамона и шафранной воды, – сказала Ройя. – И нарубленных томатов.

Она перешла к другой горелке плиты, стараясь не задеть Уолтера, не дотронуться до него.

Заклубился пар, и ее лицо и шея стали влажными, когда она открыла крышку кастрюли. Ей было приятно и немного неловко, потому что Уолтер смотрел на нее.

– Смешанный с водой шафран похож цветом на жидкое золото. Правда? Мы и называем его жидким золотом.

Уолтер казался растерянным.

– Потому что шафран такой дорогой, понятно?

– Понятно.

– Все здесь? Я ничего не растеряла? – Она засмеялась и постучала по своей голове, совсем как Уолтер недавно.

– Да. – Он неотрывно глядел на нее. Потом приложил руку к груди. – И вот здесь. Все прямо здесь.

Пар из кастрюли превратился в капельки воды на лице Ройи. Капельки катились по ее лицу, по шее.

Нет, это нужно прекратить. Она не может снова влюбиться в парня, хотя этот Уолтер совсем не такой, как тот, который предал ее. Она схватила персидский лайм, положила его на стол и с силой проткнула ножом. На лайме заблестел широкий неровный разрез.

– Ой! – Уолтер отскочил от плиты и от нее.

– Иногда приходится делать вот так, – резко сказала Ройя, – чтобы усилить вкус и аромат. – Она отвернулась от Уолтера. – Теперь мы приготовим рис.

* * *

Стемнело. Они сидели в столовой.

– Ну-ка, давай, – сказала она, подавая ему тарелку хореша с цыпленком и баклажанами, который они приготовили вместе. – Попробуй. Пожалуйста.

Это блюдо она научилась готовить еще в Иране, когда помогала матери. Казеб всегда выбирала на рынке свежие овощи; иногда она рубила голову цыпленку прямо у них на заднем дворе. Лаймы сохли в их саду возле крана, а Маман сама смешивала специи адвиех. Зимними вечерами они сидели все вместе – она и Баба, Маман и Зари, – поставив ноги под корси, низкий стол с обогревателем, накрытый плотной скатертью, ужинали и рассказывали о событиях прожитого дня.

Уолтер зачерпнул ложкой хореш, ее прошлое. Если приготовлено правильно, блюдо должно получиться кисло-сладким, ароматным и нежным.

Ройя ждала, что он скажет.

– Вау, – сказал он и съел еще ложку. – Боже мой.

С каждой ложкой, которую Уолтер отправлял в рот в столовой пансионата миссис Кишпо, с Ройи спадал очередной слой ее прочного панциря.

20. 1957–1959. Список дел

Присутствие Уолтера, пробующего приготовленные ею персидские блюда, стало для Ройи константой субботних вечеров. Зари, услышав про их ритуал, хлопнула себя по щеке и расхохоталась.

– Аххааай! Какие хитрые! Ты готовишь для него, а он все сжирает!

– Примерно так и получается, – пробормотала Ройя.

Похожий на Тинтина парень, который небрежной походкой вошел в то калифорнийское кафе, который сказал ей «Как тебе такой план?», чьи воспоминания о летних лобстерах и зимних санках казались ей сошедшими с экрана американского фильма в кинотеатре «Метрополь», поселил покой в ее душу. В их отношениях не было страсти; в их основе лежало чувство взаимной приязни, обоюдного доверия – и их действительно увлекали уроки кулинарии на кухне миссис Кишпо. Ройя вовсе не намеревалась завоевывать его сердце.

Когда субботним вечером примерно через год после их первого урока кулинарии он предложил ей руку и сердце над особенно удавшимся хрустящим тахдиг – рисом с корочкой, поданном с гормэ-сабз и – рагу из баранины, Ройя снова испытала то странное состояние, словно она парила в воздухе и смотрела на незнакомую девушку, игравшую ее роль в каком-то фильме. Она обнаружила, что ей трудно дышать. Предложение Уолтера на мгновение повисло в воздухе вместе с запахом растопленного сливочного масла, шафрана и риса в его дыхании.

Все это – их целомудренные отношения, их растущая привязанность друг к другу, перспектива жизни в Новой Англии – выглядело словно сценарий для чьей-то еще жизни. Для кого-то более готового к семейной жизни, менее чужого и сломленного. В какой-то степени она уже понимала программы и схемы, по которым жили американцы.

– Ройя-джан, ты… – она научила его персидскому ласковому обращению, и в тот вечер он произнес его в столовой пансионата, – …станешь моей женой?

У нее вспыхнули щеки и уши. Она встрепенулась, даже испугалась. Такие слова киногерои говорили с экрана. Такие же слова были сказаны ей давным-давно на другом языке и в другой жизни.

– Подумай об этом, Ройя. Арчер. – Уолтер произнес оба имени медленно, методично, словно упражнялся говорить их одно за другим. – Мы можем вернуться на восток. Меня приняли в БЮ!

– В Бии-Юю?

– В Бостонский университет. Ты сможешь работать в лаборатории, пока я буду учиться на юридическом факультете. Там много больниц и университетов. Ты можешь найти себе любую работу, какую захочешь. Ройя. Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Если тебе требуется время… послушай, может, я…

– Да.

Само слово звучало секунду.

Потом она вспоминала эту сцену. Он предложил ей руку и сердце, и она ответила согласием. Подумать только – ведь она злилась на Бахмана за то, что он так стремительно прыгнул в жизнь, которую наметила для него мать. Пожалуй, они оба просто следовали судьбе, незримо начертанной у них на лбу.

Ройя почувствовала на шее теплое дыхание Уолтера. Такое уолтеровское. Как он обрадовался, когда она сказала «да»! Нервничал, зарделся. Чуть не споткнулся о порог, когда повернулся, чтобы обнять ее еще раз. Потом он уехал, а Ройя неподвижно сидела, выключив свет, в гостиной миссис Кишпо. Другие девушки, в том числе и Зари, еще не вернулись со своих субботних свиданий. Миссис Кишпо тоже уехала к дочери и внукам.

– Какая красивая сегодня луна! – сообщила Зари, когда наконец вернулась домой. Она вошла в гостиную, опьяненная свиданием с Джеком. Ройя всегда ощущала «последжековую» ауру вокруг сестры.

– Жаль, что ты не слушала сегодня Джека, сестрица! – Ее помада вспыхнула рубиново-красным цветом в лучах лунного света, падавших в окно. – Почему ты сидишь тут в темноте? О-о-о-о, в этом доме так вкусно пахнет! Ты готовила гормэ-сабзи?

Ройя кивнула, но сестра едва ли заметила это.

– Эти лодочки меня убивают. – Она услышала, как Зари сбросила с ног туфли – одну, потом другую. – Ты знала, что Джек написал стихотворение, где каждая строчка начинается с «п»? Каждая, кроме третьей с конца, которая начинается с «з». Замечательно, правда?

– Гениально.

– Как прошел ваш вечер с Уолтером? Ты научила его готовить гормэ-сабзи?

– Я выхожу за него замуж.

Чтобы как-то собрать себя воедино и не испариться от головокружения, вызванного огромной важностью того, на что она дала согласие, Ройя сжала свои пропахшие луком руки. Ей неожиданно выпала роль невесты Уолтера, словно она бродила по студиям Голливуда, ее по ошибке приняли за кинозвезду и попросили сказать строки, написанные для кого-то другого.

– Что? – Зари замерла.

– Что слышала. То самое.

– Ва-а-а-а-ау! Когда?

Ройя пожала плечами.

Зари бросилась к сестре и крепко обняла. От нее пахло одеколоном Джека. Конечно, сестру интересовали подробности. Конечно, ей ужасно захочется, чтобы они поговорили ночью и обсудили все, что случилось вечером, каждую минуту: как Уолтер сделал предложение, что именно он сказал, какие слова. Но что могла рассказать ей Ройя? Он спросил, и Ройя сказала «да». Все очень просто.

– Спокойной ночи, Зари. – Ройя неловко похлопала сестру по спине. Она не была готова выслушивать восторги сестры. Она чувствовала себя опустошенной.

– Ох, боже мой, сестрица! Ты выходишь замуж! Неужели? Надо сообщить родителям. Ты уже говорила с ними? Ты спросила у них разрешения? Вы полетите в Иран на свадьбу? Как они прилетят сюда? Что мы будем делать? Когда это будет? Я помогу тебе. Ты хочешь устроить ее здесь, в Калифорнии? Мы должны что-то сказать миссис Кишпо? После окончания колледжа ты поедешь с ним в Бостон? Сестра, что я буду делать без тебя? Мы разлучимся впервые в жизни. Знаешь, я останусь здесь, ладно? Миссис Кишпо сказала, что я могу остаться даже после колледжа. Понимаешь, я не знаю, что будет с Джеком. Он хочет писать стихи; он говорит, что жить в Сан-Франциско слишком дорого. Сестра, тебе нужно новое платье! Тебе надо поговорить с Баба. Ох, боже мой! Уолтер! Американец! Тебе надо составить список всего, что надо сделать. Обязательно нужен список. Я напишу его.

– Яваш, яваш – тише, тише, – сказала Ройя.

У нее кружилась голова. Зари говорила слишком много. Все случилось как-то быстро. Дыхание Уолтера пахло шафраном и сливочным маслом. В тот вечер рис тахдиг получился золотистым и хрустящим. Он стал идеальным гарниром для гормэ-сабзи. Она сама удивилась. Она беспокоилась, что рис подгорит в старой кастрюле миссис Кишпо и присохнет ко дну, но все вышло замечательно. Она как-то не подумала о платье. Или о списке предстоящих дел. Ей хотелось прижаться лбом к спинке кресла и зарыдать. Она устала. Зари что-то говорила насчет вечеринки в честь помолвки, будет ли Ройя ее устраивать, а если да, то, может, они пригласят подруг из химической группы, и что-то еще и еще. Ройе не нужно было никакой вечеринки. Лунный свет лился в окно узкой полоской, основная часть гостиной оставалась в темноте.

– Сестрица, уже поздно, иди спать; мы потом все обсудим, – сказала Ройя.

Зари сказала еще что-то про цветы, телефонные звонки, юбки и Джека. Потом она встала, подошла к двери и в темноте нашарила на полу свои туфли. Они болтались у нее в руках, когда она вышла. Но перед уходом она громко прошептала:

– Знаешь, что это означает? Что мы теперь окончательно распрощались с тем парнем!

Кружевные тени шевелились на полу гостиной. Ройя не могла выбросить из головы список предстоящих дел. Сколько коробок ей понадобится, чтобы упаковать вещи перед переездом в Новую Англию? Конечно, придется купить теплое пальто. Нужно позвонить родителям и сообщить о предстоящей свадьбе. Баба захочет встретиться с Уолтером – он должен был сначала дать согласие на их брак, они все сделали неправильно, она сказала «да», не дожидаясь согласия родителей. Но в этой стране все перевернуто с ног на голову, а Баба и Маман так далеко. Разве у нее был выбор? Может, они обрадуются, узнав о ее помолвке. Конечно, они тревожились, что она никогда не выйдет замуж после разрыва с Бахманом. Она не считалась «порченой», как бывает после развода, сохрани Аллах, но все-таки… Они уже не думали, что она выйдет замуж, – по крайней мере, она сама так не думала. Разорванная помолвка стала на некоторое время темой для сплетен в их кругах. Но Уолтер – американец и живет здесь, в этой стране. Тут все по-другому. Может, так ей и предначертано судьбой. Написано на лбу.

Конечно, ей понадобится платье, Зари права. Ройя добавила к списку дел и этот пункт.

Милый, дорогой Уолтер. Он очень добрый, правда? И никогда не предаст ее. Ей понравилась его мать – когда Ройя познакомилась с ней на празднике колледжа, женщина держалась сдержанно, но вежливо. Она несколько раз повторила, как жаль, что отец уже не может приехать и что Патриция, сестра Уолтера, простудилась. Но Уолтер лишь пожал плечами и шепнул «Новая Англия», словно это объясняло поведение пожилой дамы… Ройя заставила себя сосредоточиться только на Уолтере и списке предстоящих дел.

Но комок в ее горле никак не исчезал.

– Мы теперь окончательно распрощались с тем парнем.

Она будет есть роллы из лобстеров. Сто, тысячу раз.

– Мы теперь окончательно распрощались с тем парнем.

Ройя сжала своими луковыми руками подлокотники кресла миссис Кишпо и ждала, когда комок в горле позволит ей нормально дышать. Со временем. Со временем он пройдет.

* * *

Розы кремового оттенка украшали столы в отеле на мысе Код. Стояла середина лета, и небо над Новой Англией сияло синевой. Ройя шла и боялась упасть, у нее кружилась голова. Еще в Сан-Франциско Зари помогла ей подыскать платье. Длинное, с пышной юбкой. В нем Ройя чувствовала себя куклой. Лиф кружевной, юбка из кремового атласа. Маман и Баба прилетели в Америку. В их объятьях она ощутила покой, когда встретила их в аэропорту. Все это время она скучала по ним – сильнее, чем признавалась себе. Их письма из Ирана в конвертах авиапочты, их далекие голоса по телефону, их увещевания, чтобы она и Зари помогали друг другу, не могли заменить счастья обнять родителей, снова ощутить лимонный запах Маман. Баба почти совсем облысел и ссутулился, став меньше ростом. Маман держалась по-прежнему прямо, но в ее волосах сверкало намного больше седины. В просторном американском отеле родители казались крошечными, незначительными. Они кивали и улыбались матери Уолтера, пожимали руки высоким светловолосым и могучим родственникам, выглядели чуточку растерянными и нуждались в постоянных объяснениях и переводе.

– Улыбайся, сестрица, улыбайся! – Зари порхала в бледно-розовом платье из органзы, приталенном и подчеркивавшем фигуру. Она поправляла цветы в вазах, разглаживала скатерти, вальсировала по залу и проверяла каждое блюдо. Весь вечер она вытаскивала Ройю на танцпол и следила, чтобы у Уолтера не сбивался набок галстук.

– Прекрасно выглядишь, дорогая, – сказала Элис, мать Уолтера. – Боже, ты такая красивая. Ой, Уолтер. Как бы мне хотелось, чтобы твой отец был жив.

Ройя поцеловала Уолтера во время церемонии бракосочетания, как и полагалось, и помахала аплодирующим родственникам. Когда те спросили, счастлива ли она, Ройя кивнула и стала позировать фотографу.

* * *

Когда Ройя и Уолтер закончат учиться, она – в колледже Миллс, он – в Калифорнийском университете в Беркли, Ройя должна будет вернуться в Иран. За годы до этого, за завтраком, состоявшим из хлеба барбари с сыром фета и кисленького вишневого джема, Баба сказал, что она станет новой мадам Кюри или Элен Келлер. Но, может, теперь, в Новой Англии, она сможет заниматься наукой – рассматривать на свет пробирки, решать научные проблемы и сделать открытие, которое перевернет устаревшие понятия.

В пригороде Бостона они с Уолтером приобрели небольшой дом в колониальном стиле, белый с темно-зелеными ставнями. Уолтер все еще учился в юридической школе, но его мать помогала им с оплатой дома, помогала, как само собой разумеющееся. Уолтер перевелся в Бостонский университет, а по выходным показывал Ройе новый для нее город. Их дом стоял в миле от зеленого поля, где началась Американская революция, где утром 19 апреля 1775 года погибли ополченцы, где британские войска сражались с храбрыми колонистами и потерпели поражение. Уолтер рассказывал это с гордостью. Он привел ее на место выдающегося события и показал каменные монументы, увековечившие память погибших. Ройя стояла на ярко-зеленой траве и думала о том, будет ли когда-нибудь сооружен монумент в память людей, застреленных в Тегеране в тот жаркий августовский день 1953 года. На том самом поле, где родилась ее новая страна, Ройя расстелила легкое одеяло, ела со своим мужем роллы с лобстерами и пила имбирное пиво. От пряного имбирного пива у нее горело во рту. Она предпочла бы воду, но Уолтер сказал ей, что его роскошная женушка должна научиться любить то, что любит он. Ройя кивнула, мол, да, она научится.

Конечно, ее родители вернулись после свадьбы в Иран. Ройя уже не могла поговорить с Маман и спросить, сколько томатов она кладет в свое лобио-поло, – она не могла быстро сходить с матерью на рынок. Она уже не могла прочесть отцу газетные заголовки или посмеяться вместе с ним над выходками Люсиль Болл. Ей хотелось, чтобы ее родители увидели телевизор, купленный Уолтером. Она жалела, что не может пройти по улице до дома родителей, погладить Маман по щеке и сказать, чтобы она обулась и пошла с ней на прогулку.

Когда поженились Зари и Джек, Маман и Баба даже не прилетели в Америку. Зари объявила о свадьбе всего лишь за три недели и почти не оповещала гостей. К тому же Маман и Баба уже и так слишком потратились на полет в Америку на свадьбу Ройи и не могли себе позволить еще одну поездку. Джек настоял, чтобы в день свадьбы гости декламировали его стихи под деревьями в кампусе Беркли. Ройя прилетела и смотрела на этот спектакль. Она обняла сестру и надеялась, что Зари и Джек не станут голодать.

– Он на самом деле собирается только писать стихи, и все? Но ведь это означает нестабильный заработок.

– Как ты резко говоришь! – сказала Зари и добавила шепотом: – Не беспокойся, сестрица! Я решила приобщить Джека к рекламному делу. Думаю, что ему это придется по душе. Он такой креативный. Ну а его стихи? Это вполне рекламный продукт.

– Ну, как знаешь, – неуверенно согласилась Ройя.

Сестры начали свою семейную жизнь на противоположных побережьях. Они переписывались, иногда звонили друг другу. Ройя привыкала к Северо-Востоку. Зари дрейфовала по Калифорнии вместе с Джеком – поначалу они жили в кемпингах с друзьями. Потом в письме пришла новость: «Джек согласился отрезать волосы. Он согласился послать заявление о приеме на работу в рекламную фирму. Ему придется начинать с самого начала. Но он, с его творческим гением, быстро добьется успеха, правда?»

Все ждали, когда у Ройи начнет расти живот. Мать Уолтера, Элис, каждый раз при встрече с надеждой оценивала взглядом талию невестки. Ройе было очень тяжело разочаровывать ее.

Как-то вечером к ним в гости приехала сестра Уолтера, жившая в центре Бостона. Ройя угощала ее мясным рулетом с отварной морковью, не желая раздражать Патрицию персидской кухней. В прошлый раз она подала ей хореш из цыпленка с черносливом, и Патриция со вздохом поковыряла мясо и не стала есть. Ройя потом с огорчением соскребла еду с ее тарелки в мусорное ведро. Сколько продуктов пропало зря! Патриции явно не нравилась ее стряпня, но это еще ничего. Ройю больше огорчало, что старшая сестра Уолтера не жаловала и ее.

– А что нового в жизни нашей милой парочки, Уолтера и Ройи? – поинтересовалась Патриция, понюхав на своей тарелке мясной рулет.

– Уолтер очень много занимается в эти дни. И вечерами тоже, – сообщила Ройя.

– Ну, совершенно понятно, что он должен это делать, раз он учится в юридической школе, не так ли? Не принимай это на свой счет, Ройя. Он должен упорно учиться. Так у нас полагается.

– Нет, я имела в виду, что… – возразила было Ройя.

– Уолтер, ты отдыхаешь достаточно? Нормально ешь? – перебила ее Патриция. – Если хочешь, я стану привозить тебе жареное мясо. И ты немного отдохнешь от… от домашней еды.

– Ой, Ройя готовит мне все, что я хочу. У меня все в порядке. Спасибо, Патриция.

– Тогда ладно. – Патриция натянуто улыбнулась. – Извиняюсь.

Они продолжали ужинать молча. Через несколько минут Патриция подняла в воздух вилку и сказала: «Так».

– Что так? – устало отозвался Уолтер.

– Ох, я хочу задать вам такой вопрос. Скоро ли я вышью инициалы на детском одеяльце?

Ройя опустила руки.

– Видишь ли, Патриция. Ты должна понять, что Ройя – современная женщина. Господи, сейчас уже 1959 год! – Уолтер сделал глоток джина с тоником. – Ройя хочет работать, – сказал он, – заниматься наукой. У нее очень высокая квалификация. Ты это знаешь. Она отправила заявки сразу после нашего переезда сюда и теперь ждет предложений.

Вилка Патриции повисла в воздухе. Потом она положила ее.

– Не нужно говорить со мной таким тоном, Уолтер. Как будто я не работаю! Но раз вы поженились, то пора уже родить ребенка. Вот и все.

Патриция никогда не была замужем. Она работала в одном из банков в финансовом квартале Бостона. Талантливый математик, она ненавидела секретарскую работу, которую ей приходилось выполнять.

– Еще выпьешь, Патриция? – спросил Уолтер.

Патриция сверкнула глазами и пробормотала что-то невразумительное. Уолтер принял это за согласие и ушел на кухню.

– Просто я хочу поработать год-другой, – кротко сказала Ройя, когда осталась наедине со своей золовкой. Слова Патриции огорчили ее. Свадьба, муж, дом в пригороде: сделать все эти вещи было легче, и они уже вычеркнуты из списка важных дел. Но вот рождение ребенка пугало ее. Она не чувствовала себя готовой к роли матери.

Патриция отрезала от мясного рулета кусочек, пожевала и проглотила. Потом тщательно промокнула салфеткой уголки губ.

– Не надо рассчитывать, что у тебя быстро получится все, что ты задумала, только потому что ты теперь живешь в Америке. Так не бывает.

– О, я знаю, – ответила Ройя. – Конечно, знаю. Оки-доки. – Не удержавшись от искушения, она произнесла эти слова с подчеркнутым американским акцентом.

Патриция пристально глядела на нее несколько секунд. Потом пробормотала: «Бедный Уолтер».

Она никогда не скрывала своего недовольства тем, что ее младший брат (Уолтер был младше ее на пять лет) женился на девушке из Ирана, хотя вокруг них так много белых англосаксонских невест. Ее выводило из себя, что теперь эта маленькая иранка зачем-то хочет еще и работать в Америке.

– Ведь ты можешь контролировать это, не так ли? – сказала Патриция. – И не надо забывать про Уолтера.

– Пат, вот, держи! – Уолтер вернулся и протянул сестре новую порцию мартини. Его добродушная усмешка исчезла, когда он увидел лицо Ройи. – Я что-то пропустил?

– Ничего, Уолтер, дорогой. – Патриция взяла мартини. – Просто некоторые люди считают, что они хозяева своей судьбы, вот и все. Это слишком наивно и глупо.

* * *

Через несколько недель Уолтер вернулся домой из юридической школы и поцеловал Ройю, стоявшую у плиты.

– Знаешь, у одного из моих одногруппников сестра работает в бизнес-школе. Она уходит с работы из-за беременности.

– Какая молодчина, – отозвалась Ройя. После того неприятного разговора с Патрицией она снова повторила Уолтеру, что пока не готова стать матерью. Он ответил, что понимает ее. Спешки нет. И не нужно слушать Патрицию.

Почему же Уолтер заговорил сейчас о ребенке?

– Ну, тот парень сказал, что освобождается ее должность.

Ройя замерла и перестала помешивать соус на плите.

– Слушай, я понимаю, что это бизнес-школа, а не то, что тебе хотелось. Но это работа, Ройя. И – ну, ты можешь отправить резюме, опередив всех. Скоро о вакансии будет объявлено официально, и тогда туда поступит куча заявок.

– Я не хочу быть секретаршей. – Она подумала о Патриции, ее узких юбках и облегающих свитерах; о том, как она, кипя от нереализованных амбиций, печатает что-то на машинке для сотрудников-мужчин.

– Ройя, я понимаю, что это не работа в лаборатории. Но это хорошее место.

Оказалось, что устроиться в лабораторию гораздо, гораздо труднее, чем думала Ройя, хоть она и не обольщалась на этот счет. Должностей для женщин всегда мало. Она была готова начать с должности лаборанта. Но лаборатории не нуждались в ней. В одном месте ей предложили мыть мензурки и пробирки – вручную и тщательно. Ройя показала свой диплом бакалавра, свои высокие оценки по химии. На носу был уже 1960 год, но куда бы она ни обращалась, предпочтение всюду оказывалось мужчинам. А она была – навсегда – иностранкой. И была в числе тех немногих женщин, которые хотели работать. В пригородах Бостона большинство жен с удовольствием сидели дома и занимались хозяйством.

