Сергей Дурылин

В родном углу. Как жила и чем дышала старая Москва

От редакции

Воспоминания «В родном углу» публикуются по изданию: Дурылин С. Н. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Издательство журнала «Москва», 2014 / Составление, вступительная статья, подготовка текстов, комментарии А. Б. Галкина; подготовка текстов, комментарии, послесловие М. А. Рашковской.

Главы 1, 2 и 3 части первой, глава 2 части второй и глава 4 части третьей сверены с авторизованной машинописью (правкой автора) из архива С. Н. Дурылина.

Настоящее издание дополнено главой «Новый год» (Приложение, с. 563), которая печатается впервые по рукописи из фонда С. Н. Дурылина в РГАЛИ. Расшифровка рукописи и подготовка текста А. Б. Галкина. См. комментарий на с. 563.

Все авторские выделения в тексте приведены курсивом и полужирным.

Сокращенные редактором из-за повторов фрагменты авторского текста обозначены угловыми скобками.

Текст С. Н. Дурылина печатается в соответствии с современной орфографией и пунктуацией.

Сохранены без изменений особенности авторской лексики и словообразования.

Библиографические ссылки в основном тексте принадлежат С. Н. Дурылину.

Примечания и комментарии С. Н. Дурылина, а также несколько примечаний его брата Г. Н. Дурылина отмечены в скобках.

Остальные примечания в тексте принадлежат А. Б. Галкину и М. А. Рашковской. Некоторые из них сокращены по усмотрению редактора.

Предисловие. Карта памяти вечной

(О Сергее Дурылине и его воспоминаниях)

Из-за окна тюрьмы ловлю я твой привет,

Свидетель золотой зари моей начальной…

Священник Сергий Дурылин

13 сентября 1927 года, Бутырская тюрьма

Перед вами одна из тех заветных русских книг, что вышла из кельи сердца – не на славу, а на молитвенную память. Несомненно, что ее место – рядом с аксаковским «Детством Багрова-внука», по соседству с вьюжными рассказами Василия Акимовича Никифорова-Волгина и «Летом Господним» – счастливым созданием Ивана Шмелева. Тем удивительнее, что к широкому[1] читателю книга Сергея Николаевича Дурылина в полноте своей приходит только сейчас, почти через сто лет после того, как были написаны ее первые страницы. Уже давно погребена чуткая цензура, бдительно опускавшая в слове Бог первую букву, а заветный труд Сергея Дурылина все остается в тени нашей словесности. Судьба книги будто созвучна ее застенчивому названию – «В родном углу».

Легко догадаться, что это – воспоминания. Завидев слово «воспоминания», молодой читатель может раздраженно подумать: опять мне будут рассказывать, как хорошо было до 1917 года, как говели и ели грибы.

Нет, это совсем другая книга и о другом.

Дурылин рассказывает о былом, но ностальгическая нота в его повествовании – не главная. Множество «вкусных» бытовых подробностей, о которых сообщает нам автор, не заглушают биения его сердца. Перед нами опыт покаяния, а потом уже картины быта и нравов.

«В родном углу» – дальний, но верный отзвук первых мемуаров в христианской литературе, «Исповеди» Блаженного Августина. Скромнейший Сергей Николаевич нашел бы это сравнение слишком высоким, неоправданным, но нельзя не заметить, как близки в своих чувствах и мыслях два мудрых человека, разделенных без малого двумя тысячами лет.

«Младенчество мое давно уже умерло, а я живу… – дивится святой Августин дару детской памяти, данной человеку, и вопрошает: – А что было до этого, Радость моя, Господь мой?..»

Дурылин, будто продолжая епископа Гиппонского, пишет о том же даре памяти с тем же удивлением: «Меня уже нет на свете как младенца, тянущегося к цветущей яблоне в саду; меня нет на свете как отрока, впервые читающего Лермонтова за маленьким столиком с зеленым сукном; меня нет уже как юноши, впервые наклонившегося над опаловою волною Белого моря в солнечную ночь; но я, старик, одновременно помню себя и этим ребенком под цветущей вишней, и этим отроком, впервые читающим «Ангела», и этим юношей, склонившимся над северным морем…»

И вот далее (быть может, самое важное, что открылось Сергею Дурылину в собственных воспоминаниях): «Как утверждают биологи и физиологи, человеческий организм за десятилетия обновляется… до последней клетки. У пожилого человека нет ни одной кровинки, которая была бы в точности та же, что трепетала первым огнем жизни в нем, в ребенке… Законен суровый вопрос: что же или кто же вмещает в человеке пожилом его память о его былых существованиях ребенком и юношей?.. Кто субъект, кто источник этого самопамятования человека, в котором вмещено единство его сознания от рождения до смерти, в котором заключен стержень человека как личности? На этот грозный вопрос есть один прямой ответ, древний, как человечество: бессмертная душа…»

Читатель прервет меня: да, но ведь я еще не старик, слава Богу (кто сейчас в семьдесят лет согласится, что он – старик?). Мне, скажет, жить воспоминаниями еще рано. И о душе я еще успею подумать.

И правда: зачем молодому человеку читать воспоминания? Зачем общаться со стариками? Зачем слушать их рассказы о той жизни, которая давно миновала и никогда тебя не коснется? Ведь в молодости, да и в зрелости, так естественно жить в завтрашнем дне, прячась в радостях и заботах мирской суеты от евангельского: «Безумец, в эту ночь отнимут жизнь твою…»

Что ж, вернемся еще к Августину, к его исповеди перед Богом: «Все вчерашнее и то, что позади него, Ты превратишь в сегодня…» Воспоминания – это дарованная нам возможность превратить вчера в сегодня, вернуть его со всеми чувствами, запахами и красками. Разве не счастье пользоваться этим даром, не ожидая своей обманчиво далекой старости? Разве это не дарованная нам Господом возможность раздвинуть границы собственной жизни, не оставаясь в одной лишь сиюминутности?

«Вспоминая, – пишет Дурылин, – я живу сам и оживляю других, поглощенных временем…» В сопроводительной записке, вложенной в тетрадь с рукописью, Сергей Николаевич пишет: «Каждый должен оставить по себе только одно нужное всем слово: слово о матери…»

Блаженный Августин первые главы своей «Исповеди» посвящает матери, ее терзаниям и горю, когда подростком сын отпал от Христа: «Мать моя оплакивала меня перед Тобою больше, чем оплакивают матери умерших детей…»

У Дурылина – через многие сотни лет, через тьму веков! – то же горькое отпадение от веры в отрочестве, те же горькие слезы матери и то же позднее покаяние. «Помню, я – далеко за полночь, притворив дверь в зальцу, – читаю какого-то разрушителя ее и моей веры… Веры той, которой учила меня мать, во мне осталось на донышке, на самом донышке, и я даже не знаю, где оно, это донышко? Есть ли оно? Я читаю. Все смутно во мне… Она думает, что я сплю… Стоит на коленях пред родовым Спасом…

– Вразуми. Настави. Прости.

…Она никогда не «обращала» меня в веру отцов. Она не упрекала ни в каком неверье. Она только молилась тайно – и просила. И выпросила мне то зернышко веры, которое пусть не дало и не даст ростка зеленого и высокого, но и не умрет в душе, пока не умрет сама душа…»

Читая Блаженного Августина и вслед за ним – Сергея Дурылина, казавшегося своим передовым современникам «отсталым», «блаженным», мы до холодка на спине узнаем свои ошибки и падения, свое жестокое сердце и невольно переживаем покаяние за грехи юности.

Это очень нелегкое чтение, но разве не счастье, читатель, если твоя юность еще не прошла и многое, если не все, на карте твоей памяти еще поправимо! Можно сегодня же вечером «перезагрузить» отношения с близкими: попросить прощения, переменить решение, принятое в ожесточении сердца.

А что же остается нам, чья юность давно прошла, кто поднимает на ноги детей или внуков и приходит порой в отчаяние и уныние от того, что наши дети вдруг резко, не оглянувшись на нас, уходят за церковную ограду? Пусть судьба Сергея Дурылина будет нам в укрепление и надежду.

А еще обязательно прочитайте у Дурылина о бабушке. Как сразу же вам захочется побежать к своей бабушке в соседнюю комнату или тут же, не откладывая до лета, поехать в тот город, где живет (дай-то Бог!) бабушка, чтобы «уткнуть лицо в ее колени, прижаться щекой к ее мягкой серенькой фланельке и чувствовать на себе ласкающее тепло ее маленьких рук. И есть особый запах бабушки. Он весь из уюта, тепла, любви, из поздних настурций и герани на окне, из антоновских яблок и еще из чего-то, чем пахнет и в стеклянном шкапу с игрушками: тихий, мягкий, вечерний запах…»

Сергей Николаевич начал свою сокровенную книгу, когда ему было сорок пять, на одре болезни, чуть было не ставшей смертельной. «Я почувствовал вдруг, что скоро умру, и больной, замирающей от боли рукою, лежа в постели, кое-как, наспех, написал о маме и маме мамы, моей бабушке…»

Поправившись, отложил написанное, с неизбежностью окунувшись в текучку житейских и литературных забот. К рукописи автобиографической повести (а если не было возможности – к мыслям о ней) обращался в самые трагические моменты жизни – как к делу спасения души.

А трагедии накатывали одна за другой. Аресты, тюрьма, ссылка, болезни и как венец страданий – война. В сентябре 1942 года, пережив в Болшеве налеты фашистской авиации и все тревоги первого года Великой Отечественной, Дурылин написал предисловие к будущей книге: «Каково бы ни было "сейчас", что бы ни сулило близкое будущее, захотелось живой светлой встречи с отцом, с няней и опять с мамой, захотелось прямой встречи с давно отцветшим детством… В неоспоримом, великом и радостном акте памятования, выражающем живое единство человеческой личности на всем протяжении ее земного существования, заключено неоспоримое свидетельство бессмертия души человеческой».

Мы живем в странное время, когда забвение стало злым правилом, несчастной слабостью всего общества.

Никогда в России так быстро не забывали ушедших, как сейчас. Никогда люди так легко не отказывались от груза родовой и дружеской памяти, оставляя дело памятования на попечение Яндекса и Гугла. «В интернете всё есть. Будет интересно – сам посмотрю», – прерывает внук бабушку, только собравшуюся рассказать ему о чем-то дорогом и важном.

О чем будет вспоминать этот молодой человек, когда сам станет дедушкой? О компьютерных играх, которым отдал свою юность? О фейсбучных друзьях, которых никогда в жизни так и не увидел? О прелестях Сети, в которой он зависал, пока в соседней комнате бабушка перебирала старые фотографии? Что ж, возможно, и в этих воспоминаниях будет что-то по– своему замечательное. Как сказал недавно Резо Габриадзе: «Через пятьдесят лет интернет будет вспоминаться, как оренбургский пуховый платок». Но на каком языке он будет вспоминаться? Не останутся ли к тому времени от русского языка одни «лайки», значки? Будут ли люди плакать над Пушкиным и Тургеневым, Аксаковым и Шмелевым, Никифоровым-Волгиным и Дурылиным?..

В дурылинском повествовании есть та гармоничная красота русской словесности, которая низводит на душу если не смирение, то тихость. Сергей Николаевич писал, что в доме его бабушки было не только тихо, но и тихостно. «Тихость, – поясняет он нам, – это внутреннее состояние души, врожденное или приобретенное нравственным усилием и обнаружимое вовне той тишиною, которая бывает в высях гор…»

Когда в конце 1990-х годов в книжном магазине на Таганке я увидел книгу еще неведомого мне Дурылина, я зачитался первой же случайно открывшейся страницей. Посмотрел на ценник и понял, что книжка мне не по карману. Так растерянно стоял я с ней между полок, пока не вспомнил, что у меня есть с собой ручка и блокнот. Я сел у окна и стал выписывать так взволновавшие меня строки. Выписывал, пока рука не стала неметь.

Не помню, что же именно меня так тронуло в тех строчках – в них не было ни поразительных фактов, ни каких-то особенно острых мыслей. А вот, быть может, тихость прозы Дурылина меня и тронула – посреди Москвы, на Таганском перекрестке раздираемой страстями столичной жизни. Это бережное перебирание четок старой московской жизни: храмов, людей, улиц, товаров и копеечных цен на всё и вся. А эта простодушная ревизия сладостей, отведанных в детстве, проведенная стареньким автором в голодные года, – как она напомнила мне наши такие же «голодные» разговоры в студенческом колхозе начала 1980-х, когда, склонившись над бороздой, мы по очереди потчевали друг друга рассказами о маминых и бабушкиных вкусностях. А все эти ласковые названия старомосковских местечек – Плетешки и Тишина, Ольховцы и Елохово, Коровий брод и Гаврикова площадь, – они ложатся на душу как бинты…

Когда разрушали Страстной монастырь, Ирина Алексеевна (жена Дурылина, спасительный помощник во всех трудах его и житейских тяготах) попросила рабочих отдать ей окна, выломанные из келейного корпуса. Эти светлые арочные окна можно сегодня увидеть в Доме-музее Дурылина в Болшеве. Они стали образом и судьбы Сергея Николаевича Дурылина, и всего им написанного. Он смотрел на жизнь и на людей в чистое окно Христовой любви.

В декабре 1951 года Сергей Николаевич получил от своего старого друга Бориса Пастернака рукопись первой книги «Доктора Живаго». Дурылин успел незадолго до смерти прочитать роман и написать слова поддержки тому, чей поэтический дар Сергей Николаевич первым угадал еще в 1908 году.

«Шли и шли и пели „Вечную память“».

И он был среди певших.

Дмитрий Шеваров

Вступление

Я, верно, никогда не напишу своих воспоминаний. Сердце глохнет и, не научась забывать, приучилось молчать. «Молчи, скрывайся и таи»[2]. Это уже не повеление ему – это его бытие. Былое подобно стране, которую когда-то посетил, в которой когда-то жил, и теперь, когда не живешь и не можешь жить в ней, а пытаешься рассказать о ней, встречаешь одно неодолимое препятствие, которого, кажется, еще никто, кроме С. Аксакова, не преодолел, рассказывая о былом: можно весьма точно рассказать о формах поверхности этой страны, о ее растительности, о ее племенах и городах, но как передать тот воздух, которым дышалось, когда жил в ней? Как вернуть тот аромат цветущих садов и лугов, который невозвратим? Как передать тот свет, который струился и трепетал над этими лугами, лесами и равнинами?

Человек со всеми его делами и деяниями – передаваем ли без той атмосферы мыслительной, сердечной, духовной, которою он был окружен когда-то, которою он дышал, в которую сам вносил свое дыхание детства, отрочества, юности, молодости? Как поймать это дыхание, давным-давно канувшее в вечность? Как воплотить его в слова, в образы, как передать его другим? Все это невозможно, а без этого какая правда в воспоминаниях? Человек без дыхания – мертв.

И правда верных очерков поверхности страны, ее растительности, населения и т. д., конечно, полезная и нужная, – лишь та правда, о которой я, еще юношей, обмолвился стихом:

Не до конца правдива наша правда,

И вымысел наш лжив не до конца.

Да, инвентарь, опись прошлого мы составить можем, но его душа, его дыхание – вишневый белый сон младенчества, первые грозы ранней юности, «осенний мелкий дождичек» этих же первых юных лет, впервые предупреждающий о том, что жизнь скоро и грубо сорвет с календаря листок с «апрелем» и заменит его «ноябрем», – все это «атмосферическое», подлинно живое, что было в минувшем, не только невозвратимо (в этом не вся еще боль) – оно непередаваемо, ибо оно… невспоминаемо!

И единственное, что мы можем сделать, чтобы как-то сохранить это «дыхательное» своего прошлого, – это сберечь подлинные листки своего былого «апреля», календарные подлинные листочки, полные вешним дыханием, и, подберя один к другому, прочесть их в свой ноябрьский день, и по-ноябрьски поскорбеть над ними, «осенним мелким дождичком» поплакать, – и кое-где ноябрьским же хмурым, серым карандашом то поправить апрельскую, слишком апрельскую (а иногда и первоапрельскую) ошибку молодости, то отметить правду весенней, а не осенней мудрости жизни, то просто подчеркнуть словечко-другое, то поставить осторожный «?» – знак вопроса там, где юность ставила «!» – знак восклицания.

Вот все, что можно в хмурый ноябрьский день сделать карандашом со старыми листочками отрывного календаря, возвещавшими о веселых и праздничных числах апреля.

* * *

Так я писал двенадцать лет тому назад[3], в хмурый ноябрьский день, в глухом Киржаче, под горький шум дождя за тощей бревенчатой стеной. Тогда же написал я о той, кто мне был всего дороже в первые тридцать лет моей жизни, – о матери моей[4]. Я был тогда болен, почему-то мне казалось, что недолго мне жить на свете, и я спешил записать о той, чья память сердца была мне всего драгоценней. Я хотел, чтоб о ней сохранил эту память мой брат и его сын[5]; я желал, чтобы мать мою узнала та, кто во вторую половину моей жизни заступила ее место возле меня, – моя Ирина[6]. Но я остался жить и работать. В тихий городок постучался ко мне новый оживленный труд. Я уехал из него через три года, с несколькими томами литературных работ и с первою главою воспоминаний. (Впрочем, первоначальною их главою надо считать главу о кормилице: ею начиналась более ранняя попытка моя писать воспоминания.)

Одиннадцать следующих лет были заполнены усиленной литературной работой. Она не оставляла ни времени, ни сил ни для чего другого. Напрасно милый И. Н. Розанов[7] толкал меня на писание воспоминаний. Я не мог позволить себе этой роскоши – остаться наедине со своим прошлым, но как горько мне было лишать себя этой встречи с самим собой и с теми, кто был мне дороже меня самого! Я так ушел в работу дня, что готов был спросить почти с отчаянием: «Былое было ли когда?»

Но вот пришла «гроза осенней непогоды»[8]. Оборвалась литературная работа. Настоящее и будущее было вмещено в «сейчас»: бросит ли бомбу на крышу нашего дома вот этот немецкий аэроплан? Прорвутся ли немцы вот к этому пункту, от которого рукой подать до нашего дома? И тогда от этого «сейчас» потянуло к прошлому, к его «прекрасному далеку», как выражался Гоголь. Каково бы ни было «сейчас», что бы ни сулило близкое будущее, захотелось живой светлой встречи с отцом, с няней и опять с мамой, захотелось прямой встречи с давно отцветшим детством, с отшумевшей молодостью, – и я начал писать воспоминания. Написал об отце, о няне, о родном пепелище. Болея глазами, я диктовал Ирине и брату воспоминания об учителях.

Затем опять произошел перерыв в полгода. Но осенью, в родное мое время золотого угасания природы, просыпается «память сердца»[9], перечит, враждует и побеждает печальную память рассудка, – и меня опять потянуло к воспоминаниям.

Былое было ли когда?

Сколько злых сил враждует на свете с былым; скучно их перечислять, но все они хотели бы, чтобы у целой страны, у целого народа и у отдельного человека не было его былого, еще точнее: чтобы не было воспоминаний о былом.

Разрушители всех званий и типов – вплоть до немцев, сбрасывающих бомбы на музеи и архивы, – стремились и стремятся лишить отдельных людей и целые народы их воспоминаний, все равно, выражены ли они в монументальном каменном памятнике или в зыбкой странице тетради частных записок.

Но в отпор всем этим вооруженным и невооруженным старым и новым разрушителям памяти сердца, народного и лично-человеческого, хочется привести слова мудрого, почти никем не знаемого поэта:

Воспоминанья вы убить хотите?!

Но сокрушите помыслом скалу,

Дыханьем груди солнце загасите,

Огнем костра согрейте ночи мглу!..

Воспоминанья – вечные лампады,

Былой весны чарующий покров.

Страданий духа поздние награды,

Последний след когда-то милых снов.

На склоне лет живешь, годами согнут,

Одна лишь память светит на пути…

Но, если вдруг воспоминанья дрогнут, —

Погаснет все, и некуда идти[10].

Случевский прав. Святое право на воспоминания есть собственность каждого, как бы одинок или короток ни был его путь, как бы безвестна и темна ни была его жизненная дорога. Подвиг веры, бремя мысли, ношу искусства не всякому суждено нести на земле, но труд бытия несет каждый человек, и у каждого есть право вспомнить об этом тяжелом труде и рассказать о нем себе и другим. Дар памяти есть величайший дар на земле, и никто не обделен им судьбою; никто и не властен похитить его у человека.

В памяти человека о себе, о самом раннем начале своего бытия и о дальнейших путях его и перепутьях заключено лучшее свидетельство «самостоянья человека» (выражение Пушкина), вернейшее доказательство высоты и независимости бытия человека сравнительно с существованием всех и всего, что живет на земле помимо человека.

Я помню, следовательно, я существую – вот истинный закон человеческого бытия, к которому лишь приближаются в своем существовании высшие животные.

Как утверждают биологи и физиологи, человеческий организм за десятилетия обновляется в своем постоянном естестве весь, всецело и сполна, обновляется до последней клетки. У пожилого человека нет ни одной кровинки, которая была бы в точности та же, что трепетала первым огнем жизни в нем, в ребенке. Весь плотяной состав взрослого человека иной, чем был у него, у ребенка.

И, однако же, взрослый, пожилой, старый человек помнит себя младенцем, ребенком, отроком, юношей. Памятью запечатлевает человек непрерывное единство своей личности; памятью объединяет человек все моменты своего существования ребенком и юношей в едином «я есмь» своего бытия.

Если между ребенком и им же самим, превратившимся в пожилого человека, нет кровинки, вполне общей и в точности схожей, нет клеточки не обновившейся, нет атома не изменившегося, – то законен суровый вопрос: что же или кто же вмещает в человеке пожилом его память о его былых существованиях ребенком и юношей? Что или кто в человеке старом памятует его былое бытие молодым и юным? Кто субъект, кто источник этого самопамятования человека, в котором вмещено единство его сознания от рождения до смерти, в котором заключен стержень человека как личности?

На этот грозный вопрос есть один прямой ответ, древний, как человечество: бессмертная душа.

В неоспоримом, великом и радостном акте памятования, выражающем живое единство человеческой личности на всем протяжении ее земного существования, заключено неоспоримое свидетельство бессмертия души человеческой – свидетельство, подтверждаемое опытом воспоминаний, доступных каждому человеку.

Меня уже нет на свете как младенца, тянущегося к цветущей яблоне в саду; меня нет на свете как отрока, впервые читающего Лермонтова за маленьким столиком с зеленым сукном; меня нет уже как юноши, впервые наклонившегося над опаловою волною Белого моря в солнечную ночь; но я, старик, одновременно помню себя и этим ребенком под цветущей вишней, и этим отроком, впервые читающим «Ангела»[11], и этим юношей, склонившимся над северным морем, я помню себя в этих ребенке, отроке, юноше и ощущаю их небытие вовне (ибо их нет в раздельности, во временном порядке их явления на земле) как действительное бытие во мне самом, в единстве моей личности, в неразложимости единого моего: «я есмь».

Вспоминая, я живу сам и оживляю других, поглощенных временем, более того: я живу в других, я живу в чужом или стороннем бытии, как в своем собственном.

Небытие – не смерть и не ничто! Не может

Тот, кто не возникал, пройти в небытие!

В небытии людей – особый облик жизни

И несомненное бессмертие мое[12].

Как бы ни была любая книга воспоминаний печальна по своему непосредственному содержанию, она всегда радостна потому, что самым фактом памятования, которому обязана своим существованием, она утверждает бытие.

Казнь забвением – самая страшная из казней, постигающих человека, и недаром Церковь, опуская человека в землю, молит о памятовании его: «И сотвори ему вечную память», – молит о нескончаемом бытии человека в нескончаемой и неисчерпаемой памяти Божией.

Эта вечно сияющая память, победительница времени с его темнотою забвения, признается Церковью одним из высочайших свойств Божиих.

Человеку бесконечно далеко до этой Животворящей Памяти, но он не был бы человеком, если б его не просветлял один из бесчисленных лучей этого Светозарного Солнца Памяти.

Если несколько слабых искр этого единого луча отразится в этой книге воспоминаний, ее существование будет оправданно.

Болшево. 20. IX. 1942

Часть первая. Родное пепелище

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века

По воле Бога Самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва,

Как… пустыня

И как алтарь без божества.

Пушкин

Глава 1. У Богоявления в Елохове

«Николаевская, 72» – так, еле научившись писать, писал я в Петербург к любимой сестре своей (по отцу) Варе, вышедшей туда замуж, и мне, ребенку, казался скучен такой адрес. Я тогда еще не получал писем, но отцу или матери писали так: «В Москву, у Богоявления, что в Елохове, в Плетешках (или в Плетешковском переулке), в собственном доме».

Петербургский адрес и нынешний московский (Полянка, 23, 14) – это не более как условный почтово-телеграфный значок. Старый московский адрес был сгустком исторически сложившейся народной жизни, был живым свидетелем этой жизни.

«У Богоявления, что в Елохове»!

Этим не только назывался церковный приход, к которому мы принадлежали: церковь, где нас крестили, венчали и отпевали, – этим указывалась живая связь нашей местности с историческими судьбами Москвы.

Когда отец отправлялся в лавку, в Богоявленский переулок между Никольской и Ильинкой, или когда мама собиралась за покупками в ряды, на Красную площадь, – это называлось ехать в город. Это и действительно значило ехать в город, за каменные стены Китай-города, через Ильинские или Владимирские ворота, крестясь на образа с теплящимися лампадами над этими городскими старинными крепостными воротами. Это же значило, что в Елохове, где мы живем, не город, а что-то другое. Так это и было в старину. Елохово в XVI веке было пригородным селом. Свое имя оно получило от елохи, ольхи[13]; соседняя местность, на северо-запад от Елохова, и в конце XIX века называлась Ольховцы.

Подмосковное Елохово было родиною подвижника, высоко чтившегося старою Русью, пред кем безмолвствовал Иван Грозный и о ком англичанин Д. Флетчер[14] с уважением и удивлением писал в своем «Сказании о Московии» как о праведнике, «который решился упрекать покойного царя в его жестокости и во всех угнетениях», каким он подвергал народ. Елохово было родиной Христа ради юродивого, блаженного Василия, чьим именем народ назвал место его погребения – великолепный Покровский собор, воздвигнутый зодчими Бармой и Постником по приказу Ивана Грозного. В святцах 1646 года сказано: блаженный Василий «родился от отца Иакова и матери Анны в Царствующем Граде Москве у Пречистыя Богородицы Владимирския на Елохове». Это было в 1468 году. В одном из списков жития Василия Блаженного писано: «Егда доспе возраста того внеже обычно отроку навыкати научитися рукоделию, грамоте бо не учиси, но отдан бысть родительми рукоделию сапожнину»[15]. Эта старинная запись описателя жития была жива в народной памяти исконных насельников Елохова; памятовали и то, что блаженный, обличавший царя, родился в Елохове, и указывали место рождения, во владении Сохацкого (80-е годы), на границе между Елоховом и Красным Селом, памятовали и то, что блаженный Василий был простец родом и сапожник по ремеслу. В храме Богоявления, что в Елохове, была икона Василия Блаженного, где он изображен был нагоходцем, с еле прикрытыми чреслами.

Памятовало Елохово и другое, гораздо более близкое событие на своей жизни – избавление от холеры в 1830 году. Ежегодно ранней осенью в храме Богоявления[16] совершалось в воспоминание этого избавления торжественное богослужение: служил архиерей, вся церковь была празднично освещена, а по окончании обедни архиерей с иконами и хоругвями шествовал с крестным ходом на базарную площадь, на так называемый Немецкий рынок, к часовне, и там, пред чтимыми иконами, свершалось благодарственное молебствие. По его окончании большой крестный ход, разбившись на отдельные небольшие крестные ходы, возвращался в храм Богоявления разными путями. Старались обойти с иконами и крестами как можно больше улиц и переулков, чтобы соединить все углы и закоулки Елохова в общей радости и благодарности Богу, стремились никакой закоулочек и тупичок не обойти Божьим светлым посещением. Все улицы и переулки, навстречу крестным ходам, были усыпаны травою, листьями, цветами. Помню, как дворник косил в саду траву «под иконы» и как мы, дети, с особым удовольствием рвали астры и георгины, анютины глазки и настурции, чтобы посыпать ими зеленый ковер, расстелившийся перед нашим владением навстречу Спасителю, Владимирской Божьей Матери и Николе Угоднику. Мы встречали иконы, стоя всем домом перед калиткой, и, крестясь, на ходу прикладывались к иконам.

Храм Богоявления, что в Елохове, считался в Москве самым поместительным из всех приходских церквей. Любители спорить утверждали, что больше Богоявления был храм Василия Неокесарийского на Тверской, но им возражали, что не больше, а равен. По величественности здания с высоким светлым куполом, свидетельствующим, что строивший его талантливый архитектор Тюрин[17] помнил о Петре в Риме, церковь Богоявления казалась не приходским храмом, а собором большого города.

Да Богоявленский приход и был по пространству и населению равен хорошему процветающему уездному городу. Вокруг Елохова были расположены слободы и села, также не входившие некогда в пределы Москвы: с запада – две Басманных, Старая и Новая, некогда слободы «басманов», дворцовых пекарей; с северо-запада – Ольховцы, с рекой Ольховкой, с прудами и дремучими садами, сохранившимися от времен стародавних; на север было Красное Село с церковью Покрова, с Красным прудом, примыкавшим непосредственно к Ярославскому вокзалу и засыпанному уже после 1905 года; на северо-восток и восток Елохово упиралось в то самое село Покровское-Рубцово, о котором сложена известная песня «Во селе Покровском», приписываемая народной молвой императрице Елизавете Петровне, которой принадлежало Покровское-Рубцово; на юго-восток лежала знаменитая Немецкая слобода (или Кукуй), вскормившая Петра I; на юг было Гороховое поле[18], с бывшим загородным дворцом Разумовского, превращенным в женский институт, и с церковью Вознесения, построенной самим М. Казаковым; юго-западный угол занимал Разгуляй, некогда при московских царях славившийся разгульным кабаком, а в наше время вмещавший «храм науки» для всего Елохова – 2-ю классическую гимназию.

Приход Богоявленский был шире и больше самого Елохова: он включал бывшую Немецкую слободу, превратившуюся в густонаселенный фабричный район, и огромную «палестину» (это слово было в ходу для обозначения большого пустынного пространства) между Красносельским[19] и Рыкуновым переулками[20], застроенную лабазами и амбарами, питавшими Москву мукою и крупою, поступавшею с товарной станции Рязанской железной дороги. От Яузы, отделявшей Немецкую слободу от Лефортова, до Басманных, от Красносельской до Вознесенской[21] – это по плану Москвы был здоровый кус города, пестрый по населению и еще более пестрый по жизненному укладу. Усталый ветеран старинной Немецкой слободы – лютеранская «кирка» св. Михаила; осколки Петровской эпохи в виде домов Брюса, Меншикова, Монса, давным-давно перешедших к купцам и фабрикантам; Головинский дворец, в котором останавливались при наездах в Москву «Елизавет 1-я» и Екатерина II и в котором Александр I взывал к дворянству и купечеству о помощи против Наполеона, – дворец, давно превратившийся в холодное, угрюмое пыльное здание Военного архива; остатки Лефортовского дворцового сада с неподвижными прудами, затянутыми зеленой ряской, с темными одичалыми липовыми аллеями, с многоколонной беседкой Миловидой с изломанной эоловой арфой; загрязненное, захудалое, застроенное мещанскими домишками «владение Ананьиных», на пустыре которого стоял некогда дом, в котором родился Пушкин. И бок о бок, вперемежку с этими остатками петровской Московии, изнеженной эпохи императриц и дворянской Москвы конца XVIII – начала XIX столетия, возвышались высокие, обидно безобразные кирпичные корпуса фабрик, трехэтажные рабочие спальни, каменные купеческие лабазы с кулями муки, холодные, мрачные амбары со свиными и бычьими тушами, кокетливо-безвкусные купеческие особняки с резными металлическими навесами над подъездами, безархитектурные, все на один пошиб, доходные дома в три, редко в четыре этажа, бесцеремонно, как хищники, ввалившиеся в вспугнутую стаю одноэтажных домиков и домушек с антресолями и с бельведерами, оставшихся от того времени, когда эта местность вблизи Головинского дворца была модной в дворянском кругу. К характеру местности, начинавшей жить усиленной промышленно-торговой жизнью, очень шло, что в ней (и для контраста – на Коровьем броду!) находилось Высшее техническое училище, где уже начинал читать свои лекции будущий отец русского воздухоплавания профессор Н. Е. Жуковский, славившийся тогда больше своею феноменальной рассеянностью, чем своими научными заслугами. В Техническом училище уже в 1890-х годах начинали пробиваться первые ключи революционного движения, а в 1905 году оно на несколько дней, пока там лежало тело убитого большевика Баумана, стало революционным очагом для всей Москвы: оттуда направилась через весь город знаменитая похоронная демонстрация с гробом Баумана.

Но не менее характерно для местности, что здесь же, в тиши еще не порубленных садов, мирно и патриархально вели свое сентиментальное существование Елизаветинский женский институт для благородных девиц и «Отделение для малолетних» Николаевского института. В елоховской тиши ютилось много богаделен, приютов и иных благотворительных и богоугодных учреждений.

Под боком была Рязанская железная дорога, но с «городом» Елохово соединялось тихоходной конкой, которую обывательницы предпочитали называть «каретой», да ямщиками, немногим более скороходными «линейками», а в зимнюю пору – широкими, развалистыми санями, называемыми «узелками».

Как густо было заселено простым народом, мастеровыми и фабричными (слово «рабочий» в широком просторечье редко употреблялось) Елохово, можно было видеть, если войти в церковь Богоявления в храмовый праздник или, еще лучше, в Светлую заутреню.

В Великом посту, особенно на первую, средокрестную (4-ю) и Страстную неделю, был в церкви неисчислимый наплыв исповедников и причастников. В пасхальную ночь еще только начинали ударять в большой (легко сказать, 1000-пудовый!) колокол на высокой колокольне, на самом верхнем ярусе которой испокон веку было гнездо сокола, – а церковь уж полным-полна: стоят плечо с плечом, грудью в спину, спиной в грудь. Несколько тысяч человек в церкви – и все «простого» народу: в армяках, в чуйках, в высоких сапогах, с волосами в скобку, густо промасленными деревянным маслом. Истово крестятся, низко кланяются. Теснота была так велика, что свечи чадили и гасли от спертого воздуха, капало с потолка, со стен текло. Для порядка при свершении религиозных церемоний (раздача вербы или святой воды, прикладывание к «празднику» – к вынесенному на середину церкви образу, христосование с духовенством) в церковь вводился наряд полиции во главе с околоточным, и городовые были сущими мучениками: так сжимала, давила и теснила их необъятная толпа.

Когда церковный староста – это почетное звание долгие годы находилось в роде крупных мясников Калининых – в большой праздник шел по церкви с емким блюдом, на его сюртуке не оставалось в целости ни одной пуговицы, с него градом лил пот, и на середине церкви ему посылали на смену другое запасное блюдо: под первым у него деревенели руки – до того оно было наполнено горой медных и серебряных монет.

Для воров тут был простор; в жуткой тесноте они проделывали невероятные вещи: например, наметив даму в черно-бурой лисьей шубе или ротонде, они, плотно прижавшись к ней сбоку, спереди и сзади, преблагополучно вырезывали из ротонды большой клин драгоценного меха и исчезали с ним в толпе.

Теснота в церкви Богоявления на Пасхе и в большие праздники была так велика, что нечего было и думать идти туда с детьми. Нас с братом не прежде, как мы достигли 10–11 лет, решились взять к Пасхальной заутрене к Богоявлению, а до того по большим праздникам мы ходили в домовую церковь при 2-й мужской гимназии.

Для освящения пасок и куличей на «монастыре»[22], в церковной ограде, строился большой временный навес со стойками и полками, еле вмещавший принесенные горы куличей, пасок и яиц с зажженными на них свечами: так их было много!

Приход был так велик и обилен народом, что, начав пасхальный обход прихожан с первого же дня Пасхи, причт еле-еле заканчивал его к Фоминой неделе, а иногда и не успевал закончить: все охоче и приветливо принимали причт с крестом – все, от первостатейных богачей до обитателей углов в сырых полуподвалах на Немецком рынке.

На Страстную и Светлую неделю немало фабрик в Елохове, особенно небольших ткацких и бумагопрядильных, немало ремесленных заведений (бондарных, слесарных, столярных и т. д.) прекращало работу, и мастеровые уезжали на праздник в деревню, под Москву или в ближайшие уезды соседних губерний. Когда же на Фоминой неделе в этих фабриках и заведениях вновь начинали работать – мастеровые «поднимали иконы». За образами в церковь Богоявления шли девушки и женщины в пестрых платьях, в шелковых платках или полушалках, шли мастеровые в новых чуйках и расшитых рубахах и несли иконы, весело пестря цветистыми нарядами, вея яркими розовыми и палевыми лентами и оглашая весенний воздух молодыми, звонкими голосами: «Христос воскресе из мертвых…» Бывало, смотришь в окно на эти пасхальные «ходы», а няня либо мама скажет: «Вон щаповские пошли за Владычицей» – или: «Вон кондрашовские Николу Угодника подняли».

Всю Фомину неделю и всю Мироносицкую каждый день идут по переулку эти добровольные крестные ходы на фабрики и мастерские, – и сколько народу за ними увидишь: все, даже пожилые люди, принаряжены, все в обновах, и черного ни на ком нет, все в цветном, в розовом, в палевом, а кто постарше – в густо-синем (в «кубовом», как тогда называли) либо в темно-малиновом. Несут образа, поют и то с одним, то с другим встречным, знакомым и незнакомым, похристосуются.

Полон народом бывал храм на Преображенье: всем хотелось получить освященное яблоко – и староста, стоя подле священника, дававшего целовать крест, оделял яблоками тысячи богомольцев из тут же стоявшего ящика. Ребятишки ухитрялись подойти ко кресту не по одному разу и на целый день запасались освященными лакомствами. Превосходный обычай! Не было в этот день ни одного нищего, который не разговелся бы освященным яблоком.

Множество народу бывало в церкви на зимнего и вешнего Николу – это был тоже приходский праздник; в храме был придел во имя этого угодника, столь чтимого русским народом, что в одной Москве из каждых десяти престолов один был посвящен св. Николаю. Перед его образом пылали огромные пудовые свечи, возжигаемые взамен тысяч трехкопеечных и пятикопеечных свечей, приносимых к образу тысячами молящихся. Пламя этих свечей пылало, распространяя вокруг себя жар и зной.

Крестины и похороны были непрерывным ежедневным явлением у Богоявления, а каждое воскресенье, часа в 3–4, в церкви венчали пару за парою новобрачных, богатых и бедных, и всегда находились зрители – любители этих торжеств. Диаконы и псаломщики, ведшие метрические книги, были сущими канцеляристами: столь много приходилось им вносить туда записей о брачующихся и рождающихся.

Со времени чумы 1772 года было запрещено хоронить покойников подле церкви внутри города, и все городские погосты были закрыты, но на тенистом «монастыре» <…> – погосте Богоявления в Елохове были приметны еще следы могил под зеленым дерном, а над одною могилою еще стоял простой деревянный крест.

Это многолюдство прихода было так велико, что не в пример прочим приходам у Богоявления вместо одного священника было трое, а четвертый, так называемый «ранний батюшка», не занимая штатного места с приходскими доходами, получал от старосты ежемесячное вознаграждение: он служил ранние обедни и был особенно любим простонародьем.

И колокол на высокой колокольне под нерушимым соколиным гнездом был у Богоявления, как на соборной колокольне: могучий, широкогласый, щедрый на зов и призыв – такой нужен был для прихода, равного целому городу, его медный зов слышен был до самых закраин Елохова, до Яузы и до полотна Рязанской дороги.

Таково же было и духовенство: важное, голосистое, осанистое, что твои соборяне. Настоятель, протоиерей Иван Яковлевич Березкин, настоятельствовавший в храме Богоявления лет сорок, был член Московской консистории, а видом был сущий первосвященник Аарон – с окладистой «честной брадой», величественный в служении, строгий в повадке, невозмутимо спокойный в своем шествии с посохом, – насытившийся днями и – увы! – пресытившийся даже годами: он умер в 1920-х годах, в глубокой старости, впрочем, не избежав в конце жизни многих скорбей. Духовенство богоявленское редко звало служить архиереев: оно само по важности, по дородству, по пышности облачений не уступало архиереям – и приход со своеобразною гордостью похвалялся своим осанистым и громогласным причтом.

Диво дивное для того, кто знает старый церковно-приходской быт: целых три просвирни питались «даянием благим» богоявленских прихожан – так много потреблялось просфор за обедней, а во многих московских приходах прихожане еле «поднимали» одну захудалую просвирню, перебивавшуюся если не с хлеба на квас, то с карася на окуня. Богоявленские же просвирни были сами подобны хорошо выпеченным румяным крупным просфорам.

Одним словом, богоявленскому причту завидовала вся Москва: приход, одновременно и простонародный и купеческий, считался золотым дном.

Про Елохово говаривали в Москве «народный приход». Если требовалась какая-нибудь благотворительная или патриотическая жертва, вызываемая нуждами времени: во время мира – на сооружение церкви в Сибири, на миссионерские дела в Северной Америке и в Японии, во время бедствий – на пострадавших там-то от землетрясения или наводнения, во время войны – на устройство лазаретов, на герцеговинцев, сербов и болгар, теснимых турками, – то митрополит главные надежды свои возлагал на такой народный приход, как Богоявление, на немногие ему подобные (Богоявление же в Драгомилове, Спас во Спасской, Василия Кесарийского в Тверских-Ямских, Флора и Лавра на Зацепе). На дворянские приходы между Пречистенкой и Никитской надежда была плоха: приходская сума здесь давно оскудела, да и никогда не была, должно быть, особенно торовата. Гораздо надежнее была народная богоявленская копейка, складывавшаяся в большие рубли.

Прошло много лет, в течение которых я не заглядывал в церковь Богоявления. Прогремела отдаленным, но гулким эхом неудачная японская война. Прошумела первая революция. Не за горами была уже и новая война. Вспомнив старину, я решил пойти с мамой к Светлой заутрене к Богоявлению. Все было то же: так же гудел густой и звучный богоявленский колокол, так же сиял огнями величественный храм, так же торжественно служил все еще бодрый протоиерей, еще более уподобившийся ветхозаветному Аарону, но я поразился, войдя с мамой в храм. Мы совершенно свободно в него вошли и так же спокойно, никем не теснимые, стояли утреню, будто это была не многонародная Светлая утреня, когда каждый, хотя бы не по вере, а по одному детскому воспоминанию, стремится во храм, а будто это была обычная утреня под большой, двунадесятый праздник. Бывало, яблоку – да не крутобокому антоновскому, а маленькому китайскому – некуда было упасть. «Морю велику сушу дыхающу», как сказано в Евангелии, страшно было утонуть в этом народном море, влившемся в храм и дышавшем единым радостным живым дыханием. Теперь же в просторнейшем храме было не море народу, а разве что озеро, разбившееся на несколько отдельных заливов, рукавов, заводей и проливов, и этого общего «великого дыхания» народного уже не слышалось. Я поразился своему наблюдению. Куда же ушел этот народ, некогда наполнявший храм до почти смертельной тесноты? Елохово стало еще многолюднее: застроились бывшие пустыри, выросли дома в четыре, в пять, в шесть этажей, открылись новые фабрики, а храмов в окрестностях не прибавилось.

Очевидно, народу не убыло, а прибыло в Елохове, но он начал уходить из храма, и не в другие храмы, а в совсем другую жизнь, вне всякого храма.

После первой революции началась новая эпоха в жизни старого Елохова.

Глава 2. О хлебе насущном

Как стал себя помнить, привык я слышать разговоры о том, что «все вздорожало», под Рождество «к гусям приступу нет, поросята-то кусаются», а под Пасху – «ветчина-то станет в копеечку».

Как теперь соображаю, в этих слезницах было больше хозяйственной лирической словесности, чем дела. Совсем старые люди, правда, помнили совсем баснословные цены крепостных времен, когда поросята и целые свиньи не только не «кусались», а Христом Богом просили, чтобы их взяли почти даром с Немецкого рынка, где от них под Рождество свету божьего не было видно. Но и в 80-х, 90-х годах, даже в начале 1900-х годов жизнь в Елохове была необыкновенно дешева, и цены этих лет сравнительно с 1870 годами возросли на самую малость.

Прежде всего поражало в то время обилие всевозможных мест и углов, где можно было поесть и купить съестное и все нужное для жизни.

Торговых сосредоточий в Елохове было два: Гаврикова площадь[23] и Немецкий рынок.

Гаврикова площадь с серой деревянной водоразборной будкой посредине, с городовым, который больше озирал окружающую «злобу дня», чем вмешивался в нее, была вся пропитана тонкою белою пылью: эта пыль слоилась между крупными булыжниками площади, ею были прочерчены линии фасадов, белая пыль носилась в воздухе, серебря широкую бороду монументального городового, убеляя ломовых извозчиков и прохожих. Эта тончайшая пыль неслась из бесчисленных мучных лабазов, амбаров, складов, окружавших Гаврикову площадь со всех сторон, вылетала с огромной паровой мельницы, стоявшей за полотном Рязанской железной дороги, сочилась в воздух из товарных вагонов, подвозивших к товарной станции, имевшей специальную платформу-элеватор, на «Николаевке», соединительной ветке Курско-Николаевско-Рязанской ж.д., неимоверное количество муки, крупы и зерна из черноземной глубины России. Белые пасти амбаров и лабазов были раскрыты часов с 7–8 утра до 6–7 вечера, и в них бойко, упорно суетились в течение 10–12 часов люди в поддевках, в чуйках, в рубахах, пожилые и молодые, толстые и тонкие, но все до одного с бледными, белыми лицами. Это были хозяева и работники лабазов. Когда же по субботам они шли в баню в Девкин переулок, все эти бледнолицые превращались в румяных парней, пышущих здоровьем, или в плотных крепких стариков, про каких говорят «ему веку не будет». Вся их бледность была от белого мучного грима, накладываемого их промыслом. Такими же бледнолицыми были и женщины, работавшие при лабазах; это были мешочницы, изготовлявшие и штопавшие мешки для мучных товаров.

И это громадное количество муки, хлебных злаков притягивало неимоверное количество грызунов – крыс, мышей. Помню, летом, поздней ночью, вернее, ранним утром, после чудесного дождя, который я пережидал в одной из сокольнических беседок, я шел через переезд Гавриковым переулком домой. Подходя почти к дому, я увидел, что городовой делает мне какие-то знаки рукой. Я подошел к нему, а он и говорит: «От крыс предостерегаю. Больно много, опасно затронуть». – «Какие крысы?!» – «А вон!» – указал он рукой. Я глянул, не сразу сообразил, а когда присмотрелся, то прямо остолбенел. На мостовой была лужа, она была окружена во много рядов черными спинками, а в последнем ряду палочками-хвостами. Умные животные пили по очереди, ряд за рядом, друг друга терпеливо ожидая и сменяя. Было их здесь, верно, не одна тысяча. Я долго смотрел издали на движение их спин и хвостов, стоя рядом с городовым, смотрел молча, сосредоточенно… «Опасные животные, – сказал наконец городовой. – До свидания». И пошел мерным шагом вдоль лабазов, дергая замки, висевшие на массивных дверях.

Отсюда, с Гавриковой площади, где после 1905 года было построено большое дорогое здание Хлебной биржи, мука и крупа текли в лавки и хлебопекарни всей Москвы. «Хлеб насущный» был необыкновенно дешев в старой Москве, так дешев, что поневоле и неверующему человеку верилось, не могло не вериться, что прошение молитвы: «хлеб наш насущный даждь нам днесь» – доходило до Того, Кто научил простых рыбаков этой молитве.

Фунт отлично выпеченного ржаного хлеба из муки без малейшей примеси стоил до первой революции всюду в Москве одну копейку. Это был так называемыи кислый хлеб, тот самый черныи хлеб русской деревни, что вызвал у народа благодарное признание: «Матушка-рожь кормит всех дураков сплошь, а пшеничка – по выбору».

Другой сорт ржаного хлеба был сладкий. Он выпекался из той же муки, что и кислый, но был заварной, на солоде, и стоил в Москве в те же годы и повсюду на полкопейки дороже кислого – полторы копейки за фунт.

Цены эти я помню твердо, я проверил их по расходной книге мамы, сохранившейся у меня по сию пору, и их легко проверить по «Ведомостям Московского полицеймейстера» за 1880-1890-е годы, где из номера в номер печатались цены на хлеб.

Копейка – фунт хлеба – это великое дело. Это значит, что в те давние годы ни один человек в Москве не мог умереть с голоду, ибо кто же при какой угодно слабости сил и при самой последней никчемности не мог заработать двух копеек в день, шестидесяти копеек в месяц? А за них он уже приобретал два фунта хлеба – иначе сказать, обретал никем неотъемлемое право не умереть с голоду.

«Матушка-рожь» кормила всех «сплошь» – всех неработяг, всех убогих, ленивых, неспособных к труду или немощных на труд, «всех дураков», и цена фунта ржаного хлеба всегда была в России мерой – быть или не быть, жить или не жить этим беднякам и дуракам. Если крестьянин в урожае ржи видел как бы застраховку своей жизни, гарантию своей независимости: «Не кланяюсь богачу, свою рожь молочу», то малый городской житель – фабричный, мастеровой, ремесленник, мелкий и мельчайший «служащий», бездетный или, наоборот, многодетный угловик– ко́ечник, наконец, просто нищий бездомовник – видел в цене ржаного хлеба самую возможность своего существования и признавался: «Когда рожь, тогда и мера». Русский человек кланялся черному хлебу: «Ржаной хлебушка калачу дедушка». И у него были все основания, живя в Москве, отвесить этот низкий поклон: не всем по карману была увесистая белая, так называемая французская булка, стоившая пять копеек, не всякому доступен был знаменитый московскии большой калач из белейшей муки, мягкий, поджаристый, хрусткий и стоивший всего-то пятачок. Но ржаной хлебушка по копейке за фунт был доступен всякому, решительно всякому, даже наиничтожнейшему и наибеспомощнейшему человеку в Москве, а стало быть, всякий же, без единого исключения, всякий человек был застрахован в Москве от голодной смерти.

Когда нищий просил в давней Москве на улице: «Подайте, Христа ради, на хлеб» – и ему первый встречный подавал всего копейку, он мог уже утолить на эту копейку голод, а вторая – всего только вторая копейка от второго встречного прохожего – давала ему уже возможность получить хлебный паек, который считался достаточным даже в армии.

Я мог бы остановиться на одной этой простейшей цифре – копейка за фунт хлеба, – чтобы показать, как дешева была жизнь в прежней Москве, ибо, на всем протяжении русской истории от Гостомысла до текущей минуты, ценою на хлеб определялась мера если не благосостояния, то действительной сытости и истинного благополучия русского народа. «Дай Бог покой да хлеб святой» – вот вековое прошение и вместе заветное желание русского народа.

Но хлеб без соли не едят. И соль эта, лучшая, баскунчакская, стоила в Москве двадцать копеек за пуд, в розничной продаже на две копейки отвешивали три фунта.

Так легко было в Москве быть с хлебом-солью!

В любой харчевне «гостю», спросившему глубокую, с краями, тарелку щей за пятачок (щи были мясные, наваристые, но за эту цену без куска мяса), к этим щам подавали целую груду черного хлеба – и есть его можно было без всякого ограничения, досыта.

В любой пекарне никакому нищему ни один продавец не отказывал в даровом ломте черного хлеба: отказ в таком ломте считался бы делом зазорным и для продавца, и для хозяина, да и при дешевизне хлеба и нуждавшихся в даровом хлебе было немного.

В подмосковных монастырях любого богомольца три дня безданно-беспошлинно кормили постными щами с хлебом, а на дорогу «благословляли» фунтовым ломтем хлеба.

Хлеб продавался всюду: пекарни (в них не держали кондитерского товару) и булочные (с таким товаром) были на всех крупных перекрестках. Самые знаменитые из них были Филиппова (по всей Москве), Савостьянова (тоже) и Чуева (на Маросейке), но были и небольшие пекарни (например, Прыткова на Разгуляе), славившиеся своим хлебом. Ржаной хлеб выпекался квадратными ковригами в пять и в десять фунтов весом. Верхняя корка посыпалась либо тмином, либо анисом.

Но черный хлеб в любом количестве можно было достать во всякое время дня и в любой мелочной лавочке, торговавшей «колониальными» товарами. Лавочки эти были на всяком углу, думается, в минуте, в двух от любого покупателя по его месту жительства. «Колониальных» товаров в лавочках этих было не так уж много: чай, кофе, перец, гвоздика, но товаров «расейских», нужных для повседневного житейского обихода, было полным-полно: хлеб, баранки, мука, крупа, сахар, конфеты, печенье; дешевые сорта рыбы (сельди, вобла); колбасы, свиная грудинка, сыр, масло – русское, сливочное, постное; грибы сушеные и соленые, соленые огурцы, капуста, крахмал, синька, мыло, керосин, даже дратва. Все это было под рукой у любой хозяйки, и все это вдобавок отпускалось с охотой в долг на заборную книжку, уплата по которой производилась в дни получек жалованья.

Первым и главнейшим товаром и здесь был хлеб – черный и белый, и баранки.

В пекарнях же выпекалось множество сортов хлеба. Из ржаной муки выпекали пеклеванный (из намелко смолотой и просеянной ржаной муки), бородинскии, стародубскии, рижскии. Из пшеничной муки сорта были неисчислимы: «французские булки» простые, с поджаристым загибом, обсыпанные мукою; маленькие копеечные французские хлебцы, именовавшиеся попросту «жуликами»; витушки из перевитых жгутов крутого теста; саечки, обсыпанные маком или крупной солью; сайки простые, выпекавшиеся на соломе, с золотыми соломинками, приставшими к исподу; калачи крупные и калачи мелкие и т. д., и т. д. Самым распространенным сортом пшеничного хлеба в народе был ситник (или ситный) по пяти и по семи копеек за фунт. Семикопеечный выпекался с изюмом. Первый, без изюму, испокон веку в Москве. Второй обладает недавней историей.

Первейшим хлебопеком в Москве был «придворный пекарь» Филиппов. Он так прославился калачами, что поставлял их к «высочайшему двору» в Петербург, и молва утверждала: сколько ни старался он печь калачи в Петербурге на невской воде, вкус был не тот, что на ключевой, громовой мытищинской воде, на коей замешивалось тесто в Москве. Кто же из настоящих прирожденных москвичей не знал стихов Языкова:

Отобедав сытной пищей,

Град Москва, водою нищий,

Знойной жаждой был томим;

Боги сжалились над ним:

Над долиной, где Мытищи,

Смеркла неба синева;

Вдруг удар громовой тучи

Грянул в дол – и ключ кипучий

Покатился… Пей, Москва![24]

Москва и пила мытищинскую громовую воду – лучшую воду, которую пил русский народ в те времена, и по праву хвалился москвич своей водой до тех пор, пока с начала 1900-х годов, с ростом города, не пришлось пустить в водопровод москворецкую воду. Знатоки хлебного дела уверяли, что и в хлебе с той поры «вкус был уже не тот». Придворный же пекарь Филиппов знал это давно и в курьерских поездах Николаевской железной дороги возил дубовые кади с мытищинской водой, дабы на ней месить тесто в невской столице для придворных хлебов. А калачи – шла молва – с пылу с жару, укрытые под особыми пуховичками, важивал прямо с Тверской в Зимний дворец к царскому кофию.

В Москве в течение 35 лет, до 1891 года, правил князь Владимир Андреевич Долгоруков. Кому-то из его «близких со шпорами» придворный пекарь Дмитрий Иванович Филиппов (его хорошо знала моя мать) чем-то не угодил – вероятнее всего, обидел взяткою. «Близкий со шпорами» устроил так, что к князю был допущен некий мещанин – едва ли не в гороховом пальто – и принес жалобу на придворного пекаря, и тут же предъявил ситный с запеченным в нем тараканом. Князь, любивший по временам являть себя крайним народолюбцем, воспылал гневом и тотчас же призвал к себе Филиппова.

– Это что? – указал ему сиятельнейший (а может быть, и светлейший) князь на злополучный ситник.

– Изюм-с! – спокойно ответствовал придворный пекарь и тут же проглотил таракана, как наисладимейшую снедь.

Сиятельный развел руками от изумления, а затем, пригрозив десницей неизвестно кому – не то придворному пекарю, не то «близкому со шпорами» и мещанину в гороховом пальто, «проследовал во внутренние апартаменты».

Филиппов же тотчас ринулся в свою пекарню, бросился к чану, где месили тесто для ситников, потребовал, чтоб принесли пуд изюму, и приказал сыпать его в чан с тестом.

Пекари подумали, что хозяин их лишился рассудка. А оказалось совсем наоборот.

Наутро пришедший в себя Долгоруков, под наущением «близкого со шпорами», разослал мещан в гороховом пальто по филипповским булочным – и все они через некоторое время явились в генерал– губернаторский дом с весомым филипповским ситным, но в крайнем смущении: ситник был с изюмом.

Когда «хозяин Москвы» явился в приемную в сопровождении «близкого со шпорами» и обозрел собственноглазно коллекцию ситников, он ткнул в один из них пальцем и грозно спросил «близкого со шпорами»:

– Это что?

– Изюм-с, – пришлось «близкому со шпорами» поневоле повторить ответ Филиппова.

– Как же ты смел?..

И тут раздалось столь властное и не совсем удобное к печати слово, что мещане в гороховом пальто присели от страху.

Филиппову на другой же день была назначена особо почетная аудиенция у сиятельного князя и выражена в присутствии многих особ сугубая благодарность за то, что он снабжает население Москвы по умеренным ценам превосходным хлебом лучшей выпечки.

– Я сам вчера имел удовольствие отведать один сорт вашего хлеба, – заметил в заключение генерал– губернатор, – с изюмом. Отменный вкус!

С тех пор московский мастеровой и ремесленник получили ситник с изюмом, и попить с этим ситником чайку в трактире было любимым развлечением московского «малого» человека.

Москва – все равно какая: дворянская, купеческая, ремесленная, мастеровая – исстари любила съесть некупленное и угостить некупленным.

Какой бы хлебец ни выпекался сладкий в пекарнях, как бы ни славился Филиппов калачами и ситным, Чуев – крутыми кренделями, а всякая хозяйка считала своим делом чести уметь поставить тесто и порадовать себя и близких по воскресным дням пирогами, к именинам – кулебякою, на масленицу – блинами, на Пасху – куличами.

В давнее время – я этой поры уже не помню – в нашем доме даже черный хлеб пекли свой: это было дело черной Арины, – и пекли так отлично, что когда перешли на покупной у Савостьянова, вспоминали про Аринин хлеб с похвалой.

Ржаная мука в Москве в 80-90-х годах стоила 3 рубля за пятипудовый мешок, следовательно, 60 копеек пуд – самого лучшего мелкого помола. Пудовый мешочек пшеничной муки стоил рубль девять копеек.

Можно было при этих ценах изощряться в пекарном искусстве!

Бывало, мальчиком идешь, весною или летом, от обедни у Богоявления мимо небольших домиков с геранями на окнах, в которых ютились мелкие служащие, мастеровые, ремесленники, – и из каждого окна доносится приятный, бодрый запах теста в печи: это пироги начинают «дышать» навстречу хозяину, возвращающемуся от обедни. А в других домиках – видно в окно – хозяин уже вернулся из церкви – домовито шумит самовар (медный! солнечно-медный! никелевые тогда еще были редкостью), а вокруг него возвышаются у кого горы, а у кого горки, а у кого только пригорочки пирогов; пар исходит от их горячего дыхания. После отцовского разорения мы жили совсем бедно, но я не помню воскресного дня, чтоб он обошелся без пирогов. Доводилось мне впоследствии бывать в совсем бедных квартирках портных, сапожников, фабричных, – но у кого только была русская печь, она по воскресным дням гостеприимно потчевала хозяев каким ни на есть да пирожком, разве только хозяин был горьким пропойцей или хозяйка была на удивление нерадива да нехозяйлива.

С чем с чем только не пекли тогда пирогов! С капустой – со свежей и квашеной, с морковью, с луком с яйцами, с грибами: с белыми, с рыжиками, с груздями, с грешневой кашей, с яйцами, с рисом, с сушеными грибами, с вязигой[25], со всякой рыбой, с мясом, с ливером, с изюмом, с вареньем всех сортов, со свежими ягодами – не перечесть! Пеклись пироги скоромные, на русском масле, и постные – на подсолнечном, на горчичном, пеклись и полупостные – на скоромном масле, но с грибами или с рыбой. В именинные дни непременно пеклись кулебяки с начинкой, любимой именинником или именинницей. В чаянии разных гостей и желании угодить на разные их вкусы заботливые хозяйки пекли кулебяки о четырех концах, один конец был с капустой, другой – с морковью, третий – с луком с яйцами, четвертый – с кашей.

В «помянные дни», в дни кончин и именин близких родственников, пекли блины поминальные. А так как суббота, по уставу Церкви, постоянный недельный день поминовения усопших, то во многих семьях по субботам пекли блины. Обычай этот был так тверд, что и в трактирах по субботам можно было поесть блинов, и даже рестораны в субботнее меню обязательно и постоянно включали блины.

В «Обжорном» же ряду между Ильинскими воротами и Владимирскими блины были постоянной снедью, продаваемою блинщиками и блинщицами. Точно так же и пироги со всякою начинкою постоянно подавались в трактирах, в харчевнях, на рынках, разносились пирожниками по торговым рядам и по сенным и другим базарам. Пара пирожков в пирожной-закусочной в подвале Новых торговых рядов стоила пять копеек. Пирожник с деревянным лотком, укрытым стеганым одеяльцем, и блинщик со стопочками блинов на лотке, с жестяным кувшинчиком с маслом, с жестянкой же с сахарным песком были постоянными фигурами на московских улицах, площадях и рынках, в особенности там, где были люди, которым нужно было поесть «на лету»: у извозчичьих бирж, на базаре у возов крестьян, приехавших из Подмосковья, и т. д.

На масленице все Елохово, вместе со всею народною Москвою, было пропитано масленичным духом. Пятница и суббота на масленой неделе – никакие праздники, ни церковные, ни официальные, а между тем кто же в Москве из фабричных и ремесленников работал в эти дни? Даже учащихся «распускали» на масленицу на пятницу и субботу.

Иван Федорович Горбунов, великий и чуткий знаток старой Москвы, любил рассказывать, как некий поздравитель-вертопрах разлетелся к купцу с поздравлением:

– С широкой масленицей! Блины изволили кушать?

Но встретил грозную отповедь:

– Уйди ты! Разве я не православный?

На слух этого истого москвича вопрос «Блины изволили кушать?» звучал так же еретично, как если б его, прихожанина от Богоявления в Елохове, осмелился кто-нибудь спросить: «Креститься в купели изволили?»

Действительно, вопрос был глуп и излишен: блины в те времена «изволила кушать» вся Москва – от генерал-губернатора и митрополита до последнего оборванца, который ел за копейку блин на Хитровом рынке, до последней нищей старухи, которой подавали блин Христа ради. Блинов непременно давали отведать даже цепной собаке на дворе, да и бродячему псу не может быть, чтоб не перепадало что-нибудь от масленичных яств.

На Пасху пеклись куличи по всевозможным рецептам, и как ни хорош был покупной кулич от Филиппова или от Чуева, в церковь несли освящать кулич своего печенья. Дешевизна муки в старой Москве приводила к преизобилию всевозможного «хлебного» в народном столе: какая же семья в Елохове, чаще или реже, не пекла оладьев, папушников, колобков, гренков и ушков (к грибной похлебке)? Какая же не месила белого теста на лапшу?

На пироги, на блины, на куличи, на оладьи нужно кроме муки еще много другого: масла, сахара, материала для начинки.

И все это было в Москве того времени в любом месте, в любом количестве и по самым сходным ценам.

Больше всего жаловались тогда на дороговизну сахара, но он стоил 11 копеек фунт (его звали обычно «мелюс») и 13 копеек колотый. Пиленый сахар был не в фаворе и стоил тоже 11 копеек.

Постное масло – подсолнечное – отпускали в розницу копеек по 12–13 за фунт самое чистое. Сливочное масло стоило 20 копеек фунт, самое лучшее – 23 копейки. Русское, топленое, масло – 18 копеек фунт. При таких ценах на масло можно было справлять масленицу так маслено, как она справлялась в ушедшей Москве!

Но можно было в то время столь же хорошо справлять и «мясоед», и рождественский, и Светлый, и какой угодно, коли фунт самой лучшей, черкасской, говядины (вырезка, огузок, филе) стоил 12–13 копеек фунт (я все время справляюсь с записной книгой матери, веденной в 80-90-х годах), а остальные части говядины шли по 11, по 10 копеек. Лучшая свинина, заплывшая салом, отпускалась по 15 копеек фунт. Самая тонкая по заготовке, нежного засола, ветчина продавалась по 30–35 копеек фунт.

Легко было и соблюдать посты в прежней Москве, если белуга стоила 18 копеек фунт, а осетрина – 20 копеек, а более обычные сорта рыбы – судак, лещ – были нипочем. Сомовину – хоть и жирную – многие не ели, брезговали, доверяя деревенской молве, что сомы, случается, утаскивают и пожирают детей; в малом уважении была и зубастая щука, ее покупали неохотно.

Селедка, при штучной продаже, самая лучшая, голландская или королевская, стоила 7 копеек, были и за 5, и за 3 копейки. Астраханская вобла стоила копейку штука.

Тысячи раз я видел такую картину: тянется с Гавриковой площади обоз с кулями муки или тушами. Возчик, бегом обогнав обоз, забежит в угловую мелочную лавочку и, купив там фунт хлеба и жирную воблу, спокойно идет подле обоза, завтракая на ходу. Всего на весь завтрак ему понадобилось минуту времени и две копейки денег.

Овощная часть была уже совсем нипочем: фунт лучшей квашеной капусты стоил 3 копейки, десяток соленых огурцов – пятак. Сушеные белые грибы, лучшая приправа всех постных яств, стоили четвертак (25 копеек) за фунт. Соленые грибы – рыжики, грузди и пр. – 10–12 копеек.

Москву кто усмешливо, кто ласково звал «чаевница». Москва любила попить чайку. Всевозможные «искусственные воды», мнимые «ситро», «вишневые» напитки и «клюквенные морсы» были тогда не в ходу: любителей отравлять ими свои желудки не находилось. Зато чай пили всюду: дома и в гостях за самоваром (никаких чайников, вскипяченных на примусах, не было в помине), в трактирах, харчевнях, в гостиницах, на постоялых дворах, на вокзалах, в буфетах при театрах и клубах. Удовольствие это было самое дешевое. В любом трактире за пятачок (пятачок был вообще важной денежной единицей в московском старом быту, весьма полноценной)[26] подавали «пару чая» – два фарфоровых чайника, – один, средних размеров, с заваренным накрепко чаем, другой, очень большой, вроде белого лебедя с носом, изогнутым наподобие лебединой шеи, с кипятком из тут же непрерывно кипевшего огромного самовара. При «паре чая» полагалось четыре больших куска сахара на блюдечке. Выпив целый лебединый чайник кипятку, посетитель имел право требовать кипятку еще сколько угодно, докуда не «спивал» весь заваренный чай, приговаривая:

– Хозяин-то русский, а чай-то жидок.

Чайные и трактиры были на любом перекрестке, в особенности в таких народных окраинах, как Елохово, и весь зябнущий на труде народ – извозчики, возчики, разносчики, приказчики – мог греться чайком всюду, всегда и постоянно, так как некоторые чайные торговали всю ночь напролет.

Чай был сущим благодетелем этого трудового люда. Вместо того чтобы обогреться на спиртовых парах, что не вело к добру ни прежде, ни теперь, когда так широко была развернута (до войны) продажа водки распивочно в киосках и буфетах, этот озябший люд обогревался мирно чайком, не ведущим ни к какому буйству и разорению. Не раз приходилось мне слышать от пожилых рабочих и от извозчиков:

– Каждый день Богу молюсь за того, кто китайскую травку выдумал.

За чаем в трактирах и харчевнях делались важные дела, заключались торговые сделки на большие тысячи, происходили юридические консультации с ходатаями по делам, составлялись и писались прошения и завещания.

За «парою же чая» с лимоном (он стоил, самый лучший мессинский, 5 копеек) происходили на елоховской фабричной окраине и любовные встречи – вроде той, о которой поется в прелестной частушке, сложенной какой-нибудь девушкой с ткацкой фабрики:

Чайник чистый, чай душистый,

Кипяченая вода.

Милый режет лимон свежий —

Не забыть мне никогда!

А бесконечные домашние чаепития! Принято думать, что они были уделом одних купцов и купчих, «баловавшихся чайком» до седьмого поту. Но это неправда. В елоховские времена я вспоминаю бесконечные чаепития, длившиеся часами, не только не в купеческих, а в противокупеческих местах: в комнатушке бедняка-студента где-нибудь на антресолях домика, трясущегося от ветхости, в еще более или менее тесной комнатке рабочего, к которому студенты пришли по «путаному» делу, как выражалась няня. Фунт настоящего китайского чая, байхового, привезенного в Россию сухим путем через пустыню Гоби[27], стоил 1 рубль 20 копеек; но чай продавался в самых малых «развесках» – и восьмушка стоила всего 15 копеек. Этот пятиалтынный был неразорителен ни для какого студента, живущего грошовыми уроками, или рабочего, не уступающего ему в малосостоятельности.

Борис Садовский[28] посвятил целую книгу стихов «Самовару», но у него нет ни этого студенческого самовара, за которым всю ночь решался один вопрос: есть Бог или нет, ни этого рабочего самовара, за которым, тоже всю ночь, составлялся текст прокламации, которую надо отпечатать на гектографе к завтрему, чтобы расклеить завтра же по елоховским фабричным переулкам и закоулкам.

А эти самовары так памятны своим бодрым крепким чаем и своим еще более бодрым юношеским бурленьем и шуменьем: под их шум так хорошо бурлила наша не очень рассудная, но честная юность!

Об этом милом идеалистическом самоваре сказал только один поэт, но хорошо и, главное, верно сказал. Это бездольный и нищий Фофанов; вот отчего и его стихи эти запомнились мне в юности. У них нет заглавия.

Потуши свечу, занавесь окно.

По постелям все разбрелись давно.

Мы одни не спим, самовар погас.

За стеной часы бьют четвертый раз!

До полуночи мы украдкою

Увлекалися речью сладкою.

Мы замыслили много чистых[29] дел,

До утра б сидеть, – да всему предел!..

Ты задумался. Я сижу, – молчу…

Занавесь окно, потуши свечу[30].

С чем мы пили чай за таким самоваром? Не помню: не вприглядку и не вприлизку, а вприкуску, а многие и внакладку; я уже сказал, что пиленый сахар и мелюс стоили 11 копеек, а колотый – 13 копеек. Но пили чай и с дешевой карамелью, и с леденцами – ведь в те времена хорошая карамель от Яни (кондитерский магазин этого Яни Панаиота был у Ильинских ворот и в Лубянском пассаже, а фабрика – в одном из переулков, выходивших на Немецкую улицу) стоила всего 20 копеек в коробке, а у Эйнем самая дорогая – 50 и 60 копеек.

При любом чаепитии, случайном и внезапном, – так было заведено у нас в товарищеском кругу в «дни учения» и еще более в «дни странствий» – можно было свободно требовать только одного угощения – черным хлебом.

– Чай да сахар! – это приветствие пьющим «китайскую травку» дома ли, в трактире ли было так же всеобще на устах елоховского москвича 80-90-х годов, как общерусское приветствие человеку, вкушающему пищу: «Хлеб да соль!»