– Ну, поздравляю, – сказала Патриция, узнав, что Ройя стала секретаршей в бизнес-школе. – Кто же теперь будет заботиться о бедном Уолтере и готовить ему еду?

– Как всегда, я. Не беспокойся, Патриция.

Она нарубила петрушку, кинзу, шпинат и мяту. Приготовила самый густой суп ауш, и они с Уолтером подняли бокалы.

Несмотря на неодобрение Патриции и печальные взгляды Элис, Уолтер был непреклонен. Он уважал желание Ройи не торопиться с рождением ребенка.

На следующий год Уолтер время от времени осторожно спрашивал, не передумала ли Ройя. А она не хотела говорить ему, что просто боялась создать еще одну жизнь и привязаться к ней. Ей никак не удавалось прогнать из памяти безобразный вопрос: «А если что-нибудь случится с ребенком?»

Странные слова госпожи Аслан, прозвучавшие давно, в прошлой жизни, иногда всплывали в памяти Ройи в самые неожиданные моменты. «Дети умирают», – сказала она тогда. Безумная женщина думала так же, как Ройя. Патриция была права. Да, бедный Уолтер!

Много лет она думала, что самым большим ее горем в жизни стала первая любовь. Или владелец магазина канцтоваров, который умер у ее ног. Тогда она еще не знала, что будущее готовило ей еще более страшную утрату, по сравнению с которой лето 1953 года покажется детской игрой.

Часть четвертая

21. 1958. Рождение детей

Я не ожидал, что у меня родятся сразу сын и дочка! Это ни на что не похожая радость, смешанная с усталостью. Это безграничная привязанность. Мы поглощены заботами о них. Мы счастливы и поражены. Да хранит их Аллах.

На днях я вернулся домой с работы, и повариха приготовила мне блюдо из яиц с чесноком, популярное в ее деревне на севере; близнецы одновременно заплакали, и я скажу тебе, что если бы не прислуга и не нянька, Шахла сошла бы с ума. Мать пришла к нам и тихо, отстраненно сидела в углу.

Я ни на секунду не забываю ничего из тех жестоких слов, какие она говорила тебе. Мне было стыдно за то, что она не контролировала свои чувства, за ее резкие слова. Я помню, когда ты была в доме моих родителей, моя мать говорила всякое, чтобы обидеть тебя. Ранить тебя. Напугать. Я был уверен, что она делала это нарочно. И могу понять, почему ты испугалась.

Но вот история, которую ты не знаешь.

Я был не первым ребенком у моих родителей. Не вторым, не третьим. И не четвертым у моей матери. Я был пятым ребенком, а все другие до меня умерли. Двое родились мертвыми, один умер на восьмом месяце беременности матери, а один – на первом году жизни. То, что мои родители не оставляли надежды, подтверждает их желание. Не знаю, были ли у них дети после меня. Может, они умирали, а я был еще слишком мал и не запомнил. Моя мать рассказывала мне о тех умерших детях только в минуты крайнего огорчения в день, который я был бы рад забыть. Этот переменил все для нас. Для нас с тобой, я бы так сказал.

Конечно, не одна моя мать теряла в те дни детей, но она переносила это тяжелее, чем другие. Может, потому, что потеряла подряд сразу четверых.

Я объяснял ее печаль смертью детей. Я объяснял ее депрессию и скачки настроения именно этим.

Откуда мог я знать, что та потеря предшествовала всем остальным, а потом заслонила их собой?

Я надеюсь, что тебе нормально живется в Америке. Всего хорошего. Береги себя. Я надеюсь, что ты здорова и счастлива. Мои дети помогают мне жить дальше. Ты понимаешь, о чем я говорю?

22. 1962–1963. Мэриголд

«Сестра, мы с Джеком ждем нашего первенца. А еще я научилась готовить баклажанный хореш без баклажанов!»

Ройя прочитала письмо Зари и аккуратно положила его на свой письменный стол в стопку бумаг, требующих ответа. Она написала сестре на фарси и добавила внизу листка «поздравляю» крупными буквами по-английски. Лизнула конверт, запечатала письмо и напомнила себе о своих служебных обязанностях. Она работала секретаршей в бизнес-школе и старалась повысить квалификацию. Научилась быстро печатать на пишущей машинке. Конечно, не о такой работе она мечтала, но во взрослой жизни компромиссы неизбежны. Просто она не смогла получить хорошую (да хоть какую) работу в сфере науки, и не потому, что не очень пыталась. Она понимала – все дело в том, что она женщина. Она и так уже настояла на том, что будет работать. А руководство научных фирм считало, что если взять ее на работу, то она займет место мужчины с высокой квалификацией. К тому же она иностранка – значит, пускай и так радуется, что живет в этой стране. Все эти мысли Ройя часто угадывала за благожелательным отношением друзей и соседей. Поэтому она умерила свои амбиции.

Но в глубине души ей не давал покоя один вопрос. Патриция была права: Ройе пора родить ребенка. Чего она боится, Господи, почему она думает, что непременно что-то случится? Ройя зашла на почту и отправила письмо Зари. Потом, на неделе, она позвонит ей и, конечно, пошлет подарок. Конечно. Она быстро пошла домой, перебирая в памяти то, что ей нужно сделать. Она радовалась за Зари и Джека. Искренне радовалась.

Но она ужасно занята, ох, просто ужасно! Так занята.

Иногда в ее снах появлялся Бахман. Его улыбка, его терпкий запах, полные надежды глаза, его прикосновения, то, как он наклонялся к ней возле книжных стеллажей в магазине канцтоваров, вкус того первого эспрессо и пирожного, его наклоненная спина рядом с нею… Ройя пробуждалась с желанием забыть все это. Она не могла позволить, чтобы те воспоминания вмешивались в сценарий ее нынешней жизни. В ее снах он был всегда юным, а иногда и счастливым.

Джахангир позвонил ей в персидский Новый год и сообщил, что у Бахмана и Шахлы теперь много хлопот с детьми. У них близнецы. Близнецы! Она разговаривала с Джахангиром по телефону раз в год и только тогда слышала какие-то новости о Бахмане. Маман и Баба уж точно никогда не говорили о нем. Во время учебы в Калифорнии Ройя пару лет обменивалась письмами с бывшими одноклассницами и двумя кузинами. Но мало-помалу их переписка заглохла. Слишком далеко они находились друг от друга. Слишком много времени прошло. С тех пор она переписывалась только с родителями и Зари. Но ежегодный телефонный разговор с Джахангиром поддерживал ее связь с прошлым, которое она не могла заставить себя забыть, несмотря на душевную боль.

Уолтер старательно учился, и Ройя была счастлива – ну, довольна, – что стала работать в Гарвардской бизнес-школе, ГБШ, как ее называли. В Америке любили акронимы. Ее коллеги обладали высокой квалификацией и иногда проявляли доброжелательность. Ройе нравилось вставлять каждое утро бумагу в пишущую машинку, печатать письма для декана и других профессоров, делать заметки, складывать документы в папку, держать вещи в абсолютном порядке. Ей нравилась власть над вещами. Все лежало на своем месте: папки, письма, очиненные карандаши, массивные скоросшиватели. Она тщательно контролировала свой канцелярский мир.

– Так! – сказала Патриция, приехав в гости в очередной раз. – Как вы поживаете? Появилось ли на горизонте что-нибудь хорошее?

– Принести тебе мартини, Патриция? – спросил Уолтер сквозь стиснутые зубы.

– У меня уже есть, спасибо. – Патриция улыбнулась. – Уолтер, помнишь Ричарда из дома на мысе? Наши семьи дружили, когда мы были детьми. – Последнюю фразу Патриция сказала для Ройи, словно поясняла свои слова, хотя Ройя с Уолтером регулярно обедали с Ричардом и его женой. – Так вот, – продолжала Патриция, – он и его прелестная жена – ах, мне нравится Сьюзен! Она такая элегантная! – ждут третьего ребенка! Третьего! – Патриция сделала глоток мартини.

Ройя ушла на кухню и, чувствуя дрожь во всем теле, зачем-то поджарила луковицу. Посыпала ее мятой и съела прямо из сковородки. Им с Уолтером было больше двадцати пяти лет. У многих их друзей и знакомых уже родились дети, хотя бы один ребенок. Но для нее тоже было пока еще не поздно. Патриция вела себя грубо и бестактно. Вообще-то это ее не касалось. Они с Уолтером могут ждать, и они подождут.

* * *

Она появилась на свет по собственному расписанию. В больнице Маунт Оберн 11 января 1962 года. Когда Ройя брала дочку на руки, смотрела в ее глазки, странно зоркие, держала крошечное, молочное тельце, она чувствовала страх. Но, странное дело, Ройя снова вернулась к реальности и больше не казалась себе актрисой в американском фильме. Она испытывала головокружительный восторг – да, но при этом на удивление твердо стояла на земле. Впервые за долгое время Ройя опять стала самой собой.

Когда они вернулись домой из больницы, дома их встретила Элис. От свекрови пахло картофельным салатом и лосьоном, она ласково общалась с Ройей и пришла в восторг от внучки. Ройя страшно скучала по Маман, но была благодарна свекрови; та прокипятила все, что могла, опасаясь инфекции, сияла от радости и приготовила огромное количество печеного картофеля со сметаной.

Лицо Элис потемнело от горя через год, когда малышка перестала дышать. Элис рыдала в машине, когда они в страшной панике ехали в больницу.

Девочка судорожно хватала ротиком воздух. Мэриголд. Ее звали Мэриголд. Она появилась в их жизни, и почти двенадцать месяцев Ройя теряла остатки своей сдержанности. Она никогда не открывалась Уолтеру до конца; часть ее души всегда оставалась запертой. Он согласился с этим (это ведь Уолтер!), радуясь тому, что Ройя рядом, что он видел ее каждое утро. Но Мэриголд – с ее русыми волосиками, серыми глазками, тихим мяуканьем, когда она брала грудь и сосала с поразительной силой, – Мэриголд пробила все стеклянные стены, выстроенные ее матерью, и расплавила их своей беззубой улыбкой. Двенадцать месяцев Ройя, усталая и радостная, была сама собой. Даже ее юношеская любовь испарилась из-за дочери: теперь для Ройи не было на свете ничего важнее.

По дороге в больницу Уолтер молча сжимал руль. Падал и падал снег; сугробы обледенели и потемнели. В машине звучали молитвы Элис: строки из Библии и обращения к Всевышнему. Элис приехала к ним в гости с Мыса в воскресенье, они ужинали, когда Мэриголд раскашлялась и не могла остановиться. Температура, державшаяся у нее несколько дней, резко повысилась, дочка хрипло дышала и хватала ротиком воздух. Ройя тихо сидела на заднем сиденье с дочкой на руках, и ей казалось, что она вот-вот покроется трещинами и разлетится на кусочки. Только бы дочка поправилась… пожалуйста, пускай доктора понизят у нее температуру… ей станет лучше, конечно, станет… должно стать лучше… Мэриголд хрипло дышала, и тогда Ройя от отчаяния запела старинную персидскую песню. Элис перестала молиться и слушала, а Уолтер просто вел машину как мог быстро по обледеневшей дороге.

У сиделки, взявшей девочку из рук Ройи, были пышные светлые волосы под белой шапочкой. От нее пахло сигаретами. Ройе не хотелось отдавать дочку этой женщине, она боялась расстаться с малышкой. У появившегося вскоре доктора краснел прыщ над губой, готовый лопнуть. В течение многих лет, проходя по улицам, Ройя с негодованием вспоминала тот прыщ и сигаретный запах; они вторглись в трагедию ее жизни и теперь всегда присутствовали в ее воспоминаниях.

О смерти Мэриголд сообщили через сорок три минуты после их приезда в больницу.

Ройя стояла на линолеумном полу под флуоресцентными лампами. У нее онемели ноги. Голос доктора звучал странно, словно сквозь стену. Ройя слышала английские слова, но не понимала их, как в те дни, когда она только что приехала в Америку. Рядом с ней стоял Уолтер, высокий и молчаливый; боковым зрением она видела, как дрожали его огромные руки. Элис стояла наискосок от нее; в облике свекрови все было неподвижно, кроме слез.

Домой они вернулись под утро. Ничего не поделаешь, хотя Ройя готова была не уезжать из больницы; может, просто умереть от голода на линолеумном полу. В том здании, с его шумом, пиканьем аппаратуры и миллионом болезней и несчастий, которые все равно не были настолько важными, как жизнь Мэриголд, в том пахнувшем смертью месте они сидели долгие часы. Уолтер подписывал какие-то бумаги, а потом им велели уезжать. Снова они ехали сквозь сугробы. Ройя не чувствовала ни рук, ни ног, ни пальцев; ей казалось, что в машине сидел кто-то еще, не она. Больше всего на свете ей хотелось увидеть личико Мэриголд, прижаться к нему щекой. Ее горе никогда не пройдет, в этом она не сомневалась.

Уолтер готовил ей чай. Уолтер вставал теперь каждое утро первым и варил яйца вкрутую. Он больше не насвистывал. Теперь в воздухе всегда висела грусть, она летела из пустоты, оставшейся после Мэриголд.

* * *

– Зачем ты здесь? Тебе не надо было приезжать! – воскликнула Ройя через несколько недель при виде сестры.

Зари появилась с чемоданом в руке и двумя маленькими детьми. Ройя стояла на пороге своего помрачневшего дома, за ее спиной в кухонной раковине лежала гора немытой посуды, в воздухе пахло затхлым бельем.

– Да, но я все равно приехала, сестрица.

Сыну сестры, Дариусу, исполнилось четыре. Его двухлетняя младшая сестра крутилась на руках у матери. Лейла была на двенадцать месяцев старше двоюродной сестрички, а Мэриголд никогда уже не проживет столько же. Все – каждая деталь, каждое слово, каждая секунда, каждый человек – напоминало Ройе о дочке. Вот только слово «напоминало» тут не годилось. «Напоминать» означало, что она что-то забыла, а потом снова вспомнила. Но она никогда не забывала дочку. Все было связано с Мэриголд, и ничто не могло заслонить память о ней, даже слова сумасшедшей иранки, которые та пробормотала давным-давно: «Дети умирают».

На руках у сестры сидела Лейла, племянница, пухленькая, веселая. Она дышала, она была живая, в вязаном розовом чепчике. Этот чепчик Зари могла бы завернуть, положить в посылку и послать Ройе с запиской: «Маман связала его. Лейле он уже мал. Теперь пусть его носит Мэриголд».

Пусть носит Мэриголд.

Если бы не…

Дариус завизжал и побежал на кухню. Зари разулась и крикнула мальчугану, чтобы он не бегал по дому в мокрой обуви. Ройя глядела на снег, а сестра, племянница и племянник прошли мимо нее в дом. Жизнь продолжалась в холодном, злом сиянии.

* * *

Зари удалось сдвинуть горы и перевоспитать Джека. Под умелым руководством жены он превратился из поэта-битника в корпоративного тяжеловоза. Он сочинял броские строчки для рекламы, сначала для печатной, а со временем для телевизионной, и трудно было сказать, огорчен ли бывший идеалист-поэт такой трансформацией. Когда бы Ройя ни видела его, Джек сиял, дети висели на нем как обезьянки, а его когда-то длинные волосы были обриты. В строгом костюме и узком галстуке он выглядел символом рекламщика начала 1960-х. Как Зари удалось настолько сильно переделать своего мужа, какой чудо-наркотик она дала своему Джеку, почему с его лица не сходила улыбка? Ох, сестрица, мы обе знаем, что, в конце концов, многое зависит от того, что происходит в постели, правда? Вот как это делается, скажем прямо! Я не дура, и я знаю, что делать.

Теперь Ройя просто немела при мысли о постели, простынях и занятиях любовью.

Зари навела порядок в доме. Такая тщательная уборка обычно делалась накануне персидского Нового года, первого дня весны. Но до весны еще далеко, за порогом зима, всюду лед и снег. Но Зари не думала об этом и мыла в доме все подряд. А Ройя думала о том, что все ритуалы их любимого с детства праздника теперь бесполезны. Ведь она больше никогда не приготовит праздничный стол хафт син к персидскому Новому году, не поставит на него предметы, начинающиеся с буквы «син», символы возрождения и обновления. Нет. Не замочит в воде чечевицу, чтобы она дала зеленые ростки, не раскрасит яйца – символ плодородия. Никогда. Персидский Новый год, первый день весны, Новруз – все это не имело теперь значения. Уолтер и Ройя не станут его праздновать, как и Рождество или День благодарения. Какой смысл?

Зари помыла окна (в феврале! в Новой Англии! зачем? они все равно покроются снегом и льдом). Зари перестирала всю одежду. Она пошла в магазин, купила свежих продуктов, жарила, парила, варила, тушила и наполнила холодильник хорешами, блюдами из риса, долмой из виноградных листьев, мясными котлетами, кускусом и картофелем. Она открыла окна и впустила в дом свежий воздух (морозный воздух). Зари даже настояла на своем – растопила сахар в сковороде, добавила туда несколько капель лимонного сока и теплой воды и этим «воском» удалила волоски с ног Ройи.

– Неужели ты думаешь, что меня теперь это волнует?

– Это не для тебя.

– Уверяю тебя, что Уолтеру это тоже безразлично. Уверяю тебя, что он даже не узнает, есть ли у меня на ногах волосы.

– Ну, пожалуйста. В какой-то момент тебе придется…

Ройю трясло от ставшего привычным горя. Ей хотелось исчезнуть. Какая теперь разница? Никакой.

Зари прожила у сестры две недели. Однажды Ройя села на пол и поиграла с племянницей и племянником. Она слушала их веселый смех. Потом встала, легла в постель и пролежала там до вечера.

Вечером Зари принесла поднос и села на краешек кровати.

– У меня нет выбора, Ройя-джан. Мне пришлось приехать вместе с ними. Я не могла ни с кем их оставить. Джек работает до ночи, он не помощник.

Вот так будет всегда. Люди будут извиняться за присутствие своих детей, прятать от нее их радость, стесняться их счастья. Такова ее новая участь.

За эти две недели Зари не только навела чистоту и порядок в доме и наполнила холодильник, но и зашла в детскую. Сначала она спросила разрешения, и Ройя сумела лишь еле заметно пожать плечами. Зари бесстыдно упаковала в коробки одежду Мэриголд, сложила в мешки игрушки и отнесла все в церковь. У нее хватило наглости сообщить Ройе, что она оставила несколько вещиц на память, чтобы Ройя посмотрела на них, когда будет готова. Но она никогда не будет готова.

– Спасибо тебе, Зари, спасибо, – повторял без конца Уолтер. – Ты молодец. Какая ты молодец, что сделала это. Ты даже не представляешь, как мы благодарны тебе.

Сверхвежливый, мягкий Уолтер. К черту их обоих. К черту манеры Уолтера и усердие Зари. Как смысл возиться с одеждой ее дочки, мыть проклятые окна? Ройя лежала в постели и глядела в никуда. А в кресле-качалке, в котором она еще недавно кормила грудью Мэриголд, сидел Уолтер со своим проклятым пивом и молча качался вперед-назад.

Когда Зари пора было возвращаться в Калифорнию, Ройя не плакала. Или плакала? В те дни она плакала так много, что уже и не помнила про это. Когда ей казалось, что она выплакала последние слезы, всегда появлялись новые.

– Пока! – сказала Ройя.

Вот так, по-американски. Пока! Коротко и ясно. Привет! Может, что-то и есть в этих американизмах. Легкость. Небрежность. Все беды кажутся похожими на земляничный коктейль, а потом наступают хорошие времена.

– Я буду скучать по тебе, сестрица, – прошептала на фарси Зари, зарыдав на шее у сестры. – Я буду ужасно скучать. Ты пиши мне. Я позвоню тебе. Знаешь, я приеду к тебе еще, как только смогу.

– Пока! – снова сказала Ройя. – Спасибо! – Она не знала, сможет ли когда-нибудь открыть свою душу для благодарности и доброты, зато чувствовала, как вокруг нее нарастает ледяная корка.

– Мне так жалко. – От Зари пахло так же, как тогда, когда они девочками делили спальню в родительском доме. От нее пахло чаем, пахло домом. – Знаешь, ты всегда можешь…

– Ступай. Опоздаете.

Маленькая Лейла капризничала, Дариус спрятался за диваном. После уговоров и криков Зари подхватила детей и загнала их в ожидавшее на улице такси. Ройя помахала им. Уолтер попрощался еще утром, снова бесконечно долго благодарил Зари и извинялся, что не может отвезти ее в аэропорт Логан, потому что ему нужно приготовить ходатайство, а судья у них суровый.

Ройя стояла в дверях и глядела на снег, а такси увозило ее сестру и племянников. За ее спиной стоял чистый, аккуратный дом с набитым едой холодильником. А перед ней – ничего.

* * *

Ничего не поделаешь, нужно было возвращаться на работу. Снова обрабатывать ноги воском. Ни одного волоска нет, видишь, сестрица? Муж и жена постепенно обретали новое равновесие в своем горе. Поначалу они осторожно обходили друг друга, но это лишь поначалу. Жизнь, как говорится, продолжалась.

Зима закончилась, и в первый день весны Ройя не могла заставить себя праздновать персидский Новый год. Никакого Новруза. Что им обновлять? Какое праздновать возрождение? Времена года не помогли Мэриголд. Кто-то испортил такой хороший сценарий, вырвал страницы и сжег их в огне, уничтожил все намеки на смысл и порядок. Кто-то все искорежил. Поздравляю с весной!

В первый день весны Ройя вернулась из офиса немного раньше и приготовила чай. Уолтер работал допоздна, и Ройя старалась забыть, игнорировать персидский Новый год. Когда позвонили в дверь, она решила, что пришла миссис Майкл из дома напротив (она иногда приходила к ним с пирожками или кексами – особенно в последние месяцы после смерти Мэриголд). Но когда Ройя открыла дверь, она с удивлением увидела не миссис Майкл, а Патрицию. На золовке было темно-синее пальто с шестиугольными пуговицами; в руках она держала бумажную сумку. Синие замшевые лодочки на невысоком каблуке выглядели дорого.

– Можно мне войти? – спросила Патриция.

– Конечно. Пожалуйста. – Ройя отошла в сторону, пропуская Патрицию в прихожую. Конечно, Ройя не попросила золовку снять обувь. В первый раз, когда Уолтер сказал, что Ройя предпочитает, чтобы люди заходили в дом без обуви, Патриция смутилась и сказала, что она может походить и в чулках, потому что не очень тратится на обувь.

Ройя взяла у Патриции пальто и повесила его в шкаф, а потом отвела ее на кухню и вежливо предложила ей чаю.

– Было бы чудесно, спасибо, – сказала Патриция. Потом поставила сумку на стол и кашлянула. – Я ходила после работы в Маунт Оберн, – сообщила она.

Ройя застыла. Мэриголд похоронили на кладбище в Маунт Оберн.

– Там хорошие магазины, – продолжала Патриция. – Я принесла тебе кое-что. Несколько вещей.

Под взглядами Ройи Патриция вынула подарки из бумажной сумки и аккуратно составила их на кухонный столик. Там были маленький горшок с гиацинтами и пакет с яблоками. Шоколадные монеты в золотой фольге и пакетик сумаха. Бутылка уксуса и несколько зубчиков чеснока. Была даже упаковка сушеных плодов виргинской хурмы.

Все это были предметы, начинавшиеся на фарси с буквы «син», традиционные для персидского Нового года и для праздничного стола с семью хафт син. Прежде Ройя аккуратно раскладывала эти символические предметы каждый год, когда росла с Маман, Зари и Баба и надеялась когда-нибудь продолжить эту традицию с Мэриголд. Меньше всего она ожидала, что традицию поддержит Патриция.

– С Новым годом, Ройя, – ласково сказала золовка.

Комок величиной с Новую Англию вырос в горле Ройи. На лбу выступил пот. Ее захлестнула огромная волна благодарности, и ей захотелось согнуться пополам и заплакать.

– Спасибо тебе, Патриция, – прошептала она.

Патриция отвернулась, поправила гиацинт и немного сдвинула влево пакетик сумаха. Она не умела выражать свои чувства, насколько Ройя знала. Но когда она снова повернулась, Ройя увидела ее полные слез глаза.

– Мне так жалко, – проговорила Патриция.

Ройя не поняла, то ли золовка снова выражала соболезнование (в эти дни так много людей говорили ей, как им жалко Мэриголд, когда встречали Ройю), то ли она, может, извинялась за все сказанное ею в прошлом.

Ройя просто кивнула.

Патриция сунула руку в бумажную сумку и вынула еще один подарок – маленький мешочек, наполненный красными нитями, так хорошо знакомыми Ройе.

– Где же ты нашла шафран? – ахнула Ройя.

– О, я навела справки. У меня есть свои каналы. – Патриция подошла к ней и бережно сунула ей в руку мешочек шафрана. На минуту ее руки обняли Ройю. Потом она быстро выпрямилась и громко спросила: – Так! Где же обещанный чай?

Потом они сидели и пили чай. Поначалу их разговор протекал сдержанно, но постепенно они разговорились. Впервые после своего замужества Ройя даже посетовала на одержимость мужа местной командой «Ред Сокс» («Красные Носки»), и Патриция ее поддержала.

– Спасибо тебе, Патриция, – поблагодарила Ройя, когда золовка собралась уезжать. – Я так благодарна тебе. Ты даже не можешь себе представить.

– Не нужно меня благодарить. – Патриция вышла в прихожую и взяла пальто. У двери она остановилась в нерешительности. Потом сказала: – Пожалуй, все эти годы я была слишком суровой к тебе. Пожалуй. Но ты пойми, что Уолтер – мой единственный брат и я обожаю его. Я люблю его до безумия. Мама говорит, что я его избаловала. Я считала, что ни одна девушка не достойна моего брата, и все такое. Но… – Патриция покрутила пуговицу пальто и вскинула голову. – Знаешь, Ройя, мы потеряли Мэриголд. Но мы очень рады, что нашли тебя. – Она стремительно вышла из дома, сбежала по ступенькам и села в свою машину.

Ройя осталась стоять в дверях и только теперь разрыдалась.

* * *

Они превратились в супружескую пару, на которую все глядели с печальной улыбкой, которая получала почтовые открытки со словами соболезнования, написанными авторучкой, за которую все молились в церкви Элис. Ройя по-прежнему работала в бизнес-школе и теперь испытывала странное то ли родство, то ли сходство с Уолтером. Их соединило горе. Каждый вечер он сидел в кресле-качалке и пил пиво. Она уползла в свой домик, словно улитка. Лед, намерзший на подтаявший слой, бывает даже крепче прежнего.

Рутина работы и немногочисленные друзья, а еще, мало-помалу, иллюзия возвращения к жизни. Со временем Уолтер и Ройя снова стали ходить в гости к соседям. Да, Ройя даже достала кастрюли и сковородки и стала готовить. Для Уолтера. Она заставила себя купить рис, замочила его в теплой воде и отварила, и вечером, когда Уолтер вернулся домой (теперь он работал в огромной юридической фирме в Бостоне, возле Пруденшал-центр, и все считали его успешным и перспективным сотрудником), благодаря Патриции его снова встретил аромат шафрана. Он обнял Ройю и вдохнул запах ее волос. Ее обрадовало, что он не произнес чего-нибудь вроде «Ты вернулась».

Через несколько месяцев, в годовщину их свадьбы, они пошли в ресторан – впервые за долгое время. За столиком Уолтер взял ее за руку.

– Ройя-джан, давай попробуем снова.

Слова вонзились в нее острыми иглами.

– Но если ты не готова, тогда не нужно. Но я не знаю. Мы еще такие молодые. Правда, Ройя-джан? Я не говорю, что прямо сейчас. Я говорю – когда ты будешь готова.

Она никогда не будет готова. Она никогда не захочет заменить Мэриголд кем-нибудь еще. Зачем только она согласилась пойти с Уолтером? Ведь она не готова сидеть среди людей в ресторане, где все вокруг веселятся и развлекаются. Ей нужна только ее дочка. Она хочет прижаться щекой к ее личику. Хочет держать ее, слышать ее смех. Ей нужна Мэриголд.

Уолтер с мольбой смотрел на нее. Не в первый раз Ройя увидела, как он постарел. После того инцидента с пролитым кофе в кафе Беркли прошло семь лет. Пять лет они женаты. Это был 1963 год. Им по двадцать семь лет. Но горькая утрата выбила их из привычного бытия – теперь они принадлежали к людям, пережившим переворот естественного течения жизни. Мэриголд появилась у них на четвертом году брака, неожиданная, но такая желанная. Появилась только для того, чтобы покинуть их и подтвердить самые худшие страхи Ройи.

– Милая.

Она терпеть не могла, когда он называл ее «милая». Он говорил это слово, только когда сердился. «Ройя-джан» – вот как он обычно обращался к ней ласково, а слово «милая» означало «я знаю лучше». Слово «милая» означало «ты просто не понимаешь, конечно, у нас будет еще ребенок». Слово «милая» означало, что Уолтер не имел представления о том, что она не отказалась вообще от всего только из чувства долга по отношению к нему.

– Я не могу. Нет, – сказала она.

Он встал, и она подумала, что он хочет пойти в туалет. Может, даже выйти из ресторана. Он имел полное право уйти от нее. После смерти Мэриголд она стала невыносимой: эгоистичной, замкнутой и пришибленной. Может, он выйдет, возьмет себя в руки, как он умеет это делать, и вернется с искусственной улыбкой – насколько ему удастся, и они продолжат есть бефстроганов под ресторанный шум. При этом будут делать вид, что они такая же супружеская пара, как и другие.

Но он не ушел. Он обошел столик и подошел к ней. Встал на колени и с нежностью взял в ладони ее лицо. Его голубые глаза были полны печали, их общей печали.

– Она всегда будет с нами, – сказал Уолтер. И прикоснулся к своей груди, как в тот первый раз, семь лет назад, когда Ройя готовила ему персидское блюдо на кухне миссис Кишпо. Потом он прижался лбом к ее лбу.

Мимо проходили официанты. Другие посетители ресторана звякали ножами и вилками, болтали и смеялись. Ройя и Уолтер замерли, прижавшись лбами. Еще никогда она не была так уверена в его любви. Каждую крупицу ее горя Уолтер разделял с ней вместе. Он страдал вместе с ней, тонул в горе вместе с ней и всегда оставался рядом. Уолтер был всегда рядом с ней. Надежный. Постоянный. Их любовь стала для нее путеводной нитью, без которой она не хотела жить.

К концу рождественских праздников, когда они прожили без Мэриголд почти год, Ройя вынесла кресло-качалку на тротуар возле дома. Она знала, что миссис Майкл наблюдала за ней из своего окна. В городке, с которого началась Америка, Ройя оставила кресло-качалку на тротуаре, чтобы кто-нибудь забрал его себе.

Часть пятая

23. 2013. Виртуальные друзья

Если Клэр и хотелось отправить что-то в бан, то уж точно телевизионную рекламу. Но если она что-то и не могла не смотреть, то эту рекламу. Друзья по Фейсбуку советовали ей записывать телепередачи и потом просто пропускать рекламу или загружать их с потокового сайта, но Клэр предпочитала смотреть каждую программу в реальном времени со всей рекламой – прямо как мазохистка. Словно вновь и вновь расчесывала незаживший шрам, возобновляя боль.

Каждый вечер, вернувшись в свою маленькую квартирку в Уотертауне, Клэр готовила в микроволновке ужин из питы с индейкой и помидором, или из лапши быстрого приготовления «рамэн», или из риса и жареного яйца. Она не смотрела передачи, какие смотрели ее друзья по Фейсбуку, – драмы по кабелю, получившие все мыслимые награды: сексуальные, гладко написанные, острые, которые гарантировали тебе, что ты останешься «на уровне» в социальных сетях, и spoileralerts – «осторожно: спойлер!», и виртуальные сплетни. Вместо этого она смотрела – почти с ужасом – реалити-шоу с гиалуроновыми домохозяйками, дерущимися в дорогих ресторанах, или про семьи с двадцатью счастливыми детьми, которые проходили через сокрушительные конфликты. Во время рекламы Клэр лежала под бежевым одеялом, а на экране мускулистые подростки уплетали фастфуд, дети и родители радовались приложениям к мобильному телефону, резвые малыши бегали в памперсах, растроганные отцы со слезами на глазах наблюдали, как вырастают их дочери – от малышки в детском автокресле до прелестной девочки за рулем. Клэр фыркала при виде таких сантиментов, возмущалась, но все равно немного грустила. Когда-то она была длинноногой студенткой колледжа, изучала английскую литературу и не сомневалась, что станет успешным и довольным жизнью университетским профессором. Но потом позвонила ее мать и в слезах сообщила о положительном анализе. Крошечный узелок в груди даже после удаления продолжал зловредное путешествие по ее телу, и когда Клэр исполнилось двадцать четыре года, ее мать уже лежала в могиле в Бедфорде, штат Массачусетс, в миле от местного магазина «Whole Foods»[5], а Клэр тонула в хроническом горе. Ее отец погиб в автомобильной аварии, когда она была такой же годовалой малышкой в памперсах, что постоянно появлялись в рекламе, которую она теперь смотрела вечерами одна. Клэр пережила в совсем юном возрасте ошеломительную реальность одиночества. Бойфренды появлялись и пропадали. Никто из них не остался, хотя она считала, что с одним из них у нее была любовь. Может, и с двумя.

Теперь ей стукнуло тридцать. Ее школьные подруги вышли замуж либо обзавелись постоянными партнерами. Они рассеялись по всей стране, а то и по всему миру. Она поддерживала связь с ними через социальные сети, а не по телефону, не говоря уж про древний ритуал личных встреч. Она следила online за их красочной, веселой, но такой старательно-самоуничижительной жизнью. Она читала статусные сообщения типа «Да, это верно, у нас найдется булочка в печи!» и нажимала «лайк», хотя иногда испытывала ревность и пустоту в душе. Она смотрела на снимки своих беременных подруг на пляже в объятьях мужей и ставила лайк. Она открывала ноутбук, смотрела на новорожденных – крошечных, сморщенных – и читала все комментарии: «Так счастливы за тебя, Дженна!», «Боже – он ВЕЛИКОЛЕПЕН!» – и ставила лайк, добавляя собственное «Поздравляю!». Она просматривала селфи бывших одноклассниц, отдыхавших с детьми в Коста-Рике или на Гавайях, и погружалась в странную смесь из зависти и радости за них. Потом она включала телик и смотрела, как семьи пьют горячий шоколад, дерутся, выбирают косметику, как отцы отдают ключи от автомобиля своим дочкам, только что получившим водительские права. И думала только о том, как она скучает по своей матери.

В ее комнате стояли ряды книг, написанных гуру и прочими советчиками; они советовали ей, что она должна искать причины в себе, медитировать, благодарить судьбу, считать свои удачи и записывать в журнал благодарности. Клэр так и делала. Но потом поняла, что ее диплом по английской литературе, выданный небольшим гуманитарным колледжем Коннектикута, давал ей право лишь складывать одежду в магазине или работать администратором. А потом поняла, что ей никогда не хватит смелости осилить докторскую программу по английскому и стать профессором. Тогда она взяла деньги из страховки матери, сняла квартиру в Уотертауне, сменила несколько работ в торговле и социалке и однажды, в тридцать лет, оказалась в Дакстонском доме престарелых в должности помощницы администратора.

Работа ей понравилась. Ей нравилось проводить каждый день рядом с людьми, близкими, так сказать, к уходу со сцены. Они по большей части не демонстрировали ложное смирение и не хотели доказывать, что они счастливы, счастливы, счастливы, и она ценила это. Ей нравилось, что эти старые, ворчливые люди кашляли, сплевывали, брюзжали и не пытались делать вид, что жизнь удалась. Она охотно помогала старым леди с религиозной регулярностью красить губы ярко-розовой помадой, словно они капитулируют перед своим возрастом, если пропустят хоть разок этот ритуал. Она помогала мисс Эмили натягивать нейлоновые чулки на ноги в синих венах и заботливо застегивала кардиган мистеру Розенбергу. Леди и джентльмены из Дакстонского дома престарелых были единственной причиной, не дававшей Клэр опускать руки. Они – все, что осталось у нее в жизни. Ее подруги из школы и колледжа теперь были просто френдами по Фейсбуку, ФПФ, – новой категорией в ее мысленной систематике. Они существовали лишь как виртуальные образы, она не встречалась с ними годами (потому что избегала коллективных сборищ), а их жизнь открывалась перед ней в виде радостных картинок, иногда безумных, но всегда приправленных восклицательными знаками. Она не помнила отца, потому что была совсем крошечной, когда он погиб. Самый живой образ отца представал перед нею на фотографии, которую мать прикрепила к холодильнику магнитом в форме баклажана: высокий, светловолосый мужчина с улыбкой стоял рядом с мамой перед корзинкой для пикника. У них не было шикарной свадьбы, рассказывала мама. Просто регистрация брака у судьи.

Много лет у нее была мать, красивая и добрая – она рассказывала ей про отца, огорчалась, что она, единственный ребенок, родила тоже единственного ребенка и что у них очень маленькая семья. Но они живут друг для друга – верно ведь? – и на самом деле это все, что им нужно, и ее ребенок для нее свет в окошке, ее красивая доченька, наполнившая смыслом ее жизнь. Клэр и в детстве была ее красавицей-малышкой, это правда, прости, милая, если я тебя смущаю, но это так – ты вся моя жизнь, – и мы с тобой, малышка, завоюем мир, правда ведь, Клэр? Ох, как бы твой отец порадовался сейчас за тебя, и мы с тобой можем чего-то добиться на этой планете, девочка моя, – мы можем – ты такая умная, такая талантливая! Ты добьешься многого когда-нибудь, и ты уже сейчас моя радость и гордость. А потом рак стер ее мать с лица земли, и Клэр почувствовала себя отчаянно, болезненно, непостижимо, вечно одинокой. Мама уже не придет домой, не позвонит по телефону, не приготовит любимое блюдо. Мама не скажет ей, что все будет хорошо. И постепенно к самой Клэр пришло странное, пугающее понимание того, что хорошо уже не будет. Никогда. Даже если ее ФПФ будут лазить по горам в Азии, растить идеальных детишек и праздновать романтические юбилеи на далеких островах. Для Клэр ничего уже не будет хорошо. В тридцать лет она поняла это, смирилась – она и не чувствовала потребности в чем-то другом. Мужья и дети, любовь и ах – боже-ты-посмотри-на-мою-сумасшедшую-но-такую-прекрасную-жизнь – все это пролетело мимо нее. Остались вечера с реалити-шоу и дни, проведенные среди реальных людей, стоящих на пороге смерти.

Они любила своих престарелых подопечных, даже тех, настолько близких к краю, что ей казалось чудом слышать каждое утро их приветствия «Эй, Клэр, привет!». Мистер Розенберг рассказывал ей истории о том, как он жил «когда-то давно» в Квинсе, штат Нью-Йорк, а миссис Вентура каждую неделю собиралась «шагнуть на другую сторону», как она говорила. Любимцем Клэр был мистер Бахман Аслан, живший в доме престарелых уже два года. Клэр называла его «мистер Батман». Он всегда был ласковым, и ей нравилось слушать его рассказы о юности, прожитой в Иране, о его участии в политике и годах, проведенных на войне. О его большой любви. Такие люди, как мистер Бахман – с его шутками, жалобами, болячками, горестями, сожалениями, воспоминаниями, – были причиной, по которой Клэр просыпалась каждое утро, съедала сухую, затхлую протеиновую плитку и ехала на своей семилетней «Хонде» из Уотертауна в Дакстон. Тамошний пансионат для престарелых представлял собой нечто вроде объединения дома престарелых и пансионата. Старики могли просто приходить туда и участвовать в разных мероприятиях или жить там по более традиционной модели. Клэр отдавала все свои силы заботе о подопечных. Она была с ними в День благодарения. Была на Рождество. С ними была связана вся ее жизнь. А за пределами Дакстонского пансионата для престарелых жизнь состояла просто из ФПФ и проклятых реалити-шоу вперемежку с телерекламой.

Она рассчитывала когда-нибудь записать истории стариков. Особенно воспоминания и истории мистера Бахмана Аслана.

24. 1978–1981. Письма

Август 1978 г.

На днях горел кинотеатр «Рекс». Погибли более четырехсот человек. Люди пытались выбежать на улицу, застревали, падали, задыхались от дыма. Я невольно вспоминал наши свидания в кинотеатре «Метрополь». Это было двадцать пять лет назад. И вот теперь все повторяется. С каждым днем на улицах все больше и больше демонстраций. Мои дети уверены, что причина в аятолле Хомейни, изгнанном религиозном лидере, у которого неожиданно оказалось огромное число сторонников. Я просто не знаю. Нынешней молодежи нужно во что-то верить, идти за кем-то, только не за шахом.

История повторяется. Больно смотреть на студентов. Они снова выходят на улицу, убежденные, что если они избавятся от шаха, то все проблемы будут решены. Да, шах участвовал в свержении премьер-министра Мосаддыка, и ему помогал в этом Запад. Но нынешняя молодежь считает, что все их проблемы решатся, если шах просто уйдет. Меня пугает то, что может за этим последовать. Мы мечтаем о демократии, но так и не получаем ее. Что, если потом станет еще хуже?

Мне интересно, как ты живешь там, в Америке. Какие-то новости я узнаю от Джахангира и ужасно благодарен ему за них. Я рад, что вы с ним перезваниваетесь до сих пор. В современном мире можно общаться через океаны, достаточно поднять телефонную трубку, и это поразительно! Джахангир сообщил мне, что ты работаешь, и не где-нибудь, а в Гарварде! Браво, Ройя-джан!

Всегда было понятно, что у тебя большое будущее.

Март 1979 г.

Вот и прогнали шаха. Я вижу по лицам тех, кто помнит 1953 год, что нас постигло ужасное разочарование. Наш мир рушится, и это возвращение огромной травмы. Молодые люди полны надежд. Они думают, что на этот раз у нас все будет правильно. Они рады, что шах больше не правит страной. Он пытается попасть в Америку, но я слышал, что твоя новая страна не хочет его пускать. Вот так, после всего, что он сделал для США, твоя страна не принимает его?

Может, на этот раз у нас все-таки будет демократическое правительство?

Я поверю в это, только когда увижу своими глазами.

Помнишь сумерки в тот вечер, когда я сделал тебе предложение? То лавандовое небо? Думаешь, я не глядел на небо в тысячи других вечеров, вспоминая твой поцелуй?

Август 1981 г.

В прошлом сентябре Саддам Хусейн напал на Иран, и теперь война разгорается все сильнее. Мы ночуем в укрепленном подвале дома. Мои дети живут в постоянном страхе. Ты теперь просто не узнаешь некоторые области Ирана. Много разрушений. Мы загораживаем окна алюминиевой фольгой, чтобы самолеты Саддама не могли обнаружить наш город по огням. Мы живем в постоянном страхе. Моим детям по двадцать с небольшим лет, и я не хочу, чтобы мой сын попал в армию – его отправят на фронт убивать иракцев. Ради чего? Ради этого нового исламского правительства, чтобы оно почувствовало себя сильным? И чтобы моя дочь не могла выйти на улицу без хиджаба? Что мы получили? Я больше не узнаю нашу страну.

Ройя-джан, Джахангир стал военным врачом. Моя дорогая Ройя, его убили на фронте. Как опустел без него мир!

25. 2013. Большой магазин-склад

Экранчик телефона странно увеличивал нос сестры. Ройя предпочитала разговаривать по телефону без видеосвязи, ей так больше нравилось, но Зари настояла, чтобы они каждую неделю общались по Фейстайм. Пожалуй, Ройя была ретроградкой, но она с трудом терпела свое лицо в телефоне. Зачем это нужно? Впрочем, надо признаться, что ей было приятно видеть Зари, даже на этом гаджете. Сестра уже стала бабушкой, перенесла операцию по замене тазобедренного сустава и почти каждый день спорила с невесткой.

– Уолтеру нужны скрепки и измельчитель бумаги. Мне надо идти, Зари.

– Окей, сестрица! Знаешь, удивительно, что у тебя кожа как у молодой. И это в семьдесят семь лет! Все благодаря нашим генам!

– Передай привет Джеку, Дариусу, Лейле и всем внукам.

– Передам. Надеюсь увидеть тебя в Новруз! Обними за меня Уолтера и Кайла.

* * *

Год за годом бесследно улетали в прошлое. Минули десятки лет с тех пор, как Мэриголд умерла от острого ларингита, и еще больше десятков лет с августа 53-го, когда в результате переворота был свергнут премьер-министр Мосаддык. Мир полностью переменился. В 1979 году Иран стал Исламской республикой, теперь ее страной правил не шах, а мусульманские политические лидеры. Утраты множились, и Ройя не успевала их оплакивать. Уолтер пристально следил за новостями, а Ройя готова была скорее сунуть голову в духовку, чем смотреть всякую чушь, подававшуюся в качестве «новостей» по кабельному телевидению.

Но дети не могли умереть. Они не могли исчезнуть. Ее доченька не умерла. Врачи в больнице хотели, чтобы она поверила, будто годовалый ребенок может умереть, хотя дочка только что дышала у нее на руках. Мэриголд не просто была с ней рядом днем и ночью. Мэриголд оставалась частью Ройи. Она все время носила дочку с собой. Дети никогда не расстаются с тобой.

Сестрица, думай о Кайле! Мэриголд умерла, но у тебя есть Кайл!

В сорок два года, проработав целую вечность на административной должности в Гарвардской бизнес-школе и решив для себя, что она никогда больше не станет матерью – ясно, что она не годится в матери, – на свет появился Кайл. Невозможное снова произошло. Сюрприз, случай, ребенок. Они с Уолтером снова могли прикоснуться к крошечному личику. И снова их переполняли счастье и страх.

Кайл возродил ее к жизни. С ним она связывала свои мечты. Он пробудил ее, она снова научилась смеяться. Он стал ее смыслом жизни. Ради него она старалась твердо стоять на ногах.

Когда Кайл вырос (стал доктором!), утренние прогулки Ройи помогали ей сохранять разум и здоровье. Она не гуляла с подругами. Подруги слишком много болтали, а Ройе нужно было оставаться наедине со своими мыслями. Конечно, некоторые соседские женщины встречались в сильный холод в торговом центре – молле – и гуляли там. Ройя получала сообщения по местным интернет-рассылкам, где всех приглашали участвовать в развлечении: Встречайтесь возле павильона «Корица»! Там продавали жареные пончики, маслянистые, обильно приправленные корицей. Нет уж, спасибо. Ройя не хотела ходить взад-вперед по каменной коробке молла мимо ярко освещенных магазинчиков, торговавших ненужными вещами, и дышать несвежим воздухом. Ее всегда поражало огромное количество всякой дребедени. Лучше уж она погуляет как можно дольше на природе. Пока еще в состоянии двигаться.

А ей было необходимо двигаться. Некоторые вещи остаются с тобой, преследуют тебя. Некоторые угли врастают в твою кожу. Нельзя забыть выстрелы. Нельзя забыть любовь.

Иногда по ночам она ощущала его дыхание возле своего уха. Временами ей казалось, что его лицо мелькало в толпе где-нибудь в Новой Англии или даже когда-то в Калифорнии. Когда похожий человек проходил мимо, ее тело словно пронзало током, и на мгновение она верила в то, что это он. Однажды в Бостоне, в «Филен», когда она искала рубашку для Уолтера, мужчина, стоявший по другую сторону стойки с одеждой, напомнил ей Бахмана. Она была уверена, что видит Бахмана, но, конечно, это был не он. Не мог быть им. В другой раз на стоянке возле аэропорта молодой парень казался похожим на Бахмана… И походка такая же. Ройя даже ухватилась за поручень, чтобы сохранить равновесие. Парню было лет двадцать. Придя в себя, она сообразила, что ей уже за сорок. Значит, Бахману столько же. Конечно, это не мог быть он. Но она не могла представить его себе постаревшим, немолодым. Неужели у него поредели волосы? Или он потолстел? Вот Уолтер все еще мог похвастаться пышной шевелюрой. Патриция называла его «роскошным мужчиной», вылитым Джимми Стюартом. Ну а Бахман? На какого киноактера он похож? Что уготовила ему жизнь? Увы, она этого не узнает никогда.