Я не припомню в старой Москве места и случая, где бы и когда бы не уважалось или не принималось в расчет желание доброго или даже недоброго человека «попить чайку».

Теперь покажется странно, но в ученых заседаниях Московского археологического общества и на собраниях Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева всех присутствующих непременно «обносили чаем», с лимоном, со сливками и с печеньем. Человеку, пришедшему в наш дом по делу и никому в доме решительно не знакомому, немедленно предлагали стакан чаю. Бывало, придет из города мальчик с покупкой, сделанной матерью в таком-то магазине, и она непременно спросит няню: «А чаем его напоили?» Полотеры, натиравшие у нас в доме полы, неизменно чаевничали с кухаркой Марьей Петровной на кухне. Почтальон, принесший письма, не отпускался без стакана-другого чаю. «С морозцу-то хорошо погреться», – говорилось ему, ежели он вздумывал отказываться, ссылаясь на спешку, и он с благодарностью принимал этот действительно резонный резон.

Когда я был однажды арестован по политическому делу и отведен в Лефортовскую часть – а было это ранним утром, – помощник пристава, заспанный и сумрачный субъект, вовсе не чувствовавший ко мне никаких симпатий, принимаясь за первое утреннее чаепитие, предложил мне:

– Да вы не хотите ли чаю?

И, не дожидаясь согласия, налил мне стакан! К чаю я не притронулся, но поблагодарил совершенно искренне: приглашение его было чисто московское.

И когда пришлось мне впервые, в те же годы, попасть в более серьезное место – в охранное отделение, – там мне тоже, и опять без всякой задней или передней мысли, предложили стакан чаю. Я от него отказался: мне было не до чаю, но ничуть не удивился приглашению – кто же в Москве, распивая чай, не предложил бы стакан другому, хотя бы и совершенно постороннему человеку? Не угостить захожего человека чаем считалось в Москве верхом ненужной жесточи[31] и скаредности.

– Он (или она) чаем не напоил! – такая чья бы то ни была жалоба на нерадушного или скаредного человека принималась всеми в Елохове и во всей Москве с полным и безусловным сочувствием к жалующемуся и со столь же решительным осуждением обидчика.

* * *

Выйдя с Гавриковой площади вслед за обозом с мукой, я далеко зашел – вплоть до пустыни Гоби, через которую везут в Москву лучшую «китайскую травку», – и как будто миновал Немецкий рынок, на который должен был пойти после Гавриковой площади, но в действительности я уже давно на нем нахожусь, рассуждая «вспоминательно» о всяких скоромных и постных снедях.

Все эти снеди, скоромные и постные, продавали на Немецком рынке в необъятном, казалось, неисчерпаемом количестве. Ими набиты были магазины, лавки, лавчонки, амбары, лотки, поставцы, ларьки, возы, телеги.

Взять хоть бы мясные лавки. Холодные, насквозь пропитанные морозом, мрачные, с огромными чурбанами для разрубки туш, напоминавшими кровавые плахи для казни преступников, лавки эти были набиты всякими мясами до тесноты. Иссиня-красные туши – бычьи, свиные, бараньи – вздымались от полу до потолка. К потолку же были привешены, распустив крылья, тетерева, глухари, куропатки, рябчики. На полках по стенам, как на тесных нарах в ночлежном доме, лежали гуси, индейки, утки, куры. Для немногих любителей «не показанной законом» снеди висели несколько зайцев: их редко кто покупал, считая погаными. Здоровенные мясники, засучив рукава, с огромными ножами и топорами за ременным поясом, прохаживались по лавке, греясь взаимными тычками и забористыми словечками.

Таких лавок были десятки, и покупатель мог выбрать то, что ему нужно, – на всякий едальный вкус – от потомственного наследника Собакевича, охочего до бараньего бока, до утонченного любителя вальдшнепа. И, вспоминая мясную линию Немецкого рынка, я думаю: «Вот бы туда старых голландцев и фламандцев, любителей мясных nature morte’ов: какую бы удивительную по разнообразию и кровавой мясной сочности картину нашли они там! Вот бы туда милейшего Петра Петровича Кончаловского с его падкостью на иссиня-красные мяса, вызывающие у него на полотнах неудержимый размах буйной киновари, сурика и жженой охры».

Но для меня эти мясные лавки с детства были предметом отвращения, я спешил поскорее пройти мимо них и, не чувствуя никакой привязанности к мясной пище и по целым годам становясь вегетарианцем, никогда за всю жизнь не мог взять в руки куска сырого мяса.

Рыбные лавки на Немецком рынке были особа статья. Многопудовые осетры с острейшими, как иглы, носами; грузные, не в подъем одному человеку, белуги; розово-желтые семги, каких не увидишь и в Архангельске, на их родине, занимали здесь то место, которое в мясных лавках принадлежало бычьим и свиным тушам. Судаки, караси и лещи «пылкого заморозу» соответствовали здесь крупной птице – гусям и индейкам: эти еще были на виду и на счету, а весь прочий рыбий народ был без счету, им были набиты огромные многопудовые плетенки и короба из щепы, стоявшие на полу. Тут же стояли целые мешки с белозерскими снетками – мелкой сушеной рыбкой, из которой варили сытные вкусные щи и картофельную похлебку, фунт их стоил копеек 15. За все последние 24 года я не видал в Москве ни единого снеточка; куда они девались – ума не приложу: не высохло же Белоозеро, не вымерла же в нем вся рыба? А снеток был великим подспорьем малоимущим хозяйкам. С ним пекли и блины. В полутеплых помещеньицах при рыбных лавках стояли большие деревянные чаны с живой рыбой – тут в жуткой тесноте рядом со смиренной подмосковной плотвой извивалась кольцом стерлядь, уроженица Оки или Волги.

Целые кади были полны черным жемчугом икры – зернистой и паюсной. Я говорю «черным», потому что красной кетовой икры тогда и в помине не было, она появилась в Москве после японской войны, и сначала на нее недружелюбно косились, как на щуковину или сомовину: эта рыба-де для нехристей, а эта икра-де – икра для нехристей, недаром, мол, она добывается из «кита-рыбы». Да и какая была особая нужда в этой новой красной икре, когда лучшая черная паюсная осетровая икра стоила 1 рубль – 1 рубль 20 копеек, а зернистая – 1 рубль 10 копеек – 1 рубль 50 копеек за фунт?

В пост сам протопоп жаловал в рыбные лавки и отбирал себе рыбку для ушицы и для заливного. Посты соблюдались в то время строго, и на постный стол были тогда истинные знатоки и мастера.

Волга, Кама, Шексна, Дон, Обь, Белоозеро, Ладога, Онега и четыре моря – Белое, Балтийское, Черное и Каспийское – слали в Москву лучшую рыбу – живую, вяленую, сушеную, малосольную, соленую, копченую, – и нигде в мире рыбный стол не был так обилен, разнообразен и изыскан, как в Москве. Мне было смешно читать в дневнике Гете торжественные записи о том, что в такой-то день он отведал у своего serenissimus’a (герцога) черной икры, а в такой-то кушал осетрину. Вот невидаль для старой Москвы! В трактире Егорова в Охотном ряду или у Тестова пышный «дышащий» расстегай с осетриной, с тарелкой ухи стоил 35 копеек!

Однажды мы с моим приятелем поэтом Мешковым, бродя по Москве, забрались за Семеновскую заставу, пошли по шоссе мимо укромных мещанских домишек и забрели так далеко, что захотелось есть. Мы зашли в первый попавшийся трактир (синяя вывеска с золотыми и белыми буквами), и, продолжая разговор о поэзии, я броском, будто в хорошем ресторане, спросил:

– Дайте белугу под хреном.

И не успели мы решить, кто ближе к чистому лиризму – Полонский или Фет, как уже явилась белуга под хреном, с красным виноградным уксусом.

Много лет спустя я прочел в записной книжке Чехова, которому не было ничего чужого и неинтересного в его России:

«Грязный трактир у станции. И в каждом таком трактире непременно найдешь соленую белугу с хреном. Сколько же в России солится белуги!»[32]

В 1913 году в Москву приехал Эмиль Верхарн[33]. Он был в восторге от Москвы, от ее «лица необщего выражения»[34] и написал об этом в «Русских ведомостях». Его возили по московским достопримечательностям – всюду потчевали то завтраком обыкновенным, то завтраком a la fourchette, то обедом, то чаем с фруктами и шампанским, то ужином. Сухонький старик с большими усами, изящный, стройный, живой, скромный, – вместе с такой же супругой, седой, сухенькой, живои, любезной и скромной, благодарил и кушал, кушал и благодарил. Но когда на банкете, данном Верхарну Литературно-художественным кружком[35], его ввели в зал и он быстро, сквозь пенсне оглянул парадный стол, сверкающий белоснежной скатертью, серебром, хрусталем, и увидал на нем огромную серебряную лохань, а в ней четырехугольный куб льда с выдолбленной серединой, сплошь наполненной зернистой икрой, с погруженной в нее серебряной лопаткой, впечатлительный фламандец не мог сдержать своего изумления и воскликнул:

– C’est colossal![36]

По-московски это не было «colossal»: в ледяной глыбе всего-навсего было с полпуда осетровой икры!

Кругло-желтые, как яичный желток, круги русского масла, точно жернова с неведомой мельницы; исполинские плиты-кирпичи сливочного масла, будто выточенные из слоновой кости; сорокаведерные бочки с подсолнечным маслом – смотря на них в масляных лавках, казалось, что это запасы для великанов, глотающих масло глыбами, а не для мирных обывателей Елохова.

В «колониальных магазинах и лавках», наполнявших Немецкий рынок (самым знаменитым был братьев Рудневых, откуда брали товар в наш дом), можно было в любое время достать все – от рябины в сахаре до бородатого кокосового ореха из Африки, от сушеной малины и земляники до финика из Аравии и сигар из Гаваны. В колониальных магазинах высились целые пирамиды из цыбиков чаю, увернутых в зеленоватые циновки тонкого плетения, с китайскими письменами, написанными резко-черной тушью. Каких-каких только сортов чая не продавалось в Москве – от драгоценного «императорского» лянсина «Букет китайской императрицы», дающего настой бледно-лимонного, почти белого цвета, до крепких, как куски черного гранита, плиток «кирпичного чаю»! Любители чая (а кто в Москве не был его любителем?), истые знатоки искусства чаепития знали в точности всю иерархию чаев – «черные ароматические», «цветочные ароматические», «императорские – зеленые и желтые», «императорские» лянсины и «букетные белые чаи». Среди черных чаев славился у знатоков «Черный перл», употреблявшийся при дворе богдыхана. Самым дешевым среди лянсинов был «Инжень, серебряные иголки», в 2 рубля 50 копеек, а самым дорогим – «Букет китайских роз»: он стоил 10 рублей за фунт; дороже этого сорта не было чаев. Из «зеленых» чаев любители пили «Жемчужный отборный Хисон», а из «желтых» – «Юнфачо с цветами». Были еще так называемые «резанистые чаи» для любителей особо душистого чая. Но все цены от 1 рубля 60 копеек до 5 рублей за фунт. Чай продавался всюду – в чайных магазинах, в колониальных, в мелочных лавочках, но кто хотел, так сказать, подышать самым воздухом далекой родины чая, тот отправлялся в китайские магазины. Один из таких магазинов – «Та-Шен-Юй» – был на Покровке, неподалеку от Земляного вала. В нем была всегда тишина, стоял чистейший сухой и нежный запах чая, на прилавках размещались большие китайские фарфоровые вазы, и невозмутимо улыбающиеся китайцы (без лет: невозможно было решить по их лицам, старые они или молодые), в длинных балахонах из белого шелка, в кофтах из чесучи, с длинными, до пят, черными как смоль косами, продавали, еле говоря по-русски, чай, только чай, да еще чесучу и фанзу – шелковые материи несравненной прочности.

Но я все говорю о лавках, магазинах, амбарах, лабазах, а ведь Немецкий рынок был сверх того еще и базар – ежедневный, непрерывный базар, весь заставленный телегами и возами, приехавшими из ближайшего, а часто и далекого Подмосковья со всевозможной снедью, производимой подмосковными огородниками и крестьянами.

Тут все – и мясо, и битая птица, и рыба, и масло, и сметана, и творог, и овощи, и плоды, и грибы – было еще дешевле, чем в палатках и лавках. Кто же из сколько-нибудь хозяйственного люда в Елохове покупал огурцы, морковь, капусту, картофель в лавках? Все это покупалось с воза, от огородника, от пригородного крестьянина, все это было не лежалое, не мятое, не вялое, а самое свежее, еще с блестками росы, еще с запахом вольного простора. Огородник из-под Перова или подальше, из-под Угреши, на поздней вечерней, а то и на ранней утренней заре «снимет» с грядок огурцов или другой зелени, покладет на воз – и к 6 часам утра уже продает их с воза на Немецком рынке. Москва ела тогда только самую свежую, только что расставшуюся с грядкой зелень – и в количестве неограниченном. Огурец в июле и в августе в Москве был дешевле дешевого. Первый огурец – ранний – продавался не на вес, а по десяткам: плати пятачок, а то и три копейки, смотря по урожаю, и выбирай с возу, какие хочешь: любишь в локоть величиной – бери в локоть, предпочитаешь в мизинец – бери в мизинец, охота на пузатые крепыши – бери пузатых. В твой вкус никто не «встревался»: огурец был так обилен и дешев, что огороднику было не до расчету, наберешь ли ты за пятачок десяток огурчищев, этак на фунт весу, или отберешь огурчиков, что не потянут и на полфунта. Да, умный огородник к тому же по опыту знал, что один вкус покупателя, несхожий с другим, приведет к тому, что и один вес покроет другой вес – и в итоге протори[37]не будет.

Москвич, живший лет сорок и даже тридцать тому назад, удивился бы, если бы ему предложили купить огурцы на вес: он покупал их или десятками (в июне), или мерою (в июле, в августе).

То же было с яблоками: покупателя, который попросил бы «отвесить» ему фунт антоновки или белого налива, засмеяли бы приказчики, все равно как если бы он предложил на дровяном складе отвесить ему пуд дров или десять фунтов угля. Яблоки и груши также покупали десятками или мерою. Продажа их настоящая начиналась после Второго Спаса, после Преображенья (6 августа по ст. ст.). До этой поры, до церковной молитвы над яблоком, «вкушать от плодов» считалось грехом. Плодоводы и торговцы фруктами следовали этому обычаю. А обычай был прекрасный: страх греха, ограждая яблочный сад, давал яблокам время вызреть, поспеть, что в нашей Средне-Волжской Московии и совершалось примерно около этого времени: не рвали яблоков без толку, до времени их спелости.

Яблоки продавали также с возу, из ящиков, где они, алые, наливные, крутобокие, нежились на золотившейся свежей соломе.

Яблоко с августа по октябрь, как и огурец с июня по август, было в то время в Елохове у всякого в руке. А кто хотел уж самого дешевого огурца, яблока или ягоды, тот шел на «Болото» – на Болотную площадь между Большим и Малым Каменным мостом. Там уж цена была такова, что даже в шутку и «к слову» нельзя было молвить, что «огурец кусается», а к «боровинке приступу нет». «Приступ» был там так открыт для всех, хотя бы обладающих капиталом «на десерт» всего размером в пятачок, что «десерт» этот был доступен всякому. На гривенник можно было купить фунтов шесть красной или фунта четыре черной смородины. Вишня была дороже – от пятачка за фунт.

Немецкий рынок – это был в столичном городе кусок уездной России, где пахло огородом, садом, лесом, полем и всем, что они давали человеку. Казалось, какой-то черноземный Мценск (Амче́нск, по народному выговору) или приволжский Хвалынск вклинивался на время на площадь столичного города – и заполнял ее на время своими телегами, обозами, тушами, огурцами, арбузами, мешками с мукой, кадушками с медом, кадями с солеными грибами, ящиками с яблоками, «сивками-бурками» с жеребятами, бородатыми мужиками, пахнущими дегтем, цыганами с серьгами в ухе, бабами в зеленых юбках и красных полушалках, заполнял своим крепким «крылатым словом», своим скрипом и гамом. Что говорить! – шумно, гамно, тесно, грязно, юровато, а иной раз и воровато, но зато всем доступно, всем обильно, сытно, сочно, маслено, дешево.

Но кто не любил тесноты, кому претил базарный шум, не люб был разговорчивый торг, кто любил сидеть дома, к тому все это или почти все, что было на рынке, приходило под самое окно, стучалось в самую дверь тихомирного домика.

Торговля «вразнос» и «вразвоз», слабая в центральных, «дворянских» околотках Москвы, в кольце бульваров, бурно процветала за пределами этого «благородного» кольца.

Невозможно мне представить себе любую улицу и переулок в Елохове без живого, въедливого в уши, бодрого крика разносчиков и развозчиков, сменяющих один другого, другой – третьего и т. д. с утра и до сумерек.

По крику этому, сидя в комнате, можно было узнать, какое время года и какой церковный уповод времени: «мясоед», «мясопуст», «сырная неделя» (попросту – масленица) или «сыропуст» и сам Великий пост.

– Стюдень говяжий! – рвется в окно с улицы крепкий доходчивый голос, а на смену ему через час– другой голос, столь же звонкий и зычный, заявляет на весь переулок:

– Я – с ветчиной!

Это значит: «мясоед» на дворе рождественский или на дворе сама «сплошная неделя» (перед масленицей), когда даже самым постным людям разрешается «сплошь» все мясное, и в среду и в пяток.

Но вот те же голоса, а то и другие, такие же бодрые, зазывно-вкусные, выкликают на весь переулок кто белорыбицу с балыком провесным, кто «бел-грибы-сушены». Это значит: на дворе Великий пост.

Весну легко узнать по веселым вскрикам с улицы:

– Щавель зеленый! Шпинат молодой!

Как не порадоваться наступлению лета, когда в двери, в окна, в форточки беспрестанно несутся все новые и новые крики:

– Горошек зеленый! Огурцы, огурцы зеленые! Картофель молодой!

А еще более радостные, по крайней мере для нас, детей, вести в переулке:

– Клубника! Садова малина! Садово вишенье!

Ко Второму Спасу по всем переулкам Елохова появляются двухколесные тележки с поставленным на них ящиком с яблоками; тележку катит здоровый парень в кумачовой рубахе, в белом фартуке, в картузе с глянцевым козырьком и весело возглашает на весь переулок:

– Яблоки, яблоки, яблоки!

За этим первым следует второй с возглашением сорта яблок:

– Анисовые! Белый налив! Боровинка! Коричнево!

Ежели урожай яблок велик, по елоховским «проулкам» начинают разъезжать уже целые воза с яблоками, влекомые славными «сивками» и «каурками» с добрыми глазами и шевельливыми ушами.

В августе вся Москва была полна арбузами. Их продавали во фруктовых магазинах, в мелочных лавочках, в палатках, с лотков, с тележек, развозимых молодыми парнями, задорно, заманчиво возглашавшими:

– Арбузы! Арбузы! Арбузы!

На сладкие эти звуки выбегали из подворотен стаи мальчишек и выступали степенные хозяйки, зачинавшие упорный торг с продавцами, больше из любви к искусству спора, чем из нужды. Отличный камышинский арбуз, смотря по размеру и месту покупки, стоил от четвертака до рубля, на вырез – на пятачок дороже. Можно было полакомиться арбузом и походя: лотошники продавали на углах улиц арбузы кусками, по две копейки, по пятачку кусок. А кому и это казалось дорого, тот шел на товарную станцию Рязанской железной дороги: там арбузы, прямо из ящика, из вагона продавались дешевле пареной репы.

За яблоками и арбузами вслед – так в сентябре, начале октября – высоким тенором разливается новость-весть:

– Орехи, клюква! Орехи, клюква!

Это значит: пришла осень золотая.

Так круглый год сменяются эти неумолкающие веселые голоса. А есть и бессменные:

– Баранки! Сахарны баранки! Барана-ки хо-ро-ош!

До сих пор слышу голос старого «баранщика», с таким чудесным уверчивым напевом предлагавшего свои баранки (действительно превосходные), что не слушать его было невозможно, а заслушавшись, трудно было его не позвать и не купить этих «сахарных баранок» из какого-то особого теста на шафране, и крутого и рассыпчатого одновременно.

Разносчики были не для одних людей, но и для животных.

Поутру, так часов в семь, в восемь, когда все уже пробудились давно, «господа» еще позевывают или спят, ходили особые разносчики с деревянным узким и длинным лотком и выкрикивали деловито, но не протяжно, точно немножко стесняясь своего товара:

– Кошкам – флейш!

Почему последнее слово было «флейш», а не «мясо», постичь никогда не мог.

Обычно эти кошачьи благодетели получали от кухарок и хозяек помесячную плату за определенную порцию «флейша» по числу наличных кошачьих душ в доме, и каждое утро, к неописуемой радости Васек и Машек, отлично знавших голос своего благодетеля и час его появления, кухарки получали обусловленную порцию «флейша» и потчевали ею мудрый кошачий народ.

Народ этот, надо сказать, пользовался известным почетом в елоховских «палестинах».

Помню, я, уже взрослый, спросил одну старушку:

– Ну как, бабушка, живешь?

– Слава Богу, – отвечала она, – и пеу́н, и мяу́н есть.

Это значит: живет она своим домком, и петух у ней есть с курочкой, и кот у ней есть, неспящий защитник ее хозяйства от многовредительного мышачьего народа.

Воззрение этой старушки на кота – к чести ее будь сказано – не далеко отстояло от воззрения Шарля Бодлера, который, испытанный скорбями и соблазнами «искусственных эдемов», выразился о своем собственном коте:

То мой домашний добрый гений —

Быть может, дух он или бог:

Как правосуден, мудр и строг

Царит он посреди владений!

(Мой перевод. – С. Д.)

* * *

В самый разгар 1905 года я поставил себе однажды вопрос:

– Можно ли в Москве умереть с голоду?

Это был прямой и точный вопрос: я не спрашивал себя, можно ли в Москве остаться без работы, можно ли остаться без теплого угла, можно ли в Москве холодать, наготовать, я спрашивал лишь, можно ли голодать, в тесном, собственном смысле слова, и дойти до голодной смерти?

Я знал к тому времени довольно хорошо жизнь мещанских, ремесленных и фабричных углов и знал, как трудна и горька была жизнь во многих из этих углов, но я знал и то, как, чем и где питается эта народная Москва, и чем больше узнавал это, тем тверже и крепче принужден был ответить на свой вопрос:

– Нет, в Москве с голоду умереть было невозможно.

Сколько нужно было, чтобы в Москве в первой половине 1900-х годов сытно пообедать одинокому человеку в теплом помещении за чистым прибором, за столом, накрытым скатертью?

В любой столовой попечительства о народной трезвости, которых с начала 1900-х годов пооткрывалось много в людных местностях Москвы, в том числе и на Немецком рынке, пообедать там стоило 7 копеек. Я сам много раз обедывал за эту цену, и вот как обедывал.

За эти 7 копеек давали глубокую, с краями, тарелку жирных мясных щей и такую же тарелку гречневой каши с говяжьим салом. Черного хлеба при этом полагалось есть «сколько влезет». После такого обеда – по желанию с фунтом, с полутора, с двумя черного хлеба – человек вряд ли мог уже не только «умереть с голоду», но вряд ли к человеку, ежедневно так обедающему, шло бы название «голодающего» или «недоедающего». На такой обед же требовалось всего иметь 2 рубля 10 копеек в месяц.

Если б человек этот в той же для всех открытой столовой пожелал пообедать еще сытнее, то ему подали бы тех же щей с большим куском говядины, а в кашу положили бы не сало, а русского масла, – и за это взяли бы еще пятачок; обед обошелся бы в 12 копеек.

Если б человек этот пожелал выпить перед обедом, то ему пришлось бы зайти в одну из «казенок», всегда бывших где-нибудь по соседству с «трезвостью», и взять за 8 копеек так называемый «мерзавчик» – 1/5 бутылки очищенной водки – и выпить его. Где? Вот тут было действительно неудобство: в «казенке», в самой винной лавке, строжайше запрещалось, в столовой трезвости – тем паче. Но выпить «мерзавчик» было таким «быстрым» делом, что его успешно совершали на улице, в подворотнях, в подъездах.

Первоначально делывали и так: получив «1/5 бутылки» от сиделицы винной лавки, которая не только продавала водку, но и принимала назад порожнюю посуду и выдавала за нее деньги, любезно ее спрашивали:

– Разрешите перелить в собственную посуду и вернуть казенную?

– Пожалуйста.

И покупатель, к изумлению и ужасу сиделицы, переливал водку из «мерзавчика» в посуду собственного желудка, а перелив, любезно протягивал ей порожнюю казенную посуду и получал за нее копейку.

Разумеется, сиделицы скоро перестали давать разрешения переливать в любую посуду в помещении лавки.

Так вот, любителю выпить перед обедом обед обходился в 15 копеек (из коих 1 копейка за посуду возвращалась в карман обедавшего).

Трудно ли было в таком большом промышленном и торговом городе, как Москва, заработать эти 7, а с алкогольным добавлением 15 копеек в день?

А в харчевнях, где было куда потеснее и погрязнее, кормили еще дешевле.

Я видел, как зарабатывали эти копейки «бывшие люди» с Хитрова рынка или «уличные мальчишки» (так звали тогда беспризорных).

Номер распространеннейшей газеты «Русское слово» стоил 3 копейки. Редакция этой газеты – как и редакции других московских газет – предпочитала не держать своих продавцов, а продавала выходящий номер газеты любому, кто хотел ее распространять, по 2 копейки. Всякий, желающий «заработать», будь он мало-мальски пристойной наружности, получал из конторы пачку номеров – сначала за наличный расчет, а потом, по завоевании доверия, и в кредит. Распродав только десять номеров, такой вольный продавец уже получал гривенник чистой прибыли и, значит, зарабатывал себе на 7-копеечный обед и на ужин в виде трех фунтов черного хлеба.

Но распродать 10 номеров «Русского слова» было делом нескольких минут. По утрам и часов в 4–5, когда выходила вечерняя газета, московские улицы, перекрестки, конки, трамваи, подъезды кишмя кишели мальчишками и просто человеками, выкликавшими сенсационные новости; они зарабатывали себе на завтрак, обед, ужин и ночлег.

В Петровских линиях существовал магазин издательства «Посредник», основанного Л. H. Толстым и выпускавшего книжки для народа по самой дешевой цене – от одной копейки за экземпляр. Цена на обложках не печаталась. Бывало, поутру сидишь в магазине, отбирая себе книги, и видишь необычайных посетителей: какой-нибудь плохо одетый и недообутый человек с алкоголическим складом физиономии тоже отбирает книжки – рассказы Льва Толстого или Горького. Продавщица Ольга Павловна со знаменитой фамилией Ломоносова пересчитает отобранную странным покупателем дюжину книжек и спросит, улыбаясь:

– В кредит?

– Попрошу в кредит, – поклонится недообутый человек, и через пять минут его можно видеть между Ильинскими и Владимирскими воротами. Он предлагает свои книжки прохожим, аппетитно их анонсируя: – Новый рассказ графа Льва Николаевича Толстого! Новейшее произведение Максима Горького! 5 копеек!

Прохожий, спеша по делам, на ходу протянет пятачок и на ходу же получит рассказ Льва Толстого… только не новый, а давным-давно имеющийся в собрании сочинений Толстого. Но что за беда! Во-первых, далеко не у всех имелось это собрание сочинений, стоившее в издании графини рублей 15, а во-вторых, какой же из рассказов Толстого не нов вечной новизной гения?

Продав в течение часа по пятачку (а иногда удавалось продавать и по более повышенной цене) дюжину таких «новых рассказов» Льва Толстого или Горького («Посредником» были изданы его «Дружки» и еще что-то), человек в перепоношенном пальто выручал 60 копеек и с ними часто возвращался в магазин «Посредник», получив 48 копеек чистой прибыли, так как сам покупал книжечки по копейке. Со своим капиталом в 60 копеек он поступал так: 12 копеек шли на погашение долга магазину; на 15–18 копеек, уже за наличный расчет, он приобретал еще книжек, на остальные 20 он шел обедать в «трезвость», предварительно заглянув в казенную «нетрезвость» и вынеся оттуда «1/5 бутылки» за 8 копеек. Насытившись, этот человек без определенных занятий вновь шел на бульвар предлагать «новые рассказы» Толстого и вырабатывал себе на ужин и ночлег.

Я знал в лицо, а некоторых и не в лицо, десятки таких «бывших» или «полубывших» людей, знал подростков без отца, без матери, без роду без племени, которые изо дня в день, из месяца в месяц кормились «новыми рассказами» Льва Толстого, и на их примере убедился, как трудно умереть с голоду в Москве, в которой так легко быть сытым.

Я взял нарочно пример людей без всякого определенного ремесла, без всякого трудового навыка, лишенных всякой жизненной добротности либо по возрасту (уличные подростки), либо по полной расшатанности своего житья-бытья («бывшие» или «полубывшие» люди с любовью к усиленному винопитию). Но если взять людей с настоящим ремеслом, с подлинно рабочими руками, такому человеку, устойчивому в жизни, в Москве, при дешевизне хлеба насущного, голодать не приходилось.

Но предположим, что человек вовсе не хотел «зарабатывать» хлеб ни действительным трудом или ремеслом, ни «новыми рассказами» Льва Толстого, ни сенсационными известиями «Русского слова», – мог ли такой человек умереть с голоду в старой Москве?

Не мог.

Ему стоило лишь протянуть руку на церковной паперти (а их было тогда «сорок сороков»!) или на бойком перекрестке, или, даже не протягивая руки, стоило ему шепнуть на ходу десятку-другому прохожих: «Подайте Христа ради», – и я утверждаю, что самое большее в час он набирал себе и на обед, и на ужин.

Я проверял это по знакомым «нищим», стоявшим всегда в одном месте, знавшим меня, а я их – в лицо.

Все дело было в том, что хлеб и ближайшие к нему по насущности продукты питания были так дешевы, что, не доходя до серебра, до первой серебряной монеты – гривенника, а довольствуясь одной медью, можно уже было быть сыту.

Но просить на улице или на церковной паперти, хотя бы и не протягивая руки, дело тяжелое, и не всякий мог пойти на него. Но он мог быть сыт в Москве и не работая, и не прося. Я это узнал еще в юные годы и узнал наверное в тот тяжелый для меня день, когда умерла моя мать.

Я знал, что в подмосковных монастырях всякого богомольца, ничего с него не спрашивая ни по части благочестия, ни по части паспортов, кормят безвозмездно три дня, а затем дают на дорогу фунт хлеба.

Я знал, что в купеческих домах в дни помйна родственников бывают даровые столы для званых и незваных, хотя в мои молодые годы этот обычай шел уже на умаление. Но он не уничтожился, а принял лишь другую форму.

На Хитровом рынке была народная столовая, где кормили бесплатно; были еще несколько таких столовых и в других густонародных «палестинах» Москвы!

Как же они могли существовать, эти столовые, чем, кого и на какие средства они кормили?

Я это узнал в день смерти моей матери. Она всегда отличалась особой жалостью к людям бездомным, нищим, беспутным и всегда, где могла, спешила не только подать им монету, но и приветить их чем-нибудь потеплее: накормить пирогом, сунуть в руки сверток с какой-нибудь домашней едой и т. п. Когда, бывало, ей поперечут:

– Настасья Васильевна, зачем вы ему подаете?! Он все равно в кабак снесет, – мама отвечала:

– Куда снесет – это его дело, а мое – подать.

Я заказывал «кондитеру» поминальный обед на день маминых похорон, а сам подумал: «А кто бы ей самой был особенно приятен и нужен за этим обедом?»

И вспомнил про ее отношение к бездомникам и беспутникам.

Я поехал на Хитров рынок в бесплатную столовую, содержавшуюся каким-то благотворительным обществом, и узнал следующее. Столовая принимает заказы на поминальные и на заздравные обеды для выдачи их неимущему населению Москвы на таких условиях: заказывающий платит по гривеннику за обед; за этот гривенник обедающему дается тарелка щей с мясом и фунтом хлеба, тарелка грешневой каши с коровьим (топленым) маслом и небольшое блюдце кутьи. К известному часу в столовую может прийти обедать всякий безданно-беспошлинно и, что особенно важно и отрадно, беспаспортно. Просто человек – кто б он ни был: босяк в рубище или генерал с красными лампасами – становится «в очеред» желающих обедать; никто и ничего с него не спрашивает, а когда наберется сто человек, сажают их за стол, и они обедают. Перед обедом объявляют, что обед дается «во здравие такого-то раба Божия Алексия» или «за упокой рабы Божией Анастасии». Кто хочет, помянет этих рабов Божиих, а кто не хочет – его воля: пообедает и без помину. Обедов отпускалось в день столько, сколько внесено было пожертвований и сколько позволяли проценты с небольшого благотворительного капитала.

Я внес десять рублей – и в день похорон мамы ее помянули сто человек, «их же имена Ты, Господи, веси». Но люди состоятельные вносили и по сто, и по пятьсот, и по тысяче рублей – и кормили, стало быть, не сотню, а сотни и тысячи людей не один день, а в течение сорока дней, когда правится сорокоуст по покойнику.

Каждый обедавший – кто б он ни был – был гостем не учреждения, не заказчика обедов, а того здравствующего или почившего человека, во имя которого созывали на обед. Стало быть, и положение этого обедающего было совершенно независимо: никто не подавал ему милостыни, и ни у кого он ее не просил, и ни к чему его не обязывал съеденный обед – ни к благодарности, ни к благочестию, ни к работе. Зашел в столовую, пообедал и ушел. Вот и все.

Когда я узнал и увидел все это воочию, я ответил себе окончательно на юношеский свой вопрос:

– В Москве нельзя было умереть с голоду не только тому, кто не хотел работать, но и тому, кто не хотел или не мог ни работать, ни просить.

Этот же ответ мне пришлось дать и тогда, когда я задумался о житье-бытье учащейся молодежи в Москве.

Как я уже говорил, цены на хлеб и все припасы в Москве сильно возросли после первой половины 1900-х годов, но и в 1914 году, накануне Первой мировой войны, прекрасный обед из двух блюд (с неограниченным количеством хлеба, черного и белого) в столовой «Общества пособия студентам Московского университета» стоил всего 23 копейки.

В 1913 году эта столовая выдавала ежемесячно семьсот билетов на бесплатные обеды. В 1913 году в Московском университете было всего 9892 студента. Значит, 14-я часть студентов пользовалась бесплатными обедами, ежемесячно получая на них абонементный билет[38].

«Насущен» человеку не один хлеб, насущен ему кров, насущно ему тепло и одеяние, может быть, насущна человеку и книга, но в молитве, данной Христом, заповедано просить об одном:

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь».

И думается мне, подводя итоги жизни своей, не будет дерзко повторить: это прошение, возносившееся из сорока сороков московских церквей и из ста сороков уст народных, доходило до Отца Небесного – хлеб насущный(на «днесь», на сегодняшний день) был у каждого московского жителя.

Болшево. 24. XII. 1941

Глава 3. Родной дом

В Москве дореволюционной была целая местность, которая звалась «Тишина».

Местность эта находилась между Сокольниками и Преображенским, но название это – «Тишина» – вполне подходило бы и нашим Плетешкам.

Извилистый, что ручеек, переулок (или «проулок» по московскому говору) уводил пешехода от Богоявления, что в Елохове, и сразу же погружал в стойкую, никем не вспугнутую тишину. Переулочек извивался между высоких деревянных заборов и невысоких деревянных же домиков; поворачивал вправо, упирался тупиком в заповедный сад 2-й мужской гимназии, в котором некогда разгуливал Яков Брюс[39], затем, словно испугавшись встречи с этим таинственным «птенцом гнезда Петрова», шарахался в сторону, пересекал Лефортовский переулок (опять имя, связанное с «гнездом Петровым»), ведший на Немецкую улицу[40], и наконец– то выводил в Аптекарский переулок (тоже название петровских времен). Лефортовский переулок, точь-в-точь такой же тихий, как Плетешковский, уже совсем был захолустен: его пересекал настоящий ручей – знаменитый некогда Кукуй, именем которого звалась у древних москвичей и вся слобода, иначе зовомая Немецкой. Когда шли осенние дожди или слишком торопливо пригревало солнце в весеннюю ростепель, Кукуй своим потоком не без озорства преграждал путь редким ездокам по Лефортовскому переулку. Немецкая улица – некогда главная улица одноименной слободы – в ее отрезке между Лефортовским переулком и Елоховской[41] тоже была тиха: по ней не повизгивала даже конка, как на Елоховской, и на ней не дрожали от шума машин фабричные корпуса.

Но и Елоховская улица, замыкавшая четырехугольник с севера, несмотря на то, что по ней проходила линия конки и ездили «линейки», соединяя дальнее Преображенское с «городом», тоже не грешила шумом: движение конки оканчивалось к 9 1/2 часам, а «линейки» еще раньше.

Без всякого преувеличения можно было назвать наш квартал четырехугольником тишины.

Эту елоховскую тишину – до революции 1905 года – нарушал «лишь гул Господней непогоды да звон святых колоколов»[42].

Да и как не быть этой тишине, когда ее питомником, как всюду, была здесь природа?

На улицы Елоховскую и Немецкую, на переулки Плетешковский и Лефортовский выходили невысокие дома (выше двух этажей был только один, о котором будет особая речь), а за домами сейчас же начинались сады, и они-то образовывали тот зеленый квадрат тишины, который давал столько свежести, чистоты и покоя всей округе. Если б разгородить заборы, разделившие этот зеленый квадрат по отдельным владениям, мы очутились бы словно в какой-нибудь Воробьевке или Колотовке с ее деревенским зеленым привольем. Шумели столетние липы и тополя. По весне розоватым снегом благоухали яблони и вишни. Высокие черемухи были покрыты белым пухом, издававшим пряный, крепкий аромат; сплошные заросли сирени отвечали на этот первый весенний аромат иным запахом, более тонким и нежным. Позже цвел бледно-палевый жасмин, розовый шиповник. Пчелы жужжали в этих пахучих кустах. Сколько птиц гнездилось в этом зеленом квадрате!

Поверят ли мне, что в этом елоховском четырехугольнике были свои луга, поля, ручьи и пруды? А они действительно были.

Несколько шагов по левой стороне переулка – и мы у ворот старого дома.

Широкие деревянные ворота, окрашенные в «дикий цвет», всегда на запоре. По бокам – одна фальшивая калитка, наглухо заделанная; другая, справа, настоящая: она тоже на запоре. Над настоящей калиткой надпись на дощечке: «Басманной части такого-то участка. Дом московского первой гильдии купца…» Над «фальшивой» – такая же дощечка с надписью: «Свободен от постою».

Эта надпись и в детские мои годы была уже анахронизмом. Она свидетельствовала, что в данное домовладение нельзя ставить солдат на постой; право на «свободу от постою» покупалось недешево. С построением казарм «постой» солдат по домам прекратился и дощечка утеряла свою цену.

От ворот, вправо по переулку, вымощенному булыжником, тянется нарядный деревянный забор «дикого цвета». Перед тротуаром (по-елоховски – «плитувар») из каменных плит торчали серые каменные тумбы. В «высокоторжественные дни» на них ставили глиняные плошки с фитилем, погруженным в сало. Чадя и дымя, плошки эти пылали как факелы.

В те же царские дни над воротами горела деревянная шестиугольная звезда, уставленная разноцветными шкаликами.

Переулок освещался керосиновыми фонарями на деревянных столбах. Для того чтобы усилить свет фонаря, потолок в нем был зеркальный, а ламповщик – черный неуклюжий человек, – взбираясь с первым веянием сумерек по лесенке на фонарный столб, усердно протирал стекла щеткой– ежом, но фонари светили скудно, скорее мерцали, чем светили. Фонарщики получали грошовое жалованье и «пользовались» от казенного керосина. Где-то в тупике, между двумя домишками, всегда стоял их промасленный керосином ящик на колесах с убогими принадлежностями их ремесла: стеклами, щетками и т. п., – и ни одному вору не приходило в голову поживиться этим добром.

Нашим соседом слева был дровяной склад Моргунова. Оттуда по утрам доносился бодрый хрусткий звук дровоколов, колющих березовые (осиновые кто же покупал тогда?) дрова, и веяло оттуда приятным «духом березовым», как из рощи после теплого дождя.

Сосед справа был примечательнее. Его дом выходил фасадом на переулок. Дом был серый, деревянный, одноэтажный, на кирпичном фундаменте, с мезонином в три окошка и с наглухо запертыми воротами. Окна с раннего вечера и до позднего утра были прикрыты громоздкими ставнями, а когда были открыты, глядели в переулок тускло, хмуро, подслеповато. В окнах никто никогда не появлялся, и, судя по холодному безмолвию, окутавшему дом, точно перенесенный из какого-нибудь дворянского гнезда черноземных проселков, судя по мостовой и тротуару перед домом, спокойно заросшим травою, можно было подумать, что все в доме вымерло и у него нет хозяина.

Но хозяин был.

На воротах обозначено: «Дом гвардии поручика Ф. П. Макеровского. Свободен от постою».

Портрет этого Макеровского теперь известен всем: это тот прелестный «Мальчик в маскарадном костюме», которого написала волшебная кисть Д. Г. Левицкого в 1789 году и который украшает теперь зал XVIII века Третьяковской галереи. Но туда переселился веселый и лукавый «Мальчик» лишь в 1914 году, а до того таился он ото всех в холодном и печальном особняке в Плетешках.

Имя этого Фавста Петровича Макеровского, умершего в 1847 году, и значилось на соседних воротах. В доме доживал свой век сын этого Фауста в гвардейском мундире (Фавст – русская переделка имени Фауст) – угрюмый барин-невидимка, не появлявшийся никогда даже в церкви, но принимавший по праздникам приходский причт.

Макеровский был загадкой для Плетешков. Какая-то тайна реяла над ним и над его домом. Он был богат и одинок. Говорили, что, как только произошло освобождение крестьян, Макеровский продал имения и затворился в своем плетешковском особняке, недоступный ни для кого, вместе с крепостными слугами, не пожелавшими отойти от барина. Так ли это было или не так, но дом Макеровского с его большим безмолвным владением, тянувшимся рядом с нашим двором и садом, был воплощением отжитого времени и невозмутимой тишины.

Линия тишины не обрывалась и дальше по переулку: за особняком Макеровского следовал, не помню уж чей, тишайший домик с палисадником; на окнах его почему-то всегда были спущены шторы из соломы с нарисованными на них учтивыми рыцарями в перистых шлемах и сельским пейзажем; в палисаднике цвели мальвы и вился дикий виноград.

Насупротив нашего дома от самой Елоховской тянулось владение Голубевой. В двухэтажном флигеле жил доктор; ежедневно, в пять часов вечера, с точностью Брегета, зажигал он у себя на столе лампу под зеленым абажуром – по этой зеленой лампе проверяли в нашем доме часы. А в большом, тоже двухэтажном здании помещался дом умалишенных. Дом был каменный, с небольшим балконом. Его поддерживали атланты – два бородатых голых человека, и мне, маленькому, всегда казалось, что их косматые головы, на которые опирается балкон, изнемогают от боли под его тяжестью, и атланты чем-то напоминали мне душевнобольных, тревожный покой которых они стерегли: у тех так же болел мозг, как у этих согбенных великанов.

В начале лета умалишенных из голубевского дома увозили на дачу, и, пока грузили фургоны всяким скарбом, больные, странно жестикулируя и выкрикивая какие-то приветствия, весьма добродушно бродили по переулку, присаживались на тумбы, рвали зеленую травку и золотые одуванчики, пробивавшиеся между булыжников. Переулок был так тих, что не было опасений, что кто-то ездой или шумом встревожит больных и всполошит их недолгое благодушие.

Тишину переулка должен был бы нарушать кабак, находившийся на извороте к тупику. Кабак был в одно тусклое окно, с узкой шипучей дверью на блоке; на красной вывеске выведено было белыми глазастыми буквами: «Вино. Распивочно и навынос» (такие вывески были непременной принадлежностью кабаков, как вывески красные с синим – пивной). Но кабак был небольшой, захудалый, торговал больше «навынос», чем «распивочно», и если и пошумливал, то только по большим праздникам, да и то вполголоса, а не в полный бас, как шумели кабаки на юру, на знаменитом Разгуляе или на Немецком рынке.

Нет, и «зелено вино» не нарушало в Плетешках тишины.

А временами переулок становился еще тише: перед чьим-нибудь домом булыжную мостовую от тротуара до тротуара густо устилали соломой. Это означало, что в доме есть тяжелобольной и нуждается в особом покое. Так делывали всюду в прежней Москве: перед домом тяжелобольных ездили по соломенному настилу – и улицы и переулки запасались новой тишиной.

Звонок от нашей калитки был проведен к дворницкой, в конце двора, и надо было минуты две-три обождать, пока дворник в белом фартуке отворит калитку.

Двор был так широк и просторен, что впоследствии на нем был выстроен большой доходный дом и еще оставалось довольно места для просторного двора. От ворот к дому вела дорожка, убитая красным щебнем, с крошечным мосточком через канавку для водостока. Направо поднималась купа высоких тополей, меж которых подвязаны были качели – весенняя утеха детей, горничных и городских «мальчиков».

По забору тянулось собачье строение – три домика-конурки для немалого собачьего населения двора: для грозного рыжего, как лис, и сильного, как волк, Полкана, для его собрата – черноухого Мальчика, для их родительницы, хитрой и вкрадчивой Розки, и для ее последыша – неуемного весельчака Щинки, нашего любимца, товарища игр и проказ.

Полкан и черноухий были на цепи и спускались с нее лишь на ночь; Розка и Щинка пользовались неограниченной свободой[43].

За купой тополей стоял курятник – избушка отнюдь не на курьих ножках, но с большим куриным, индюшачьим, утиным и гусиным населением, находившимся под командой черной Арины. Около избушки лежало на земле большое корыто – птичий водопой.

Перед домом был колодец. Воду из него брали для стирки, для мытья полов и т. п. Но для питья, для готовки кушанья, для солки огурцов признавали только одну воду – чистую мытищинскую, ее ежедневно поутру привозил водовоз и сливал во вместительные кади.

Дом был большой, двухэтажный, каменный, старинной постройки начала XIX столетия, а может быть, и конца XVIII.

Отец купил его у какого-то барина, ранее сдававшего дом под «Пушкинское училище». Дом был без «архитектуры»: ни лицевых фасадов, ни фронтонов, ни колонн, но строен так, точно в нем намеревались не просто жить, а века вековать. Стены были широки, плотны, добротны, как в древнем монастыре. Половина нижнего жилья была на сводах, точно трапезная палата в таком монастыре. В старом доме, при «господах», под этими сводами помещались кухня с широчайшей русской печью, а подле нее было помещение для челяди. Во второй половине нижнего жилья, отделенной от первой кирпичной стеною, было, при тех же «господах», должно быть, жилье каких-нибудь малых домочадцев: бедных родственников, приживалов, дворецкого – всех тех, кому не было прямого, открытого хода вверх, в господские апартаменты: низ с верхом не сообщался такой лестницей, по которой равные ходят к равным. Всего при отце внизу, что на сводах, было шесть комнат. Вверху – тоже шесть комнат.

Но семья отца была так велика, что и этих двенадцати комнат было маловато, и отец пристроил к половине переднего фасада деревянную оштукатуренную пристройку, в которой вверху поместились обширная столовая с девичьей, а внизу – большая кухня с чуланами. Старинная же кухня была превращена в прачечную, а две горницы для «челяди» – в «молодцовскую» для приказчиков и городских «мальчиков».

У дома, как сказано, не было фасада: толстые стены ослепительной белизны, большие окна под парусинными «маркизами» от солнца; темно-желтая дверь парадного крыльца; рядом дверь в нижнее жилье; еще подале – «черное крыльцо», в кухню и наверх, в столовую; серый деревянный треугольник чердака над домом; зеленая, покатая, на четыре угла, кровля; кирпичные трубы над нею с резными, из жести, украшениями и флюгерами в виде флажков.

Нет фасада, нет архитектуры, а между тем это поместительное, старое белокаменное здание, содержимое в большой чистоте и приглядности, было именно дом – большой, но не огромный дом, рассчитанный на большую семью, но построенный внешне и внутри так, что, кроме этой одной семьи со всеми ее домочадцами и слугами, он никого и ничего не мог, да и не желал, вместить: ни квартир с жильцами, ни контор, ни учреждений.

Когда отец продал дом, купившему пришлось все в доме переломать и перестроить, чтобы приблизить его к обычному типу доходного дома, где все «отдается внаймы».

Войдем же в старый дом и пройдем по всем его горницам и витальницам, нигде, впрочем, надолго не задерживаясь.

Парадное крыльцо открывает перед нами деревянную лестницу, покрытую ковром, примкнутым к ступеням медными прутьями, вводящую нас через обитую серым войлоком дверь в переднюю. Передняя невелика: в одно окно, с большим, вечно усеянным маленькими розовыми цветочками кустом терновника. Под окном – дубовый ларь, покрытый мохнатым ковром, – любимое место наших детских ожиданий и мечтаний. Валяемся, бывало, на ковре– мохнатке, заглядываем в окно, а за окном летают белые мухи – падает первый снег, готовя порошу для санок, или опускается тонкая сетка осеннего дождя; а мы ждем маму или отца из «города» – с подарками, с игрушками. Или мы никого не ждем, а молча любуемся на серебряное волшебство за окном – на новые сокровища декабрьского жемчужного инея и алмазных снегов, и чуются за ними еще далекие, но приближающиеся шаги волшебника Мороза с рождественской елкой.

В простенке между окном и дверью – столик для шляп и шапок, большое зеркало в ореховой раме, а по стене светлая кленовая вешалка для верхнего платья. Зимою здесь косматился отцовский пышный енот, мягким теплом лоснился его же исчерна-желтый хорек и влекла своим уютом мамина пушистая ангорская коза. Было весело прятаться в енота и козу, но еще веселее было играть хорьковыми хвостиками: заигравшись, случалось, оторвешь, бывало, такой хвостик, испугавшись, спрячешь его в карман, а там он шерстится и щетинится, будто живой зверек.

Из передней было три двери: в залу, в мамину спальню и в коридор, ведший в детскую и столовую.

Дубовая лестница винтом вела в нижнее жилье. Никакой другой лестницы между верхом и низом не было; очень возможно, что ее прежде, в «господские» времена, и вовсе не было, а в отверстие, пробитое для нее, снизу из кухни подавались кушанья особым подъемником. Лестница была так узка, что ни Варламову, ни Давыдову[44] по ней не спуститься бы вниз, да и тот, кто был вдвое потоньше их, застрял бы на второй же ступеньке. К тому же лестница была так крута, что нам, детям, запрещалось «самим» или «одним» спускаться по ней. Наклонившись над перилами, мы кликали, бывало: «Я хочу вниз», – и либо няня, либо кто-нибудь из сестер провожали нас по лестнице.

Зал (или «залушка», как звал отец) была самая большая комната в доме, окнами в сад, и самая важная. К белым стенам были прикреплены бронзовые «настенники» – бра – со стеариновыми свечами; с потолка спускалась бронзовая люстра с такими же свечами. По стенам были чинно расставлены черные стулья и два ломберных стола, у окна в кадках – тропические растения. Посреди зала стоял дубовый стол, к которому семья собиралась за дневным и вечерним чаем. В остальное время зал был пуст. Раза три-четыре в году выносили из зала дубовый стол – и по паркету носились танцующие пары.

Но и эти пары, и семья за вечерним чаем – все это были гости в большом зале. У него был настоящий Хозяин, никогда его не покидавший: большой старинный образ Спаса Нерукотворенного в правом углу. Перед томным Ликом горела неугасимая лампада.

Здесь, в этом переднем углу, было заветное место всего дома и всей семьи.

Здесь, перед старинным Спасом, приходское духовенство «славило Христа» в Рождество, пело «Христос воскресе!» в Светлый праздник, молебствовало Николе в именинный день отца. Здесь крестили тех из детей, кто родился слабым и кого боялись нести в приходской храм. Здесь, под Нерукотворенным образом, благословляли образами сестер, выдаваемых замуж. Здесь совершали напутственные молебны перед отправлением в путь, далекий или близкий, всей семьи или одного из ее сочленов. Здесь служились и благодарственные молебны при возвращении из пути и при других радостных событиях.

Этот Спас прибыл с отцом из родной Калуги – в нем была связь семьи с родом, с родным городом, с «прежде почившими отцами и братьями».

Отец, приезжая из «города», скинув шубу, прямым шагом шел к Нему – и молился Ему горячо и благодарно как Хранителю и Спасителю.

Затем отец шел в гостиную – молиться на образ Успенья Богоматери, точь-в-точь такой, как в Киево-Печерской лавре. Войдем за ним туда же.

Гостиная – большая комната; два окна на двор, два окна и дверь на террасу, выходящую в сад. В гостиной ореховая мебель, обитая малиновым атласом; портьеры малинового бархата, перед диваном – стол под бархатной скатертью, в углу – рояль. Два маленьких столика служат зыбкими пьедесталами для статуэток. Одна – золоченой бронзы – Александра II в несвойственном ему воинственном виде: в каске с фонтаном из перьев, с острой шпагой. Другая – из темной бронзы с прозеленью:

Под шляпой с пасмурным челом,

С руками, сжатыми крестом[45], —

Наполеон; на нем «серый походный сюртук»; император без шпаги. Она была на статуэтке, но кем-то отвинчена: должно быть, каким-то старинным русским патриотом, помнившим 1812 год.

Я пятилетним ребенком выиграл эту старинную статуэтку в лотерею, устроенную в Большом театре в пользу голодающих.

Когда дом был продан, бронзовый Наполеон долго стоял в моей маленькой комнатушке, уже населявшейся понемногу книгами. Светло-бронзовый Александр II был мне не нужен: он переселился в комнату к маме, а побежденный император дорог мне был своей гордой скорбью и суровым величием. Я бы ни за что не расстался с ним, но, увы, нужно было платить за ученье брата в гимназию – и Наполеон навсегда ушел из моей комнаты.

Перед окнами, выходящими в сад, и на окнах были расставлены пальмы, фикусы, панданусы, рододендроны, лилии. Это был маленький зимний сад, которым заведовал садовник Павел Иванович: высокий, важный, по временам являлся он откуда-то и «пересаживал цветы», обновляя их землю, посыпая каким-то удобрением и подстригая ненужные ветки.

Когда пришло разоренье и пришлось перебраться из высоких, просторных комнат в низенькие, тесные комнатушки на Переведеновке, старый садовник пожалел цветы: он взял их к себе на сохраненье, а затем пожалел… расстаться с ними – сказать проще, присвоил их себе.

В гостиную, в укромный уголок, закрался зачем-то курительный столик об одну ножку, с маленькой бронзовой гильотиной для обрубки сигар. Но их никто у нас не курил, и гильотина бездействовала.

С потолка освещала гостиную розовато-малиновая висячая лампа, обрамленная бронзовыми подсвечниками со свечами.

Долгое время это была единственная лампа в верхнем, парадном жилье дома: отец боялся пожаров, был уверен, что легко воспламеняющийся «фотоген» (так звали тогда керосин) – дело опасное в семейном доме, где много детей, и дом освещался свечами.

Когда в гостиной зажигали розово-малиновую лампу – это был признак, что в доме почетные гости; когда при этой лампе зажигались еще окружавшие ее свечи – это был знак, что в доме званый вечер с танцами.

Гостиная была самая малообитаемая комната в доме. Мебель стояла в парусиновых чехлах с красными кумачовыми выпушками. По утрам приходила в гостиную младшая сестра играть на рояле. Иногда ее сменял «братец Понтя» (Пантелеймон), подбиравший на рояле «по слуху». От него я перенял марш Черномора из «Руслана и Людмилы» и песенку старичков из «Фауста».

Всем нам нужно пить вино,

Только дружно и умно;

В этом нет большой беды,

Избегаем пить воды.

Это были первые оперные мелодии, врезавшиеся в мой детский слух. Нас не то что не пускали в гостиную, а отстраняли от игр в ней. К тому же там висели царские портреты в золоченых рамах.

Иногда, пробравшись в гостиную, мы залезали под рояль и слушали, как сестра играет гаммы и «Бурю на Волге»; случалось, сами, притронувшись к клавишам, пытались извлечь какие-то робкие звуки; иногда пытались действовать сигарочной гильотиной, обрубая ею головки спичек, а иной раз – что уж совсем запрещалось – чиркали спичкой об особый зажигательный коверчик, прикрепленный в бронзовой рамочке к курительному столику.

За все это нас немедленно постигало изгнание из гостиной с подтверждением запрета – не ходить в нее.

Но больше всего любил я прокрасться в гостиную один и смотреть на безмолвного бронзового Наполеона. Я с ранних лет знал наизусть «Воздушный корабль»[46] и, смотря на темно-зеленого императора, охваченного одинокою думою, шептал:

И маршалы зова не слышат:

Иные погибли в бою,

Другие ему изменили

И продали шпагу свою.

«Они продали шпагу свою, а у него ее отняли!»

Было единственное время в году, когда гостиная становилась нашей комнатой, как бы второй детской: это на святках, когда в нее – непременно в нее – Дед Мороз приносил елку.

А с весенним теплом гостиная становилась проходной комнатой: через нее все проходили на широкую, просторную террасу, выходившую в сад. Над террасой не было никакого навеса, только в самую жаркую межень лета растягивали над ней парусиновый тент. На террасе в летнее время пили чай и обедали. Там же стояла маленькая ванна; мы плескались в ней в летний зной.

Гостиная сообщалась со спальней дверью, затворенной наглухо и завешенной бархатной портьерой. Дверь эта раскрывалась в самых горьких случаях: при тяжелой болезни мамы, когда ей требовалось больше воздуху или когда, прикованная к постели, она слушала молебен, служившийся в зале перед Спасом.

Спальня была точь-в-точь таких же размеров, как гостиная, только окнами на двор, и мебель была в ней такая же, как в гостиной, только крытая кретоном в восточном вкусе. Одно окно было превращено в шкаф. В нем была отдельная полочка с лакомствами (пастила, смоквы, финики в арабских коробочках, сушеные абрикосы во французской изящной упаковке), но в нем же стоял особый маленький шкафик с лекарствами, в том числе с ненавистнейшим из них – с касторкой. На других полках помещался небольшой запас маминых книг: ее старинная «Священная история», издания 1840-х годов, «Памятник веры», в который вносилась летопись наших рождений, именин и прочих домашних событий, миниатюрное «Горе от ума» (2-е издание, 1832), по которому я еще ребенком полюбил знаменитую комедию, отдельное издание «Евгения Онегина» с гравюрами на дереве, басни Крылова с красочными политипажами и гравюрами Панова, тоненькая книжечка Кольцова в красном коленкоре, рукописные «Русские женщины» Некрасова – все драгоценные для моей памяти книги, мои первые любимцы и друзья. Сюда же постепенно стали проникать и первые наши детские книги. Мы еще не умели читать, а для нас уже выписывался журнал «Малютка» и переплетался том за томом. Сюда пришли вслед за тем А. Н. Афанасьев со своими «Русскими детскими сказками», Андерсен, братья Гримм, кн. В. Ф. Одоевский со своими «Сказками дедушки Иринея», книга немецких сказаний про Рубецаля, сокращенные «Дон Кихот», «Гулливер», «Мюнхгаузен», полный «Робинзон»; и ранее всех – несравненный наш любимец «Степка-Растрепка» с иллюстрациями, раскрашенными от руки.

Около этого шкафа-окна под круглыми часами и под шитой шерстьями картиной, изображавшей румяную девицу, отдыхающую под развесистым деревом, стоял мягкий диван. В сумерки, забравшись на него, мы с упоением слушали сказки Андерсена, или – совсем, совсем другое! – с теплым и светлым чувством любви внимали мы житиям святых, Георгия Победоносца или великомученицы Варвары, «невесты Христовой прекрасной». То и другое читала нам мама в редкие сумеречные часы, когда хозяйственная забота позволяла ей быть с нами.

Два передних угла спальни были заняты: один – ореховой божницей, другой – черным «угольником».

В высоком узком «угольнике», в золоченой раме в виде вьющегося винограда, высились, один на другом, лики Святителей, Иверской Богоматери и Архангела Михаила.

Божница вошла в наш дом вместе с мамой. Это был ее «кивот святыни»: Казанская Богородица, полученная в благословение от матери; образа первого ее мужа, Сергея Сергеевича Калашникова, – Спас Вседержитель, Христос на Тайной Вечери, Митрофаний Воронежский; и образа, благословлявшие ее брак с отцом: другая Казанская, светлого «итальянского» письма, Никола Чудотворец и Анастасия Узорешительница – святые, тезоименитые отцу и матери. В божнице же хранился образ Двунадесяти праздников и три Богородичных иконы, которыми мать благословляла нас, детей: меня – Черниговскою, Колю – Иверскою, Георгия – Феодоровскою. Все эти иконы были не случайно избраны для благословения новорожденных сыновей: младший, Георгий, родился в самый день праздника Феодоровской иконе Богоматери (14 марта), старший, Коля, родился в апреле, когда празднуют Иверской иконе, а я в сентябре, первый день которого посвящен празднованию Черниговской иконе. Все эти иконы, кроме Двунадесяти праздников, были в серебряных и вызолоченных ризах.

В божнице же хранилось много мелких икон и иконок – живописных, финифтяных, литых из серебра и резных из кипариса.

Если б можно было рассказать о каждой из них, откуда и почему внесена она с благоговейной верой и с теплым упованием в этот домашний «кивот святыни», какую повесть сердечных утрат, несбывшихся надежд и вновь воскресших светлых чаяний можно было бы прочесть, глядя на эти большие и малые, светлые и темные лики!

Тут были образа и кресты из разных святых мест Русской земли: из Московского Кремля, из Троицкой Лавры, из Ростова Великого, из древнего Киева.

Тут были святыни и с далекого чужестранного православного Востока и Юга: иконы с Афона, резной из перламутра образ Воскресения из Иерусалима, пальмовые вайи – ветви Палестины, тут были алые восковые свечи с изображением Воскресшего Христа, зажженные от священного огня над Гробом Господним в пасхальную ночь; тут был кипарисовый образ усопшей Богоматери из Гефсимании, из места Ее Успения; тут был небольшой круглый стеклянный сосудец с благоуханным миром от гробницы святителя Николая из Барграда в Италии.

Все это были дары, привезенные отцу и матери паломниками, которым они помогали отправиться в далекий путь, прохоженный еще русскими людьми в XI веке.

Глядя на эти палестинские вайи и итальянское миро[47], я рано научился уноситься сердцем за этими паломниками в далекие святые места. Когда я, еще ребенком, читал и повторял наизусть «Ветку Палестины»[48]:

Заботой тайною хранима

Перед иконой золотой

Стоишь ты, ветвь Ерусалима,

Святыни верный часовой!

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой…

Все полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой, —

мне не нужно было никаких объяснений: все это было перед моими глазами в маминой комнате, перед всем этим я молился с чистой детской верой, с теплым упованием и светлой любовью.

«Луч лампады…» Как знаком он был мне с первых дней младенчества! Он встречал нас в каждой комнате обширного отчего дома: всюду сиял он – золотой, синий, алый, зеленый – высоко, в переднем углу. В маминой комнате было три «луча лампады»: один перед «угольником»; два – перед божницей. Одна лампада – темно-рубиновая – висела пред Казанскою Богоматерью, другая лампада стояла на металлическом «свещнике»; ее прикрывал небольшой образ Богоматери из тонкого белого фарфора: нежно-зеленый свет лампады озарял его изнутри – и черты Богоматери проступали как видение, в бледно-изумрудном сиянии.

В ореховой божнице был небольшой выдвижной ящичек: в нем хранилось Евангелие на русском и на славянском языках и жития святых в дешевых народных изданиях.

А низ божницы растворялся двумя глухими дверками – и там на двух полках вмещено было неслыханное, как нам казалось, богатство – целый мир самых заветных игрушек – тех, в которые играла еще мама, тех, в которые любил играть покойный братец Коля! Лишь изредка – всего несколько раз в году – раскрывались перед нами эти ореховые дверцы, и мы приникали к этим сокровищам – к фарфоровым зайчикам братца Коли, к его любимой собачке: сама серая невеличка, «а хвост акорючкой!», как говорил Коля, к маленькому шкафику из слоновой кости, в который играла маленькая мама, к корзиночке с крошечными флакончиками со старыми густыми духами. С особым благоговением могли мы тогда взять в руки пасхальное яйцо из пальмового дерева, которым когда-то христосовалась бабушка с прабабушкой, или заветное фарфоровое яичко, с которым мама сказала первое «Христос воскресе!» своему первенцу.

Сколько радости давал нам этот шкафик под божницей!

В комнате стояло два вместительных комода, один – со спальным, другой – с носильным бельем. Среди белья лежали душистые розовые подушечки («саше») и листочки душистой же китайской бумаги, распространявшие тонкий аромат. А в одном из ящиков комода – но в каком? – всегда таилась коробка с конфетами, и, когда вечером мы просили «полакомиться», мама доставала оттуда любимую конфетку или шоколадку.

На комодах пребывали зеркала – отличные «калашниковские» зеркала, светлые, как кристальный родник, и шкатулки из розового, голубого и черного дерева. В высокой узкой шкатулке из оливкового дерева с инкрустациями, в двух хрустальных жбанах с плотными крышками благоухал китайский чай редкого букета: его заваривали для знатоков из почетных гостей.

Над комодом висела вторая, шитая шелками картина: вид какого-то средневекового города с башнями и крепостным мостом.

Посредине комнаты помещалась большая деревянная двуспальная кровать. На ней родились я и мои братья.

У окна стоял небольшой письменный стол – под ним был постлан мягкий ковер, и там, под столом, как под сводом, любили мы играть с братом.

На окнах зеленели небольшие лимоны, пальмочки и благоухали пармские фиалки – любимые мамины цветы.

После детской мамина спальня была нашей самой любимой комнатой в доме: оттуда вынес я любовь к книге и там узнал я первую сладость молитвы.

В детскую вел маленький коридорчик из передней.

Детская была большая комната о трех окнах, выходящих в узкий закоулок нашего сада и в соседний сад Мануйловых.

Невысокая перегородка делила детскую на две неравные части. Меньшая, в одно окно, служила нашей спальней: в ней стояли наши кроватки под пологом и постель няни. В большей же половине с широкой кафельной лежанкой, с сундуком, покрытым мохнатым ковром, с обоями, изображавшими катанье детей на салазках, с большими настенными часами, разговаривавшими с нами приятным баритонным боем, с двумя высокими окнами, из которых одно было в полном владении брата, другое – в моем и населено нашими любимыми игрушками, проходила вся наша жизнь: тут мы играли, пили, ели, слушали нянины рассказы, рисовали, учили уроки.

Я не могу описывать детской. Это была не комната, это был для нас целый мир. Иван-царевич с серым волком были такими же несомненными его обитателями, как высокий солдат из папье-маше, дежуривший бессменно у братнина столика с игрушками. Окна детской выходили не только в сад Мануйловых, но и во владенье Бабы-яги, обнесенное высоким тыном со светящимися черепами, и падал за этими окнами не один декабрьский пушистый снег, но там жужжали целым роем белые пчелки Деда Мороза, летя с золотым медком рождественских радостей.

Это был целый мир – прекрасный, полный мир. Его нельзя описывать. В него можно лишь войти на миг – войти в то редкое мгновенье, когда с такой особливой правдой звучат слова поэта:

О, память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной[49].

Поэтому выйдем сейчас из детской, надеясь возвратиться в нее тогда, когда «память сердца» будет во всей своей животворной силе, и перейдем в другую, соседнюю комнату старого дома – в комнату «молодых людей».

Это комната старших братьев, которые годились бы нам в отцы.

Два брата эти – Николай и Александр – отличались полным несходством характеров, и это легко было приметить в их комнате: у старшего был большой письменный стол с чернильным прибором черного мрамора, с пресс-папье в виде фарфорового бульдога, лежащего на белом мраморе; у второго был комод, наполненный крахмальными сорочками, галстуками и фиксатуарами, а на комоде – туалетное зеркало и шкатулка с запонками и перчатками. У старшего же был книжный шкаф, в котором стоял переплетенный комплект «Нивы»[50] за все годы ее существования, Пушкин и несколько других книг. Над шкафом высился гипсовый бюст Шекспира, сочинений которого не было в шкафу и во всем доме. За все время, сколько я знавал этот шкаф «братца Коли», в нем не прибавилось ни одной книги, кроме новых переплетенных годов «Нивы».

По стенам комнаты «молодых людей» – с золотистыми обоями и шелковой мебелью золотистого цвета – висели в золотых рамах «Дорогой гость» Якобия[51] и еще какие-то олеографии, премии той же «Нивы».

На стене, у постелей, висели большие ковры, изображавшие охотничьи сцены.

Коридорчик, ведший из передней в детскую, заворачивал под углом и вводил в столовую о трех окнах, выходивших во двор. В правом углу неугасимо теплилась желтая лампада перед большим старинным деисусом (по-гречески это обруселое слово означает «моление»): Христос Вседержитель с предстоящими ему в молении за род человеческий Богородицей и Предтечей.

Этот образ был XVII века и пришел с отцом из родной Калуги.

Во всю столовую тянулся длинный и узкий, как в монастырских трапезных, обеденный стол. За ним пили утренний чай, завтракали и обедали, никогда не садясь меньше чем пятнадцать-шестнадцать человек. Стол всегда был накрыт белой льняной скатертью деревенского тканья.

Отец с матерью садились за узкий край стола под деисусом, отец сам разливал щи или суп, прислуживавшая «столовая» горничная разносила тарелки. За столом царила тишина: отец не терпел праздных разговоров, а тем более смеха за столом. «Стол – престол», – говаривал он, и, когда он возглавлял обед своей семьи, столовая превращалась в трапезную: перед началом и после еды молились перед деисусом, хотя вслух молитвы не читали; по окончании еды все подходили к переднему концу стола благодарить отца и мать.

«Не умеешь сидеть за столом!» – это замечание отца было одним из самых строгих и укорительных. Оно означало: не умеешь уважать хлеб насущный и труд, с которым он достается. Нельзя было и помыслить за столом скатать хлебный катышек или вылепить фигурку из мякиша: это было грехом. «Хлеб – не игрушка», – строго скажет отец и отнимет ржаной ломоть; если увидит, что кто-нибудь уронил корочку, непременно прикажет: «Подними», если приметит, что хлеб перед кем-нибудь раскрошен на скатерти, усмехнется: «К тебе кур надо звать» – и велит осторожно смести крошки на тарелку. Ни одна кроха не должна упасть на пол, растоптать ее ногою – великий грех: хлеб – дар Божий.

Со строгостью относился отец и к тому, без чего хлеб не в хлеб, – к соли. Запрещалось макать кусок хлеба в солоницу, считалось за худо просыпать соль на скатерть и тем паче – на пол.

Но, с таким благоговением относясь к хлебу с солью, отец любил, чтобы его вдоволь было за столом.

В изобилии был и жидкий хлеб русского народа – превосходный квас собственной варки в большом кувшине.

Хлеба и квасу было всем вдоволь в течение целого дня, а не только в обед.

В столовой стояло три буфета.

Один был хлебный: в нем всегда стояло большое блюдо с ломтями черного хлеба и кувшин хлебного квасу, в нем же хранились столовое белье и посуда.

Второй буфет, из желтого ясеня, был чайный; в нем хранились чайная посуда, чайное белье и нужные припасы для чая: корзина с белым хлебом, сахар, вазочки с расхожим вареньем для обычного, семейного обихода – черная смородина, крыжовник, яблоки, все из собственного сада.

Оба эти буфета были без запоров.