Когда родился Кайл, в ее капсуле одиночества и боли появился небольшой пузырек воздуха. Вскоре он расширился и снова впустил в капсулу окружающий мир. Благодаря Кайлу Ройя пила чай с другими мамами. Благодаря ему она посещала заседания родительского комитета, прыгала от радости, когда сын удачно бил по бейсбольному мячу. Она снова познала радость, снова легко двигалась, готовила по утрам омлеты, обсуждала футбольный счет, корпела над учебниками и просматривала табель успеваемости. Благодаря сыну она снова стала знакомиться с миром.

– Что будет, если из нас вытечет вся кровь?

Вопросам мальчика не было конца. Он рос бесконечно любознательным. Она отводила сына в библиотеку, сажала на колени и читала книжку за книжкой. В детстве Кайл говорил с иранским акцентом, потому что слышал в основном маму. Когда он пошел в школу, акцент пропал. Другие матери жаловались, что их дети невнимательны на уроках, а Кайл учился охотно. Ему всегда хотелось понять, как устроен мир. Когда он был маленьким, они были двумя мушкетерами. Третий мушкетер – его старшая сестренка – всегда жил в сердце Ройи. Ее Мэриголд.

Ройя радовалась, что могла уйти с работы и заниматься сыном, радовалась, что их семья может позволить себе это. Ей хотелось проводить все время рядом с ним. Ей хотелось взять в ладони его сердце и защитить от всех несчастий и обид. Ей хотелось защитить Кайла от всех опасностей, утрат и горестей. Но она знала, что судьба написана у каждого человека на лбу незримыми чернилами и никакая материнская забота, никакая защита не могут прогнать опасности и беды.

Она показывала Кайлу головастиков в пруду на холме Мерриам, изучала расстояние до звезд и Луны, чтобы рассказать сыну, рисовала для него силуэты его любимых телевизионных персонажей. При постоянной поддержке Уолтера она ваяла для своей семьи жизнь в Новой Англии и наполняла всем необходимым их уютный дом в колониальном стиле с зелеными ставнями на окнах.

Каждый год, когда Кайл задувал свечи на именинном пироге, струйки дыма смешивались с облегчением и беспокойством Ройи. Они таились в плинтусах их столовой, в каждой прядке ее волос. Еще один год прошел. Еще один год – и сын по-прежнему с ней.

* * *

Магазин канцелярских товаров находился в 2,7 мили от их дома; она знала это, потому что ей нравилось иногда ставить счетчик пробега на ноль и измерять расстояние. Магазин был огромным и ярко освещенным. Заходя в него с Уолтером, Ройя собиралась с духом и запрещала себе поддаваться эмоциям. В торговом зале пахло бытовой химией и дешевыми ковровыми покрытиями, усталостью и неразумной тратой ресурсов. Ряды блокнотов, листков для записи, антисептиков, пластиковых коробок, скоросшивателей, конвертов, маркеров, мелков, попкорна. (Попкорн? Почему?) То, что она когда-то любила: блокноты и точилки для карандашей, сами карандаши и ручки. Но ничего этого она больше не хотела, во всяком случае, не эти канцтовары, лежавшие в огромном складском помещении без хозяина. Прыщавые подростки в униформе игнорировали ее «извините», пока Уолтер не рявкнул во весь голос «Извините!», словно ругал их. Только после этого их направили к нужной полке, где лежали шредеры. (Уолтер решил перебрать старые бумаги и уничтожить ненужные, чтобы, «когда придет время», это не пришлось бы делать Кайлу: «Лучше уж мы сами избавимся от накопившихся за годы бумажек. Давай сделаем это сейчас. Пока мы еще что-то соображаем. Облегчим сыну жизнь, чтобы он потратил на это меньше времени, когда нас не станет».)

Уолтер долго выбирал, сравнивал, откладывал шредеры, брал другие, но все-таки выбрал и повел Ройю по пропахшим химией рядам на поиски скрепок. Наконец они нашли скрепки, но их оказалось так много и таких разных, во всевозможных упаковках, что снова последовали долгие раздумья. Наконец они выбрали прозрачную коробку с разноцветными скрепками – ярко-синими, зелеными, как трава, ярко-желтыми и темно-красными.

Стоя в очереди в кассу (одну из восьми – так много!), Ройя достала из корзины маленький ручной санитайзер. Флакончик с резиновой петлей, чтобы повесить его на сумочку, брелок, куда угодно. Теперь Ройе будут не страшны простуды, грипп, пневмония и прочие болезни. Защитил бы он Мэриголд от острого ларингита? – тут же подумала она. Этот пластиковый пузырек с антибактериальным гелем?

– Магазин такой огромный, что никто из тех подростков не знает, где тут и что, – проворчала Ройя, когда они наконец подошли к кассе.

Кассирша вскинула голову с мягкими седыми кудрями. Пожалуй, ей было под семьдесят, ненамного меньше, чем Ройе. Ройя забеспокоилась, что обидела женщину, обругав сотрудников магазина. Но кассирша улыбнулась.

– Не знаю, – сказала она, посмотрев на Ройю темно-синими глазами. – Они хорошие ребятишки. Разве можно их осуждать? Мы постоянно получаем новые товары, трудно все запомнить.

– Конечно нет. Просто… помещение такое огромное, – пробормотала Ройя.

– О, некоторым магазин нравится. Тут найдется все! Мамаши любят его, потому что перед началом учебного года здесь можно купить сразу все необходимое. Но когда я прихожу на работу, у меня иногда кружится голова. Скажу вам по секрету, – шепнула она, наклонившись, – что в конце дня я и сама мечтаю о работе в маленьком магазинчике по соседству с домом. Только не говорите моему боссу!

Уолтер порылся в портмоне, вытащил кредитную карточку, провел ею по платежному терминалу и ждал ответа.

– Те дни прошли, – вздохнула Ройя. – Нет уже маленьких лавочек.

– О, кое-где еще остались маленькие семейные магазинчики канцтоваров, – сказала кассирша, укладывая в сумочку скрепки и санитайзер, а Уолтер снова положил в тележку шредер. – Я имею в виду не аптеки, где теперь продают и канцелярские принадлежности – дешевые блокнотики и прочее. Нет, я имею в вину настоящие магазины канцтоваров. Какие были раньше. Например, один такой есть в Ньютоне на Уолнат-стрит. Там лучшие авторучки. Пузырьки с чернилами! Не знаю, сколько они еще продержатся при нынешней конкуренции с такими гигантами, как наш магазин. Но тот просто чудо, скажу я вам. Настоящая машина времени.

– Благодарю вас. И желаю вам приятного дня, – сказал Уолтер и покатил тележку к выходу. Его не интересовали советы кассирши.

Ройя внезапно ощутила симпатию к этой приветливой женщине.

– Спасибо вам большое.

– Я тоже желаю вам приятного дня, – ответила кассирша, передразнивая Уолтера, и подмигнула Ройе.

Ройя подмигнула в ответ и проследовала за Уолтером на холодную парковку.

– Странная особа, – буркнул Уолтер, перегружая шредер в багажник.

– Мне показалось, что она хотела нам помочь.

– Бедная, одинокая, старая летучая мышь, – сказал Уолтер и поспешно добавил: – Я пошутил!

Они ехали домой по обледеневшим дорогам. На коленях у Ройи лежала пластиковая сумка со скрепками и санитайзером.

На автоответчике их ждало сообщение из ортопедической клиники.

– Ты слышал, Уолтер? – спросила Ройя. – Тебе нужно сделать новые слепки для твоих ортопедических стелек.

– Новые слепки для стелек. Развлечение, которому нет конца! – пробурчал Уолтер.

– Да, ты прав, – подтвердила Ройя, доставая рыбные палочки. В последние дни она слишком уставала, чтобы готовить персидские блюда. Когда тебе под восемьдесят, от некоторых вещей невольно отказываешься.

* * *

На следующей неделе Ройя сидела с Уолтером в ортопедической клинике. Они всегда ездили в клинику в Белмонт, но она временно закрылась на ремонт, и секретарша педиатра направила их в новую клинику возле медицинского центра «Ньютон-Уэлсли». Ройя нетерпеливо ерзала в кресле. Казалось, что в тот день на прием явились все спортсмены-старшеклассники и все разболтанные подростки из пригорода.

– Ройя, тебе не нужно тут сидеть. Иди и погуляй. Наконец-то погода хорошая, – сказал Уолтер.

– Я посижу тут с тобой. Все нормально.

– Не надо, не надо. Пройдись по магазинам. Глотни кофе, если хочешь. Мне есть чем заняться, – Уолтер похлопал по юридическому журналу. – Ждать еще долго.

Ройя с облегчением вышла из надоевшей приемной, где галдели подростки, прилипшие к своим айфонам. Воздух на улице показался ей почти приятным. Уолтер прав: так тепло не было давно, несколько месяцев. Редкий день в середине января! Она толком не гуляла больше месяца. «Сестрица, тебе не надоели вечные морозы? Приезжай ко мне в Калифорнию!»

Ройя осторожно шла по тротуару. Меньше всего ей хотелось сейчас поскользнуться и упасть. Хорошо еще, что у нее удобные туфли: на толстой подошве, серые, с маленьким бантиком. Пройдя несколько кварталов, она оказалась в центре Ньютона. За стеклом булочной сидел кот и лениво глядел на нее. Возле винтажной сапожной мастерской стояли рядами обувь и баночки с кремом для обуви. Ройе понравилась эта часть города – тут все просто и по-человечески. Никаких огромных торговых центров.

Когда она проходила мимо маленькой пиццерии, сладкий запах томатного соуса искушал ее купить кусок пиццы. Она уже была готова зайти, но тут ее привлекла вывеска в конце квартала. Она свисала с балкончика второго этажа, черная, с причудливыми золотыми буквами: «МАГАЗИН КАНЦТОВАРОВ».

Там лучшие авторучки. Чернильницы! В памяти Ройи всплыли слова кассирши из огромного магазина-склада. Значит, она дошла до Уолнат-стрит? Вероятно, да. Гонимая необъяснимой силой, она направилась к вывеске.

Когда она открыла дверь, прозвенел знакомый колокольчик. Давным-давно она не заходила в магазин с такими колокольчиками. Боже мой, все эти старинные колокольчики звучали одинаково.

Ее глаза не сразу привыкли к темноватому, душному помещению. Но вскоре она увидела полки с красочными блокнотами и тетрадями всех форм и размеров. Слева от нее на столике лежали сувениры и гаджеты: будильники, пазлы, кружки, дорогое мыло. В центре магазина на полках виднелись всевозможные ручки и карандаши в маленьких коробках. Она прошлась по проходу среди пишущих принадлежностей. Люди пробовали ручки, писали на боках картонных коробок завитушки и разные слова: «хэлло», «окей» и другие. Там же лежали аккуратными рядами архаичные точилки и яркие пеналы для карандашей.

Ройя, словно во сне, бродила по магазину. Перед главным прилавком она остановилась как вкопанная. Там, в большой стеклянной витрине, лежали блестящие авторучки и пузырьки с чернилами, как и рассказывала кассирша. Они украшали витрину: сапфирно-синие, изумрудно-зеленые и даже лиловые. В одном пузырьке чернила были цвета граната. Ей захотелось развинтить авторучку, осторожно накачать в нее чернила и написать что-нибудь на чистой странице. У нее в прошлом была специальная промокашка для тех, давних, писем, которые она писала когда-то, чтобы ни одно слово не смазалось; те письма она, положив в конверт, прятала в томике стихотворений Руми.

– Вам тут нравится?

Она испуганно оглянулась, словно ее поймали на краже. В глубине торгового зала возле двери стоял смуглый темноглазый мужчина с начинающими седеть волосами.

– О да… – У нее внезапно перехватило голос и закружилась голова. Ей стало трудно дышать.

– Вам плохо? – спросил мужчина. Его голос… В его голосе ей почудилось что-то знакомое.

– Нет-нет, все в порядке. – Но у нее подкашивались ноги. – Можно мне сесть, пожалуйста?

Он подошел к ней и, бережно взяв под руку, отвел за прилавок к креслу с розовой подушкой. Она с облегчением села и откинулась на спинку кресла. У нее пульсировала жилка на лбу.

– Мэм? Вам принести воды?

– Нет-нет. Мне просто нужно перевести дыхание.

– Позвольте принести вам воды.

Его настойчивость, вежливость, что-то в его жестах казалось странно знакомым. Ройя поняла, о чем хотела спросить его. Темные глаза, смуглая кожа. Легкий акцент.

– Вы иранец?

– Ханом, салам. – Он наклонил голову. – Ман фекр кардам шома хам Ирани хастеед. Мне показалось, что вы тоже иранка.

– Хастам, да.

– Я сейчас вернусь, – сказал он на фарси. – Позвольте мне принести вам что-нибудь попить.

Он вышел в заднюю дверь. Ройя прислонилась головой к спинке кресла. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором стояли чай эстекан и блюдечко с кубиками сахара.

– Что вы? Зачем? – сказала она. – Со мной все в порядке.

– Никаких проблем. У нас там есть маленький самовар. Вы знаете наши обычаи. Иранцы должны пить чай. – Его фарси звучал безупречно. Вероятно, он провел детство в Иране или родители сумели научить его родному языку.

Он поставил поднос.

– Бефармайед, сейчас вам станет лучше.

Она стала пить чай. Ароматы бергамота и кардамона, смешанные с щепоткой розовых лепестков, словно перенесли ее домой.

– Да, вы определенно умеете готовить настоящий чай. Благодарю вас.

– Меня научили родители. – Он пожал плечами.

Влажный пар и аромат чая прочистили ей мысли. Мужчине было явно под пятьдесят или, может, немного за пятьдесят. Он мог приехать сюда уже подростком со своей семьей, когда после революции 1979 года в Америку хлынула волна иммигрантов.

– Я надеюсь, что не доставила вам хлопот, – сказала она. – Просто у меня на минуту закружилась голова и я немного растерялась. – Она поставила стакан на поднос и посмотрела на мужчину. – Знаете, я вижу в вас какие-то знакомые мне черты.

– Все иранцы похожи между собой, правда? – Он улыбнулся.

От его улыбки у нее перехватило дыхание. Она опустила глаза на чай, потом снова обвела взглядом магазин. Полки стояли ровными диагональными рядами, в стеклянной витрине авторучки были выложены параллельными линиями. Отдельно от всего, в углу, стоял круглый стеллаж с книгами в бумажном переплете. Она заметила его только теперь. Со своего места она видела на книгах что-то вроде персидской миниатюры: изображение мужчины в тюрбане и со старинным музыкальным инструментом.

– Вы и книги продаете? – спросила она слабым голосом.

– О, только некоторые, – ответил мужчина. – Книжки-раскраски и книжки со стикерами для детей. Книги по рукоделию. Примерно так.

– Но вон те? – Она показала на круглый стеллаж, на котором могли бы лежать поздравительные открытки и календари с собачками, котятами и пейзажами. Вместо этого она видела там знакомые узкие книжки. Такие книжки она покупала Кайлу, чтобы он прочел по-английски поэзию, которую она так любила в юности, и открыл для себя мудрость и страсть в словах ее любимого поэта. – У вас есть Руми?

Мужчина пожал плечами.

– Это затеи моего отца. У него всегда были очень необычные представления о том, каким должен быть этот магазин. Вплоть до мелочей.

– Получилось?

– О да. Только было трудно. Как и держаться на плаву все эти годы. Но мы с сестрой сумели это сделать.

– С вашей сестрой?

– Да, мы с ней близнецы. Вообще, отец задумал такой магазин, и мы приложили все силы, чтобы осуществить его идеи. А теперь… мы содержим все в таком виде, как он хотел. – Он снова улыбнулся. – И ухитряемся сводить концы с концами.

Внезапно сердце Ройи заколотилось настолько сильно, что она испугалась. Такой магазин. Узкие книги Руми на круглом стеллаже. Осуществленная мечта… Но этого не может быть. Такое невозможно.

– Ваш отец? – дрожащим от волнения голосом спросила она. – Могу я узнать его имя?

– Конечно. Мы приехали сюда из Тегерана. Имя моего отца – Бахман Аслан.

26. 2013. Договоренность

Ройя вернулась к Уолтеру потрясенная, в полуобморочном состоянии и выслушала его рассказ о том, как ему делали слепки. Ты всю жизнь думаешь, что мир сложен и полон утрат, что люди появляются в твоей жизни, а потом бесследно исчезают, – и все вдруг меняется в один миг. Случайно увиденный магазин, стакан чая – и твой мир перевернулся.

Сын Бахмана, Омид, – он сказал ей свое имя – был приятным и открытым. Преимущество жизни в Америке, отличительная черта его поколения. Он охотно отвечал на ее вопросы. Ему были чужды настороженность и подозрительность. Когда она сказала, что знала когда-то его отца, он удивленно поднял брови.

– Серьезно? Вау! Вы шутите?

У нее не поворачивался язык спросить, жив его отец или нет. После гибели Джахангира она больше не слышала никаких вестей о Бахмане и прогнала память о нем в глубины своего сознания. Но его сын словно читал ее мысли.

– Сказать ему, что я видел вас? – спросил он. – Ему будет интересно узнать, что я встретился с его старой знакомой.

– В этом нет необходимости, абсолютно нет, – ответила она. – Не беспокойте его. Мы были едва знакомы. Мне просто приятно узнать, что он… ну… И познакомиться с его сыном. Я с удовольствием поговорила с вами. Благодарю вас за чай. Сейчас мне пора идти. Меня ждет муж.

– О, конечно. Сейчас он в пансионате для престарелых в Дакстоне, но я говорю так, на всякий случай. Он очень одинок. Мы с сестрой навещаем его, когда можем. Но вы понимаете, как это трудно при нынешнем безумном темпе жизни.

Мальчик, который хотел изменить мир, теперь в доме престарелых? У нее это не укладывалось в голове. А что случилось с Шахлой? Но Ройя не решилась спросить у этого доброжелательного мужчины про его мать. Она повторила, что ей пора идти, и они оба повторили несколько раз, как тесен мир и что ей нужно приехать сюда снова.

Новые стельки изготовлены из пеноматериала с эффектом памяти, сообщил Уолтер, когда они возвращались из клиники. Но при этом они на удивление твердые, как это понимать?

– Не удивлюсь, если скоро нас отправят прямо в Вашингтон! Теперь я буду голосовать против них, – простонал он, садясь в машину. И только потом спросил: – Что случилось, Ройя? Ты какая-то бледная. Ройя, что с тобой?

– Ничего. Просто у меня слегка закружилась голова, вот и все.

– Может, остановить машину?

– Нет, Уолтер, не надо. Поедем дальше.

* * *

Дома она никак не могла успокоиться, ее била дрожь.

– Я приготовлю тебе кофе, – сказал Уолтер. – Ты взбодришься. – Он надел мокасины и направился к их кофеварке. Не к шикарной эспрессо-машине с капсулами из натурального кофе – Зари все время уговаривала их купить такую. Уолтер предпочитал кофе, сваренный по старинке, и держал его целый день в кувшине.

– Спасибо. Я зайду в ванную!

Верблюжьи мокасины Уолтера с бежевым мехом вокруг щиколоток промелькнули цветным пятном, когда Ройя промчалась мимо мужа.

Заряженная энергией, неожиданной и пугающей, она легко поднялась по лестнице (с такой быстротой она не двигалась уже много лет). Торопливо подошла к письменному столу, стоящему в их с Уолтером спальне, села и включила ноутбук. У нее вспотели руки (скорее всего, от термоперчаток), а сердце учащенно стучало. Возможно, это были симптомы приближающегося сердечного приступа. У нее случится удар, как у их соседки миссис Майкл, ее голова упадет на клавиатуру. Уолтер увидит ее, но так и не узнает, что она собиралась напечатать. Может, лучше остановиться? Но слезы уже текли по ее щекам, когда она снова вспомнила колокольчик из магазина канцтоваров. Она кликнула на браузер, как учил ее Кайл, перевела курсор на поисковую строку и напечатала: «Дом престарелых в Дакстоне».

Что же ты, сестрица, не искала его в Гугле все эти годы! Вот я, например, нашла всех мужчин, в которых была когда-то влюблена. Юсоф из Тегерана теперь на пенсии, а до этого работал нейрохирургом в Мэриленде – я видела его фотку на сайте. Я говорила тебе? Но ты настаивала, что хочешь оставить свое прошлое в прошлом. Как будто это возможно!

У нее дрожали пальцы. Что ж, если уж ей грозит инфаркт или инсульт, то она хотя бы выяснит, что случилось. В ту летнюю ночь она поцеловала его возле кустов жасмина. Он научил ее танцевать танго. За его письмами она бегала день за днем в то проклятое лето, ему она писала авторучкой с синими чернилами страницу за страницей. Его она ждала на площади.

Кажется, Уолтер уже наливает чашку маслянистого кофе. Ройя протянула руку за очками.

Теперь она смогла четко рассмотреть картинки и слова. Пансионат для престарелых находился в центре красивого Дакстона, штат Массачусетс; он принадлежал муниципальным властям, живущим там пожилым людям предоставлялся полный уход. Деревья над озером, танцующие старики, крупным планом тарелка с тушеной говядиной и морковью, надпись «Восхитительная домашняя еда!»… Ройе казалось, что она смотрит что-то запретное, но это абсолютно нормально и уместно. Парень, когда-то создавший в Америке свой магазин канцтоваров, жил в этом доме престарелых – который, согласно карте Гугла, находился в 53,5 мили от ее дома. Дома, где ее ждал Уолтер. Как тебе это нравится?

На сайте значились номера телефона и факса, подробно объяснялось, как добраться до главного входа с севера, юга, востока и запада. Ройя прижала пальцы к уголкам глаз. Смешная старуха хочет встретиться со своим прошлым, с которым, как ей казалось, она примирилась тысячу лет назад.

Она встала и хотела спуститься вниз к Уолтеру.

Но тут же, с силой притяжения, превосходившей гравитацию, снова села в кресло. Просто ей нужно спросить его – почему. Почему он лгал? Почему бросил ее? Почему так резко прекратил все отношения? Почему передумал? Во всяком случае, она заслуживала того, чтобы услышать от него ответ через столько лет. Кто знает, когда перестанет биться его сердце? Она хочет разобраться с этим раз и навсегда.

Она кликнула на «Контакты» и увидела номер телефона.

Но звонить не стала. Вместо этого спустилась вниз. Уолтер снова спросил, что случилось.

Когда-то давно, еще в Калифорнии, в первый год их знакомства, она говорила Уолтеру, что в Тегеране у нее был парень. Просто школьный роман. Ничего серьезного. А у кого его не было?

Ей было странно и неловко говорить мужу о ньютонском магазине канцтоваров, словно она раскрывала чужой секрет, не ее собственный, словно отдергивала занавеску и обнажала что-то заветное и сладкое, но полное опасности.

Шли день за днем. Ройя часто плакала без всякого повода. Постоянно, в любое время она думала о том магазине на Уолнат-стрит. Все эти годы он существовал там, в том же штате, где жила она, в нескольких городках от мест, где она проводила свои дни, недалеко от ее дома в колониальном стиле и со ставнями на окнах. И она даже не подозревала об этом до преклонного возраста. И теперь, вспоминая, как сын Бахмана разложил в магазине товары, она испытывала смесь ностальгии и недоверия. Больше прежнего она вспоминала немолодого владельца магазина канцтоваров в Тегеране, который когда-то приветливо относился к ней, юной школьнице. Боль от его гибели до сих пор жила в ее душе – конечно, она всегда была с ней. Но теперь она плакала так, как не плакала давно, в первые годы после смерти Мэриголд. Она снова горевала о том, что совсем недавно считала канувшим в далекое прошлое.

Держи себя в руках, сестрица! – сказала бы Зари.

Но теперь она каждый день вспоминала осторожный вопрос его сына: «Сказать ему, что я видел вас? Ему будет интересно узнать, что я встретился с его старой знакомой».

Она решила повидаться с Бахманом. Просто для того, чтобы спросить «почему». Чтобы выяснить причину раз и навсегда. И вот через неделю после ее визита в магазин канцтоваров на Уолнат-стрит и через шесть десятков лет после того, как она видела в последний раз парня из тегеранских «Канцтоваров», она взялась за трубку телефона.

Ответила администратор. «Чем могу вам помочь» и «подождите-ка минутку, я спрошу его и вернусь к вам». Новый звонок и – «да, пожалуйста, приезжайте; мистер Аслан будет вас ждать».

Вот так.

После этих звонков Ройя ожидала, что под ней разверзнется пол, сомкнутся стены…

Уолтер вытирал тарелки кухонным полотенцем с желтым цыпленком, держащим зонтик, когда она сказала ему, что договорилась о встрече с тем парнем из своего давнего прошлого. И мир не раскололся.

Потом они с Уолтером поедут через снега. Он всегда был добрым и мягким – этого у него не отнимешь. Он сказал, что не понимает, почему его жена сидит и плачет. Если ей нужно поговорить с ним, то он готов к этому. Мы слишком старые, чтобы страдать без причины, добавил он. И их жизнь слишком хрупкая штука.

И он выйдет из машины и убедится, что вязаный шарф защищает ее нос и рот от жгучего мороза, и они поднимутся по ступенькам серого здания с табличкой «Дакстонский пансионат для престарелых». Потом светловолосая администратор отведет Ройю в холл, где у окна в инвалидном кресле будет сидеть старик, и она снова увидит мужчину, с которым когда-то мечтала прожить всю жизнь.

27. 2013. Встреча

Администратор повернулась и зацокала на каблуках прочь. Ройя и Бахман остались одни в душном холле. Он развернул кресло и улыбнулся, а в его глазах – удивительное дело! – сияла надежда.

– Я ждал.

У нее подкашивались ноги, а сердце неистово стучало в груди, словно эта встреча что-то могла решить, словно для них обоих ничего еще не было поздно. Порыв ветра, который пронесся по магазину господина Фахри давным-давно, в тот первый январский вторник, когда в дверях появился Бахман, – подхватил ее и теперь. Бахман принадлежал ей, всегда так было; его голос остался прежним. Ей казалось, будто она слышала его все эти шестьдесят лет. Перед ней сидел мальчик, который танцевал с ней на вечеринках по четвергам, целовал ее возле кустов жасмина, когда они решили пожениться, писал ей полные любви письма в то зловещее лето накануне государственного переворота.

Она опустила глаза, и вид ее серых старушечьих туфель на толстой подошве и с крошечными бантиками вернул ее к реальности. Ей семьдесят семь. Не семнадцать, и это не ее первая любовь, не ожидание совместной жизни с парнем, который собирался изменить мир. Застарелая печаль всколыхнулась в ней, словно приступ желчи.

– Я вижу. Но я хотела только спросить: почему ты не ждал меня тогда на площади?

У нее снова закружилась голова; нужно было сесть. Ройя подошла к пластиковому креслу у окна и неловко плюхнулась в него. Не падать же ей на пол перед Бахманом. Он не ответил, развернулся на своем электрическом инвалидном кресле и оказался возле нее. Теперь они сидели рядом, лицом к окну. Она не решалась взглянуть на Бахмана. Ей было бы слишком больно. Все равно что посмотреть прямо на солнце или на яркий луч фонарика.

Стеклянная панель казалась толстой и волнистой. Или это у Ройи зрение подвело? Звяканье радиатора и тяжелое, затрудненное дыхание Бахмана наполнили холл. Ройя смотрела, как медленно падали хлопья на откос окна, на крыши автомобилей на парковке, на крышу другого крыла здания, на трещины тротуара и ветки деревьев. Ее мысли были такими же, как этот снег: им нужно было приземлиться и собраться воедино. Она снова сидела рядом с Бахманом. Они были одни. Прошло шестьдесят лет, и вот они сидели рядом.

Конечно, она не раз представляла себе, как встретится с ним через годы. Люди часто встречались совершенно случайно. Вот она сама вышла замуж за Уолтера, потому что спихнула локтем со стойки его чашку. Разве не так? Ты посмотри на себя, сестрица; сидишь как дура в этом провонявшем тушеной говядиной помещении и глядишь в окно! Поговори с ним, наконец! Взгляни на него!

– Я так нервничал. Так беспокоился перед встречей с тобой. Но это ты. Ходети. Это ты. – Он говорил с ней на фарси, он говорил тем голосом, который она никогда не переставала слышать.

Когда-то, целую жизнь тому назад, Бахман не пришел на назначенную им встречу; он женился на другой и даже не оглянулся. Но она скажет ему то, ради чего пришла сюда.

– Я прощаю тебя.

Слова прозвучали звонко и четко, как будто она упражнялась перед зеркалом. Но это было не то, что она собиралась сказать. Почему? – хотела она спросить его. Но теперь, когда она сидела тут рядом с ним, ответ утратил свою важность. Они находились на закате своей жизни и за пределом всякой суеты.

– Что? Прости?

Это вопрос или мольба о прощении? Она повернулась к нему. Она выдержит его взгляд, а если надо, то прищурится. Он казался растерянным, потрясенным.

– Я прощаю тебя, Бахман. – Как странно произносить его имя и снова видеть его лицо, да и вообще – произносить его имя. – Мы были детьми. Что мы понимали?

Она видела в его глазах растерянность. Неужели он не расслышал ее? Может, у него отказал слуховой аппарат? Так часто бывает у друзей их семьи.

– Бахман, я пришла сюда не для того, чтобы выяснять, кто виноват, – проговорила она громче. – Я даже не хочу услышать от тебя объяснение. Может, раньше хотела, но теперь нет.

– Ты прощаешь меня?

– Да.

– Я не понимаю.

– Послушай, я не собираюсь жалеть себя.

– За что?

– За мысли о том, что все могло бы сложиться иначе. Хочу только сказать, что в жизни бывает всякое, я все простила и хотела снова увидеть тебя. Просто увидеть тебя. Подумать только, мы не говорили с тобой так долго. Почему? Конечно, я слышала от Джахангира – да упокоит Аллах его душу – новости о тебе и в основном знала, как у тебя дела. Но потом я узнала от Зари, что Джахангир, бедный Джахангир, погиб на войне. Но мы слишком старые, чтобы держать обиды друг на друга. Я просто хотела сказать тебе это. – Ройя захотела взять его за руку. Но она не решилась. Это был ОН, и он по-прежнему обладал властью над ней. Ей с трудом верилось, но в его присутствии – что поразительно – она была полна любви. Она смотрела на него, такого старого! Ее Бахман. Мальчик, который хотел изменить мир, сидел тут, в этом инвалидном кресле.

Да, она любила его. Правда об этом нахлынула на нее как волна и унесла в соленые водные потоки, смяла ей волосы, обожгла ноздри, выбила жизнь из-под ног. Конечно, она любила его. Земля круглая, день переходит в ночь, Бахман сидел рядом, и она любила его. На его лице она видела доброту. Она помнила, как он заботился о ней, верил ей, делился с ней всем. Как клал голову ей на плечо, когда огорчался на злость и неразумные слова своей матери. В общем, оказалось, что мать обладала большей властью над ним, чем Ройя. Но что могли сделать они в свои семнадцать лет? У судьбы всегда собственные планы.

– Ты прощаешь меня? – Его голос звучал откуда-то издалека.

Ее неожиданно захлестнула новая волна. На этот раз ледяная, злая. Конечно. Он повторяет одно и то же. А почему она ждала от него чего-то другого? Потеря памяти. Вероятно, деменция. Не исключено, что Бахман даже не помнил ее. В конце концов, возможно, она вообще пришла слишком поздно.

– Бахман, – она говорила медленно, словно обращалась к ребенку. Надо обнять его. Ведь он обнимал ее много раз.

– Ты даже не знаешь, как я счастлив, что ты пришла сюда, – сказал он. – Я мечтал тебя увидеть. Это моя давняя мечта. – Без всяких колебаний он взял ее за руку.

Конечно, она помнила его прикосновение. Такое знакомое, просто до боли. Она ощутила смолистый запах его одеколона. Это он специально, к ее приходу? Неужели они снова ведут себя как подростки и стараются сделать друг другу приятное? Она уж точно отказалась надеть теплые эскимосские сапожки, чтобы лучше выглядеть.

– Я ждал тебя полдня.

– Сейчас пока еще утро, – осторожно напомнила она.

– Нет, я имею в виду тогда, на площади.

– Что-что?

– Я так беспокоился, что ты окажешься в той толпе, что тебя ранят. Когда ты не пришла, я просто молился, чтобы с тобой ничего не случилось. А когда узнал, что ты в безопасности, почувствовал огромное облегчение. Для меня самым важным было твое благополучие. И это так до сих пор.

Как ты поживаешь сейчас? – продолжал он. – Расскажи мне об этом. Подробно.

Жестокость старости, дегенерация мозга! Бедняга не помнит их историю.

– Шахла умерла, – неожиданно сообщил он.

Возле них внезапно возникла высокая девушка с волнистыми волосами, которая сердито глядела на нее в кафе «Ганади», шипела на нее на вечеринке у Джахангира, злилась на них из-за танго и чуть не прожгла взглядом люстру. Ройя почувствовала вкус дыни в тот вечер, лед за своей щекой. Смерть – теперь не новость в их возрасте. Они потеряли господина Фахри. За последние годы у нее умерли несколько подруг, а она потеряла дочку! Но конечно, ее поразила печаль в его словах.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Мы вырастили двух прекрасных детей. Близнецов.

– Машаллах! Господи! – сказала она. А потом заставила себя добавить: – Я познакомилась с твоим сыном Омидом. – Она не стала упоминать магазин. Пока что не могла. Иначе за этим последует слишком много слов.

– Омид рассказал мне. Я рад, что ты видела то, что мы создали. Мне хотелось… – он сжал ей руку, – …как бы восстановить наш любимый магазин.

Ей снова показалось, что она тонет в волнах. Она вспомнила магазин канцтоваров в Ньютоне, и перед ее глазами возник тот давний, в Тегеране, объятый пламенем.

– Что случилось с Шахлой? – спросила она, набравшись смелости.

– Аллах милостив, она страдала не очень долго. Мы узнали о ее болезни в 2004 году, накануне Дня благодарения. К Новрузу все было кончено.

– Рак?

– Панкреатит.

Новруз – первый день весны. Ройя сосчитала, что от постановки диагноза до смерти прошло четыре месяца.

– Да хранит Аллах ее душу.

– Она была хорошей женой, – сказал он, немного помолчав. – Но она – не ты.

Ройя смотрела на пол.

– Скажи мне, как твой сын? – спросил он.

– Откуда ты знаешь, что у меня есть сын?

– Я отыскал тебя в интернете. Он врач, я видел. Поздравляю. Прости меня, надеюсь, ты не подумаешь, что я шпионил за тобой. Но я не мог удержаться. Еще я знаю, что ты замужем за Уолтером Арчером, бывшим юристом из «Липпинскотт и Макви». Интернет… он все знает! – Он слегка поежился, назвав имя Уолтера. Причем произнес его как «Валтер». А Липпинскотт произнес как Лее-пеен-эс-скот.

– Как Джахангир. Он был нашей Всемирной Информационной Паутиной, – сказала она.

Лицо Бахмана озарилось при упоминании старинного друга.

– Да, он всегда был в курсе всех новостей! Помнишь его вечеринки?

– Разве их забудешь? Те песни на его граммофоне!

– Ройя…

Когда он произнес ее имя, все остальное уже не имело значения: десятилетия, дети, рак, предательство, разлука, переворот, переписанная история. Он проговорил ее имя так же, как делал это всегда. Они снова были Бахман и Ройя, они танцевали танго, разговаривали вполголоса, прислонившись к книжным стеллажам в магазине. Она схватилась за сиденье пластикового кресла. Только бы ей не упасть.

Он задышал более шумно, словно в его груди работал неисправный мотор. Она отвернулась к окну. Снегопад усилился. В холл никто не заходил – тут не было ни игры «бинго», ни ланча, хотя в воздухе висел запах тушеной говядины. Они были совсем одни. Интересно, стекло холодное на ощупь? Вот при всей этой жаре в здании интересно, будет ли оно ледяным, если она потрогает его. Она сидела тут с незнакомым стариком. Она сидела тут со своей любовью. Она держала в сознании две эти правды, и ей было трудно говорить.

– Я очень скучал по тебе, – сказал он.

Возможно, старая любовь прожила десятки лет нетронутой, неомраченной, даже когда ее предали.

– Я тоже скучала.

– Тебе хорошо здесь?

– Конечно. – Она поерзала на сиденье, не отпуская его руки.

– Твоя жизнь прошла в Америке.

– А то, спрашиваешь, – сказала она на американский манер.

– Не жалей меня, что я оказался в таком месте. Я знаю, в нашей стране это было бы позором. Но меня регулярно навещают дочь и ее семья. Они живут прямо тут, в Дакстоне. Омид тоже приезжает с женой и детьми. Просто им было тяжело заботиться обо мне. Они старались. Но я не хотел быть для них обузой. Особенно когда у меня начался паркинсон. Тут мне хорошо. Все зовут меня «мистер Бэтмен».

– Паркинсон? – Она замерла. – Но ведь ты…

– Не трясусь? Не гремлю костями и не катаюсь по земле, как говорят американцы? Некоторые дни у меня бывают лучше, другие хуже. Я боялся, что буду дрожать все утро, увидев тебя. Но на самом деле я почувствовал себя лучше.

– Я не знала…

– Я давным-давно не чувствовал себя так хорошо. И все благодаря тебе.

– Пожалуйста, перестань. Нам не семнадцать лет.

– Нам всегда будет семнадцать.

– Окей, мистер. – Теперь, когда они немного разговорились и успокоились, было легче вернуться к былому шутливому тону. Но она не хотела заходить слишком далеко по такому скользкому склону. – Так, скажи мне. Сколько у тебя внуков?

– Шесть!

– Вот это да! Пускай они проживут долгую жизнь! Да хранит их тень их родителей. – Хвала Аллаху, есть старинные обычаи. Такие персидские фразы приходят на помощь, когда ты не знаешь, что сказать.

– Я не переставал думать о тебе. Я пытаюсь сказать, Ройя-джан, что я всегда думал о тебе после того дня на площади.

Она отпустила его руку. Потом просто похлопала его по плечу и вспомнила его объятья, как ей было уютно в них и спокойно. Его шерстяной рукав выглядел потертым.

– Все окей, Бахман, все окей. – Все, что она могла сделать. С Уолтером ей никогда не приходилось беспокоиться о потере памяти. С сестрой тоже, о Аллах, это был бы кошмар. Некоторые ее подруги жаловались на забывчивость. Но это… Она просто не знала, как быть. Нужно ли ей соглашаться с его версией того, что случилось? Говорят, что пациенты с деменцией могут впадать в ярость, когда их не понимают.

– Тот день на площади? Ройя, я стоял там несколько часов и ждал тебя. Я ужасно хотел тебя видеть. У меня были готовы все бумаги, чтобы мы пошли в отдел браков и разводов и все официально оформили. Я ждал, а те негодяи шли, их становилось все больше, и они направились к дому премьер-министра. Сторонники Мосаддыка в толпе звали меня с собой, но я не хотел ввязываться в драку. Я даже не двинулся с места. Я думал только о том, что ты придешь и не найдешь меня. Я не хотел оставлять тебя там. Я ждал тебя. Ждал, потому что хотел увидеть тебя и все объяснить. Хотел снова обнять тебя. Но ты так и не пришла.

Ройя пыталась вспомнить, что она знала о болезни Паркинсона. Может, это один из ее симптомов?

– Я прощаю тебя, – снова прошептала она.

– Прощаешь меня, но за что? Я бы дал тебе все. Если бы ты только позволила мне это. – У него опустились вниз уголки губ, как у маленького ребенка.

– Ты женился на Шахле. Это ладно. Мы просто… нам просто не было суждено…

– Я женился на ней, потому что потерял тебя.

– Ты потерял меня, потому что женился на ней!

У Бахмана тряслась рука.

– Одно дело – пережить свержение Мосаддыка и гибель господина Фахри и многих знакомых. Это было огромное горе. Но знаешь мое величайшее горе? Я потерял тебя. Никогда в жизни мне не было так больно. Все шестьдесят лет я постоянно думал о тебе.

Но я не хотел тебе мешать, – продолжал он. – Когда ты написала мне, что не можешь выйти за меня замуж, войти в мою семью из-за моей матери с ее припадками ярости и скандалами, что это выше твоих сил, мое сердце было разбито. Я страшно обиделся. Что я мог поделать с ней, с ее психикой? Я не мог ничего изменить. Из-за матери от нас уже отказались отцовские родственники. Я привык к тому, что от нас все шарахались. Как я мог не отпустить тебя? Я не хотел обременять тебя нашим позором. Ты больше не хотела видеть мою семью и все ее ужасы, а я не захотел стоять на твоем пути. Шахла спокойно относилась к припадкам моей матери. Я был в душе благодарен ей за это…

Безумие. Он совершенно потерял память. Ройя решила говорить с ним ласково, но твердо.

– Бахман, я не понимаю, о чем ты говоришь. Возможно, ты просто не помнишь всего, что было. Я никогда не говорила таких вещей. Никогда не говорила и не чувствовала ничего подобного. Уйти от тебя из-за твоей матери? Отказаться от тебя из-за ее психического расстройства? Я хотела быть с тобой, делить с тобой все беды и радости. Помогать тебе и твоему отцу. И матери тоже! Это ты сказал мне, что хочешь уйти. Ты помнишь?

Бахман не шевелился. Несколько секунд он спокойно изучал ее лицо. Потом внезапно резко вздохнул, как будто всхлипнул.

Она решила вернуть их разговор в нормальное русло, подальше от этих нелепых утверждений, пока Бахман не разволновался еще сильнее. Она сказала самым спокойным тоном, какой только могла изобразить:

– Я была на площади. Ясно тебе? Я беспокоилась за тебя. Это ты не пришел. Твоя мать хотела женить тебя на Шахле. Вот ты и женился. Честно говоря, все в порядке. Вспомни твоих детей, внуков…

– Нет. – У него дрожали голова, шея и плечи. – О Аллах!

– Слушай, все это неважно. Давай просто оставим все в прошлом. Пожалуйста.

Его лицо исказилось от боли.

– Ты не понимаешь, Ройя-джан… – Хриплый, со свистом, кашель сотряс его тело. Такой сильный, что Ройя испугалась, не закончится ли он сердечным приступом. Откашлявшись, Бахман повернул к ней лицо. – На чем мы остановились?

– Я переехала сюда, в Штаты. Помнишь? Я училась в Калифорнии. Мой отец подал одним из первых заявку на обучение иранских женщин в Америке.

– Да, я знаю от Джахангира. Ройя-джан, где ты была в тот день?

Она вздохнула. Ей действительно было трудно общаться с беднягой.

– На площади.

– На какой площади? – Он больше не трясся; он выпрямился и после приступа кашля дышал почти без хрипа. Ройе показалось, что он затаил дыхание.

– Там, где ты и предложил нам встретиться. На площади Сепах.

– Я писал о площади Бахарестан.

О Аллах! Так он помнил некоторые вещи, но только не детали. У него существовала собственная версия событий. Как грустно и больно это видеть. Ройе захотелось поскорее вернуться к Уолтеру, к его четкой памяти, незамысловатым историям и роллам с лобстерами.

– Ты плохо помнишь, что тогда было. Но ничего-ничего, – пробормотала она.

– Письма…

Его слова прервало цоканье каблуков. В холл вошла Клэр с пластиковым овальным подносом.

– Мистер Бэтмен, вам пора принимать лекарства! – Подойдя ближе, она увидела слезы в глазах Бахмана и покраснела от смущения. – Простите, если я помешала вам. Я могу прийти через несколько…

Ройя встала.

– Мне все равно пора идти. Давно пора. Меня ждет муж.

– Останься, – сказал Бахман. – Не уходи.

– Я скоро вернусь, – сказала Клэр.

– Нет, Ройя. Ты. Пожалуйста. Останься. Нам нужно многое обсудить.

– Меня ждет муж.

– Я уже начинаю понимать, – прошептал он.

– Вы хотите ланч? – спросила его Клэр.

Ройя стояла в своих серых туфлях на толстой подошве. У нее разрывалось сердце при виде плачевного состояния Бахмана – паркинсон плюс деменция, путаные воспоминания, затуманенное сознание. А ей хотелось увидеть того прежнего парня, который хотел спасти мир. Подумать только – ведь она когда-то любила его. Внезапно она ощутила страшную усталость.

– Снег, – сказала она наконец. – Он валит и валит, да так сильно. Нам долго ехать до дома. Я больше не могу задерживаться. Иначе дорога станет опасной.

В присутствии Клэр они перешли на английский. Ей было странно слышать, как Бахман говорил на чужом языке. Она хотела обнять его на прощанье, чтобы он хотя бы немного вспомнил то, что помнила она, и забыл плохое. Да просто хотела обнять его еще раз.

– Кто нас обманул, Ройя? Ведь кто-то это сделал. Я просил тебя прийти на площадь Бахарестан. Кто подменил наши письма?

Клэр взглянула на Ройю, потом на Бахмана. Пластиковый поднос накренился, и лекарства грозили упасть.

– Может, твоя сестра? Она никогда не любила меня. Или Джахангир? Знаешь, Ройя-джан, позже он признался мне, что был влюблен. – Он смущенно посмотрел на свои руки. – В меня. – Тут он снова поднял лицо. – Кто сделал нам такую пакость? Шахла никогда бы не смогла так поступить. Ты согласна? Может, господин Фахри? Но уж точно не моя мать.

У Ройи учащенно забилось сердце, когда на нее нахлынуло прошлое, когда люди, бывшие рядом с ними в то лето, проплыли у нее перед глазами. Она слушала мужчину, которого когда-то любила. Он так много потерял за свою жизнь, в том числе и рассудок.

– Прощай, Бахман.

– Приезжай ко мне. Когда сможешь. Ты так многого еще не знаешь.

28. 2013. Подсобка

Письмо Бахмана пришло по почте. Неужели так легко узнать адрес мистера и миссис Уолтера и Ройи Арчер? Достаточно лишь внимательно поискать в Сети? Ройя вскрыла конверт со странным чувством дежавю: она испытала такой же, как в те давние ушедшие годы, восторг, когда села на кухне – и это в семьдесят семь лет! – дожидаясь, когда из магазина вернется Уолтер.

«Дорогая Ройя-джан!

После нашей помолвки я хотел загладить свою вину перед тобой. Меня бесконечно огорчало, что моя мать пыталась испортить наш радостный праздник. Как мне хотелось, чтобы у меня была нормальная мать, добрая, которая не стала бы корежить мне жизнь своими стратегиями, расчетами и бесконечными планами устроить мою судьбу так, как хотела она. А ей хотелось, чтобы я сделал карьеру в этом лживом буржуазном мире, ее идеале. Ее бесконтрольные вспышки ярости приводили в отчаяние нас с отцом, лишали нас сил. Они накатывали подобно силам стихии, урагану, и тогда в нашем доме пропадала всякая видимость мира и покоя. Моя мать была больна. Она нуждалась в помощи. Но мы не знали, как ей помочь.

Несколько дней после нашей помолвки она чувствовала сильное возбуждение, не находила себе места. Отец посоветовал ей заняться каллиграфией. Он научил ее этому в надежде на успокаивающий эффект – чтобы ей было чем заняться, направить свою нервную энергию на что-то позитивное. Что удивительно – ей нравилось. Но ей никак не удавалось добиться мастерства и писать так же, как те, кто с детства учился этому искусству.

Навыками каллиграфии владели лучшие студенты того поколения. В элитарных школах их учили, как правильно держать перо, контролировать руку и проводить линии.

И конечно, потом я обнаружил, какой вред мог причинить этот навык, оценил ту пропасть, которую он создал между нами. Когда несколько дней назад ты пришла сюда, в Дакстонский пансионат, мне пришлось признать реальность своих худших опасений. Моя мать подменила наши письма. Вернее, она их переделала так, чтобы ты пришла на одну площадь, а я на другую. Никому это было не нужно, кроме моей матери, Ройя-джан. Она считала, что ее мир рухнет, если ее сын не возьмет себе в жены девушку, какую она выбрала для него. Но как моя мать добралась до тех писем? Ой, Ройя. Ответом на этот вопрос станет некая история. Позволь мне, сидящему в сумерках жизни в этом доме престарелых, рассказать тебе, что произошло в то лето.

Через две недели после нашей помолвки, в пятницу, матери не сиделось на месте. Она вскакивала, ходила по комнате. Жаловалась, что у нее горит все внутри, что она не может заснуть и слышит голоса. Она требовала холодную огуречную кожуру для глаз. Я чистил огурцы, что мне оставалось? Я клал их ей на веки. Я обмахивал ее бамбуковым веером, как ей всегда нравилось. У меня внутри все кипело, но я суетился вокруг матери в надежде, что она вот-вот успокоится, расслабится, утихомирит своих демонов.