Третий буфет был на запоре: в нем хранились лучшая посуда, чайная и столовая, сервизы, дорогое столовое серебро, вазы с отборным вареньем и желе, сушеные фрукты, в нем стояли графины с домашними настойками и бутылки виноградного вина. Все это было наготове к приему гостей, к парадному обеду в этой же столовой.

К столовой примыкал и особый чулан над парадным крыльцом, ключ от которого хранился у мамы; тут в нужной прохладе, но без лютого мороза, береглись закуски, маринованные грибы, банки с консервами, блюда с заливным, бутылки с прованским маслом – все то из съестного, что должно быть под рукой, чтоб быстро угостить внезапного гостя, но что требовало охранительной прохлады.

Дом вообще изобиловал чуланами всех типов и размеров – теплыми и холодными, опять с разными степенями холода: от легкой прохлады до пылкого мороза, и каждый чулан был полон предметами съедобными и несъедобными, сообразно с его атмосферой и светоустройством. Был чулан около самой кухни, был и под железной кровлей; там, в самом сухом месте, но почти на вольном воздухе, висели гирлянды сушеных грибов и сушеных же яблок и пучки с сухими травами: укропом, полынью, зверобоем, чередой.

К столовой примыкала девичья, где жила верхняя горничная, прислуживавшая при столовой. Тут пребывал собственный нянин самоварчик, из которого она любила попивать особый чаек с горничными или с деревенскими гостями, приехавшими на побывку к кому-нибудь из прислуги. Кроме прямого своего назначения девичья служила какой-то уютной приемной для встречи отца и особенно матери с деревенскими посетителями и со всеми, кто шел в дом черным ходом. Тут и пахло уже деревней: на стенах висели деревенские портреты в затейливых рамочках, никогда не переводились деревенские гостинцы – ржаные лепешки и крепковатые пряники, тут же не смолкали разговоры о вековечных и неутолимых «нуждах деревни».

Бывало, скажут маме:

– Пожалуйте в девичью.

– Что нужно?

– Филипп пришел.

Это значит, пришел коробейник с льняными товарами.

– Сейчас приду. Проводи его в столовую.

Или скажут:

– Авдотья-кормилица пришла.

Это значит, из рязанской глу́хмени добралась до Плетешков Авдотья, выкормившая покойного брата Колю, и пришла, наверное, с какой-нибудь бедой: пала корова или изба погорела.

– Накорми ее, – скажет мама. – Я, как управлюсь с делами, приду.

– Уже поставили самовар, – ответит расторопная горничная Паша, полная сочувствия к Авдотьиной деревенской нужде.

– И хорошо сделали. Что у ней там? Пусть нянька с ней потолкует, чем ей помочь.

Бывает и такой доклад:

– Какая-то старушка простая вас спрашивает.

– Какая такая?

– Говорит, вы ее не знаете, а она нянину тетушку Елену Демьяновну хорошо знает.

– Ну, коли от Елены Демьяновны, пусть подождет меня. Напоите ее в девичьей чайком.

Мы, дети, любили заглянуть в девичью, когда там ждали «за чайком» эти невзрачные послы от далекой деревни в московский дом, где надеялись найти и всегда находили помогу в своей деревенской нужде или слепоте.

Да, и слепоте.

Иной раз та же Паша возвестит маме:

– Дуняша пришла, Егорова (это наш дворник) свояченица. У нее с малым что-то неладно.

– С каким малым?

Но, не дожидаясь ответа, мама уже вспоминает этого малого: здоровенный бутуз с льняными волосами, – и заменяет другим вопросом:

– Что с ним?

– Кричит на крик.

Мама оставляет дела и идет в девичью; там выспрашивает эту Дуняшу и дает ей строгий наказ, чтобы повела малого к врачу, а к знакомому врачу дает записку, или же, если дело проще и малый, присутствующий тут же, в девичьей, болеет явным пустяком, кажущимся деревенской слепоте смертным недугом, мама возвращается в спальню, роется в своем аптечном шкапчике и дает матери малого порошок или капли с наказом:

– Давай ему столько-то раз в день. Все пройдет, – а самому малому вручает леденец в нарядной сорочке.

«Черной» лестницей (таково название, а черного, грязного в ней не было ничего) столовая соединяется с «черным» крыльцом и с кухней.

В дом не проникал никакой кухонный чад; кухня была внизу, особо от жилых помещений. Это было владение «белой кухарки» – толстейшей и добродушнейшей Марьи Петровны. Ее весь дом звал Петровной и относился к ней с почтением, не то что к ее помощнице, черной Арине, которая была работяща, но нрава сварливого.

В кухне была не только русская печь, но и европейская плита с духовым шкафом, но тут все было на старорусскую стать: деревянные стены, деревянный стол и скамьи под образами. Образа, черные, как в курной избе, стояли в переднем углу на полке, покрытой белым полотенцем, точь-в-точь как в деревенской избе, и с тою же вербою и пасхальными яйцами, хранимыми у образов от Светлого дня до Светлого дня. В кухне обедала вся прислуга. На стол полагали деревенский домотканый льняной столешник, на него ставили широкую чашку со щами. Покрыв себе колени другим длиннейшим столешником, садились вокруг стола няня, Марья Петровна, горничные, дворники и хлебали щи деревянными ложками из общей чашки. Черная Арина подавала кушанья и, сама присаживаясь с краю, присоединялась к обедающим.

За чинностью обеда следили няня и Марья Петровна; тут тоже, как и наверху, скорее «трапезовали», чем обедали.

Но тут в чин трапезования входила непременно общая чашка со щами и кашей: обед совершался точь-в-точь как в деревне, и в этом, должно быть, была его особая прелесть для обедающих.

Когда поднималась речь, что пора-де заменить общую чашку отдельными тарелками, черная Арина решительно заявляла:

– Не нами заведено, не нами и кончится.

В «молодцовскую» же, приказчикам, от которых шли эти речи, наливала щи в особую миску, и там они разливали себе по тарелкам.

Не потаю, что и нам с братом особо вкусным казалось похлебать щей из общей чашки рядом с дворником Егором, от которого так хорошо пахнет морозом; заманчиво было опускать деревянную ложку в один взмах с городским «мальчиком» Филиппом и подносить ко рту, поддерживая ее куском хлеба. Щи тогда казались особенно вкусны, а хлеб нарочито сладок. Мы с братом старались прокрасться в кухню во время обеда и присоединиться к няне. Обычно няня отводила нас наверх, указав, что нам здесь не место, но иногда она оказывалась милостивее – усаживала нас за стол рядом с собой, а черная Арина благосклонно вручала нам по деревянной ложке с ручками в виде серебряных рыбок.

Было для меня наслаждением входить в обряд этой деревенской трапезы, совершаемой в городском купеческом доме. Обедая у себя в детской, мы могли заявлять няне свои желания: этого-то хотим, того-то не хотим, одно – вкусно, другое – невкусно. Здесь, на кухне, за людским столом, всем этим хотеньям-нехотеньям не было места. Кушанье ставилось на стол одно для всех и ничего из него не отделялось в особицу для каждого: ешь то же, что и все, и вместе, вровень со всеми. Если городской «мальчик» Филипп не вровень со всеми, а в особь, удваивая себе добычу, пытался запустить ложку к кускам вареного мяса, его останавливали словом: «Обожди, не горит», а ежели он повторял попытку, дворник Егор не то в шутку, не то всерьез осаживал ложкой по лбу, как добрую, но зарвавшуюся лошадку. Опустив, вровень со всеми, ложку в чашку, надо было нести ее ко рту степенно, неторопливо, чтобы не выплеснуть на столешник, не пролить на соседа. Надо было не «перехватывать кусок» кое-как, наспех, а вкушать пищу с достоинством, с уважением к вкушаемому, надо было не наедаться, а обедать и даже трапезовать – надо было, одним словом, соблюдать чин в еде, что так умели делать в старину не только в монастырской трапезной, но и в простой крестьянской избе и чего не умеют ныне делать нигде.

Я с глубокой благодарностью вспоминаю эту деревенскую трапезу за нашим кухонным столом, за которым часто трапезовали настоящие бабы и мужики из веневской или калужской деревни, приехавшие на гостины к нашей прислуге. Эта трапеза не только вводила меня в обиход русской деревни, она вводила меня еще в обиход старой Руси, чтившей хлеб как высший дар Божий и вкушавшей его с благодарною молитвою.

Нижнее жилье дома с особыми парадным и «черным» крыльцами и ходами делилось, как я сказал, на две части: в одной, под сводами, помещалась прачечная (бывшая кухня прежних владетелей дома) и «молодцовская» (бывшая «людская» у «господ»), в другой – в шесть комнат – жили дочери и «средние» сыновья отца от первого брака, с гувернанткой Ольгой Ивановной и особой «барышниной» горничной.

Островский, бытописатель купечества, только раз вывел «молодцовскую» – в первом действии комедии «Бедность не порок»: «Небольшая прикащичья комната; на задней стене дверь, налево в углу кровать, направо шкаф; на левой стене окно, подле окна стол, у стола стул; подле правой стены конторка и деревянная табуретка; подле кровати гитара; на столе и конторке книги и бумаги».

Если прибавить к этому инвентарю деревянные большие счеты, косоватое хмурое зеркало в раме, портрет Александра II под стеклом на стене, растрепанный не то песенник, не то сонник или тот и другой, перепутанные листами в одну книжку без начала, без конца; если открыть в этой «прикащичьей комнате» окно в сад, откуда доносится запах сирени и цветущей яблони, то «молодцовскую» в нашем доме не нужно описывать. Следует только добавить, что их было две – одна для приказчиков помоложе и для «мальчиков», другая – для знавшего себе цену Ивана Степановича.

В «молодцовскую» ход нам возбранялся, но тем сильнее хотелось туда проникнуть – к городским «мальчикам», которые были лет на семь, на восемь старше нас, и оттого тем желаннее казалась дружба с ними.

Увы, в «молодцовской» познал я первые опыты курения, но без дальнейших последствий: курильщиком я не стал и в малой степени.

В трех комнатах второй половины нижнего жилья жили сестры; у старших сестер главной достопримечательностью для нас был туалетный столик, весь в белой кисее и голубых бантиках, с флаконами духов.

Старшие сестры были большие рукодельницы, у них в комнате всегда стояли пяльцы; вышивали гладью по полотну, работали «строчку»: в полотняных простынях и наволочках делали особую решетку и покрывали ее узорами; шили по канве бумагой, шелком, шерстью; вязали кружева. Гардины и занавесы на окнах, подзоры у кроватей, скатерти на столах – все было работы сестер. На стене висела этажерка с златообрезными книгами в коленкоровых переплетах, полученными в награду братом Михаилом. Но эти хорошо переплетенные Пушкин, Гоголь, Лермонтов читались не слишком усердно; гораздо усерднее читались романы и журналы, которые брали из библиотеки Александрова на Разгуляе – единственной тогда на все Елохово.

Комната младших сестер не имела своих достопримечательностей, кроме географических карт, глобуса и образа Спаса – копии с того, что висел в зале наверху.

Было еще две комнаты – самой старшей сестры Настасьи Николаевны, вдовы, вернувшейся в родительский дом, и брата Михаила, студента университета.

В Настиной комнате, темной и угрюмой, с окном, зачем-то от древних времен накрепко закрывавшимся чугунным болтом, с «угольником» в три образа, с письменным столом, для меня была одна замечательность: альбом гравюр на дереве к Шекспиру. Иногда сестра брала меня к себе «в гости», поила чаем и позволяла рассматривать этот альбом. Тут впервые познакомился я с образами Шекспира. Как сейчас помню, какое сильное впечатление произвела на меня сцена отравления спящего короля в «Гамлете», три ведьмы «Макбета» и король Лир в короне, безумствующий в бурю.

Это был мой первый восторг-ужас перед Шекспиром, а был я тогда неграмотен и мал.

У Насти же был Мей (я и в него заглянул очень рано) и два-три переплетенных тома вольфовской «Нови» [52].

Мишина комната в одно окно в сад была нашей классной: брат Михаил, студент Московского университета, был первым моим учителем. С комнатой этой связаны у меня не особенно приятные воспоминания именно потому, что она была классная: «корень учения горек» – и что окно ее выходило в сад. Своей сиреневой лаской и яблочным лакомством сад манил меня от неласковой этимологии Кирпичникова и Гилярова и от совсем несладкого задачника Малинина и Буренина.

Я любил с учебником в руках валяться на кровати брата Михаила и рассматривать висевшую над нею цветистую олеографию «Венки» Якобия[53]: девушки в русских сарафанах, сидя в лодке, пускают венки по воде. Под олеографией висело расписание лекций юридического факультета, я вытвердил его наизусть, находя, что знать, что ординарный профессор Мрочек-Дроздовский читает историю русского права, а Чупров – политическую экономию, куда интереснее, чем затвердить стишки про букву «ять»:

Бѣл, бѣда, бѣлый, бѣс,

Вѣдать, вѣк, вѣнок, вѣра, вѣсъ

и т. д.

Вероятно, самые названия «политическая экономия», «энциклопедия права» манили меня загадочною непонятностью или полупонятностью, а имена профессоров Колоколов, Гамбаров, Янжул и в особенности зловещее Мрочек-Дроздовский звучали как прозвища каких-то невероятных существ!

Как бы то ни было, подробнейшее расписание лекций я вытвердил наизусть и мог безошибочно сказать брату, в какие часы и в какой аудитории читает такой-то профессор. Добавлю, что самое сильное впечатление производил на меня титул «экстраординарный профессор». Это звучало поистине «гордо и грозно»: экс-тра-ор-ди-нарный!

Под расписанием лекций висел в виде подчасника шелковый рог изобилия.

Стол, за которым брат готовился к лекциям, а нам давал уроки, был весь изрисован чернильными и карандашными профилями, головками и силуэтами профессоров и актеров Большого театра; это было делом брата Михаила.

Стены его комнаты были оштукатурены и выбелены, на них была та же нелепая пестрядь голов, профилей и силуэтов. На одной из стен висели олеографии Зичи[54] к «Демону» и к «Тарасу Бульбе». Это были первые зримые облики великих образов словесных, запомнившиеся мне на всю жизнь. Была и висячая этажерка с литографированными лекциями и с немногими книгами. Из них я запомнил две поразившие меня фамилии – Помяловский и Златовратский. Ни того, ни другого я не полюбил, когда заглянул в эти книги.

Из Мишиной комнаты был запрещенный для нас и вообще закрытый выход в «молодцовскую»; проделанный в толстой кирпичной стене, он был завешен занавеской и служил брату гардеробом. Нам он казался ходом в какое-то подземелье, вроде того, что изображено на картине Зичи с его польской красавицей, томящейся от голода и ждущей себе избавителя в лице Андрия Бульбы. И в самом деле, ход этот был странен, как и вообще было странно, что другая половина нижнего жилья устроена на низких сводах, отделена от первой половины толстейшей капитальной стеной, а уровень пола в ней значительно ниже, чем в главной половине нижнего жилья. Все это было тайной неизвестных строителей старого дома. Через эту запретную дверь, случалось, мы исчезали из классной в «молодцовскую», на волю, от оков Гилярова-Кирпичникова, Малинина-Буренина и прочих первоначальных мучителей моего отрочества.

Самым же таинственным в доме была для нас действительно непонятная горница, смежная с большой комнатой младших сестер.

Из этой комнаты дверь вела в деревянную оштукатуренную пристройку, на которой покоилась обширная, уже знакомая нам терраса, выступавшая прямоугольником в сад.

В пристройке этой и был проход из нижнего жилья в сад, в летнее время всегда открытый и залитый солнцем. Но рядом с проходом было особое помещение с голландской печью, с окнами: одно выходило в сад, другое – почему-то в комнату сестер. Окна эти были наглухо закрыты раз навсегда ставнями; печь в горнице никогда не топилась и медленно разрушалась; горница была завалена всяким хламом; в ней пахло мышами; и только в два сердечка, прорезанные в ставнях, проникал в горницу солнечный свет; на фоне застоялой тьмы эти сердечки пламенели горячей кровью.

Зачем и кем была устроена эта горница? Почему она одна была заброшена в целом доме, тогда как обширная наша семья со многими домочадцами нуждалась в помещениях? Почему об этой необитаемой «витальнице» никогда не заходила речь?

Все это было «покрыто мраком неизвестности», и мрак этот усиливался для нас, когда нам удавалось – всего раза три-четыре за все детство – проникать в эту горницу. Какие чудные вещи там хранились! Золотая корона, золотые же кубки и кувшины, шкура серого волка – того самого серого волка, что действует и благодетельствует в сказке про Ивана-царевича и Елену Прекрасную.

Корона и кубки тоже были из этой сказки: ее – «Жар-Птицу» Языкова – представляли когда-то средние братья и сестры в комнате младших сестер.

Мы обошли весь дом, но заглянули далеко не во все его темные комнаты, закоулки, прихожие и чуланы. Как в настоящем старом доме, их было в нем очень много, и самых неожиданных.

Дом был очень тепел.

Голландские печи из белых блестящих изразцов хорошо хранили тепло, копя его под медными затворами и распуская по комнатам через медные же отдушники.

За топкой печей следил сам отец: по утрам он неопустительно обходил все топящиеся печи, смотрел, правильно ли уложены дрова, пылко ли горят, и не уезжал в город, пока не убеждался, что печи закрыты с большим запасом жару, но без предательских синих огоньков. Я не запомню, чтоб кто-нибудь пожаловался в нашем доме на угар или на чад. Никто в доме не зяб, фуфаек, вязаных жилетов и кофт не было в заводе, все ходили в обычных платьях из ситца, легкой бумазеи или тонкой шерсти. Но жары, обломовской духоты и курослеповской испарины в доме не было, держалась приятная температура в 17–18 градусов по Реомюру.

Отец строго наблюдал, чтобы не было ни недостатка, ни роскоши в тепле, как и во всем другом.

В доме был теплый угол и теплый кусок хлеба для тех, кто жил, служил, гостил или на время там появлялся.

Но выйдем из старого дома опять на двор и перед тем, как войти в сад, пройдемся по «службам», обеспечивавшим этот теплый угол и кусок.

«Службы» – из красного кирпича – тянулись, вместо забора, по соседству с Макеровским; здесь, под зеленой железной кровлей, были дворницкая, конюшня, каретный сарай, кладовая с сухим подвалом, погреб-ледник, дровяной сарай.

В дворницкую нам строго-настрого запрещалось входить, но тем сильнее нас туда влекло. В ней пахло не то деревенской избой, не то казармой, и было в ней взаправду нечто от деревенского обихода и что-то от казарменного быта. Деревянный некрашеный пол, широкая русская печь, на которой просторно и жарко было спать дворнику после ночного дежурства на морозе; постель-сенник на козлах, укрытая пестрым ситцевым одеялом из лоскутков; некрашеный деревянный стол – всегда с полуковригой черного хлеба, с деревянной солоницей; кисловатый запах овчинного тулупа и валенок, прогретых на шестке, – все это переносило в большую зажиточную тульскую или рязанскую избу, только стены были из выбеленного кирпича, а не из бревен. Сходство дворницкой с избой довершалось тогда, когда поперек нее протягивались веревки и на них сушились детские пеленки и одеяльца: это означало, что к обстоятельному Егору или гульливому Семену приехала на побывку, на весь мясоед, баба с ребенком. Дворницкая вообще служила прибежищем для деревенских гостей, приезжавших к прислуге: деревенский дух в ней не переводился.

Но не переводился в ней и дух казарменный. Дворники служили раньше в солдатах. По стенам развешаны были лубочные картинки из Русско-турецкой войны 1877–1878 годов: неистовая стычка синих казаков с красными башибузуками; город, пылающий, как костер, с подписью «Город Систово лупит турок неистово»; «белый генерал» на белом коне. Какая-то тоже лубочная книжка о лихом белом генерале Скобелеве всегда валялась на окне дворницкой. Рассказы об его подвигах были в дворницкой не менее популярны, чем похождения разбойника Чуркина. Из дворницкой вынес я слова и напев болгарской песни:

Шумна Марица

Окровавленна,

Плачь, плачь, девица,

Тяжко ранена.

Оттуда же я вынес наипошлейший мотив, распевавшийся в то время по всем московским окраинам:

Любила я, страдала я,

А он, подлец, сгубил меня…

Надену черно платье,

В монашки жить пойду.

Жестокий романс этот увековечен Художественным театром: его поет арфянка в четвертом действии «Трех сестер».

Другим романсом, менее жестоким, но еще более распространенным, также снабдила меня дворницкая:

Чудный месяц плывет над рекою,

Все в объятьях ночной тишины.

Ничего мне на свете не надо,

Только видеть тебя, милый мой,

Любоваться твоей красотой.

Был даже песенник с заглавием «Чудный месяц»; на литографированной обложке его черноокая девица обнималась в лодке с молодцем в ярко начищенных сапогах; краснощекая луна любовалась на них с неба, выглянув из облаков в виде павлиньих перьев.

Песни пели в дворницкой под гармонику.

Кроме этих и подобных им песен и жестоких романсов (частушек тогда еще не было) дворницкая значительно обогатила мой и братнин словарь речениями, которым не было входа в наш дом ни с парадного, ни с «черного» крыльца.

Степенный дворник Егор в этом обогащении нашего словаря не был повинен; другое дело – гульливый Семен и его приятели: соседние молодые дворники, кучера и т. п.

Кирпичная стена отделяла дворницкую от конюшни. Она так звалась понапрасну: своих лошадей у отца не было. Лишь время от времени один из старших братьев, Александр, заводил лошадку (нашим любимцем был каурый Кобчик) – катался в шарабане; но лошадка скоро исчезала с нашего двора, и конюшня возвращалась в полное обладание ее бессменной жительницы Буренки.

С Егорьева дня (23 апреля) каждое утро бодро звучал в Плетешках рожок пастуха, и наша Буренка, как будто дело было не в Москве, а в каком-нибудь Утешкине, присоединялась к стаду Чернавок и Красавок. И пастух гнал их по тихим переулкам на большие луговины в извилинах Яузы, возле бывшего Слободского дворца или за садом бывшего загородного дворца Разумовских на Гороховом поле. Скот пасся там с весны до осени. На полдень, точь-в-точь как в деревне, коров пригоняли по домам. Черная Арина доила Буренку, нас поили парным молоком (весною накрошив в него «для здоровья» черносмородинных почек и листочков[55]), а мы потчевали Буренку круто посоленным ломтем черного хлеба.

Когда я был совсем маленьким, у нас водились и овцы; они также ходили в стадо; а рукавички и чулочки были у нас из некупленной шерсти.

В коровнике было чисто и просторно. На переднем столбе висел образок мученика Власия, покровителя и молитвенника за доброе скотское племя. Домовой – а в него неколебимо верили кухня и дворницкая, а вслед за ними и детская – был мирный и добродушный; берег он в добром здравии и Буренку, и Кобчика, и ярочку с ягнятами.

В каретном сарае, соседнем с конюшней, карет не было; стояла пролетка; висели по стенам хомуты и седла, стоял тяжелый дубовый каток, на котором катали белье; хранились наши санки и салазки.

Вслед за сараем в «службах» шла кладовая, ключ от которой всегда хранился у матери. Здесь стояли сундуки с шубами, платьями и всяким добром, в котором не было прямой надобности; туда же на лето убирали шубы и другие теплые вещи. На полках по стенам стояли высокие банки с вареньем из черной и красной смородины, из вишни, крыжовника, клубники, малины, яблок (многих сортов), из рябины, из дыни, из клюквы с орехами, из черники с земляникой, из слив, из ренглотов и абрикосов. Банки были прикрыты пергаментом, а поверх были увязаны белой писчей бумагой, и рукою мамы на них было надписано: «Белый налив 1887 года» или «Клубника 1886 года». Год заходил за год, варенье превосходной маминой варки, по особым рецептам для каждой ягоды, не портилось, не прокисало и не засахаривалось. «Год на год не приходится: в прошлом году яблок был наливной, сочный, в этом году суховат, мелок, – говаривала мама, – вот я и велю подать прошлогоднего яблочного варенья, оно лучше нынешнего».

В кладовой же вместе с вареньями береглись моченья: маринованный виноград, сливы, вишни; отборные огурчики в перцовом рассоле; моченая брусника, любимое отцово лакомство; моченые антоновские яблоки. Тут же были узкие высокие банки с бисерными темно-янтарными рыжиками.

На деревянных гвоздях, вбитых в стену, висели пахучие гирлянды сушеных белых грибов. По стенам же висели пучки пахучих трав: укропа, мяты, эстрагона.

Под кладовой был сухой подвал для кореньев: моркови, петрушки, брюквы, редьки, свеклы, хрена.

Пойти в кладовую с мамой или няней было для нас большим удовольствием. «Большие» шли туда, чтобы проверить, не «сахарится» ли дынное варенье, не холодно ли синему винограду в маринаде, не озорничают ли мыши; мы составляли «большим» охочую компанию, чтоб отведать этой самой дыни, точно ли у нее есть намерение засахариться (сама мама говорит про нее: «Капризное варенье»), или запастись из подвала крепкой оранжевой морковью-каротелью или толстой, как Аринина пятка, репой. Любопытно было посмотреть и на грузные копченые окорока, подвешенные к потолку, они висели там, точно жирный кот, задумавший обмануть мышей в «Войне мышей и лягушек». Глядя на рыжий окорок, похожий на хитрого Мурлыку, притаившегося мертвым, я шептал по-мышиному:

Был он бешен,

на краже помешан,

за то и повешен —

радуйся, наше подполье!

А мама с няней совещались о том, чтобы не на радость этому подполью были расставлены в кладовой мышеловки: наш мурлыка Васька был старый добродушный кот, он не хаживал в кладовую на охоту, предпочитая сытный обед в кухне, у плиты, из рук столь же добродушной белой кухарки Марьи Петровны.

На погреб мы проникали только во время рубки капусты: черная Арина благосклонно снабжала нас там кочерыжками. В остальное же время вход туда она нам решительно возбраняла – да и не нам одним, а и всем: там была ее власть и сила над большими кадями кислой капусты, над бочками соленых огурцов, над чанами с солониной, над мешками с картофелем, над молочным скопом. Все это запасали на год на большую семью, на не меньшее число домочадцев, на прислугу, на гостей, на раздачу тому, другому, пятому, десятому, – и все это Арина блюла под наблюдением отца. Ее дело было серьезное: в каком обилии и добротности сохраняются эти запасы картофеля, капусты, огурцов, красной солонины, соленой рыбы, в таком обилии и добротности будет стол на кухне и в «молодцовской»; да и для верхней столовой погреб был главным поставщиком, особенно в зимнее время.

Дровяной сарай, набитый доверху березовыми дровами, завершал собою «службы».

«Службы» построил сам отец – запас питания и топлива для большой семьи со всеми ее разветвлениями на кухню, «молодцовскую» и дворницкую вмещался на целый год и хранился им бережно. Как ни дешева была жизнь в те годы, отцу приходилось кормить до тридцати человек, не считая людей захожих и заезжих, – немудрено, что ему нужда была закупать припасы оптом и запасать их на год по самой сходной цене. Чай выписывался цыбиками в китайских циновках, сахар приобретался головами и кололся дома косарем, яблоки для моченья покупались на Болоте ящиками, огурцы солились бочками прямо от огородника, солонину заготовляли по осени, когда дешевле всего была говядина.

Всему этому приготовлено было емкое и прочное место в отцовых «службах». Но была у отца и еще одна причина, почему он вывел такие прочные кирпичные «службы». Когда старшие сыновья укоряли отца, что эти сараи обошлись ему слишком дорого: «Лучше было бы устроить на эти деньги что-нибудь путное», – отец хмуро отмалчивался от упреков сыновей: он не хотел посвящать их в свою мечту, от которой они отдаляли его. Об этой отцовской мечте речь будет дальше.

Двор от сада отделялся высокой решеткой с плотно притворенной калиткой. Невдалеке от калитки жил в конуре сторож сада – суровый Бисмарк; к его конуре мы боялись подходить: с ним шутки были плохи, не то что с Розкой или Щинкой. Отец не любил знаменитого Бисмарка за его коварство, но признавал силу «железного канцлера» и окрестил его именем собаку с железной хваткой. Между дворовыми собаками, в особенности Полканом и Бисмарком, была лютая вражда, и строго-настрого запрещено было оставлять калитку в сад открытой: встреча Бисмарка с Полканом сулила исход смертельный. Бисмарка на ночь спускали с цепи, сторож он был превосходный. В этом убедились по следующему происшествию.

Сад наш, соприкасавшийся на три стороны с садами других владений, обнесен был высоким забором; в предосторожность от воров забор был утыкан гвоздями и обнесен колючей проволокой. В зимнее время сад был безлюден и заметен высокими сугробами. Однажды ранним морозным утром отец, глянув из окна гостиной в сад, был поражен необычайным зрелищем. На заборе, отделявшем наш сад от еще более пустынного сада Макеровского, сидели верхом какие-то господа в медвежьих шубах и даже… дама в собольей ротонде, а суровый Бисмарк, бегая вдоль забора, злобно лаял на господ и даму. Отец протер глаза от изумления. Вглядевшись пристально, он приметил, что господа в шубах и дама в ротонде по-прежнему сидят верхом на заборе, но голов у них нет. Отец на этот раз протер не только глаза, но и стекло в окне – и тут только разглядел, что безголовые господа и дама не что иное, как пышные шубы и парадная ротонда, перекинутые через забор и застрявшие на колючей проволоке. Отец, взяв с собой дворника, пошел в сад. Там с удовольствием выслушал доклад «железного Бисмарка», своего любимца: грозный пес умным своим лаем доложил отцу, что воры, обокрав ночью чью-то переднюю по соседству, перебирались с накраденными шубами глухими садами, перелезая через заборы, но на нашем заборе их постигла катастрофа: суровый Бисмарк обрушился на воров с такой силой и злобой, что они обратились в бегство, спасаясь кто куда мог, а грузные шубы застряли на заборе. На снегу виднелись следы беглецов и преследующей их собаки, тут же валялись клочья от воровских штанов и чуек. Шубы были возвращены владельцам.

Это происшествие хорошо рисует пустынность нашего сада и его величину, теперь уже невероятную для столичного города.

Сад занимал около десятины земли; с северной стороны в него упирались сады четырех владений по Елоховской; с востока с ним были смежны сады двух владений по Немецкой; с юга тянулось нескончаемое владение таинственного Макеровского.

В восточном конце нашего сада протекал ручей Кукуй[56]. Невзрачный ручей этот вытекал из двух исчезнувших прудов близ Девкина переулка. На плане Москвы 1796 года через ручей обозначен мост на Елоховской улице. В дни моего детства Кукуй протекал под мостовой Елоховской улицы, заключенный в трубу, а поперек нашего сада и других смежных владений тек он по деревянному ложу, огороженному во избежание наводнений невысоким земляным валом. Выбежав в Лефортовский переулок, Кукуй пересекал его в открытую, прямо по мостовой, опять скрывался в чьи-то сады и впадал дальше в речушку Чечору, вливаясь вместе с ней в Яузу. Этот грязный и неблагоуханный городской ручей оставил по себе звонкое имя в истории Москвы.

Еще у голштинца Олеария, трижды посетившего Москву, в 1634–1643 годах ручей Кукуй указан рубежом, отделявшим Немецкую слободу от Москвы. Название «Кукуй» в устах тишайшей Москвы было синонимом шумной Немецкой слободы с ее «чернокнижием», «бесовскими потехами» и «любострастными игрищами», попросту с их жизнью на европейский манер. Зная это значение слова «Кукуй» в устах благочестивых москвичей и желая высмеять пышный титул упраздняемого Святейшего Патриарха Московского и всея Руси, Петр Первый главе «всепьянейшего собора» Никите Зотову дал срамной титул «всешутейшего патриарха Пресбургского[57], Яузского и всего Кукуя».

Через сто лет на берегу этого самого Кукуя об угол с нашим садом, во владении коллежского регистратора И. В. Скворцова[58] (в мое время – мещан Ананьиных) родился Александр Сергеевич Пушкин.

Летом Кукуй совершенно пересыхал, и по его деревянному ложу нам легко было с братом пробираться под забором во владение к Макеровскому.

Там росла белая сирень. Наш сад по весне весь утопал в сиреневом цвету, но в светло-лиловом и иссиня-розовом, а не в белом, и за белой сиренью мы устраивали с братом походы во владение Макеровского.

Это было маленькое поместье, перенесенное с орловских проселочных дорог в московский переулок.

Когда мы с братом впервые вылезли из-под забора во владение Макеровского, мы разинули рты от удивления.

Перед нами была большая лужайка с высокой травой, с белыми медуницами, с иван-чаем, с высокими лиловыми колокольчиками. Был полдень. Порхали цветистые бабочки, стрекотали кузнечики, какие-то маленькие птички отзывались им в траве точь-в-точь так, как отзываются в вольных лугах далеко-далеко за Москвой. Это были непуганые стрекозы, бабочки, птички над непутаною травою: никто ее не путал, не топтал, как на заповедном лугу. Там, где гуще пахло медуницами, в кайме из белой сирени блестел под солнцем небольшой пруд с плясуньями-стрекозами, со стрижами, низко носившимися над водой, – вот только не знаю, была ли в пруду рыба. А немного поодаль, на самом припеке, колыхалась зеленою волною рожь – настоящая, орловская или тульская, озимая рожь!

Была ли это причуда старого помещика, пожелавшего, чтобы в городе было у него в малом виде все, что было в его крепостной деревне, выражалась ли в этом старая, наследственная любовь-тоска по ржаному полю, свойственная русскому человеку, выросшему среди медвяных ржаных межей и заключившему себя на безвыходный плен в городе, но только у Макеровского каждую осень вспахивали сохой кусок земли, сеяли рожь, по весне появлялись всходы, Макеровский в халате выходил посмотреть на первые зеленя, затем на первый колос, а потом, при нем, жали эту полоску, на полоске появлялся золотой сноп. Не знаю, где и как молотили, мололи зерно, но угрюмый барин Макеровский каждую осень отведывал хлеба из собственного нового умолота, как его прадеды в исчезнувшей Отраде!

Пахарем этой единственной в Москве ржаной полосы был кто-то из слуг Макеровского, таких же молчаливых, как он сам.

Каждый же год у Макеровского косили сено на лужку и сметывали его в пахучий стог.

Помню, мы с братом так были поражены этим прудом и особенно этим ржаным полем, что так и не добрались в тот раз до белой сирени, а нырнули по Кукуеву ложу под забор.

С восточной стороны над Кукуем прямо в наш сад выходило мрачное, запущенное кирпичное здание старинной стройки, с узкими и редкими окнами высоко под крышей. В нем никто не жил. Говорили, будто до холеры (то есть до конца 1840-х годов) здесь была какая-то фабрика, а после холеры все запустело. Потом, когда мы подросли, здание оживилось, в окна вставили рамы со стеклами, и в них появились лица рабочих. В здании водворилась первая в России фабрика фотографических пластинок «Победа» капитана Занковского. Иногда из этих высоких окошек доносилась песня, негромкая и короткая, такая же тоскливая, как серое здание.

Когда в нашем саду поспевали яблоки, рабочие просили нас, детей:

– Пришли яблочков пожевать!

Они спускали из высокого окошка набивной платок. Мы увязывали в него яблоки, и приятный груз благополучно поднимался по веревке в окно.

Заброшенное мрачное здание, в котором водворилась фабрика капитана Занковского, стояло на одном конце его сада, а другой конец сада завершался старинным жилым домом, выходившим на Немецкую. В доме была круглая зала в два света, ее фасад с лепными украшениями в стиле empire так круто выдавался на улицу, что своим полукружием срезывал тротуар. В доме жил сам капитан Занковский, а внизу помещалась содержимая им закладная контора. За ростовщические проценты он был сослан в Петрозаводск, и в его доме открыта была после 1899 года бесплатная народная читальня имени А. С. Пушкина.

Дом этот был еще петровских времен: он принадлежал светлейшему князю из пирожников А. Д. Меншикову.

Нет на свете причудницы причудливей судьбы. В то самое время, когда мы посылали узелки с яблоками хмурым рабочим капитана Занковского, в его саду бегала совсем маленькая девочка, его дочь Шурочка. Четверть века спустя мы с нею стали большими друзьями, а до того, отделенные одним забором, мы с нею даже не подозревали, что росли рядом, дышали ароматом одних и тех же цветущих яблонь.

Со стороны Елоховской к нашему саду примыкал сад Матюшенковой, такой же, но по-другому тихий, как поместье Макеровского.

Дом Матюшенковой выходил на Елоховскую. Он цел и по сие время, но пристройки и надстройки до неузнаваемости изменили его вид. В мое время белый, кирпичный, с закругленными окнами, с нижним жильем на крутых сводах, с островерхой вышкой, он был похож на древнерусский терем. Предание уверяло, что дом некогда принадлежал думному дворянину Циклеру – тому самому, что был душою заговора против молодого Петра I. В этот самый дом и явился внезапно Петр на собрание заговорщиков. Достоверно ли это предание, не знаю, но правда то, что дом был XVII века.

В дни моего детства он принадлежал вдове тайного советника Александре Павловне Матюшенковой.

Ее муж был знаменитый московский врач-хирург Иван Петрович Матюшенков, любимый ученик и преемник по кафедре еще более знаменитого Ф. И. Иноземцева[59], каплями которого до сих пор лечится вся Россия. Оба, и Иноземцев и Матюшенков, родившийся через год, как Наполеон ушел из Москвы, славились не одним своим врачебным искусством, но еще больше редкою добротою. Иноземцев в 1840 году открыл бесплатную домашнюю поликлинику для бедных больных, и Матюшенков, окончивший курс в 1836 году и живший у Иноземцева, был ревностным его помощником в этом добром и неслыханном деле. Матюшенков давно умер, а память об его отличном врачевании и теплой доброте продолжала жить в Москве, и особенно в Елохове, и перешла на его вдову, одиноко, но не забвенно доживавшую прекрасный свой век в большом старинном доме, помнившем Петра I. Старушку – «генеральшу Матюшенкову» почитала и любила вся округа.

В зимний ясный день, бывало, гуляет она в своем саду со старушкой-компаньонкой по узеньким дорожкам, усыпанным песком. В атласном черном салопе с собольей пелериной, в сером пуховом чепце, повязанном шалью, старушка Матюшенкова казалась сошедшею со старого дагерротипа конца 1840-х годов или, еще вернее, с тончайшей акварели художника, работавшего десятилетием раньше. Маленькая старушка-собачка бежит впереди, зябко поднимая то одну, то другую лапку. Старушка-хозяйка вынет, бывало, ручку в перчатке из большой собольей муфты на шелковых шнурках, висевшей через плечо, протянет собачке печенье и, улыбаясь, продолжает прогулку.

Встречаясь в церкви с мамой, старушка Матюшенкова говаривала ей не раз:

– Я восторгаюсь вашим меньшим. Ах, какой прелестный мальчик! В армячке с красным кушаком, в валенках, влезет в самый сугроб, в руках лопатка со снегом, рукавицы засунуты за пояс, а на щеках – розы. Я любуюсь на него.

Мама благодарна чудесной старушке за ее похвалу: всем известно, что старушка не знала ни лести, ни лжи; но, принимая похвалу, мама качает головой: лазить по сугробам нам строго запрещалось. Старушка примечает, что похвалой своей невольно выдала братнюю тайну: взобравшись на высокий сугроб, он пытался бросать снег за матюшенковский забор, – и старушка спешит защитить своего любимца:

– Прекрасный ребенок! Это маленький русский богатырь!

Мама, улыбаясь, еще раз благодарит генеральшу, а та не забывает промолвить доброе слово и о старшем мальчике, в котором ничего не было богатырского.

Детское сердце верно выделяло генеральшу Матюшенкову из многих людей, где старость соседила с нашим младенчеством. Старушка Матюшенкова была, на наш детский взгляд, какая-то особая: словно вся выточена из слоновой кости – хрупкая, прекрасная, драгоценная.

Няня, случалось, скажет брату:

– Капризничай, капризничай, а вот генеральша Матюшенкова увидит, что тогда?

– Тогда будет стыд, – решал про себя брат и тотчас замолкал.

Весна, лето, осень, зима были у нас не как у городских детей: с раннего детства смену времен года мы познавали по веселым проталинкам в саду, занесенном снегом, по первым подснежникам, пробивавшим синей своей головкой тонкую ледяную корочку, по вишням, белеющим в первоцвете, по знойным полудням с цветущим жасмином, с жужжащими пчелами, по яблоням, гнущимся от спелых краснобоких плодов, по пышным георгинам, надменно красующимся над золотым листом, покрывшим дорожки, по взрывам студеного ветра, срывающего последние листья с высоких тополей, по крутым снеговеям, творящим злую белую потеху над нагими черными кустами сирени и акаций.

Мы росли и выросли в городе, но благодаря нашему саду не были лишены ни первой ласки весны, ни горячих поцелуев лета, ни мудрой осенней тишины, ни румяной бодрости русской деревенской зимы.

В начале лета поднимались всем домом и уезжали на дачу в Сокольники, но, признаться, нам не очень заманчив был этот переезд в славную сосновую рощу, тогда еще мощную и не порушенную ни топором, ни аттракционом; мы с братом едва ли не предпочитали проводить лето в плетешковском саду. В Сокольниках можно было совершать далекие прогулки, купаться, ходить за земляникой, но все это совершалось под надзором взрослых, в определенное время, с множеством ограничительных условий: «пойдем в лес, если будет хорошая погода», «пойдем купаться, ежели будешь хорошо себя вести» и т. п.

В саду же мы были на полном приволье. Родители и няня знали, что мы никуда не убежим из сада, что нам не грозит опасность заблудиться в лесу, попасть под поезд, утонуть в реке, что нас никто в саду не обидит и мы никого не обидим, что если прыснет дождь, то вернуть нас в дом – дело одной минуты, и нам предоставляли полную свободу в саду, разумеется, полную «в пределах законности». Законы же эти требовали: не перелезать через забор, не впускать в сад дворовых собак, не рвать яблоневый и вишневый цвет, не есть зеленой смородины и незрелых яблок и т. д. По правде сказать, законы эти нас нимало не обременяли, их легко было исполнять, а при непременном желании легко было и обойти.

В саду было привольно, так привольно, что теперь, больше чем через полвека, приволье это кажется деревенскою сказкой, невозможной в городе!

Сад был окружен не одними заборами – зеленая стена высоких тополей отделяла его от соседних владений и от уличной пыли. Как мощны были тополя, можно было судить по тому белому пуховому ковру, которым устилали они дорожки во время своего цветения.

Перед домом зеленел большой овал газона из пестрых маков, ромашек, ноготков, синих «глазков» и колокольчиков. Тут же цвели розы, гелиотроп, резеда, левкой.

Три длинные-длинные дорожки уводили от дома к Кукую. Их пересекали под прямыми углами пять боковых дорожек. Одна из этих дорожек, средняя, упиралась в беседку – деревянный домик о четыре окна, оклеенный внутри обоями.

По сторонам главной дорожки шли кусты русской и персидской сирени, шиповника, жасмина, жимолости, «майской березки». Никакая рука садовника не наводила здесь порядка, все это, никем не стесняемое, пышно разрасталось вширь, ввысь, дружило друг с другом: розовый шиповник с белой майской березкой, бледно-палевый жасмин с махровой лиловой сиренью. В одном углу сада старая сирень сплеталась в правильное полукружие – тут когда-то была сиреневая беседка.

За сиренью и шиповником росли стройные тонкие вишни и старые приземистые яблони. Не много было за ними уходу: на зиму обмазывали стволы их глиной, летом ставили подпорки под низкие ветви их, обогащенные плодами, но как не помянуть их добром? По весне в сад точно спускалось розово-белое облако и не таяло день, другой, третий, четвертый, распространяя нежный, девственный аромат. Считалось грехом сорвать яблонный или вишневый цвет, и мы, дети, боялись этого греха. В Николин день – в свой именинный день – отец с террасы сердечно любовался этим белоснежным облаком, ниспустившимся над садом. А затем облако таяло, осыпая дорожки душистым снегом. Мы, особенно брат, любили тихонько залезть на яблоню, укрытые ее пышной листвою, слушали мы щебетанье птиц, гуденье пчел или читали, устроившись на сучьях, любимую книжку. Рвать яблоки до Спасова дня было не в обычае, но поднимать упавшие яблоки позволялось, и этим пользовалась вся семья, «молодцовская», кухня и дворницкая. К концу лета начиналась сушка яблок, варка варенья. А в Спасов день сад дарил всех и каждого спелым наливным яблоком. И каких-каких тут не было сортов: коричные, анисовые, китайские, боровинка, белый налив и даже какой-то свинцовый налив!

Свое яблоко прямо с дерева – в нем была особая прелесть, яблочко с веточкой, с листиком – что же может быть свежее и чище?! Яблочко, которое благоухало по весне цветом, на твоих глазах росло и зрело, а теперь благоухает у тебя в руке чистым ароматом спелого плода, – что же может быть сочнее и слаще?

Некупленных яблок было вдоволь и для еды, и для годового запасу, и для гостей, и для всех, кто попросит. А случалось, захаживали к нам во двор чужие люди из маленьких плетешковских домишек и просто– напросто просили яблочка – и не было им отказу.

Промеж яблонь и вишен изредка встречались груши и сливы.

Черной и красной смородины и крыжовника в саду были целые заросли – тут также вволю было всем и отведать, и полакомиться, и варенья сварить. И, как из яблок, варенье из этих ягод варили и няня, и кухарка Марья Петровна, и все кому не лень.

Был в саду и особый, очень любимый нами малинник. Росла кое-где и лесная земляника.

Были в саду и тень, и солнцепек, и задумчивые уголки, и светлая полянка, на которой мы строили шалаш из соломы, и укромные скамеечки, и нарядная клумба с цветами вокруг столбика с огромным стеклянным шаром, были и скромные кустики акации и бузины.

Ни кур, ни уток, ни гусей в сад не пускали: их уделом был двор. Но в саду было свое птичье население, и оно-то лучше всего свидетельствовало, как тихо и привольно было в нашем саду. Перепись этого населения никто не производил, но оно само о себе давало знать то радостными заливистыми коленцами зяблика, то сладкой песенкой малиновки, то деловым дятловым «туки-туки», то тонким посвистом синиц. Под кровлей ворковали голуби, скворцы поднимали веселый семейственный гомон в высоком скворешнике.

А по вечерам и по утренней заре пел в саду соловей. Да, соловей, в Москве, в Басманной части, в первом участке!

Он прилетал каждый год, и всякий год с началом весны мы тревожились: прилетит ли? не отпугнет ли его шум железных дорог, гудки фабрик, свистки паровозов? захочет ли он пролететь через этот пояс шума в наш зеленый затон тишины? Но он прилетал ежегодно и пел где-то в сиреневых кустах.

Было в саду и мелкое зверье. Я помню отдушины крота, кучки земли, набросанные им из этих отдушин, помню тревогу черной Арины, когда в курятнике появился яростный хорек, и облаву на него; на белые платья сестер не раз опускались летучие мыши. А однажды прибежала откуда-то по деревьям и поселилась в саду белка.

Мудрено ли, что нам с братом не слишком улыбались Сокольники с вековыми своими соснами и дремотными прудами?

Хорошо, хорошо в Сокольниках, а дома, то есть в саду, лучше.

И я теперь спрашиваю себя: дом ли, двор ли это был, сад ли это был – те места, где мы неразлучно с природой провели лучшие годы детства? А не было ли это среднерусской усадьбой, перенесенной в московский переулок вместе с ее густым садом, глухой сиренью и соловьиной песней?

Как назвать иначе этот старый дом с нескончаемыми хозяйственными «службами», этот широкий двор с пестрым птичьим населением, этот тенистый сад с дорожками в купах сирени, со стуком дятла на высокой ветле, с вечерней зарей, пробуждающей соловьиную песню?

Я родился в городе, но, не выходя из него, я вырос в усадьбе. Усадьба эта давным-давно «приказала долго жить», как говаривали о покойниках.

На месте двора с тополями и с качелями еще сорок лет назад построен был скучный доходный дом, битком набитый жильцами. Старинный наш дом перестроен, расширен, обстроен до неузнаваемости пристройками и тоже набит до тесноты жильцами. Над бывшими «службами» надстроен второй этаж, и они также превращены в доходный дом.

Сад вытеснен этими доходными домами, вытоптан их жильцами; яблони вырублены или умерли от старости. Кусты смородины вырваны, сиреневые заросли превращены в пыльный пустырь без травы и без зелени. Ни зяблику, ни малиновке не найдется места для гнезда, если б они вздумали прилететь в этот шумный и пыльный закоулок. Соловьи же давным-давно на десятки верст не подлетают к Москве, облетая ее стороной в поиске тихих мест. Одному дятлу, если б он долетел до бывшего нашего сада, нашлось бы, пожалуй, местечко: он мог бы поселиться в дупле одного из трех-четырех старых тополей или в расщелине одной ветхой яблони, уцелевших от нашего сада, и выстукивал бы там свое деловое «туки-тук». Впрочем, вряд ли бы дятел долго прожил в этом дупле: хищные мальчишки, озорничающие на пустыре, вероятно, прикончили бы его камнем из рогатки, как они подшибают маленьких пернатых москвичей – сереньких воробушков.

Старый дом, двор, сад в тихих Плетешках, в нешумном Елохове – все это теперь не более как «пепелище», то есть меньше чем развалины того, что было когда-то: это пепел былого.

Но это печальное, хотя и шумное пепелище для меня – родное пепелище. А великий и добрый наш поэт, сам родившийся в том же Елохове, в соседстве с нашим садом, признавал высоким достоинством и долгом человека

Любовь к отеческим гробам,

Любовь к родному пепелищу.

На этих двух чувствах, утверждал поэт:

Основано от века,

По воле Бога Самого Самостоянье человека.

Прочно или слабо было мое «самостоянье» в жизни, но оно «основано» было именно на том «родном пепелище», о котором шла здесь речь, и «любовь» к нему извиняет меня в том, что я говорил о «родном пепелище» пространно и подробно.

Но есть и другая любовь, еще более глубокая и сильная, – любовь к отеческим гробам. Для этой любви эти гробы не мертвы, они, по слову того же поэта, «животворящая святыня», чуждая нетления.

Волею и верою любящего сердца из этих «отеческих гробов» восстают дорогие образы во всей скорби и горести их бытия, и воскресившее их сердце обретает тихую радость от встречи с этими виновниками его бытия, свидетелями его золотого младенчества.

Болшево. 19. IX. 1942

Часть вторая. Родные тени

Глава 1. Бабушка и мама

Начал – и вот прерываю свою сшивку апрельских листочков…

Прерываю, чтоб вспомнить о той, без которой все в них непонятно, все в них глухо и темно… О себе я не хочу говорить, но я не могу промолчать о моей матери.

«Мать» – может быть, тоже будет когда-нибудь забытым словом, и то, что писали о ней С. Аксаков и Некрасов, их лучшие страницы, потребует подробного изъяснительного примечания. Вот и мои строки тоже примечание – единственное, которое хочется мне сделать к целой половине моей жизни.

Сын, рожденный в мать лицом, характером, голосом, говорят, должен быть счастлив и удачлив в жизни. Был ли я счастлив? Должно быть, был, не знаю, но я родился весь в мать. А она – тоже родилась вся в мать. Итак, я – по материнской линии пошел. И мною она кончается. Я ее последняя точка.

Бабушка Надежда Николаевна умерла, когда мне было шесть лет, но я ее живо и полно помню особой какой-то памятью, отчасти зрительной, отчасти осязательной и немного слуховой.

Зрительная память (и все это «памяти сердца», благодарного, верного детского сердца) предъявляет мне тихий, хочется даже сказать, мягкий образ женщины за пятьдесят лет, с открытыми и четкими чертами лица, с большими темно-карими глазами, с гладко зачесанными черными волосами с прекрасною струистою проседью. Глаза ее в больших черных ресницах смотрят на пятилетнего мальчика, худенького, черненького, в сером костюмчике, с такою любовью, с такою ненаглядящеюся лаской и нежностью, что этот мальчик пронес эту ласку до своих ноябрьских дней и доселе ощущает тепло в своем стынущем сердце от этого взора, лучащегося любовью. Но как ни слепы детские зоркие глаза на скорбь и грусть, а глаза этого мальчика запомнили, и тоже навсегда, и ту тихую, привычную, неотходную грусть, которая была в этих прекрасных, отуманенных жизненною стужею глазах.

На бабушке – серое фланелевое платье, такое же тихое, как и она сама, и все в ее трех крошечных комнатках так же тихо и так же прекрасно. Старинная мебель с ситцевой красной с черным обивкой. Шкаф, в котором мирно живут парадно-воинственный Александр II в кивере, из светлой бронзы, и изящная пышноюбочная, синяя с белым, девица из дорогого фарфора, бисерный стакан с турками и пестрыми туркинями в шароварах и чудесные сине-золотые чашечки, жеманные и улыбчивые, как те, кто из них пил в начале XIX столетия. Все, что в этом шкафу, все покидает свои покойные места, когда приезжает к своей бабушке и крестной матери маленький мальчик с братом помоложе, толстым и кудрявым. Наше право, строго подтвержденное бабушкой, играть во все, во что захотим. Но я не помню шумных игр, даже вообще не помню игр. Помню только свое тихое изумление, свой ненасытный восторг пред бабушкиными сокровищами.

Им нет числа. На скамеечке – кудлатый, вышитый шерстями сенбернар, к которому так приятно притулиться, играя; на стене шитые шелками города с башнями и изящными кавалерами со шпагами. На стене же, в раме, Благовещение, от которого нельзя оторвать глаз, до того оно чудесно: тончайшие какие-то соломинки тончайшими шелками соединены одна с другою и образовали как бы канву, а по этой канве голубыми, белыми и синими шелками вышито Благовещение: ангел с изящным, придворным поклоном, в развевающихся одеждах, приветствует Деву Марию, а она потупила глаза, как фарфоровая пастушка, и смущена и прекрасна. Я смотрю на палевые соломинки, на нежную причуду шелков, на прекрасного Архангела, на трогательную Деву и в восторге спрашиваю:

– Бабушка, это вы вышивали?

Это звучит: бабушка, ты сотворила это чудо нежности и трудности?

Бабушка гладит меня по голове:

– Нет, милый, это твоя прабабушка. У бабушки нет таких глазок.

Но разве это одно чудо? Все у бабушки чудо. Чудесен в образнице высокий воин со страусовыми перьями, Архангел Михаил на иконе, и Христос со знаменем победы, вылетающий из гроба, и Святое семейство – Богоматерь с маленьким Христом и Иоанн Предтеча со старым Иосифом.

У нас в доме нет таких икон. У нас грозный древний Спас и таинственные «Семь спящих отроков», у которых каждый вечер просим мы с няней «сна и покоя». У бабушки и святые другие.

Да, другие, подтверждаю я теперь мнение черненького мальчика: у нас в доме был XVII век, а тут, у бабушки, – XVIII: Архангелы стали воинственны, как герои Расиновых трагедий, игранных на крепостных театрах, и изящны, как кавалеры в менуэтах. Но это не мешало молиться на них с той же верой, с которой маливались на ярооких архистратигов, писанных рукою благочестивого изографа.

А угощенье бабушки! А пирог – высокий, румяный, дышащий на всю комнату здоровьем и приветом, и всегда с капустой! Это мой любимый: я – в бабушку, это и ее любимый. И она зовет меня «серенький мальчик». Это не только потому, что я – Сережа (Серенька – зовут в деревнях, как звал меня мой товарищ Яша Китайцев), что на мне мой любимый серенький костюмчик (у бабушки серое тоже любимое), это и потому, что я – серенький зайчик, любящий капустку.

А чай у бабушки! Какие у нее стаканы: один изумрудный, другой – гранатовый, и чай в них в одном зеленый, в другом – темно-красный. А чашки! Не знаешь, из какой пить: все прекрасны, и бабушка сама выбирает одну – она в форме низенькой вазы, у нее золотое донышко, а сама она – темно-синяя с золотом и с чудесными алыми розами; бабушка выбирает ее, наливает в нее чай и придвигает мне чашку. Мама с грустью и умилением смотрит на чашку, на бабушку и на меня. Я не понимаю.

– Кушай из этой, – говорит бабушка, – из нее пила твоя мама, когда была маленькая.

Ах, как вкусен чай из этой чашки!

Но вот съеден пирог, кончен чай.

Ударяют к вечерне в приходе у Ивана Предтечи, что в Серебряниках у Яузского моста.

Мы идем в церковь.

Сегодня у бабушки храмовый праздник – день Усекновения главы Предтечи. Мы привезли бабушке много вкусных вещей, но среди них нет – хоть осень и самое им время, – нет арбузов и дынь, нет ничего круглого. Круглого в этот день есть нельзя. О, как страшно смотреть на главу Предтечи на блюде! У нас дома есть такая икона, и отец чтит ее. Ей молятся те, у кого болит голова.

В церкви, под колокольней, на стене изображено Предтечево мученье: воин посекает ему главу мечом. Предтеча бос, в рубище, воин – в латах, меч длинен и остер. Страшно. Жаль Предтечу до слез.

К иконе на длинной цепочке прикреплен тонкий золоченый обруч. Бабушка прикладывает его к иконе и затем надевает на секунду на голову мне и брату. Это – для здоровья.

Свечи веселым пламенем целым пестрым букетом полыхают пред темной иконой…

Мы возвращаемся к бабушке.

А иногда бабушка не идет с нами в церковь, и ведет нас туда тетя Маня или кухарка Агаша с няней.

Тогда, вернувшись, мы находим маму в разговоре с бабушкой. Они смолкают при нашем приходе. У мамы грустное лицо, у бабушки еще грустнее.

Но мы тут – и бабушка опять с нами, опять чудесная, среди своих чудес, и опять тот же взор ласки и любви бесконечной. Приходят батюшки (а иногда это бывало до вечерни) – служат короткий молебен, поздравляют Надежду Николаевну, а она гордится внуками, особенно черненьким, худеньким, который любит молиться Богу. Его за это хвалят.

А там – надо собираться домой, далеко, в Плетешки. И бабушка сует гостинцев куда только можно: в карманы, в мешочки, няне в узелочки, в пакетики, в заверточки – всюду.

Это все дает зрительная память. А есть память осязательная и еще какая-то обонятельная вместе с нею: бабушка – это тепло, такое уютное, такое повсюдное, что от него жмуришь глаза от счастья, от невозможности выразить его. Бабушка вся мягкая и теплая: она, как ее слоеный пирожок, вся прослоена теплом и мягкостью, теплом и мягкостью. Так приятно, наигравшись, насмотревшись ее чудес и диковин, уткнуть лицо в ее колени, прижаться щекой к ее мягкой серенькой фланельке и чувствовать на себе ласкающее тепло ее маленьких рук. И есть особый запах бабушки. Он весь из уюта, тепла, любви, из поздних настурций и герани на окне, из антоновских яблок и еще из чего-то, чем пахнет и в стеклянном шкапу с игрушками: тихий, мягкий, вечерний запах, как теперь мне кажется – похожий на запах вечернего гелиотропа, уже окропленного закатной росой. Я любил этот запах, как и этот темно-лиловый цветок. В детстве я вдыхал его без грусти, с одною радостью, теперь – и давно, давно уже – он обволакивает меня тихою грустью, и я знаю теперь, что во всем облике бабушки было много глубокой, неутешной грусти.

Но было много и покорности, и внутреннего благого приятия жизни и судьбы. Отсюда и был исток бабушкиной тихости, а не только тишины. И я, ребенок, это чувствовал. У бабушки было не только тихо (чего не было, но чего добивались в нашем доме), но и тихостно. Русский язык богат на все оттенки для понятия «тишина». Понятно ли, что я хочу сказать? Тишина – это внешнее состояние бесшумности, но в тихом (прилагательное, соответствующее существительному «тишина») болоте известно, кто водится; тихость же – это внутреннее состояние души, врожденное или приобретенное нравственным усилием и обнаружимое вовне той тишиною, которая бывает в высях гор, где нет никаких болот и омутов с водящимися в них. Бабушка была тихостный человек, «тихостный» так же исходит от «тихости», как «благостный» от «благости» и «радостный» от «радости».

И ее тихая походка, и ее мягкие, хотя и твердые, точные движения, неторопливые, разумные и всегда приветливые, – все было от тихости. Это чувствовали и мы, дети, и взрослые, свои и чужие. Бабушка никогда не повышала на нас голоса, она даже никогда не приказывала и не останавливала нас (а брат был резвун и часто бывал неистов в игре и в своем «хочу»), а между тем нам и в голову бы не пришло сделать что– нибудь не по-бабушкину, и ее тихое и короткое слово было для нас крепче и нянина ворчания, и мамина уговора, и отцова приказа. И тихостное слово ее я будто слышу до сих пор, и оно для меня всегда радость и завет. Она ласкает и любовью покрывает из-за могилы.

Бабушка умерла осенью, в тяжелый год для нашей семьи. Мама родила пятого сына, через несколько дней умершего, а сама лежала при смерти.

Была гнилая осень. Мне долго не говорили о смерти бабушки, боясь, что я проговорюсь маме. Меня не взяли и на похороны. От мамы долго и – как мне теперь кажется – напрасно скрывали смерть бабушки.

Я помню свою муку, когда мама, подозвав меня к постели, один на один, спрашивала у меня, глядя мне в глаза:

– Сережа, ты давно был у крестной?

Я – это была первая обязательная ложь, так называемая «ложь во спасенье», к которой принудили меня взрослые, – я неповинующимися губами шептал что-то вроде: «был» или «бабушка здорова». Мать на секунду успокаивалась, а я стремился уйти из комнаты.

Проходил день-другой, и мама опять спрашивала меня, все меня:

– Бабушка давно была у вас?

– Да-а-авно, – едва находил я в себе сил извлечь тягучее, останавливавшееся на губах лживое слово. Я был так вял и измучен спросом, что мама, с тревогой посмотрев на меня, пытала:

– Ты, должно быть, заболеваешь. Поди скажи няне, чтобы раздела тебя и уложила в постель.

Я ложился в постель, а через день начиналось опять то же:

– Почему бабушка не навещает меня? Разве она больна?

– Нет, здорова. Крестная здорова.

Я потуплял глаза и тихонько крался из спальной.

Наконец наступил день и час, о котором до сих пор не могу вспомнить без горя и волнения.

Был ясный морозный полдень. Солнце играло по комнате в веселую игру: оно «шло на лето». Было воскресенье. Отец был дома, была тетя Маня, был еще кто-то подле кровати мамы. Был и я.

Мама, худая, еле избавившаяся от смерти, в белоснежной кофте с кружевами, сидела на постели, обложенная подушками, и с твердостью, не допускавшею мысли об отказе, спросила отца, затем сестру, что с бабушкой… Никто не нашел в себе силы ответить, хоть было известно, что доктора разрешили «сказать».

Мама с упреком, даже как бы с гневом посмотрела на них и в упор спросила меня:

– Сережа, скажи мне правду…

Я посмотрел на отца. У него слезы стояли в глазах.

Я молча горько-прегорько заплакал, уткнувшись лицом в одеяло.

Мама все поняла.

Я не помню, что было дальше.

Помню лишь, что она горячо упрекала отца, что заставили меня говорить неправду, и особенно горько за то, что не взяли меня на похороны, не дали мне проститься с крестной.

И мама понимала, что я весь на ее стороне. Ей хотелось от меня, кого так любила обожаемая ею мать, от меня слышать о ней: если б я тогда был там, ей казалось бы, что я принес, передал бы ей последний привет, последнее благословенье ее матери.

Она никогда не могла простить отцу, что меня удержали дома.

А у меня была тоже своя вина перед мамой. Минувшим летом, когда бабушка гостила у нас на даче, мама послала ее со мною и с моей бывшей кормилицей сниматься в фотографическое заведение. По дороге я раскапризничался, и все вернулись домой. Бабушка умерла – и у мамы не было ее карточки. Она испытывала тоску и скорбь, а я чувствовал свою вину. Мама велела переснять бабушку с маленькой старинной карточки, где бабушка была снята во весь рост в белой тальме; карточка вышла малоудачна, но это было единственное изображение бабушки, оставшееся у нее.

Нет, не единственное: у нас с нею было и другое изображение, сделанное не фотографией, а агапографией («агапе» – «любовь» по-гречески), не светописью, а письмом любви вечной. Слабый список с этого изображения больною рукой, лежа в постели, я пытаюсь представить здесь, на этих страницах.

В отзывах мамы о своей матери и о своем отце была великая разница. Она была так велика, что не скрылась от меня, даже от ребенка. К матери была у нее не только любовь, а еще постоянная жалость, сожаление о ее загубленных душевных силах, полное признание ее ума, характера, сердца, глубокое и почтительное уважение ко всем ее поступкам и путям. К отцу – моему деду – ничего этого не было: или молчанье о нем (он умер еще тогда, когда моя мама оставалась вдовою после первого мужа), или досада на него. Мое детское ухо уже улавливало, что он «связал бабушку», что он лег камнем на ее пути. Я никогда не слышал от мамы какого-нибудь рассказа про него, за исключением одного: как он не пустил ее в балетное училище (за это она была ему благодарна). И родня с дедовой стороны не возбуждала никаких добрых памятований у мамы. Иногда она говаривала о своей сестре Марье Васильевне: «Вся в дедушку Алексея Васильевича», то есть упряма, упориста и неподатлива на разумное увещанье. Портрета деда я не видал никогда. Тетка моя была похожа на мать, а значит, и на бабушку, но это было сходство в несходстве; это были как бы два сосуда, сделанных по схожему рисунку, но один вышел из рук тонкого мастера, несомненного художника, а другой – из рук добросовестного ремесленника: все черты грубее, топорнее, и именно эта топорность делала сходство несходством. Внутреннего же сходства между двумя сестрами не было никакого и ни в чем. Это были два разных человека из двух чужих семей. В матери был всегдашний такт – этот ум сердца, – помогавший ей быть дружной и приятной самым различным людям; был настоящий многогранный ум; твердая и умная, умеряемая сердцем и направляемая рассудком воля; она была прекрасная хозяйка, талантливая в хозяйстве, умевшая из малого и скудного делать большое и обильное. Ее речь была жива, остроумна, пересыпана не только пословицами, поговорками, яркими народными речениями, которые не всегда отыскиваются и у Даля, но и ее собственными выхватками из живого потока текущей речи и жизни. У нее была наблюдательность художника и способность к живому рассказу, яркому, выпуклому, цветному (но никогда не цветистому, у нее было чувство меры – опять признак художественной натуры). Ее впечатления от созданий искусства, сколь ни мало ее баловала ими жизнь, были так сильны, что она умела заражать ими меня, еще ребенка.

Ей удавалось бывать в театре раз в два-три года, с целями матримониальными: вывозить падчериц на смотрины женихов, и как досадно ей бывало, когда по усмешке судьбы случалось ей видеть в эти редкие выезды одну и ту же пьесу. «Как едем в ложу, – говаривала она, – ну, значит, опять "Гугеноты"[60] будут! Катю два раза смотрели, и все на этих «Гугенотах»».

Мне было 8, нет, 7, когда она побывала в Малом театре на «Василисе Мелентьевой»[61] с Федотовой[62]в главной роли, и она так сумела мне рассказать о пьесе и спектакле, так передать все действо и все эмоциональное (уж не говорю о фактическом) содержание драмы, что, когда я юношей увидал «Василису Мелентьеву» на сцене и не раз потом перечитывал, я не нашел для себя ничего нового. Рассказы мамы о старом Малом театре, о Ермоловой[63] в «Орлеанской деве», о Никулиной[64] в каких-то «Светских ширмах» (пьеса В. А. Дьяченко[65]) так были ярки, полны и заразительны, что послужили введением в мои собственные посещения этого театра, введением, которое будто я сам написал к своим восторгам-впечатлениям от Ермоловой, Федотовой, Ленского[66].

Я никогда не любил Некрасова, и если еще и люблю что в нем, так это то, чем в раннем детстве заразила меня мать: «Коробейники», «Мороз Красный нос» и вот эти строки, «осенним мелким дождичком» падающие в душу:

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село.

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело[67].

У нее стояли слезы, если не в глазах, то в голосе, когда она читала эти стихи, и мне еще в детстве казалось, что «горе горькое невзначай набрело» на ее собственную жизнь – и, не захотев больше «шляться», осталось там навсегда.

Множество впечатлений, раскрывающих глаза ребенку на красоту в природе и в искусстве, я получил от матери, и только от нее, и они, эти впечатления, впоследствии претворились в страстные искания этой красоты, в жажду встреч с нею, на что много отдал я сил в бестолковой моей жизни.

И еще одним обязан я матери – всецело ей одной. Только на днях получил я письмо от славного русского художника[68]; он пишет мне, что у меня слог старых мастеров русского слова. Если в этом есть хоть малая доля правды, то ею обязан я матери. Ее речь была такова, что у нее можно было учиться русскому языку. Ее бы поняла и полюбила О. О. Садовская[69], а высшей похвалы я не знаю.

Мать была глубоко верующий человек, и тут у нее тоже был ум сердца: в ее вере не было тех бытовых нагромождений и заносов, которых обычно у верующих людей бывает так много, что из-за православности не увидишь и христианства. Вся красота и мудрость векового обряда сохранялась в ее вере, но он не делался пределом, «его же не прейдеши», и Кабаниха была ей отвратна не только на сцене, но и в жизни не менее, чем Кабанихина собеседница Феклуша с ее великими чудесами, приносящими великую мзду. Феклуш не было у нас в доме. Их не любил и отец. Но мать могла бы повторить про себя с поэтом:

…свято соблюдаю родной обычай старины.

Красное яйцо в ее руках было особенно радостно, троицкие цветы – особенно благоуханны, яблоко во Второй Спас – особенно сочно…

Это был человек с «хлебом мягким» и со «словом ласковым», как бы ни мало оставалось в мешке муки для этого хлеба и как бы ни трудно было из сердца, полного горечи, извлечь это ласковое слово.

Тетя Марья Васильевна была просто хороший человек – честный, добрый, работящий и очень далекий от матери во всем другом.

Уже после смерти мамы тетка отдала мне молитвенник, который я до того никогда не видал. В нем были записи рождений тети и двух ее рано умерших братьев. Рожденье мамы и дата свадьбы бабушки были записаны на отдельном листке, хранившемся в молитвеннике. Мама родилась на пятом, кажется, месяце после свадьбы бабушки. Этого я до того не знал, и, показав мне листок, тетка ничего не объяснила, но дала понять, что оттого-то я и не видал никогда этого молитвенника. Вскоре умерла и тетя. И тут, глядя на эту запись, мы с братом стали собирать кусочки наших детских воспоминаний, обмолвок и недоговоров матери и тети, бабушкиных шифоньерочных чудес, выцветших дагерротипов, надмогильных надписей с Даниловского кладбища, начали склеивать их вместе и, кажется, склеив, разгадали тайну маленькой записи в молитвеннике.

Она не значила, что бабушка полюбила дедушку до свадьбы.

Она значила другое.