Ничего не помогало. Она швыряла на пол огуречную кожуру. Говорила, что я даже не подозреваю, какую боль ей причиняю, что она хочет лишь одного – чтобы ее единственный сын общался с правильными людьми в высших кругах, чтобы у него была успешная жизнь, а все это принесет женитьба на Шахле. Она бубнила, как выбрала для меня Шахлу, говорила с ее родителями, все распланировала. Я хоть понимаю, от чего отказываюсь и что вообще делаю? Сама она была дочерью торговца дынями, и ее спасло то, что она вышла замуж за инженера, доброго и порядочного, а самое главное – из высшего общества. Разве я понимаю, продолжала она, что такое оказаться на обочине жизни, не иметь ни положения, ни перспектив, стремиться к хорошей жизни, но застрять среди бедняков из-за того, что твой отец неграмотный, из-за того, что ты родился не в том сословии? Я страшно злился. Сама она выскочила из бедности благодаря замужеству, а теперь, вместо того чтобы позволить мне жениться по любви, настаивала, чтобы я схватил ее эстафетную палочку и мчался дальше. Мне нельзя остановиться, повернуться, как будто моя женитьба на любимой девушке как-то испортит ее «успех», которого она добилась, бросив вызов судьбе.

Я поднял с пола увядшую огуречную кожуру, теплую от контакта с ее кожей. Мне было неприятно прикасаться к ней. Я спорил с матерью. Я сказал ей, какая ты умная, что у тебя высокие оценки, что ты усердно училась в школе. Я даже подчеркнул, что твой отец работает правительственным чиновником. И когда я сижу здесь в сумерках и пишу это письмо, мне больно думать, что я говорил те слова. Как будто был обязан убедить ее. Как будто недостаточно одной лишь нашей любви. Я поражаюсь своей бесхарактерности.

Мой отец принес свежий пузырек чернил, подвинул к матери ручку для каллиграфии и умолял ее, чтобы она написала несколько строк любимого стихотворения. Любых, только чтобы она переключилась со своей ярости на что-то другое.

– Если Бахман женится на той девице, я потеряю его. Я это знаю. Ройя не такая, как Шахла. Она не позволит мне сохранить наши прежние отношения. Словно мне мало того, что я потеряла других детей.

Отец сгорбился, услышав это, схватился за голову и замер.

Она выскочила из комнаты. Мы услышали, как она выдвигала на кухне ящики. Потом громко хлопнула дверь ее спальни. Все как всегда.

Мы с отцом сидели и настороженно молчали; ждали, когда рассеется ее гнев и пройдет буря. Я закрыл глаза и мысленно читал стихотворение Руми, чтобы как-то отвлечься. Потом мой нос уловил какой-то сладкий запах. Я открыл глаза. Пахло увядшими розами. Мать вернулась в гостиную, одетая и в макияже. Она вылила на себя слишком много духов. На щеках толстый слой румян. Она держала свою сумочку. Не успели мы с отцом сказать хоть одно слово, как она выскочила из дома.

Иногда, когда она выходила на улицу, мне казалось, будто в нашем доме исчезал удушающий слой сажи. Но на этот раз ничего подобного не произошло. Я не мог пошевелиться. Долго не мог. Я ждал, когда ко мне вернется энергия, чтобы встать и пойти за ней. Отец молчал. Он приуныл. Конечно, мы должны были пойти следом за ней. Кто знает, какие неприятности она может навлечь на себя в таком состоянии? Меня беспокоили ее безопасность и даже выражение лиц людей, мимо которых она пройдет по улице. Мать умела устраивать спектакли.

– Я пойду, – сказал я. – Приведу ее домой.

Я вышел из ворот. Я не знал, куда мне идти. Я проклинал себя за то, что слишком долго сидел на диване, что не побежал за ней сразу. Я не знал, куда она пошла, по какой улице. Потому что была пятница, священный день, люди отдыхали дома или молились в мечети, так что прохожих почти не было видно. Да и что я мог спросить у них? Видели ли они сердитую нарумяненную женщину?

Больше всего я хотел быть рядом с тобой. Хотел увидеть тебя, обнять, почувствовать, что ты рядом. Ноги сами несли меня к твоему дому. Но я должен был найти мать. Как-то раз она зашла к зеленщику и откусила верхушки у нескольких баклажанов, потому что, по ее словам, продавец обращался с ней как с простой крестьянкой-дахати. «Ты обращаешься со мной как со скотиной, вот я и буду вести себя так в твоей лавке!» – заявила она. Я готов был сгореть со стыда. В другой раз она пристала к торговцу свеклой и его юной дочке, когда они везли по улице свою тележку, и сказала ему, чтобы он не спускал глаз с дочери, потому что она может стать проституткой, шлюхой, потаскухой и забеременеть. Когда мать находится в таком маниакальном состоянии, жестокие слова вылетают из ее рта словно змеи, неожиданно и неудержимо.

Я нигде не мог ее найти. Лавки были закрыты на выходной, людей на улицах мало. Пару раз я видел издалека женскую фигуру, но это была не моя мать. Я искал ее, искал, ходил кругами и все больше отчаивался.

Измученный, со звенящими нервами, я пошел в единственное место, где мог успокоиться. Я знал, что господин Фахри иногда проводил по пятницам инвентаризацию в своем магазине или наводил порядок в подсобке. В школьные годы я даже помогал ему распаковывать коробки с книгами и гордился тем, что он называл меня своим помощником.

Я с облегчением услышал чистый звон колокольчика, когда открыл дверь в «Канцтовары». Она была не заперта, значит, господин Фахри был там, работал. Я вспомнил, как грубо мать разговаривала с ним на нашей помолвке, обвиняла его, что он потворствовал нашему роману. Думаю, что я хотел извиниться за нее, да и просто побыть рядом со спокойным, приветливым человеком.

Зайдя в магазин, я услышал приглушенные голоса; казалось, они спорили. Я посмотрел по сторонам, но никого не увидел. К знакомому запаху пыльных книг и канцтоваров добавился какой-то новый. Увядших роз. Запах духов моей матери.

Я пошел к двери подсобки. Голоса за дверью звучали громче. Внезапно пол показался мне неровным, а магазинные часы захрипели, как будто сломались. Я уже ненавидел запах тех духов. Мне страшно хотелось ошибиться. Но к этому времени я уже узнал голос матери.

– Скажи мне, что любишь меня, – слышал я ее слова.

– Не делай этого, Бадри. – Я никогда не слышал, чтобы господин Фахри говорил так растерянно. В этот момент я догадался, что так звучал его голос в детстве. Но почему он называл мою мать по имени? Что она там делала?

– Ты помнишь саблю, которой мой отец разрезал дыни? – сказала она. – Я ловко пользуюсь ею. Я взмахну сейчас этой саблей и положу конец боли, которую вы причинили мне. Ты был и всегда останешься бесполезным, жалким трусом, который убивает своего ребенка.

– Бадри, пожалуйста, – умолял господин Фахри.

Тогда я открыл дверь. Моя мать стояла на маленькой стремянке. Она раскинула руки в стороны. В правой руке она держала длинный нож. Я похолодел. Я убеждал себя, что нож просто висел на ее бедре. Она не могла держать его. Где она взяла его – на нашей кухне? Или отец рубил им куски мяса и он лежал у нас в кухонном ящике? В кривом лезвии отражались очки господина Фахри.

Быстрым движением она подняла нож. Потом вонзила его в свое горло.

Не помню, как я пронесся по подсобке, заставленной грудами книг, коробками с журналами и листовками. Я подбежал к матери, прыгнул и выхватил нож из ее руки. Когда мои ноги коснулись пола, я сжимал рукоятку так крепко, что едва не сломал руку.

– Бахман? – Кровь отхлынула от лица матери.

Противный металлический привкус наполнил мой рот. Меня чуть не стошнило. Все, что я мог, – это обхватить руками колени матери, стоявшей на стремянке. В руке я все еще сжимал нож.

Мать ласково погладила меня по голове. Когда я взглянул на нее, капли крови текли по ее шее.

Я разжал руку, и нож звякнул о пол.

Я стащил мать с лестницы. Она была в истерике. Ее мокрое от слез лицо покрылось красными пятнами. Она дотронулась рукой до раны на горле, потом посмотрела на кровь на своих пальцах.

– Гляди, на что ты меня толкнул, – сказала она. – Али, это все из-за тебя.

Господин Фахри раскачивался взад-вперед всем телом и бормотал молитву. Потом он отшвырнул нож в сторону своим начищенным до блеска ботинком. Подошел к матери. Достал из кармана носовой платок. Хотел прижать его к ране на ее горле.

Она отшатнулась и прошипела: «Не смей!»

Маленькие капли крови на ее шее все увеличивались.

– Сначала ты, потом я, верно? – Она печально улыбнулась мне. На господина Фахри она не глядела. – Тебе полоснули по шее на демонстрации, а я сделала это из-за лжи и предательства этого ничтожества. Хорошо еще, что мы знаем опытного доктора. Как ты думаешь, отец Джахангира сделает нам семейную скидку?

Мне стало дурно. Книги, которые я опрокинул в спешке, валялись на полу. Нож лежал рядом с пачкой политических журналов. Она пыталась шутить ради меня; я видел, как она боится меня напугать. Почему же она пришла сюда? Почему она мучает нас, пугает, грозит?

Потом она расплакалась так сильно, что вся ушла в свои эмоции, и плакала тихо. Я много раз видел, как она рыдала громко и яростно. Но никогда не видел, чтобы она плакала вот так.

– Слишком поздно, – говорила она. – Абсолютно поздно. Слишком поздно для моего ребенка.

Я думал, что она имела в виду меня. Я думал, что она имела в виду мою скорую свадьбу, которой она не хотела. Я думал, что она, с ее искаженной логикой, считала, что мне слишком поздно навязывать ту жизнь, которую она планировала для меня.

– Ты заставил меня убить моего ребенка. Своими руками. – Она повернулась к господину Фахри. – Потому что ты трус.

Я прирос к полу и перестал дышать.

– Бадри, прошу тебя, – сказал господин Фахри. – Не делай этого.

– Когда я убила его, мое тело было искалечено. – Она посмотрела на свой живот, словно разговаривала с какой-то неведомой силой, к которой и прежде обращалась с мольбой. – Мое тело было так искалечено, что оно убивало и всех остальных. Всех. – Она перевела взгляд на меня. – Знаешь, сколько детей я похоронила? Надо было сказать тебе об этом раньше.

– Бадри, остановись, – прошептал господин Фахри.

– Ты носишь их под сердцем и думаешь, что они родятся здоровыми и крепкими. Ты уже любишь их, ты мечтаешь, как будешь их растить, заботиться о них. Но все получается не так. Они рождаются либо слишком рано, либо в положенный срок, но… тихие, теплые и мертвые.

Я весь горел, не желая верить ее словам. Никто никогда не говорил мне, что я – не первый ребенок моей матери. Ни она, ни отец. Мне было уже семнадцать, и я только теперь услышал об этом.

– Ты думал, Али, что можешь делать со мной что угодно. За той мечетью. Тебе все сходило с рук. У тебя были деньги, положение в обществе. А у меня ничего. – Она рыдала, закрыв лицо ладонями. – Я была ребенком!

– Я так виноват, – тихо сказал он. – Я ужасно виноват перед тобой.

В солнечном луче, проникавшем сквозь маленькое окошко, летали пылинки. Комнатку наполняли не запах книг, духов матери и моего пота. Нет, там веяло чем-то иным. Нечто, что я не мог определить, но что навсегда окрасило тот день и все последующие. Это был, мне кажется, запах горя.

Господин Фахри шагнул к ней. Она упала в его объятья и, рыдая, говорила о своих детях. Из ее сбивчивых, мрачных слов я понял, что был не первым ребенком у матери. Я был не вторым, не третьим и не четвертым. Я был пятым ребенком, родившимся у нее, но только первым выжившим, единственным, тем, в кого она вкладывала все свои надежды и мечты. И тогда же с ледяным ужасом я сообразил, что первый ребенок моей матери – тот, от которого она избавилась до рождения, возможно собственными руками, – был зачат в грехе и что его отцом был наш добрый и спокойный господин Фахри.

Я стоял среди раскиданных книг, среди произведений писателей, которые проводили над листами бумаги счастливые часы, создавая и шлифуя свои строки. Господин Фахри склонился над моей матерью, словно раненое животное, расцарапавшее свои незажившие шрамы.

Мне захотелось уйти из этого магазина и больше никогда не возвращаться, сбежать из этого города, убежать прочь и спрятаться где-нибудь.

Я выскочил на улицу. Там меня стошнило. Я прятал свои слезы от прохожих.

* * *

Увидев рану на горле матери, отец поскорее повез нас к Джахангиру. Мы не могли обратиться в тегеранскую больницу. Тогда мы все покрылись бы позором, Ройя-джан. Из-за болезни матери. Из-за ее попытки самоубийства. Даже из-за одних лишь ее мыслей об этом.

Джахангир был дома, когда мы явились на прием к его отцу. Он обнял меня и заверил, что наш секрет никто не узнает. Его отец тоже обещал не говорить ни слова о том, что она пыталась сделать.

Слава Творцу, она не успела нанести себе глубокую рану. Я вовремя схватился за нож. Понадобились лишь ихтиоловая мазь и бинт.

– Но еще бы секунда, и тогда… – Отец Джахангира покачал головой.

Мать могла бы накидывать шарф и ходить по городу. Она могла бы побыть дома, пока рана не заживет. Но мы все – мать, отец и я – были абсолютно потрясены случившимся. Не только тем, что она сделала, но и сознанием того, что «еще бы секунда, и тогда…». И тогда случилось бы непоправимое. А я все еще был потрясен тем, что произошло между моей матерью и господином Фахри, и никак не мог прийти в себя. И я гадал, знал ли об этом мой спокойный и невозмутимый отец.

Джахангир предложил нам поехать на север и пожить там на нашей вилле хотя бы несколько дней. Пока мы не придем в себя, пока не заживет рана матери, пока мы все не вернемся к более-менее нормальной жизни. Он обещал мне, что будет держать тебя в курсе. Кажется, он не сдержал своего обещания. Конечно. Я знал, что Джахангир был влюблен в меня – пожалуйста, Ройя, теперь уже поздно сердиться. Я не стану утверждать, что не знал. Хотя в те годы мы никогда бы не признались ни в чем подобном. Только не стали бы выражать это чувство словами.

Но я любил тебя. И мне была нужна только ты. Я был готов ради тебя на что угодно. А Джахангир обещал, что поможет нам поддерживать связь. Это он доставлял наши письма. Он стал моим доверенным лицом, моим связным, хранителем наших с тобой тайн. У него было доброе, верное сердце, Ройя-джан. Он старался нас защитить. Больше всего он желал мне счастья – я верю в это. А кто же потом подменил письма и мы ждали друг друга на разных площадях? Первым делом я бы предположил, что это сделала моя мать. Аллах свидетель, она не хотела, чтобы мы поженились. Вот только, Ройя-джан, моя мать все время находилась вместе со мной на нашей вилле на севере. И даже несмотря на все ее страдания, не думаю, что она могла это сделать. Это сделал человек, которому мы с тобой доверяли, но который понимал, что ему надо платить по долгам.

Мать убедила господина Фахри помочь ей. Конечно, я понял это только теперь, спустя десятки лет, когда пытался сопоставить то, что узнал от тебя, с тем, что знал раньше. Потому что он чувствовал себя в долгу перед ней. Ведь в юности он бросил ее, оставил одну, беременную. И она, ну… тогда в Иране не было легальных абортов. Ей пришлось что-то делать самой.

Я хотел сообщить тебе на следующий же день, где я. Я рассчитывал найти где-нибудь телефон, позвонить тебе. Я рассчитывал, что Джахангир тоже передаст тебе привет от меня.

Наутро я вошел в комнату матери. Но даже не успел сказать ни слова. Мне даже не пришлось говорить ей, что я хочу тебе позвонить. Она взглянула на меня и сказала:

– Если ты позвонишь той девчонке и скажешь, где мы, если ты это сделаешь, то знаешь, что будет, Бахман? – На ее бледном лице появилась улыбка. – Я снова это сделаю. И на этот раз до конца. Обещаю тебе. – Она вздохнула и дотронулась до горла. – Оставь ее, Бахман. Ради меня. Если ты будешь с ней общаться, я опять сделаю это.

* * *

Я до сих пор помню большую щель в полу гостиной виллы; сквозь нее дул ветер, и по ночам бывало очень холодно, даже летом. Ты ведь знаешь, какие холодные ночи на севере. Отец заткнул щель портьерной тканью «шамад», но это помогало не слишком. Я нарочно сидел вечерами возле щели, чтобы ветер жалил мне спину. Нарочно, чтобы простудиться и заболеть.

Я готовил еду. Мать выходила из своей комнаты и ела с нами. Ее бредовое состояние не проходило. Она постоянно твердила о моей женитьбе на Шахле. Отец, чтобы сменить тему, рассказывал о проблемах премьер-министра Мосаддыка. Я скучал по тебе; мне отчаянно хотелось увидеться с тобой. Но мне было слишком стыдно признаться тебе, что мы сбежали из города из-за суицидной попытки матери.

Несчастье наполняло нашу жалкую виллу, и от него невозможно было никуда деться, совсем как от сквозняка, проникавшего в щель между половицами, как бы отец ни старался ее заткнуть. Меня поддерживали только твои письма. Я не хотел писать тебе о случившемся. Мне было стыдно и неловко. Как мне хотелось, чтобы моя мать была нормальной женщиной, такой, как другие матери, заботливой. Чтобы она поддерживала меня, пришла на нашу свадьбу и позволила нам жить собственной жизнью. Я хотел этого больше всего в жизни. Но она была не такой, как другие матери. Она была сама собой. Она злилась, страдала от депрессии, была жестокой. Она отказывалась оставить меня в покое. Она хотела держать под контролем мою жизнь, твердила, что любит меня и хочет мне добра. Что она была нищей и пожертвовала слишком многим, чтобы позволить мне транжирить добытое ею.

Неужели мой отец стал для нее всего лишь ступенькой, средством достижения более высокого статуса? Любила ли она его когда-нибудь?

В тех письмах я изливал тебе душу. Целы ли они у тебя, Ройя-джан? Хранишь ли ты те письма? Думаю, что нет.

Нам с отцом не нужно было и пытаться одолеть болезнь матери самим. Теперь я это понимаю. Но тогда я был слишком молод. Я беспокоился за тебя. Я отказывался от Шахлы. Чем сильнее мать толкала меня к ней, тем больше я сопротивлялся. И делал это не из-за упрямства, как считала мать. Просто у меня перед глазами всегда стояла ты – с косами, со школьной сумкой на плече. Я слышал только твой голос. Рядом с тобой я успокаивался.

Я был полон решимости жениться на тебе, несмотря на угрозы, болезнь матери, ад, который она устраивала нам. Вот почему я написал тебе то последнее письмо. Мать не могла нас остановить. Она не могла помешать нашему счастью никакими угрозами суицида! Я был сыт по горло и решил сбежать. Мать держала нас в заложниках своими истериками, и я больше не хотел находиться под ее властью.

Она знала, что я ждал тебя на площади. Она знала, что я страшно волновался за тебя. И когда я читал твое последнее письмо и сказал ей со злостью и недоумением, что ты больше не хочешь меня видеть (как я мог ей сказать, что в письме говорилось, что ты не можешь жить рядом с ней?), она рассмеялась. «Вот и хорошо, – сказала она, – ведь я говорила тебе, что от этой девчонки добра не жди». И тут же пообещала устроить голодовку и умереть, если я попытаюсь помириться с тобой, вернуть тебя.

Меня считали «парнем, который изменит мир». Но жизнь растоптала все мечты, планы, идеалы. Ведь я мало служил своей стране. Да, конечно, я был активистом и распространял политические брошюры и листовки Национального фронта. Но как сильно я разочаровался в политике и во всем остальном после переворота 53-го года! И я не ликовал, как другие, когда в 1979 году шаха свергли. Я слишком беспокоился, что станет еще хуже. В конце концов Джахангир сделал больше, чем я. Он отправился на фронт! Он пошел по стопам своего отца и стал врачом. И в войну он лечил раненых в Ахвазе. Он погиб под бомбами. Так что нет, в те недели нашей разлуки я не сидел в тюрьме и не скрывался по политическим мотивам. Я просто пытался удержать мать от самоубийства и ломал голову, как поступить с ее угрозами повторить все снова и с ее безумными планами.

Помнишь, как ты беспокоилась, что нас сглазят? Я тогда усмехался, что это просто предрассудки. Но теперь я оглядываюсь на жизнь, прожитую без тебя, и думаю – кто знает, может, ты была и права? Может, не зря в нашей культуре издавна существует такая боязнь сглаза? Гляди, что случилось с моей матерью.

Даже после того, как я получил твое последнее письмо, где ты написала, что я больше никогда не увижу тебя, не поговорю с тобой, – я не переставал тебя любить. И теперь мне не хочется думать о возможной ошибке – что это не ты написала то письмо. Потому что теперь я уже ничего не берусь утверждать.

А еще, моя дорогая Ройя, когда мы встретились с тобой на прошлой неделе в Дакстонском пансионате, я заметил в твоих глазах беспокойство, что, может, у меня просто проблемы с памятью. Но, пожалуйста, знай. Может, я не помню некоторые вещи – что я ел на ланч два дня назад или какие чертовы пилюли и когда я принимал. Тут мне требуется подсказка Клэр. Но мой разум острый как нож, когда речь идет о том лете и о моем сердце. Тут я помню все до мелочей.

Правда в том, Ройя-джан, что я никогда не был так счастлив, как в те дни, когда мы с тобой были вместе. У меня было много прекрасных мгновений с моими детьми и, да, с Шахлой, но только с тобой я был по-настоящему счастлив. Долгие годы ты была первой, о ком я думал, просыпаясь. Мне многое напоминало тебя. Конечно, я знал, что ты принадлежишь другому, да и у меня есть семья. Но, Ройя, ты всегда была частью меня. С этим ничего не поделаешь.

Мне пора заканчивать это письмо.

Когда я вспоминаю лавандовое небо в тот вечер, когда мы праздновали нашу помолвку, и другие минуты, когда мы были вместе, я поражаюсь красоте этого мира. Но после того, что произошло с нашей страной и, по правде говоря, когда я смотрю на современный мир, то невольно вижу во всем безобразие и жестокость. Я пытался сохранять позитивный настрой, который так ценят американцы, я пытался не превратиться в ворчливого старика! Тут, в доме престарелых, Клэр добра ко мне. Она зовет меня «мистер Бэтмен». Она неустанно слушает мои истории. Я поделился с ней своими воспоминаниями. Даже рассказал о нашей юношеской любви. Мне помогают жить мысли о красоте и привязанности. Я вижу моих детей и внуков, и я счастлив. Все остальное – политика, душевная болезнь, утопившая мою мать, жестокие повороты жизни – ну, в жизни иногда присутствует неприятная изнанка. Когда я думаю так, у меня гаснет всякая надежда.

Я любил тебя. Я любил тебя тогда, люблю сейчас и буду любить всегда.

Ты моя любовь.

Бахман».

29. 2013. Простыни с запахом зубной пасты

Ройя отыскала номер телефона Дакстонского пансионата для престарелых. Госпожа Аслан и господин Фахри. Первый ребенок, которому было не суждено родиться. А потом тело госпожи Аслан отомстило ей и убило других ее детей. Кроме одного.

Перед мысленным взором Ройи возникла госпожа Аслан с румянами на щеках, какой она была в тот вечер, когда праздновали их помолвку. Ройя знала, как смерть ребенка ломает всю жизнь. Но потерять четырех детей? Ой, тогда были другие времена, сестрица, неужели не помнишь? Дети умирали часто.

Она долго ждала, очень долго. Плевать на снег. Она должна снова поехать туда и встретиться с ним.

– Боюсь, что у вас немного времени, – сказала ей Клэр по телефону.

– Да? Почему?

– Ему стало хуже, миссис Арчер. В последние два дня его навестили сын и дочь.

– Но я видела его меньше двух недель назад. Я получила его письмо…

– Он писал то письмо так, словно от этого зависела его жизнь. Он попросил меня отправить письмо. Знаете, иногда так бывает. Иногда случаются такие провалы, паркинсон вспыхивает, но потом состояние пациента снова улучшается. Надежда есть.

– Ох, хорошо бы.

– Но если вы хотите увидеть его… что ж, приезжайте, когда сможете.

* * *

Лед и снег по-прежнему покрывали все углы парковочной площадки, только теперь они посерели и таяли.

Ройя зашла в пансионат для престарелых и ожидала, что Клэр отведет ее в холл, как в прошлый раз. В вестибюле по-прежнему воняло говяжьим рагу. (Неужели тут не подают на ланч ничего другого?) Вот они пройдут по коридору, и Бахман будет сидеть у окна в своем инвалидном кресле. Они снова станут смотреть на парковку, на снег, уже не такой белый, как в тот раз. Она вытащит из сумочки письмо, и в глазах Бахмана загорится все та же надежда, а она поговорит с ним обо всем, чего не знала до недавних пор.

Но Клэр повела ее совсем по другому коридору. Он был такого же цвета, как все больничные коридоры, какие она когда-либо видела, такого же цвета, как тот приемный покой, где она в последний раз держала на руках Мэриголд. Она собрала всю свою волю, чтобы переставлять ноги. Когда они подошли к нужной палате, Ройя вспотела. Ей следовало бы снять пуховик.

В палате было темно, шторы опущены. Когда глаза Ройи привыкли к полутьме, она различила кровать, рядом стул, ночной столик с вазой и цветами и стол в углу возле раковины. А в постели лежал Бахман и дышал, будто неисправная машина.

– Давайте я помогу вам раздеться, – предложила Клэр, стянула с Ройи один, затем другой рукав и сняла с нее пальто. Ройя прошла к стулу и села так близко к Бахману, что видела теперь морщины возле его губ. Его глаза были закрыты. Но из его носа не торчали пластиковые трубочки, капельниц рядом с ним тоже не было видно. Он просто лежал под одеялом, ее Бахман. Вероятно, у него все нормально.

– Я буду в вестибюле. Если вам что-нибудь понадобится, нажмите на кнопку возле кровати, и я мгновенно приду. Но, миссис Арчер…

– Да?

– Не торопитесь.

– О, – все, что она ответила. Но на самом деле она хотела сказать: «Почему он лежит тут, а не сидит в своем кресле?» и «Пожалуйста, не уходите».

Когда затих стук каблучков Клэр, Ройя снова осталась наедине с Бахманом. Его грудь поднималась и опускалась под белой простыней и одеялом цвета репы. Ей захотелось поднять шторы и впустить свет в палату.

– Я ждал, – проговорил он слабым, хриплым голосом и открыл глаза. – Как ты доехала? Как твои дела?

– Все хорошо. Что случилось, Бахман? Что с тобой?

– Ничего, нормально. Я тут тусуюсь, как теперь говорят. Сегодня утром приезжала моя дочка. Она вернется вечером.

Ройе нужно было приехать раньше. Она представила себе, как он писал ей письмо, доверяя бумаге все свои откровения. Внезапно ни одно из них уже не казалось ей важным. Кто-то в их молодости подделывал письма. Был ли это господин Фахри, как подозревал Бахман, или даже Шахла или Джахангир, она никогда уже не узнает. Ройя хотела сейчас одного – чтобы Бахман узнал, что у нее тоже были дни, когда она думала только о нем, когда ей ничего так не хотелось, как быть рядом с ним. Что-то случилось с ними, когда они были юными, что-то необъяснимое и необратимое. Их соединили, склеили друг с другом навсегда. Она полюбила его и пронесла это чувство через всю свою жизнь. Она пыталась забыть свою любовь, спрятать, изгнать из жизни. Но она всегда была с ней. Она летала в ветвях деревьев возле ее колледжа в Калифорнии, в облаках над Новой Англией, она была в красной грудке птички, которая чирикала за окном зимой. Она была повсюду. И оставалась с ней всегда.

– Бахман?

Его дыхание замедлилось. Ройя смотрела на щетину на его щеках, морщины на лбу.

– Я скучал по тебе. Каждый день, – сказал он.

– Я тоже скучала, – сказала она, и по ее щекам потекли слезы. Она подвинула стул еще ближе и взяла Бахмана за руку. Рука показалась ей сухой и маленькой, меньше, чем две недели назад. От вазы с цветами пахло дождем и землей – это были забытые за зиму запахи.

Ройя встала, а потом, балансируя на одной ноге и собрав все силы, забралась на кровать. Бахман удивленно открыл глаза, когда она легла рядом и обняла его. Это было так естественно – лежать рядом с ним. Они идеально подходили друг другу. Она положила голову ему на плечо.

– Ройя-джан.

От простыней пахло зубной пастой. От Бахмана пахло ветром, водой и солью, пахло так же, как в юности, когда они еще были вместе.

В параллельной вселенной мальчик, в которого она влюбилась впервые в жизни, который обещал, что будет ждать ее, был бы с ней всегда. Она лежала на кровати в доме престарелых, и она, стоя возле книжной полки, целовалась с любимым. Она была одновременно в двух местах. И там, в той вселенной, он будет с ней всегда.

Она обнимала его под простыней, пахнувшей зубной пастой, и сидела в кафе-кондитерской в давно изменившемся городе, они шли по фойе кинотеатра «Метрополь» с его круглым красным диваном, потом целовались под небом. Потом они вдруг очутились в гостиной у Джахангира со знакомыми сине-белыми геометрическими узорами на персидском ковре и разучивали шаги танго. «Смотри на меня», – Бахман ласково поднял пальцем ее подбородок. Они сплели пальцы. Из огромной латунной трубы граммофона лилась мелодия танго, заполняя собой комнату. Возможно, Бахман не знал, как нужно танцевать танго – откуда ему было знать? – но он был уверен в себе. Их движения поначалу выходили неловкими, лишенными синхронности. Вокруг танцевали пары, а у Ройи текли по спине струйки пота. Бахман обнимал ее за талию, они уловили ритм и слились воедино. Они танцевали в душной гостиной, а ей казалось, будто он нес ее в облаках. Музыка оседала на волосах Ройи, в складках ее зеленого платья. Они покачивались, прижавшись друг к другу всем телом. Он поцеловал ее. Она думала, что их поцелуй будет похож на полет, но нет, он был как посадка, мягкая и сладкая.

В постели, под пахнувшей зубной пастой простыней, Ройя гладила его грудь, плечи, мускулы, которые ей были так знакомы. Она целовала его глаза, скулы, губы. Она прижалась щекой к его сердцу и лежала так, радуясь, что была с ним вместе, хоть и недолго, радуясь, что знала его. Радуясь, что когда-то в юности она полюбила его сильно, на всю жизнь, и что десятки лет, и расстояния, и дети, и ложь, и письма не могли погасить ее любви. Она обнимала его и говорила ему все, что ей нужно было сказать.

И в эти недолгие минуты он целиком принадлежал ей.

30. 2013. Круглая синяя коробка

– Все нормально. Там будут и его друзья из центра помощи.

– Ой, я не могу. Это будет слишком странно.

– Вас примут просто за одну из пациенток центра. Не волнуйтесь.

– Да? Что ж, пожалуй. Но все равно. Уолтер сегодня поедет в город на собрание. А я не люблю ездить на машине по такому льду.

– Миссис Арчер, я могу отвезти вас домой. Думаю, что господин Бахман хотел бы, чтобы вы там присутствовали. Согласны?

Ох уж эти американцы с их простыми решениями и четкими планами. Но в этой молодой женщине, Клэр, ощущалась искренняя доброта. Она настаивала, что никто не станет возражать против присутствия Ройи на поминальной церемонии.

Поэтому она все-таки поехала.

Несколько десятков лет у нее не было никакой связи с Бахманом и оставалось столько вопросов без ответа. Но за тот последний день, проведенный с ним наедине, она всегда будет благодарна судьбе. Она хотела поехать на церемонию. Ей хотелось туда ради него.

Церемония проходила в Универсалистской церкви в Дакстоне. Бахман просил, чтобы его кремировали. Он никогда не отличался религиозностью. Белый, залитый солнцем фасад церкви как-то подходил ему.

Ройя поднялась по ступенькам, опираясь на руку Клэр, и вошла в храм. Ей было странно, но вместе с тем как-то отрадно видеть Омида и женщину, очень похожую на него. Ройя держалась изо всех сил, когда подошла выразить соболезнование к близнецам Бахмана. Омид представил ее своей сестре Саназ. У нее тоже была отцовская улыбка. Омид сказал, что Ройя – «папина давняя знакомая», и вежливо пожал ей руку.

На церемонии Ройя сидела на скамье рядом с Клэр. Женщина-священник вышла на подиум, поблагодарила всех за то, что пришли, и сказала, что хочет начать с короткого стихотворения любимого поэта мистера Аслана. Кровь прихлынула к лицу Ройи и застучала в ушах, когда она услышала строки из стихотворения Руми, которыми они с Бахманом обменялись в магазине канцтоваров в начале их знакомства. Да и своими письмами они обменивались, пряча их между страниц томика Руми.

Взгляни на любовь,

Как она ловит в свои сети

Горячие сердца.

Взгляни на дух,

Как он сливается с землей,

Давая ей новую жизнь.

Потом на подиум вышли дети Бахмана. Они рассказывали о том, как все любили их отца – его близкие, покупатели в магазине, соседи. Во время их рассказа Ройя как бы заглядывала в его жизнь.

– Мама с папой любили праздновать Новруз, – сказала Саназ. – Наш дом всегда был полон запахами персидского риса, а папа следил, чтобы у нас на столе был традиционный хафт син – вещи, символизирующие весну.

– Папа заставлял нас упорно работать, – вспоминал Омид. Казалось, он мог говорить бесконечно о любимом отце. – Он всегда хотел изменить мир.

Ройя слушала этих успешных и образованных взрослых и поняла, что Бахман в конечном итоге все-таки изменил мир. Вот они – говорили с подиума от всего сердца. Его дети.

Она иногда думала, что время, когда она и Бахман были вместе, важнее всего во Вселенной. Такая была у них любовь, такие сильные чувства. Но на самом деле это был лишь ломтик, крошечный осколок его жизни. Его дети, их дни рождения, учеба, друзья, подруги, мужья, жены, дети. Вот где была его жизнь. Его жена. Вот его жизнь.

* * *

После завершения церемонии все направились в зал. Клэр беззвучно рыдала. Ройя хотела утешить ее, но не знала, что говорить. Гости толпились в зале. Ройя заметила стол с напитками и закуской.

– Сейчас я принесу вам что-нибудь, – сказала она Клэр, ласково похлопав ее по плечу.

У стола Саназ выкладывала пирожные на блюдо.

– Папа всегда их любил, – сказала она и протянула блюдо Ройе. – Он называл их «слоновьи уши».

Ройе хотелось сказать «я знаю». Мальчик, принесший ей пирожные в кафе «Ганади», был тут, рядом с ней, и будет всегда. Она даже ощутила запах корицы и сахара в том многолюдном кафе.

– Спасибо. – Она положила два «слоновьих уха» на маленькую бумажную тарелку и вернулась к Клэр.

– Что это у вас, миссис Арчер?

– Попробуйте. Он любил их.

Клэр откусила кусочек пирожного, а Ройя опустилась на стул, пораженная очередным витком времени.

* * *

Наевшись сладостей, дети стали бегать по залу приемов. Стало веселее, взрослые ели, разговаривали и смеялись. Ройе было хорошо рядом с этими незнакомыми людьми, как-то связанными с Бахманом. Она не знала никого из них, не считая Клэр и – немного – Омида, но она понимала, что всех объединяла нежная любовь к Бахману, к его энергии и доброте. До ее слуха долетали обрывки фраз: «Помните, как он любил…», «Ой, как мы любили ту песенку, которую он всегда насвистывал…». В этом зале Ройя слышала новые для себя вещи о Бахмане, находилась рядом с людьми, любившими его. Но скоро она уйдет и вернется к жизни, где его никто не знал. Ей хотелось плакать. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, она пыталась найти среди детворы внуков Бахмана. Вон там девочка-подросток прислонилась к стене и жует жвачку. Просто копия госпожи Аслан.

* * *

В конце зала Омид и Саназ с супругами стояли у выхода, пожимали руки уходившим гостям и благодарили их. Странное дело, Ройе хотелось как можно дольше побыть рядом с ними. Они остались единственным звеном, соединявшим ее с любимым человеком. И она больше никогда не увидит никого из них.

– Вы готовы? – Глаза Клэр покраснели от слез. – Давайте я отвезу вас домой.

* * *

Клэр подъехала к дому колониального стиля с темно-зелеными ставнями, и Ройя отстегнула ремень безопасности, но выходить не спешила.

– Может, вы зайдете?

Она сказала так из вежливости, но еще и потому, что Клэр знала о Ройе и Бахмане больше, чем кто-либо. Бахман делился с ней своими воспоминаниями. Он рассказал ей историю их любви. Ройя испытывала неодолимую потребность поговорить с Клэр. Нет, дети Бахмана были не единственным звеном, связывавшим ее с ним. Клэр тоже.

– Ой. – Клэр удивилась. – Но я точно не буду вам в тягость?

– Вообще никаких проблем, – заверила ее Ройя.

– Ладно. Спасибо. Я собиралась отдать вам одну вещь. Но теперь отдам ее в доме, хорошо?

– Что это?

– Он хотел, чтобы вы получили ее. Вот и все, что я знаю.

Ройя поставила чайник на плиту и пригласила гостью сесть за кухонный стол. Уолтер вернется из города позднее. Их собрания всегда затягиваются на несколько часов из-за жарких дискуссий.

Сев на стул, Клэр порылась в своей сумке и достала круглую жестяную коробку синего цвета с изображением датского печенья.

Ройя с Уолтером не раз покупали это печенье. В одной из таких коробок Ройя хранила швейные принадлежности: катушки ниток, булавки, иголки, наперстки и пуговицы.

– Он настойчиво просил, чтобы я отдала это вам. Его дети забрали остальные его вещи. Но он твердил, что эту коробку не должен видеть никто, кроме вас.

У Ройи слегка закружилась голова. Клэр тихонько подвинула к ней коробку, и Ройя открыла крышку дрожащими руками.

Бумага. Пачка бумаги цвета луковой шелухи. Ройя взяла один листок и развернула. Почерк был на удивление знакомым, но она поначалу не могла вспомнить точно. Но потом у нее чуть не остановилось сердце.

Почерк был ее собственный. Она уронила листок и порылась в коробке. Там лежали письма, которые она писала Бахману летом 1953 года. Часть ее сердца. Она торопливо положила в коробку первое письмо, словно оно могло обжечь ей пальцы. Потом плотно закрыла крышку и убрала коробку в ящик кухонного стола.

Клэр не проронила ни слова.

– Итак, – сказала Ройя. – Каким чаем вас угостить?

* * *

Сначала они говорили только о Бахмане. Клэр рассказывала о его жизни в Дакстонском пансионате, а Ройя даже поделилась воспоминаниями о 1953 годе. Потом Ройя спросила у гостьи про ее семью. Она потеряла мать из-за онкологии, а отец погиб в автомобильной аварии, когда Клэр было два года. Что-то в ее грустном, потерянном выражении лица поразило Ройю. Эта молодая женщина казалась очень одинокой.

– Пожалуй, я поеду, – сказала Клэр, когда выпила персидского чая с пахлавой.

– Может, останетесь на ужин? Останьтесь!

Ройя едва знала эту молодую женщину. Что у них было общего, кроме нежности к человеку, которого Клэр звала Бэтменом? Но Уолтер еще не вернулся, а уже темнело, и Ройя немного беспокоилась, что если Клэр уедет, то она останется одна со своим горем. Да и этой женщине, кажется, не стоило сейчас быть одной.

– Вы когда-нибудь ели блюда персидской кухни? – неожиданно спросила Ройя.

– В Уотертауне есть место, где можно съесть кебаб, – пробормотала Клэр.

– Ой, про кебабы забудьте. Вы когда-нибудь пробовали хореш, наше тушеное блюдо? Или рис по-персидски?

– Я слышала, как мистер Бэтмен все время говорил об этом. Его любимое блюдо называлось как-то вроде аллибалу…

– Албалу? Рис с кислой вишней?

– Да. И он говорил о каком-то сабзи.

– Гормэ-сабзи! Послушайте, я тут собиралась запечь мороженые рыбные палочки на ужин. Уолтер любит рыбные палочки с кетчупом и майонезом. Сейчас он в городе на совещании. Они обсуждают вопрос превышения полномочий. Знаете, это ему полезно. Хорошо, что он не чувствует себя на обочине. Всегда нужно жить полной жизнью. Но если хотите, мы можем удивить его приятным ужином. Останьтесь.

В тот первый кулинарный вечер в пансионате у миссис Кишпо Уолтер явился с идеально причесанными волосами под фетровой шляпой, и Ройя приготовила ему хореш-э-бадемджан. В общем-то, там полагалась говядина, но она заменила ее курицей, и получилось очень вкусно. Ну, а этой молодой женщине явно не помешает хорошая домашняя еда. Почему бы и нет? В конце концов, Клэр так много делала для Бахмана, так заботилась о нем, и Ройя хотя бы угостит ее хорошим ужином. Ах, она уже целую вечность не показывала никому, как готовить персидские кушанья. Патрицию и Элис они совершенно не интересуют. Но молодая женщина, чьи родители умерли… Женщина, сидевшая сейчас на ее кухне, которая разговаривала с Бахманом, не жалея своего времени, слушала его, заботилась о нем и делала гораздо больше того, что ей полагалось по работе, заслужила хороший ужин.

– Поможете мне? – спросила Ройя. – Давайте попробуем приготовить вместе.

Клэр пожала плечами.

– Скажите мне, с чего начинать.

Они вместе взялись за дело. Ройя показала Клэр, где что лежит. Они промыли рис басмати и замочили его, а потом Ройя велела Клэр включить персидскую рисоварку, которую Уолтер заказал на «Амазоне». Теперь больше не нужно было класть ткань под крышку, чтобы убрать пар, как это делала Маман, чтобы рис тахдиг получился рассыпчатым. Эта рисоварка все делала сама!

Ройя достала пакет с сушеным персидским лаймом, дробленый желтый горох и куски цыпленка из холодильника. Она приготовила для Уолтера хореш-э-бадемджан с курицей в тот первый вечер у миссис Кишпо, но сегодня у нее не оказалось баклажанов, и поэтому она решила сделать хореш-э-гейме с желтым горохом. Они с Клэр нарезали, рубили, обжаривали и добавляли шафран с куркумой и другие персидские специи. Клэр вспоминала все новые и новые факты о мистере Бэтмене и трещала без умолку. Как он добивался, чтобы в центре проводились уроки танго, и сам в них участвовал даже в инвалидном кресле. Как он прочитывал каждую статью, которая попадала ему в руки, посвященную депрессии, тревожным состояниям и последствиям утрат.

– Он старался узнать как можно больше о болезни своей матери. Говорил мне, что если бы она родилась в другое время и в другом месте, то, может, доктора смогли бы поставить диагноз и вылечить ее. – Она помолчала. – Из всех пациентов центра он был самым интересным человеком, и я общалась с ним больше всего. Он охотно делился своими историями. Я любила их слушать. Я любила его за доброту.

Сердце Бахмана просто перестало биться. Когда Ройя слезла с его кровати, он спал и дышал ровно. Умер он в тот же вечер, когда пришла его дочь. Ройя всегда будет благодарна судьбе за тот час, проведенный с ним перед его кончиной, за то, что они с Бахманом побыли наедине. Она будет всегда благодарна Клэр за то, что она дала ей такую возможность. И Уолтеру. За то, что он отнесся к этому с пониманием.

– Привет! – В прихожей раздался голос Уолтера.

– Мы ту-у-ут! – пропела Ройя. Впервые после известия о смерти Бахмана она повеселела. И вообще у нее давно не бывало такого хорошего настроения. Просто ей было приятно общаться с Клэр. Может, свою роль сыграл и запах шафрана в хореше. Зари всегда твердила, что шафран – натуральный антидепрессант. Ой, и даже афродизиак, сестрица! Раствори пол чайной ложки шафрана в кружке с горячей водой и выпей, но обязательно добавь его и в еду Уолтера.

Уолтер вошел на кухню.

– О, что у нас сегодня? – Он посмотрел на жену, потом на Клэр и опять на жену. – Ройя, в этом доме такие восхитительные ароматы! А я-то гадал, чья машина стоит возле дома. Привет, Клэр!

– Добрый вечер, мистер Арчер.

– Я думал, что приеду домой к рыбным палочкам, которые, впрочем, настоящее лакомство, но теперь чувствую восхитительный запах хореша!

– У меня прекрасная помощница. Я хотела сделать тебе сюрприз.

– Забавно, потому что я тоже приготовил для тебя сюрприз! Гляди, кто подъехал к нашему дому.

Лицо Кайла раскраснелось от мороза, когда он вошел в дом. Конечно, он был в носках, потому что Ройя приучила его никогда не ходить дома в обуви. Она не решилась сказать Клэр, чтобы та разулась, – невежливо настаивать на этом, ведь девушка впервые вошла в их дом. Вероятно, Кайл был очень занят несколько дней, потому что на его щеках виднелась щетина. Но она всегда ему шла. Ой, какой красивый у нее сын!

– Кайл? – Ройя поспешила к сыну и обняла его.

– Как дела, ма?

– О, Кайл, это Клэр. Она… – Ройя хотела сказать «администратор в пансионате», но передумала. – Она моя подруга.

– Рад познакомиться. – Кайл пожал Клэр руку. Молодая женщина покраснела.

Уолтер поставил тарелки и разложил столовые приборы, а Кайл приготовил напитки. Потом они сидели вчетвером за кухонным столом и ели хореш. В воздухе витали запахи риса, мяса и приправ. Ройя чувствовала себя дома во всех отношениях. Они с Уолтером не сдались, не перебрались в какой-нибудь дом престарелых, хотя Зари твердила ей об этом сотни раз. Ройя не хотела бросать свою кухню, свои кастрюли, кулинарные книги, кресло, комфорт просторной спальни, красоту заднего дворика. Она хотела оставаться в собственном доме как можно дольше. Окажутся ли они с Уолтером когда-нибудь в таком месте, как Дакстонский центр? Ей не хотелось думать об этом.

В хореше сложился хороший баланс кислого и сладкого, рис получился ароматным и рассыпчатым, все вкусовые оттенки слились на редкость удачно. В этот вечер Ройя с радостью ужинала вместе с Уолтером, Кайлом и этой милой молодой женщиной, которая сейчас улыбалась и хрустела рисом тахдиг.

Кайл ел с жадностью.

– Необыкновенно вкусно, ма. Спасибо.

* * *

Кайл обулся в прихожей, а Уолтер помог Клэр надеть пальто.

– Осторожнее на ступеньках! – предупредил он. – Скользкие!

– Господи, у вас обоих нет перчаток. Руки замерзнут! – ужаснулась Ройя.

Ройя с Уолтером стояли бок о бок в дверях и смотрели, как Клэр и Кайл сели каждый в свою машину и уехали.

– Как ты выдержала церемонию? – спросил Уолтер, когда закрыл дверь и они остались одни.

– На удивление хорошо.

– И службу в церкви?

– У него совершенно замечательные дети.

– Тогда хорошо. Я уберусь на кухне. А ты поднимайся к себе. Как такой план?

* * *

В спальне Ройя села в кресло, заменившее кресло-качалку, в котором она когда-то кормила Мэриголд. В начале этой зимы она и не предполагала, что на нее нахлынут воспоминания из прошлого, что она найдет того мальчика из другого мира, что она действительно поедет к нему и поговорит с ним. Она и не предполагала, что в ее возрасте и в ее строго размеренной жизни могло что-то измениться. Но конечно, такое может случиться всегда. Никогда не поздно.

Если бы полгода назад ей кто-нибудь сказал, что она снова будет сидеть рядом с Бахманом Асланом, слышать его голос (тот же самый голос!), говорить о вещах, случившихся давным-давно, она ни за что бы не поверила. Тогда она не понимала, что время – штука не линейная, а круглая. Что нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Ройя была всегда такой, как сегодня, и одновременно семнадцатилетней девушкой, приходившей в магазин канцтоваров. Она и Бахман были единым целым, а она и Уолтер были вместе, были неразрывно соединены. Кайл был ее душой, а Мэриголд никогда не умирала.