Бабушка воспитывалась или подолгу жила у своей тетушки по матери Федосьи Корнеевны Закуриной. Она умерла в конце 50-х годов, родившись еще в семидесятых годах XVIII века. Она была почетной, заслуженной няней в семействе князей Гагариных, выходила несколько «выходков» (старое, ныне непонятное слово) князей и доживала свой век у них в доме в почете, занимая отдельное помещение, пользуясь крепостными услугами. Сама она или не была крепостной, или была давно отпущена Гагариными на волю, скорее – первое. Мама моя девочкой гащивала у ней, и, судя по ее рассказам, Федосья Корнеевна была обаятельная «Арина Родионовна», только высшего ранга и «на покое», а покой был прекрасен и уютен: комната с лежанкой, шитые коврики, множество цветов, кот, шитье бисером, «Благовещение» из шелков по соломке и дары «выходков» на память – севрские чашечки, гарднеровский фарфор, богемский хрусталь, игрушечная шифоньерочка-библиотечка из слоновой кости. Она жива еще и до сих пор. Я не играл, а с благоговением глядел на нее, на ее сафьяновые микроскопические томы в детстве. «Настенька», моя мать, была желанной гостьей среди всего этого «покоя»; а ранее, всего несколькими годами, гостьей была тут бабушка, тогда прекрасная, кареокая, с чудесными черными волосами «Наденька». Но гостины этой девушки были продолжительнее гостин девочки, ее дочери. «Гостины» кончились любовью одного из «выходков» к этой девушке. Брак был невозможен: он был князь, она – дочь мещанки. Но брак был необходим – и Наденьку выдали за троице-сергиевского мещанина Василия Алексеевича Кутанова. Это был человек свободной профессии. Он был скрипач, играл в домашнем оркестре известного богача и мецената Шиловского, потом во главе собственного маленького оркестрика ездил на Нижегородскую ярмарку и еще по ярмаркам в провинцию; звали его и в Большой театр, в оркестр, но он отказался, по прямоте ли или по упрямству характера. Содержать семью он мог с трудом, и бабушке пришлось открыть швейную мастерскую. Брат бабушки – Н. Н. Хлебников – был тоже человек свободной профессии: садовод-художник. Это были люди вольные, но на службе у крепостного барского искусства. Такой же человек была и прабабушка Федосья Корнеевна: вольная Арина Родионовна, но по-крепостному привязанная и сжившаяся со своими «выходками». Она лежит теперь под каменным памятником в стиле empire – и памятник этот, изящный и строгий, создание этого крепостного художества вольных людей, не требовал ремонта в течение 70 лет: прочна была старинная работа! Мама всегда горячо молилась – с тихою вечною благодарностью – у его подножия и клала яичко на Светлой неделе.

Из бабушкиных вещей, перешедших к тетушке, брат извлек отличный рисунок тушью, изображавший внутренность храма Петра в Риме. Это была гагаринская работа. Рисунок изящен и строг.

Гагаринскими были и большинство бабушкиных «чудес».

Теперь, через полвека почти, вспоминая бабушкины комнаты, я вижу, что в них встретились две жизни: в обычный затон мещанского затишья с геранями, ситцевыми занавесками, сенями, пахнущими кислой капустой, погрузились из дворянских антресолей Архангелы со страусовыми перьями, бисерные туркини, золотые чашечки с розовыми гирляндами, – встретились и две сестры из двух жизней. А бабушка была та, что соединяла их вместе с любовью к обеим и с умирившейся, но не исчезнувшей грустью от этой встречи и соединения, на которое ушла вся ее жизнь.

Так прочел я запись в утаенном молитвеннике. Прочтя так, я многое уяснил и объяснил себе в характерах мамы и тети, в бабушкиной комнате, в маминых воспоминаниях, в ее судьбе; а может быть, а может быть – и в моей собственной, но верно ли я прочел?

Могилы молчат, старые дагерротипы не отвечают, и, если я прочел неверно, да простят мне те, кто знал и любовь, которая все терпит и все прощает.

Мамины воспоминания детства все, сколько я их знал, связаны с бабушкой и с прабабушкой Федосьей Корнеевной, да еще с теткой своей (а моей внучатной тетушкой) Александрой Николаевной, которая воспитывалась у какой-то генеральши и была выдана замуж за видного чиновника (чуть ли не губернского почтмейстера), в раннем детстве гостила у Федосьи Корнеевны. Тут было сказочное царство маминого детства с ковром-самолетом, скатертью-самобранкою и жар– птицей. Золота ее лучей стало и на мамину жизнь, и на мое детство. Не упомню эту сказку мамина детства, а сочинять не хочу. Со стола, накрытого скатертью– самобранкою, осталась нам чаша из чудесного уральского агата: дымчатого, с опаловым отливом, остались золотые и синие чашечки, редчайшие, софроновские (фабрика существовала лишь 10 лет), тарелка с сетью из фиолетового, почти сиреневого золота, на которой давали нам кутью в поминальные дни. И часто сетовала мама, что тетя раздала и растеряла много еще вещей с ковра-самолета, со скатерти-самобранки…

Мама училась в каком-то пансионе. Они жили в приходе Ильи Обыденного. Это было тихое «дворянское место» старой Москвы, а поближе к Москве– реке и не совсем «дворянское» – там были лесные склады и жило много ремесленников.

Шиловский, театрал и меценат, у которого в оркестре играл первую скрипку дедушка, предлагал ему поместить маму в балетное училище, то самое, в котором обучалась в ту пору М. Н. Ермолова: она была погодок с мамой (или на год, на два старше ее)[70], но дедушка наотрез отказался. Балетное училище страшило его и теми терпсихоро-аракчеевскими мучениями, которым подвергали там детей, принуждая всех быть Тальони[71], и еще более той репутацией рассадника прекрасных, но рано сорванных женщин, которою пользовалось училище в крепостное время. Но связи дедушки с музыкантами и маленькими актерами были велики, и, не пустив Настю учиться в балетное училище, он пускал ее бывать там на репетициях, на школьных «пробах» и чуть ли даже не за кулисами. Он был знаком и с угрюмым суфлером, артистом-неудачником Н. Д. Ермоловым, отцом великой артистки. И мама очень хорошо помнила балетную Ермолову – несчастную неуклюжую девочку, тщетно и насильственно влекомую в не принадлежащее ей царство Терпсихоры. Хотела ли мама быть на ее месте? Должно быть, хотела, а маленькая Ермолова не прочь была бы уступить ей поприще своих мучений. Помнила мама и первый шаг, резко сделанный Ермоловой, чтоб из чужого царства Терпсихоры перейти в родное государство Мельпомены[72]. Ценою неимоверных усилий она добилась того, что ей дали сыграть Марину в сцене у фонтана, на какой-то «пробе» в училище, – и неуклюжая девочка на глазах у всех внезапно преобразилась во властную красавицу, в гордую повелительницу.

Встань, бедный самозванец.

Не мнишь ли ты коленопреклоненьем,

Как девочки доверчивой и слабой,

Тщеславное мне сердце умилить?

Какой памятью донесла мама до меня из своего отрочества эти ермоловские интонации, эту альтовую властность и прекрасное благородство, с каким была произнесена когда-то эта фраза юной Ермоловой? А я, как только услышал Ермолову, уже долгие годы служившую Малому театру со славой, я тотчас узнал ее голос, ее интонацию, слышанные мною от матери в раннем детстве.

Одной из последних радостей в жизни моей матери было то, что я говорил вступительное слово в концерте, где участвовала Мария Николаевна, и беседовал с нею.

Любовь к театру у меня наследственна от матери.

Я помню, как она, по желанию отца, напевала арию Антониды «В поле чистое гляжу я», помню куплеты из «Марты»:

Сейчас только с рынка:

Сколько народу! Столько разбору,

Что булка с квасом

Только лишь впору!

Помню водевильные куплеты:

Что за педант наш учитель словесности!

Право, мне трудно понять.

Все говорит о труде и о честности…

Помню рассказы о знаменитых балеринах, которых мама видела девочкой. Особенно ярко передавала она впечатление от Лебедевой[73]. Когда персидский шах увидел ее впервые на сцене, он воскликнул: «Это рай пророка, и я вижу прекраснейшую из гурий!» В восторге он подарил ей драгоценную шаль такой тонины, что, свернутая, она проходила сквозь алмазный перстень шаха. Шаль эту он вез в подарок императрице, но сложил у ног гурии Лебедевой, к великому конфузу приближенных[74]. Самые названия балетов – «Сатанилла», «Дочь фараона», «Катарина, дочь разбойника» – производили на меня волшебное впечатление. Самые любимые игрушки мои были «театры» из бумаги[75]. У меня шел и «Конек-Горбунок», и «Жизнь за царя». Не знаю, получил ли я их в подарок раньше или позже того, как видел в театре, но мама в первый раз «вывезла» меня в настоящий театр именно на эти спектакли.

Обрывки маминых впечатлений из волшебного мира кулис, заглушенные жизнью, горем, семейными тяготами, дошли до меня с такой радостной силой, что, конечно, они и открыли мне навсегда радостные двери в «храм Мельпомены». Это не ирония: театр Ермоловой и Шаляпина был храмом для меня, и впоследствии для меня было счастьем хоть изредка ходить туда вместе с мамой.

Мама никогда не рассказывала мне историю своего первого замужества. Но у меня она давно сложилась из ее отдельных припоминаний, из тех случайных и оттого, может быть, особенно ярких памяток, которые вызывались в ней то приступом горя, то тем чувством прошлого, которое заставляет «не говорить» об отошедших «с тоской: их нет, но с благодарностию были»[76].

Ей было около двадцати лет, когда она полюбила купеческого сына Сергея Сергеевича Калашникова. Он был из старой богатой, уважаемой семьи, торговавшей изысканными товарами, выписываемыми из-за границы: зеркалами и часами. Он был старший сын, участвовавший в деле с дядьями, любимец матери, умной, избалованной, властной женщины, которой муж оставил все состояние. Знакомство состоялось через двоюродного брата мамы – В. М. Аристова, который – мягкий, сердечный человек, баловень матери и ее воспитательницы – приятельствовал с Сергеем Сергеевичем.

Нескучный сад, маленький домик на Пречистенском бульваре, квартира бабушки Александры Николаевны где-то в Замоскворечье – все это мелькало в памятках мамы. Какая-то верная собака, бегавшая с Пятницкой на Пречистенский бульвар с записками то Васи, то Сергея Сергеевича, какая-то скамья в осенний день в аллее Нескучного сада, и решающая встреча, и письма с ярмарки «от Макария», и холодное, гордое противление властной Ольги Васильевны от Спаса на Болвановке, матери Сергея Сергеевича, – и над всем и всеми победа горячего чувства. Оно было с обеих сторон. Мама горячо любила, и памятником этой любви самое имя мое. От любимого человека у нее не было детей, но, выйдя замуж во второй раз не по любви, она старшего сына назвала в честь мужа, а второго в честь того, кого одного любила всю жизнь. Она вошла в семью, где ей труден был каждый шаг и для которой нежеланен был самый ее приход, и сумела заслужить там себе и уважение, и признание. Но счастлива ли была она? Была любовь, но не было счастья. Но она никогда не говорила об этом. И образ первой любви ее я всегда воспринимал как образ полный и благодарный. Она берегла немногие вещи, оставшиеся от покойного: изящный портсигар из слоновой кости с прекрасной миниатюрой – «nu», и в нем сигару, которую он курил, тетрадку со стихами Некрасова («Русские женщины»), им переписанными, и перевязанную алой лентой стопочку его писем. В каждом воспоминании о нем сквозила не порушимая ничем и никем любовь. Я никогда не любил и не понимал слова «счастье», и того, что любовь ее сияла и из прошлого, было довольно для меня, чтоб думать, что была ее радость и что были годы, когда эта радость была всегда с ней. Лишь однажды, помню, когда я, юноша, лежал, прихворнув, в своей комнате и полудремал, до меня донесся из столовой разговор мамы с нашей няней, пришедшей к нам погостить из богадельни. Разговор велся тихо, чтобы не разбудить меня. В доме никого не было. Разговор этот меня поразил, ужаснул, заставил укрыться с головой одеялом, а между тем в нем не было укора, а было только седое, всколыхнувшееся из глубины горе. Мама рассказывала няне, как она там, на Болвановке, целыми вечерами и ночами сидела одна, а молодой муж пропадал где-то. «Одна»… Я представлял себе эти низенькие длинные антресоли бабушки Ольги Васильевны (я бывал там в детстве) с окнами в сад и на двор, горящую свечу в медном подсвечнике, черную ночь, смотрящую в продолговатые маленькие окна, и тоскующую, любящую молодую женщину в отчаянии, в одиночестве безысходном. А там, ниже, под антресолями, парадные пустые комнаты, залу, гостиную, диванную и в моленной с двумя божницами, с золотыми окладами икон, с двумя лампадами бабушку Ольгу Васильевну, маленькую, сухую, когда-то писаную красавицу, сгорбленную, но с длинной, до пят, черной косой… И вот одиночество и обида мамы были так горьки и так незаслуженны даже в глазах этой гордой, избалованной, эгоистичной женщины, что она позвала невестку с антресолей и приказала:

– Настя, одевайся. Надевай бархатное платье.

У Насти были слезы в глазах. Она ничего не понимала.

– Поедем. Я велела заложить тройку. Погода прекрасная. Не ему одному веселиться. Поедем ужинать за город.

И они поехали – к Яру или в Стрельну, не помню. Свекровь наблюла, чтобы невестка была одета к лицу, богато и прекрасно. Велела надеть алмазы и любовалась, как красива невестка, и хотела, чтобы любовались на нее все. У Яра она заказала самый дорогой и изысканный ужин, с заграничными винами и фруктами, чуть ли не с клубникой в декабре и с живыми цветами. Ужин стоил сотни рублей.

Учуяв это, метрдотель увивался у стола. Весь зал обратил внимание на гордую, все еще красивую старуху в черном бархате, ужинавшую с такою роскошью вдвоем с молодой красивой женщиной, превосходно и с тонким вкусом одетой, но с лицом, на котором были написаны и горе и испуг: мама боялась встретить здесь же мужа. Ей заранее было жалко его и больно за себя и за него. А ужин шел своим чередом. Дирижер оркестра к первой подходил к бабушке осведомиться, что ей будет угодно услышать, и она, вручив ему крупную ассигнацию, милостиво отвечала:

– А сыграй, батюшка, что поприятней!

И оркестр играл старинные вальсы.

Подходили и от хора «арфянки». Бабушка не отвергла и их и им вручила довольно ассигнаций, но суховато промолвила:

– А коль спрашиваешь меня, старуху, что попеть, то попой, что потише да попристойней: уж очень вы горластые.

И «арфянки» пели потише и «попристойнее» – народные песни. И старуха их благодарила империалами[77].

Пора было ехать домой. Было поздно. Мама думала, что ее пытка кончилась, а она тут-то и началась.

В зал вошел Сергей Сергеевич, высокий, стройный, безукоризненно одетый, «джентльмен», но сильно навеселе, в компании еще более веселых людей обоего пола, и сразу чутьем прилежного посетителя ресторанов и мест веселых почуял, где центр внимания метрдотелей, лакеев, гостей, «арфянок» и прочих. Это был столик со старухой и молодой женщиной в вишневом бархатном платье. Он тотчас очутился подле столика.

– Мамаша, вы здесь зачем?

– За тем же, зачем ты здесь, – смерила она сына с ног до головы. – Видишь, мы с Настей ужинаем. Разве тебе здесь можно, а другим нельзя?

И, отворотившись от сына, она принялась потчевать ананасами невестку. Лакеи и метрдотель, вившиеся около стола, показали сыну, что матери его ужинать здесь «можно», по их мнению, больше, чем ему. Он был кругом должен.

Сергей Сергеевич повернулся и исчез.

Темнее ли были мамины одинокие ночи на антресолях или светлее после этого ужина? Но в рассказе ее было такое седое, неутешное горе и такая любовь без упрека, но и без счастья, что мне неловко было слушать дальше, я почувствовал себя вором, крадущим какую-то тайну у своей матери, – я зарылся в подушки и лежал, зажмурив глаза, ничего не слыша.

Но жизнь против воли заставляла слышать, как ни хотел я не слышать.

Вспоминаю еще обрывок рассказа.

Нижегородская ярмарка. «Палатка» Калашникова, внизу лавка с драгоценными «бемскими» зеркалами, с персианами и афганцами в цветных халатах, знающими, что у «два раза Сергея» есть красавица жена: они дарят ей наивно бирюзу, которую она тут же раздаривает приказчикам. А вверху – над лавкой – тоже антресоли, и та же тоска, что на Болвановке, и то же одиночество… Обед и ужин приносит верный артельщик-татарин. А Сергей Сергеевич ужинает… где-то. И счастье ее, если она не знает где.

Иногда он увлекает ее в безумные поездки на бешеных лошадях в Кунавино. Лошади понесли.

«Настя, вались!» И Настя, закутавшись в салоп, валилась куда-то на сторону[78].

Иногда он позовет ее в театр. Взята ложа. «Настя, одевайся». – «А ты?» – «Ну вот еще. Стоит того». Он едет в ложу в бухарском халате. Он покупает ананас. И она знает, кому он покупает. Не ей.

Но он ее любит, любит. Это тоже она знает. Знает и он.

И это не спасает: он кончил чахоткой, он прожил все, что у него было, был по суду признан «несчастным банкротом»[79], был устранен от дела (все перешло к черствому брату[80]) – и умирал на руках мамы, тихий, как ребенок. Целовал у нее руки, винил себя во всем, упрекал себя беспрерывно, что загубил ее жизнь, разрушил ее счастье, и потухающим взглядом смотрел на нее с бесконечной любовью и с острым, ранящим до слез упреком, обращенным к себе…

А счастье было так возможно, так близко![81]

Через 17 лет после смерти мамы я впервые раскрыл стопочку его писем, бережно ею сохраненных.

И там оказалось очень мало его писем. Там были ее письма к нему. Они полны у ней, у невесты, чувства глубокого и сильного в своей ясности и простоте: «Вся твоя. Все в тебе. Все с тобою. Все для тебя».

И всегда она ждет его писем, а ему всегда некогда. Он – красавец, баловень матери, баловень семьи. Он любит ее, но у него нет думающего сердца. Его любовь всегда «ищет своего» и не думает, часто даже не видит другой. Это любовь с открытыми глазами на себя и с закрытыми – на любимого человека. А любовь любимого человека «долготерпит»[82] и не поднимает рук, чтоб открыть его глаза на себя. Горько любить человека с закрытыми глазами! А мама выпила до дна всю эту горечь. А любовь ее была так велика, что она заглушила в ней другое чувство, распускавшееся было к другому человеку. Она сохранила два письма без подписи, писанные четким мужским почерком. В одном – горячее признание в любви, благодарность за почти разделенное чувство, надежда на тихое «мещанское счастье» – и мимолетные враждебные упоминания о Калашникове как о человеке пустом, хоть и блестящем. В другом – почти проклятие за разрушенную мечту, за отнятое счастье.

Мама переступила и чрез это письмо. Она переступила и чрез те явные проявления характера властного и вместе слабого, щедрого – и вместе скупого на простую нежность, благородного – и вместе способного на глубокое падение, которые проступали еще в его первых письмах к ней. Это был какой-то Димитрий Карамазов из богатой и гордой купеческой семьи. Он мог рыдать над «Коробейниками» Некрасова и раздавать «в благородстве» деньги всем, кому не лень было их взять у него, и вместе с тем Грушеньки самых низших степеней писали ему такие записки, что получения одной из них было бы, кажется, достаточно, чтобы пустить себе пулю в лоб. А у него сохранилось их немало, и не от одной Грушеньки. Я с ужасом читал их. Это – точное слово: с ужасом, – а еще с большим думал: «Как они попали к матери? И зачем он хранил их хоть минуту и, получив, не рвал тут же в мельчайшие клочки?» Что-то карамазовское есть и в этом. Если мама нашла их в его бумагах после его смерти, то была ужасная посмертная встреча с человеком, которому она отдала и молодость, и любовь и пожертвовала любовью другого человека. А если записки эти дошли до нее (или доходили) еще при его жизни, какой подвиг был все это принять и простить! Нет, подвиг был – даже не простить, а только пережить!

Я жалел, что развязал алую ленту, когда-то стянувшую эту стопку старых писем. Мне было горько, больно, смутно. Но когда я подумаю, что все это было покрыто любовью, когда я вспомню, что мама никогда не укорила передо мною человека, который дал ей так мало счастья и так много страданья, когда я вновь представлю себе, с какой любовью она всегда вспоминала его любовь, и какою радостною представлялась ей ее первая любовь, и как благодарна она была ему за любовь, – я благодарю маму и за эту стопку писем давних лет: она дала мне, старику, великий урок великой любви, которая «долготерпит» и все прощает. И я рад, что ношу имя этого несчастного, доброго и благородного человека, вся не вина, а беда которого была в том, что он жил, «в закон себе вменяя страстей единый произвол»[83]. Мать учила меня молиться за него. Это значит, что она научила меня любить его.

После смерти Сергея Сергеевича мама осталась жить у свекрови. Нелегко ей жилось. Бездетная, она не пустила тех корней в семью, которые признавались бы подлинным родством.

Свекровь уважала ее, но у властной счастливицы ни к кому не было ни теплого чувства, ни любви. Счастье – или то, что люди считают за счастье, – валило к ней: она дважды выигрывала на «внутренние займы» – 75 тысяч и 100 тысяч, не считая более мелких сумм (а самая мелкая была тогда 500 рублей). В самую коронацию Александра III случился у нее во флигеле пожар. Моментально примчались пожарные команды. Флигель был спасен. А она, укутанная в соболью тальму, охала и стонала, сидя в кресле в саду, будто лишаясь всего достоянья. «Настя, – посылала она невестку, – поди проси вон того высокого, с бакенбардами, он главный у пожарных, чтоб отстояли дом». – «Да все уж благополучно, мамаша». – «Ах, как ты так можешь говорить! Опять может загореться…» И добилась-таки, что высокий с бакенбардами подошел к ней, вежливо ее успокаивал, а она поручала ему: «Вы уж успокойте меня, батюшка, велите пожарным не уезжать: а ну как опять загорится?»

Ей успели шепнуть, что «высокий с бакенбардами» – великий князь Николай Николаевич старший, прискакавший на пожар из Кремля, но она нисколько не переменила тона (умная старуха и раньше догадалась, кто перед ней) и продолжала по-прежнему: «Уж успокойте, батюшка, меня, прикажите…» Великий князь, улыбаясь и почтительно откланявшись ей, приказал брандмайору: «Успокойте их. Сделайте, как они хотят». И пожарные всю ночь провели на дворе Ольги Васильевны, карауля покой и добро умной и властной старухи.

Так было всюду и всегда. Все бывало по ее воле.

Горячие, властные сыновья (все в нее), не ладившие друг с другом, подчинялись ей. Стоит им поднять при ней спор, как она властно приказывала:

– Замолчите! Говорите о лошадях!

И они говорили о лошадях. Правда, они были все страстные лошадники.

Мама была нужна Ольге Васильевне. У бабушки жили сироты, мальчик и девочка, дети ее покойной дочери. Она не доверяла их воспитанье их отцу. Воспитывала их мама. Дети были трудные, но вышли в люди. Дочь вышла за Жемочкина[84], брата мужа моей сестры. Сын отлично кончил гимназию и университет. Был замешан, к ужасу бабушки, в студенческих волнениях. Я встречал переводы Иеринга[85] с его именем. Конечно, мама не услышала и простого спасибо за свой труд ни от них, ни от родных.

Мама жила на Болвановке вдовою любимого сына бабушки Ольги Васильевны, но никогда не получала от нее даже карманных денег. А между тем сердце ее разрывалось от заботы: дедушка Василий Алексеевич не мог содержать семью и скоро умер. Бабушка с тетей остались без всяких средств. Маме надо было решиться на что-то, чтобы не оставить свою мать без хлеба. И она решилась: она вышла замуж за моего отца.

Это был подвиг в полном и точном смысле слова. Она совершила его ради матери.

Отец был вдов, на двадцать лет старше ее. Она выходила за него не по любви, она знала только, что идет за честного и доброго человека. Но она шла на огромную, по нынешнему суждению – анекдотически огромную семью: у отца было одиннадцать человек детей. Из них только одна старшая дочь была замужем. Все остальные – шестеро дочерей и четверо сыновей – жили при отце. Из них старшие годились в младшие братья и сестры маме, а младшей было четыре года. Тяжкая обуза воспитания и руководства такой семьищей, заполнявшей два этажа поместительного дома в Плетешках, влекла за собою не менее тяжкую обузу ведения хозяйства, почти помещичьего по размерам. И во все это мать вошла в тридцать лет, в расцвете молодости, подсеченной под самый корень. Она и здесь с честью пронесла свое бремя. Из дочерей-невест у отца до мамы выдана была лишь одна, да и та неудачно: муж пил, оставил ее без всяких средств, и она вернулась вдовой в дом отца, так что все одиннадцать детей отца оказались-таки под маминым попечением. Мать при жизни отца выдала замуж троих, и всех счастливо и богато даже. Когда дети от первой жены после отцова разоренья ушли от отца, из оставшихся в девушках трех сестер только одна сумела выйти замуж. Приданое же для старшей из них уже было запасено матерью, и падчерица увезла его с собою. Старшие сыновья отца не получили образования. Старший сын Николай Николаевич лишь понюхал воздуху в Коммерческом училище, второй – лишь нюхнул его в каком-то пансионе. Отец на моей памяти говаривал, что учить ребят надо только «читать, писать да арифметике», а затем – в дело, в торговлю! Мать горячо против этого восстала и добилась того, что двое младших сыновей отца, которых воспитывала она, не только окончили среднюю школу, но и высшие учебные заведения: один – университет, другой – рижский политехникум. Один был помощником у знаменитого Плевако[86], другой – инженером. Дочери старшие также только посидели в пансионах, и из пятерых «кончили» пансионы, кажется, только две. Две же последние, чье воспитание пало на мамину долю, окончили с медалями полный курс казенной женской гимназии. Разумеется, никто из них не поблагодарил за это мачеху. Отец же, правдивый и прямой человек, говаривал матери, когда дети ушли от него: «Вот, матушка, ты воспитала их и научила, – смотри, как тебя поблагодарили». Он с горечью говорил это: его поблагодарили не лучше.

В первом браке у мамы не было детей. Во втором пошли дети – пятеро мальчиков. Роды переносила она болезненно. Итак, «труд и болезнь», павшие ей на долю, были велики. Единственною наградою было то, что она могла покоить мать: бабушка с тетей жили тихо и мирно в той квартирке, которую я описывал, на гроши, которые давала им мать. И эти гроши или даже полушки, в сравнении с тем трудом, который несла мать в чужой бесконечной семье, вызывали нарекания на мать со стороны падчериц и пасынков! Отец же любил и уважал свою новую тещу.

Я часто думал, озирая мамину жизнь, что трудно было бы измыслить большие две противоположности, чем ее первый и второй мужья.

Сергей Сергеевич был молодой красавец (на год только старше мамы), остроумец, делавший беззаботно опыт за опытом все пробы легкожития, не думающий о конце концов. Он любил маму, и она его. В нем было много блеска и того особого качества, которое легко обозначить непереводимым французским словом «charme». Он любил веселье, театр, породистых лошадей, вино, женщин. У него были друзья и враги, приятели и неприятели. Свою и чужую жизнь поджигал он с двух концов. У мамы не было детей от него. И любовь его была в ее жизни как сон, в самом начале светлый и радостный, как сиреневая ночь, затем грустный до слез, до полыневой горечи.

Отец был во всем противоположен Сергею Сергеевичу. Он прошел тяжелую школу жизни: единственный сын из старинной старообрядческой купеческой семьи, он вынес ее разорение в раннем детстве, жил в мальчиках у Кабанихи мужского пола, у скупого и жестокого шелковщика Капцова, натерпелся хозяйских побоев. Сергей Сергеевич ездил на Нижегородскую ярмарку в первом классе по железной дороге, отец хаживал туда пешком с обозом, везшим капцовский товар на ярмарку. Сергей Сергеевич был богат, у отца был только достаток, еле хватавший на семью в два десятка человек. Отец не брал во всю жизнь ни глотка вина, был домосед, единственным его лакомством была моченая брусника да миндальные пряники. В трактирах он бывал только с покупателями за чаем вприкуску. Он был не лишен добродушного, чисто народного юмора, и на мое, ребенка, решительное заявление, что не знаю, где найти то, что он меня просит принести, он пресерьезно советовал мне, бывало: «Сыщи, а я укажу!» Но тон жизни, которому он следовал и хотел, чтобы следовали дети, был строг и чинен. Он не любил ничего нового. Все мое детство и отрочество прошли при стеариновых свечах, когда везде в домах горели уже керосиновые лампы, а кое-где и электричество. Жизнь для него была труд и обряд, а не произвол и игра. В нем не было веселья, а самое большее – если улыбка. Не помню его смеха. «Грешно» – это было строгое и крепкое слово в его устах.

Вряд ли он слышал о «Домострое», но, узнав, одобрил бы его, хотя, по доброте своей, никогда не был в силах осуществить в своей семье «домостроевских» начал. Он был не только религиозен, но и богомолен. И желал вести свою семью и дом – а в дом включались еще «молодцы» (приказчики), подручные мальчики, многочисленная прислуга и «приживалки», бедные родственницы, – так или почти так, как вел ее прадед его в конце XVII столетия, молившийся пред тем же суровым и величественным Спасом Нерукотворным, пред которым маливался и учил нас молиться отец.

Надо ли говорить, что он был строгий, безукоризненно строгий семьянин.

И мать, вышедшая за него, пятидесятилетнего (и даже с лишком), без любви, имела от него пятерых сыновей и узнала все счастье и горе материнства, которое не дал ей любимый человек.

Отец оставил ее без всяких – буквально без всяких! – средств с двумя детьми, вовсе не устроенными, – но с честным, ничем ни на йоту не затемненным именем. Счастья и тут ей не было, но она и не шла на счастье, но любовь-уваженье к ней, верность ей, благодарность за ее неиссчитанный труд тут были прочны, постоянны и неколебимы.

Первым родился у нее сын, названный в честь отца Николаем. Его крестил старший пасынок, тоже Николай Николаевич, и бабушка Ольга Васильевна. Это был мальчик из тех детей, про которых точнее всего сказать словами Лермонтова:

Творец из лучшего эфира

Соткал живые струны их,

Они не созданы для мира,

И мир был создан не для них![87]

Простой народ говорил про таких детей «не жилец». «Жильцы» – те, кто приходится по тесной и грубой мерке «земного злого жития». Ф. Сологуб[88] любил писать про таких «не жильцов» – детей с большими, вдумчивыми глазами, в которых с ранней поры сиротеет испуг перед холодною скудостью бытия. Коля был не жилец. Он был звездоочитый мальчик. Его большие, широко и грустно раскрытые карие глаза поражают даже на карточке работы Мебиуса. Это не глаза, а очи, нечто более глубокое и зоркое, чем обычные глаза. Ребенок дивил всех своей кротостью, ранним пониманием людей и вещей, сияющей любвеобильностью ко всем. «Благодатный ребенок», – говорило про него важное и сановитое духовенство Богоявленской, что в Елохове, церкви. «Не жилец», – грустно дивовалась на него няня Пелагея Сергеевна, обожавшая его. Единокровные братья и сестры любили его. Не знаю, что подарил ему на зубок крестный отец его «братец Коля», как мы его звали, выбранный матерью в кумовья для того, чтобы укрепить связь между новым братом и ему единокровным, но и скупая бабушка Ольга Васильевна щедро встретила первый Колин зубок: у матери до злой нужды хранились ее тяжелые екатерининские «крестовики» – червонцы (2 или 3), озолотившие Колин зубок. Отец горячо полюбил своего тезоименитого первенца от второй жены. А мать в нем души не чаяла: ей-то он был радостью радостей, расцветшею для нее в новой чужой семье. Одним словом, Коля никому не оказался в нежеланье и в тяготу. Это был добрый дар, принесенный матерью в новую семью. Я был второй после него, и мне, и следующему брату Георгию нелегко бывало расти: от нас ждали Колиной светлости и любвеобилия, а мы были всего– навсего – «жильцы», легко ли, трудно ли, но применявшиеся «к тени века сего», падавшей на нас, жильцов, и ничем не темнившей бытия Коли, не жильца.

Мне в крестные отцы мама опять взяла пасынка, второго, Александра Николаевича, желая укрепить и уроднить наше единокровие, но крестной взяла свою мать, а имя мне дала в честь любимого человека. Я родился крепким круглышом, с вихром непокорных волос, и очень рано пошел. Пошел – и стал обижать Колю. Я был настоящий ломало. Все, говорят, хотел сломать, не умея даже произнести это словом – «амать» говорил я, – и выражал намеренье «самать» фонарь на дачной платформе, высокого жандарма с рыжими усами (впоследствии у меня, у юноши, проснулось желанье «самать» всех жандармов на свете) и даже медовую круглую луну, низко выплывающую из-за лесочка. Но то были желания, а действия «аманья» были направлены на Колю и его игрушки. Я налетал, как вихрь вихрастый, на его бамбуковый игрушечный столик – и «амал», валил и рассыпал его постройки из кубиков, его фарфоровых барашков и куколок. (В солдатики он не играл.) Няня, охранявшая Колины интересы (я был еще в ведомстве кормилицы), грозилась мне: «Вот погоди! Я тебя, вихрастый! Озорник!» А Коля только усовещевал меня ласково, глотая слезы:

– Что ты, малявенький, что ты?

Но недолго пришлось ему усовещевать «малявенького».

Скоро его «самала» злая болезнь: дифтерит. Он умер трех лет. И заразил его, говорят, «малявенький», сам неизвестно откуда подцепивший болезнь. Мама лежала в родах. Тетка, посланная бабушкой ходить за мною, также заразилась и слегла. А «малявенький» вынес не только дифтерит, но почти следом и скарлатину и остался жив, только из крепыша и озорника превратился в худенького тихого ребенка, до самой юности не желавшего ничего «амать». Коля умер трех лет от дифтерита, У мамы родился третий сын, Георгий, красивый, кудрявый мальчик, очень полюбившийся своей крестной – третьей дочери отца, Елисавете Николаевне.

Но мама была неутешна. Смерть Коли была для нее ударом, от которого никогда она не оправилась совершенно. Она берегла его рубашечки, его фарфоровую собачку – «амка, а хвост акарючкой», она слагала в сердце своем все его слова[89], все тихие озарения его прекрасной души, подмеченные ею и другими, она всегда имела его пред своими глазами и, как ни любила нас с братом, все-таки часто, кажется, повторяла про себя: «Не то, не то!» Иной раз задумается, бывало, и, помолчав, промолвит, как сердца горестную замету:

– А Коле было бы теперь шестнадцать лет!

На могилке его поставила она белый мраморный памятник и плакала, бывало, над ней через десятилетия после Колиной смерти. И только горькая, неутешная нужда заставила ее – нет, не продать, а заложить у знакомых Колин «крестовик». Когда я стал зарабатывать, она выкупила его. Не у брата ли он теперь?

Мне кажется, живи Коля, он помог бы найти тропинку к сердцу ее новой семьи. Без него эта тропинка не отыскалась.

Помню я, как приходила к нам гостить Колина кормилица Авдотья, тихая и добрая женщина, неудачница в жизни, и как тихо, с глубокою и, казалось мне, сладостной горестью оплакивала она Колю. Плакала и няня, если случалась тут, придя к нам из богадельни. А у мамы в глазах стояли слезы, и глаза ее были похожи на Колины. Мне, ребенку и даже юноше, всегда было немного обидно от этих слез. «Ведь мы есть у мамы, – думалось мне тогда, – ведь я люблю ее». А я горячо любил ее. Я не понимал тогда, глупый, что ради нас и любовью к нам она и удерживала слезы по первенцу: не будь нас, слезы эти не стояли бы у нее в глазах, а лились бы обильней и неутешней, чем у няни и у кормилицы.

«Любовь к отеческим гробам» заставляет меня желать и просить у Бога великой милости лечь рядом с отцом и матерью в «мать земле сырой», и лечь я желал бы в одной могиле с Колей, под тем же белым камнем. Он потеснится, даст мне место, а мне легче будет лежать в земле вместе с «блаженным младенцем Николаем» (так всегда молилась по нем мама), и я не желал бы, чтоб прибавлялась еще какая-нибудь надпись на его младенческом белом камне… Мне будет казаться, что и меня прикрыла мама, всю ту бедную, запутанную и нераспутанную жизнь, тем же белым камнем с крестом, каким накрыла своего первенца, «не созданного для мира».

И жестока – а может быть, и милостива? – жизнь: маме не дано было проводить в могилу ни любимой матери, ни любимого сына. Она была тяжко больна и на ложе почти смертном встретила обе кончины.

Жизнь в новой семье была для матери буднями, длившимися четырнадцать лет. Это был сплошной ее рабочий день.

Надо было накормить, напоить, обуть и одеть дом в тридцать человек детей, родственниц, «молодцов», прислуги. До этого мама никогда не вела хозяйства[90], и, однако, впрягшись в хомут отцова домостройства, она так умно повела дело, так отлично умела быть и министром внутренних дел, и министром продовольствия, и просвещения в отцовском уделе, что никогда не встречала со стороны отца ничего, кроме заслуженной похвалы.

Я помню наш семейный обеденный стол в две сажени длины, тесно уставленный приборами. За ним сидят отец, мать, четверо братьев (нас, маленьких, кормят отдельно), шестеро или семеро сестер, гувернантка Ольга Ивановна, две дальние родственницы отцовой первой жены, живущие у нас в доме: Лизавета Петровна со странной фамилией Тренгейзер («Лизавета и Тангейзер» звали мы ее, когда подросли) и ее недругиня Прасковья Ивановна; эти пятнадцать-шестнадцать человек – своя семья, но обед никогда не проходит без чужих: обедают непременно то одна из тетушек, отцовых сестер, то одна из Тарасовых, кузин моих сестер; к ним прибавить нужно какую-нибудь подругу сестер или товарища братьев, оставленных ими на обед. Но и это не все. То отец, то старшие братья привезут еще кого-нибудь из города обедать – покупателя какого-нибудь или просто знакомого – и, привезя, просто спросят мать:

– Мамаша (если отец спрашивает) или Настасья Васильевна (если братья), Иван Иванович будет у нас обедать. Есть у тебя (у вас) чем покормить?

Мать скажет всегда одно и то же: «есть» – и только потом посетует, что никогда не предупредят заранее. Чтоб «покормить заезжего», иной раз очень разборчивого Ивана Ивановича, ей нужно к обычному семейному сытному, но простому обеду прибавить два блюда повкуснее, подать хорошую закуску с вином, а для всего этого в ее распоряжении полчаса, ибо отец сам же станет торопить ее: «Ну что ж, матушка, пора бы садиться. Мы проголодались».

И заезжий из какого-нибудь черноземного свино-пшеничного Объедаловска Иван Иваныч ест не нахвалится и закуской, и вторым, и третьим, и четвертым, и домашней сливянкой, и настойкой на зверобое, и маринованной осетриной, и соленьем и моченьем из яблок, винограду, слив, вишен, брусники.

В это же время надо накормить маленьких детей и досмотреть, чтоб бульон и котлетка были как раз такие, как назначил военный доктор фон Резон.

Надо досмотреть и за третьим столом (третьим в одном доме и в одни и те же часы столом!): чтоб сыты и довольны были приказчики в «молодцовской».

Нельзя забыть и о четвертом столе: надо не упустить, чтобы «черная кухарка» Арина сварила добрые щи с жиром, с наваром и крутую кашу для прислуги: кухарок, дворника, горничных, няни.

Бывает и пятый стол все в том же доме, все в то же время. Если есть кормилица у грудного ребенка, то ей назначит доктор особый стол – жирный, обильный, по рецепту: «ешь, пока естся, и ешь то, чего хочется и сколько хочется», лишь бы было на пользу ребенку. И за этим столом надо доглядеть особенно внимательно.

Но семья велика: то тот, то другой бывает болен, и тогда прибавляется еще шестой стол – диетный.

И ни один из столов не прост: даже в людской, и там не всегда односолы. Женщины соблюдают все посты, среды и пятницы, мужчины посты не прочь постить, но и в среду, и в пятницу подавай им скоромное.

Нужно и это принять во внимание и разрешить разносолы, да и при том наблюсти еще, чтоб и постники, и скоромники одинаково были сыты и довольны.

Это все в будни, изо дня в день.

Но кроме буден бывают еще именины и рожденья, а сколько их при семье в 13–14 душ только детей! Сколько пирогов надо испечь, и непременно с любимой начинкой, иначе будет обида – и слезы. Надо не забыть испечь пирог и в день именин «Лизаветы и Тангейзера», и опять с любимой начинкой. А если «Лизавете и Тангейзеру» пирог удался: был пышен, с поджаристыми углами, с вольным духом в середине, – то Боже сохрани, если на именины ее врагини Прасковьи Ивановны пирог выйдет невзрачен, тощ и плохо задышит на именинницу: это будет принято за намеренную, кровную обиду, за оскорбление ей, Прасковье Ивановне Кожанчиковой, благородной девице 52 лет. Она, конечно, ничего не скажет матери, но подожмет губки сердечком и приспустит опечаленные веки глаз на весь день. Отец, вернувшись из «города» и обходя, по обычаю, весь дом, здороваясь с детьми, заметит эти приспущеннные веки, это обиженное сердечко губ и спросит мать: «Мамаша, ты не знаешь, обидел, что ли, кто Прасковью Ивановну? Сидит в углу и дуется». Вот чтоб этого не было, надо доглядеть самой за пирогом девицы Кожанчиковой и попросить Петровну, повариху, в особое одолженье (девицу Кожанчикову прислуга терпеть не может), чтоб ее пирог дышал и разрумянился точь-в-точь так, как пирог «Лизаветы и Тангейзера», которую все в доме любят. И няня, и кормилица, и приказчик Иван Степаныч – все бывают с пирогами на именины. Это все свои именины «своих». А сколько чужих! Тетушки-сестрицы – вот уже три именинницы, да какие требовательные, да какие тонкие в распознавании всех достоинств и недостатков кулебяк с рисом, с вязигой, с капустою, с грибами, с ливером, с морковью и пр. и пр.![91]

В праздники – другая страда.

Сколько надо напечь куличей, приготовить пасох из творогу, масла и сметаны на огромную семью. Тут нужен строгий расчет: «священную» пасху со «священным» куличом, которые носили освящать к Богоявлению в заутреню, надо сделать таких размеров, чтоб всей семье, каждому человеку хватило по куску на каждый день в течение всей Светлой седмицы; задача не только кулинарно, но и математически сложная! Кроме «священной» надо наготовить пасох «для еды». Пасха так вкусна и нежна, так ароматна и сладка (сколько ванили, миндалю, сахару, коринки, цукатов пошло в нее!), что ее едят как пирожное, как сливочный крем или пломбир. Но разница та, что крему дадут в конце обеда по небольшой порции, а пасхи можно сколько угодно есть и за утренним, и за дневным чаем, и так в течение семи дней. Но мало того, «неосвященная» пасха делалась и разрешалось ее есть в течение всех шести недель Цветной Триоди[92], вплоть до Вознесения. О, как широко пользовался каждый из нас этим правом законного, торжественного, свыше благословенного обычаем и обрядом лакомства! И какое трудно исчислимое количество пасох приходилось делать матери с Петровной! Пасхи делались по разным рецептам, разных составов: вареные и невареные, сметанные и творожные, шоколадные и фисташковые. Это было сложное искусство, требовавшее напряженного внимания и уменья.

Но дело с пасхами не ограничивалось кругом семьи. Отец, бывало, спросит дня за три, за четыре до праздника: «Мамаша, а ты не забыла, что надо Катерине Ивановне пасху и кулич?» – «Нет, не забыла». – «А в богадельню?» – «Помню». – «А Серафиме Павловне?» – «Помню».

Но иногда он ничего не спросит заранее, а просто на первый день праздника осведомится: «Послали пасху с куличом Серафиме Павловне?» И мать ответит так же просто: «Послали». Но, чтоб так успокоительно ответить, ей, обремененной заботами о семье в тридцать человек, необходимо удержать в памяти всех Серафим Павловн, Катерин Ивановн, всех бедных родственниц, богаделок и просто чужих людей и семей, которым тайно помогал отец, и вовремя послать им пасху, кулич, крашеные яйца – «дорого яичко к красному дню», – и у матери всегда оно было готово к утру Великой Субботы, так что все эти полуродные, чужие и совсем безвестные люди и семьи встречали праздник с красным яичком, полученным из ее рук. И яичко это было ничем не хуже того, которое оставалось в ее собственном доме.

То же бывало на Рождество.

То же бывало и в неуказанное время.

По осени скажет, бывало, отец:

– Мамаша, Устинье Петровне в приют (это была мать сестриной гувернантки, почтенная старушка-дворянка, лично видавшая Пушкина) послать бы моченых яблочков! Удались они у тебя в этом году. Порадовать бы старушку.

– Третьего дня няня отнесла, ходила к ней с детьми, – ответит мать.

Нянино посольство напомнит отцу нянину тетушку Елену Демьяновну, чудесную старушку.

– Да кстати бы послать Елене Демьяновне. У них богадельня бедная. Сухими снеточками их, я чай, кормят[93].

И на это ответ готов:

– В воскресенье нянька отпросилась со двора. Пойдет в Ремесленную богадельню. Я уж велела Арине наложить десяток покрупнее в банку[94].

Чтобы всех так накормить, напоить, наделить и сделать то с красным яичком, то с моченым яблочком, то с рождественским гуськом или с именинным пирогом, надобен был огромный, непокладный труд, забота и самое пристальное внимание. И право, это внимание к кулебякам и их пышноте и вольному духу, смешное, может быть, на чей-нибудь взгляд, означало совсем не смешное, а достойное великой хвалы внимание к человеку. «Всякая душа калачика свежего хочет», – простодушно говаривала одна из временно проживавших в нашем доме старых девиц – Авдотья Николаевна Каржавина, и мама с отцом могли повторять ее изречение, они верно переводили его: «всякая душа – самая маленькая, малюсенькая – хочет ласки и привета, который есть не что иное, как вниманье к человеку со всеми его слабостями и дорогими для него мелочами житейскими». И этому вниманью (а от него и пеклись все эти кулебяки и мочились с кардамоном все эти антоновские яблоки) строго верны были всегда и мать, и отец и учили нас этому.

Все лето, бывало, кипела у нас в доме деятельность – мамина, конечно, – по старинному завету: «Лето – запасиха, зима – прибериха».

Ни одно яблоко, упавшее на дорожку нашего сада, не пропадало даром: кружками нарезанные яблоки нанизывались на суровые нитки (мы любили это занятие) и частыми гирляндами подвешивались под балки нашего поместительного чердака. Жаровни не переставая золотели углями в саду, на дорожке, около дома: варилось варенье таз за тазом – смородинное, кружевенное, яблочное (все из своего сада), вишневое, малиновое, ренглотовое, абрикосовое, сливное, клубничное, земляничное (покупное). Вишню мочили в уксусе особым способом. Ближе к осени начинался сезон «моченьев»: сливы, виноград, потом яблоки. Яблоки – антоновские – покупали на Болоте ящиками. Чудесный, бодрый, как сентябрьское утро, ясный, как хрусталь, яблочный дух воцарялся на несколько дней в доме. В столовой стелили янтарно-золотую солому и на ней раскладывали яблоки, отбирая самые ядреные от тех, что послабее и побледнее. Подвал населялся кадками с яблоками. Затем приходила очередь любимой отцовой брусники. Ее тоже запасали кадочками. Огурцов солили целые кади, и они были вкуса необыкновенного и крепости изумительной: даже Великим постом и на Пасху огурец хрустел, как хрящ. Огурец ублажали в кадях черносмородинным и вишневым листом, хреновым листом, чесноком, целыми зарослями укропа. Но все дело было в «секрете» соленья, и самые требовательные гастрономы поражались аромату и стойкому мужеству, как сталь, маминых огурцов. Но огурцы не только солились, но и мариновались в уксусе с перцем и пряностями. Солили, мариновали и сушили грибы. Тут было также свое искусство и свои трудные задачи: рыжечки должны были бисериться, груздям подобало быть крепкими и цельными, будто только что вынутые из земли, белым – пахнуть стойким и нежным запахом, а настой давать густой, как у дорогого крепкого чая. И все это достигалось неопустительно. За огурцами – капуста. Рубили капусту весело и оживленно. Все принимали участие. Кочерыжки хрустели у всех на зубах. Но главное дело и тут было у мамы: надо было расчесть, сколько капусты рубить, сколько шинковать, сколько сохранить целыми кочнами. Надо было выбрать самое капустное время: когда она и недорога, и в самой поре – так и просится в кадку. Надо было досмотреть за черной Ариной, чтоб кадки были отлично пропарены, насухо высушены, а и наполнив ими погреб, надо было время от времени спускаться к ним в гости: проверить, смывает ли Арина плесень, тяговат ли груз на капусте, хорошо ли прикрыты кадки, дает ли Арина часок-другой «подышать» капусте перед весной, в самую страду для капусты: в Великий пост.

Отойдет капустная осенняя забота – надо солить солонину на годовой запас, запасать на год соленую рыбу, и тут же подумать и о маринованной осетрине и наваге: для закусок, для гостей. Винный запас делался только в расчете на гостей, оттого он не был велик, но замысловат. Помню сложное приготовление сливянки, отнимавшее у матери несколько дней. Помню настаиванье всевозможных водок в бокастых бутылях и широкоплечих штофах. Солнце играло, как драгоценными камнями, янтарями, изумрудами, рубинами, яхонтами рябиновок, вишневок, полынных, зверобойных, малиновых, апельсинных, лимонных и прочих. Все это был труд для мамы совершенно бескорыстный и даже неприятный: ни она, ни отец не испивали ни капли от всего этого богатства, так как терпеть не могли вина. Все это настаивалось, процеживалось и береглось только для гостей. Единственный напиток общего пользования в нашем доме был квас – отличный хлебный квас, распиваемый каждым домочадцем в любом количестве и в любое время.

Гораздо привлекательнее и для матери, и для нас, детей, был труд других заготовок: всевозможных пастил и смокв из черной смородины, яблок, вишен, слив – все это было нам в снедь.

Весь этот огромный труд был труд «лета-запасихи». Но «зима-прибериха», и семья, и дом в тридцать человек с большим количеством гостей и подкармливаемых на стороне требовали еще вседневного труда от матери. Были две коровы, когда-то (я не помню этого времени) держали даже овец! (Это в Москве-то овец! – но было им что есть на просторнейшем нашем дворе и в большом саду, где пели соловьи!) Все молоко, творог, сметана, шедшие к столу, были из домашнего скота. К масленице, к Пасхе надо было заботиться усиленно об этом скоте. Яиц тоже не покупали. Были и куры, и индюки, и утки, и гуси, и даже цесарки. Курятник был целое здание, не хуже небольшой подмосковной дачи. Приходилось матери быть и птицеводкою. Не было случая, чтоб на Пасху кто-нибудь из нашей семьи христосовался купленным яйцом.

К «купленному» вообще было у нас в доме недоверие. «Купленный кусок поганит роток» – так у нас не говорили, но что купленный кусок не так сладок, не так добротен, не так живителен – в это все верили, и отец с матерью больше всех. Они были правы. Не помню никаких желудочных болезней у нас в доме: ни в семье, ни у «молодцов», ни у прислуги. Пища была добротна, вкусна и сытна. Даже хлеб пекли дома, и только впоследствии, когда черная Арина состарилась, а о пособницах и слышать не хотела, хлеб стали забирать караваями у Савостьянова на Разгуляе. От этой-то веры в добротность только домашнего, за вкус и качество которого вполне отвечают хозяин с хозяйкою, даже и настойки все были у нас домашнего приготовления, и хоть труд этот не был приятен ни отцу, ни матери, они не решились бы предложить гостю смирновской, а не своей рябиновой: «покупное» всякий может купить; «покупным» и трактирщик охотно за деньги угостит каждого. Потчевать гостя так, чтоб ему было в честь и в здравие, а хозяину не в укор, можно только «непокупным», своим, домашним. И надо правду сказать, гости, кто б они ни были: купцы, духовенство, студенты, – всегда предпочитали домашние мамины варенья, соленья, моченья, маринады, печенья, настойки покупным дорогим консервам, конфектам и проч.

Иногда искусство мамы в этом роде угощенья повергало гостей в изумление и даже некий трепет. Я помню, как мама потчевала однажды гостя – чуть ли не братнина товарища, С. К. Шамбинаго, впоследствии профессора, – своим красносмородиновым вареньем без косточек – толстый лакомка Шамбинаго отказался и обратился к присутствующим с шутливым предупрежденьем: «Господа! Предупреждаю вас: не ешьте это варенье. Есть его – преступление. Я видел, как чистят для него ягоду; это сизифова работа: стакан начищают в час! На это варенье можно только смотреть и изумляться искусству Настасьи Васильевны: это вазы с яхонтами. Но есть его – преступление!»

Все расхохотались, мама в наказание наложила студенту полное блюдечко красной смородины без косточек, но он был прав: труд гостеприимства тут граничил с сизифовым трудом.

Я написал это и призадумался. Уж не сизифовой ли работой был весь четырнадцатилетний труд мамы в нашем доме? Сизифов труд характеризуется тяжестью и бесплодностью работы.

Тяжесть мамина труда на чужую семью (из своих детей в живых у нее осталось лишь двое: Коля умер трех лет, Вася – нескольких дней, один родился мертвым) была велика. Отец видел своих детей лишь утром (не всех) и вечером (всех) во время обеда. Целый день он проводил в городе, и вся обуза их воспитания лежала всецело на матери. Преобладали девицы, их надо было выдать замуж, дать хорошее приданое (отец не мог давать денег за дочерьми), но отец ничего не давал на приданое, только близ самой свадьбы покупал невесте меха и иконы в ризах. Деньги надо было выкраивать из общего небогатого и нещедрого бюджета семьи. И я помню, как «исхитрялась» здесь мать для чужих дочерей. Ей докладывают, что пришел Филипп-коробейник. «Зови в столовую. Я сейчас приду. Да напоили ли его чаем?» – «Пил с Петровной». – «Покормили ли?» – «Разве Петровна так, не евши, отпустит?» (Петровна – белая кухарка.)

Филипп, рыжебородый степенный мужик, степенно входит с лубяным коробом в столовую, крестится истово на большого деисуса в углу, здоровается приветливо с матерью и с нами – и раскрывает короб. В коробе целое ярославское или костромское богатство: льняные серебряные скатерти и полотна, строченые полотенца, шитые гладью тончайшие простыни, салфетки с затейливыми рисунками, вологодские кружева паутинкою с чудесными паучками из сказки далекого морозного Севера. Все это нужно в приданое Лизе или Варе, ведь основа приданого – белье. А полотна у Сосипатра Сидорова в рядах «кусаются». У Филиппа все дешевле (да и лучше!), но для приданого так много надо набрать и полотна, и простынь, и салфеток, и кружев, что и Филиппу придется платить столько денег, сколько мама и в мыслях не поимеет попросить у отца. Он ей, она знает, отрежет: «Пустяки, матушка. Ты избалуешь их: дать дюжину белья – вот и все». Но она знает, что с таким приданым хороший жених не возьмет, а если и возьмет, то невесте будет стыд перед жениховой семьей. Знает она и то, что, выдай она падчерицу с таким приданым, ее же упрекнут, а не отца: «Мачеха-то, как нищую, выдала Лизаньку!»

И вот мать долго и дотошно совещается с Филиппом, как бы и вещь нужную (и притом такую, что невесте в любовь) взять, и с деньгами обойтись. Это не торг, а какое-то мирное обсуждение торгового договора. Филипп спустил цену с того, с другого товару, но дальше не идет: «Не могу, Настасья Васильевна. Простыня голландская, тонины княжеской, строчка – бисер. Самому дороже». Матери ни за что не хочется упустить простыни. Она знает, что Филипп прав, и не прекословит ему. Но денег нет. Тогда Филипп сам, уложив все в короб, а простыню оставив на столе, хоть мама уже отказалась от нее, сам молвит ей: «Да за чем же дело стало? Подожду я». – «А я скоро и не отдам и не обещаюсь». – «А я скоро и не спрошу. На что мне скоро-то?» Это говорится с таким радушием, с таким пониманием маминых дел и забот, с такою улыбкою, широкою в широкую же бороду, что я, присутствующий при торге, влюбляюсь в Филиппа и с удивлением смотрю на смущенную мать (ни она, ни отец никогда не любили брать в долг), как же она не понимает, что Филиппу скоро ничего не нужно? Простыня переходит в приданое.

Филипп нигде не записывает долгов, он ходит с коробом только по знакомым купеческим семьям, и с мамой у него вечные постоянные[95] счеты, но они всегда – друзья, а отец и не подозревает, какие сложные торговые договоры приходится заключать маме, чтоб приданое само собой улеглось в большие кованые сундуки Лизины, Варины, Дунины, а там еще в будущем – Манины, Танины. Не подозревают этого и эти самые Лизы, Вари, Дуни, Мани, Тани. Им дело представляется очень просто: отец дал денег на приданое, и надо его купить, и даже не понимают, зачем надо возиться с каким-то мужиком Филиппом, заботиться, чтобы его напоили и накормили, вместо того чтобы поехать к Сосипатру Сидорову и сразу купить все, что нужно.

Работа мамы здесь была вполне сизифова. Но сизифова она была и во всем другом. Она не могла не вести то огромное хозяйство, о котором я дал краткое представление. Если б в отцовом доме завелся всюду купленный кусок, а домашний умалился, что было бы очень выгодно для маминой свободы и что было бы нужно для ее здоровья, то отцова достатка не стало бы на семью в тридцать едоков. Добытчик был он один. И когда его сил не стало хватать, силами старших сыновей дело развалилось, и на старости он остался без куска хлеба. А дети попросту ушли от него, а в их числе был адвокат, инженер (оба холостые), две учительницы, и он остался с малыми детьми на попечении матери, больной, раздавленный разореньем и этим уходом. Ни одна из замужних дочерей, выданных за богатых людей, не помогла ему ни копейкой. Пасынок-адвокат даже пытался было начать после его смерти процесс против матери, требуя выдела имущества (которого осталось на грош) в пользу двух сестер-учительниц. И только старый адвокат, ведший дела отца и знавший, что он отдал кредиторам все до копейки и остался нищ, пристыдил его, угрожая, что на суде вскроет и представит ярко всю историю купеческого короля Лира, оставленного не двумя, а семью дочерями и четырьмя сыновьями, из коих младший – молодой блюститель правосудия, помощник знаменитого Плевако. Брат Михаил не рискнул услышать на суде такой истории и отказался от мысли отнять у мачехи последнюю отцову полушку.

Итог материна четырнадцатилетнего труда для чужой семьи был итогом трудов Сизифа.

Мы с братом и с няней занимали во втором этаже дома большую детскую с лежанкой, с сундуком, укрытым мохнатым домодельным (из тряпочек) ковром, со стенными часами, мягко и ласково предупреждавшими нас, что час за часом уходит детство (нет, не вешал бы я в детской часов: «счастливые часов не наблюдают!»), с моим маленьким «письменным столиком», с братниным солдатом на карауле, ростом с самого брата, с древней иконой «Семи спящих отроков» в углу, над няниной постелью, но в детской не был наш, только наш мир: она была проходная комната, в ней стояли гардеробы старших братьев, они поутру и вечером проходили через детскую, – и с мамой по-настоящему, по-уютному мы бывали только в ее спальне, куда дверь была всегда затворена и где по вечерам – в ранние часы до приезда отца из «города» – мы у мамы обедали, а затем она нам читала. Только тут она была наша, только наша. Лишь в эти немногие тихие часы труд ее не был сизифовым. Помню эти часы. Хмурятся сумерки за окном. Дневной чай отпит. Окна на двор. Падают белые мухи, или белые комарики играют в воздухе… и сеткой опускаются на двор. Дворник Егор разметает дорожку от ворот к парадному крыльцу, а комарики и мушки опять залепляют ее белым пухом. Вороны шумливой стаей всполохнулись с голубевских деревьев (дома напротив нашего) и переполохнули на наши старые тополя и ведут перед сном долгие шумные беседы. В голубевском доме, во втором этаже, где живет доктор, зажглась лампа под зеленым фарфоровым колпаком. А мы сумерничаем. Мама грустит. Я это знаю по ее задумчивому взгляду, который переводит она с белых мушек на ворон, с лениво и бездельно бредущей по двору Розки, старой, умной собаки, которая одна днем не на цепи, на гусей, которые гогочут на черную Арину, загоняющую их на ночь в тепло, и останавливает наконец взор на зеленом огоньке доктора. Так уютно и светло.

– Мама, почитайте! – просим мы с братом. (Мы и ей, и отцу говорим «вы».)

Она зажигает свечу; к стеариновому ее стволу прикреплена бронзовая машинка, держащая бумажный колпак. Он розовый, картонный, но его поверхность вся в узорах, проклеенных тонкой цветной бумагой, и в комнате у стола делается от него весело и сказочно.

И мама читает.

Больше всего мы любим сказки – и странно, не русские (хотя у меня уже есть детский «Афанасьев», подаренный мне бабушкой Александрой Николаевной), а Андерсена и даже Гриммов. (Самая любимая у меня – «Соловей» Андерсена, у брата – гриммовская про храброго портняжку. Он ее может слушать без конца[96].) Вкусы наши с ним во всем противоположны. Мама ни в чем не делит нас: что одному, то и другому. Поэтому одна сказка читается по моему желанию, другая – по братнину. Но сама она больше любит Андерсена. У Гриммов много жестокости и грубости. После сказок брат требует «Степку-Растрепку». Он его знает наизусть, но это не мешает ему и мне с замиранием сердца следить за злосчастной судьбой Федюшки-вертушки и самого великого Степки-Растрепки. Федюшка под столом. Довертелся. Скатерть на нем. Ножи воткнулись – дай Бог, чтоб не в Федюшку.

В страхе маменька сидит,

Ничего не говорит.

Нам почему-то ужасно нравятся эти стихи. Почему? Жаль нам маменьки? Нисколько. В сущности, мы на стороне Федюшки, хоть никогда не вертимся за столом (это строго запрещено) и даже не болтаем ногами (это и запрещено, и это – грех; няня давно объяснила нам: кто ногами болтает за столом – а «стол – престол», – тот нечистого качает; очень противно служить качелями для нечистого, и мы редко этим грешим). Но «ничего не говорит» – это такое трогательное, такое мастерское заключение всей истории, что мы повторяем его как зачарованные его «умью» и «заумью».

Портной влетел, как лютый зверь! – и откромсал ножницами пальцы у пальцесоса мальчишки. Это уже страшно. И было бы совсем страшно, если б у влетевшего, как лютый зверь, портного не вилась из кармана презабавной змейкой какая-то ленточка-мерочка. Ах, это напоминает нам добрую Лизавету Петровну: брат выхватил у нее какую-то тесемку, она помчалась за ним и жалобно причитала: «Геечка! Геечка!» Наконец, самая любимая история – про мальчика, который не хотел кушать суп. Вся грамотная детская Россия, вся Европа знала, что с ним случилось от этого: могильный холмик, под холмиком мальчик, не хотевший кушать супу, на холмике – осиротелая тарелка этого самого супу и с ложкой, возле холмика – верная шавка, проливающая слезы…

И вот в это-то самое время, когда все это услышано в сто первый раз, рассмотрено и одобрено двумя парами внимательных и благодарных детских глаз, в это-то самое время отворяется дверь и появляется няня с двумя тарелками на подносе и приглашает:

– Ну, кушайте суп!

Ну как же после этого его не кушать? Решительно невозможно: что скажет Жучка, грустно взирающая на могилку с суповой тарелкой? Что скажет самая эта тарелка, эта ложка, так и приглашающая поправить дело и поесть супу хоть на могилке? А суп, присланный Марьей Петровной, так вкусен, и есть его можно не на могилке, а у мамы на столике, под розовым абажуром свечи, маленькими серебряными ложками и с превкусными гренками. И мы едим суп так, что и Петровна и няня довольны, и мама, увидя пустые тарелки, весело приговаривает: «Вот и славно– ермолавно!» Это ее приговорка, взятая не у Федосьи ли Корневны? Мы хорошо едим и жаркое – куриную котлетку, и даже просит брат: «Можно еще?» Мама кладет ему опять с приговоркой: «Ешь, покамест естся, пей, покамест пьется». Я и тогда знал уже, чья это приговорка: Марьи Васильевны Королевой, тетушки и крестной Сергея Сергеевича. Она любила маму, а мама ее. Умирая, тетушка горевала, что не повидала «Настина выходка», то есть меня. За котлеткой няня несет клюквенного киселя, а потом можно попросить у мамы полакомиться. Она достанет из шкапчика пастилы или фиников и даст немного. Так проходит ее вечер с нами. Но он недолог. Звонок. Приехал отец. Он идет сначала в залу, молится на древнего Спаса с неугасимой лампадой и затем приходит в спальную, здоровается с нами, говорит матери, как торговали за день, и спрашивает: «Молодые люди (это значит: старшие сыновья) приехали?» Если да, то надо садиться за стол. Мама отсылает нас в детскую и придет к нам, только чтоб перекрестить на ночь. Днем мы около нее, но она-то только отчасти около нас: у нее туча забот, дел, приказов и наказов, и целый день около нее люди, свои и чужие. Лишь в эти короткие сумеречные часы она – только наша мама.

Не всегда бывает Андерсен, Гримм и «Степка-Растрепка». Иногда – и я люблю эти вечера – она читает нам жития святых (самые любимые – Варвара Великомученица и Георгий Победоносец). Это маленькие лубочные книжечки, но рассказ их прост и понятен нам, она читает, а мы рассматриваем (только рассматриваем, она не дается нам в детскую) ее «Священную историю» с гравюрами, по которой училась она в детстве. Там отличный толстобрюхий кит с добрыми глазами: ему очень не хочется глотать пророка Иону, он давится, а глотает. Там Моисей с лучами над головой. Там кудрявые барашки с Иосифом. Мама раскрасила одежду Иосифу и Моисею, и книга кажется нам оттого еще чудеснее: это красила мама, маленькая мама, в пышной крахмальной юбочке и панталончиках, какой снята она с тетей на дагерротипе у бабушки.

Иногда мы рассматриваем не эту книгу, а журнал «Малютка», выписываемый для нас. Там тоже есть картинки из евангельской истории с изречениями.

Я помню молящегося ребенка, одного, перед иконой, и в гирлянде из роз над ним надпись из Евангелия об уединении и молитве.

И мама объясняет мне, как Бог, «видящий тайное, воздаст тебе явно». Молитвам учила нас она перед киотом с образами – и мы знали, кто и кого благословил тем или другим образом.

Иногда и чтенья не было. Мама рассказывала о своем детстве, о бабушках, о прежней Москве – или про татарина Асана, прислуживавшего ей на ярмарке. «Асан, Асан, поди поешь». – «Спасибо, барынь». – «Что же ты делаешь, Асан: сначала ешь пирожное, потом жареное, потом суп?» – «Ай, так хорошо, барынь: а ну, Сергей-Сергей позовет: "Асан! Иди, Асан!" Суп останется – ничего, жареной – ничего, пирожной останется – ай, плохо».

В рассказах иногда мама забудется и вспомнит про Колю, или про Сергея Сергеевича, или про бабушку, свою мать, – и тут между мамой и нами закрадется облако печали. Оно скоро рассеется (или, вернее, она рассеет его) – и мы опять веселы.

Это были, думаю теперь, единственные светлые часы ее за целые сутки, короткие часы, сделавшиеся минутами, когда мы подросли и нам стали ставить приборы за общим столом.

Другие – редкие – часы радости находила она у своей матери, пока та была жива. С ее смертью последний друг ушел из ее жизни.

Она осталась одна.

У нее осталась все растущая забота о детях.

Отцу было 54 года, когда родился я, 56 – когда появился на свет Георгий. Отец был здоровья некрепкого, страдал головными болями. Нечего было и надеяться, что он может вырастить и устроить жизнь своих вторых детей. Но мама так и не дождалась, чтобы хоть малую сумму положил отец на маленьких детей. Ничем не была обеспечена и она сама. Он даже не дарил ей никогда ценных вещей, как даривал когда-то Сергей Сергеевич. Все шло в семью, в семью. Мать – из уважения к отцу – не настаивала на своем праве быть обеспеченной им на старость вместе с маленькими детьми и горько потом раскаивалась в этом: обеспечив ее, отец этим самым обеспечил бы и себе спокойную старость. Дай он ей хоть малые средства личные, он не остался бы в полном смысле слова без копейки, когда сыновья и дочери оставили его, увезя из дому несколько возов имущества, которым отец, и оставляемый ими на полную нищету, наделил так и этих дочерей, и сыновей короля Лира из богоявленской линии.

Горечь матери при отцовском разорении была тем более горька, что все эти падчерицы и пасынки всюду разглашали, что у нее большие средства, что она давно сумела обеспечить себя, и находились люди, которые прямо отказывались верить, как такая умная женщина, выйдя на семью в одиннадцать детей, за старика, не потребовала от него полного обеспечения себя и будущих детей. Я помню слезы матери, с какими она рассказывала, как один из таких мужей «пошлого опыта, ума глупцов»[97] даже оборвал ее однажды: «Да полноте, кто же вам поверит, что у вас нет средств». Это было не глумленье, а наглый комплимент своего рода: «Вы, дескать, такая умная женщина, что, и имея средства, делаете вид, что их нет».

А между тем не было не только средств, но и рубля на дневной расход после того, как отец отдал кредиторам все деньги, векселя, две лавки с товаром и дом и уплатил им полностью до копейки. На беду, он года за два до смерти перестал платить «купеческий капитал» и переписался в мещане. Это лишило нас права бесплатно учиться в коммерческих училищах, а мать лишило маленькой пенсии, которую купеческое общество выплачивало купеческим бедным вдовам.

По уходе старших детей отец прожил всего два года, тяжелобольной. Мы жили в маленькой дешевенькой квартирке, и чем мы жили, кроме продажи вещей, даже и представить себе не могу. Помню, как навестил отца бывший его приказчик Галкин, ушедший от него тогда, когда, по мнению Галкина, «сыновья стали портить отцовское дело». Отец, провожая его глазами (он лежал в постели), тихо шепнул ему: «Спасибо тебе, Нил Алексеич, за четвертную (25 рублей): вчера разменяли последнюю пятерку». Денег не было даже на леченье отца. И лечил его даром старый мамин знакомый доктор Н. И. Стуковенков, директор Голицынской больницы, человек добрейшей души. Он приезжал в еноте и бобрах, качал головой на участь отца, прописывал лекарство (да, кажется, тайком тут же и давал деньги на него). И ободрял мать, тихо плакавшую перед ним в передней, потихоньку ото всех. Помню, бывало, в сумерки мать сидит у окна, а по нашему Переведеновскому переулку с товарной станции Рязанской железной дороги непрерывно, с утра до вечера, скрипит обоз за обозом, воз за возом с мукой, с крупой, со свининой, с битой птицей, с говяжьими тушами, с дровами. Ничего этого у нас нет. Дрова на исходе. К празднику нет ничего мясного. Нет ни масла, ни яиц. И мама с тоской не удержится, вздохнет в морозяное окно:

– Дали бы нам мешочек муки, да саженку дров, да гуська – и будет с нас!

«Нас» – это отец, она, я, брат, тетка Марья Васильевна да старая наша повариха Марья Петровна, старуха грузная и слабая. Когда она «отошла» от нас, она увезла в деревню к племяннице, сулившей ей покой и почет, два сундука, битком набитых, да три билета выигрышного займа, да деньгами несколько сот. За два года родная деревня с бесчисленной родней и кумовьем все это растрясла у старухи и затем вежливенько предложила ей:

– Тетенька, вам бы поработать еще, ишь вы на стряпню какая мастерица. Вам в деревне-то, чай, скучно. Вас в городе большие господа возьмут – с руками оторвут.

И старухе ничего не оставалось, как потащиться в город искать места. Но «большие господа» не взяли устаревшую больную повариху, а взяла мать – «ради Христа», не зная, будет ли назавтра кусок мяса и полено дров для ее поваренного труда.

Когда отец умер, брату было одиннадцать, мне двенадцать лет. Я учился, он поступал в гимназию.