Прошлое всегда рядом, оно таится в углах, подмигивает тебе, когда ты думаешь, что оторвался от него, впитывается в твое тело, твое нутро.

* * *

Потом Ройя откроет круглую синюю коробку, станет вынимать одно за другим письма и читать их. Она увидит, что писала Бахману много лет назад, а еще прочитает и последнее письмо Бахману, написанное в ее манере почерком, сильно походившим на ее. Но писала его не она. Ройя поймет, что кто-то сочинил это письмо, говорившее Бахману, что она больше не хочет с ним встречаться. Никогда. Еще она прочтет и письма от Бахмана, те, которые он писал ей все годы. Сообщал ей о событиях в своей жизни, о своей работе, о детях. Письма, которые он никогда не отправлял. Но хранил в этой синей жестяной коробке вместе с письмами Ройи, письмами своей юности.

Она добавила в коробку последнее письмо, которое Бахман написал после их встречи в Дакстонском пансионате.

Лед скоро растает. К первому дню весны, к персидскому Новому году они выстирают шторы, помоют окна. Они вычистят весь дом сверху донизу. И отпразднуют возрождение и обновление. Она думала о своих родителях, которые так и не узнали, что у нее родился сын. Она думала о Зари и Джеке и об их детях и внуках в Калифорнии. Она думала о Джахангире, танцевавшем танго с Бахманом и погибшем на ирано-иракской войне. Она вспоминала день переворота – как она стояла на площади, а вокруг нее разваливалась на куски страна. Ройя думала о временах, когда ее страна преисполнялась гордостью и надеждой, и о тех днях, когда она рухнула в обстановке тотального страха и репрессий. Может, когда-нибудь страна будет свободной. Ройя думала о дочке, которая могла бы хлопотать сегодня вместе с ней на кухне, и о мужчине, с которым она лежала в постели в последний день его жизни. Внезапно ее захлестнула любовь к Бахману, и к Уолтеру, и ко всем, кто ушел, и ко всем, кто оставался.

Эпилог. 19 августа 1953 года. Хранитель секретов

Другие люди, даже его знакомые, лишь иногда ходят на главный базар, что в центре города. Там удобно покупать золото, ковры и браслеты, украшающие тонкие запястья элегантных женщин, таких как Атиех. Там лежат на блюдах горки шафрана. Висит на прищепках кружевное нижнее белье. Сложены пирамидами красочные сундуки, покрытые мозаикой. Но Али избегает базара, как люди избегают причину сердечной боли. Он слепнет от горя, если случайно почувствует запах нагретых солнцем фруктов или услышит крики лоточников, расхваливающих свой товар, и уж тем более если уловит малейший запах дыни. Ему не нужно ничего там покупать. Почему? Его дом – полная чаша. Атиех ведет хозяйство надежно и размеренно. Сыновья не доставляют ему больших огорчений. Дочери выросли и удачно вышли замуж. Чего еще он может желать от судьбы? Хвала Аллаху. Все же это благопристойно, Али.

Он открывает магазин, чтобы помогать молодежи. Ведь наряду с канцтоварами он может предлагать им книги. Названия со всего мира, корешки с заманчивыми названиями, строки великих поэтов прошлых веков и современных авторов, книги научные и приключенческие. Этот магазин – его тихая гавань – стал для него спасением, особенно после ленивого смеха его отца, наложившего запрет на будущее Али, на его мечты жениться на той, чья кожа пахла сладкой дыней, на той, кто желанна ему до сих пор. Для отца главное – приличия, традиции и «хвала Аллаху, это благопристойно, Али». Вот что вынудило его жениться на Атиех, девушке, выбранной для него родителями. А та, которая носила на бедре бак с дынной кожурой и целовала Али на площадке за базаром, осталась ни с чем. Он ее почти забыл.

Дети появились на свет один за другим. Всего четверо, и все здоровые, милостью Аллаха. Они росли с заботливой матерью, да и он тоже не оставлял их без внимания. Оба сына посвятили себя науке (отец Али был счастлив, потому что его внуки пошли по его стопам, хотя сын и опустился до торговли товарами, «как базарный торговец, базаари»).

Сегодня, в среду 28 мордада, он работает в одиночестве. Премьер-министр попросил людей сидеть дома. В магазине тишина, только скрипит стремянка, когда он передвигает ее по полу своей подсобки. У него не выходит из памяти Бадри, стоявшая на этой стремянке несколько недель назад. Нож пронзил ее горло. Капли крови на ее коже.

Он внезапно покрывается потом. Это пройдет – приступ паники, холод внутри, парализующая все его тело боль. Это должно пройти.

Забудь про девчонку, Али.

Ему нужно разложить книги. Скоро пора идти домой. Атиех ждет его, а если он задерживается, она наверняка подозревает, что он встречается с кем-нибудь.

Али берет веник и метет пол, и вот она снова с ним. Удивительно, что мысли о ней никогда не покидают его. Когда спустя столько лет она снова вошла в его жизнь прямо здесь, в этом магазине, вместе с юным сыном, он словно снова очутился за мусорными контейнерами на базаре. Но разве он когда-нибудь действительно покидал то место? Где они с Бадри ласкали друг друга, пока остальной мир воздевал руки в молитве…

Он скучает по ней. Скучает до сих пор. Почему он делает для нее те вещи, которые делает для нее? Почему он не может сказать ей «нет»? Она постоянно твердит ему, что Ройя и Бахман не должны быть вместе.

Она велит ему изменять некоторые места в письмах. Заставляет его поклясться, что он это сделает, и он делает. Потому что он в долгу перед ней. Потому что он пользовался ее телом на той площадке за базаром. Он обрюхатил ее, украл ее честь, лишил ее невинности. Потому что он был мужчина – совсем молодой парень, да, но все равно мужчина, – который совратил четырнадцатилетнюю. А когда должен был жениться на ней, он сбежал, послушался отца с матерью и женился на Атиех. На женщине с тонкой, как бумага, белой кожей. На Атиех, похожей на йогурт. На Атиех, которая заслуживает лучшего мужа, не Али, мечтающего о Бадри.

Больше всего ему хочется помогать детям, которые приходит сюда с жаждой знаний. Он хочет спасти их от застоя и рутины. Освободить их из ловушки обычаев. Он распространяет политические воззвания и трактаты, потому что верит в демократию. Он знает, что премьер-министр Мосаддык – справедливый и честный руководитель. Когда к нему приходят такие мальчишки, как Бахман Аслан (о, Али помнит тот первый день, когда мать привела его сюда, – помнит боль и радость снова увидеть Бадри), и он хочет помогать им расти. Может, он даже сумеет направить этих молодых идеалистов, мальчиков и девочек, чтобы они применяли свой ум и навыки на благо страны, а значит, и на свое благо. Может, он сумеет их спасти.

Все те дни, когда Ройя Кайяни прибегала в магазин после школы, когда спрашивала у него совета, какую книгу прочесть, он был доволен.

Для него нет большей радости, чем поддерживать влюбленных, когда он помогает им обмениваться письмами в книгах. Любовные послания, которые он передает, позволяют многим молодым парочкам общаться друг с другом, чего иначе они были бы лишены. Он немного ослабляет давление их родителей и удушающей морали, в ловушке которой они – все они – находятся. Он передает любовные записки парочкам, которые иначе точно уж не могли бы общаться друг с другом. Парочкам, разделенным классовым, религиозным или национальным диктатом, но не желанием, не любовью. Девушкам, чья одежда слишком бедная, на взгляд богатых парней. Парням, чьи перспективы заработка слишком безнадежны, на взгляд девушек из элиты. Мусульманам и мусульманкам, влюбленным в евреев и евреек. Коммунистам, влюбленным в монархистов.

И он счастлив, что делает это. Он хочет, чтобы они получили то, чего не удалось ему: право на любовь.

Аббас и Лейла Голами, известные в Тегеране филантропы, не смогли бы общаться без его поддержки. Джалех Табатабаи и Кирус Годоси, коммунистка и монархист, скоро сыграют свадьбу. Али приятно думать об этом. Он охотно вспоминает тех, кому помогал. Радостно существовать на стороне добра.

Он помогал и Бахману с Ройей. Разве он не убежал в банк, зная, что они останутся вдвоем? Разве не уходил в подсобку под любым предлогом, чтобы они могли спокойно поговорить? Он постоянно помогал им, предоставлял желанное уединение, время, чтобы они побыли вдвоем. Он с восторгом наблюдал, как сын Бадри влюбился в Ройю вот под этой самой крышей. А позже он помогал им вести переписку.

Пока Бадри не велела ему все это прекратить.

Зачем он согласился? Почему некоторые люди прочно остаются в наших душах, в наших мозгах?

Забудь про девчонку, Али.

Ройя стоит сейчас на площади. Ждет.

Да простит его Аллах. У Али найдутся слова оправдания.

Бадри сказала ему, что она собственными руками убила свое дитя, что ее тело было искорежено и не вынашивало других детей. Кроме Бахмана. Поэтому Али и пытается спасти Бахмана. Дать ему все, что он хочет: книги, политику, любовь. Но Бадри не хочет одной вещи. У нее свои планы на сына. И в них не входит его женитьба на Ройе.

Когда она пронзила свое горло ножом и чуть не умерла, и потом, когда уехала на север, чтобы прийти в себя, она все равно продолжала манипулировать им. Она взяла с него обещание.

Да-да, по ее просьбе он переписал письмо Бахмана. Он изменил в нем только одно слово. Только одно – название площади. Но это было слишком жестоко – подарить им надежду, но заставить их ждать друг друга в разных местах. Так велела Бадри. Ей хотелось заставить Ройю страдать. Бадри часто звонила ему с севера, чтобы убедиться, что он сделал все так, как она требовала. Бадри наслаждалась этой драмой. Какая жестокость. К его огорчению, Бадри продиктовала еще два письма: одно от Бахмана Ройе, а другое от Ройи Бахману – и заставила его написать их и отправить за несколько дней до того, как те пойдут «встречаться» на площадь. Чтобы каждый получил письмо вскоре после их запланированной встречи, когда оба будут обижены напрасным ожиданием.

Вот так Бадри решила избавиться от Ройи.

Он дал согласие. Не хотел, но согласился. Он сделал, как она сказала, чтобы загладить свою давнюю вину. Хотя прекрасно понимал, что разобьет юные сердца.

Писал он превосходно – как всегда. Он умел копировать все что угодно. Разве он с юных лет не учился каллиграфии в лучших школах? Он был сыном своего времени, когда превосходный почерк означал статус и положение в обществе. Немногие могли владеть своей рукой так, как владел он.

Простит ли его Аллах?

Бадри проклянет его, если Бахман женится на Ройе. И тогда что ему делать? Что она сделает? Убьет себя? Он этого не перенесет.

Али сидит на стремянке, весь дрожа. Он действительно просто выполняет просьбу Бадри? Или в глубине души, несмотря на благие намерения, все-таки ревнует? Ведь этих детей ждет жизнь в любви, если у них все получится. Жизнь в любви, которой у него никогда не было.

Али вспоминает, как Ройя смотрела в магазине на этого мальчишку.

Али взмок от пота. Он сидит, обхватив голову руками. Он думает.

Нет. Все неправильно.

Сердце подсказывает Али, как ему поступить.

Он закрывает магазин.

Он бежит по улице.

Он бежит, и бежит, и бежит. С молодых лет он не бегал так быстро, с тех пор как сам был влюблен. С каждым метром, с каждым шагом его сердце наполняется новой легкостью. Бадри не права. Они не должны причинить такие страдания молодым влюбленным. У Али не выходит из головы девушка. Девушка, которая стоит на площади.

Улицы и переулки наполнены людьми, но Али бежит, не обращая на них внимания. Он тяжело дышит, ему не хватает воздуха. Наконец он подбегает к площади Сепах и проталкивается сквозь толпу. Как надоели ему эти демонстрации! И когда только люди поумнеют? Ройя. Ройя. Ройя. Конечно, он знает, где она стоит. Он с трудом пробирается вперед и наконец среди всего этого хаоса видит ее. Он протискивается к ней мимо сердитых демонстрантов. Он хватает ее за плечо.

– Ройя! – Он с облегчением переводит дух. Он нашел ее. Сейчас он все ей скажет.

Она нервничает. Она усталая, бледная, с пересохшими губами. Он полон желания защитить ее, помочь ей, увести из этого хаоса. Сейчас он все ей скажет.

– Ой, слава Аллаху! Господин Фахри! Вы не видели…

– Ройя-ханум, пожалуйста, послушайте меня… – Он хватает ее за плечо.

– Мне нужно найти Бахмана, – говорит она.

– Ройя-ханум, мне нужно сказать вам кое-что…

Она отстраняется от него, освобождаясь из его рук. И тут он чувствует сильный удар. От удара он одновременно взлетает в небо и падает на землю. Шок. Он пытается дышать. Он понимает, что теперь лежит на земле, а его рубашка почему-то стала мокрой. Он хочет сообщить Ройе, что поступил неправильно, что из-за него она стоит в другом месте, что ей нужно идти к Бахману на площадь Бахарестан, что им нужно идти в отдел браков и разводов, не теряя времени, что им нельзя забывать свою любовь и нужно жить вместе долгие годы до старости, поддерживать друг друга, растить детей, гордиться ими, хочет сообщить ей, как ему жаль, что так вышло, хочет попросить прощения у Бадри, он помнит площадку за базаром с мухами и кожурой от дынь, он помнит, как строил этот магазин дюйм за дюймом, книгу за книгой, он думает о своих детях, как они визжали от радости, когда были малышами, он виноват и перед ними, он видит, как Атиех спокойно сидит вечером в кресле и шьет, и он хочет крикнуть на весь мир, как он виноват и что ребенку, которого Бадри изгнала из своего тела, исполнилось бы этим летом уже тридцать шесть, а он так и не увидел его, не держал его на руках. И он виноват. Виноват. Ройя склонилась над ним. Он видит ее лицо и лица других людей. Какой-то мужчина нажимает на его промокшую грудь. Напрасно. Дышать все равно не получается, зато теперь можно летать. Бадри с базара стоит рядом, она приподнимается на цыпочки, и ему кажется, что это мгновение отделено от всего остального. Ее губы, теплые и липкие, прикасаются к его лицу. Она вся словно вспышка огня. А теперь кусочек дыни лег ему на сердце. Может, это ему снится? Али смотрит в сторону своего магазина, который построил, чтобы загладить собственную вину, нести людям знания и помогать влюбленным, и ему кажется, что он видит дым, но он уверен, что такого не может быть. Все продолжится. Люди будут приходить в его магазин канцтоваров даже после смерти хозяина. Он не знает, как это будет, но знает, что они захотят, кто-нибудь продолжит его дело и магазин продолжит жить, даже когда он исчезнет, небо темнеет, занавес закрывается с обеих сторон, он улетает, но любовь останется, будет жить, молодые люди – его надежда – станут бороться за демократию, не позволят умереть его книгам, словам, значкам, буквам, надежда никогда не умирает. Любовь никогда не забывается.

Слово благодарности

Долгое время я работала над книгой в одиночку, сидела за письменным столом и создавала персонажей. Я была убеждена, что они будут нужны только мне. Но потом я закончила работу над текстом и решилась показать его. Знаете, великодушие людей меня поразило. Я безгранично признательна всем, чье время и энергия помогли представить мою книгу читателям.

Венди Шерман, блестящий литературный агент, с самого начала неустанно поддерживала меня и всегда была рядом. Она оставляла меня в покое, когда мне требовалось время на лепку характеров и развитие сюжета, и осторожно подталкивала, когда требовалось. Я невероятно счастлива, что она есть в моей жизни.

Писатели могут только мечтать о таком редакторе, как Джеки Кантор; она «ловит» сюжетные линии и образы персонажей на внутреннем уровне, а ее мудрые советы идут от сердца. Когда Джеки согласилась редактировать мою рукопись, я сочла это за чудо. Я благодарна ей за веру в мою книгу и невероятный интерес к ней.

Я признательна команде Gallery Books, издавшей книгу. Спасибо Венди Шенин за великолепную публикацию, Меган Харрис и Мишель Подберезняк за их издательские таланты и Саре Каранта за неустанное внимание ко всем этапам издания книги. Особенная благодарность редактору текста Джоал Хезерингтон за ее тщательность, а также художественному редактору Лайзе Литвак и ее блестящей команде за дизайн обложки.

Государственный переворот 1953 года врезался в память тех, кто пережил его; отголоски этого события отразились и в жизни других стран. Мне невероятно помогла книга «Все люди шаха» Стивена Кинцера (которая начинается с того же эпиграфа Гарри Трумэна). Поэтесса Мелоди Моэцци помогла мне отобрать стихи Руми в переводе Нэйдера Халили, Коулмана Баркса и ее самой. И я благодарю старшее поколение моей семьи за то, что они терпели мои бесконечные расспросы, в том числе спасибо моей свекрови Маман Пари за увлекательные воспоминания о школьных временах.

В холодную бостонскую зиму, когда рукопись казалась мне сложным пазлом, с которым я никогда не справлюсь, мне на помощь пришла Дениз Рой с ее опытным глазом и острым умом. Я благодарна ей за советы и наши беседы. Моя подруга и коллега Сьюзен Карлтон зимой и летом встречалась со мной в библиотеке, а после нее – за бургерами и пирожными. Ее советы и поддержка неоценимы, и я не знаю, что делала бы без нее. Я благодарю также Марию Матч за вычитку первой версии книги и за то, что она стала источником света и радости в моей жизни, Илану Мочари за его давнюю дружбу и мудрость и моих одноклассников по NYUMFA, которые всегда рядом со мной: Кортни Бркич, Кару Дэвис Кономос, Джеффа Джексона и Софи Пауэлл. Особая благодарность великолепной Ларе Уилсон, которая однажды сидела недалеко от меня во время ланча и спокойно предлагала варианты сюжетных поворотов (не прочитав ни строки рукописи). Спасибо, дорогая Лара, за дружбу. Огромная благодарность Элинор Липман и Уитни Шерер за то, что они первыми прочитали законченную книгу и поделились своим впечатлением еще до выхода в свет сигнальных экземпляров. Ваша поддержка невероятно дорога мне.

Если и существует Хогвартс для писателей, то это Grub Street в Бостоне, и мне повезло, что я узнала про это сообщество фантастических художников. Спасибо Ив Бридберг за создание несомненно лучшей писательской организации в округе и за ее дружбу, Кристоферу Кастеллани за постоянную поддержку, великодушие и доброту, Соне Ларсон и всему коллективуGrub Street за то, что они делают, и Дариэлю Суаресу за то, что он дал мне возможность учить талантливых писателей. Я горжусь моими студентами и с радостью работаю с ними.

Мой собственный рост как писателя происходил с помощью щедрых учителей, чьи советы и наставления я до сих пор помню. Это Чарльз Мускатин, Леонард Майклс, Максин Хонг Кингстон и Бхарати Мукерджи из Калифорнийского университета в Беркли; Александр Чи, который верил в меня, когда я еще только искала себя в литературе; и Э.Л. Докторов, Чак Уочтел и Пол Маршалл из моей программы MFA. И я не прощу себя, если не назову мистера Гарсию, моего учителя из Форест-Хиллс (Квинс), который с уважением отнесся ко мне, шестикласснице, иммигрантке из Ирана, и поощрял меня, чтобы я писала и рассказывала истории.

Еще я должна поблагодарить моих друзей за поддержку: всю семью Лавангар – Стефани, Джулию, Рейчел, Эбби, Лили; Дэвида Лоуренса (Дэвид – фантастический фотограф, и его авторское фото следовало за мной по свету!), Викторию Фрейзер, Марджори Трэвис, Пэм, Питера, Джейн и Клэр Лоуренс, Александрию Снайдерс Дикеман, Маргарет Дикеман, Линду К. Вертеймер, Пэм Вольфсон, Кви Янг Чой и Лори Бухта. Я никогда не забуду великодушие Джея Бухта и с грустью вспоминаю его.

Благодарю вас, читатели моей первой повести «Совместное чаепитие»: меня невероятно поддерживали ваши замечания и письма, а также общение в книжных клубах и во время моих выступлений. Особенный привет всем талантливым писателям, с которыми я имела удовольствие работать в литературном журнале «Солнцестояние» и в Арлингтонском литературном салоне. И я благодарю поэта и профессора Персиса Карима, который поддерживал мою работу и работу многих ирано-американских писателей.

Моя сестра Марьям уговаривала меня писать и читать, когда мы укрывались в подвале, а на Тегеран падали бомбы. Это было в нашем детстве, и тогда сочинение историй спасло меня в первый раз. Я люблю смеяться вместе с ней, смотреть, как подрастают ее красавицы-дочки. Я так благодарна ей за нашу прочную дружбу. Меня каждый день поддерживает моя мама, ее любовь; я восхищаюсь ее смелостью и умением воспринимать любые трудности с юмором и надеюсь, что у меня найдется хотя бы половина этих качеств. Спасибо, милая Маман, за все. Ты – все для меня и для моих детей Моны и Рода, ты наполняешь радостью мою жизнь, а твои доброта и ум – лучшие в мире подарки. Я люблю быть рядом с тобой. Нет никого, чьим обществом я бы так наслаждалась… разве что кроме твоего отца. Спасибо вам, Камран-джан, за то, что вы вытирали мне слезы, когда я писала некоторые главы, за то, что были рядом со мной и слушали, как я читаю, за то, что с самого начала верили в меня. Я люблю вас.

Больше всего я хочу поблагодарить моего отца. Он часами рассказывал мне о городе своей юности, о его кафе, кинотеатрах, демонстрациях и танцах. Он рисовал карты прежнего Тегерана, объяснял мне его историю и географию, рассказывал о поэтах и политиках и всегда восхищал меня своими знаниями и памятью. Мы еще больше сблизились с ним, когда я работала над этой книгой, и я радовалась этому. Иногда мне казалось, что я пишу только ради того, чтобы слышать твой голос, дорогой папочка. Все только ради тебя.

Примечания

1

Мохаммед Мосаддык (1882–1967) – демократически избранный премьер-министр Ирана с 1951 по 1953 г., пытавшийся проводить прогрессивные реформы, включая национализацию нефтегазового сектора. Был свергнут в результате переворота, организованного спецслужбами США и Великобритании (операция «Аякс»). – Прим. ред.

2

Реза-шах Пехлеви (1877–1944) – государственный деятель Ирана, основатель династии Пехлеви, правившей страной с 1925 по 1979 г. – Прим. ред.

3

Мордад – пятый месяц иранского календаря, состоит из 31 дня. В григорианском календаре соответствует 23 июля – 22 августа в невисокосные годы или 22 июля – 21 августа в високосные. – Прим. перев.

4

Зорхана, зурханэ или зурхана – вид традиционной городской спортивной арены, распространенной в Азербайджане, Иране и до недавнего времени в Ираке. В переводе с азербайджанского и персидского слово «зор» означает «сила», а слово «хана» – «дом», то есть «дом силы». – Прим. перев.

5

Whole Foods Market Inc. – американская сеть супермаркетов, специализирующихся на продаже органических продуктов питания. – Прим. перев.

Content

Марьян Камали
Маленький книжный магазинчик в Тегеране

Часть первая

1. 2013. Пансионат

2. 1953. Парень, который хотел изменить мир

3. 1953. Любовь: как она ловит в свои сети

4. 1953. Удар цепью

5. 1953. Кафе «Ганади»

6. 1953. Расколотое небо

7. 1953. Госпожа Аслан

8. 1953. Помолвка

9. 1953. Танго под граммофон

10. 1953. Письма в книжках

11. 1953. Кислые сливы

12. 1953, 19 августа. Государственный переворот

13. 1953. Сны наяву

Часть вторая

14. 1916. Дочка торговца дынями

15. 1953. Судьба написана на лбу

16. 1953–1954. Первопроходцы

Часть третья

17. 1956. Калифорнийская кофейня

18. 1957. Альтернативный план

19. 1957. Урок кулинарии

20. 1957–1959. Список дел

Часть четвертая

21. 1958. Рождение детей

22. 1962–1963. Мэриголд

Часть пятая

23. 2013. Виртуальные друзья

24. 1978–1981. Письма

25. 2013. Большой магазин-склад

26. 2013. Договоренность

27. 2013. Встреча

28. 2013. Подсобка

29. 2013. Простыни с запахом зубной пасты

30. 2013. Круглая синяя коробка

Эпилог. 19 августа 1953 года. Хранитель секретов

Слово благодарности

Примечания