Матери пришлось искать средств к жизни. Ей было уже сорок семь лет. Что можно было начать в эти годы больной, измученной жизнью и трудом женщине? Но надо было жить и давать образование детям. И она нашла-таки – с величайшим трудом – гроши, на которые кое-как, с перебоями потянулась наша жизнь. Но какою ценой! Целые дни она ходила «по делам» – с больным сердцем, с больными ногами (после последних родов они отнялись у нее, и около года она провела в постели). Бывало, подходит ночь, а ее все нет, все нет. Ледяная тревога охватывает мою душу: у нее порок сердца (единственный порок, который, быть может, передала она мне), она может умереть мгновенно на улице. Однажды это чуть-чуть не случилось. Истомленная ходьбой по городу, «незаставаньем» нужных людей, она в каком-то глухом переулке почувствовала такую острую боль в сердце, что, вскрикнув, опустилась на скамью у чьих-то ворот. Она помертвела. Дворник подбежал к ней: «Что с вами, барыня?» Он решил, что она отходит, и со страху (ох, как боялись еще тогда «мертвого тела»!) решил отвезти ее в часть. Она молила его, превозмогая боль думой о нас, о том, что будет с нами, с детьми: «Ох, голубчик, ничего… Я устала. Я только передохну». Она даже нашла силу улыбнуться ему и пошутить: «Вот немного посижу здесь с тобой, уж очень скамейка у тебя хороша». Дворник поддался на эту шутку останавливающегося материнского сердца: шутит, мол, значит, не умрет – и милостиво согласился: «Ну посиди. Ничего, посиди. Скамейку не просидишь».

Кое-как отдышавшись, она поплелась на конку. Но конка ходила только до девяти, она опоздала, и пришлось ей с Поварской плестись в Гавриков переулок через всю Москву, останавливаясь передохнуть и боясь присесть у какого-нибудь менее милосердного дворника, и не выпускала из рук сумочку с документами и с каким-то лакомством для нас, обмирая душой от мысли, что она все еще не дома, а уж ночь, и дома дети ждут ее с замираньем сердца.

Когда она умерла, я раскрыл ее кошелек и там нашел маленькую, тщательно сложенную и тщательно написанную записочку: «Анастасия Васильевна Дурылина. Адрес: Близ Гаврикова, Переведеновский переулок, дом Шаблыкиной, кв. 2. Не говорите детям сразу. Подготовьте их».

Это была заранее подготовленная и всегда ею с собой носимая посмертная ее просьба на случай ее внезапной смерти. И тут была забота о детях, только о детях. Даже и весть о своей смерти хотела она облегчить им из-за могилы.

Хлопоты о средствах к жизни измучили ее, подвергая унижениям и обидам, укоротили ее жизнь. Ей приходилось возобновлять свои старые знакомства, шестнадцать лет назад прерванные с ее вторым замужеством; ей нужно было отыскивать среди купцов таких людей, с которыми у отца были давние хорошие отношения, – отец держал ее в стороне от своих дел, и она была здесь, как в темном лесу. Необходимо было заводить новые связи с нужными людьми. И с каким умом, с каким тактом она умела это делать! Отцовы, отысканные ею знакомцы, знавшие его за человека редкой честности, вместе со старыми ее знакомцами по еще калашниковскому родству сделали то, что казалось невозможным: ей, мещанской вдове, купеческое общество назначило пенсию, как вдовой купчихе, в 30 рублей в месяц. Это была великая победа ее материнства: эти деньги оплачивали квартиру и дрова. Мы оказались с пристанищем. Но надо было еще есть, пить, обуться, одеться, учить детей. И на это нашлась добрая воля и добрые люди. При ликвидации всех отцовых дел кредиторы отдали ему безнадежные векселя его же небольших должников, маленьких покупателей, рассеянных по всей России. Расходы по получению денег с этих застарелых неплательщиков далеко превысили бы сумму долгов. Возбудить дело против какого-нибудь маленького купца из Восточной Сибири, заплатить адвокату, добиться взыскания стоило так дорого, что «овчинка» решительно «не стоила выделки». Но все-таки это были деньги. Законные деньги, и мать сделала все, чтобы добиться их получения. Нашелся добрый человек, присяжный поверенный Василий Николаевич Сергеев, ведший недолго отцовы дела и почти незнакомый с матерью. Он, отправляясь в какой-нибудь Пропадинск или Калинов по крупному делу, всегда предупреждал мать: «Нет ли у вас какого-нибудь маленького векселька в Калинове?» И если векселек – иногда давным-давно просроченный – находился, он брал его с собою и добивался получения денег с какого-нибудь Тита Титыча, даже и забывшего про существование векселька.

Получал этот добрый человек иной раз и по просроченному векселю, которому истекла уж какая-то там давность: он умел усовестить, умягчить Тита Титыча, а то и припугнуть легонько, но умненько. Часто перед такой поездкой Сергеев советовал матери: «Вы бы, Настасья Васильевна, узнали у Соколиковых (шелковые фабриканты), платит ли такой-то» (а это была, конечно, коммерческая тайна) или есть ли у них дела с таким-то (опять такая же тайна). Сергееву это надо было для того, чтобы наверняка действовать с неплательщиком: если платит всем, то можно припугнуть протестом маленького векселя. Тит Титыч испугается сразу. «Как, – скажут, – по малому векселю да протест? Значит, плохи у него дела!» – да и откажут в товаре или в кредите.

Если Соколиковы имеют дело с каким-то Самсон Силычем, не желающим заплатить вдове сто целковых, то достаточно их, соколиковского фабрикантского слова этому нуждающемуся в их товаре Силычу: «Что же ты, братец, ста рублей-то вдове Николая Зиновеича не можешь заплатить? Али разориться боишься?» – чтоб эти сто рублей очутились в портфеле у Сергеева, а через день превратились бы в дрова, муку, крупу, латинскую грамматику и гимназическую шинель на Переведеновке.

Но чтоб достать для Сергеева эти справки от Соколиковых, людей крепких, молчаливых, умело блюдущих свою «коммерческую тайну», матери надо было приложить много труда, ума, такта, привета-ответа: ведь отец никогда почему-то не знакомил ее с этими Соколиковыми, Константиновыми и пр., с которыми имел торговые дела. Знают их лишь «старшие братцы» и своим знакомством успели уж воспользоваться не на пользу мачехе. Но и это все преодолела материнская вооруженная умом любовь. Соколиковы распознали хорошо и ее и братцев и относились к ней с уваженьем, а под Пасху и Рождество являлся на Переведеновку артельщик, честный и молчаливый, и передавал матери круто запечатанный пакет с двумя словами пояснения: «От Соколиковых» и с кратким добавлением: «Ответа не нужно-с».

Но «получения» от Сергеева были нечасты, а скорее являлись тем, что называется «Бог на шапку послал», и матери приходилось искать всякого случая, чтоб добыть денег своими руками. Она вязала кружева, какие-то прошивки и продавала знакомым. Летом отправлялась варить варенье к своим «посаженым отцу-матери» – богатым одиноким Залогиным, доживавшим некороткий свой век в усаженной розами даче в Сокольниках, и за три-четыре дня варки абрикосов и дынь ей давали золотой (десятирублевик) и отвозили на своей лошади до «круга», откуда мама тряслась на конке домой. «Варила» она и у богатых мучников Мухиных, в чьем роскошном, купленном от разорившихся бар доме на Елоховской площади теперь помещается Пушкинская библиотека. И много было у нее таких «подработков», о которых я узнал только после ее смерти.

Обед у нас был всегда. Но на ужин – и то только детям – был стакан молока с ломтем белого хлеба. С праздником мы были всегда – с куличом и красным яйцом на Пасху, с куском ветчины на Рождество, – но часто в печку клалось последнее полено, и наутро надо было лишь надеяться, что «Бог пошлет». И посылал: не помню, чтоб мы мерзли. Самое тяжелое было с квартирой: тут не было ни милости, ни просроку, а деньги, полученные из купеческого общества, уходили на еду, на дрова, на то на се. Часто, вернувшись поздно из «городу» (в Москве все, что за Китайской стеной, называли по-старинному: «город»), мать на вопрос тетки: «Принесла?» – усталая и печальная, отвечала: «Нет». – «Ну, иди сама говорить с хозяйкой. Я не пойду. Она рвет и мечет».

И мать с утра отправлялась в город искать денег, занять у кого-нибудь.

Так шло из года в год, пока я не стал давать уроки и помогать ей.

Но я же и подрезал самую дорогую, самую лелеянную ее надежду. Ее мечтой было, что я окончу гимназию, окончу университет, буду ученый, профессор, получу казенную квартиру (ах, как отравили ей жизнь «рвавшие и метавшие» хозяйки захолустных квартир!), и она получит на старости покой. Все это должен был дать ей я, не «любимец» ее (у ней не было «любимцев»), а ее старший, крестник ее обожаемой матери, тезоименитый ее любимому человеку, «серенький мальчик», у которого было такое тихое детство, с такой ранней тягой к книге, к поэзии, к молитве, к писательству: недаром она сберегла его первые стихи, писанные им, 6-7-летним ребенком!

И я разрушил эту ее мечту!

Я уходил месяц за месяцем от всего дорогого ей, этого мирка тишины, книг, стихов и молитвы, и однажды, обуян честнейшим и бестолковейшим народничеством на свою стать (только эта «своя стать» и была в нем ценна), заявил в гимназии, что не могу больше продолжать там ученье, так как считаю это безнравственным: ученье в гимназии и в университете есть привилегия, которою не пользуются миллионы простого народа, кормящего нас своим трудом. Долой с народной спины! И я слез с нее, «сказать попроще» (Крылов) – ушел из среднего класса гимназии.

Она перенесла этот удар мужественно. Она меня почти не упрекала.

Я тотчас, разумеется, принялся зарабатывать деньги чем мог – уроками, первым литературным трудом. Но все это мало ее утешало. Не деньги мои ей были нужны, а мое будущее, то, которое прочила она мне, и разумно прочила, сообразуясь с моим характером и истинными склонностями, полнее и ярче сказавшимися в поздние годы.

Но ее ждал другой удар, занесенный моею рукою, а затем и рукою брата.

Она узнала хорошо, что такое обыски, аресты, что такое «передачи» в тюрьму, что такое невольные беседы с вежливыми чинами охранного отделения, наконец, что такое высылка сына из Москвы.

И тут, в этой жизни сквозь слезы, продолжавшейся годами, она была мужественна и деятельна, терпелива и умна.

Казалось, сбывалось над нею злое пророчество старшего пасынка, что от своих детей увидит она слез больше, чем от чужих.

Слезы она увидела – действительно увидела.

И я видел эти слезы.

Помню, я – далеко за полночь, притворив дверь в зальцу, – читаю какого-то разрушителя ее и моей веры: не то Штирнера[98], не то Ничше[99] («Антихрист» тогда только что вышел). Веры той, которой учила меня мать, во мне осталось на донышке, на самом донышке, и я даже не знаю, где оно, это донышко? Есть ли оно? Я читаю. Все смутно во мне. Я даже самому себе не хочу сознаться, что не из-за революционных чувств сжимал я не раз уже курок револьвера, – но я читаю, читаю. Ночь глуха. И я слышу ее шепот. Она думает, что я сплю.

Она стоит на коленях пред родовым Спасом. Лампада мерцает так же, как в старом нашем доме, как мерцала в Калуге, в XVII столетии в прадедовском доме…

Она кладет поклоны и тихо-тихо просит:

– Вразуми. Настави. Прости.

Это – обо мне. Я знаю: обо мне.

Я стараюсь не слышать. Я углубляюсь в Штирнера. А оттуда, из зальцы, все тот же материнский тихий доходчивый вопль – Всемилостивому:

– Вразуми. Обрати. Настави.

Я тушу лампу и, крадучись, как вор, ложусь бесшумно в постель. Слезы подступают к горлу.

Она никогда не «обращала» меня в веру отцов. Она не упрекала ни в каком неверье. Она только молилась тайно – и просила.

И выпросила мне то зернышко веры, которое пусть не дало и не даст ростка зеленого и высокого, но и не умрет в душе, пока не умрет сама душа.

Тут я мог бы остановиться.

Мое примечание кончилось.

Но рассказ о маме так переплетается с каждой моей строкой, которую я выпишу из апрельского моего численника, что я в двух словах доскажу его – до ее конца: он наполовину окончил и мою жизнь.

Молодость нашу – и чужую, ту, которую мы приводили в наши тесные комнатки на Переведеновке, – мама чувствовала и была с нею не сурова, даже не строга, и, хоть знала, что вся эта молодежь строит воздушные… нет, не замки, а усовершенствованные казармы на кисельных берегах с молочными реками, воздушные казармы, под обломками которых сама же застонет и искалечит свою жизнь, она терпела и этих строителей, иной раз шумливых и безалаберных, а иной раз (и далеко не раз!) и назойливых, и озорных, и, терпя, и для них умела найти кусок хлеба мягкого… И хотя эти всевозможные «исты» – она не могла не думать этого – украдывали у нее детей ее или то, что она вложила в этих детей, она умела жалеть их. А жалость — известно, что такое жалость была у прежнего русского человека: любовь прикрывал он этим словом. «Исты» всех толков и мастей, толстовцы (и сам будущий секретарь Л. Н. Толстого – милейший Н. Н. Гусев[100]), «добролюбовцы»[101] – Петя Картушин[102], покончивший потом самоубийством (она звала их, жалеючи и чуть-чуть подсмехаясь про себя, «братцами»), и другие, искавшие мистического союза с народной душой, милые молчаливцы; «декаденты» разных призывов; «штирнерианцы» и творцы «кинетического понимания истории»; опростившиеся интеллигенты и обынтеллигентившиеся мужики; поэты и художники (в их числе Боря Пастернак); провинциальные актеры и непризнанные творцы социальных утопий; мистические бродяги по русским неоглядным просторам – кого-кого у нас не перебывало, не переночевало, не перегостило, не переедало за эти мятежные годы моей и братней юности!

Нелегко было ее старости сносить эту юность, шумливую, безумную и слепую на всякий «труд и болезнь» старости… А она не только сносила, но и привечала.

Но схлынула и эта волна весеннего прилива.

Еще при первых отступлениях этой волны я дошел уже до отчаяния. «Я лил потоки слез нежданных»[103]. Мне противен был всякий человеческий голос, кроме голоса матери. Я знал, что давно нацелил себе в висок дуло револьвера, и даже досадовал, что кто-то невидимый не давал мне спустить курок. Теперь я знаю, кто был невидимый: мать.

Прошел буйный час прилива.

И, сам не замечая того, я начал реставрацию себя – по тому фундаменту, который был заложен ее руками, по тому чертежу строения, который был начертан ею еще над моей детской постелькой.

Я поступил в археологический институт. Я перевез ее на другую, лучшую квартиру. Я повел ее с собою в театр – в Малый, куда она не могла пойти чуть не два десятилетия и где застала еще великих актеров, в их числе подругу ее детских игр М. Н. Ермолову, в Большой на Шаляпина в «Борисе Годунове», где она все поняла и все оценила с чутьем удивительным, на «Вишневый сад» в Художественный. Я мог выписать ей ту же старую любимую «Ниву», которая получалась и на Болвановке, и в Плетешках и перестала получаться на Переведеновке.

Получив деньги за книжку о Китеже, я повез маму туда, куда она хотела, – в Оптину пустынь и к Тихону Калужскому, куда она возила меня с отцом – маленького, слабенького, худенького мальчика. В 1914 году летом я повез ее к Троице, и она вспоминала, как в трудную минуту, после смерти бабушки, она взяла меня, маленького, и уехала[104] в Хотьково молиться. Была зима. Поезда к Троице не было, а ей так туда хотелось, скорее сложить свою тоску и горе у Преподобного на пороге, и в сумерки наняла она мужичка, и мы поехали, побеляемые сыпучим снежком, и так грустно и хорошо нам было среди пустых полей и белых лесов. Эта поездка сдружила нас с нею. Она была вскоре после смерти бабушки, когда мама была особенно одинока. Отец пенял на нее после: как она вечером решилась ехать одна с ребенком с неизвестным мужиком. Он не понимал, какою радонежскою древнею и тихою ласкою обрадовал нас тогда снежок, хмурый сумрак, лошадка с чуткими ушками, нехитрый мужичок – и недалекий, совсем близкий где-то от нас старичок в худенькой мантии, за ласковое тепло которого цеплялись тогда не мы одни, а тысячи русского народа.

И вот теперь, через много лет, «серенький мальчик» повез ее к Троице и в Хотьково, и была ее полная воля – молиться сколько хочется, вынимать просфоры, ставить свечи, заказать себе рыбную селянку в монастырской гостинице. Она плакала тайком счастливыми слезами.

И так же, как когда-то слышал я ее полночные просьбы: «Прости. Вразуми. Настави», так же – случайно и тайком – слышал я теперь ее горячие, слезные слова благодарности Тому же, Кого просила она быть «смысла подателем».

Она знала теперь твердо, что молитва ее услышана, и злое пророчество несчастного старшего пасынка (он почти ослеп к тому времени и жил на хлебах у замужней сестры) не сбылось.

Она радовалась цветам моего литературного пути и огорчалась его терниями (немногими тогда и редкими). Она была отличною матерью писателя. Сколько моих литературных дел сумела она повести и кончить, будто век их только и вела. 1/XII. 1913 г. она была в философском обществе на моем докладе о Лескове, имевшем шумный успех у «понимающих дело». Она встретилась там с Рачинским, Е. Трубецким, Булгаковым, Нестеровым, Вяч. Ивановым и др. Она и их очаровала своей превосходной русской речью, природным свежим умом, меткостью суждений и особою старомосковскою, душевною приветливостью.

Она умерла в то время, когда еще легко умиралось старому русскому человеку: 11 ноября 1914 г.

Войну встретила она со слезами жалости и с упованием хорошего русского человека. Помню, как, с больным сердцем, выходила она на улицу провожать солдат – и плакала, плакала, глядя на их молодые озабоченные лица, и крестила их тайком. Она слегла тихо, незадолго до своего рожденья (30.Х). Я лакомил ее икрой. Приносил ей цветы, поднесенные мне на концерте с Ермоловой. Было тихое недомоганье. За год предупреждал меня Фохт, что ей может быть худо, и советовал леченье электричеством. Она почти с негодованьем ответила ему: «Как же я могу разорять детей на такое леченье?» Немец– профессор пожал только плечами: он не понял, какие золотые россыпи любви крылись под этими словами. Но «недорогому» леченью она подчинялась.

И вдруг – удар. Я был в гостях, в Михайлов день. Меня вызвали по телефону. Приехал Буткевич[105], которому она верила. Затем были Вырубов, Кабанов, молодой врач Николаев. Ничего не помогло. Она не владела языком, но была в полном сознании. С бесконечной любовью смотрела она на нас. Глаза ее и спрашивали, и говорили, и успокаивали, и ласкали, и благословляли нас. Все было в глазах. Сердце, намученное, натрудившееся сердце отказывалось биться, а глаза и душа жили еще до 9 часов вечера 11 ноября. Приехал отец Иосиф Фудель, с которым она незадолго перед тем познакомилась и сразу же подружилась, и принял ее «глухую исповедь» – исповедовались глаза, и они же сияли радостью и благодарностью, когда уста приняли Святые Тайны.

Она умерла тихо, как уснула, и лицо ее в гробу было прекрасно: спокойно, величаво и светло необычайно. Такой ушла она и в могилу (хоронили ее 15-го).

На парастас к ней последний раз в гости собралось столько народу, что было тесно в поместительной квартире. Вспомнили ее и старики, и «средовеки», и молодежь, и «неверов» было не больше ли даже, чем «веров»: все пришли к ней с благодарностью и признательностью. Не было только ни одного пасынка и падчерицы. Отпевал ее преосв. Димитрий, знавший ее еще тогда, когда был законоучителем в гимназии. Отпевал и старый, как Москва, протоиерей И. Я. Березкин от Богоявления в Елохове, когда-то венчавший ее и крестивший нас, ее духовник. Приехал на отпевание и один из зятьев с падчерицей и дивился вслух архиерею (вероятно, подумал: «Вот сколько было денег у покойницы: архиерею сотню отвалили»)[106].

И лежит она теперь на Даниловском кладбище. Рядом с сыном и мужем. Простой деревянный крест. Свой крест донесла она верой и смиреньем. И если бы и мне так донести его – и лечь рядом с нею!

Киржач 107. 9. III. 1931. Сорок мучеников[107]

Глава 2. Отец

Так мы никогда его не называли. Мы не называли его ни тятенька, ни батюшка, называли: папаша и всегда на «вы». Но когда он умер, а я остался по тринадцатому году сиротою, я испытал всю горечь безотцовства, и о тягости растить детей без отца всегда скорбела мама.

Старый дом, где я родился и где провел первые одиннадцать с половиной лет жизни, неразрывно связан в моей памяти с отцом. Это был отцовский дом в полном и точном смысле слова: им купленный, им созданный, им поддерживаемый, и немудрено, что, когда дом этот не по его вине рухнул, он умер, не прожив и году в чужих стенах[108].

Отчий дом!

Многие ли могут сказать теперь, что он у них был, что в нем послышался первый шорох их бытия?

Отца я вспоминаю ярче и ближе всего вот так:

Я еще совсем маленький. Брат на полтора года моложе меня. Мы сидим за столом в детской. Горит свеча в медном подсвечнике. Няня вяжет чулок. Мы ждем возвращения отца из «города». Маятник больших стенных часов мерно и дружелюбно шагает под стеклом.

Пробило семь часов. В половине восьмого раздается звонок в передней. Это звонок отца: негромкий, нерезкий, но внятный и полный – такой доходчивый, что никогда не бывает нужды во втором. Горничная бежит отпирать дверь и помогает отцу снять енотовую шубу. Он идет в залу. В ней пусто и темно. Только в правом углу теплится лампада перед большим Нерукотворенным Образом Спасителя.

Темный Лик Спаса в серебряном венце озарен алым светом. Этот же слабый отблеск борется с темнотой в зале, но не может побороть черного треугольника, падающего от образа на пол.

Я боюсь этого черного угла. Когда няня, по желанию отца, ведет нас на сон грядущий помолиться перед Спасом, я жмурю глаза, чтоб не видать этого черного треугольника под образом. Лик Спаса строг и величествен. В нем скорбь и власть. Очи его не спящи и всегда обращены на человека.

Теперь, через полвека, мне словно слышится из уст древнего Спаса: «Бдите и молитеся, да не впадете в напасть».

А тогда, малый ребенок, я бывал обезмолвлен этим скорбным и строгим величием – и молился перед образом горячо, ни о чем не прося и забывая слова первых выученных молитв.

Но когда мне приходилось класть последний земной поклон, меня охватывала зябкая жуть. Свет от лампады казался кровавым. Точно капли крови сочились на пол от страдающего Лика. Но это было не самое страшное. Страшное был черный треугольник. Мне казалось: в нем копошится злая сила. Ей нет места там, куда проникает свет от лампады. Ее нет нигде в зале. Но в этом узком треугольнике, сжатом светом лампады, – казалось мне, ребенку, – кишмя кишит темная сила. И, кладя земной поклон, было страшно нарушить черту треугольника и нечаянно коснуться злой черноты.

Так молился перед родовым Спасом я, ребенок, худенький мальчик в русской рубашке.

Но отец благоговейно благодарил Спаса за прошедший день. Осеняя себя крестным знамением перед тем же образом, перед которым молились его отец, дед и прадед, он обретал какую-то особую бодрость и, помолившись у Спаса, начинал свой обход дома: заходил в гостиную помолиться перед «Успеньем», точь-в-точь таким, как в Киевской лавре, затем шел в комнату «молодых людей» (старших братьев), а оттуда к нам, в детскую. Перекрестившись на образа, он здоровался с нами. От него пахло морозной свежестью, усы и бакенбарды были чуть влажны от растаявших снежинок. Если все было хорошо в лавке, он говорил мне, веселый:

– Вот ты, Сережа, утром дал мне руку на счастье, все и было хорошо.

Он доставал из кармана любимое свое лакомство: миндальные пряники – и потчевал нас с братом. Но иногда он замечал мне:

– Плохо ты поутру дал руку на счастье. Почти без почину были.

Из детской он заходил в столовую, где был уже накрыт стол к обеду, молился там перед деисусом, затем спускался вниз, обходил все комнаты, здороваясь с дочерьми, и наконец, обойдя весь дом, возвращался в переднюю и шел в спальню, к маме, мимоходом приказывая всех звать к обеду.

Этот ежедневный утренний и вечерний обход всего дома не отменялся никогда. При обходе отец не обделял никого и ничего своим вниманием, заботой, лаской или «сердца горестной заметой». Бывало, кончит обход и спросит у мамы:

– Мамаша, ты не знаешь, отчего Таня (младшая дочь) сегодня скучная какая-то?

Или:

– Лизавете Петровне (пожилая дальняя свойственница) не зябко ли в ее тальме-то? Не взять ли ей шерстяной платок из лавки?

Или:

– У рододендрона что-то листья повяли. Не позвать ли садовника пересадить цветы?

Или:

– Я заходил в горницу (к горничным), Маша хлеб жует. Хорошо ли их черная Арина (кухарка, готовившая для прислуги) кормит? Солонину варит ли?

Или:

– Васька мне встретился на лестнице. Уж больно он обдергался, по задворьям бродючи. Запереть бы его на чердак.

Этим заметам не было счету. Каждое утро и каждый вечер одни сменялись другими, но не переводились никогда до горького утра, когда был совершен последний обход покидаемого дома.

Тут был не один «хозяйский глаз», о котором говорит пословица. Тут было глазатое сердце, которое все видело и обо всем в доме болело настоящей доброй заботою, чтоб ни для кого в доме кусок не был черств и чтоб никто не был обделен ласковым отчим словом.

Таким запечатлелся облик отца в самой ранней моей памяти.

Его писаного родословия у меня никогда не было. Но это не значит, что вообще не существовало родословия.

Родословие старого русского человека, не знавшего ход в департамент геральдики, заключалось не в родословном древе, а в старинных молитвословах и в «Божием милосердии», то есть в старинных родовых образах.

То и другое было у отцовского рода.

Самым прочным достоянием православной русской семьи были образа. Когда наступала огненная беда, пожар, из дома прежде всего, часто с опасностью для жизни, стремились спасти «Божие милосердие». Ни при какой имущественной беде, ни при какой степени бедности и разоренья не отдавали в заклад и не продавали икон. При прочности этого заповедного семейного достояния иконы становились лучшею достовернейшею летописью семьи.

В нашем доме и роду были иконы от XVII века, от времен московских царей <…> – они перешли с отцом из Калуги, где была его родина, – и, по семейному преданию, «Спас» и «Семь отроков» почитались иконами чудотворными.

Оттуда же, из Калуги, был и деревянный, с иконою старого письма, Животворящий Крест, врезанный по желанию матери в золоченую доску. На исподе креста была надпись, что он сооружен усердием Петра Осипова, родного брата моего деда по отцу. Его же имя сохранилось на серебряном исподе превосходного финифтяного образа Григория Богослова.

Был и еще один примечательный образ – Трех Святителей. По письму его можно было отнести к началу XIX либо к концу XVIII столетия. Свидетельствовал он об уважении предков моих ко «вселенским учителям и святителям», а свидетельством этого уважения было то, что «образ был нарочито заказан иконописцу» и велено было ему по сторонам Трех Святителей приписать святых Зенона, Евдокию и других угодников, тезоименитых деду моему, бабке, прадеду, прабабке и т. д.

Портретов этих родичей моих (кроме деда) не сохранилось, да и вряд ли существовали эти портреты, но лики их тезоименитых святых хорошо указывают, каким родословием дорожили предки мои.

Вспоминаю семейные же иконы у тетушки Елизаветы Зиновеевны – она была старшая сестра отца и, при всей своей бедности, дорожила «Божиим милосердием» в тяжелых ризах, со скатным жемчугом. Величайшим горем, постигшим ее, была гибель этих икон в огне пожара в московском замоскворецком захолустье. Она сама еле спаслась от огня: деревянный домишко вспыхнул, как порох, и развеялся, как прах.

Эти образа, вывезенные из Калуги, хранили безымянную летопись старого купеческого рода, к которому я принадлежу.

Хранил эту летопись и старый помянник, подававшийся за обедню и на панихиду в родительскую субботу: в нем было много десятков имен, писанных уставом, – но ни при одном имени не было гордого «болярина» такого-то, как в дворянских помянниках, но был, сколько помню, один «игумен», один или два «воина», много «младенцев» – и только. Никаких других житейских поименований не оставили по себе мои предки – все они: и те, что молились «Семи отрокам» при Тишайшем царе Алексее Михайловиче, и те, что поклонялись Спасу при грозном его сыне[109], – все были только «рабы Божии» и никаких других прозваний не искали и не оставили по себе.

Раскрываю молитвослов славянской печати, издания Киево-Печерской лавры 1825 года, месяца мая, и читаю на вклеенном листке: «Сип святцы Зиновея Осипова…» Это – молитвослов моего деда, но это же и маленькая летопись. На одном из листков написано:

«1841 года Мая 28-го дня в 5 часов пополудни преставилась родительница наша Авдотья Артамоновна». Это запись о смерти матери моего отца, а близко к ней есть и другая запись: «1843 года, ноября 12-го дня совершился второй брак Зиновея Осипова <…>[110]с девицею Екатериною Алексеевной Петровой в Никольском приходе, при протоиерее Дмитрии Исаеве». Это – запись о дне, в который вступила в семью мачеха моего отца. А на одном из следующих листов краткая отмета: «1849 года июля 6 родитель наш Зиновей Осипович <…>[111] покончил жизнь свою в Киеве в 11 часов пополудни».

Мой отец Николай Зиновеевич родился 25 марта – в Благовещение – 1832 года. Стало быть, девяти лет лишился он матери, а семнадцати лет – отца.

В купеческих семьях был обычай на молитвословах и Псалтирях делать отметы семейной хроники. У мамы моей для сего имелся «Памятник веры», где на особые страницы наносились числа наших рождений и заносились события семейной достопамятности.

Иконы хранили еще и другую летопись, роднившую отца моего с русскими людьми XVII века: это – летопись богомолий по святым местам. В гостиной у нас висело, как я сказал, «Успение» той самой меры, что в Великой церкви Киево-Печерской лавры, а на нем была надпись, что образ сей даден в благословение отцу моему от старейшей обители русской. В других комнатах были образа – «Явление Иоанна Богослова Авраамию Ростовскому», «Явление Святой Троицы преп. Александру Свирскому». Это также были памятники паломничества в древний Ростов, а в честь Александра Свирского был назван отцом второй сын, мой единокровный брат и мой же крестный отец Александр Николаевич.

Под «угольником», хранившим образа в спальне отца, находится маленький шкафчик, а в нем сберегались пузырьки с освященным маслом и бутылки со святой водой из разных мест православной Руси – из Почаева, от «стопы Богоматери», из Воронежа – от Митрофания и из родной Калуги от Тихона Калужского. <…>

Живо вспоминаю тихую и молчаливую монахиню Хионию из Никитского монастыря. Она дважды с помощью отца путешествовала в старый Иерусалим и привезла нам, детям, чудесных верблюдов, резанных арабами из пальмового дерева, с надписью: «Hierusalem». Она же привезла отцу «Сионский песнопевец», изданный в Иерусалиме на славянском языке, – сборник молитв, обращенных к Гробу Господню.

Вспоминаю образа, книги, предметы, связанные с отцом и его верою, но не вспоминаю лиц.

В нашем доме никогда не бывало ни парадно принимаемых архиереев, ни важных архимандритов с золотыми крестами, ни монахов, ни странников, ни странниц. Из духовенства у нас в доме бывало лишь приходское, приходя с крестом в великие праздники, да то духовенство, что приезжало в положенные дни с чтимыми иконами: Иверской и Спасителя. Не только какая-нибудь странница Феклуша из «Грозы», мнимую набожность которой отец раскусил бы с первого взгляда на нее, но и юродивый Гришка из «Детства» Толстого были бы невозможны в нашем доме. Сама почтенная монахиня мать Хиония, которой отец помог снарядиться в Святую Землю, вхожа была в дом наш прежде всего как великолепная мастерица стегать одеяла в приданое многочисленным дочерям. Бессомненная искренняя набожность отца была строга и глубока и не нуждалась ни в знамениях, ни в пророчествах, ни в пышностях церковного чинопочитания, которые, если верить Островскому и Лескову, исключительно привлекали к себе «боголюбцев» из купеческого сословия. Отец не любил и каких-нибудь рассказов и россказней о духовенстве – и, кажется, чуть ли не одинаково не любил ни «поведаний», клонящихся к прославлению здравствующих «яко святые», ни россказней, осуждающих или осрамляющих духовенство.

Помню, псаломщик приходской церкви Богоявления в Елохове, степенный и басовитый Николай Федорович Преферансов, уважаемый отцом и уважавший отца, принес ему однажды для прочтения запрещенные тогда «Мелочи архиерейской жизни» Лескова (по приказу Победоносцева том сочинений Лескова с этими «Мелочами» был сожжен) и советовал прочесть как некую скрижаль, раскрывающую правду об архиереях. Отец поблагодарил, спрятал книгу в комод, но читать ее не стал и, подержав некоторое время для приличия, возвратил Преферансову, не читавши.

Я не вспоминаю ни одного разговора или рассказа о митрополитах, архиереях, протоиереях или протодиаконах – рассказов, исходивших от отца. Зато я отлично помню его благоговейно-строгие, исполненные живой веры слова о Спасе Христе, о Пречистой, об Архистратиге Михаиле, об Иоанне Предтече, о святителе Николае, о московских святителях, о преподобном Тихоне Калужском, чтимом на родине отца.

Он не читал «Мелочей архиерейской жизни», и в его руках я не видал никаких «житий» здравствующих подвижников, но под большие праздники, придя от всенощной, или тогда, когда по болезни не мог быть в церкви, он читал, а иногда и певал с благоговением ирмосы[112] и кондак[113] празднику из книги Е. Ловягина, где песнопения эти были даны и в славянском тексте, и в русском переводе с греческого. Он знал наизусть службу и акафист[114] своему Ангелу, святителю Николаю. У меня цела до сих пор принадлежавшая ему объемистая книга «Службы, житие и чудеса иже во святых отца нашего Николая, архиепископа Мир-Ликийского, чудотворца».

Каждый понедельник – день, посвященный ангелам, отец неопустительно ходил к обедне в Архангельский собор, особенно почитая Архангела Михаила. Икона Архистратига Небесных Сил была в комнате отца. Это неопустительное хождение в Архангельский собор по понедельникам, нарушавшее обычное течение его «трудов и дней», отец исполнял по обету, данному еще в молодых годах, и исполнял до старости. Никто не знал, когда и при каких условиях дан был отцом этот обет, но он никогда – разве болезнь приковывала его к постели – не нарушал исполнения этого обета и, сколько помню, никого никогда не брал с собою в эти понедельники в Архангельский собор. Это была его одинокая молитва в темном соборе, тесном от царских гробниц, но посвященном тому Архистратигу – вождю Небесных Сил, в котором Церковь и народная вера одинаково чтут Победоносца Света и Победителя тьмы.

Когда мы с братом подросли, отец водил нас с собою в приходскую церковь Богоявления и неопустительно требовал, чтобы мы строго держали себя во время богослужения: не смотрели по сторонам, крестились истово, кланялись в землю добросовестно, не приседали, стоя на коленях, корпусом на пятки. Отец следил и за тем, чтобы дома мы сохраняли благоговение к чтимым иконам, молились перед едой и после нее, не позволяли пустить себе на язык «черное слово». Но никаких особых проявлений нарочитого благолепия он от детей не требовал. Зная сам отлично богослужение, он радовался, если замечал, что я уже воспринял кое-что из обычного богослужебного круга приходской церкви, но никогда сам не заставлял меня «учить» и «твердить» из богослужебных последований, канонов[115] и молитв. Никогда никто – ни отец, ни мать – не засаживали меня за «душеспасительную книгу» с обязательным ее усвоением и еще более обязательным предпочтением ее книжке «светской».

Я очень рано усвоил себе немало церковных молитв и просто не помню себя, когда б я не знал «Царю Небесный», «Отче наш», «Богородицу», но не помню никаких своих слез или детских огорчений, вызванных обязательной зубрежкой церковнославянских текстов дома и в гимназии, а у большинства моих сверстников и товарищей этих огорчений от «иже» и «како», этих конфликтов с тропарями и кондаками было без числа.

Это не значило, что отец был «веротерпим» или, еще дальше, «либерален» в делах веры; нет, он был строг здесь и тверд не меньше, чем его предок в XVII веке. В его присутствии никто не посмел бы позволить себе малейшей вольности по поводу предметов духовных и вероисповедных. Во всем, касающемся религии, отец был тверд и строг, как нигде и ни в чем другом.

Вспоминаю такой случай.

Старшие братья и сестры (из которых некоторые годились бы мне в отцы и матери) задумали сыграть на праздниках домашний спектакль. Отец не с большой охотой, но согласился на это, и сестры принялись за свой «Лакомый кусочек». Но когда дело дошло до «репетиций на сцене» – а ею служил тот конец зала, где в углу висел образ Спаса, – и «режиссеры» возымели намерение на время перенести большой образ в другую комнату или завесить его гардиной, отец строго-настрого запретил это. Все, на что он согласился, это поставить – ради спектакля – в углу, где висел чтимый им образ, купу высоких тропических растений.

В другой раз я был невольным участником следующего происшествия.

В доме получалась «Нива» с приложениями сочинений Достоевского. Она получалась «наверху», во втором этаже, где жили отец, мать, старшие братья, ничего не читавшие, и мы, дети; сестры, упивавшиеся романами, жили в нижнем этаже. Как-то зимним утром мама вручила мне только что полученных «Братьев Карамазовых» и поручила отнести книжку сестрам, вниз. Но, на беду, на дубовой винтовой лестнице я встретился с отцом, поднимавшимся снизу. Он спросил меня, зачем я иду вниз и что у меня за книга. Я показал ему «Карамазовых» (мне было восемь лет, я понятия еще не имел о Достоевском). Ничего не объясняя, он взял у меня книгу, велел мне вернуться в детскую, а книгу на моих глазах бросил в топившуюся печку.

Мне сильно досталось от сестер за то, что я не сумел донести к ним романа, первую половину которого они только что прочли. А я и до сих пор не знаю, почему отец сжег его, – не знаю, но предполагаю, почему этот не гнев (никакой вспыльчивости тут не было и следа), а приговор к истреблению огнем обрушился на православный роман великого писателя. В зрелые годы я узнал (и писал об этом сам), что замечательный писатель и тайный оптинский пострижник К. Н. Леонтьев[116] убежденно считал именно этот роман Достоевского неправославным, старца Зосиму называл мечтательным и сентиментальным и решительно отметал всякое сходство между ним и оптинским великим старцем Амвросием. Вряд ли отец слышал что-нибудь о К. Леонтьеве (хотя катковский «Русский вестник»[117], где печатались и Достоевский и Леонтьев, временами получался у нас в доме: помню комплект за 1871 год с «Бесами» Достоевского и с «Аспазией Ламприди» Леонтьева), но, несомненно, и для отца моего, как и для Леонтьева, «монастырь старца Зосимы» не был православным монастырем (а православный монастырь отец знал и чтил), и весь образ старца Зосимы мог казаться соблазняющим на то, что Леонтьев называл «розовым христианством». Несомненно для меня, что и «Легенда о великом инквизиторе», и беседа Ивана с чертом должны были казаться отцу недопустимым вольномыслием около величайшей святыни – около Спаса Христа. И еще несомненнее, что образ растленного «родителя» Федора Павловича Карамазова, заражающего развратом все и всех вокруг себя, должен был казаться отцу, строгому семьянину, с чистой совестью выполняющему обязанности отцовства, образом, сеющим соблазн и колеблющим уважение к отцовству.

Понять же, какая глубина религиозного утверждения таятся у Достоевского за этими realia[118], и дойти до realiora[119] его романа отец был не в силах.

Сжигая роман Достоевского, он карал прежде всего отвратительного Федора Павловича, осуждал распутство и безверие в его сыновьях, карал, мне кажется теперь, «карамазовщину», боясь ее для своих детей и оберегая от нее свою семью.

Это охранительное начало веры было в отце очень сильно, но будь в нем, как это часто бывало в людях его века и среды, оно одно, оно привело бы его к сухости, к холодности, к суровости.

Ничего этого в нем не было.

Отец мой был истинно добрый человек и всем сердцем понимал, что «вера без дел мертва»[120].

В доме у нас никогда не было счету куску хлеба. При большой, даже исключительно большой семье (в наличном составе семьи бывало до двенадцати детей), дом наш кишел бедными родственницами, свойственницами и просто знаемыми. Одни из них постоянно жили у нас в доме; другие «домовничали», то есть переселялись на летние месяцы; третьи «гащивали» неделями; четвертые приходили на праздники, на рожденья и именины – а сколько их было, этих именин и рождений в огромной семье! К прислуге – к кухаркам, горничным, кормилицам, дворникам – приезжали гостить из деревни отцы, матери, чада и домочадцы, и иные, например, бабы, приезжавшие к мужьям, служившим у нас в дворниках, живовали у нас по месяцам или на такой срок, как «весь мясоед», то есть от первого дня Рождества до Великого поста. К приказчикам, в «молодцовскую», также приезжали родственники из деревни или из какой-нибудь захолустной Каширы и также гащивали не по одной неделе. Всем им находился теплый угол (и отнюдь не на назначенный срок), мягкий кусок и ласковое слово. Как ни трудно было отцу «поднимать огромную семью» и выдавать дочерей (а их было семь) замуж, заблаговременно готовя приданое, он никогда, твердо это помню, не посчитал в проторю этих гостевых кусков, а первый бы огорчился, если б узнал, что гостевой кусок в его доме суше и меньше, чем кусок семейственный.

Но большие короба таких кусков шли и на сторону, притом не случайно, а постоянно. Не было секрета, что в лавках у него служат на немалом жалованье родственники и свойственники, которым что-то не служилось в других местах, где не по-родственному, а по-деловому с них спрашивалось. Не было секрета, что отец из года в год помогает трем своим замужним сестрам, т. е. попросту дает им ежемесячную «дачу», и что он же в свое время выдал их замуж, наградив и «Божиим милосердием» (образа), и всем потребным по обычаю скарбом. Не было секрета и в том, что отец вплоть до своего разорения продолжал выдавать замуж, то есть снабжать приданым, своих родственниц и свойственниц из молодых поколений, которые зачастую и появлялись-то впервые в нашем доме только для того, чтобы доложить: «Я, дядюшка, ваша троюродная племянница такая-то и выхожу замуж за такого-то», – и затем предъявлялся реестр приданого, которое предполагалось получить из лавок отца. Иной раз такой реестр сообщался письменно. Один из них сохранился: свойственница, выходящая замуж, благодарит «сестрицу» (мою мать), что уже получила от Николая Зиновеевича и то, и другое, и третье, и пятое, и десятое, но тут же сообщает, что ей, по ею сочиненному реестру, не хватает бархата на выездное платье, шелкового «верху» на шубу и «шляпы для визитов» и что она ввергнется в неизлечимую горесть, если не получит всего этого от Николая Зиновеевича, за которого обещает «по гроб молить Бога». Просительница выходила замуж за владельца колониальной лавки на Стромынке, причем единственный «визит», который ей пришлось бы сделать после свадьбы, – это к нам же в дом, в Плетешки, визит, вовсе не требовавшийся, но «шляпа для визитов» поднимала эту Лизаньку в ее собственных глазах, тешила ее легким миражом, что и она, как другие, «устанет от визитов», разъезжая по родственникам и знакомым после «бракосочетания» и «вечернего стола». И отец, понимая, как дорог и нужен человеку такой мираж, не только посылал Лизаньке «верх» на шубу, но и посылал на «шляпу для визитов».

Но кроме «свойственниц», чем-то и как-то все-таки сцепленных с нашим домом, отец помогал и множеству «бедных невест», у которых все право на его внимание и заботу было в первом слове: «бедных». Но это право очень много значило в его сердце, и я не ошибусь, сказав: и в его вере. «Отрежьте на подвенечное платье и запишите на дом» – этот отцовский приказ часто слышался в его лавке, и приказчики не очень-то его любили: на подвенечное платье всегда шел самый дорогой товар – белый шелк или белый кашемир. «Запишите на дом» – значило, что товар отпущен без денег, будто для дома, в Плетешки.

На каждую Пасху и на Рождество приезжали к нам Коля и Оля – мальчик и девочка из какой-то обедневшей купеческой семьи, над которой отец был опекуном. Приезжали со своей матерью. Нам с братом было раз навсегда сказано: Колю и Олю этих надо было угощать, заботиться, чтоб им у нас было весело, сытно и вкусно. Коля и Оля получали подарки, мамаша их, тихая, приятная женщина, прятала что-то в ридикюль, выходя от отца. Они уезжали, благодаря отца, и исчезали до следующего праздника.

Так продолжалось много лет, пока Коля и Оля выросли и, приехав однажды на Рождество, узнали, что в доме в Плетешках живут уже новые хозяева, а Николай Зиновеевич ютится в тесной квартирке на Переведеновке, забытый всеми. Мать Коли и Оли не без тревоги, но и с изумлением спрашивала маму потихоньку: «Как же это случилось?» Мама в ответ только отирала слезы.

Однажды мне, взрослому, пришлось встретиться в одном доме с архимандритом, приехавшим из Иерусалима. Услышав мою фамилию, он спросил меня:

– А вы не сынок ли Николая Зиновеевича?

Получив мой утвердительный ответ, он с живостью воскликнул:

– А мы поминаем его за каждой литургией.

Я удивился: никогда не слышал ни о каких дарах отца на монастыри и храмы Палестины. Приметив мое удивление, архимандрит сказал:

– Как же нам не вспоминать Николая Зиновеевича за каждой литургией, если мы служим ее за завесой, им пожертвованной, и облачение на престол, и воздухи на Святые Дары – у нас все от него.

Это была обычная, но совершенно тайная жертва отца на церкви – в дальнюю ли Палестину или в какую-нибудь калужскую или архангельскую глушь. Он жертвовал завесы для царских врат и из двух цветов, употребляемых при этом, – малинового и голубого, преимущественно любил посылать завесы из голубого шелка.

В нашем приходском храме у Богоявления в Елохове завесы в трех приделах были все приношением моего отца.

В бедные деревенские церкви, в дальние пустыни Севера он жертвовал облачение для духовенства и парчовую одежду на престол.

После его смерти нашлось много писем из русских монастырей и с дальнего Афона; эти просительные письма были обращены к нему как к известному жертвователю, но все это хорошо узналось только после его смерти.

Все жертвы его были тайные – иных он не признавал и никаких «честей» себе за них не желал.

Помню, однажды зимою отец приехал из «города» особенно веселый – нет, не то слово: светлый, радостный.

Мама, обрадовавшись, спросила:

– Что, хорошо торговали?

Он подтвердил, что хорошо, и тут рассказал про главный свой барыш. Он ехал на извозчичьих санках и в пестряди уличного движения приметил мужика и бабу, понуро ведущих корову. Своим тихим деревенским ходом они всем мешали на бойкой улице, и на них то и дело кричали то кучера, то городовые, то дворники. Отец присмотрелся внимательно к их поношенным тулупам, к стоптанным валенкам, к понурой деревенской буренке, изредка жалобно мычавшей, остановил извозчика и спросил:

– Хозяин, продавать, что ли, ведешь корову-то?

Это было в голодный год. Мужик со вздохом отвечал, что точно, приводили корову продавать на рынок, да никто не купил, и теперь они с бабой не знают, что делать, вести ли назад корову – кормов нетути, либо продать на бойню – мало дадут, да и скотину жаль: добрая!

Мужик смахнул слезу, а баба всплакнула не смахиваючи.

– А мне как раз корова нужна. Сколько возьмешь?

Мужик сказал. Отец отсчитал вдвое против сказанного, вручил деньги растерявшемуся крестьянину и, велев извозчику трогать и погонять, крикнул бабе:

– А корову детишкам сведи!

Только и слышал он, уносясь на санках:

– Пошли тебе Господь…

А что «пошли», уж ветром отнесло.

Отец умел понимать, больше того: умел чуять чужую нужду.

В детстве и юности он сам испытал большую нужду. Она же ждала его в старости.

Он никогда не рассказывал про свое детство.

Не знаю, по какой причине: из-за разорения ли его отца, Зиновея Осиповича, или по проискам мачехи (она водворилась в доме, когда отцу было всего одиннадцать лет), или еще по какой другой причине, только свое отрочество и юность он провел не в отцовском доме в Калуге, а в Москве, у богатых купцов-шелковщиков Капцовых, куда был отдан в «мальчики» и где, отслужив положенный срок «мальчиком», вышел в приказчики.

Это была тяжелая школа. Дом Капцовых был известен не только своим строгим порядком, но и своей, говоря старым языком, «жестоковыйностью»: «мальчики» проходили всю школу «заушения» и «наказания», считавшегося законным и необходимым, с точки зрения педагогики Диких и Большовых. Почему считалось при этом необходимым и держать этих «мальчиков» и впро́голодь и впро́холодь, это необъяснимо, но все это горькое сиротство детской беззащитности и покинутости отцу пришлось испытать полностью. Никакого недовольства этой долей я никогда не слышал из уст отца. Наоборот, не скрывая суровости пройденной им капцовской школы, он признавал, что вынес из нее знание своего дела (шелкового) и приобрел требовательность к себе.

Помню рассказ отца, как ему, уже «молодцу» (приказчику), а не «мальчику», приходилось путешествовать с шелковым капцовским товаром на Нижегородскую ярмарку. Ездили на лошадях по Владимирке, по которой гнали в Сибирь ссыльных и присужденных к каторге. По дороге еще «пошаливали» то там, то тут, по изложинам, по овражкам и лесным чащобам; еще более, кажется, «пошаливали» на постоялых дворах, где приказчиков, ехавших на ярмарку с хозяйским товаром, опаивали сонным снадобьем, подсыпанным в вино, и одурманивали сладкою бабьей ласкою – все для того, чтобы пограбить хозяйский короб или растрясти доверенную хозяевами мошну.

Отец приучил себя смолоду не идти ни на хмельную сонь, ни на бабью ласку. Он никогда с молодых дён до смерти не брал в рот глотка вина, а тем паче водки. В первый брак, человеком уже не самой первой молодости, лет 26, он вступил девственником.

– Едучи в Нижний на ярмарку, – рассказывал он, – я не разлучался с хозяйским добром: в избах никогда не ночевал, а всегда при товаре, в повозке. Да и ночью-то, бывало, глаза заведу, будто сплю, а у самого ни в одном глазу сна нет. А в первое время, когда в «мальчиках» подростком служил, за возами с товаром шел пешком.

Ни одной копейки не тратил отец на себя – ни на вино, ни на табак. «Копейки», слагаясь в рубли, шли на приданое сестрицам; всех троих их отец выдал замуж, оставшись после отца 17-летним круглым сиротою. Из этих же копеек сложились и те рубли, на которые он открыл впоследствии, уйдя с честью от Капцовых, свое небольшое шелковое дело.

Из этих же копеек кое-что тратилось им на книги.

Отцовских книг, не считая духовных, было в доме немного, но все они были очень характерны для него. Среди них первое место занимал Ломоносов в толстом кожаном переплете. Это было «Собрание разных сочинений в стихах и прозе» в издании 1803 года – мой первый источник знакомства с одами и похвальными словами великого поэта – «испытателя натуры». Отец питал к нему глубокое уважение – и едва ли не из его уст запомнил я два стиха, выражающих все величие мироздания:

Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна[121].

Дальше в книгах отца были исторические романы 1830-х годов: «Рославлев» Загоскина[122] в первом издании с гравированными картинками (1839), «Клятва при Гробе Господне» Н. А. Полевого[123] (1832). У тетушки Лизаветы Зиновеевны хранилась «Шапка юродивого, или Трилиственник» P. M. Зотова[124](1839) – вероятно, также из отцовских книг.

Отец любил историческое чтение. В хороших переплетах стояли в шкафу «Рукописи о Севастопольской обороне», собранные по приказанию наследника (3 тома), и «Два похода на Балканы» кн. Шаховского. Он сам подарил брату Георгию «Историю Суворова» Н. Полевого.

Он выписывал две газеты – утром читался «Московский листок»[125] для телеграмм и текущих городских новостей; вечером из «города» отец привозил «Московские ведомости»[126] – для политики: их отец читал между обедом и вечерним чаем. Он получал их и при Каткове[127], получал и после Каткова и не позволял при себе отзываться о нем неуважительно.

Отец любил русскую военную славу, и имена Суворова, Кутузова, Нахимова, Корнилова и героев недавней турецкой войны – Скобелева, Гурко, Тер-Гукасова (героя Кавказской кампании 1877–1878 годов)[128], Лорис-Меликова[129] – были для отца дороги и заветны.

Отец был монархист, я бы сказал, спокойный монархист, совершенно чуждый какого-нибудь вмешательства в действительную политическую жизнь. На небе – Бог, на земле – царь – это для отца было истиной самоочевидной, но ничего «воинствующего» за эту истину в отце не было, так же как математику, убежденному в том, что часть меньше целого, нет надобности «воинствовать» за эту истину. В гостиной у нас висели портреты Александра III и императрицы Марии Федоровны; когда же началось новое царствование, портреты нового царя и царицы не были помещены на стену. Там по-прежнему царил Александр III. Помню искреннюю скорбь отца по случаю смерти Александра III, которого он уважал за его миролюбие и за любовь ко всему русскому.

Как уважаемый член московского купеческого сословия, отец получил приглашение во дворец на коронацию Николая II. (Я помню «царские» билеты не только для отца и матери, но и билет на шапку кучера для свободного проезда в Кремль.) Старый богатый купец А. Е. Залогин, посаженый отец на свадьбе у матери и отца, поздравил отца с «монаршей милостью», но «милостью» этой отец не воспользовался: не любя торжественного шума, он не поехал в Кремль на царский коронационный выход из дворца в Успенский собор. Вечером же в день коронации он возил нас смотреть на иллюминацию Кремля. Мы смотрели ее с Устьинского моста.

Все, что я пишу здесь об отце, об его внутреннем и внешнем облике, глубоко расходится с тем основным обликом «купца», который создан Островским и утвердился в историческом сознании как основной, господствующий, определяющий собою все сословие в его быте и характере. Все комедии Островского написаны не о таких людях, как мой отец, и я почти ничего не мог бы заимствовать оттуда для его характеристики.

Я уже говорил, что отец отроду не пил вина, и тем самым не про него писано все, что говорится (а как часто и много говорится это!) у Островского, Лескова и Горбунова о купеческих попойках; строгий семьянин – не про него писано и все, что говорится у этих писателей о купеческих кутежах в Марьиной роще, у цыган и в Купавине во время ярмарки.

С покупателями отец хаживал пить чай в трактир к Арсентьичу, но ни в какие рестораны не знал дороги. Наиболее уважаемых и почетных покупателей приглашал к обеду в Плетешки.

Из развлечений отца помню одно: игру в карты, но это была спокойная игра в рамс и в преферанс дома с почтенными пожилыми людьми или в таких же семейных домах, игра по маленькой, по самой маленькой, не причинявшая никому никаких беспокойств. Отец отродясь не бывал ни на скачках, ни на бегах и ни копейки не потратил на тотализатор.

Проще сказать, он не был ни мокрый, ни сухой пьяница.

Курить он стал уже не в молодых годах, курил немного, дорогие тонкие папиросы «Дюшес» фирмы Комова[130]. Это были скорее папиросы для дам, чем для мужчин. Их же курила мама.

Я не получил от отца никакого денежного наследства, но не получил зато и тяги к вину по наследству; не заразился ни страстью к табаку, ни к картам.

Родительская власть чувствовалась в нашем доме, но произвол родителя-самодура со знаменитым «Чего моя нога хочет!» в нашем доме полностью отсутствовал.

Не было этого произвола и там, где отец был не родителем, а просто купцом: в «молодцовской», в «городе», в лавке. Там отец также жил и действовал не «по Островскому».

Бывать с отцом в оптово-розничной лавке в Богоявленском переулке, между Никольской и Ильинкой, было для меня большим счастьем и, как сейчас я думаю, еще большим счастьем было видеть отца за делом.

Отец любил это дело и этой любовью влек меня к нему.

У отца было две лавки в городе. Одна на Ильинке, возле церкви Николы «Большой Крест», была розничная, с большим выбором всяких тканей, от ситца до бархата, от ярославского льняного полотна до английского шевиота. Но в эту лавку отец ежедневно только наезжал на полчаса: в ней посажен был за главного старший сын Николай Николаевич.

Вторая, главная лавка была оптово-розничная в Богоявленском переулке. Там пребывал сам отец. В ней не было ни ситцу, ни шерстяного товару, в ней были только шелк и парча.

Убранство лавок было одинаково: высокие шкафы со «штуками» материй в обложках из желтого картона и с картонными же ящиками для шалей, платков и полушалков, шелковых и шерсть с шелком; длинные дубовые прилавки. В оптовой лавке была конторка, за которой орудовал с торговыми книгами второй сынок, Александр Николаевич. В дальнем конце обширной лавки было отгорожено небольшое отдельное помещеньице с дубовым столом, за которым сидел сам отец. Все освещалось лампами-молниями. В полутемном помещеньице отца лампа горела весь день. Под лавкой был подвал, где хранился нераспакованный товар и где «мальчики» паковали в лубяные коробы товар, посылаемый в провинцию, и накладывали на него пломбы.

Никаких пестрых и пышных «выставок» на окнах не было. Еще в розничном магазине на двух полукруглых окнах, выходивших на бойкую Ильинку, были набросаны модные материи легонькими каскадами и сложены фунтиками шелковые платки, но в оптовой лавке и того не было; на окнах были протянуты медные прутья, а на них вместо занавесок выцветали на солнце шелковые платки двух-трех сортов: простой знак, что здесь торгуют шелковыми товарами.

Когда отцу говаривали, что нужно бы устроить «выставки» на окнах и эффектнее убрать их тканями, пригласить мастеров этого дела, как делают конкуренты, отец неизменно отвечал:

– Покупатель, глядя на окна, должен только знать, чем я торгую, а мой товар сам за себя скажет, хорош он или нет.

У отца были покупатели долголетние, постоянные: раз попав к нему в лавку, они уже постоянно возвращались в нее.

В оптовой лавке, где душой дела был сам отец, все шло лучше, чем в розничной, где отец бывал лишь наездами.

Покупатель – главным образом провинциал, – узнав отца, чувствовал какую-то связь с ним. Бывало, заглянет в лавку, увидит, что отца нет, сядет на стул и скажет: «Я подожду хозяина», а то и ничего не скажет, а зайдет в тот час, когда отец в лавке.

Вот как образовывалась эта прочная, вряд ли понятная в наше время связь.

Покупатель – в суконной поддевке, с русой бородой, отцу сразу видно: не москвич и не подмосковный человек, а заезжий издалече денежный человек, долго выбирает товар. От отца ничего не укрылось: товар покупатель спрашивает ценный, прочный, рассматривает ткани как хозяин: деловито, внимательно. Один кусок шелковой материи отложил в сторону: видно, решил взять кому-то в подарок на платье; выбирает на другое платье, но колеблется, что выбрать, и никак не может решить. Приказчик, отпускающий товар, предлагает то, другое, третье – и начинает уже скучать с покупателем.

Отец подходит к прилавку, смотрит на дорогой «фай-франсе», отобранный в сторону, внутренне одобряет выбор: прочность – на четверть века – и обращается приветливо к покупателю:

– Супруге на платье?

Покупатель, точно обрадовавшись внезапному участию, отирает потный лоб платком.

– Верно, супруге. Только потрафлю ли?

– На что лучше! Товар отличный.

– А вот свояченице никак не подберу: то ли посветлее взять, покрасовитей, то ли потемней.

Отец задает вопрос:

– А свояченица-то ваша девушка?

– В девицах. Капитал у ней особый от бабки завещан.

– А о женихах-то думает ли еще?

– Как сказать? В летах она. А дума-то будто есть.

Отец на минуту задумывается и обращается к приказчику:

– Тогда дайте дамассе из залогинских же, номер такой-то.

Приказчик развертывает штуку шелковой материи – добротной, ценной, тяжелой.

– Вот это подойдет, – говорит отец. – Свояченица-то, верно, хоть в летах, а все еще не на постную стать.

– Вот, вот!

– Вот и возьмите из серых – в серебро, это немножко повеселее и хоть с небольшим – немолода ведь она, – а с цветочком. Думаю, будет в самый раз.

Покупатель, облегченно вздохнув, приказывает отмерить дамассе на платье.

Проходит год. Та же поддевка, с той же бородой, входит в лавку и прямо к отцу, весь сияя от удовольствия:

– Уж как ты, Николай Зиновеевич, в прошлый раз всем потрафил: и бабке, и жене, а больше всех – свояченице.

– Уж будто потрафил? – с добродушной усмешкой переспрашивает отец.

– Взяла в руки отрез и говорит: «У первого человека такое понятие обо мне настоящее вижу, даром что он меня не видал. Не вам, пустоглядам, чета. То меня в печальные травы старушечьи обрядите, то в крупный горох турецкий, а я и не печальная, и не гороховая: вот я какая! – И к лицу себе материю ложит. – Умнющий, – говорит, – вижу по всему, человек!» Это про тебя все, Николай Зиновеевич.

И тут же покупатель в поддевке заявляет новую просьбу к отцу:

– Попади ты теперь еще теще во вкус: шаль нужна ей, и чтоб с золотом, и серебро чтоб. Да золото-то чтоб червонное.

– Мудреную ты задачу задаешь.

– Поди сообрази с ней! А сто тыщ капиталу. Уж я на тебя, как на каменную стену.

– Несообразность одна, – сорвалось у кого-то из приказчиков.

Отец только посмотрел на него и велел подать шаль густо-желтого, сверкающего шелку, затканную тонкой серебряной паутинкой трав и злаков. Червонное золото отливало серебром.

На следующий год покупатель – он был купец– гуртовщик из дальней степной губернии – приехал сам да еще прихватил с собой двух приятелей, и у каждого было по жене, по дочери, по свояченице, по теще, по бабке, а у кого и по прабабке. Они увезли с собой в свой Скотопригоньевск[131] по лубяному коробу дорогих товаров.

Приходит в лавку пожилая женщина с девушкой, обе одеты чистенько, но на небогатую стать. Просят показать материю для подвенечного платья.

– На какую цену? – спрашивает приказчик.

– На такую-то.

Называют очень небольшую сумму.

Все, что ни показывает приказчик, все не нравится.

Отец молча ходит по лавке, заложив руку за спину; сам ни слова, но все видит и слышит.

Наконец невеста, сквозь слезы, уж готова брать, что не нравится, но сходно по цене. Молчит. Приказчик, видимо, томится в нерешительности. Тогда подходит к ним отец:

– Что не изволите решиться?

Лицо невесты покрывается краской. Но отец с улыбкой:

– Конечно, семь раз примерь – один отрежь. Покажите им, Иван Степанович, то-то.

Отец называет дорогой сорт, значительно превышающий по цене сумму, назначенную невестой как крайнюю.

Иван Степанович напоминает:

– Да ведь они просили…

Приказчик хочет назвать эту малую сумму. Но отец не дает ему договорить:

– Муар залогинский[132] в самый раз им подойдет.

Иван Степанович, стоя на лесенке, подставленной к полкам, еще раз оглядывается на отца, но тот продолжает с твердостью:

– И в ту же цену, в самую ту же, до копеечки, что они назначили.

Тогда, поняв отца, Иван Степанович уже весело сбрасывает на руки превосходную залогинскую ткань, и муаровая белая волна льется на прилавок, сверкая на солнце белою своею кипенью.

Невеста в восторге не может налюбоваться.

– Прикажете отмерить? – спрашивает Иван Степанович.

– Ах да! – спешит согласиться невеста, а матушка ее не удерживается от упрека приказчику:

– Что же вы нам раньше не показали этой материи?

Но отец поддерживает тотчас и Ивана Степановича:

– Ну, матушка, сказано: конец – делу венец. Вы дочку выдаете…

– Племянницу.

– Ну, племянницу. Так должны знать: сладкий-то пирог небось на конец подадите, а капустный поначалу? Так, что ли?

– Так, батюшка, так.

Тетушка успокоена. Иван Степанович спрашивает невесту, сколько аршин отмерить. Та называет.

– Сколько? – переспрашивает отец.

– Столько-то.

– Много, – замечает отец. – Это вам портниха столько назначила?

– Портниха.

– Отрежьте столько-то, – приказывает отец приказчику, ровно на полтора аршина менее назначенного портнихой.

– Да как же… – пробуют возразить невеста с тетушкой.

– Да так же, – отвечает отец, – вы портнихе ничего не говорите, но полтора аршина лишку мы от нее отнимем.

– Да она шить не станет.

– Ничего, сошьет.

Отрезан муар, подобрана шелковая подкладка. Сверток завернут – деньги уплачены; невеста прижимает сверток к груди: так он ей дорог. Девушка ничего не поняла из того, что произошло в лавке, – она только безмерно счастлива. А произошло вот что: отец избавил покупательницу от уплаты за «лишек» в материи и подкладке, который пошел бы в комод к запросливой портнихе; эти сбереженные отцом чужие заветные деньги покрыли разницу между ценой залогинского муара и той материи попроще, которая была по средствам покупательнице. Покрыли… не полностью, впрочем, покрыли, недостающее отец доложил из своего кармана.

Тут отец «доложил», но иногда и не докладывал, а обращал дело на тот же счастливый исход.

Заходит в лавку мужик – умный, добротный костромич или волжанин. Он все дела сделал в Москве: продал, что привез продавать, уплатил, что надо было уплатить, и вот набирает перед отъездом подарки в деревню.

Бабе – платок.

Выбрал хороший, шелковый, и на свет посмотрел: свет не сочится сквозь ткань, до того плотен уток с основой, и в руке помял краешек – не ломается, не рушится. И шелковинку сбоку потянул – не рвется. Отец – ни слова, он даже рад: покупатель – человек серьезный, любит все добротное – что ж! Пусть пробует. Попробовав на ощупь и на зуб, лучше оценит доброту товара. Отец – по мужику, по платку, по выбору – видит уж и эту бабу где-то там, в вологодской деревне, за трепаньем льна: здоровую, умную, крепкую, под стать мужу, – и весело спрашивает мужика:

– Баба-то у тебя росту высокого?

– Высокая. У них в роду все высокие.

– Черноволосая?

– Чернава, – соглашается мужик. – А откуда ты знаешь? Видал, что ли?

– Не видал, а знаю.

Мужик доволен:

– Работящая у меня баба. Дородна. Не баба – князь.

– Совет да любовь, – приветливо говорит ему отец.

А мужик еще выбирает платок. Приказчик подает ему другого цвету и узору, но того же сорту. Но покупатель отстраняет платок:

– Попостней покажи что-нибудь, подешевле.

Приказчик дает подешевле и поневзрачней.

Покупатель выбирает так же деловито, как и бабе.

– А этот кому же? – спрашивает отец.

– Сестре.

– Что же она у тебя, замужняя?

– Нет, в девках еще. Невестится.

– Работящая?

– С бабой в одну стать: что та, что эта.

– Так за что ж ты ее обидеть хочешь?

Мужик опешил от удивления:

– Да как же?

– Да так: той – по-княжески, а этой – по-жилецки. Нехорошо. Уж ты бы и в подарках их сравнял, коли в работах оне вровень идут.

– Дак начётисто…

– А не начётисто будет, как девка станет бабе завидовать да свара между ними пойдет? Иная в сердцах и платок у бабы порежет с завидок.

– Бывает, – соглашается мужик. – Дак денег где взять? Начётисто, – повторил он уже послабже свой довод.

– А начётисто, – соглашается отец, – так и бабе бери такой же, что девке, таких же сортов: узор другой подобрать можно, поцветистей.

Покупатель не без удивления глядит на отца.

Он в полном колебании: и на бабий платок посмотрит, и к девкину присмотрится, даже того же сорту другой приложит – для бабы отбирая.

И вдруг оба отстранил от себя, а потянул к себе два дорогого сорту: бабий и еще другой, в мелких розочках, – и отцу с улыбкой:

– Да за что же я бабу-то свою обижу? Пускай уж и впрямь в ровнях идут. Будь по-твоему! – И взял два дорогих шелковых платка.

Уходя из лавки, протянул руку отцу:

– Настоящее твое слово. Свариться[133] не будут. У девки руки-то… тоже золотые.

Отцу было весело, – он приехал домой веселый и с удовольствием рассказал эту историю.

Однажды отец был в розничном магазине и молча присматривался к тому, как идет там торговля.

Дело было к зиме. Входит женщина – сразу видно, самого среднего достатку, а может быть, и ниже среднего. Входит, чуть ли не сама шеста: вокруг нее – и малыши, и подростки, и «на выданье», и все девочки. Мерекает, мерекает над товаром – как их всех одеть? И то нужно, и другое необходимо. Да ведь все девочки: не просто нужно их одеть, а приодеть, чтобы к лицу было, чтобы по вкусу. А денег муж дал «всего ничего». Девочки тянутся к тому, что получше, покрасивее, а значит, и подороже, и между собой чуть не ссорятся: «Да, все тебе бы одной, а мне что?» Мерекает, мерекает бедняга, и за ухо щипнет одну девчонку, и полуподзатыльник даст другой, а все ничего не выходит: медный грош никак не превращается в золотой империал. В конце концов у нее, по ее собственным словам, «ум за разум зашел».

Отец не выдержал и поспешил на помощь.

– Сударыня!.. (Он давно уже вслушивался в ее пререкания с приказчиком, с детьми, с самой собой и даже успел запомнить, как зовут ее девочек.) А мой совет вот какой… Аничке вашей (а эта Аничка уже смотрит на отца голубыми глазами с великой надеждой и доверием) – она у вас старшая – вот я бы на фланельке этой остановился: нарядно, и тепленько, и модно (Аничка уже держится обеими руками за фланельку).

Отец продолжает:

– А Катеньке… средняя она у вас?.. И блондинка, ей вот это бы посоветовал. К лицу будет. (И Катенька удовлетворена: она верит, что «к лицу», а у нее личико такое свежее, милое, весеннее, что все, решительно все будет ей к лицу.)

А вот для Оленьки… (Отец задумывается на мгновенье, а черноглазая Оленька глаз с него не сводит – ждет!) Степа! – обращается отец к молодому приказчику. – Достань-ка… был, помнится, остаточек от палевого куска. Как раз на платьице выйдет. И уступить можно – недомерок. Взрослому мало, а на подростка в самый раз…

Степа, порывшись, достает остаточек, и он оказывается как раз на Олю: вершка больше – не нужно, а меньше – нельзя.

– А на малышей, Степа, покажи им еще из остатков.

Степа приносит целый ворох. Мать живо подобрала, что нужно.

Отец всех одел, и как раз на ту сумму, на которую было намечено. Велел для каждой девочки завернуть ее покупку особо, и с гордостью понесли они каждая свой сверток. Мать не знала, как благодарить отца.

– Я уж к вам теперь всегда.

– Милости просим.

Отец, не терпя рекламы, избегал всяких «выставок», ручался за каждый вершок ткани, продававшийся у него: всё добротно, всё на совесть, и потому – особенно в розничной лавке – не редки бывали такие сцены.

Роется, роется в товаре покупщица, какая-нибудь чиновница из чванных, и, надув губки, скажет в конце концов приказчику:

– Боюсь, не прочно это. У Шумиловых добротнее.

– Вас давно там, сударыня, ожидают, – вежливо поклонится ей отец и тут же не без лукавства выговорит «мальчику»: – Забыл, что надо отворять дверь, когда покупатели выходят?

Чванная покупательница, онемев от удивления, удалялась в любезно раскрытую перед нею дверь, но случалось иной раз, тут же возвращалась и сквозь зубы просила завернуть ей «пять аршин муслину» – того самого, который только что презрительно забраковала: знала, что добротнее материала вряд ли где найдет за ту же цену.

А иной раз бывало еще проще: барыня рылась, рылась, выбирала, гоняла, гоняла приказчика за товаром по всем полкам – и в конце концов вгоняла его в пот, в краску, в отупение. Отец долго молча смотрит на это гонянье без толку, без смыслу, из одного дамского каприза и наконец коротко прикажет приказчику:

– Уберите от них товар.

Барыня вспыхнет от изумления, метнув на отца негодующий взор. Но отец с полнейшей вежливостью поклонится ей и попросит извинения:

– Сударыня, подходящего для вас материала у нас не имеется. Вы найдете его в другом месте. Имею честь кланяться.

И сам поможет усталому приказчику прибрать с прилавка вороха наваленного товара.

Отец торговал в оптово-розничной лавке не только шелковыми товарами, но и парчой, шедшей на облачение для духовенства.

Завелась эта торговля сама собою. Среди покупателей из провинции – вроде тех, о которых шла речь, – было немало церковных старост и просто ревнителей церковного благолепия. Накупив у отца и подарков для семьи, и товару для лавок, они нередко обращались к нему с просьбой:

– А теперь самое главное: для Божьего дома нужен товарец. На престол одежду сооружаем.

Но, узнав, что отец не торгует парчой, пеняли отцу:

– Что ж ты, Николай Зиновеич! Всякие у тебя шелка да бархаты есть, для бабьего наряда, а для Бога парчи нету. Это непорядок.

Отцу пришлось завести парчу, глазет, рытый бархат для облачения.

И здесь, когда дело шло о выборе величавой – «Божьей одежды» в собор, в монастырь или в сельскую церковь, отец был таким же художником своего дела, как при выборе тканей на суетную одежду человеческую.

Отец непременно спросит церковного старосту уездного собора или монастырского эконома-иеромонаха:

– А собор-то у вас темный или светлый? Иконы в иконостасе в ризах золоченых или открытого живописного письма? Архиерей-то у вас (или соборный протоиерей, или архимандрит), архиерей-то у вас старец или средних лет? Седовлас или черный с проседью?

Всякое указанье примет отец во внимание, выбирая цвет и рисунок парчи для облачения, подумает: вероятно, представит себе архиерея служащим в рытом синем бархате или, наоборот, в белом глазете – и так, бывало, угодит своим выбором, что, приехав через год, через два в Москву, заказчик непременно своим долгом почтет зайти к отцу и передать благословение архиерея или архимандрита.

– Собор-то, – скажет, – у нас старенький, темный, низкий, а как владыка посредине-то собора облачился в новое-то облачение, глазетовое, воистину «ризы его быша белй как снег»[134]. Как свеча светил!

И тут же, после всенощной, владыка призвали меня к себе и говорят: «Будешь в Москве, свези мое благословение рабу Божию Николаю» – вам то есть. Весьма возвеселили вы облачением и владыку, и братию, и всех молящихся.

Я думаю, что отец и сам веселился, слыша благодарности тех, кому угождал выбором и Божеской, и человеческой одежды. Он был, повторяю, истинно добрый человек – и не менее истинный художник своего дела, и успех этого дела, порадовавший другого, не мог не радовать и его самого.

Все это записано мною по моим собственным впечатлениям и припоминаниям, по воспоминаниям матери и по рассказам бывших приказчиков отца. Я не погрешу, сказав, что за всеми этими рассказами кроется не только мастер, горячо любящий свое дело, но и человек с большим сердцем, чуткий на чужую нужду, скорбь и радость. В лавке, как в доме, отец принадлежал к числу людей, у которых хлеб всегда мягок, а слово – ласково.

Я не помню отца, бранящегося ни в лавке, ни в «молодцовской», ни дома. Неисчерпаемый словарь бранных, оскорбительных и уничижительных слов, величайшими знатоками которого были Дикие и Тит Титычи, не мог быть неизвестен отцу, выросшему в той самой гостинодворской Москве (амбар Капцовых был в Старом гостином дворе), которую описывал Островский. Но никаких заимствований из этого словаря я не помню в языке отца даже в те минуты, когда он был недоволен приказчиком, раздражен на «мальчиков» и выведен из себя кем-нибудь из старших сыновей. Для него, человека внутренне религиозного, бранное слово было большим грехом – и разразиться бранью ему было так же нестаточно, как напиться пьяным. Не знавший никаких степеней разгула, он сторонился в деле и в слове от всего, чему не могло быть места в семье. Он был тот же в своей «комнатушке» при лавке, что и у нас в детской, с тем же добрым (отнюдь не сентиментальным) обхождением, с тем же словарем.

Той же шуткой, с которой он обращался к каждому покупателю, показывая отменный товар: «Сам бы ел, да деньги надо», шуткой, заимствованной у рядских пирожников, выхвалявших пироги и ветчину собственного засола: «Сам бы ел, да деньги нужны», с этой же самою шуткой отец потчевал нас в детской своим любимым миндальным печеньем, привезенным из «города», от этого «ласкового слова» еще мягче становилось для нас это папашино лакомство.

Бывало, отец, беседуя с важным покупателем у себя в «комнатушке», пошлет «мальчика» принести образцы товаров или что-нибудь другое из числа предметов, входивших в «круг ведения» этого Миши или Паши, а «мальчик», не вслушавшись хорошенько в наказ отца или поленившись поискать, воротится с пустыми руками и с ленивым вопросцем:

– А где, Николай Зиновеич, это взять?

Отец, оторвавшись с досадой от делового разговора, бросит ему в ответ:

– Сыщй, а я укажу.

Это значило: если мне указывать каждую отдельную вещь, где ее найти, мне легче самому пойти и принести ее; твое дело – уметь найти нужное, поняв, что нужно.

Но и я сам, «хозяйский сын», а не «городской мальчик», бывало, не исполнив какое-нибудь легкое порученье отца, тянул с той же самой ленцой:

– Папаша, где ж это лежит?

Я сам не раз слышал от него в ответ на это:

– Сыщи, а я укажу.

Помню, я сильно обижался на эти слова, но отец был неумолим: он заставлял меня самого, собственной догадкой найти нужную вещь.

Отец был человек старого закала. Если б при нем кто-нибудь стал нападать на телесные наказания для детей и подростков, он, вероятно, стал бы защищать их необходимость и законность, но на деле он никогда не применял их ни к нам с братом, ни к «мальчикам», которые поступали на ученье, «в дело» (как тогда говорили). «Мальчики» эти превращались в «молодцов», из подростков становились юношами, «молодыми людьми», некоторые уходили от отца к другим хозяевам, женились, но не было случая, когда бы они отходили от отца «с сердцов» на него, с желанием раз навсегда «отрясти прах от ног» на пороге его дома или лавки. Наоборот, «молодые люди» эти, служившие уже в других «делах», являлись к отцу на именины и по большим праздникам. У некоторых из них отец был посаженым отцом на свадьбе.

Был единственный случай, когда бывший «мальчик» не так хорошо отошел от отца. Это было дело с Илюшкой. Я еле помню этого краснощекого чернявого упитанного парня – с самоуверенной походкой, щеголя с развязной ухваткой.

Этот парень, выйдя из «мальчиков» в «молодцы», обокрал отцовскую лавку. Он умело, даже со вкусом выбрал то, что наметил красть: тонкие шали и платки из крученого шелка, шедшие в старообрядческие уезды, где молодицы покрывались ими точно так, как их пробабки при Тишайшем царе. Выбрав самый ценный, но и самый негромоздкий товар, вор крал понемногу, но систематически.

Кража на крупную сумму была обнаружена; вор был пойман с поличным, – но заветным желанием отца было не доводить дело до судебного вмешательства. Не знаю, удалось ли ему это (никаких рассказов или слухов о суде над вором я не помню), но имя Илюшка стало горьким в его устах. С этим именем отец связывал начало своего разорения.

За этим одним именем все имена других «мальчиков» звучат в моей памяти добрым звучанием. Последний из них – Филипп Кочанов, одетый в такую же серую суконную куртку, что мы носили впоследствии в гимназии, – принимал участие в наших играх; другие – калужанин Миша Постников, Павел Важбин из Каширы – были нашими веселыми старшими спутниками: когда нас, маленьких, брали к отцу в лавку, Мише и Паше поручалось угостить нас сочными рядскими пирогами, позволялось презентовать брату набор свинцовых пломб, служивших ядрами для его игрушечных пушек, для меня набрать подбор шелковых образцов, служивших «товарами» для моей игрушечной лавки; Мише же или Паше поручалось свозить нас в цирк на масленице. И долго впоследствии, когда отца уже не было в живых, не терялась живая связь у нас с ними, хотя они были намного старше нас.

Отец очень редко вспоминал о своем отрочестве в «мальчиках» у крутого купца Капцова, но помнил о нем и не желал, чтобы печальная его история повторилась на «мальчиках», живших в Плетешках.

«Бог накажет» – это для отца было не одним громким «душеспасительным словом», остающимся только словом, это было для него сердечным сознанием, неумолкающим вразумлением совести, непрестанно остерегающей от злых действий и недобрых поступков.

Слово «богобоязненный» принадлежит к числу самых выцветших слов, истрепанных от многого и беззаконного употребления. Один старый, опытный архиерей, когда при нем хвалили за богобоязненность какую-нибудь старуху, на деле истую внучку и преемницу Кабанихи, отзывался:

– А! Знаю! Богоязвенная!

Так много внутреннего лицемерия и жесткой сухости скрывается зачастую под этой «богобоязненностью».

Отец же воистину был богобоязненный человек.

Он боялся Бога и в прямом, точном смысле слова. Летом во время грозы он приказывал тщательно закрыть окна и форточки, запрещал зажигать огонь, тушил свечи. При ярких, острых вспышках молнии, при ударах грома он осенял себя крестным знамением, крестил окна и двери и восклицал благоговейно:

– Свят, свят, свят Господь Саваоф. Исполнь небо и земля славы Твоея!

Он искренно, неколебимо верил, что в грозе, в молнии и громе говорит сам Господь Сил, грозный и всемогущий, и, веря так, был богобоязнен пред этим голосом громов, признавая себя ответственным не только за себя, но за дом свой, за чад своих и домочадцев, за грехи их, вольные и невольные.

Но когда отцу случилось однажды плыть на пароходе по Волге и вся публика, гулявшая на палубе, при первом порыве грозы поспешила укрыться в каютах, он один остался в рубке с капитаном, любовался величественной картиной грозы над великой рекою и тихо время от времени восклицал:

– Небеса поведают славу Божию!

Тут – один пред лицом небес, прекрасно говорящих громом и молнией, – он был весь покорен не только воле Божией, повелевающей стихиями, но и великой красоте этой воли.

Он много раз передавал мне, ребенку, эту картину ночной грозы над Волгой и достиг того, что картина эта навсегда захватила мою душу своим величием и красотой.

Но так же, по-истинному, богобоязнен был отец и в своих внутренних чувствах, и в делах своих, и помышлениях.

Он вовсе не был человеком «жития», который строит жизнь свою как подвиг, упорно «взыскуя града небесного». Отец был человек своего века, своей среды со многими слабостями личными и с недостатками, свойственными этому веку и среде. Но он искренно верил в ожидающий всех Суд Божий и был убежден в том, что избежать сурового приговора на этом Суде возможно, только следуя незыблемым законам совести и чести. По мере сил он всю жизнь стремился следовать этому закону. На дела отца и на его помышления не падало тени лицемерия. Из всех молитв ближе всех ему была и лучше всех выражала его душу самая короткая: «Боже, милостив буди мне, грешному!» Я ее действительно много раз слышал из уст отца. Бывало, он сидит вечером за книгой или за газетой. Стеариновая свеча под зеленым картонным колпачком, прикрепленным к ней бронзовой «держалкой», приятным, мягким светом покрывает страницу книги или лист газеты. Отец давно не читает; он сам не заметил, как перестал читать; он забыл и о том, что я, восьмилетний мальчик, подле него. Еще недавно, благодарно принимая от меня ласку, он, обняв меня и прижав мою голову к своему плечу, шутил про себя и про меня:

– Два друга: колбасник и его супруга!

Но теперь он явно не примечает меня. Он погружен в думу, в невеселую привычную думу, а я и сам стараюсь не вспугнуть эту думу и жмусь у стола так, чтобы не попадать в свет от свечи.

Вся комната во власти теплого тихого сумрака. Но мне видно лицо отца – оно скорбно. Тяжелая усталость лежит на нем. Глаза его, светло-серые, почти голубые, беспомощно грустны. Отец брил подбородок, носил подстриженные усы и короткие бакенбарды, такие, как носил Александр II. Я знаю лицо этого царя по большому портрету, висящему в «молодцовской», я знаю и то, что этот царь, освободивший крестьян, был убит и много страдал, истекая кровью, я знаю все это, и теперь, в этот тихий час с отцом, мне начинает казаться, что лицо отца, не все лицо, а уста, подбородок, бакенбарды похожи на лицо страдающего царя, столько в них скорби и боли. Мне жалко отца до слез, но чем более я его жалею, тем незаметней, тише мне хочется быть. Я словом боюсь вспугнуть сумрак, отделяющий меня от отца и его одиночества.

А у него тихо, еле слышно, горестным и покорным вздохом вырывается молитва, лучше всего выражавшая его душу:

– Боже! Милостив буди мне, грешному!

Это – выдох глубоко, глубоко, никому не поведанной скорби, верно, выдох не менее искренний и сердечный, чем тот, который занесен на страницы святейшей и человечнейшей из книг.

Не помню, перекрестился при этом отец или нет, но он устремил взор в угол, где перед образом теплилась лампада, и приметил меня.

– Сережа, – сказал он, – тебе пора спать. Дай я тебя перекрещу.

Он перекрестил меня, я поцеловал у него руку, как всегда, при прощанье на ночь и при здравствовании поутру. Но я еще прижался к нему, я еще поцеловал его в лоб, в щеку, в глаза. Он не сказал ни слова, он только поцеловал меня, но я знал, что он понял мое чувство: что он не один, я с ним, я люблю его.

Уходя из комнаты и обернувшись в дверях, я увидел, что он провожает меня взором ласковым и благодарным, но таким грустным, грустным.

Отходя ко сну, я начал обычную молитву:

– Помилуй, Господи, папу…

Надо было продолжать: «маму, братцев, сестриц, няню и т. д.». Но я остановился и повторил: «Помилуй, Господи, папу…» – и помолчал, вспоминая горестныи, сердечный вздох отца: «Боже, милостив буди…» – и вновь повторил еще горячее и тверже: «Помилуй, Господи, папу, маму…»

Сон уже клонил меня. Не помню, дошел ли я в молитве до «бабушки и тетушек».

Судить себя и строго осуждать при этом было для отца делом привычным. Наоборот, судить других и тем более осуждать он не любил. Когда при нем осуждали кого-нибудь из знакомых, он старался прекратить разговор.

– Сегодня, – скажет, – в «Ведомостях» интересная статья. Бисмарк-то, оказывается…

Он терпеть не мог «железного канцлера» за его коварство и жестокость и назвал именем Бисмарка злую цепную собаку, сторожившую сад. А прибегать к внешнему насильственному суду, имеющему власть осуждать и карать, было для него делом несносным.

Бывало, мама скажет ему:

– Не знаю, что делать с такой-то (имя какой-нибудь портнихи или белошвейки): работает плохо, забрала вперед деньги, просит еще, а о тех и не поминает.

Ответ один:

– Оставь, матушка, Бог с ней. Когда-нибудь отдаст.

Старшие сыновья, бывало, пристают к нему:

– Папаша, надо бы подать на такого-то ко взысканию. Не платит по векселю. Протестовать надо вексель.

– А вы напоминали ему, что срок прошел?

– Не один раз.

– Ну, напомните еще.

Сын Александр Николаевич, с характером крутоватым, с досадой отрежет:

– Что тут писать? Тут в суд подавать надо.

А отец ему:

– Что у тебя, Саша, все суд да суд! Он – человек маленький. В суд подать легко, а на человеке пятно.

Таких «неполучений» по векселям с разных провинциальных покупателей, торговавших на небольшой капитал, накопилось у отца к концу его дела немало.

Эти пестрые векселя на маленькие суммы были столь безнадежны, что кредиторы, при ликвидации дела отца, отдали их ему как заведомый хлам, не имеющий цены.

Хлам этот после смерти отца достался маме, и долгое время маленькие получения с этих не опротестованных отцом векселей служили нам подспорьем в нашем скудном существовании.

В деле с Илюшей отец показал, что он не хочет суда и тогда, когда гражданский закон обязывал его передать дело в суд и когда суд этот был бы весь на его стороне.

Достоинство чести и совести было так присуще отцу, что купеческое сословие назначало его своим представителем туда, где требовались полнейшее нелицеприятие и строгая честность.

Отцу были до крайности тяжелы эти общественные должности или обязанности, но, когда отказ от них был невозможен, он нес их с твердостью, действовал по крайнему разумению сердца.

Не помню, как называлась его обязанность, но он бывал чем-то вроде эксперта – представителя купечества в Коммерческом суде при разборе каких-то путаных дел.

Много лет пришлось работать ему в трудном, ответственном и неприятном деле по ликвидации 2-го Московского купеческого общества взаимного кредита. Общество это – попросту сказать, коммерческий банк – проявило сперва необычайно кипучую деятельность, но деятельность эта кончилась тем, что оставила на краю разорения многих людей, доверивших Обществу свои небольшие сбережения.

Отец мой никогда не участвовал ни в каких банковских предприятиях и не вел биржевой игры, мало того, он относился к ней совершенно отрицательно. Почитая торговлю делом законным и добрым, он, наоборот, считал все эти кредитно-банковские и биржевые операции делом, от которого следует держаться в стороне.

Это отношение отца к биржевым делам было широко известно в купеческом мире. Не поручусь, что над отцом не посмеивались за такой старозаветный испуг перед кредитными и биржевыми операциями. Следует вспомнить, что отдача денег «в рост», под проценты, была строго запрещена древнею Русской Церковью, и отец знал это. Но когда разыгралась история со 2-м Купеческим обществом взаимного кредита, именно отца-то и именно за эту его полную неприкосновенность к «кредитным операциям» всякого рода выбрали единогласно от купечества в правительственную комиссию (не знаю ее точного названия), которая должна была разобраться в делах общества и по возможности удовлетворить разоренных вкладчиков. Кажется, должность отца называлась «присяжный попечитель над делами такого-то общества».

Дело это тянулось много лет – и отец помог довести его до такого конца, которому радовались все честные люди в торговой Москве.

Когда, оставшись после смерти отца без всяких средств, мать обратилась в Купеческую управу с просьбой о помощи, ей готовы были отказать на том простом основании, что отец ко времени своей кончины перестал уже быть московским первой гильдии купцом, а стал московским мещанином Панкратьевской слободы. Но нашлись в Купеческом обществе люди, которые вспомнили, что этот «мещанин Панкратьевской слободы» с честью вел когда-то запутанное дело по доверию купеческого сословия и помог выпутать из него многих честных людей и спасти им их честь и достояние, а за весь этот многолетний труд не взял ни копейки, отрывая для него время и силы от своего собственного дела. Права отца на добрую память были так бесспорны, что Московское купеческое общество назначило его вдове пенсию в размере 30 рублей в месяц. Это и были те основные заветные гроши, на которые мы жили в годы моего отрочества и первых юношеских лет.

Отец был некрепкого здоровья. Тяжелая житейская школа, пройденная им в отрочестве и юности, не прошла даром. Отец был нервен, мнителен, периодически страдал сильнейшими головными болями[135]. Время от времени он советовался с известным московским невропатологом профессором Сергеем Сергеевичем Корсаковым, которого глубоко уважал за бодрую ласковость и успокоительную приветливость и сам был уважаем этим человеком кристальной чистоты и сердечного ума.

Борясь с нервозностью, отец каждый день, по совету Корсакова, окачивался водою, и ему растирали спину мохнатою простынею. Лечение это было постоянным, для него следовало иметь душ, но отец не хотел тратить на себя лично ни копейки, и потому лечение это производилось самым примитивным способом: в комнату вносился большой круглый цинковый таз (мы, дети, называли его «папашин барабан») и «мальчик» окачивал отца из обыкновенной садовой лейки.

Следуя предписаниям тогдашних медиков, отец носил на руке, повыше локтя, фонтанель (fontanelle)[136] – нарочитую ранку, не заживлявшуюся с особой врачебной целью. Ранку эту ежедневно нужно было перевязывать особым бинтом. Лечение фонтанелью давным-давно теперь оставлено врачами.

Я часто видел отца лежащим в спальне с компрессом на голове в стареньком сером суконном халате. Помню его больным, но не помню, чтоб он жаловался на болезнь или предавался любимому занятию людей пожилых – говорить о болезнях.

Тут у него был только один страх – перед сквозняками, коварно наносящими простуду. Из-за этого страха двери и окна даже в летнюю пору находились у нас под строжайшим отцовским контролем.

От первого брака у отца было одиннадцать детей – четверо сыновей и семь дочерей; все они пережили его, двое из них живы доселе, остальные умерли все в зрелых, некоторые – в пожилых летах; от второго брака с моею матерью у отца, вступившего в этот брак в возрасте 51 года, было пятеро мальчиков: один из них родился мертвым; другой умер, прожив несколько дней; третий скончался трех лет от дифтерита; двое – я и брат, оставшиеся после отца, один 12, другой 11 лет, – уже вступили ныне в пожилые годы.

Такое большое семейство требовало от отца больших забот и трудов. Он нес эти труды, дававшие семье лишь самый средний достаток, с большим напряжением сил, но и с неменьшим терпением. Горькой его ошибкой было, что он возлагал надежды на свое старшее потомство, ища в нем опору своей старости. Надежды эти развеялись, как прах. Я не знаю, читал ли отец «Короля Лира», но если у Тургенева есть «Степной король Лир» из помещиков, у Златовратского есть «Деревенский король Лир», то отец имел печальное право называться «королем Лиром» из купцов, с тою только разницей, что был оставлен не одними дочерями, но и сыновьями.

Двое из старших сыновей – первенец Николай Николаевич и второй, Александр, участвовали в деле отца: первый был посажен за главного в розничной лавке, второй был чем-то вроде главного бухгалтера или управляющего делами в оптовой лавке. Но ни тот, ни другой ничем не порадовали отца.

Мечтою отца было не только продавать, но и производить шелковый товар. Он любил шелковые ткани, как художник любит картины.

Полотна, ситцы, шерстяные материи – во всем этом он знал толк, но любил по-настоящему только шелковые ткани. С ними у него была связана своеобразная эстетика одежды. Он сердился на дочерей, когда, выбирая себе на платье, они прельщались одною модностью ткани, не выказывая чуткости к ее эстетике – к стройности и тонкости рисунка, к красоте цвета, к общей гармонии рисунка, цвета и типа материи (муар, фуляр, фай). У отца был прекрасный строгий вкус; следуя ему, он мог одеть дочь так, как и не снилось ни ей самой, ни ее портнихе: с прекрасной простотою и благородной красотою.

Однажды к нам на званый вечер явилась Софья Сергеевна Кедрова, красивая барышня из богатой семьи, жгучая брюнетка. На ней было пышное платье из тяжелой шелковой ткани цвета saumon – изжелта-розовой лососины, модного в начале 1890-х годов. На проймах лифа при бальном декольте трепетали две маленькие черные птички, выписанные из Парижа. Выбор материи, цвет saumon и фасон с парижскими птичками – все принадлежало вкусу знаменитой портнихи m-me Минангуа, у которой шила сама Ермолова, бывшая тогда в зените своей славы. Все восторгались или делали вид, что восторгаются туалетом m-lle Кедровой. Один отец находил, что это туалет для театральной сцены, а не для вечера в семейном доме. «Все кричит на этой барышне, и цвет сомон кричит еще громче этих птиц».

В то же приблизительно время пресловутая «Madame Sans-Gêne» В. Сарду – кокетливая прачка, пленившая самого Наполеона, прокричала грубым контральто Яворской на сцене театра Корша, и этот крик повторился всюду – на туалетном мыле, на духах, на бонбоньерках с карамелью, на папиросных коробках, всюду появилась «Мадам Сан-Жен». Появилась и шелковая материя «Сан-Жен» необычайной пестроты: основа красная, уток зеленый или основа синяя, уток желтый. Были модны летние дамские кофточки из этих «двуцветок». Отец находил материю безвкусной, смеялся над модой и, глядя на дочерей, иронически поздравлял их: «Надели на себя яичницу с луком».

Его тонкому строгому вкусу претило все кричащее, все яростно-яркое, негармоничное в рисунке и цвете.

Он рвался к ткацкому стану, он мог бы создавать сам новые образцы тканей, сочетая их добротность с изяществом и красотою.

А между тем он всю жизнь был только продавцом материй, а не их творцом. Он покупал шелковый товар у подмосковных фабрикантов, не имевших в Москве лавок и магазинов.

Мечтою отца было завести небольшую, на несколько станов, шелкоткацкую при своем доме в Плетешках, но этой мечте он не встретил ни сочувствия, ни поддержки у старших сыновей, лишенных капли его любви к эстетике тканей.

Я был еще совсем маленький, когда отец, сидя на террасе в тихий летний вечер и держа меня на коленях, делился со мной планами: надстроить над нашими кирпичными «службами» (погреб, кладовая, каретный сарай и пр.) еще один, деревянный этаж и поставить там ткацкие станы.

Я сочувственно внимал этим мечтам, потому что… потому что у меня самого была тогда «лавка» шелковых товаров, где я отпускал покупательницам – няне Поле и Лизавете Петровне (о ней дальше) файфрансе и летний фуляр за мною же выпускаемые ассигнации.

И это наивное сочувствие ребенка, игравшего в шелковую лавку, было единственным отзывом, который отец получил в своей семье на свою давнюю мечту.

Но сыновья были плохими помощниками отцу и в торговле.

Старший сын, Николай Николаевич, заведовавший розничною лавкою, высокий, с холеными усами, рано облысевший, в золотом пенсне, казался барином, случайно зашедшим за прилавок. Покупатели попроще – как раз те самые, которые так любили покупать у отца, – так и звали его «барин». Он учился когда-то в коммерческом училище, но не кончил его, он посещал симфонические собрания, умел немножко рисовать, он искал (и не нашел) невесту, пересмотрев их немало, он страдал хроническими мигренями, был капризен и брезглив на пищу, не скрывал ни от кого, что брезгает и лавкою, и всеми этими льнами и шелками, с какими ему поневоле приходилось иметь дело. Впрочем, он и не имел с ними дела: сидя у окна и греясь у печки, нагреваемой антрацитом, он зябко, только еле-еле соизволял получать деньги с покупателей, нисколько не интересуясь тем, как приказчики ведут дело с покупателями и что творится в лавке. Старые покупатели предпочитали не иметь с ним дела, а старались выждать время, когда в лавке появится сам отец, или попросту перекочевывали из розничной лавки в оптовую. От «барина» веяло ледяным холодом, он сам зяб на нем и еще больше знобил других. Розничная лавка всегда вызывала тревогу отца и в конце концов причинила решающий ущерб всему его делу.

Когда дело отца окончилось, Николай Николаевич, или «братец Коля», как звали мы его, никуда уже не мог поступить на место, он кончил жизнь нахлебником в семьях своих сестер[137].

Второй сын, Александр, сидевший с отцом в оптовой лавке, был совсем в другом роде, но принес отцу огорчения едва ли не горше и больше первого.

Широкоплечий высокий блондин с румяным лицом и черными бровями и усами (они чернели с помощью фиксатуара) – от него веяло здоровьем, от него пышало жаром откровенного жизненного, но вовсе не жизнерадостного самодовольства. Вот его можно было бы ввести в какую-то из комедий Островского второго периода. Он был холост, и никогда я не слышал, чтоб он искал или для него искали невесту, как для «братца Коли».

Учился он в свое время еще меньше, чем его старший брат, и у него не было ни единой книги, тогда как у «братца Коли» был полный Пушкин в исаковском издании и роман Шеллера-Михайлова «Лес рубят – щепки летят». «Братец Коля» выезжал изредка с сестрами в театр и концерты. «Папаша крестный» (Александр Николаевич был крестным отцом моим и моего младшего брата) предпочитал выезжать каждый вечер один и возвращался поздно ночью. «Братец Коля», подобно отцу, не пил вина или пил его очень мало и редко и не курил. «Папаша крестный» пил много, хотя никогда не видел я его пьяным, и курил толстые крутые папиросы. «Братец Коля» обычно бывал с отцом молчалив и брезгливо-сух; «папаша крестный» бывал с отцом тоже неговорлив, вероятно, считал это ниже своего достоинства, но, когда он снисходил до слов, он бывал с отцом резок, иногда груб до дерзости; это случалось иной раз при приказчиках, при покупателях. Раза два-три это было при мне. У меня все сердце, помню, вздрогнет от обиды за отца, а отец только тихо, с каким-то горестным изумлением взглянет на сына: «Что ты, Саша!» – и отвернется, занявшись каким-нибудь делом. Оба братца считали, что отец не имеет понятия, как нужно вести дело, и мнили себя обиженными, что отец не вверяется их коммерческому руководству. В ценность этого руководства плохо верил не только отец, но и все, кто мог наблюдать дело со стороны.

Старый приказчик отца, знаток дела, Николай Алексеевич Галкин посмотрел-посмотрел да и ушел от отца в другое шелковое дело – Соколиковых. Когда огорченный отец спрашивал его, почему он уходит, проработав с ним столько лет, Галкин отвечал:

– При молодых хозяевах я лишний.

А когда после разорения отца тот же Галкин навестил его, умирающего, старый приказчик признался:

– Я не мог видеть, как сынки губят ваше дело.

Несмотря на участие в деле двух старших сыновей, а вернее сказать, благодаря этому участию отец чувствовал себя одиноким и беспомощным. Старея, он видел, что материальные нужды семьи растут, а дело падает, поддержать же его он уже не мог, не находя в себе новых сил.

Была ранняя Пасха. Второй день Святой совпадал с днем Благовещения, а день Благовещения был днем рождения отца, ему исполнилось 64 года. Итак, в один день соединились три праздника, но для отца это 25 марта было днем величайшего горя.

Я помню плотно притворенные двери из залы и из детской в комнату «молодых людей». Весь вечер – несмотря на тройной праздник – оттуда раздавалось отчетливое сухое щелканье на счетах и доносились громкие голоса, и резче, грубее всех доносился голос Александра Николаевича. Голос отца был еле слышен и тотчас же тонул в шуме других голосов.

Мы с братом упорно спрашивали всех, кого могли, что там происходит, и почему затворены двери, и почему пьют вечерний чай без папаши?

Нам отвечали, что это не наше дело, кто-то буркнул нам, что «папаша с братцами и еще с кем надо рассматривают торговые книги».

В Светлый день, когда в церкви поют: «Друг друга обымем», в день своего рожденья отец попросил помощи у старших сыновей. Тут же был зять Жемочкин, богатый фабрикант. Отцу предстояли срочные важные платежи, от уплаты которых зависело, быть или не быть его делу. Он рассчитывал на помощь старших сыновей, которые, получая большое жалованье от отца, продолжали жить у него в доме на всем готовом, ни единой копейки не внося в дом. Он надеялся на помощь богатых зятьев; помощь эта должна была быть временной, чтобы дать ему возможность обернуться с векселями.

Отец плакал, заклиная Александра Николаевича помочь ему, плакал, прижимая к голове тряпку с компрессом (я видел это в щелку двери из детской). А сын отвечал на это отцу:

– Москва слезам не верит.

Сын был убежден, что у отца есть тайно укрытые запасные средства. «Братец Коля» не повторил этого слова вслед за братом, но и не опроверг его.

Отец был сражен поистине страшным словом сына.

Но он не ответил сыну другим, не менее страшным словом отцовского проклятия.

Он только беспомощно махнул рукою и отвернулся, отирая слезы.

Отец нес свое одиночество, свою беду как испытание, хотя и не знал всей ее меры и не представлял еще всего, что его ждало, как Лир не представлял себе того, чем одарят его Гонерилья и Регана.

Никто отцу не помог из тех, кто мог помочь: ни сыновья, ни зятья, ни очень богатый и одинокий посаженый отец Залогин[138].

Отцу пришлось принять жребий конечного разорения, но и его он принял с высоким достоинством.

Он мог спасти дом – большой дом в Плетешках с обширной усадьбой. Для этого стоило ему заблаговременно перевести дом, по дарственной или запродажной записи, на имя жены (моей матери). Так давно уже советовали ему поступить те два-три человека, которые, зная положение дел, искренно жалели его и малолетних его детей. У московских да и вообще у русских купцов было в обычае переводить недвижимость на имя жены: русский закон, признавая раздельность имуществ мужа и жены, давал на это право. Если бы отец своевременно сделал это, его старость и наше детство были бы избавлены от бедности.

Но, зная, что право и закон на его стороне, отец не считал возможным сделать это: он жил по своему, более строгому закону совести и чести.

Он отдал своим кредиторам все, что имел: две лавки с товарами и ценный дом, – и остался без всяких средств к жизни.

Репутация отца как купца была так честна и стояла так высоко, поведение его при прекращении торговли было так безукоризненно, что – редчайший случай в истории московского купечества – у кредиторов не возникло даже мысли объявить отца несостоятельным должником. Старый царский закон знал три вида несостоятельности: «злостное банкротство», «несостоятельность по злой воле» Островский изобразил в комедии «Свои люди – сочтемся!» (первоначально называвшейся «Банкрот»). Это было преступление, караемое тюрьмой. Несостоятельность «по неосторожности» не была преступлением, но бросала тень на «неосторожного» как на плохого дельца, с которым нельзя иметь дело. Несостоятельность «по несчастью» не бросала такой тени, но какой-то оттенок жалости и убожества все-таки приобретал тот, кто был объявлен «несчастным должником», и во всяком случае, и ему, как и «неосторожному», если не пресекались, то затруднялись пути к коммерческой деятельности.

На отца не легло даже и этого оттенка «несчастности». По делам его не было учреждено «конкурсного управления», как это обычно делалось в те времена. Была учреждена лишь небольшая контора по ликвидации его дела, и отец сам был главным ее работником: кредиторы отлично знали, что он отдаст им последний грош. И он действительно отдал им этот грош: он не остался никому ничего должен.

Но сам 65-летний старик с двумя малолетними детьми был разорен до конца и остался с горьким сознанием, что никто из близких не подал ему руку помощи[139].

Могли ли сыновья подать ему ее?

Не прошло и года со дня смерти отца, как Александр Николаевич открыл в модном центре торговой Москвы, в Александровском пассаже, свой мануфактурный магазин. Не знаю, совесть или что другое внушило ему мысль открыть магазин не под своей фамилией, а «З. Н. Мясняев и К°». Этот «Мясняев» был не кто иной, как племянник отца, также служивший у него в приказчиках. У него так же, как у Александра Николаевича, не нашлось средств помочь дяде, но нашлись откуда-то средства открыть большое коммерческое дело. Кстати сказать, дело это не процвело – и оба его хозяина через недолгое время превратились в приказчиков.

Отец остался без копейки денег, в буквальном смысле слова, но у него была надежда, что он остался не без куска хлеба: он думал, что его одиннадцать человек детей, или хотя кто-нибудь из них, снабдят его этим заслуженным куском хлеба насущного. Среди этих одиннадцати один был помощник присяжного поверенного, работавший у знаменитого Ф. Н. Плевако, другой – инженер-химик[140], две дочери кончили гимназию с серебряными медалями и могли давать уроки, три – были за богатыми мужьями.

Но случилось то, чего отец не ожидал: старшие дети, жившие с ним в доме, в их числе и будущий содержатель магазина и помощник Плевако, все до одного и до одной, целым караваном оставили отчий дом, покинув отца раз и навсегда. Он прожил после отъезда детей еще полтора года, но не получил от них за это время никакой помощи.

Отец опять, как при страшном слове второго сына, не поднял на них руки с проклятием. Он отпустил этих Реган и Гонерилий с миром, он отдал им все, что было в их комнатах[141]; все, до «Божия милосердия» включительно.

Последняя надежда отца была уничтожена. Он мог считать, что весь многолетний труд его воспитания этих дочерей и сыновей короля Лира пропал втуне. Но он не сошел с ума, как Лир.

На 66-м году жизни он собирался заново начать свой старый труд – поступить на место в какую-нибудь шелковую фирму.

Но его уже поджидала тяжелая болезнь и смерть.

Свои именины на вешнего Николу он впервые за много лет встречал не в своем доме, не на террасе, выходящей в сад, благоухающий весенним первоцветом вишен и яблонь. Он встречал своего Николу тяжело больной в тесной комнате маленькой квартирки в шумном и пыльном Переведеновском переулке. Он приобщался в этот день Святых Тайн.

Были ли у него в этот день Реганы и Гонерильи с поздравлениями, я не помню; может быть, и были, но Корделии среди них не было. Отца навестил в этот день бывший его приказчик Галкин и подарил ему 25 рублей.

– Спасибо тебе, Николай Алексеевич, – сказал ему отец со слезами и нагнулся к его уху. – Стыдно мне сказать, а я отдал вчера на расход последние 5 рублей. Больше нет ничего.

А через пять дней, 14 мая, отец, пожелавший по какому-то неясному устремлению перейти в мою комнату, на мою кровать, на моих глазах отдал Богу душу. Мне не забыть его последнего взора тоски и любви, устремленного на меня.

Мне было 12 лет. Это была первая смерть, произошедшая на моих глазах. Но она не устрашила меня. В лице отца и в его последних вздохах была усталость и покорность человека, дождавшегося заслуженного успокоения.

Я позвал маму. Она, сдерживая себя, наклонилась над отцом.

Было тихо-тихо. А в дверях комнатки моей стояла наша няня Пелагея Сергеевна, по какому-то сердечному предчувствию поспешившая к нам из богадельни. По ее лицу текли слезы.

«Похули Бога и умри» – этого совета, данного многострадальному Иову, отец не принял, хотя не раз слышал его в конце жизни от мнимых сострадателей. Он не похулил ни Бога, наделившего его многими скорбями за долгую жизнь, ни людей, причинивших ему немало тяжких обид и страданий. Он умирал в глубокой вере в правосудие Божие и в уповании на Его милосердие.

Кончина отца была мирна и тиха.

«Мир мног любящим закон Твой, Господи, и несть им соблазна»[142].

Это сбылось над отцом в полной мере и правде.

Болшево. 7. XII. 1941. Катеринин день

Глава 3. Рожденье. Кормилица

Я родился в Москве, «в день всегда постный», в Воздвижение Животворящего Креста, в самое время, когда у Богоявления, что в Елохове, заблаговестили в большой колокол к поздней обедне, – стало быть, в 9 часов утра.

Двоюродная сестра первой жены отца, жившая в нашем доме, Лизавета Петровна, пожилая девица со странной фамилией Тренгейзер, будущий друг моего детства, проведав, что мать моя, Анастасия Васильевна, готова разрешиться, спустилась вниз, где жили мои братья и сестры по отцу, и всех прогнала к обедне – благо густым звоном сзывал к ней тяжелый богоявленский колокол.

– Ступайте, ступайте! Сейчас отзвонят. Папаша не любит, чтоб к шапочному разбору приходили.

И шестеро моих единокровных сестер и четверо таких же братьев ушли в церковь, а я, как только они ушли, и родился. В доме была – что было редкостью в нем – полная тишина, а в окна лился тугой, добротный благовест.

Роды были легкие, и я родился крепким, полнокровным, сильным ребенком.

Я был второй ребенок у моей матери и тринадцатый у моего отца. От первого брака у него было четверо сыновей и семеро дочерей, из которых только старшая, Анастасия, была замужем; все другие жили в доме отца: двое старших сыновей наверху, где были парадные комнаты и спальная отца и матери, остальные – внизу.

Первенцем моей матери от отца был брат мой Коля. В семье было три Николая: отец, Николай Зиновеевич, старший его сын от первой жены, Николай Николаевич, и старший же сын от моей мамы, тоже Николай Николаевич, которому первый Николай Николаевич приходился крестным, а по летам годился бы в отцы.

В год моего рождения отцу было 54 года, матери – 34.

Я люблю свое имя, и даже когда прибегал, писательствуя, к псевдонимам, то имя всегда сохранял свое, настоящее.

Моя тетка, единственная материна сестра, Марья Васильевна, сказывала мне, будто имя Сергей – в память преподобного Сергия Радонежского (25 сентября) – мама дала мне потому, что, ожидая ребенка, видела во сне седенького старичка в схиме и Преподобный упредил ее, что у нее будет сын и должно быть ему Сергием. Может быть, и так. От матери я никогда не слыхал, почему я – Сергей. Но у меня есть догадка, в которой, кажется, я не ошибаюсь. За первого своего мужа, Сергея Сергеевича Калашникова, – как я уже говорил – мама вышла в ранней молодости и по сильной, преодолевшей многие препятствия любви.<…>

Ни в отцовом, ни в материном роде Сергиев не было. Дать это имя было тем радостнее, что Радонежский угодник одинаково глубоко чтился и матерью, и отцом, как и всеми в тогдашней Москве. Едва мне минуло 5 лет, меня уже повезли на поклонение по мощам и «выменяли» мне в Лавре икону моего ангела. На обороте кипарисной деки мама тогда написала: «18…[143] года сентября 22 мы были съ Сережей первый разъ у Преподобного. Сереже было 5 леть. Онъ выменялъ»[144]. Она и теперь со мною. И в крестные мне мама взяла человека, которого любила больше всех на свете, – свою мать, Надежду Николаевну Кутанову. Крестным моим был второй сын отца, Александр Николаевич.

Судя по тому, что я родился здоров и крепок, время было еще теплое, а церковь в двух шагах – нужно думать, что крестили меня в церкви, в той самой, в которой 87 лет перед тем окрещен был сам А. С. Пушкин. Крестил меня протоиерей Иоанн Яковлевич Березкин. Он маму и венчал; ему же суждено было и отпевать ее. Мама не кормила меня сама. Я думаю, что это не потому так было, что она была больна и ей нельзя было кормить, а потому, что таков был тогда обычай в купеческом и дворянском кругу, поддерживавшийся и врачами. Ни одного из своих сыновей мама не кормила сама. Еще задолго до рождения припасали кормилицу. И для Коли, и для меня припасала кормилиц бабка Елена Ивановна Магницкая, которая и принимала нас. Это была сухощавая, высокая старушка, с мягкими и благородными чертами лица, отличавшаяся крайней деликатностью и умелою обходительностью. В строгих, темных платьях, в нитяных, каких-то кружевных перчатках на тонких маленьких руках, с тонкой, дорогой шелковой кружевной косынкой на волосах (такою я ее помню), она была вхожа и любима всюду, где принимала. Это была старушка из Тургенева, а не из Островского, как ожидалось бы по ее профессии. Мы ее любили. Любили и ее запах – старой, драгоценной фарфоровой маркизы, настоявшейся в шкапу рядом со старинными духами и эссенциями в граненых флаконах. К нам в дом езжал и ее сын, служивший, кажется, в государственном банке.

Кормилица моя была Прасковья Кононовна. Она была крестьянка Московской губернии, Волоколамского уезда. Выкормив меня, она осталась горничной у сестер. Они звали ее Pachette и очень любили ее. Из всех кормилиц, перебывавших у нас в доме, она стяжала себе самую лучшую славу, и не было в доме человека, который не любил бы ее. Она умерла, когда я еще был совсем мал, но память ее во мне сильна: чего недоставало у меня в сосуде памяти, то доливали туда те, кто ее знал, и влили самой благодарной, любящей рукой.

Она была женщина настоящей, великорусской, деревенской красоты: высокая, стройная, с лебединой, но не ленивой, а неторопливо-спокойной походкой, с открытым, светлым лицом, с большими карими глазами под туго и точно вычерченными дугами бровей; как походку ее нельзя было назвать иначе как лебединой, так и брови иначе как соболиными: эти речения из народной поэзии лучше и сочнее всего выражали ее русскую, в духе этих песен, здоровую, благоволительную красоту. Таков же был и ее характер. С ней всем было легко, ладно и весело. Она была из тех русских женщин, от которых никто не получал другого слова, кроме ласкового, и иного хлеба, кроме мягкого. Меня она выкормила отлично. До полутора лет, до постигшей меня болезни, переломившей мой рост, а может быть, и мою судьбу, я был крепышом, бутузом, и, должно быть, так переливалась во мне хорошо кровушка по жилам, что был я сверх того забиякой. У меня нет, конечно, даже и тени воспоминаний от Прасковьи Кононовны как от моей кормилицы, но это полнейшее отсутствие и есть, должно быть, лучшее воспоминание о ней: очевидно, все было у меня с кормилицей так хорошо, так родно и сладко, что нечего было и помнить: ведь в воспоминаниях раннейшего своего детства Л. H. Толстой да и С. Т. Аксаков запомнили прежде всего не то, что было хорошо, а то, что было плохо: ощущения тесноты от пеленок и болезни. Ничего этого я не помню, и никто не помнил – стало быть, я, ребенок для нее чужой, жил и роднился с моей кормилицей, как ее собственный. Что же большего тут можно хотеть?

Мать и отец уважали и любили ее. Она ладила с няней нашей Пелагеей Сергеевной, уже ходившей тогда за старшим моим братом Колей. По душе она была и осталась частью семьи и прочей прислуги. Очень жалею теперь, что не было снято с нее и со мной фотографии. Я тому виной. С этим связан первый мой бунт в жизни – и о первом же приходится мне горько пожалеть. В то время был обычай снимать кормилиц с выкормышем, и сохранились такие снимки с братьев моих: кормилица стоит в русском народном шелковом сарафане, кисейная рубаха с пышными рукавами, несколько нитей с цветными бусами на шее, шелковый, расшитый золотом кокошник на голове, ленты от бус и кокошника, скрученные назади в бант. Кормилица держит на руке питомца в платьице; ему год-полтора – время наступающей его разлуки с кормилицей. Хотели так же вот снять и меня с кормилицей и с бабушкой – крестной моей, но я почему-то поднял такой плач по дороге в фотографическое заведение, что пришлось вернуться домой. И вышло так, что ни кормилицу, ни бабушку не привелось уже «снять» после того моего бунта. Они умерли обе, и мама долгие годы спустя пеняла мне иногда, что из-за моего каприза нет у нее карточки любимой матери.

Кормилица моя скоро погибла. Я смутно помню, что ее куда-то увезли больную, а потом мне сказали, что она умерла, и когда мы ездили на Светлой неделе на кладбище, меня приводили к каменному памятнику в виде аналоя с раскрытым на нем Евангелием, я молился за упокой души рабы Божией Параскевы. Потом приезжал из деревни ее брат, Степан Коныч, плотник, коренастый мужик с рыжеватой бородой, тихий, приятный, пахнущий дегтем и чем-то ржаным и холщовым. Он доставал из чистого холщового мешка ржаные круглые лепешки, перечеркнутые какими-то пухлыми квадратиками, и подавал мне и брату этот деревенский гостинец. Мы ели лепешки – необыкновенно вкусные, сдобные, крутые, а мужик сказывал мне, что моя молочная сестрица, Сашенька, здорова и мне кланяется. Иногда он привозил и ее самое. Это была деревенская девочка, голубоглазая, русоволосая, курносая, высокая – необыкновенно для меня приятная и немножко загадочная.

Между самой младшей сестрой моей и мною была разница в семь лет, а тут вдруг появлялась у меня сестра, да еще со странной, какой-то необыкновенной степенью родства: бывают родные, бывают двоюродные, даже троюродная сестра, а тут вдруг – «молочная»! И я очень любил Шуру и заботился о ней, дарил ей игрушки, качался с нею на качелях. Она, впрочем, была года на три – или больше – старше меня. Шуру оставляли у нас гостить. Потом ее увозили опять в деревню, снабдив подарками, ситцем на платье, платками и т. п. Степана так не одаривали подарками для его жены, детей и для него самого.

От няни я узнавал: «Папаша опять дал кормилицыну брату на корову».

Но я так и не знал, отчего умерла моя кормилица. Улавливал я только – каким-то вторым детским чутьем – рядом с ее именем имя нашего приказчика, жившего в нашем же доме, Ивана Степаныча, и всегда упоминавший кормилицу хвалил и жалел, а приказчика бранил и осуждал. Дальше я узнал – опять-таки этим вторым слухом, – что у кормилицы родился мальчик и от этого-то она и умерла. Где мальчик – я не знал.

Второй слух сказал мне правду: бедная моя кормилица увлечена была Иваном Степанычем (это был приказчик с достоинством: чистый, барственный, с холеными усами, щеголевато одетый, вымытый, вычищенный и не первой молодости), понесла, была отвезена в Воспитательный дом, в отделение для рожениц, и там, родив сына, умерла. Мальчик тоже явился не жилец. От мамы – второй мой слух, помнится, уловил даже: «подлый человек» чистому и пристойному Ивану Степанычу, а горячая моя няня, живая в оценках, нередко смахивала слезу о своей приятельнице-«кормилке» и даже досадовала на нее горькой досадой любви: ненужной казалась всем эта любовь умной, прекрасной, полной нравственных достоинств женщины к человеку, у которого не было достоинства для должного ответа на нее…

Родство мое «молочное» с Шурой соблюдалось во все время моего детства, перешло и в мое отрочество. Деревня тщательно поддерживала родственную связь, строя на ней в некоторой степени свое хозяйственное благополучие, а город связь эту признавал и не тяготился даже распространительному ее толкованию. Помнится, приезжала к нам как-то и жена моего молочного «дяди» Степана, умная, светлолицая баба, с ребенком, и также получала дары от матери и отца.

Это «молочное родство» отошло теперь в область далекого предания, и потому стоит сказать о нем несколько слов.

Обычай зажиточных семей держать кормилиц и отдавать им на выкормление всех детей, когда в этом нет острой, то есть медицинской, нужды, принято резко критиковать, и резче и блистательнее всех нападал на него Л. H. Толстой, видевший перед глазами пример светской женщины, выкормившей без кормилицы 13 человек детей, – своей жены. Он прав, конечно, мать – естественная кормилица своего ребенка, и нужно радоваться, если это понятно теперь всем. 50–40 лет тому назад было не так. Нельзя тут винить одних дам и купчих, что они, родив детей, приставили их к груди чужой женщины, ради этого лишавшей груди собственного ребенка. Вина – если нужно непременно кого-то винить – тут лежит прежде всего на врачах-акушерах, внушивших им мысль, будто бы научную, о вреде кормления, а вина этих матерей больше всего в том, что они науке этой верили. Утверждают, что многие женщины достаточного круга не кормили сами, чтоб сберечь свою красоту: фигуры, грудь и пр. Но для этого им прежде всего следовало бы не рожать, а они рожали: во всех кругах, и дворянском, и купеческом, не говоря уже о круге духовенства, бывали семьи в восемь, десять, в тринадцать человек детей, чего теперь нет вовсе ни у кого ни в городе, ни в деревне. Моя мать родила пятерых детей от старого мужа, никогда никуда не «выезжала», работала не покладая рук в хозяйстве, ведя семью в 14 человек детей, не заботилась вовсе ни «о талии», ни «о бюсте» – и, однако, сама не кормила. Здоровьем она не была сильна, но, сколько знаю, тяжко болела лишь после двух родов (мертвый младенец и Вася, живший несколько дней), но страх перед кормлением был и у нее, очевидно, так силен и так поддержан врачами и бабкою, что у нас в доме не переводились кормилицы. То же было и у замужних моих сестер.

Кормилицы были в каждом купеческом доме. Удивляюсь, почему Островский, перебравший по многу раз в своих комедиях всех обитателей купеческого дома, не вывел кормилицы, одной из характернейших фигур этого дома. Кормилице не повезло в литературе, как повезло няне, может быть, потому, что няня была пестуном и постоянным спутником одного, двух, а иногда – редко, но бывало – и трех поколений, а кормилица бывала «прохожей», лишь проходившей через семью и, пройдя, удалявшейся из нее навсегда. Зато прохождение ее было самое тесное, и «молочное родство» не шутка, а крепкая правда жизни, на которую никто – ни художник, ни историк, ни физиолог общества – не обратил еще должного внимания. Некрасов обмолвился стихами:

И хлеб полей, возделанных рабами,

Идет не впрок, —

и сам же посмеялся ему, но, должно быть, правда, что «хлеб», «возделанный рабами», и «хлеб», возделанный иными руками, по-разному претворяются в кровь, тело и мозг поколений, и в этом смысле какая-то правда есть, пожалуй, и в признании материалиста: <….>[145].

Это должно сказать о хлебе, – что же сказать о живом, материнском токе бытия, дающем жить младенцу в самый первый, самый важный и трудный возраст его жизни, когда устрояется «вся внутренняя и внешняя» его, когда он как личность копит силы на всю жизнь? И кто подумал определить, сколько русского, простонародного, мужицкого, православного просачивалось в кровь и мозг Пушкина, Лермонтова[146], Тургенева, Толстого, Достоевского[147] от молока их кормилиц, простых русских баб?

У С. М. Соловьева[148] есть превосходная строфа-признание:

О, родная, никогда бы

Стих мой не был так уныл,

Если б кровь рязанской бабы

Я глубоко не таил.

Но к скольким русским поэтам, писателям, художникам, мыслителям были бы приложимы эти стихи, если бы слово «кровь» заменить в них словом «молоко»!

Кормилица давала младенцу второе материнство, в ранний возраст его бытия, конечно, более ощутимое, чем материнство зачатия и рождения. Выкормление кормилицей ребенка – это не просто питание ребенка женским молоком, как может быть питание его из рожка молоком козьим или коровьим, даже тем же женским, предварительно выдоенным из груди, нет, это живое, великое материнство кормления – действительно второе материнство после материнства рождения. Оно требует от матери по кормлению непрестанного кровного попечения в ребенка, оно несет ребенку грудную ласку, сердечное тепло и тихий привет и уют, под неисследимым влиянием которого складываются в первую осязаемость и видимость начатки характера ребенка, под тихую верную заботу которого пробиваются и крепнут первые ростки личности ребенка. Мать родившая переуступает кормилице огромную долю своего материнства, она переуступает ей и право на первую колыбельную песню, т. к. первые засыпания ребенка – у кормящей груди с материнским соском во рту. Право на колыбельную песню – как это много! У первой колыбели Лермонтова раздавалась не изящная berceuse[149] французского поэта, не чувствительная песенка русского сентименталиста, а грустная «байка» и «баюкалка» тамбовской крепостной бабы, и такая же баба пела, кормя грудью, над Пушкиным, Толстым, Достоевским, и та же баба ласкала их, барчат, тою же простою, задушевною, народною, православною лаской, которой привечены ею, при их начале бытия, все те Савельичи[150], матери-казачки[151], мужики Мареи[152] и Акимы[153], скорбь и беду которых они изображали. Воистину не один народный поэт, а все русские поэты золотого века русской поэзии могли бы сказать, что «стих их не был бы так уныл»[154], а сердце не было бы так собиенно сердцу народному, если бы они не были выкормлены грудью одной и той же русской бабы, с одним и тем же запасом тепла, любви, материнства, грусти и песен. И вековой опыт, и мудрый суд народный прав: тут есть действительное родство – родство по материнству кормления. Материнство в полном и точном смысле слова – это материнство по утробе и по молоку. Но если мы признаем материнством и материнство только по одной крови, то также должны мы признать материнством (пусть и второго чина!) материнство по кормлению. Было бы высоко интересно и важно знать этих матерей Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, но мы о них ничего не знаем. Не знаем, так должно по крайней мере помнить, что Пушкины и Лермонтовы – их дети, так же как дети своих матерей по утробе.

Было что-то глубоко важное в том, что около каждого почти ребенка дворянской или купеческой семьи стояла его вторая мать – крестьянка и что у этого барского или купеческого дитяти были братья и сестры в деревне – крестьяне. Братья и сестры! Меня, еще ребенка, поражало, что Шура – моя сестра, что ее большие и маленькие нужды и горя – нужды и горя моей сестры. Меня это ужасно радовало, и страшило, и смущало: а все ли я сделал для нее, что мог? а не обижена ли она мною? а не обижена ли она другими, чего я и не приметил? И я старался быть на страже около нее: не обидеть бы ее в игре случайно, не отгадать бы неверно, чего она хочет. А она дичится, как деревенская девочка, и нелегко выпытать, чего действительно она хочет. В особенности страшили меня – именно страшили! – ее слезы. «Шура плачет», – таинственно объявлял мне младший брат и заглядывал мне в лицо; смысл заглядывания был тот: «Что ж ты? Ведь это твоя сестра (это было особенно поразительно и невместимо: моя сестра не была сестрой моего брата!), ты ее брат, отчего ж она плачет? Не от тебя ли?» Мама тоже, заглядывая мне в глаза, мимоходом выпытывала: «Сережа, ты не знаешь, отчего Шура плачет?» Наконец, и няня туда же: «Верно, хаосник, чем-нибудь девчонку обидели. Отчего Шура плачет?» – и взгляд на меня. Все на меня, а не на брата. Я должен знать, я должен отвечать. Моя молочная сестра.

И я это чувствовал, и я отвечал, прежде всего себе самому. Я начал приставать к маме: Шуре надо то, Шуре надо другое.

Шуре скучно. Шуру надо свезти в «город», то есть в ряды, в лавки, в магазины. Я всех тормошил и всем надоедал. Ворчали, но понимали: нельзя иначе – я был молочный брат.

Помню: Шура увидала на улице великана. Великан был размалеван на огромных афишах. «Театрпаноптикум Шульце-Беньковского в Верхних рядах» показывал турецкого великана, Али-Сахана. Увидела, затаила страстное желание увидеть великана – и замолчала накрепко. Сказать стыдно, что хочется великана. Замолчала. Ни слова не добьешься. Мама: «Сережа, что с Шурой?» Брат (тайно): «Шура плачет». Няня: «Нехорошо обижать девочек» (как будто бы обоим нам, на самом деле – мне). И вот я упорно, трепетно выведал, что вся беда оттого, что нужно видеть Али-Сахана. Это было очень трудно сделать. Нас не возили смотреть никаких великанов и чуд. Раз в году мы попадали в цирк, однако мы даже и помыслить не смели прибавить к этому «разу» два. Но тут я пристал, прилип, и нас с Шурой пустили смотреть Али-Сахана. Великан расхаживал в гигантских войлочных туфлях и огромными ручищами с длинными крашеными ногтями протягивал публике свои портреты, предлагая купить. Шура с величайшим уважением шептала, озирая его ноги, руки, длиннейшее туловище и крупную голову в чалме: «Большой!»

Она осторожно притрогивалась пальцами к «татуированной паре», обходившей ряды публики также со своими фотографическими карточками, и дома оживленно рассказывала всей кухне «про великана и про пестрых голеньких». Я был счастлив ее счастьем.

Прошло несколько лет. Опять приехала Шура, опять она была на моем попечении. Я уже учился со старшим братом, много читал (Лермонтов был прочтен и возлюблен в 10 лет), у меня был маленький письменный столик, книги, любимые стихи. Я совестился «играть» с Шурой: она «невестилась», деревенская девочка в 13 лет старше десятилетнего городского мальчика не на 3, а на 6, на 7 лет, ей 17, ему – 10; она невеста, он – ребенок. Мои книги Шуре были неинтересны, да и я, верно, был ей неинтересен. Я не понимал многого из того, что занимало ее. Ей было скучно с нами, еще детьми. Она ворчала: «Скучно. Хоть бы "большого" пошли посмотреть».

Я был ужасно смущен, мне было ужасно стыдно, что никак нельзя исполнить Шурино желание: во-первых, никакого «большого», и не до Шуры, и, в-третьих, – самое для меня стыдное – Шурин «большой» был нисколько мне не интересен; у меня уже жили в душе и удалой боец Степан Парамонович (звание и фамилия у него были, как у первого маминого мужа), и Демон, и Мцыри, в свою очередь вовсе неинтересные Шуре. И все-таки я чувствовал глубокие, едучие укоры совести, что не могу показать «большого» моей молочной сестре. Так прочно я сознавал мое родство с нею[155].

Но родство с матерью, с моей матерью по материнству кормления, я сознавал тогда меньше, чем сознаю теперь. Часто-часто твержу я примечательные строки Ивана Коневского:

В моей крови великое боренье —

О, кто мне скажет, что в моей крови?

Там собрались былые поколенья

И хором ропщут на меня: живи![156]

К этому темному, но живому ропоту «поколений» примешивается всегда и тихий, приветливый голос той, с которой я связан не кровью колена, а живым током материнства, а через нее – связан с русской деревней, с ее и сладким, и горьким бытийственным корнем. И часто, думая о себе и стремясь осмыслить «дела и дни» и свои, я спрашиваю себя при самодопросе: «Ты ли это тогда во мне говорила, грустила, ворожила, молилась, вторая мать моя Прасковья Кононовна, крестьянка давних вотчин Волока-Ламского? Твой ли я сын мужицкий был в том или другом деле моем или помышлении?»

На это нет и не может быть ответа, но вопрос этот не молкнет во мне, чем дальше уходит жизнь моя от ее истока.

Прошлое само осудило себя уже тем одним, что оно стало – прошлое, и потому нет нужды ни в каком суде над ним.

Кормилиц больше не будет в русских семьях, у русского ребенка, но многие русские дети, теперь уже старики, отзовутся о них «с благодарностию были», как о верных и добрых «спутниках» самой ранней поры своей.

И даже самая одежда их, над которой смеялся тот же Толстой, – и действительно иногда на фоне современной жизни казавшаяся маскарадом – не была такой по существу: этот кокошник, бусы, сарафан, рубашка из кисеи, что это такое, как не исконная, древняя одежда русской женщины? В этой одежде баба из царского села Измайлова, баба – прямо из курной избы – входила в терем к маленькому царевичу Алексею, будущему царю, и все кругом, боярыни, царевны и царицы, ходили в таких же одеждах, но сшитых из шелка и парчи. Через сто лет в этой одежде входила такая же русская баба в детскую к какому-нибудь маленькому князю Вяземскому или Одоевскому; кругом были уже люди в других одеждах, в фижмах и пудреных париках. А она была все в том же сарафане – и так же расстегивала рубаху, спуская с плеч проймы, когда давала грудь маленькому Лермонтову, окруженному матерью, бабушкой в платьях empire. В этой же одежде входила она и во второй половине XIX столетия в дворянские и купеческие дома, где все обрядились в сюртуки и платья с турнюрами и пышными рукавами. Ее одежда стала казаться смешной и маскарадной только потому, что она – вечная русская мать-кормилица – не участвовала в пестром маскараде жизни, маскараде эпох, культур и мод, через который прошла ничем и ни в чем не изменившись.

Глава 4. Няня Пелагея Сергеевна

Каждый раз, когда я ухожу от настоящего и возвращаюсь к прошедшему, я нахожу в нем значительно больше теплоты. Разница в обоих моментах выражается одним словом: любили.

Декабрист М. И. Муравьев-Апостол (писано в начале 1870-х годов)

Как трудно мне в теперешнем настоящем (я пишу в декабре н/с 1941 года в Болшеве, под грозой войны) писать о прошлом!

Если б я был способен, я написал бы, что вот жили такие люди – мама, няня – и говорили, ворча на меня: «Ну, это Его же Царствию не будет конца!» Мама ждет не дождется, бывало, чтоб я шел обедать, а я «занят»: пишу или читаю какой-нибудь «Аграрный вопрос»; или: «Ну, какой ты зрячий!» (зряшный, пустой, от «зря» – няня), и ссорились, и плакали, и ставили свечки Угоднику или Заступнице, и желали мне счастья, и копались, «гоношились» (мамино слово), около меня в детстве, до молодости, были самые простые люди без «идей» – и все это была любовь, то есть то великое, таинственное, редкое на земле, о чем тосковали, чего искали Достоевский и Л. Толстой, и если б написать это так, как надо и как я никогда не напишу, то это и значило бы все сказать, что надо всем, каждой 1/2 000 000 000 от человечества. Для этого-то, чтобы это сказать, и существует искусство, для этого одного, может быть, только и не жаль тратить труд и здоровье наборщиков и печатников, этих чернорабочих литературы. Но не то что сказать, а произнести два слова, но верно и так, как надо, – и для этого нужно так много, что чувствуешь себя жалким побирушкой, у которого ничего нет.

И все-таки, вопреки всему, произнести эти два слова о прошлом, когда, по утверждению старого декабриста, любили, умели любить, хочется произнести эти два слова потому, что душа и совесть того требуют.

Я говорил о бабушке, о маме, об отце, о кормилице. Теперь речь будет о няне.

Для детства самого раннего, для младенчества, не может быть хронологии: папа, мама, няня, я сам – кажется, это было всегда. Первый шорох бытия неуловим сознанием. Сознание ребенка – да и не всякое ли сознание человека вообще? – не включает даже признака своего небытия. «Я есмь» – эта радость поглощает ребенка всего, всецело, безраздельно, хотя и бессознательно.

В праистории моей жизни няня Пелагея Сергеевна всегда была, так же как всегда был я сам.

Изустные летописцы моего детства говорили мне иное. Няня Пелагея Сергеевна пришла в наш дом к моему единокровному и единоутробному брату Коле, бывшему старше меня на полтора года, пришла тогда, когда ушла кормилица, то есть незадолго до того, как я родился.

Я рано «пошел» – и пошел уверенно, быстро, даже стремительно.

Изустные летописцы удостоверяют, что первые мои встречи с няней были стычками с нею. Я еще был под полным попечением моей кормилицы, а Коля уже был на попечении няни, горячо полюбившей своего питомца, как все, кто только знал этого удивительного ребенка.

Маленький, до полутора лет, я был толстый, краснощекий, проказливый бутуз, отнятый от кормилицы, и отлично ел все, что мне полагалось. Отец меня спрашивал, приехав из города:

– Что ты, Сережа, кушал?

А я обстоятельно, с удовольствием выпаливал:

– Суп и кока-мока!

Так на моем языке называлось яйцо всмятку.

Коля, старшенький братец, мирно играл в кубики и строил что-нибудь на низеньком, плетенном из тростника столике. Няня, с неизменным чулком (она была великолепной искусницей в этом деле), следила за его постройками. Я выбегал к Коле из своей особой маленькой детской, где жила кормилица, оставшаяся служить у нас дома. Няня заранее примечала: топ, топ, топ.

– Ишь, топает, озорник!

Я вбегал в Колину детскую, прямо к столу, – и вмиг сшибал пухлой рученькой все Колины постройки. Он не противился, не ударял меня, а только приговаривал кротко, удерживая слезы:

– Что ты, малявенький! Что ты!

(Эти слова совершенно точны: и няня, и мама их запомнили.)

А няня грозила мне:

– Я тебе, озорник, за хохол!

(У меня надо лбом торчал высокий хохол.)

А озорник, совершив свой разрушительный набег, уже давно несся к кормилице, как в неприступную крепость.

Няня – вся на стороне Коли: он – ангел, а я – буян.

Сквозь сон, сквозь самый смутный здоровый сон я помню: особым, «сказочным», низким голосом няня приговаривает, словно в колокол ударяет:

Дилин-дон! Дилин-дон!

Загорелся кошкин дом!

Коля, должно быть, прерывает ее жалостливым вопросом.

Он, видно, боится, чтоб она не сгорела в своем дому. Няня ничего ему не отвечает, делает страшные глаза (они всего мне памятнее), будто глаза испуганной пожаром, поднятой со сна кошки, и нарочито грубым, но веселым голосом утешает Колю:

Кошка выскочила,

Глаза выпучила…

Коля, должно быть, облегченно вздыхал: он был сам доброта, а я… опять помнится хорошо… я заливался веселым смехом: так смешно мне было слышать, как изо рта няни выскакивали с треском и шумом слова «кошка вввы-скочила, глаза – ввввыпучила!».

Я хохотал превесело и, каюсь, ни на минуту ничуть не опасался за участь кошки, как Коля.

Я тут опять был буян, а он – ангел.

Когда мне было полтора года, ангел этот отлетел от нас: его задушил дифтерит.

Я, толстый бутуз, заболел этой страшной тогда болезнью (ее вовсе не умели лечить) и заразил ею Колю.

Была весна. В доме нашем ходила смерть. Мама лежала больная, ожидая родов, и продолжала лежать больной, родив третьего моего брата Георгия. Я лежал в дифтерите. Тетушка Марья Васильевна, посланная бабушкой ходить за нами, также слегла от болезни. Весь дом плакал по Коле. А я выздоровел, но, должно быть, для того, чтобы не быть даже без вины виноват перед ним, я вскоре заболел вновь, и не менее опасной болезнью – скарлатиной.

Удивительное дело: как я мог выжить – такой маленький и ослабевший после дифтерита, но я выздоровел.

И Колина няня стала моей няней.

Но я уже не был тем бутузом, каким был до болезни. Я из бутуза превратился в худенького ребенка, и худоба переходила со мной неразлучно из младенчества в отрочество, из отрочества – в юность, и только годам к тридцати я стал полнеть.

Мое «младенческое» буйство бытия недолго сохранилось.

В первое лето без Коли в Кускове, на даче, сидя с няней на железнодорожной платформе, я спрашивал:

– Няня, можно этот анай амать? («Фонарь» и «сломать» я еще не мог выговорить.)

– Сломай, сломай. А вот тебя жандарм возьмет.

Но это препятствие не казалось мне непреодолимым. Я находил выход:

– А я его амаю!

Однажды – помнили мама и няня – я дошел до такого разрушительного дерзновения, что, увидев полную медно-красную луну – вероятно, в первый раз в жизни, так как рано укладывался спать, – я серьезно заявил:

– Я уну амаю!

Эти разрушительные порывы скоро увяли во мне – и увяли на долгие-долгие годы.

Лишь редко-редко няня, бывало, укорит за сломанную (большей частью не мною) игрушку:

– Ломай Иваныч!

Перестав быть краснощеким бутузом, я стал тихий мальчик. Куда девался мой первобытный «бакунизм»!

Я теперь ничего не ломал и не разрушал. Оловянные солдаты, ружье, пушки – все это было не для меня; я терпеть не мог военных игрушек; в войну, в охоту, в «диких» я никогда не играл. Когда какой-то новый гость в нашем доме подарил мне, как старшему мальчику, великолепное заграничное ружье, стрелявшее стрелами с гуттаперчевыми наконечниками (ими можно было безопасно попадать даже в зеркала и оконные стекла), я тут же, на глазах гостя, к неудовольствию мамы, переподарил это ружье брату, очень любившему воинственные игрушки. По странной иронии судьбы, на фотографических карточках меня всегда в детстве снимали с ружьем, которого я в действительности в руках не держал не только настоящего, но и игрушечного. Я никогда не был ни охотником, ни рыболовом. Мои игрушки были – кубики (я и мечтал быть архитектором), краски (я не прочь был стать и художником, и декоратором) и очень рано книги. Я никогда не ломал игрушек, и некоторые игрушки мои (например, елочные) живы были бы еще и теперь, если б их не отдали частью детям мамина воспитанника Коли Михайлова, а частью если б их не сломали дети Г. Постникова, которым их без моего ведома вынули из моего шкафа, стоявшего в их квартире. А все это случилось через 20, через 35 лет после того, как я играл в игрушки.

Болезнь совершенно переменила не только мой телесный облик, но и мой нрав. «Бакунизм» мой проявился в детстве только однажды. Когда мы жили на даче в Сокольниках, мама послала меня сниматься в фотографию вместе с бабушкой Надеждой Николаевной (она же и моя крестная) и бывшей кормилицей. Но по дороге, около пруда, я внезапно устроил такой «бакунинский» мятеж против фотографии и снимания, так брыкался руками и ногами, издавал такие вопли протеста, что не оставалось сделать ничего другого, как вернуться назад. Вскоре кормилица и бабушка умерли, и мама не раз мне пеняла впоследствии, что из-за моего каприза у нее нет последней фотографии страстно любимой ею матери.

Но этот «взрыв» был единственный в мои младенческие годы.

Няня записала в свое поминанье «блаженного младенца Николая» – и перенесла всю свою любовь на меня, а потом и вместе со мною и на моего меньшего брата.

Любовь эта была особая – совсем иная, чем любили меня бабушка, мама, папа, кормилица, – но сильная, не знавшая никаких колебаний, верная до гроба и, хочется верить, не прекратившаяся и за гробом.

Любовь была иная, потому что и няня была человек особой, иной, на полную свою, ни от кого не заимствованную стать.

Когда няня Пелагея Сергеевна Мурашова поступила к нам, она вовсе не была тою седою старушкою в темном платье или в шушуне, какою стародавняя няня обычно рисуется в нашем воображении с легкой руки Пушкина: с знаменитой Ариной Родионовной у нашей няни было только то общее, что она была няня, беззаветно любила своих «выходков» (забытое ныне слово из никем не собранного словаря нянь) да поминутно мелькали спицы в ее поморщенных руках.

Няне Пелагее Сергеевне было лет пятьдесят с небольшим, а может быть, и того не было, когда она вступила в наш дом. Степенность, чинность, важность – это никогда не было ее свойствами. Бодрость, живость, сметливость были ее прямыми качествами.

Это был человек без «оха» и «вздоха», хотя в ее жизни не занимать стать было материалу для «охов» и «вздохов».

К пожилым годам люди приучиваются ворчать, наша няня, наоборот, к старости стала еще охочей на шутку, еще податливей на меткое живое слово, свое и чужое. У нее сердце всегда оставалось молодым. Обыкновенно старых нянь величали по отчеству: «Захаровна», «Филипповна». Няню нашу так не звал никто – так это не шло к ней. Прислуга ее звала по имени-отчеству: «Пелагея Сергеевна» либо «нянюшка»; мы, ее «выходки», всегда звали ее «няня Поля» – и так, по нашему примеру, звали ее старшие – или попросту «няня».

Длинная кофта, чепец, повойник, темный платок на голове – это все было не про нее. Ничего «старушечьего» не было в ее одежде, но и ничего молодящегося. Когда ее уговорили сняться в фотографии, она надела черное шерстяное платье с «баской», отделанной черным же стеклярусным аграмантом и черными кружевцами, с юбкой чуточку «по тогдашней моде»: с широкими пропусками. Это была одежда пожилых женщин из хорошей купеческой семьи не слишком старого завета. Платком няня покрывалась, только когда выходила со двора. Дома же она ходила без всяких повойников, платков и косынок – с гладко зачесанными волосами, с прямым пробором, как чесались опять-таки пожилые женщины из купеческого дома. Одним словом, ничего нарочито «нянина» в ее одежде и во всем ее облике не было.

У няни было приятное лицо с хорошим лбом русской разумницы, природной москвички; природный ум – емкий, отзывчивый – светился в ее живых карих глазах. Ей был присущ теплый народный юмор, и он отражался в ее взоре, в ее улыбке, а речь ее, по-московски цветная, бодрая и разымчивая, была преисполнена живыми, острыми вспышками этого юмора. Пословицы, поговорки, прибаутки не сходили с ее языка. Она мастерица была давать прозвища и так, бывало, окрестит кого-нибудь из прислуги, из хозяйских гостей или наших товарищей, что кличка окажется пришитой навсегда к вороту этого человека.

С раннего детства, вслед за няней, привык я поминать на молитве имена ее родителей, но кто были эти «рабы Божии Сергий и Анисия», об упокоении которых я, любя няню, горячо молился, я так и не знаю, знаю только, что няня по «званию» была московская мещанка.

Никакой связи с деревней у ней не было: родители ее не были крепостными, няня родилась, всю жизнь прожила и умерла в Москве. Она рано осталась сиротою, и вместо матери ей была тетушка Елена Демьяновна.

Чудесная старушка эта была вхожа к нам в дом – и все в доме, от отца до прислуги, ее очень любили. За всю жизнь я не встречал другого такого образца прекрасной старости и кроткой старческой красоты. Елена Демьяновна казалась хрупкой и прозрачной, точно из китайского фарфора: тонкие черты лица, легкий матово-нежный румянец по щекам; синеватые глаза, чуть-чуть увлажненные, небольшие ручки в приятной голубой паутинке из жилок. Это ласковое, светлое старческое лицо обрамлял чистенький белый чепец в гофрированной каемке. И от всей Елены Демьяновны – от ее опрятной кофты из синеватой холстинки, от ее белых нарукавничков, от такого же воротничка – веяло неизменной чистотой и тончайшей благопристойностью.

Такова же была она в своем слове и деле. Трудно представить себе человека деликатнее по манерам, обходительнее по нраву, приятнее по обращению. Можно было подумать, что она весь свой век вековала на антресолях дворянского старинного особняка на Сивцевом Вражке, казалось, что вот-вот она заговорит по-французски со старомосковским благородным прононсом – так это шло к этой фарфоровой старушке с ее неисчерпаемой приветливостью, с ее врожденным тактом, этим редким умом сердца.

А между тем Елена Демьяновна приходила к нам не с антресолей Сивцева Вражка, а из Ремесленной богадельни, что на Самотеке[157]. Это была самая простая из московских богаделен, для престарелых из самого малозначащего из тогдашних сословий; и мещанская, и купеческая богадельни, не говоря уже о дворянском Вдовьем доме, были лучше и тороватее Ремесленной, где и содержание было скуднее, и пища грубее.

Но если послушать Елену Демьяновну, то у них в Ремесленной богадельне было так хорошо, будто во Вдовьем доме, куда заезжала, в бытность в Москве, императрица «пробовать пищу» и ободрять своим вниманием обедневших старушек из захудавших черноземных усадеб и развалившихся пречистенских антресолей. Елена Демьяновна не нахвалится, бывало, что и угол у ней теплый есть, и кусок хлеба мягкий, и тут же есть храм Божий для душевного питания. Одно ее печалило: свары и раздоры старух-соседок по палате: для нее эта старушечья бранная молвь и их ворчливое осиное жужжанье было таким же мученьем, как фальшивящий оркестр для музыканта с абсолютным слухом. Елена Демьяновна стремилась то добрым словом, то добрым куском умиротворить своих неукротимых воительниц.

Ее, повторяю, очень любили в нашем доме и потчевали как дорогую гостью. (А она, кстати сказать, приходила не просто в гости; была большая труженица из последних сил – вязала чулки и перчатки на нашу семью.)

Вот однажды мама вздумала угостить Елену Демьяновну мочеными яблоками, уж очень они удались на эту осень: крепки, как хрящ, румяны, благоуханны.

На десертную тарелочку с усатыми и косатыми китайцами мамаша положила Елене Демьяновне три яблока, одно другого наливнее. Елена Демьяновна хвалит их отменный вкус, а мы слушаем с братом и не сводим глаз со старушки. Тут маме понадобилось зачем-то выйти. Она и вышла со словами:

– Кушайте, Елена Демьяновна. Кушайте на здоровье.

Старушка привстала со стула, благодаря маму за утешенье, и тотчас опустилась опять на стул.

И вдруг случилось странное происшествие: у Елены Демьяновны со стула: кап! кап! кап! – закапало на пол.

Мы с братом тотчас это заприметили и хитренько переглянулись: Елена Демьяновна, мол, «опрудонилась», но мы и виду не показали ей, что знаем ее беду, а, наоборот, как истые маленькие хозяева, задали ей любезный вопрос, поддерживая разговор:

– Елена Демьяновна, у вас в богадельне на Пасху дают крашеные яйца?

Старушка, красная от беды, ответила:

– Дают, мой голубчик, как же! Дают похристосоваться!

А сама, видим, с великим сокрушеньем поглядывает на крохотную лужицу под стулом.

Беда случилась так: отведав яблока, она решила два яблока из положенных ей на китайскую тарелку взять с собой в богадельню, угостить строптивых своих соседок, ворчавших на нее: «Ишь, барыня! По гостям, по чаям, по кофеям ходит!» Завернув яблоки в платочек, она положила их в карман, да, по забывчивости, села на них. Смущению бедной старушки не было конца. Она сокрушенно призналась маме в случившейся беде: «Ах! Какая я невежа оказалась. Положила без спросу яблоки в карман – вот что натворила! Срам какой!»

Мама насилу ее успокоила и приказала положить ей в банку яблоки для богаделок.

Для нас, детей, было большим удовольствием отправляться с няней в гости к Елене Демьяновне.

Иногда это делалось с ведома и даже по поручению мамы. Она скажет, бывало:

– Что-то Елена Демьяновна давно не была. Няня, ты бы проведала ее.

Мы смотрим на маму в этот момент так умоляюще, что она, без слов поняв нас, доканчивает:

– Возьми Степана (старик извозчик со смирной лошадкой, стоявший на углу Плетешков и Елоховской) и поезжай с детьми.

Для Елены Демьяновны собирают сахару, чаю, банки с вареньем, с моченьем, с соленьем – и мы едем на Самотеку.

Ремесленная богадельня – большое кирпичное здание холодно-казарменного вида, в ней широкие коридоры, из коридоров двери ведут в большие «палаты», сплошь уставленные койками, покрытыми байковыми серыми одеялами; между койками стоят деревянные табуретки и столики. На табуретах сидят старухи – кто в очках, кто без очков, в усах и в бородавках, беззубые и шевелящие губами. В углу большой образ с горящей лампадой. В палате полы деревянные, некрашеные, застланные домоткаными дорожками. Тесно, бедно, скученно, но зало пахнет надежным теплым и горячим ржаным хлебом.

Среди этих грубоватых старух, затаивших при нашем приходе ворчанье и с любопытством разглядывавших нас, наша милая Елена Демьяновна казалась нам чуть не гостьей, зашедшей сюда случайно и ненадолго.

Но она не гостья здесь, а радушнейшая хозяйка. Она не знает, чем нас накормить. Всяк у нее помаленьку и все маленькое-маленькое: голубая фарфоровая чашечка тоже для игрушечной принцессы, такой же граненый стаканчик, крохотная баночка с вареньем, два-три мятных пряничка, сахарок, тщательно нащипанный маленькими белыми осколочками.

Но не только чай, а и самые чаинки вкусны у Елены Демьяновны.

Но мы ждем главного угощения.

Это – черный хлеб. Богадельня им славится на всю Москву: крутой и вместе мягкий, сладкий, как пряник, но не приторно-сладкий, с поджаристой коркой, он был необыкновенно вкусен.

Съесть ломоть такого хлеба, посыпанный крупной солью, и запить его таким же добрым квасом было большим наслаждением.

За последние 25 лет сколько бы я дал за такое наслаждение! Но во всей Москве не было уже ни за какие деньги добыть такого черного хлеба.

После этого ржаного лакомства Елена Демьяновна вела нас показывать достопримечательности богадельни. Через стеклянную дверь мы обозревали церковь. В столовой нас поражали своей суровостью поучительные картины из Священного Писания, грубовато, но живо размалеванные каким-то богомазом. Но еще больше поражал нас большой круглый подъемный стол, механически подававший кушанье и хлеб в столовую из нижнего этажа, где помещались хлебопекарня и кухня.

Няня вела деловые беседы с тетушкой, и было заметно, что Елена Демьяновна не всем довольна в рассказе няни об ее житье-бытье. У няни был горячий характер, она бывала иной раз резка на язык, «скороответлива», а Елена Демьяновна учила ее быть терпеливой, спокойной, сдержанной!

Привезенным нами угощеньем – мармеладом, пастилой, черносливом – она непременно тут же, при нас, потчевала своих соседок. А нам на дорогу в гостинец давалось два-три ломтя черного хлеба, и мы его везли домой, как драгоценность, поделиться с папой и мамой.

Иной раз мы посещаем Елену Демьяновну невзначай для нас. Пойдем гулять с няней, а она, на пути уж, скажет, что мы направляемся к тетушке. Денег на извозчика у няни нет, а мы этого не знаем и удивляемся. Почему мы все идем да идем и не нанимаем извозчика.

– Няня! Найми извозчика!

Няня соглашается, но, будто не заметив, проходит мимо старичка с каурой лошадкой.

– Что ж ты, няня!

– Не взыщи уж, прозевала. Следующего наймем.

А мы идем да идем.

Но вот и следующий – и опять няня не нанимает.

– Что ж ты, няня?

– А ты видишь, милый, лошадка у него не в ту сторону глядит? Она нас везти не хочет. Вот как найдем такого, что лошадка в тетушкину сторону смотрит, тотчас наймем.

Опять идем, идем, идем.

Вот и такой, что лошадка в тетушкину сторону смотрит. А няня опять мимо.

– Няня! Найми извозчика!

– А ты видишь, милый, он дремлет? Ну как со сна ему что почудится, да он нас не туда и завезет?

А то скажет:

– Смотри-ка, лошадка у него какая усталая. Ей отдохнуть, постоять спокойно хочется. У тебя ножки молодые, а у ней старые. Пожалей ее.

И так, в таких разговорах и отговорах, мы и не заметим, как долгий путь от Плетешков до Самотеки и придет к концу.

– Няня, найми! – попросит еще раз брат, краснощекий толстяк.

А няня с лукавой, веселой улыбкой:

– Да уж мы пришли. Вон она, Самотека-то! Вон и богадельня видна!

И в самом деле: вот она, тихая Самотека, с густым Екатерининским парком, вот она, и богадельня с золотым крестом на небольшой главке, над маленькой церковкой!

Мы спешили увидеть нашу Елену Демьяновну и принять из ее рук душистый ломоть черного хлеба.

Когда у Елены Демьяновны было больше сил, она на лето переселялась к нам «домовничать»: семья наша переезжала на дачу, а она оставалась править домом. Случалось, в доме живали еще братья, у которых шли еще экзамены; в доме оставались приказчики – и все были довольны заботами и попечениями хозяйственной Елены Демьяновны. Вся эта мужская молодежь жила со старушкой в полном мире и не подводила ее никакими особыми шалостями и проказами, так что и отец был доволен «домовничеством» Елены Демьяновны. Она и минуты не сидела без дела: производила с помощью «черной кухарки» Арины и дворника грандиозное перетряхание ковров, «выбивание» пыли из мягкой мебели, следила за малярами, производившими ремонт в доме, варила варенье из смородины и крыжовника, поспеваемых в саду, сушила яблочки, аккуратно нарезывая их круглыми дольками и нанизывая на прочные суровые нитки.

Старушка была, при всей своей тихости, таким деятельным человеком, будто и всю жизнь вела большой купеческий дом.

Когда она умерла, все о ней пожалели, и не раз слышалось то от отца, то от мамы: «Будь в живых покойница Елена Демьяновна, и заботы бы – такой-то и сякой-то – не было бы».

Няня любила и уважала свою тетушку и, как мне иногда казалось, кое в чем побаивалась ее, побаивалась, впрочем, без всякой боязни: дело было не в страхе, а в том, что трудно было няне жить на свете так тихо, ласково, примерно и уважительно, как прожила свой век Елена Демьяновна, родившаяся еще при Александре Благословенном. И едва ли няня считала себя виновной, что не могла так жить, как тетушка ее, с ее покоряющим миром и светом.

Но иной раз – как сквозь полусон помню – хоть редко, но няня и полудосадовала на тетушку: уж слишком добра была ее доброта, как будто ни зла, ни злых не было в мире.

А няня чуяла это зло, видела этих злых – и умела сильно негодовать и горячо, по-своему, восставать против злобы злобствующих и против обиды обижающих.

Она, например, нисколько не верила в иллюзии отца относительно того, что там, в нижнем этаже дома, у него растет жизненный резерв для его старости, и вся была на стороне мамы, также мало верившей в этот резерв. Няня отзывисто жалела отца и заранее горевала об ожидавшей его участи.

Смотря на толпу родственниц и полуродственников, свойственников и просто знакомых, наполнивших наш дом, мама, погруженная в хлопоты по всяческому ублаготворению их яствами и питиями, вздохнет, бывало, устало и безнадежно, а няня, помогая ей, не удержится и промолвит:

– Вы думаете, заслужите у них, если в пот себя вгоните? Да хоть упадите от устали – все равно от них, как от козла, ни шерсти, ни молока не дождетесь.

Мама ничего не ответит няне, но знает, что она права, и сама, в том же предчувствии бесплодности своей работы, повторит невзначай:

Все други, все приятели

До черного лишь дня!

Отец уважал нянину преданность, сметливость, разумность и поручал ей дела, далеко отстоявшие от ее прямых обязанностей. Когда дочерей выдавали замуж, ей поручалось отвезти приданое в дом новобрачных. Поручение это было почетное и требовало особых дипломатических способностей. Нужно, чтоб все было по чину, по давнему обычаю. Нужно было проявить и должную почтительность к «сватье» – матери жениха, принимающей сундуки, но нужно было, чтобы эта почтительность не превзошла меры и не была бы в ущерб невесте и в умаление честному купеческому дому, откуда ее берут. Надо было уметь войти в новый дом с хлебом-солью, истово помолиться на образ, по-почетному (но в меру) поклониться новой родне, спросить о здоровье; необходимо было толком, без лишнего, но и без недостающего слова передать все, что поручено сказать родителям невесты – так, чтоб никаких неразберих не вышло впоследствии; принять приданое – дело большое: коль принято приданое, навек о нем уже не может быть разговору. На приветливое слово надо было уметь ответить словом приветливым же, а самой тут же приметить: в полной ли силе можно верить этому привету новой родни? Нужно было уметь принять угощенье с признательностью, но так, чтоб было ясно угощающим, что угощенье не в невидаль и не в диковинку. Надо было уметь в меру посидеть в чужом доме и в самую пору – ни рано, ни поздно – откланяться.

На все это требовалось большое дипломатическое мастерство, и няня им обладала в полной степени. Выпадали на ее долю житейские задачи и потрудней – и она их превосходно решала.

Но, конечно, главная ее сила, ее, не обинуясь скажу, жизненный талант сказывался в детской.

Не могу себе представить лучшего хранителя детства, чем была наша няня, и не верю, чтоб теперь кому-нибудь выпадало такое счастье – жить под теплым попечением такого хранителя.

Детская. Восьмой час вечера.

Я сижу в ванне, поставленной на стульях, у жарко натопленной изразцовой лежанки. Так приятно лежать в теплой воде, вода словно ласкает все тело, а няня, засучив рукава, в фартуке, так проворно и нежно перебирает мои волосы, касается рук и ног. И мыло было у няни особенное, некупленное: это разноцветный шар. В доме сколько угодно мыла; откуда-то выписывают казанское яичное мыло в «печатках», обрамленных лубком. Няня сама моется таким мылом, но для нашего мытья она почему-то собирает со всего дома обмылки туалетного мыла и, тщательно их обмыв, скатывает из них пестрый шар. Им можно играть, как мячиком, сшитым из цветных лоскутков.

До самого последнего времени я не знал, зачем няня собирали эти куски изо всех мыльниц и мыла нас этим пестрым шаром. Оказывается, есть поверье, что если помыться мылом, собранным ото всех, от кого только можно, то смоешь с себя зараз все недуги и болезни, тайные и явные. Вот няня и смывала с нас этим мыльным колобком всю хворь и всю болесть, причем никогда никому не объясняла, на что ей нужен этот забавный шар из мыла.

Но вот мытье мое кончено. Няня ставит меня на ноги в ванне. И высоко надо мною протягивает медный кувшин с теплой водой. Она медленно льет на меня воду, смывая левой рукой мыльную пену и весело приговаривая:

Лей, кубышка,

Поливай, кубышка.

Не жалей, кубышка,

Царского добришка!

Она не жалеет «добришка» – и я счастливо жмурюсь под теплым потоком.

Я – худенький мальчик, и няня, и мама усиленно потчуют меня за обедом то тем, то другим; «это пользительно», уговаривает при этом меня няня: «Кушай, Сережа, непременно доешь кусочек, а то на ночь приснится татарин».

Это – угроза.

Теперь я понимаю, что это, должно быть, остаток очень древней угрозы, которой мамушки и нянюшки пугали русских детей: «Приснится татарин, злой косоглазый ордынец, забирающий в полон и детей, и взрослых».

Я татарина не очень боюсь, но все-таки ем «пользительную» куриную котлетку с пузатеньким огурчиком.

Но, несмотря на пользительные котлеты, артистически приготовляемые поварихой Марьей Петровной, несмотря на французское лечебное вино «Сан– Рафаэль», которым предписано подкреплять мои силы, я очень худ. И няню заботит и огорчает моя судьба. Она вновь наполняет кувшин водою – и с неожиданной быстротой окачивает меня с маковки до пят, с крепким наказом:

– Как с гуся вода, так с тебя худоба!

Няня ставит меня на лежанку, где постлан войлочек, а на нем простыня, и обтирает меня нагретой простынькой, всего обернув в нее. Мне хорошо, мне так хорошо!

А няня целует меня – в ямку под горлышком, в «душку», по-няниному: так, она верит, ближе всего можно добраться до души человеческой, охраняемой ангелом-хранителем.

Затем она надевает на меня длинную рубашку и уносит в комнатушку на мою кроватку, укутывая одеяльцем – чудесным, теплым, мягким, некупленным одеяльцем: его связала для меня бабушка Надежда Николаевна, моя крестная.

Я лежу спокойный, счастливый, согретый изнутри и снаружи. Сон с дремою уже караулят меня. Но я стараюсь не отвечать на их ласковый зазыв: я еще жду маму и няню. Мама придет меня перекрестить на сон грядущий, а с няней я буду читать молитвы.

Няня прибирает все в детской, уносит ванну, подтирает пол и идет к маме сказать: «Сережа выкупался». Мама занята чем-то по хозяйству и, ответив: «Сейчас приду», не идет.

Я лежу, жду. В комнатке тихий сумрак. В углу, над няниной постелью, горит лампадка перед образом «Семи спящих отроков». Огонек мутно и загадочно двоится, троится, четверится на густые рубины толстого граненого стекла лампады.

Я не свожу глаз с иконы. На ней лежит темный покров старины, но я знаю, я люблю чудесных отроков, изображенных на ней. Лежа я вспоминаю их таинственную повесть.

Их было семеро. Они были любимцами царя и ходили в золотых одеждах. Но они поклонялись истинному Богу, Господу Христу, а царь был нечестивец: он кланялся идолам. Отроки сходились тайно в пещеру и там горячо и дружно молились Христу. Однажды царь потребовал от них, чтобы они на следующее утро принесли жертву идолу. Семь отроков удалились в пещеру, горячо там молились Богу, чтоб он послал им силу исповедать Христа пред нечестивым царем, молились с теплыми слезами и под утро, утомившись, заснули, заснули крепким, непробудным сном.

Наутро нечестивый царь хватился отроков и, узнав, что их нет во дворце, воспылал гневом. Он приказал воинам разыскать их во что бы то ни стало. Долго их искали слуги царевы и наконец донесли царю, что отроков нашли спящими в пещере, но, сколько ни будили, не могли пробудить их от крепкого сна.

Царь сказал: «Они решили ослушаться моего приказания принести жертву великим богам, они спят в пещере – так пускай же они спят там вечно!»

И он приказал завалить вход в пещеру тяжелыми камнями.

Прошло три века.

Владелец того места, где была заваленная пещера, решил приспособить ее под загон для овец и велел пастухам отвалить камень от входа.

В пещеру проник свет – и семеро отроков проснулись. Они почувствовали голод. Старший из них, Ямвлих, решил пойти в город купить хлеба, чтобы подкрепиться и затем идти к царю исповедовать пред идолом правую веру.

Но когда старший отрок подошел к воротам города, он увидел на них крест. Из-за стен города сияли многие кресты храмов и доносился звон. Ямвлих не верил глазам. У первого встречного спросил: тот ли это город, в который он шел?

– Да, тот самый.

Изумленный отрок подошел к ближайшему продавцу и спросил хлеба. Но, когда он подал продавцу монету, хлебник спросил:

– Где взял ты эту монету?

– Почему ты спрашиваешь меня об этом? – удивился отрок. – Разве это не настоящая монета? Такие монеты у всех на руках.

– Нет, – отвечал торговец, – эта монета древнего царя, который царствовал три века назад.

– Но уверяю тебя, – отвечал отрок, – что я лишь вчера получил эту монету.

– Ты лгун и обманщик! – вскричал торговец. – Эта монета так стара, что ни у кого нет теперь на руках таких монет. Ты, верно, нашел клад и хочешь утаить его.

Продавец же свел его к начальнику города. Отрок, ничего не тая, признался, что он с друзьями своими вчера ушел отдохнуть в пещеру, а сегодня должен предстать царю. Но, когда отрок назвал имя царя, начальник города сказал:

– Ты обманываешь нас. Ты называешь царя, который поклонялся идолам и умер давным-давно, а теперь царствует благочестивый царь христианский.

– Ведите меня к нему, – сказал отрок.

Думая, что отрок желает открыть царю клад, градской начальник провел его к царю. Царь же, услышав рассказ отрока, поверил ему и повелел Ямвлиху вести всех к пещере. Когда царь и его приближенные, духовные и мирские, пришли к пещере, они увидели шесть отроков в древних одеждах, блистающих несказанной красотой и славящих Бога сладостными хваленьями.

Тут-то один из древних старцев, пришедших с царем, вспомнил, что, по рассказам его прапрадеда, в наидревнейшие времена нечестивый царь повелел привалить камень к пещере, в которую удалились его отроки, не желавшие служить идольским богам.

Царь со всеми пришедшими прославил Бога, пославшего отрокам дивный сон и чудесно пробудившего их после трехсотлетнего успения.

– Так будет и воскресение мертвых! – воскликнул царь. – Как эти дивные отроки, плотию уснув, восстали от смертного сна, так и мы, по многих веках, воскреснем в сретение Христа Грядущего.

И весь народ, глядя на прекрасных отроков, радовался великому грядущему воскресению.

А отроки между тем вместе с пришедшим другом своим Ямвлихом, склонившись друг к другу, вновь опочили крепким сном – до пресветлой трубы архангельской.

Почти до тридцатилетнего возраста у меня не было случая прочесть в Четьих Минеях эту чудесную и трогательную повесть, в истину которой в течение веков верил и верит не только христианский, но и мусульманский мир[158], но я знал ее с ранних лет моей жизни. Откуда? От папы, от мамы, от няни, от тетушки Лизаветы Зиновеевны. Но, главное, я знал ее от самого изографа, написавшего в XVII столетии на липовой доске живыми красками эту возвышенную повесть: там, не умея читать, я прочел и о том, как отроки отходят ко сну в темной пещере, готовясь заутра принять страдание за Христа, и о том, как прекрасный Ямвлих идет за хлебом, и о том, как предстает он пред торговцем хлебом, и о том, наконец, как царь преклоняет колени пред отроками в пещере, а они вновь отходят к смертному сну.

Вся повесть была рассказана старинным изографом с трогательной искренностью и мудрой простотой. Я нигде и ни у кого за всю жизнь мою не видал другой такой иконы. В немногих стенописях и на немногих иконах встречал я лишь изображение отроков в пещере, но всю повесть, в последовательном раскрытии, не встречал нигде.

Икона «Семи отроков» почиталась в нашем доме чудотворной: Семи отрокам молились от бессонницы. Так молился им отец, ища у них защиты от тяжелых дум, отгонявших от него сон, так приходила молиться им тетушка Лизавета Зиновеевна, крестившаяся по-старообрядчески – двуперстием. Так молился им однажды даже братец Александр Николаевич, редко кому-нибудь молившийся: когда его, лежавшего в тифе, одолела бессонница, а врачи предписывали ему сон и покой, в головах его постели, по совету той же тетушки, поставили «Семь спящих отроков» с зажженной лампадой – и смирный сон низошел на его буйную голову.

Однажды пришел к нам в дом какой-то почтенный, но незнакомый человек, принес восковую свечу и попросил зажечь ее пред «Семью отроками»: у него сын скорбел от бессонницы. Его волю исполнили, а на вопрос, откуда ему известно, что у нас есть такой образ, он отвечать не пожелал, а промолвил лишь: «У Бога все известно».

Я лежу в своей постельке, ожидая маму и няню, и смотрю на «Семь отроков». Тихо и таинственно у меня на душе. Я еще не знаю всей их повести так подробно, как записал здесь и как узнал после многолетних спросов-расспросов отца, матери, нянюшки, калужской тетушки Лизаветы Зиновеевны. Но я уже знаю о детской любви этих отроков ко Христу, об их чудесном сне и правдивом воскресении, – мне кажется, я уже не раз ходил с мужественным Ямвлихом за хлебом к корыстному торговцу и не раз передавал вместе с отроком благочестивому царю свою повесть о необычайном Сне. Я люблю тихих и мудрых отроков, связанных неразрывной дружбою в жизни, в смерти, по смерти и опять в жизни.

Приходит мама. Она поздравляет меня, шутя, как большие – больших: «С легким паром!» – и крестит на сон грядущий. Мне хотелось бы, чтоб она посидела со мною, но ей некогда, она озабочена обедом: кто-то важный должен приехать из города с папашей, какой-то гость, и надо приготовить закуску и лишнее блюдо к столу.

Я остаюсь с няней. Младший брат давно уже спит в своей постельке. Его купали раньше меня, и он уже раскинулся, сбрасывая с себя одеяло, в веселом беззаботном сне.

А я становлюсь на колени в своей кроватке и читаю вслух «Богородицу». Няня беззвучно шепчет молитву вместе со мною, и, когда я готов остановиться, затрудняясь в том или ином слове, она усиливает свой шепот до ясных слов:

– Благословенна Ты в женах!..

Я повторяю за нею, и мне кажется: добрый и тихий отрок Ямвлих остановился на пути к хлебопеку, смотрит на меня приветливо в золотом своем венчике и повторяет вместе со мною и няней Благодатной Марии:

– Благословенна Ты в женах!..

Я шепчу дальше:

– И благословен плод чрева Твоего.

Я не понимаю еще этих слов, и няня не объясняет мне их, но я знаю, что это – Христос, тот Пресветлый Христос, который, с высоты кудрявого облака, благословляет на иконе Семь отроков, я знаю, что это – Тот благостный Спаситель, Который, пожалев прекрасных отроков, сохранил их от гонителя в темной пещере.

И я молюсь Христу и прошу Его, чтоб Он также сохранил и меня самого, «младенца Сергия», как подсказывает мне няня, и моего маленького брата, и папу, и маму, и бабушку, и няню, и старших братьев, и сестру, и всех, кого я люблю. А любил тогда я всех и не знал, что значит не любить.

«Богородица» прочитана.

Прочитан и «Отче наш» – с большой помощью няни, причем, когда я произносил: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», я думал о черном, ржаном хлебе, которого так много надо всем: нам, к столу и на кухню, в богадельню к Елене Демьяновне, в деревню, к моей молочной сестре Шуре, в деревню, к Егору (наш дворник), и к Марье Петровне с Ариной (наши кухарки), – надо много, много хлеба для всех, и я рад, что у Бога на всех его хватит.

Те молитвы, что есть в молитвенниках, прочитаны. Но есть еще одна молитва: ее нет ни в одном молитвослове, но я знаю ее тверже всех.

Этой молитве научила меня няня. Ее простое, любящее, горячее сердце сложило ее, трепеща за нас, детей, за нашу жизнь, счастье, здоровье.

Сейчас я отойду ко сну, останусь один с ангелом– хранителем – так верю я, так научила меня верить няня. И я молюсь этому неотступному спутнику моей жизни:

Ангел мой хранитель!

Сохрани меня и помилуй.

Дай мне сна и покою

И укрепи мои силы.

Эти слова сложила сама няня, и я произношу их с полной верой, что ангел меня слышит и исполнит все по просьбе мой.

Теперь, больше чем через полвека, я вдумываюсь, вслушиваюсь в эти никогда не потухавшие в душе моей слова и в них слышу голос няни, сливавшийся неразрывно с нашими младенческими голосами. В няниной молитве нет ни единого церковнославянского слова, ничего в ней нет от книги, от Писания, это простой, непосредственный выдох души. Это – истая молитва няни, болезнующей и радеющей о своих «выходках»: их детскими устами она просит у ангела-хранителя всего, что нужно работнику для жизни: сна, покою, растущих сил, всего, о чем сама она заботится день и ночь; и вот, не доверяя своим заботам, своему попечению, берет няня себе в могучие помощники «Ангела мирна, верна наставника, хранителя душ и телес наших».

Когда няня слагала для нас свою короткую молитву, она, верно, и не думала об этом прошении и просительной ектении, а вот сказалось ее, нянино, прошение, вложенное ею в уста детей, совпало с этим прошением об «Ангеле мирне», возносимом Церковью за вечерним богослужением.

Что же тут мудреного! У русской няни старого времени было чистое, любящее сердце – православное сердце.

И что же опять-таки мудреного в том, что я засыпал после такой молитвы с няней не под белым полотном кроватки, а под белыми крыльями ангела– хранителя?

Я не помню никаких ее особых наставлений нам, никаких ни моральных, ни религиозных поучений, не помню и наказаний. Не может быть, чтоб их не было совсем, вероятно, они были: «стань в угол» и легонький шлепок по «барыне» (так у няни звалось известное место, которым особенно прославился князь Дундук[159]), но все эти «кары» были так, очевидно, редки, так малозначащи, что не оставили никакого горького осадка в душе и оттого вовсе не запомнились. А таких крутых мер, как «без обеда» или «без сладкого», ни в няниной педагогике, ни в маминой педагогике, от которой зависела нянина, не было вовсе.

Укорительным словом няни было «бесстыдник!» или в другой форме: видит, бывало, что-нибудь неподобное в нашем поведении и скажет, сокрушительно качая головой: «И! Стыды-стыды!» Ежели игрушки не прибраны или порядку нет на столе, то няня, недовольно хмурясь, кидает:

– Хаосник!

Это – сильнейшее ее укорительное слово; меньшая его степень – «зрячий», человек, поступающий «зря», без толку, без смыслу – без разуму.

– Хаосник!

Откуда у нее взялось такое слово? Ни о хаосе, ни о космосе она понятия на имела. Но слово употребляла в верном смысле: человек, приводящий все в состояние хаоса – в неустройство, беспорядок, безразличное состояние, как толкует это слово Даль.

Впрочем, кончалось все обычно тем, что няня сама прибирала игрушки, превращая «хаос» детской в «космос».

От няни слово «хаосник» вошло в обиход мамы и еще слышалось в нашей семье даже тогда, когда один из «хаосников» уже знал по-гречески и слушал лекции по греческой палеографии.

Няня умела разгадать причины, вызывавшие «хаоса бытность» (слова Державина)[160] в нашей детской. Она примечала, что надоедали нам те или иные игрушки: слишком часто участвовали в боях бравые солдаты моего брата, слишком зачастили спектакли в моем игрушечном театре, и немудрено, что солдаты переставали получать от брата достаточный паек внимания и заводили непохвальное знакомство с коробом домашнего фокусника, а мои декорации из «Конька-Горбунка» оказывались заброшены в кучу строительных материалов для постройки ветряной мельницы. Няня решительными мерами прекращала «бытность» этого игрушечного «хаоса»: она отправляла надоевшие игрушки в изгнание на чердак, в особый чулан, где ничего «хозяйственного» не было.

Там изгнанные игрушки пребывали до той поры, когда в детской наступала «хандра» (это опять было нянино слово). Все становилось не по душе: и игрушки, и книжки. Мы слонялись из угла в угол, надоедали всем в доме, приставали с неисполнимыми просьбами, вызывали на себя недовольные окрики сестер, огорчали маму. Тогда няня, будто пришла ей крайняя нужда, вслух, но сама с собою, недоумевала: «Куда это я ключ от чердака забельшила?» Мы прислушивались к мнимым поискам ключа и спрашивали: «Няня, ты пойдешь на чердак? В чулан?» – «Придется пойти. Вы посидите смирно. Я скоро вернусь». Тут мы заявляли неотступные просьбы взять нас с собою в чулан. «Что вам там делать? Только запылитесь!» Но мы прилипали к ней, как пиявки, – и поднимались в конце концов на чердак, в заветный чулан. Там няня перебирала какие-то «мухры», по ее выражению: старые коврики, пряжу, – а мы занимались извлечением старых игрушек из изгнания. Мы делали удивительные раскопки и открытия. Давно получившие от брата чистую отставку «генералы» вновь призывались на действительную службу; я решал возобновить «Конька-Горбунка» и разыскивал картонного Иванушку-дурачка, кита и Царь-девицу; извлекались какие-то забытые дудочки и губные гармоники – чердак наполнялся веселым писком и свистом, – и мы, счастливые, с корзинами, наполненными игрушками, спускались вниз, и на несколько дней в детской водворялась оживленная суета, какая бывает во время праздников, когда игрушки сыпятся точно из рога изобилия и не хватает времени познакомиться с ними вдоволь и наиграться в них вдосталь. «Хандра» проходила бесследно.

Иной раз наступала другая маленькая беда: на нас, по уверению няни, нападал Едун. Без поры без времени мы приставали к ней: «Няня! Дай огурчика с хлебом!» или: «Няня! Хочу моченого яблока».

Эти требования разрушали весь распорядок дня, назначенный для нас матерью, и няня сперва отмалчивалась, будто и не слышит про огурчик и про яблоко. Иногда Едун, не получив ответа, исчезал от нас куда-то. Но большею частью он был приставуч:

«Няня, принеси огурчика…» Няня сообщала нам в ответ: «Глаза у вас не сыты». При повторных просьбах она наконец махала рукой: «Едун поедучий напал», – ничего, мол, с ним не поделаешь, и молча отправлялась за огурчиком или яблоком.

Также на нас нападал Каприз или мы начинаем праздновать «Лентяю преподобному» – и это неприятное нападение прогонялось, а непохвальное празднование прекращалось так же умело и действенно, без особых карательных мер, как и проявление «хаоса» и нападения Едуна.

Нянина педагогика[161] не охоча была ни на карательные меры, ни на претительные запреты. А между тем объем воздействий этой педагогики был куда обширнее, а ответственность за питомцев была куда больше, чем у обычных педагогов!

Няня, например, верила в дурной глаз и в производимый им «сглаз» и считала долгом охранять нас от него.

Бывало, мама войдет в детскую и скажет:

– Приехала Анна Ивановна. Надо привести детей поздороваться.

А няня ответит на это:

– К чему это детей водить к ней? У ней глаз нехорош, – и не поведет ни за что на свете.

Еще хуже, если мама без предупреждения войдет в детскую с такой гостьей «с нехорошим глазом». Няня холодно, только чтоб не нарушать приличия, поклонится такой гостье и постарается прикрыть пологом кроватку: дети, мол, спят.

А наутро, для верности, спрыснет меня или брата с уголька.

Но к тем, у кого, по мнению няни, глаз был хорош (и обычно это бывали люди действительно добрые, искренно расположенные к маме), няня с охотою сама приведет нас поздороваться в гостиную, предварительно принарядив и расчесав волосы.

Иной раз она делала это не без наивной и никогда не оправдывавшейся добронамеренной корысти.

– Иди, – однажды напутствовала она меня, маленького, направляя в гостиную, где сидел важный родственник одного из зятьев, богатый одинокий холостяк, – а вдруг он тебе брильянт подарит.

А у него действительно алмазы играли в перстне, в запонках и в булавке, воткнутой в галстук.

Разумеется, надежда няни была совершенно тщетна, и этот важный Павел Иванович, у которого плавали свои суда и баржи на Ладожских каналах, только погладил меня по голове рукой со сверкающим алмазом, но няня, посылая меня, против моего желания, к чужому господину с черной повязкой на одном глазу, пеклась по-своему о моем благополучии: у нее сжималось сердце при мысли, что отец наш стар и мы останемся сиротами без обеспеченного куска хлеба.

Иногда она начинала гадать: «А вдруг бабушка Ольга Васильевна (свекровь мамы по первому мужу) выиграет сто тысяч и подарит вам по тысяче». Ольга Васильевна выигрывала и 75 тысяч, и 100 тысяч, но нам ничего не дарила. Единственные ее подарки были – екатерининские червонцы, «крестовики» – «на зубок», на первый прорезавшийся зуб у новорожденного.

Няня мечтала и сама купить билет внутреннего займа и выиграть на него десять тысяч. Она заранее распределяла, сколько даст Елене Демьяновне, сколько племяннику Володе, а главное, сколько положит в банк на нас: «Подрастете, а у вас и будут деньги».

Что-то не помнится, чтоб ей удалось купить выигрышный билет, а у кухарки Марьи Петровны такой билет был.

Впредь до выигрыша няня заблаговременно распределила между нами все свое имущество. Икону «Явления Богоматери преподобному Сергию» – мне (она и перешла ко мне как ее благословение); сережки из ушей с тремя маленькими гранатиками (винисами) мне и брату, каждому для булавки в галстук; маленький никелированный самоварчик – нам обоим. Это и было все ее имущество. Как себя помню, я знал уже, что нянино наследство «отказано» нам.

Нам же она старалась навязать как можно больше чулок и варежек. Она вязала их непрерывно, неустанно и так прочно и мастерски, что лучших я не нашивал и не видывал.

– А ну, – скажет, – сожми кулачок.

Отрываясь от игрушек или от книги, сжимаю кулак и протягиваю его няне. Она примеряет на кулачок связанную ступню чулка и замечает:

– В самый раз!

Она знает, как художник-анатом, соотношения между длиною ступни и кисти руки – и не было ошибки: ступня чулка, смеренная по кулачку, а не по ноге (чтобы не отвлекать «выходка» от игры или от книги), была в самый раз.

В коробке с нитками и спицами для чего-то хранилось у нас высушенное гусиное горло, обшитое в старый чулок, а в нем трепыхался засушенный и твердый, как камешки, горох; для нас это была странная нянина игрушка, а что это было для нее – не знаю: может быть, и какой-нибудь «талисман».

На руке няня носила: на одной – красную шерстяную нитку в виде браслетки, на другой – шерстяную «паголенку», голенище чулка, плотно прилегавшее к руке. Это были «симпатические средства», предохранявшие от простуды и ревматизма, что не мешало няне быть плохого здоровья.

В Крещенский сочельник няня старательно ограждала меловыми крестами все двери в детскую и все притолоки. Она всячески стремилась оградить нас от всякого, даже случайного, «ненарочного» общения с нечистою силою.

Бывало, начнешь, сидя на стуле, болтать ногами. Няня строго заметит:

– Качай, качай нечистого-то!

На недоуменное и опасливое оправдание:

– Я не качаю. Я, няня, так, – она непременно ответит:

– Как же «так»? Кто ногами болтает, у того на ногах, как на качелях, шишига качается.

Скверная должность: быть качелями для шишиги – и тотчас подожмешь ноги под стул.

Или, проходя по детской, приметит няня, что пробка не воткнута в графин с водою, или не покрыта кружка с клюквенным соком, или открыта крышка у рукомойника, и тотчас же недовольно спросит:

– Кто воду пил да графин оставил без пробки? Кто в рукомойник воду лил да не закрыл?

И мы знали, почему этого нельзя делать. Няня давно нам рассказала, что был такой святой, который не закрыл на ночь рукомойник, а туда ночью ввалился шишига и всю воду опоганил; хорошо еще святой догадался, закрестил его там и крышкою прикрыл, а то быть бы беде: опоганенным умыться или опоганенное выпить – значит, накликать на себя болесть, порчу. А коли закрестишь шишигу в покрытом сосуде, тогда делай с ним что хочешь: святой под тем условием только и выпустил шишигу из рукомойника, что велел ему превратиться в коняшку и съездил на нем в старый Иерусалим.

Впоследствии я узнал, что няня передавала нам эпизод из древнего (и не принятого в таком виде Церковью) жития архиепископа Иоанна Новгородского.

Во время обеда няня зорко наблюдала за тем, чтоб не рассыпали соль (это к несчастью), но и за тем, чтоб кто-нибудь из нас не вздумал щепотью взять соль из солоницы. Если случится такой грех или, еще хуже, если невзначай обмакнешь кусок хлеба в солоницу, няня укоризненно скажет:

– Это ты что же, милый, Иуду вспомнил?

На решительный отказ от желания помнить злого предателя няня возразит:

– А как же? Это Иуда обмакнул хлеб в солоницу.

И покачает с укором головой.

Очень хорошо знали мы также, что, сидя, не следует класть ногу на ногу: так сам сатана сидит на троне в аду, а на коленке у него – тот же Иуда-предатель с кошелем с тридцатью сребрениками.

И это Иудино сидение – на коленке у князя бесовского, – как впоследствии оказалось, няня не выдумала: так пишется сей темный князь, ласкающий предателя, на древних иконах Страшного Суда.

Няня достигала своего: болтать ногами, сидеть, заложив ногу на ногу, тыкать куском хлеба в солонку – всего этого мы боялись как греха, и это с детства усвоенное воздержание обратилось впоследствии в добрые навыки житейского обихода.

«Ангел-хранитель заплачет и отойдет от тебя» – этого я боялся как огня, а это сулила мне няня за леность, непослушание, недобрые поступок или слово.

«Ангел-хранитель заплачет» – было горько и страшно слышать: как увидеть, как услышать про слезы ангела, коих я причиною.

– А Анчутка засмеется.

Этим тоже страшила няня.

– А какой он? – спрашивал я няню.

– Беспятый, – отвечала она.

Почему-то это было и страшно: ноги есть у него, пяток нет, и смешно, ужасно смешно: беспятый! Я добивался подробностей о нем, но их не было. Это не был черт; это было что-то чуть пониже черта и значительно пострашнее дедушки домового, что жил то на чердаке, то в коровнике. Анчутка бы худой, длинный, тонкий и прятался всегда в сумерках; он бы и вышел на люди – но как показаться без пят?

А Зюлейка – та и совсем не показывалась. Почему очутилось на устах няни это восточное имя персидских и арабских красавиц из «Западно-Восточного дивана» Гёте, я не знаю, но Зюлейка у нее была не в чести: это была маленькая пакостница, какая-то злая обидчица непослушных детей, какая-то озорница из неведомой и нечистой силы. «Вот Зюлейка придет» – это предуведомление няни было неприятно, и мы совсем не хотели встречи с нею. Самое удивительное, что тем же именем «зюлейки», но с маленькой буквы, у няни и у нас назывались «козявки», извлекаемые пальцем из носу, что строго запрещалось. Я давно вступил в самую законную, неотъемлемую область старых нянь – в область сказки.

Сказки мы очень хорошо знали и без няни: мама нам читала вслух и русскую народную сказку (из детского издания сборника Афанасьева), и Андерсена, и братьев Гримм, и какие-то славянские сказки издания Гатцука. Я, обливаясь слезами, слушал про умирающего китайского императора и про маленькую серую птичку, своим пением отгонявшую смерть от его ложа. Брат заразительно смеялся, слушая в десятый раз про приключения храброго портняжки.

Нянины сказки были совсем не такие. Исходя не из книги (няня была плохо грамотна, еле разбирала печатное), они и не замолкали вместе с книгой. Они оставались в душе, они продолжались в жизни. В них был не вымысел, а быль необычайного.

Сумерки ползут в комнату через три окна, откуда их засылает зимняя навечерь, сумерки липнут к столу, к лежанке и пускают серый густой дым в углы комнаты.

– Няня, скажи сказку!

Няня, отложив спицы с чулком и зевнув, начинает:

– Жила-была…

Так может начаться длинная-длинная сказка. Страшная, тягучая, от которой бьется сердце и занимается дух: вот такой-то и хочется в этот сумеречный тихий получас.

Но няня делает хитрое лицо и продолжает:

…бабища

Вздумала париться.

Взяла пук мочала.

Не начать ли сначала?

Мы громко изъявляем неудовольствие на «бабищу». Мы чуем в этой докучной присказке какую-то насмешку над сказкой и кричим:

– Няня! Скажи сказку! Этих не надо!

«Этих» – значит таких вот присказок, потому что были и другие – про царя и пр. Мы требуем настоящую сказку.

Любимая была про медведя. Мужик обманул медведя, отрубил у него ногу и унес к себе в избу. Медведь идет, хромая, за ногой к мужику, вместо ноги у него дубовая коротышка.

– Топ-топ-перетоп, – корявым медвежьим голосом изображает няня медвежий ход.

У мужика в избушке огонь горит, он ногу медвежью коптит, а Топтыгин «топ-топ-перетоп»: хромает, тяжелый, косматый, на деревяшке и вот-вот грозно застучит лапой в дверь к мужику:

– Где моя нога? Отдай мою ноженьку!

Я замирал сердцем, слушая медвежий топ, и жутко и сладостно от этой жути – вот-вот войдет медведь и спросит в сумраке:

– А где моя ноженька?

Удивительно, я с этой сказки почувствовал к медведю особое почтение – и на всю жизнь.

Но куда страшнее и жутче было про Бабу-ягу.

Обычная сказка – русский деревенский мальчонка Лутонюшка, перехитривший Бабу-ягу, – была в няниных устах совсем не сказкой, хорошо нам известной и издавна любимой, а была повестью о действительном, бывалом и таком возможном, что вот-вот могло случиться с нами, купеческими детьми, в Плетешках.

Баба-яга,

Костяная нога.

Руки жилистые…

Нам стоило обернуться к окну, чтоб увидать ее.

Окно выходило в узкий закоулок нашего сада, за ним был опушенный снегом забор, за забором – чужой сад, занесенный снежными буграми, а за бугром старый дом, а в нем – видно было в окно – топилась русская печь. Ее широкое жерло пылало ярким, бурным пламенем, и какая-то горбатая старуха, в черном шлыке, возилась с ухватами, ввергая в горячий пламень черные горшки и котлы.

Горят огни горючие.

Кипят котлы кипучие, —

сказывала няня.

Да какое же могло быть сомненье: вот они, эти огни, вот эти котлы за окном. Мы жались от страха друг к другу – и в сердце закрадывалось невольное опасение: Лутонюшка-то перехитрил Бабу-ягу и не попал в горластую печь с пылающим жаром, так он был молодец, славный мальчик, – а я? а мы?

Няня никогда не уверяла, но и не разуверяла нас в том, что старуха в шлыке не Баба-яга, а стряпуха, почему-то в этот сумеречный час всегда топившая русскую печь, и что горшки, что метала она в пламя, не с ягиной снедью, не с человечинкой, а с грешневой кашей и со щами, – и сказка о Лутоне превращалась для нас в повесть о том, что было с ним, крестьянским мальчиком, а может быть, и с нами, купеческими детьми.

Няня была городской человек, не деревенский, и у нее были свои уже не сказки, а настоящие городские повести, чуть ли не страшнее сказок о разбойниках и о колдунах.

Во время путешествий к Елене Демьяновне наш путь лежал мимо Сухаревой башни, и от няни мы знали, что там – место недоброе: в башне этой жил некогда хитрый колдун и чернокнижник Брюс. Он умел превращаться в сороку и летал по Москве, всюду вызнавая всякие вести, тайны и потайности. Сорока же – птица недобрая: ей святой митрополит Алексий запретил гнездиться в Москве за то, что, когда он совершал обедню, она влетела в окно, унесла в клюве лжицу с престола[162]. У Брюса была живая и мертвая вода. Однажды он разрезал себя на куски и велел своему ученику сбрызнуть себя сначала мертвой водой – и все тело задышало и задвигалось. Но в другой раз ученик, рассердившись на Брюса, сбрызнул его одной мертвой водой, а живую вылил из пузырька. Тело Брюса срослось, но он остался мертв, и его похоронили.

Все это было таинственно и жутко, это была уже не сказка – какая же сказка, когда есть Брюсов календарь и мы каждый день ходим гулять мимо Брюсова дома?

Этот Брюсов дом был 2-я гимназия, на углу Елоховской и Разгуляя[163], – большое старинное здание, говорят, в самом деле принадлежало некогда графу Якову Брюсу. На здании была, на белом камне, выцарапана странная петля в виде огромной восьмерки, а вокруг нее какие-то знаки.

До сих пор не знаю, что это было такое. Теперь (1941 год) эта восьмерка давно заштукатурена и забелена под общий грунт всего здания.

Жалею ли я о том, что в детстве замирало у меня сердце от колдуна на Сухаревой башне, от Бабы-яги, растапливавшей горластую печь на соседнем дворе? Нет, наоборот, я благодарен няне за это томнотревожное замирание сердца, за сладость этой жути. Я признателен ей за то, что сказка для нас была не одним лишь затейливым вымыслом в детской книжке, как для современных маленьких взрослых, напрасно именуемых детьми, – сказка была для нас особою, иной действительностью, завлекавшею нас своей то ласковой, то жуткой тайной, сказка была для нас живой действенностью, манившею своими несказуемыми волнениями.

Кто не испытал в детстве этого сладостного наития тайны, тот никогда впоследствии не был в состоянии понять тех, кто веянием таинственного одухотворил свое отрочество, – ни Якова Бёме, ни Новалиса, ни нашего Жуковского.

Няня сама глубоко верила в действительность сказки и непреложности легенды – и оттого не было ни малейшей фальши в том, когда она вводила нас в ее увлекательный сумрак.

А сколько было радости от этой живой сказки! Мы – не стыжусь в этом признаться – лет до восьми, до девяти неколебимо верили в существование Деда Мороза.

Так бывало: подошло Рождество, наступил вечер первого дня праздника.

Мы ждем, мы трепетно ждем. В этот вечер должен прийти Дедушка Мороз с елкой. Он непременно постучится в дверь нашего дома, седой, бородатый, весь осеребренный инеем, неся в руках большую елку во всем ее рождественском убранстве, но он может и не войти в наш дом и не внести елку в гостиную, как в прошлом году. Войдет он к нам или нет, это зависит от того, что он узнает про нас, про наше житье-бытье за год. За целый год! Чего-чего тут только не было! И капризы, и лень, и непослушание, и… нет конца!

Мы напряженно ждем, не выходя из детской.

Вот раздается сильный звонок в передней. Так никто не звонит: ни папа, ни мама, ни старшие братья. Так звонит только Дедушка Мороз. Горничная бежит отпирать – и мы, прильнув к двери, ведущей в переднюю, слышим ее разговор с незнакомцем, медлящим войти в переднюю.

Незнакомец спрашивает ее грубым, но добрым голосом и очень отрывистыми словами:

– Дети у вас есть?

– Есть. Двое.

– Ага! А как они вели себя?

Вот тут-то и наступает страшный момент: что ответит Маша?

– Дети…

Она оглядывается и видит нас, подсматривающих в щелку.

– Старший – хорошо…

Я облегченно вздыхаю, но тут же охватывает меня тревога за брата.

– А младший? – спрашивает Дед Мороз.

Маша молчит. Дед Мороз уже недовольно покрякивает за дверью. Вот-вот он уйдет с елкой назад.

Мы делаем умоляющие знаки. Маша выдерживает долгую-долгую паузу.

Наконец, быстро и еле сдерживая смех, Маша отвечает:

– Тоже хороший мальчик.

И Дед Мороз тотчас отзывается за дверьми:

– Коли так, я внесу елку.

Нам очень хочется увидеть, как Дед Мороз войдет и внесет елку, но мама, как нарочно, давая ему дорогу, плотно притворяет дверь – и нам остается отступить в детскую.

Через минуту-две появляется няня, отлучавшаяся зачем-то в кухню, и сообщает нам, что Дедушка Мороз пришел и ставит елку в гостиной, что сейчас нам надо покушать, а когда покушаем, он позовет нас на елку. Мы послушно «кушаем», спешно жуя жаркое.

Когда вся эта съеденная повинность исполнена, нас зовут в гостиную.

Там, во всей своей красе, сияет елка.

– А где же Дед Мороз?

– Он ушел. Ему некогда; он спешит к другим детям, – сообщают нам, – но вот он оставил свой портрет.

Мы смотрим – и из-под нижних ветвей елки нам улыбается веселый румянощекий Дедушка Мороз в красной бархатной шубе, опушенной горностаем. Он – картонный, но как он нам дорог! Дороже всех игрушек на елке! Ведь это он принес нам елку! Ведь это его голос мы слышали на парадном крыльце!

И кто же нас мог разуверить в том, что нет Деда Мороза, когда мы слышали его звонок, его шаги в тяжелых ботах, его голос?

А Мороз-то был няня, изумительно менявшая свой голос.

Как я жалею тех современных маленьких взрослых, которые сами украшают свои елки и которые извлекают ватных Морозов из коробок игрушечных магазинов, чтоб собственноручно повесить их на елку!

Как им должно быть скучно заниматься этим прозаическим делом! Это все равно что смотреть спектакль «Лебединого озера» не из зрительного зала, а из задних кулис, откуда видны исподы декораций, машины и «выключатели» монтеров и где рядом с воздушными лебедями, ожидающими выхода, прохаживаются рабочие в синих блузах.

То ли дело в наше время! К нам Дед Мороз приходил сам, живой, веселый, радостный; мы слышали его голос, мы видели в передней даже снег, осыпавшийся с его валенок, настоящий снег, и мы горячо благодарили его за то, что он, несмотря на все наши годовые прегрешения, не прогневался на нас, а принес нам елку и обещал прийти и на другой год!

Няня не мастерица была петь. Но одну песню ее помню – подблюдную.

На святках в доме – внизу у сестер и на кухне – гадали. Гадали и у нас в детской. Заводчицей была няня. Она приносила большую глубокую тарелку, наполненную водой. По краям тарелки, в ровном расстоянии друг от друга, няня клала кольцо, щепотку земли, уголек и кусочек белого хлеба. В круглую половинку от скорлупы грецкого ореха вставляли остаток восковой свечи и, зажегши, спускали на воду.

Няня, горничные девушки, иногда «черная кухарка» Арина и мы с братом садились вокруг стола и с замиранием сердца следили за корабликом из грецкого ореха: куда он пристанет? Ежели к щепотке землицы – значит, загадавшего ждет могила, ежели к угольку – быть пожару, а коли к кусочку хлеба – к благополучию и богатству; кораблик, пристав к кольцу, сулил свадьбу. Когда гадающей бывала горничная девушка, вожделенным желанием ее была эта пристань с золотым кольцом.

Кораблик тихо плыл со своим лукавым огоньком. А няня подпевала или, скорее, приговаривала:

Мышь пищщит – сто рублей тащит.

Еще попищщит – еще притащит.

Гаданье наше было не без лукавства: гадавший или тот, кто ему сочувствовал, неприметно для других поднимал благоприятный ветерок, подгоняя своим дыханием кораблик к «вожделенному берегу» – к колечку или к кусочку хлеба. От нянина глаза трудно было укрыться этому ветерку, но она и виду не подавала, что приметила, как ветерок под моим дуновением гонит кораблик к золотому колечку гадающей девушки-горничной.

В карты мы играли с няней в дурачки простые и в какие-то «артамоновские дурачки», где карты раскладывались по столу кругом, в «пьяницы», в свои «козыри» и в «короли». Чтобы потешить моего брата, любившего брать верх в игре (с годами эта страсть к картам в нем вовсе утратилась, во мне всегда она отсутствовала), няня хитрым манером подсовывала ему все козыри, и он вечно блаженствовал в «королях», а няня постоянно пребывала в «мужиках» и неизменно оставалась горькою пьяницей.

Такою в жизни она не бывала, ни горькой, ни полугорькой, ни сладкой – никакой. Но в праздник, в именины или в гостях у хорошего человека (например, у бабушки Надежды Николаевны) няня любила выкушать рюмочку-другую настойки, рябиновой или на черносмородиновом листу. От такой домашней рюмочки няня становилась моложе, живее, остроумнее: ее меткое слово оттачивалось еще острей, прибаутки слетали с ее языка еще бойчей.

Няня была одинока. Кроме Елены Демьяновны, «роденьки» у нее не было – и она о том не тужила. Был еще только женатый племянник. Он изредка приходил в гости, на Светлый праздник и на именины няни 8 октября. Племянник жил на острове, образуемом Москвою-рекою и Канавою, у Краснохолмского моста, и служил кем-то по «навигационной части». Какая может быть «навигационная часть» у ленивой, мелководной Москвы-реки? Место было спокойное, ленивое, а комнатка, полагавшаяся по службе, была уютная, теплая, с геранями и фуксиями на окнах.

Звали его Владимир… не помню, как по батюшке, а фамилия была Князев. Верно, и племянник-то он был какой-нибудь двоюродный или троюродный (в те времена внимательно считались родством и не теряли родовой связи). У няни в гостях, в нашей детской, он был как «князь», как жених на деревенской свадьбе. Мы с особым уважением взирали на него. Он рассказывал о шлюзах на Москве-реке и разглаживал бороду. Мама, узнав, что к няне пришел в гости племянник, приказывала накормить его и напоить чаем и заходила в детскую поздороваться с ним и с его женою, разодетою в какое-нибудь пунцовое платье с зеленым рюшем.

Няня накрывала наш детский стол своей скатертью, извлеченной из сундука, и уставляла ее всякими яствами и графинчиками с настойками, отливавшими изумрудом и рубином. Наше счастье было велико: и мы тоже были в гостях у няни! В самом деле: няня нас действительно признавала настоящими гостями и гостеприимно потчевала грибами, соленьями, моченьями.

После закуски следовал чай – из приветливого нянина маленького самоварчика, обладавшего ласковым серебряным голоском, – чай с особым няниным вареньем. Нас мудрено было удивить вареньями: у нас в доме, из своих ягод и яблок и из покупных, его варилось много сортов, на все вкусы, и мать в этом деле была мастер-законодатель. Но у няни было особое варенье, не такое, как у мамы: ералаш. В нем были и китайские яблочки, и сливы, и клубника, и крыжовник, и маленькие долечки грецких орехов, точно целый плодовый и ягодный сад вмещался в нянину вазочку синего стекла! Ералаш казался нам амброзией; мы пили одну чашку, другую, подставляли третью – лишь бы продлить блаженство. Но няня пресерьезно начинала нас уверять, что кто много пьет, у того в животике заводятся лягушки.

Бр-р! Лягушки! Это отвратительно, и я решительно отодвигал в сторону чашку и принимался слушать рассказы нянина племянника о том, как в минувшую весну Москва-река приходила к ним в гости в их комнату.

Няня вообще не любила, когда мы засиживались за столом – за чаем ли, за обедом ли. Кушать надо было, ничем не развлекаясь: не играть хлебом, не катать из него катышки – это великий грех: хлеб – дар Божий; на обеденный стол ничего нельзя класть постороннего, кроме хлеба-соли: «стол – престол», говаривала няня. Но когда обед кончен, засиживаться за столом нельзя. Иногда так бывало: кончится обед и спрашиваешь няню (а иной раз – и маму):

– А еще что будет?

– Кресты.

И ждешь этих крестов. Мерекаешь: это будет какое-нибудь пирожное, что-то выпеченное из сладкого теста. И вдруг:

– Что же ты не встаешь? Крестись.

– А кресты?

– Вот тебе и кресты.

Величайшая была досада.

И вдруг, через десятки лет, живучи в Челябинске, я узнал, что на четвертой, средокрестной неделе поста здесь пекут действительно «кресты» из теста и едят их. А я-то с детства уверился, в конце концов, что никаких съедобных крестов нет и все это нянин обман вместо пирожного!

А иногда спросишь няню, что еще подадут на стол, и она ответит:

– Пустышку с ничевушкой.

Тут уж дело было ясное – и приходилось молча выходить из-за стола с некоторым конфузом.

Она приберет со стола – и примется за дело. Она никогда днем не лежала, и «лежебока, лежень, лентягус» были у нее сильно обличительными словами. Если она не вязала чулка, она занималась другой работой: вязались коврики из тонких разноцветных лоскуточков. Эти коврики стелились перед нашими кроватями, чтоб босыми не ступать на крашеный пол, а в маминой спальне их настилали перед божницами – становиться на них при земных поклонах.

Няня, как я сказал, была плохо грамотна, но к книге и ученью у нее было уважение. Она с зоркостью приметила, что я, еще неграмотный, люблю срисовывать буквы и слова с чайниц и коробок, и обратила на это внимание мамы, наделяя меня теплыми похвалами. Я еще еле-еле научился брести по книге и не с большой охотой принимался за чтенье, а няня уж подарила мне «Родное слово» Ушинского. Подарок был как нельзя лучше: превосходная книга Ушинского доставляла мне большое наслаждение.

С истинной гордостью встретила няня мои первые детские стихи, и она же, много лет спустя, с восторгом смотрела на первые мои строки, появившиеся в печати.

Няня любила послушать чтение вслух, ее особенно интересовали исторические романы. Иван Грозный, Минин и Пожарский, Петр Великий и Мазепа, Суворов и Кутузов, Наполеон и пожар Москвы – все это были для нее живые люди и волнительные события, вызывавшее у нее одни – сочувствие, другие – вражду. Со временем она узнала Пушкина, и ей нравилось не только то, что он написал, но, главное, нравился он сам – жизнелюбивый, всегда бодрый и смелый, даже озорной.

Этот интерес к чтению у нее не ослабевал, а рос к старости. Она с интересом слушала чтение газет – ее интересовали военные известия и всяческие происшествия. А то, что «читать романы или слушать – грех» и можно читать только душеспасительные книги, это ей и в голову не могло прийти: так здрава и свежа была эта голова.

Когда-то, еще до поступления в наш дом, она была в Большом театре и видела «Демона» и с увлечением рассказывала нам всю историю Демона и Тамары.

До чего живо она все воспринимала и переживала, видно из того, что, когда хищные лезгины, обнажив кинжалы, поползли тайком к спящему князю Сидодалу и его спутникам, няня не могла стерпеть и закричала на весь театр:

– Вставайте! Зарежут!

Когда старшие братья и сестры устраивали домашние спектакли, няня была их первой помощницей и ходатайницей пред отцом и матерью в различных их монтировочных и бутафорских нуждах.

* * *

Как легко и широко развертываются страницы прошлого, на которых написано имя няни! А между тем так мало было этих страниц в моей детской жизни!

Мне еще не исполнилось восьми лет, как няня ушла от нас.

Это было для меня первое горе – и сразу великое горе.

Няня ушла, в чем-то и как-то не поладив с мамой.

В чем было дело, кто был прав, кто виноват или, может быть, обе были правы и обе виноваты – не знаю и никогда не знал. И большое мое счастье в том, что не знаю: я обеих их любил горячо – и судить их, ту или другую, мне было ужасно тяжело, а теперь и не может быть никакого суда, у меня нет и, что особенно важно и хорошо, никогда не было никаких для него данных. Замечательно, что и в детстве ни от няни, ни от мамы я никогда не допытывался, почему ушла няня, верно, сердце предостерегало меня от суда над любимыми людьми, но я благодарен им, няне и маме, что и они, в свой черед, никогда не посвящали меня в причины нянина ухода.

Просто няня ушла от нас и вскоре поступила в Андреевскую богадельню Московского купеческого общества, находившуюся за Нескучным садом.

Нам не решились сказать сразу, что няня ушла навсегда. Нам сказали только, что няня куда-то уедет по внезапно встретившейся надобности. А через некоторое время мы узнали, что няня ушла навсегда.

Пережить разлуку с няней было мне очень трудно.

На ее место поступила к нам дальняя мамина родственница или свойственница старуха Катерина Сергеевна. Мы ее с братом – каюсь – если не возненавидели, то была она первый человек, к которому я почувствовал прямую нелюбовь. Ничего не скажу про нее плохого, старуха как старуха: нюхала табак, ворчала, молилась Богу, на ночь надевала какой-то нелепый чепец; читала нам наставления, что-то жуя (не табак ли?), но на нас веяло от нее таким холодом, таким равнодушием к нашему детскому бытию, таким откровенным желанием: «Ах, отвяжитесь от меня: мне бы табачку понюхать да поспать послаще да подольше!» – что мы ответили ей полным «неприятием» ее существования в нашей детской. На что нам она? И что нам с нею делать? Мы старались как можно меньше иметь с нею дело, как с чужой ворчливой старухой, которую почему-то положили спать в нашу детскую. Но ведь эта Катерина Сергеевна не просто была чужая, малоприятная старуха, зашедшая в нашу детскую, эта старуха с табаком под носом вторглась к нам вместо няни, вместо нашей милой няни Поли, на ее место, храпит на ее кровати и воображает, что мы должны ее любить, как нашу няню! Не будет этого! Я никогда не называл ее «няней» – это казалось мне кощунством. Мы ее не обижали и не преследовали какими-нибудь шалостями, но у нас была твердая нелюбовь к ней.

Мама скоро почувствовала, что Катерина Сергеевна невозможна как преемница няни, да она и сама не могла не почувствовать этого, и она, к большой нашей радости, уехала от нас.

Но на ее место приехала не няня Поля, как втайне я надеялся, а няня Евгения, высокая, здоровая девица лет сорока, из бедных «поповен», из ефремовской глуши Тульской губернии. С няней Евгенией мы жили мирно, она хорошо за нами ходила, не охала на работу, обладала добродушием, но до няни Поли ей было далеко: ни нянина ума, ни ее тонкой сердечности, ни житейской теплоты у нее не было и следа.

Она была просто хорошая работница, с маленьким царьком в голове; «таланта быть няней», который был у Пелагеи Сергеевны, у нее вовсе не было. Но по-своему она нас любила – и мы это почувствовали и жили с ней дружно.

Но няня Поля продолжала жить в наших сердцах и душах. Никто ее места не занял ни на полвершка.

Как только няня определилась в Андреевскую богадельню, мы стали неотступно проситься: «К няне! К няне!»

Путь с Плетешков за Калужскую заставу, за Нескучный сад, в соседство с Воробьевыми горами был далек: добрых восемь верст. На извозчике, на Степановой каурке, туда езды больше часа. Дело было зимой; нас всегда боялись «простудить» и редко-редко выпускали даже к бабушке, к Яузскому мосту, что было больше чем вдвое короче, чем к няне. Но просьбы наши были так неотступны, что, укутав в башлыки, укрыв пледом, нас снарядили к ней «на Степане» с «черной кухаркой» Ариной.

Радости не было конца, когда мы, озябшие и присмиревшие от волнения, вошли в нянину «палату». В ее богадельне было попросторнее и почище, чем в Елены-Демьяновниной (старушка к тому времени была уже в могиле), но все было в том же роде: высокие окна, штукатуренные в белую краску, стены, деревянные полы, койки с байковыми одеялами, столики межу ними; старухи в синих, одинаковых у всех, ситцевых платьях. Лишь в углу не было большого образа, а на полках были уставлены иконы, принадлежавшие старухам, а перед ними теплились разноцветные лампады.

В простенке между окнами висела черная дощечка в золоченой раме; на ней золотыми литерами было написано: «Палата имени Его Императорского Величества Государя императора Николая Павловича».

Няня – показалось нам – постарела, похудела и «уменьшилась» ростом. Но не уменьшилась в ней любовь к нам: она не знала, чем нас накормить и как приветить. Черная Арина развязывала привезенные гостинцы, а няня ставила маленький свой самовар, накладывала в вазочку ералаш – и тут же мерила мне на кулачок еще недовязанный чулок, и тут же целовала нас, и тут же посылала соседку за квасом, за черным хлебом, возобновляя любимые нами «Елены-Демьяновнины» лакомства, и тут же похвалялась с улыбкой:

– Вот какая ваша няня Поля: под царем живет, – и указывала на черную дощечку в золотой рамке, висевшую над ее постелью; и тут же смахивала украдкой крупную одинокую слезу, навернувшуюся на ресницы.

Мы целовали няню наперебой и наперебой же делились с ней своими детскими новостями.

Начиналось чаепитие с ералашем, а из нянина ящика, из-под подушки, отовсюду появлялись новые и новые лакомства. Ах, как они были вкусны!

Но самое главное лакомство была сама няня.

Мы лакомились ею и не могли вдоволь налакомиться: так скоро падали сумерки и черная Арина уже торопила нас домой. Не подпуская к нам Арину и усиленно ее потчуя, няня сама, своими руками, одевала нас и, любуясь нами, не могла не поделиться гордостью с соседками:

– Вот какие мои выходки! Не забыли няни! Из этакой приехали дали!

И старухи, кто подлаживаясь под нянин тон в чаянии скорого чаепития с гостинцами, кто искренно и просто, разделяли ее радость…

Няня провожала нас за ворота богадельни, усаживала в сани, укутывала пледом, извозчицкой полостью и целовалась с черной Ариной, благодаря ее за то, что привезла дорогих гостей, и крестила нас до той поры, пока каурка не уносила нас к Нескучному саду.

Эти наезды к няне были для нас большим праздником. Еще большим праздником – всегда неожиданным – был ее приход к нам. Она оставалась у нас ночевать, гостила день, другой, третий – и тогда нам начинало казаться, что вернулась наша старая жизнь.

А она ушла безвозвратно.

Иногда няня присылала письма на имя мамы, где писала, что стосковалась по нас, а сама не так здорова. Мы ехали навестить ее, а если не решались нас, по плохой погоде, пустить к няне, то посылали черную Арину с гостинцами, и мы завидовали ей. Арина никогда не возвращалась без гостинцев от няни. Иногда же няня присылала проведать нас какую-нибудь свою доверенную старуху, отправлявшуюся в город к родственникам. Старуху засыпали мы вопросами о няне, кормили, поили чаем, давали ей на извозчика и отсылали с подарками няне… Одна из таких старух – добродушная Кирилловна – стяжала особую нашу привязанность за то, что была верный нянин посол.

Шли годы. Я поступил в гимназию, из своего дома мы переехали в маленькую квартирку, умер отец, из отрока я превратился в юношу, я вышел из гимназии, менялась вся моя жизнь, менялся я сам, очерствлялось сердце, грубела душа, усложнялась умственная жизнь, но никогда ни в чем – «ни на эстолько!», по няниному выражению; она поднимала при этом мизинчик и смешно его показывала, будто крошечный грибок из-под мха, – «ни на эстолько» не менялось мое (и братнее тоже) отношение к няне: нас по-прежнему тянуло к ней, нам по-прежнему, а может быть, еще больше прежнего, был дорог приветливый серебряный голосок ее самовара, нам по-прежнему бесценно было ее сердечное, емкое слово, нам нужен был ее незлобивый укор, нам тепла была ее умная улыбка. Юность забывчива: она, как сказал где-то Тургенев, «ест пряники неписаные и думает, что всегда будет их есть», и редко задумывается о том, есть ли у других эти пряники или даже хлеб насущный. Забывчива была и моя юность, но не для няни.

Бывало, смутно станет на душе (впрочем, «души» в те критические годы не полагалось, – ну, не в «душе», так в чем-то, в каком-то ее научном, одобренном 18-летнею мыслью псевдониме), смутно станет на душе и потянет к няне.

Ничего не везешь ей, никакого гостинца. Везешь с собой только груз юношеских томлений и целый ассортимент «вопросов», без немедленного разрешения которых, кажется, жизнь была не в жизнь. Конка – однолошадная маленькая коночка, о которой мой товарищ Костя Толстов пел: «Ах, старушка конка, догони цыпленка!» – ползет медленно по широкой, обрамленной старыми садами и веселыми палисадниками Большой Калужской улице. От заставы надо идти пешком – и как это приятно после городского гама и пыльного шума! Тихо и сонно, почти как в провинциальном городке.

Вот и богадельня. Она на самом берегу Москвы– реки, и ничего в ней нет казенного. К ней подходишь, как к монастырю: высокие купола церкви высятся из-за белых корпусов, как из-за толстых стен. Это и есть бывший Андреевский монастырь, основанный в XVIII веке просвещенным боярином о. Ртищевым, который собрал сюда ученых монахов и любителей книжного дела. Посреди двора возвышается прекрасный собор XVII века в честь Воскресения Словущего. Подле него – большая колокольня. Андреевской богадельня называлась потому, что была еще церковь во имя св. Андрея Стратилата.

Нехотя взглянешь, бывало, на эти старинные храмы, но все-таки взглянешь, а няня непременно расскажет о них и позовет на храмовый праздник, и спешишь к ней в палату. Няня – уже старенькая и сухенькая, но по-прежнему живая и спорая во всем – всплеснет руками от радости и примется тотчас же хлопотать об угощении.

Угощение теперь идет немного на другой лад: прежде нас надо было только полакомить, теперь она старается нас накормить – старого дома с его вечно полной чашей уже давным-давно нет, а у молодежи желудок сна не знает.

На наши молодые дела и прегрешения (она знает их от мамы) няня только головой покачает или лишний раз назовет сокрушенно: «Зрячий ты, зрячий!», но ни слова упрека, ни тем паче осуждения, отнюдь ни в чем не «мирволя». Накормит, напоит, засунет в карманы по ломтю хлеба (он в богадельне также был превосходный), сунет за пазуху только что связанные носки или перчатки и поведет гулять на набережную Москвы-реки. Там и дышать легче, и говорить вольнее.

Она сама любила природу, она зимою постоянно подкармливала птиц (но не любила держать их в клетках и нам внушила эту нелюбовь); она выхаживала тщательно и любовно цветы и любила, когда кто любит природу. Посидим, вспомним былое, полюбуемся на тихую родную реку, ленящуюся в летней истоме, на зеленые кручи Воробьевых гор, опирающиеся на желтые прибрежные пески; няня меня перекрестит, я спущусь к реке, сяду в лодку к перевозчику и отплыву к тому берегу: там, в Хамовниках, на Плющихе, у меня «дела», очень неотложные и важные, как казалось мне тогда, и понапрасну, по-пустому отрывавшие меня от свидания с няней, как сдается мне теперь. Няня никогда не спросит, какие это дела, но чуточку, самую малость, нахмурится: «путаные дела», мол. И долго, удаляясь на лодке, вижу я, как она украдкой крестит меня и не отрывает глаз от меня, а я машу ей платком, увозя от нее сокровище любви, цену которому узнаешь, лишь прожив жизнь.

В годы нашей бурной юности няня встречалась у нас с нашими товарищами, приятелями и знакомцами разных жизненных углов, житейских пошибов, политических взглядов и общественных устремлений.

Она никогда не вмешивалась в наши толки, беседы и прения ни с какими поучениями и наставлениями. Никаких «прав старости» на руководство молодостью она за собою не признавала или, во всяком случае, никогда их не предъявляла; ни в какую стычку с новым временем она не входила, но с какой-то удивительной свежестью чувства и отзывчивостью сердца умела воспринять она многое – и, по совести сказать, лучшее – из наших устремлений, а надо многим умела безобидно подсмеяться или не без добродушного лукавства покачать головой. Но суда над молодежью и над ее бурными порывами она на себя не брала и потому никогда не терпела от тех обычных нападений, которым подвергается косная старость от окрыленной молодости.

Но – удивительное дело! – не разбираясь ни в каких политических толках, няня умела чутко распознать человека сквозь его маску из идей и слов, надетую иной раз так плотно, что она казалась приросшей к лицу. Няня, бывало, вяжет чулок или штопает носки (мы оттопывали их в те годы странствий без числа!), а сама прислушивается к нашим горячим спорам – и вдруг, много спустя, скажет:

– Чубастый-то ерепенится, а пустой он: шалтай– болтай.

Мы тотчас же ринемся на защиту «чубастого»: он чуть ли не лидер в нашем кружке, бурный «активист», как сказали бы теперь, специалист по «рабочему вопросу». А няня упорно твердит свое:

– Что ты хочешь, а у него все – по нётовому полю пустыми травами.

И через годы, а то и через месяцы приходится признаться: няня была права.

А про другого товарища, державшегося скромно и неуверенно, большей частью отмалчивавшегося, она отзовется с похвалой и погрустит, и пожалеет его: хороший, дескать, человек, да запутают его «путаные дела». И тут же спросит: «Мать-то жива у него?»

У няни было тонкое чутье на человеческую доброкачественность: она определялась для няни не тем, кто что сказал или был ли с нею «обходителен», доброкачественность эта определялась чем-то совсем другим: няня зорка была на испод человека, а не на покрышку, которою он себя покрыл.

А всю вообще молодежь, ринувшуюся в 1902–1905 годах в политическую борьбу, она жалела без разбору: жалко ей было и «хороших человеков», и «шалтай-болтаев».

Но она умела не только жалеть.

Ее богадельня за Калужской заставой была тихим местом, словно огороженным монастырскими стенами, и брату, в эпоху 1905 года бурно ринувшемуся в то, что няня называла «путаными делами», пришло в голову, что не может быть лучшего места для хранения только что отпечатанных на гектографе прокламаций и браунингов, как нянина богадельня-монастырь.

Однажды он явился к няне со своим тщательно упакованным гостинцем и, улучив минуту, попросил няню подержать это у себя, отнюдь это не развязывая. Няня ни слова не возразила, хотя отлично поняла, что получила и на свою долю весьма «путаное дело». Поблагодарив «выходка» вслух за подарок, она спокойно прибрала его туда, куда обычно прибирала свое вязанье, клубки и мотки пряжи: под подушку, а потом, в укромную минуту, переложила под тюфяк. Брата напоила она чаем, как обыкновенно, но, жалуясь на ломоту в суставах, провожать за ворота не пошла, а довела только до двери и попеняла ему:

– Ах, хаосник! хаосник!

«Путаное дело», принятое нянею, было опасное дело: любая старуха-соседка, снедаемая любопытством, могла в ее отсутствие пошарить и под подушкой, и под тюфяком – и дело кончилось бы для няни печальным образом. Но няня – ради своего «хабсника» – приняла на себя весь этот страх и риск, нисколько, подчеркиваю это, не сочувствуя «путаным» его предприятиям, и зорко оберегала «гостинец»: когда брат через некоторое время явился за ним, все было в целости, в неприкосновенности, все осталось никому неведомо – никому в точном смысле слова, даже я так и не знал бы об этом «гостинце», если б не сказал мне о нем сам брат.

Вся наша жизнь – с младенчества до юности – прошла под любящим взором няни.

Когда ее зоркий и живой взор погас[164] – она умерла в 1908 году, 15 апреля, в четверг на Светлой неделе, – в мире потемнело для нас, и за всю дальнейшую жизнь никто для нас не возобновил этого света.

Из богадельни нам не дали вовремя знать о болезни няни, очень короткой: у нее была старая болезнь сердца, – и поздно известили об ее смерти. Мы приехали с мамой уже в день ее погребения, до заупокойной литургии. Она лежала в гробу в соборе Воскресения Словущего. Был пасмурный день, лил дождь, но над нею раздавались песни о Воскресении Христа. Светлые и ликующие песнопения ее любимого праздника сопровождали ее в могилу.

Я похристосовался с нею, прощаясь. Она сама выбрала себе могилу на том же Даниловском кладбище, где был погребен мой отец и ее «выходок» – Коля. Она захотела лечь под большой плакучей березой. «Тут найти меня легче, – говорила она, – и лежать хорошо под березой».

С тех пор прошло тридцать три года. Давно уже прибавилась на Даниловском кладбище другая могила – мамы, пережившей няню лишь на шесть лет. Обе могилы дороги мне одинаково, нераздельно, навечно.

Через два года после смерти няни, вернувшись с ее могилы в Светлый же день, я написал:

На дерн, весенне зеленеющий,

Кладу я красное яйцо.

Тебе, усопшей, мирно тлеющей,

Гляжу в далекое лицо.

И, со святыми упокоенной,

Что горесть поздняя тебе?

Здесь слез воскресших удостоенный,

Приникнув, плачу о себе.

Залогом верного свидания

Вручи мне крепкое кольцо —

Твое пасхальное лобзание

И красное твое яйцо.

Эта просьба моя к няне – последняя просьба к ней – остается для меня в силе и до последнего дня.

Глава 5. Круглый год. Мамины именины

Чтобы настал для нас завтрашний день, надо помнить и знать, что был вчерашний, а знание вчерашнего дня и вера в завтрашний помогут нам понять и смысл того, чем мы живем сейчас.

С. Ольденбург. Предисловие к запискам А. Е. Лабзиной[165]

Уж Рождество на дворе, уже пахнет в воздухе елкой, уже вышел из дремучих лесов – так верим мы – в свой рождественский поход Дед Мороз, а у нас в доме еще один праздник до Рождества – именины мамы, 22 декабря, день великомученицы Анастасии Узорешительницы.

День неудобный для именин: последние дни в рождественские <нрзб.>; в большой семье ведутся уже сложные приготовления к великому празднику, а тут именины хозяйки дома, их нельзя миновать – как бы ни хотела этого сама хозяйка, утомленная приготовлением к Рождеству.

Для самой именинницы самым радостным, а может быть, и единственно дорогим временем ее именинного дня было утро. В это время всегда, по желанию мамы, в нашем доме принимали святыню из Успенского собора.

С вечера еще делались приготовления: в конце зала постилали большой ковер, на него ставили прочный дубовый стол, накрывали его «камчатною» льняною скатертью, нарочно для того предназначенною, полагали на два льняных полотенца.

Рано утром я приходил к маме в спальню, мне отпирали двери из орехового дерева божницы и доставали оттуда икону мамина ангела – великомученицы Анастасии.

– Ты маленький, – говорили мне, – у тебя ручки чистые, приложись к великомученице и отнеси образ ее в залу.

Я крестился, прикладывался к иконе и, прижимая образ в серебряной ризе к груди, нес осторожно его в залу, где его уставляли на стол, а перед ним ставили восковую свечу в маленьком подсвечнике.

Я был мал, но я уже знал, что значит «Узорешительница». Это – та, кто посещает темницы, ободряет и <нрзб.> узников и освобождает их от уз. Я любил эту святую и радовался: у узников есть такая заступница.

А мама и отец радовались на меня, что я истово и радостно отправляю свою обязанность перенести образ из божницы на молебный стол в залу.

На столе уже приготовлена была стоявшая белая фаянсовая чаша для водосвятия, лежал ладан в фарфоровой чашечке, и часов в 8–9 утра со двора, от ворот, раздавался сигнал: «Едут! Едут!»

Отворяли марш-двери на парадную лестницу – папа и мама спускались с крыльца.

Папа, мама и все домашние принимали на свои руки древнюю Влахернскую икону Божией Матери (она пришла к московским царям еще из Византии), покрытый пеленою ковчег, в котором находились золотые ковчежцы с Гвоздем Господним и створчатый складень с частицею Ризы Господней.

Святыням предшествовал фонарь, несомый одним из «городских мальчиков».

За святынею следовал священник, неся в руках покрытый эмалью большой древний крест с частицею Животворящего Древа, на которую, по преданию, капнула кровь Самого Христа, за священником следовал диакон и причетник с кадилом.

Влахернская икона и ковчежцы со святынями ставились на стол, крест полагался на водосвятную чашу, вокруг которой зажигали три свечи. Пред святынями также возжигали восковые свечи.

Духовенство начинало молебен Господу Христу, Пресвятой Богородице и великомученице Анастасии.

Молебен служился с водосвятием по особому чину, совершавшемуся только в одном Успенском соборе.

При первом погружении креста пели, как обычно, тропарь Кресту: «Спаси, Господи, люди Твоя…», но во второй раз погружали в воду не крест, а складень с Ризой Господней и пели тропарь Крещения: «Во Иордани крещающуся Тебе, Господи»; в третий раз погружали вынутый из ковчежца Гвоздь Господень и вновь пели тропарь Кресту.

Со страхом и трепетом внимали мы, дети (по крайней мере, говорю про себя), и наши родители пению этих тропарей, которые приобретали особый, глубоко волнительный смысл для людей, веровавших, как мы тогда, что в воду погружается крест с каплей крови Спасителя, частица Его хитона и Гвоздь, пронзавший Его Пречистое Тело.

В душе – в чистой, светлой детской душе – было такое ощущение, что Сам Христос вошел в дом наш со Своим великим страданием и еще более великою любовью и дал дому нашему мир и радость <…> что за молебном славили и нашу великомученицу Узорешительницу, отдавшую жизнь за любовь ко Христу.

После молебна мы прикладывались к святыне и пили святую воду. Няня непременно старалась овлажнить водою, стекшею с Животворящего Креста, наши глаза, виски, лоб: она верила, что это приблизит нас к Разуму Христову, к Чистоте Его.

Духовенство, поздравив маму с ангелом, отправлялось пить чай и закусывать в гостиную. Но причетник, а заменяя его, и диакон оставался при святыне и, видя наше глубокое детское, чистое благоговение к ней, объяснял нам ее великое значение, рассказывал о страданиях Христа за род человеческий и, вынув из золотого ковчежца, показывал длинный железный Гвоздь, пронзавший Тело Христово.

Я не ошибусь, я не преувеличу, сказав, что – ребенок – я испытывал священный ужас, взирая на это огромное орудие смертных страданий Христа, и любовью к Нему преисполнялось мое маленькое сердце.

Мама стояла за молебном со слезами, и я знаю, что эти слезы облегчали ей жизнь надолго, надолго. Она испытывала близкое к тому, что переживал я сам, и оттого мы с нею вместе – она с усталою душою, я – не испорченным еще сердцем – так любили это ее утро, когда в дом наш входил Христос.

Прошло много лет, для частной жизни, моей и маминой, они равнялись целому веку. Все изменилось. Мы жили в чужом доме. Но мне захотелось вернуть прошлое – и я опять пригласил на день маминых именин, как встарь, успенское духовенство со святыней. Для мамы это был великий воскресший праздник. Она сияла радостно, слушая те же хвалы Христу, Божией Матери и святой Узорешительнице.

Это было в последний год жизни мамы, и, проводив святыню из Успенского собора, она вздохнула благодарно: «Привел Бог».

И крепко и благодарно поцеловала меня.

Отерев слезы, счастливая и утешенная, мама хлопотала в гостиной, угощая успенских соборян.

Это был крупный, породистый народ с могучими голосами (как правило, в Успенском соборе были одни басы и баритоны), с отличной московской речью, с отличным знанием людей: богомольцами Успенского собора была вся Русь, от императрицы до юродивого, и для всей этой Руси соборянам приходилось петь молебен перед своими святынями.

Мудрено ли, что разговор в гостиной был интересен, сочен, жив, но мудрено было угостить этих соборян со славою; чего-чего и у кого-кого они не едали и не пивали.

Но мамино угощенье всегда было на славу: ее отличные постные маринованные <нрзб.>, ее бисерные рыжички, ее тончайшая икра из белых грибов, ее кулебяка с четырьмя постными начинками: с вязигой, с капустой, с морковью, с грибами – вызывали отменную похвалу важных успенских соборян. Не меньшей похвалы удостаивались ее настойки на вишне, черной смородине, хваченной первым морозцем рябине. Все это было так вкусно и добротно, что к покупным закускам: к семге, сардинам, шпротам, – к покупным водкам и винам почти и не притрогивались.

А до закуски подавался чай с лимоном, с миндальным молоком, с вареньями всех сортов и цветов.

Подкрепившись, духовенство благодарило хозяйку и с благословением всему дому уезжало со святыней в собор, провожаемое отцом и матерью до кареты.

Я уносил образ Узорешительницы в божницу.

Начиналось общее поздравление мамы с ангелом.

Мы с братом ко дню ее именин выписывали особые поздравительные стихи и переписывали их на парадные листочки с розами или ландышами.

Стихи мы произносили наизусть в гостиной и вручали маме наши листочки.

Я не любил эти стихи, выписывавшиеся из особых книжек «Поздравительные стихи»: мне казались они скучными и фальшивыми. Они не выражали ни моих чувств, ни моей любви к маме. Да и – признаться ль? – я уже тогда обладал слухом на поэтическую речь, и в сравнении с немногими стихами Лермонтова (я уже знал тогда «Ангела» и «Молитву») эти стихи казались мне пустыми и корявыми.

Но такой был обычай. Все дети читали родителям поздравительные стихи, и мы, под руководством сестер, непременно должны были приготовить их к именинам мамы.

После нас, детей, приносили поздравления сестры, каждая из них приносила в подарок свое рукоделье: вязанье, вышивки, работы гладью, строчкой. За падчерицами следовала прислуга: няня, горничная, кухарки и т. д. Здесь было обратное явление. Они поздравляли маму с ангелом, а она отдаривала их подарками: кому отрез на платье, кому шерстяную шаль и т. д.

Затем являлись поздравительницы из богадельни, бедные родственницы, свойственницы с просфорами, вынутыми за здоровье именинницы. Являлись посланцы от родных и знакомых с тортами.

К завтраку набиралось уже немало народу, еще больше приезжало к дневному чаю и оставалось на обед. Этот обед был предметом больших забот мамы: нужно было накормить несколько десятков человек постной пищей так, чтобы и пост был соблюден во всей строгости, какую кто себе положил – кто ел рыбу, кто одно грибное, – и чтобы обед был парадный, именинный, сытный, обильный, вкусный. В то же время надо было принимать гостей и заботиться о том, чтобы какая-нибудь тетушка из Лужников не обиделась, что ее посадили ниже, чем тетушку из Голиков.

На именины, как я сказал, все присылали торты разных достоинств и вкусов, а подарков не дарили. Исключением был кум мамы – Михаил Карлович Розенталь, с которым она крестила и воспитывала своего воспитанника студента Колю Михайлова. Этот человек шестидесятых годов, один из выдающихся работников Государственного банка, неизменно дарил своей куме подарки, и всегда такие, что вносили что-нибудь новое в наш дом.

Дом наш, как я говорил, освещался стеариновыми свечами. Отец боялся ламп с фотогеном, как тогда назывался керосин, и вот однажды на именины мамы Михаил Карлович привез ей в подарок превосходную заграничную лампу для кабинетных занятий, необыкновенно устойчивую и совершенно безопасную. Отец признал ее удобство и безопасность, и вслед за ней лампы постепенно появились в нашем доме. После парадного обеда гости сидели в гостиной, играли в карты, в спокойные игры: в рамс, в преферанс. Танцев, ввиду поста и близости сочельника, никогда не было. Пили вечерний чай с замечательным подбором варений всех сортов. Так как большинство гостей соблюдало посты, то к тортам прикасались немногие.

Ввиду предпраздничного времени гости долго не засиживались, и часам к одиннадцати в доме наступала тишина.

На следующий день возобновлялись предпраздничные хлопоты и приготовления.

22. XII. 1941 – 4.1.1942

Глава 6. Круглый год. Рождество

Рождество приходило тихое, морозное, ясное. Оно не просто приходило: его встречали. Даже казенная гимназия встречала его каникулами: числа 21-го отпускали нас на все святки, до 7 января, – и сами педагоги добрели к Рождеству, в последний день занятий уроков не спрашивали, а читали что-нибудь вслух. Тут впервые за учебный год слышалось в классе не педагогическое, а художественное слово.

Даже педагоги! Хотя, разумеется, гимназия никак Рождество не праздновала: никаких елок в ней не устраивалось. Но зато она давала возможность семье праздновать Рождество, как кому было по душе и по обычаю, и в это празднование не вмешивалась.

Чем вспоминается прежде всего Рождество в нашем доме?

Прежде всего обилием всяких яств (но не питий!). На Пасхе были, так сказать, уставные яства, на которые падал отсвет церковный: пасха, кулич, красное яйцо. Освященную пасху, кулич и яйцо с четверговой солью «вкушали», как просфору, а не просто ели. На Рождество таких освященных «вкушаемых» яств не было, тут был просто праздник, радостный своей непосредственной радостью, так знакомой семье, особенно многочисленной: родился Младенец! И если по случаю «родин» и «крестин» обыкновенного младенца хлеб-соль поставлялись в необычном количестве и предлагались всем с особою радостью и щедростью, то какие же «радости» и «крестины» нужно было справить Божественному Младенцу!

Они и справлялись необыкновенно щедро, обильно и радостно по всей Руси. Справлялись так и в нашем доме.

Самый сытный, самый обильный обед в году был на Рождество, и был сыт и обилен он для всех, званых и незваных. Отец не высчитывал, кого надо ждать на Рождество, мама не совещалась с двумя кухарками, «белой» – Петровной и «черной» – Ариной, на сколько человек нужно готовить на Рождество на семью, на прислугу, на «молодцовскую», – отец только сообщал матери: «Я привез из городу еще окорок: очень мне приглянулся» или: «Я взял у Павлова сыру: очень хорош, слеза обильна», – и спрашивал маму только об одном: всего ли вдоволь припасено на праздник.

Но он знает, что мог бы этого и не спрашивать. Всего вдоволь. «Вдоволь» это идет и с собственного плетешковского двора, где поуменьшится к празднику гусиное и утиное население, «вдоволь» это идет из погреба, где стоят кадки с отличной солониной, и из кладовой, откуда немало банок с вареньем перенесено в дом.

Весь подсочельник и полсочельника посвящены стряпне и приготовлениям к празднику.

Но к половине сочельника все уже готово. Дом весь вымыт, вычищен, убран. Полы до блеска натерты полотерами. Годовой часовщик приходит, завел черные часы, проверил их ход: снизу им предстоит возвещать Новый год. Годовой же садовник осмотрел тропические растения, кое-что подрезал, кое-кому подсыпал земли. Вся прислуга сходила в баню. Все – и хозяева, и прислуга – причастились, приготовили себе к празднику обновы: никто не встретит его в старом платье, в ношеной рубахе, в одеванном костюме.

В церкви уже с самого Введения[166] поют:

«Христос рождается, славите! Христос с небес, срящите!»

Встречать рождающегося Христа нужно во всем новом. Так его встречали – или, по крайней мере, старались встречать: если не все было новое у старушки Елены Демьяновны, приходившей к нам на праздник из богадельни, или у городского «мальчика» Миши Постникова, то что-нибудь новое было непременно: у ней – косынка или нарукавники, у него – суконная куртка или ремень на куртку.

Все готовились к встрече с Христом. Но не помню, чтобы кто-нибудь в нашем доме говел, исповедовался и причащался в Рождественский пост.

Всем домом звезду Рождественскую не встречали, и говеть (поститься) до звезды не было законом в нашем доме: кто хотел, говел; кто нет, тот обедал в обычное время по строго постному чину.

Мама, няня, Петровна говели до звезды, говел до звезды и отец, приезжавший в этот день из «города» до первых сумерек. Мне всегда хотелось говеть с ним до звезды, но я был слабый, худой ребенок, и мне не позволялось это: нас кормили в обычное время.

Но я ждал появления первой звезды и переходил от окна к окну, выискивая ее появление в небе.

Какие чувства испытывал я при этом?

Их лучше всего выражают четыре строки из Фофанова, запомнившиеся мне с юности:

Еще те звезды не погасли,

Еще заря сияет та,

Что озарила миру ясли

Новорожденного Христа.

Да, я, маленький мальчик, искал на небе ту звезду, ту самую, что указала пастухам на Вифлеемскую пещеру, что привела волхвов к яслям новорожденного Христа, я искал эту неугасимую звезду – и находил ее.

Не всегда сияла она на зимнем небе, ее скрывали иной год низкие снежные облака, но всегда сияла она в моем детском сердце.

Сочельник близился к исходу.

Половина дома – помоложе – шла ко всенощной, меньшая половина – постарше – шла к утрене, начинавшейся в 2 часа ночи.

Нас, детей, отправляли с сестрами ко всенощной в домовую церковь 2-й гимназии.

Елки в Рождественский сочельник у нас никогда не было: отец, как все старинные русские люди, считал, что во время рождественской всенощной не время для увеселений, хотя бы и детских. И подарки нам дарили не под Рождество, а на Рождество.

В день праздника, с раннего утра, приходили «христославы» – их всех принимали безотказно, провожали на кухню, где их кормили и давали денег.

Мы же всем домом собирались к обедне к Богоявлению.

Огромный храм был переполнен народом, несмотря на то, что до поздней служилась еще ранняя обедня. После обедни тотчас же начинался торжественный молебен в «воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия галлов» – попросту по случаю изгнания Наполеона из России в 1812 году. Ах, как я томился за этим молебном!

Бывало, стоишь спокойно и чинно длинную обедню, вслушиваешься в прошение великой ектении: «Миром Господу помолимся» – и вспоминаешь, как мама тебе объясняла это: «всем миром, все вместе, все за одного Господу помолимся»[167] – и стараешься молиться горячо и дружно, вместе со всем народом, переполнившим величественный храм, бывало, преодолевая усталость, вслушиваешься в читаемое диаконом Евангелие и сквозь басовые «завой» и «взывывы» диакона все-таки улавливаешь вечно радостное повествование о Рождении Христа: бывало, вникнешь, как поют Херувимскую, и веришь, что этим тенорам и басам вторят вышние херувимы где-то в небе небес, – и вот возгласили: «Со страхом Божиим и верою приступите» – выносили Святую Чашу.

Плач грудных младенцев около получаса оглашает храм: так много этих маленьких причастников принесено за рождественскую обедню, <так> как в этот день, из-за тесноты, никогда не причащали, делая это на другой день праздника.

Но вот прочтена младшим священником заамвонная молитва. Сейчас конец обедни.

Домой, домой! А дома ждет радостная встреча с подарками от мамы и папы.

И вдруг вместо радостного последования приглашения: «С миром изыдем» – диакон вновь возглашает: «Благослови, владыко!», начинается длинный молебен с теми же и с новыми ектениями, с бесконечными чтениями из Ветхого Завета, с «вечной памятью» и «многолетием»! Как тяжело и обидно было его выстаивать!

«Христос родился» – этой радости довольно для всех; и к чему эти «галлы» и «двунадесяти язык», и многая лета какому-то «правительствующему синклиту»?

Через много лет вспоминая это детское недоумение и ощущения, вызванные громозвучным молебном, составленным Филаретом, я опять убедился, как чутки дети к религиозной правде и лжи.

Несовместимость вселенской хвалы Младенцу, рождение Которого возвестили миру ангелы песнею: «Слава в вышних Богу, на земли мир и в человецех благоволение»[168], – с громогласными фанфарами по поводу кампании 1812 года, воссылаемыми грозному ветхозаветному Иегове, а не вифлеемскому Младенцу, была так велика и так вопиюща, что нельзя было не порадоваться, когда Патриарх Тихон в 1917-м, кажется, году отменил этот молебен с фанфарами[169].

Как радостно было возвратиться в дом, где все проникнуто было праздником!

Мы поздравляли маму и папу с праздником и получали от них подарки.

На Пасху подарки непременно вмещались в яйцо – в среднее, большое, очень большое, деревянное, плюшевое, картонное, но непременно в яйцо: ими христосовались, как простым крашеным яйцом. Поэтому на Пасху дарили то, что умещалось в яйце: брату – оловянных солдатиков, мне – краски, карандаши, сводные картинки и пр. На Рождество дарили большие вещи: коня, на котором можно было качаться, – такие кони были у брата и у меня, письменный столик с зеленым сукном (мне), большого солдата, стоящего на часах (в рост самого брата), ящик со строительными материалами, новый игрушечный театр, а главное – книги, книги, книги.

У меня с раннего детства был свой Лермонтов, а ему предшествовали русские народные сказки А. Н. Афанасьева (подарок бабушки Александры Николаевны), «Робинзон Крузо», «<нрзб.>» (народные немецкие сказания), «Почитать бы» – сборник рассказов Н. И. Познякова[170] и «Рождественская звезда», с волхвами на верблюдах, непереплетенная, составленная И. И. Горбуновым-Посадовым, с которым впоследствии мне пришлось немало поработать[171].

Полученные подарки долго занимали наше внимание, но не все внимание: праздник так полон радостями, что хочется не миновать ни одной из них.

Мы пьем чай с особенно вкусными пирогами, булочками, посыпанными тмином, с маленькими, тающими во рту крендельками, оснеженными сахарным инеем.

Но мы беспрестанно выбегаем в столовую вслед за отцом и матерью, которых одолевают поздравители. Кого-кого тут только нет!

Приказчики, почтальоны, городовые, полотеры, трубочисты, ночные сторожа, городские артельщики, богаделки, извозчики, банщики и банщицы, водопроводчики, водовозы, белошвейки, монашенки, сапожники, булочники, разносчики и просто люди; их никто не знает и не помнит, но это не мешает им приветливо поздравлять отца и мать: «С Христовым праздником! Я вашей милости летось зелень на дачу доставлял!» или: «С Христовым Рождеством! Я, ваша милость, вешним тонким ледком погреб набивал!»

Зачем вспоминать их лица, зачем припоминать их летошнюю зелень или вешний ледок, ежели теперь их добрые, здоровые лица сияют весельем, если они пришли поздравить с праздником, таким радостным для всех, от мала до велика?

Отец и мать отвечают: «И вас также с праздником» – или дают денег и велят поднести им рюмочку и дать закусить, а то отсылают на кухню с наказом «покормить».

В зале с утра накрыт особый стол с закусками для поздравителей. Он так же изобилен, как пасхальный стол, всякими закусками, маринадами и питиями; в отличие от пасхального стола, его главным насельником было всякое «свинство»: заливные молочные рулеты под хреном и ветчина собственного засола с ростовским горошком.

Поздравители – исключительно мужчины – входили в гостиную, беседовали с матерью (отец уезжал с <нрзб.>), и затем их просили «закусить».

Стол с закусками непрерывно обновлялся в течение трех дней праздника. Многие, назакусившиеся в других домах, все-таки подходили к дому, чтобы выпить рюмку рябиновки – настойки мамы с особым секретом – и закусить ее тонким маринадом из осетрины.

Мы с нетерпением ожидали всегда первого дня Рождества, ожидали его не без сердечного трепета: Дед Мороз с елкой придет наверное, но оставит ли нам он елку?

Об этом я уже рассказывал, вспоминая няню Пелагею Сергеевну[172].

Но вот наконец все страхи кончились. Дед Мороз приходил, принес елку, ушел в другой дом, – и вот она, высокая, стройная, ласково пахучая, красуется в гостиной, вся в огнях и в причудливом святочном убранстве. Первое чувство наше к ней – это глубокое изумление: ведь это воплощенная сказка!

Современный ребенок знает, сколько заплатили за елку, купленную на площади; он знает, сколько стоят елочные украшения в магазинах культтоваров; при нем взрослые сетуют на дороговизну и елок, и этих елочных культтоваров.

Мы ничего этого, к счастью, не знали и не слыхали. Елка и все, что на ней, были для нас не товаром, а даром доброго Деда Мороза, принесенным к нам в Плетешки из «некоторого царства, тридесятого государства», где нет никаких товаров, а сверкает чудесная жар-птица волшебной сказки. Свет от одного из ее перьев озарял нам нашу елку. А жар-птица, дружившая с Дедом Морозом, была неописуемо богата. Чего-чего не было на нашей елке! На самом ее верху была большая шестиконечная звезда, а в ней летящий ангел с небольшой елкой. Эта звезда была неизменна: как бы ни менялись украшения на елке, на верхушке ее всегда была эта звезда. У нас было к ней особое чувство. Это было образом великой Вифлеемской звезды. На верхних ветках елки, на тонких резинках привешивали летящих ангелочков, возвещающих в золотые трубы Вифлеемскую Радость. Эти ангелочки, казалось, реяли в воздухе. И мне всегда представлялось, что тут кончалась власть и радость – Вифлеемской звездой. Нам никогда не дарили с елки этих ангелочков, и нам в голову не приходило попросить себе в подарок ангелочка: они оставались недостижимыми вестниками нашей радости. Но ниже вся елка во власти Деда Мороза. Он развесил на ней причудливые стеклянные шары, сверкающие всеми переливами радуги; некоторые из них кажутся взятыми из снежных чертогов Деда Мороза: так волшебна игра их стеклянного инея. Серебряный иней бесконечными нитями покрывает всю елку.

Но елка – дерево, и на ней висят чудесные плоды: хрустальные яблоки, наполненные цветным сиропом, китайские яблочки, вишни из марципана с леденцом, золоченые и посеребренные грецкие орехи. Многочисленный шоколадный народ поселился на ветках елки: тут и шоколадные кони, медведи, собачки, кошки и, наконец, даже и Дед Мороз из шоколада, держащий в руках крошечную зеленую елочку из гусиных перьев. Невозможно составить инвентарь картонажей, украшающих все ветки елки: львы, медведи, лисицы, сенбернарские собаки, павлины, гуси, аисты, старички-гномы, домики, часы карманные и стенные лейки, яхты, луна, негры, рыбки всех величин и видов – и все это было наполнено и начинено драже и шоколадными лепешками. На ветках потощее и потолще развешаны были фигуры из пряников с наклеенными на них картинками.

Пряничные белые грибы росли на ветках, специальные елочные конфекты в пышных сорочках из золотой и серебряной бумаги и цветной фольги таились в гущине ветвей. Сверху донизу елка, как деревенская красавица, была увешана разноцветными стеклянными бусами и бусами из алых, янтарных и лиловых леденцов.

Пестрые свечи усеивали всю елку сверху и донизу. Под елкой на снегу из ваты сидел сам Дед Мороз. Веселый, добродушный и мудрый. Мы к его изображению питали глубокое уважение. Он тоже был неприкосновенен, как звезда с ангелами: он был мудрым владыкой этой живой сказки.

Я не помню ни особых игр, ни песен вокруг елки; нас не надо было забавлять. Елка преисполняла нас особым весельем, только ей свойственным. Нам показалось бы диким играть вокруг елки в какие– нибудь игры, маршировать, даже водить хоровод. Все это было хорошо и интересно в другое время и в другом месте. Мы были в некоем царстве Деда Мороза, над нами реяли ангелы и сияла чудесная звезда – какие же маршировки? В этом царстве мы были гостями в особых одеяниях: эти бумажные одеяния мы извлекали из пузатых серебряных хлопушек, висевших на елке. Елка стояла у нас до Крещенского сочельника – 4 января наступал конец «некоторому царству», вселившемуся в наш дом. До этого времени мы утром, днем и вечером, освещена ли елка лучами зимнего солнца, или она тонет в липком сумраке, или сияет в святочных огнях, мы непрерывно наведывались к ней и вслушивались в чудесные речи многочисленных елочных народов. Иногда нас одолевал соблазн – отведать китайское яблочко, попробовать ушко у марципанной свинки или присвоить себе два– три рубина или яхонта из леденцового ожерелья, но соблазн этот был случаен, и мы сами, предавшись ему, тужили об этом. Наше чувство к елке было бескорыстно. Она вовсе не была для нас деревом, обвешанным всевозможными лакомствами, и она не была каким-то кондитерским и игрушечным магазином на ветках, – нет, в ней, на ее ветвях, обитали чудесные существа, а княжил в ней Дед Мороз под покровом ангельской звезды. Поэтому, когда приходил день конца этому елочному княжеству – а отец никогда не позволял, чтобы этот день переходил на Крещенский сочельник, – мы глубоко переживали конец елочного княжества. У нас в детской оказывалось изобилие сластей и игрушек, елку уносили на двор, где она, сиротея, доживала до весны, но мы часто подходили к ней, и она оставалась для нас сказочной царевной, лишенной своего прекрасного царства.

Впрочем, мы не совсем расставались с елкой. Моя тоска по елке была так жива, что мама подарила мне однажды небольшую елку, сделанную из перьев, выкрашенных в зеленый цвет. На этой елке висели у меня кое-какие украшения, были даже крошечные свечи, и эта елочка всегда стояла у меня на окне в память о минувших елках и в надежде на будущие.

На святках нас водили в цирк (как и на масленице). Это было очень волнительное путешествие и очень далекое. Мы сидели где-то высоко под куполом; была страшная жара: в цирке не раздевались, а мы были одеты по-зимнему. Пахло газом и конюшней; вся публика, сверху донизу состоявшая из простонародья, непрестанно жевала моченые и немоченые яблоки, пастилу, щелкала орехи, лущила семечки; все эти яства и забавки разносились на подносах по всем рядам зрителей. Публика с жадностью смотрела на зрелище, у зрителей не было никакого пресыщения зрелищами: тогда не было ни кино, ни бесконечных клубов, ни районных театров и спектаклей, и немногие зрелища вроде цирка в немногие дни святок и масленицы потреблялись так, как голодный – кусок черного хлеба. Я не помню, что мы видели в цирке: были кувыркающиеся клоуны, гимнасты на трапециях, неизбежный рыжий, какие-то дрессированные звери. Все это занимало и увлекало нас, но все это побледнело перед впечатлениями от театра, и мы просились в театр больше, чем в цирк. Замечательно, что мы никогда не играли в цирк, тогда как у нас в детской постоянно действовал наш игрушечный театр, а лет с 8–9 я пытался сам играть на сцене и ставить целые пьесы. В цирке больше всего запомнились конюшни и помещения для зверей. В современном цирке туда доступа публике нет; в старое время доступ этот был свободен для всех.

Была особая радость встретиться там с умными, милыми четвероногими артистами, только что увеселявшими и умилявшими нас на арене. В конюшнях продавали морковь, сахар, белый хлеб – мы спешили купить все эти лакомства и награждать ими осликов, пони, слоников. Теперь и в цирке, и в зоологическом парке запрещена такая продажа и преследуются штрафом попытки кормления животных. На мой вопрос, почему последовало такое запрещение, мне объяснили, что этот запрет вызван тем, что немало животных погибло от того, что посетители угощали их французскими булками, начиненными булавками и иголками. В наше время это было неслыханно, и угощение животных в цирке и зоологическом саду было одной из самых восхитительных радостей нашего детства.

На время святок, с Рождества до Крещения, устраивались народные гуляния в городском Манеже, большею частию под руководством знаменитого М. В. Лентовского[173]. Огромный Манеж превращается в Девичье поле: там возникала целая чаща елок, сооружались балаганы, давали представления фокусники, устраивались всевозможные лотереи, акробаты перепрыгивали с трапеции на трапецию, на большой сцене исполнялась какая-нибудь волшебная феерия, повторяясь раз десять в день. Среди толпы расхаживали клоуны. Было людно, шумно, гульливо. Нас раз или два возили на такое гулянье. Но нас оно не очень привлекало, а я не любил с детства шумящей толпы и потому предпочитал и этому «народному гулянью» собственный театр в нашей детской. На святках в нашем доме гадали – и на кухне, и в «молодцовской», и у сестер внизу, и в нашей детской, куда к няне приходили горничные.

В чашу с чистою водой

Клали перстень золотой…

Эти две строчки Жуковского для меня никогда не были вымыслом: как я уже рассказывал про няню, у нас в точности выполнялось это гадание, столь любимое девушками.

Ярый воск топили…

И это тоже не была небыль для меня: няня с горничными лили воск в воду и тщательно рассматривали получившуюся выплавку, ее тень на стене, отыскивая в ее очертаниях сходство то с человеком, то с корабликом, то с крестом: первое сулило свадьбу, второе – дорогу, третье – смерть. Жгли на тарелке бумагу и в черном пепле искали тех же человечков, дом, кресты.

Самое смешное было гадание с курами. Ставили на пол большое блюдо, на краю которого клали кучку зерна, кучку земли, кучку угольков, кольцо, снятое с пальца. Горничные девушки бежали в курятник и похищали оттуда, к ужасу черной Арины, сонного петуха и курицу. Испуганные светом, шумом, куры, устремившись к блюду, начинали бесперечь клевать и зерно, и землю, и уголь. Петух же горланил при этом свое всполошное кукареку. Трудно было при этой куриной суматохе решить, что петух клюнул спервоначалу – зерно, землю или уголек, а между тем в этом-то и было все дело: зерно сулило богатство, уголек – пожар, а земля – могилу. Однажды ошалелый со сна петух так клюнул золотое кольцо (а оно сулило свадьбу), что чуть не подавился им. Девушки где-то в потайности гадали с зеркалом, чая увидеть в нем суженого-ряженого, но это гадание считалось греховным и опасным, и его совершали в потайности. Зато нисколько не в потайности совершалось другое гадание, самое веселое, – это спрашивание прохожих, «как зовут». Наш переулок был достаточно тихий и глухой, прохожих было мало, а гадавших много, и немало было смеха, ежели в ответ слышалось «Капитан» или «Тит», а именно такие имена чаще всего и слышались: сторона была отнюдь не аристократическая. Иной раз от пяти-шести прохожих подряд слышалось: «Иван, Иван, Иван». Зато никогда нельзя было услышать: «Вадим, Валерий, Игорь, Олег»: все эти «поэтические» имена стали даваться исключительно в интеллектуальном кругу, читателями «Вадима» Лермонтова и слушателями оперы «Князь Игорь» Бородина, появившейся в Москве лишь в 1895 году.

Нового года в нашей семье не встречали, то есть не встречал его отец с матерью наверху. Для него это был не новогодний вечер, а Васильев вечер – канун праздника Василия Великого. Он ходил ко всенощной, возвращался от нее в десятом часу, как всегда, говорил: «Бог милости прислал» – и давал нам с братом кусочек благословенного хлеба. Пили вечерний чай, зажигали елку и ложились спать. Новогоднего, полуночного молебна в те времена в церквах не служили. Но это не значит, что в нашем доме совсем не было встречи Нового года. Она происходила внизу, у сестер, и когда мне исполнилось лет 7, я получил разрешение на ней присутствовать. Под Новый год там голодали, чокались при звоне часов, желали нового счастья, утешались сухим десертом, пастилой, черносливом, орехами – ералаш.

Мне было сперва лестно, маленькому, присутствовать на этой встрече у больших, но никакого особого влечения к этим встречам Нового года я не чувствовал. И так осталось на всю жизнь: я никогда не был любитель встречать Новый год, мне всегда казалось, что в рождественскую ночь всегда происходило что-то великое, светлое, таинственное, а новогодняя ночь пуста: одно число меняется на другое. И с самого детства я не любил приветствия «с новым счастием!». Оно мне казалось и кажется до сих пор неверным и неблагодарным: счастье всегда одно, оно – неделимо, и я всегда просил, чтобы меня поздравляли с новым годом, но со старым счастьем.

Болшево. 10.I.1942

Часть третья. Гимназия

Глава 1. Французы и немцы

Нам не везло в гимназии на французов. Французский язык начинался со второго класса. Его изучали не все. По уставу классических гимназий родителям предоставлялось на выбор, чтоб их сын изучал оба новых языка, немецкий и французский, или один из них. Большинство тяготело к немецкому языку, и таков был дух времени: считалось, что немецкий язык имеет больше практического значения для жизни, чем французский.

Я изучал оба языка, но не выучил толком в гимназии ни одного. Не знаю, кто в этом виноват, я ли или наши французы.

Во втором классе французом у нас был Виктор Эдуардович Конюс.

Фамилия Конюс навсегда останется в летописи художественной Москвы вместе с фамилиями Гедике, Метнера, Катуара[174], внесших такой большой вклад в русское искусство. Эти французы и немцы, некогда пришедшие с родины в Москву за куском хлеба, дали ей несколько поколений замечательных художников звука: композиторов, пианистов, скрипачей, органистов и т. д. Сколько знаю, старый Конюс[175] был одновременно с Ф. К. Гедике[176] музыкантом в оркестре Большого театра. Из его сыновей Георгий Эдуардович[177] был замечательным композитором. Чайковский восторгался его сюитой «Из детской жизни». Она доселе сохранила свою очаровательную непосредственность и святую искренность. В Большом театре шел его японский балет «Даита»[178]. Собинов любил петь его романсы на слова Фета и Алексея Толстого.

Я встретился с Г. Э. Конюсом в государственной Академии художественных наук, где он, оставив композицию, вел сложные музыкально-теоретические исследования. Юлий Эдуардович Конюс был прекрасный скрипач и написал для скрипки концерт с оркестром, популярный в свое время у виртуозов.

Третий брат, Лев Эдуардович, окончил Московскую консерваторию одновременно с С. В. Рахманиновым и, подобно ему, написал в виде экзаменационной работы оперу на сюжет поэмы Пушкина «Цыганы»; он был прекрасный, тонкий пианист. Я знал Льва Эдуардовича с 1910 года, когда он дружил с Н. К. Метнером, но тогда он уже оставил и композицию, и пианизм и занимался исключительно педагогической деятельностью в своей музыкальной школе.

Наш гимназический Конюс – Виктор Эдуардович – совсем не был музыкант, и в его преподавании французского языка не было ничего ни поэтического, ни артистического, хотя он и задавал нам учить басни Лафонтена и стихи Виктора Гюго. Артистическою у этого Конюса была одна борода – превосходного каштанового цвета, холеная, тщательно подстриженная, любовно и почтительно расчесанная, она решительно превосходила собою даже корректную бороду М. П. Боголепова, брата министра народного просвещения, преподававшего у нас историю, – бороды же Н. К. Вальцова, соавтора Шапошникова по известным учебникам алгебры, добрейшего Н. И. Целибеева и других наших преподавателей по своей всклокоченной, плохо расчесанной натуре российской в сравнении с бородою Конюса были то же, что вологодский дикий лес-бурелом в сравнении с версальским парком. Борода Конюса нас, мальчиков, изумляла: мы чувствовали к ней что-то вроде почтения, да и сам Конюс, по-видимому, питал к ней то же чувство: он не позволял себе ни одного резкого движения, которое могло бы смутить достоинство каштановой бороды, покоящейся на темно-синей жилетке учительского форменного фрака.

Конюс весь был преисполнен такого трудно достижимого самодостоинства, что, казалось, он случайно вошел к нам в класс и по совершенной случайности ему приходится проходить с мальчиками пресно-моральный учебник Марго[179] и выслушивать, как беспощадно врут мальчишки «Ворону и Лисицу» по-французски. Конюс казался важным чиновным дядюшкой, который благосклонно согласился провести сорок минут с шалунами, заменяя какого-то своего бедного родственника. Эти сорок минут пройдут; мальчишки знают: вернется этот, кого замещает важный дядюшка, – тогда можно будет нашалиться вдоволь, а пока они воздерживаются от всяких проказ. Так и мы: я не помню никакого шума, гама и крика на уроках Конюса; у него не было никакого прозвища, ему не подкладывали крошеного мелу в чернильницу; никто из озорников – стрелков бумажными стрелами, обмокнутыми в чернила, – не покушался на чистоту его безукоризненного вицмундира. На каждом своем уроке Конюс оставался неизменно важным барином, приходу которого никто не рад, а благополучного ухода которого ждут с нетерпением, но ждут покорно и пристойно.

Когда я через много лет узнал, что Конюс, выйдя в отставку, уехал в Алжир и там купил участок земли, занялся садоводством, я, признаюсь, улыбнулся: «А! вот где было его настоящее место – не в скучном классе с мальчишками, с тошнотворным Марго, а под пальмами, на плантациях винограда и абрикосов!»

Но по-французски-то мы так и не научились у этого благовоспитанного человека с холеной бородой и с давнишней мечтой об алжирских виноградниках.

Когда этот Конюс умер у себя в Алжире, траурное объявление явилось о его смерти в московских газетах. Совсем недавно я узнал от А. Ф. Гедике, что Конюс уехал в Алжир не один. В Москве он женился, и женился на свой манер: он давно отметил своим вниманием некую девочку из простых, тщательно следил за ее воспитанием и поведением, приучил ее исподволь ко всем своим привычкам, требованиям, капризам как к высшей норме человеческого поведения, а когда она подросла, женился на ней и увез ее как покорную жену-служанку в Алжир. Я уверен, что у жены Конюса был такой же почтительный трепет к его артистической каштановой бороде, как у нас, гимназистов.

Таков был первый француз, встретивший нас в стенах гимназии. Другие были на него совсем не похожи.

Трудно найти большую противоположность, чем та, что была между Конюсом и его преемником мосьё Майо. Конюса мы звали по имени и отчеству, Майо мы звали просто «мосьё», и никто из нас понятия не имел, как его зовут. Мосьё был худой, даже испитой молодой человек с бритым подбородком, с белокурыми усами, с каким-то пугливо-виноватым выражением глаз. Одет он был не как все педагоги в форменный фрак, а в длиннополый черный сюртук весьма потертого и помятого вида. Ни малейшего почтения к мосьё мы не чувствовали, и его дело было проиграно с самого первого шага: все почему-то сразу поняли, что у него можно было ничего не делать, даже «первые ученики» готовили ему уроки спустя рукава. А между тем у этого француза были добрые намерения: вместо приторных параграфов Марго он пытался знакомить нас с избранными страницами Мериме, Доде и даже Мопассана. На его уроках я узнал впервые трогательную историю епископа Мириэля и каторжника Жана Вальжана из «Отверженных» Гюго. Но весь класс почему-то решил штурмовать бедного француза: его одолевали нескончаемыми шутками, проказами, насмешками и даже дерзостями. Еще в коридоре, по дороге в класс, его встречали с утрированным почтением два-три отъявленных шалуна и затем в течение всего урока вокруг мосьё совершался всеобщий заговор шутовства и озорства: ему подсыпали нюхательный табак, от которого бедняга жестоко чихал, ему наперебой предлагали перья, обладавшие свойством писать только кляксами, в него стреляли из тайных рогаток катышками из жеваной бумаги. Почему, собственно, велась эта осада, никто хорошенько не знал. Мосьё никого не карал ни единицами, ни жалобами начальству. Но было в нем что-то нелепо-жалкое и вместе с тем смешное, и это-то развязывало руки шалунам, принужденным сдерживать себя на уроках суровых латинистов и требовательных математиков. На уроках мосьё Майо постоянно варилась такая каша из озорных выкриков, из неумолкаемого шума и то жалостных, то гневных, но бессильных выкриков и воплей самого мосьё, что в классе иной раз появлялся директор, грозил шалунам различными карами и весьма кисло посматривал на самого мосьё, явно недовольный его беспомощностью. В конце концов мосьё Майо пал жертвой этой своей беспомощности: ему пришлось уйти из гимназии, так и не сменив потертый сюртук на учительский фрак.

На смену ему явился новый француз, вероятно, французский еврей, – мосьё Абкин, высокий, жилистый, с колючими черными усами, густо нафабренными. На голове у него был коротко подстриженный черный парик. Его имени и отчества мы также не знали, но все попытки превратить его во второго мосьё Майо сразу же кончились полной неудачей, он пресек их с самого начала, был строг, сух и презрительно-вежлив. Удивительное дело: он даже заставил учить французские уроки, точно был латинист, а не француз! В балльниках появились единицы по французскому языку.

Еще более удивительное дело: он начал с нами говорить по-французски, что не приходило в голову ни Конюсу, ни Майо, хотя последний очень плохо говорил по-русски.

Но и от уроков, и от разговоров Абкина веяло тупою скукой, и самое достопримечательное в нем был безукоризненный черный парик, плотно прилегавший к черепу, и столь же безукоризненные черные усы. От французской поэзии и от наших умов и сердец этот француз был еще дальше, чем Конюс и Майо.

Четвертый француз был не француз, а русский дворянин Леонид Владимирович Геника. Мне у него не пришлось учиться, но он приходился двоюродным дядей моему другу В. В. Разевигу, и я его довольно хорошо знал. Это был любопытный человек – странный и жуткий человек. Он окончил Московский университет по естественному отделению, но преподавал французский язык, который знал отлично, как человек, причастный к старой дворянской культуре. Геника вообще был человек образованный. Он много и разнообразно читал, что было редкостью. Когда в программу гимназии ввели среди учителей естествознание, Геника взялся за его преподавание, но не оставил и французского языка. В отличие от большинства преподавателей, Геника был учтив с учениками, ни на кого никогда не кричал и был мягок в обращении. Словно подчеркивая свою благовоспитанность и светскость (он был большим дамским угодником), он никогда не носил мундирного фрака, а ходил в черном, прекрасно сшитом сюртуке. Он был моложав для своих лет, «как яблочко румян» и насмешливо поблескивал небольшими умными глазками. К нему шло, что он был известным шахматистом и посещал симфонические концерты. Его брат Ростислав Геника[180] преподавал в Харькове в консерватории историю музыки и был первый в России специалист по истории фортепианной игры.

Ко всеобщему удивлению, корректный и культурный Геника на подступах к 1905 г. оказался ярым черносотенцем. Он стал писать в «Московских ведомостях», требуя неистовой расправы с интеллигенцией и учащейся молодежью. В гимназию на уроки он являлся с револьвером в кармане. Слыша об этих его неистовствах, иные из ранее знаемых его по шахматам или по гостиным спрашивали в изумлении: «Помилуйте, да это уж тот ли Геника? Тот был такой благовоспитанный и корректный господин».

Вот и все французы нашей классной гимназии. Они все были разные, но ни один из них не заразил нас любовью к французской литературе, да никто и не научил нас говорить или хоть свободно читать по-французски.

Те из нас, кто впоследствии отлично читал по-французски и полюбил Верлена[181], как родного Фета, пришли к этому помимо школы: мы были здесь самоучки[182].

С немцами в гимназии было еще хуже, чем с французами.

Один из них, Кох, мрачный субъект с большой окладистой бородой, шествовавший с классным журналом по коридорам, как журавль по болотным кочкам, оказался швейцаром из страхового общества «Россия» и удалился из гимназии к каким-то другим, более свойственным ему занятиям.

Его преемником и первым моим немцем был Валентин Александрович Позеверк.

Разумеется, его фамилия тотчас же была превращена гимназистами из «Позеверк» в «Пузом вверх».

Это было очень метко. Позеверк, небольшого росту, был упитан, краснокож и, несмотря на непожилые годы свои, обладал уже изрядным пузиком, на котором, скрестивши кисти рук, любил играть перстами. Его почти безволосая голова походила на толстую розово-красную колбасу. Заплывшие салом глазки, жирные щеки, плотно нашпигованный затылок – все у Позеверка салилось.

И самая речь его была сальная.

Мальчик встает за партой и просит:

– Позвольте выйти?

Другой преподаватель или разрешит, или откажет, только и всего. Позеверк сначала вскрикнет от деланного негодования:

– Выйти? Да вы с ума сошли!

И даже стукнет иной раз кулаком об учительский столик: так велико его негодование, что какой-нибудь Назаров Алексей хочет на пять минут лишить себя счастья присутствовать на уроке господина Позеверка.

Но, вскрикнув и стукнув, непременно пустит свое сало:

– А может быть, у вас животик болит?

Назаров Алексей, пятнадцатилетний детина, угрюмо молчит. А Позеверк машет уж на него руками, растопырив свои пальцы, словно толстые сосиски:

– Тогда ступайте, ступайте. А то еще повредите казенную мебель и испортите здесь воздух!

Я никогда не бывал в меблированных комнатах «Фантазия» на Земляном валу, где обитал Позеверк, но мне всегда представлялось, что у него на столе стоит дюжина раскрашенных глиняных статуэток, изображающих мальчишку, сидящего на горшке.

Все остроумие Позеверка было анального характера.

Если он заметит подле чьей-нибудь парты пролитую воду, он непременно воскликнет:

– Под вами мокро! – и засмеется гаденьким смехом.

Если мальчик, переводя какую-нибудь статейку, запнется на словах:

– Она была красавица… – Позеверк непременно подмигнет сальным глазком:

– А! вы не знаете, что такое красавица? – и самодовольно засмеется: он-то, Негг Posewerk, знает, что такое красавица.

Позеверк был откровенный циник и сполна оправдывал данную ему кличку; что бы он ни делал – говорил свою обычную полунепристойность, переводил «Лорелею» Гейне, – всегда казалось: он голый лежит «пузом вверх» и, болтая ногами, непристойно хохочет над всем на свете.

У него было что-то непристойное в самой манере говорить, в потных руках, в голове-колбасе, в его полных ляжках, противно подрагивавших в обтянутых форменных брюках[183].

Позеверк был дерзок, груб и даже – в меру возможности преподавателя второстепенного предмета – жесток с учениками. Он любил издеваться над плохо успевающими, а особенно над теми, кто не растерял еще в гимназии чистую детскость и наивную домашность. С удовольствием ставил он направо и налево двойки и колы.

А преподавал он плохо: не умел толково объяснять урок, требовал зубрежки и был достаточно невежествен в немецкой литературе; его специальностью было пиво и доступные женщины.

Трудно поверить, но мальчики, приходившие к нему с хорошим практическим знанием немецкого языка, разучивались в его классе говорить по-немецки. Так было с Мишей Языковым, одним из потомков поэта Н. М. Языкова.

Мы все терпеть не могли Позеверка, он оскорблял наше нравственное чувство, а начальство благосклонно терпело его долгие годы, пока не случился достойный финал.

Однажды Позеверк явился в учительскую весь сияющий от невинного восторга и, раскланявшись особенно приветливо с директором, инспектором, батюшкой и преподавателями, распуская вокруг себя запах скверных духов, выложил на стол, покрытый зеленым сукном, свой объемистый портфель и обратился к присутствующим педагогам с небольшой речью:

– Я давно собирался познакомить вас с моей коллекцией, которую я собирал много лет и достиг как коллекционер хороших результатов. Позвольте же мне предложить ее вашему вниманию.

Педагоги склонились со вниманием над столом – в чаянии увидеть какие-нибудь снимки античных статуй или виды Германии. Позеверк предъявил им собрание фотографических карточек самого непристойного содержания.

Все оторопели от изумления. Директор, отличавшийся нарочитым благочестием, побледнел и зашатался от ужаса.

А Позеверк хрюкал в восторге, похваляясь разнообразием своей бесстыдной коллекции.

Тут только все поняли, что он находится в состоянии эротического помешательства.

А он находился в нем и тогда, когда много лет назад вел с нами в классе анальные разговоры и непристойно спрашивал мальчика, затосковавшего за скучнейшим уроком:

– Вы, может быть, на горшочек хотите?

После Позеверка я попал к другому немцу – Александру Ивановичу Скуйе, который терпеть не мог Позеверка. Скуйе был латыш и чувствовал инстинктивную антипатию к немцам, но латыш этот непременно хотел, чтоб его считали за русского: для этого он принял православие, переменил имя «Карл» на «Александр», – и не было для Скуйе большей обиды, как если кто-нибудь называл его Карл Иванович вместо Александр Иванович.

Позеверк, в свой черед, терпеть не мог Скуйе: он считал его человеком недалекого ума, в чем был прав.

Скуйе был высок, лыс, сутул, грузен, несуразен в походке, нелеп в движениях – какая-то помесь слона с верблюдом. Почему– то он постоянно ходил в белом пикейном жилете и столь же постоянно оправлял свои брюки, то подтягивая их к жилету, то жилет натягивая на брюки.

В противоположность Позеверку он был многосемеен: сын его долго маячил в средних классах, как высокий орешник среди кустарника, пока не был исключен за окончательную малоумность.

Раньше, когда он был еще Карлом Ивановичем, он преподавал в Реальном училище Воскресенского, где учился мой брат Пантелеймон, и там у него были какие-то неприятности с учениками или ректором; носился слушок, что он брал взятки.

Став Александром Ивановичем, с нами Скуйе старался жить мирно. Но уроки его были нелепы, как вся его фигура, и эту нелепость Скуйе мы чувствовали не меньше, чем непристойность Позеверка.

«Давать уроки» немецкого языка он решительно не умел, да, может быть, и не хотел: он приходил в класс совсем для другой цели, гораздо более важной.

Скуйе считал себя не только умным, но и остроумным человеком, философом и моралистом. Он постоянно изрекал моральные сентенции, рассказывал анекдоты, приводил случаи из жизни и декламировал немецких и русских поэтов, и все одинаково тупо, плоско и бездарно.

Начнет, бывало, объяснять управление глаголов – и вытянет вперед свою огромную ручищу, тыча в лицо какому-нибудь «камчатнику» два пальца: сначала указательный, потом безымянный.

Указательный – это «er»[184], безымянный – это «sagte»[185].

Ученик – тот же Назаров Алексей с Благуши – должен дать обратную конструкцию: «sagte ег». Для этого Скуйе без пользы тычет ему к носу свои пальчища в обратном порядке: сначала безымянный (sagte), потом указательный (ег).

Назаров ничего не понимает и мычит что-то несуразное. Скуйе, отирая пот с широчайшей лысины, вновь сучит пред ним пальцами, сменяя указательный безымянным, и обратно.

Несчастный Малаец (таково было прозвище Назарова, мастера биться на кулачках с благушинскими рабочими-подростками) только мотает головой в полном отупении.

А Скуйе басит с самодовольным негодованием:

– Он ничего не понимает… – как будто сам не был причиной этого непонимания, оперируя со своими мимико-педагогическими перстами.

Выразив свое умственное превосходство над Малайцем, Скуйе забывал об уроке и предавался вслух философическим размышлениям на такую свежую тему, как польза образования и вред незнания. Рассуждать на богатую тему, что 2 х 2 = 4, что часть меньше целого, Скуйе был великий мастер. А мы только и ждали того момента, когда он облачится в тогу моралиста, философа и патриота. Он был настоящий водолей и мог целыми часами изливать потоки пустейших словоизвержении. В них, к нашему удовольствию, тонула и немецкая грамматика, и заданный урок, мы избавлялись от всякой заботы, связанной с такими неприятными вещами, как отвечание невыученного урока. Скуйе гремел на весь класс о любви к Отечеству, беспрестанно повторяя: «как русский патриот, как русский человек…», хотя он был латышский человек. Но всему бывает конец: морально-патриотическое водолейство надоедало и ему самому, и он внезапно объявлял:

– Теперь я расскажу вам очень интересный анекдот: как Сухарева башня влюбилась в Иван-Колокольня, а Иван-Колокольня полюбил Красные ворота.

Почему «очень интересный анекдот» должен был следовать за рассуждениями о любви к Отечеству, вызванными неудачей мимико-пальцевого изъяснения глаголов, – это было известно одному лишь Скуйе. Анекдот про Иван-Колокольня был нестерпимо глуп, и мы хохотали над глупостью Скуйе, а Скуйе принимал этот хохот за лестную похвалу своему остроумию.

Поощренный этой мнимой похвалой, Скуйе принимался завывающим голосом декламировать плохие немецкие стихи невозможно сентиментального содержания – о любви какой-нибудь тощей Марихен к не менее тощему честному Гансу. За стихами следовало рассуждение о поэзии, достойное гоголевского Кифы Мокиевича[186]; рассуждение это сменялось громогласным риторическим вопросом, обращенным ко всему классу: знаем ли мы, что такое истинная дружба?

Но на торжественный этот вопрос вместо нас отвечал оглушительный звонок в коридоре, возвещающий конец урока. Скуйе, довольный нами, а еще более самим собою, шествовал, как слон, в учительскую.

На следующий урок рассуждение о том, что 2х2=4, сменялось новым рассуждением о том, что 2x3=6. О чем бы Скуйе ни говорил – а он говорил обо всем: о религии, философии, истории, литературе, семейной жизни, сельском хозяйстве, – он никогда не выходил из пределов таблицы умножения.

И все-таки мы чему-то у него учились и как-то с ним ладили. Под его монотонное философствование можно было и почитать постороннюю хорошую книжку (вещь невозможная у Позеверка), и списать латинский перевод – нельзя было только шуметь. Скуйе не выносил шума, видя в нем неуважение к себе как философу, делящемуся со слушателями важными мыслями. У меня никогда не было склонности к шуму, читать я очень любил под журчанье моральных ручьев Скуйе, уроки ему я готовил исправно и потому был у него на хорошем счету.

Однажды после хорошо отвеченного урока – а отвечать его мне было приятно, так как это было какое-то стихотворение Гейне или Гёте с разбором его поэтических достоинств, – Скуйе громко похвалил меня, поставил в журнал пятерку и протянул мне тонкую книжку в голубой обложке, прося меня принять ее от него в подарок. Я был крайне поражен этим неожиданным подарком: когда же это видано и слыхано, чтобы учителя казенной гимназии дарили ученикам что-нибудь, кроме единиц, двоек или троек? Скуйе благосклонно улыбался, а я, растерянный, смотрел на голубенькую книжку, на обложке которой было напечатано: «Александр Скуйе. Рай земной. Очерки и рассказы. Часть первая. Москва». Крупным готическим почерком на обложке было написано: «Такому-то (моя фамилия с инициалами) от автора».

Далее была написана какая-то немецкая фраза. Скуйе взял книжку у меня из рук и торжественно, во всеуслышанье прочитал:

«Dem Verdienten seine Krone».

Прочитав, он тут же громогласно перевел ее по-русски: «Достойному своего венца». Я был очень смущен и, когда вернулся к себе за парту, был осажден желающими видеть «мой венец» в виде голубенькой книжки, сочиненной Скуйе.

Через несколько времени я удостоился второго «венца» – в виде 2-й части того же «Рая земного», на этот раз с русской надписью: «Труд есть пошлина, взимаемая с нас по дороге в Елисейские поля».

Книжка эта (это была первая книжка, полученная мною с авторской надписью) на много лет стала для меня и для моих товарищей источником истинного увеселения. Бедный Скуйе был терзаем страстью к писательству и по своему наивному водолейству был истинным классиком сентиментального пустословия. В книжке его не было ни очерков, ни рассказов, а со страницы на страницу переливалась приторная до комизма водица, подслащенная сентиментальным сахарином.

Некоторые страницы «Рая земного» годились бы в антологию классиков пустословия – тем более сочного и смешного, что оно было проникнуто глубочайшей серьезностью и невозмутимой, самоуверенной поучительностью и патокою всяческой благонамеренности.

Это был какой-то воскресший князь Шаликов с тошнотворной «идиллией» и смехотворной «элегией» в прозе, из-под которых выглядывал казенный человек «деляновской» гимназии, не худо умевший устраивать свои житейские дела.

Мы помирали со смеху, читая рассказ Скуйе «об его идеальной дружбе» (так и было напечатано: «об идеальной дружбе»[187]) с некиим прекрасным юношей высокого роста, необычайно изящной наружности – «Валентином Сергеевичем Левинским».

«Он мой! – восклицал слоноподобный Скуйе с идиллической радостью четверостепенного карамзиниста 1800-х годов. – Милый, добрый, золотой Левинский – мой друг, мой идеал, моя радость, мое солнце, мое блаженство! О сердце, можешь ли ты перенести этот избыток счастия и восторга?! О, как я счастлив! Как это хорошо, что я его опять могу любить, называть своим другом! Он мой! О Левинский! О друг! Как я люблю тебя! Ты опять мой! Вечно мой! О Левинский, ты цвет моей жизни! О радость! О счастие! Вечно буду благодарить Бога за то, что Он дал мне такое счастие».

Захлебываясь сахаринной водицей, Скуйе переходил дальше к рассказу о подарках, которыми он ублажал своего друга. С совершенной серьезностью Скуйе повествовал: «Я подарил ему золотое кольцо с мелкими бриллиантами и красным камнем в середине (критический читатель-гимназист тут же на полях поставил вопрос: «с кораллом или коронитом?[188]»); кольцо это наш Пилад своему Оресту[189] «надел на палец, прося его всегда носить, и сказал, что красный цвет камня и светлая вода бриллиантов – символ нашей горячей крови и чистой дружбы». Не совсем идиллический друг принял кольцо, но отказался носить его на пальце. «Тогда, – <невозмутимо> рассказывает Скуйе, – я купил ему золотой крестик на серебряной цепочке; благословляя его, я надел ему крестик на шее». Но – увы! – должен признаться Скуйе, «было мало надежды, чтобы он и мой крестик всегда носил на себе». Но – «Левинский любил курить» – и мне пришла в голову мысль подарить ему папиросницу. Папиросница из алюминиума[190] ему очень понравилась, и он стал ее всегда носить при себе, что мне, разумеется, было очень приятно».

В конце этой истории об идеальной дружбе и о подарках Скуйе, не замечая нелепости своего положения, проговаривается, что его Орест тяготился этими дарами своего навязчивого Пилада: «он просил меня часто не делать ему подарков».

Нелепость Скуйе сказывалась в его книжке, как и в жизни, тем, что он часто проговаривался о таких вещах, о которых ему, стоявшему в нарочитой позе выспреннего идеалиста, следовало бы помалкивать.

Среди сентиментальных излияний вдруг всплывала у него реалистическая фраза: «В другом доме я подарил сыну влиятельного человека книгу, думая таким способом расположить его в свою пользу»[191]. Эта фраза тут же, на полях моего экземпляра, вызвала карандашную реплику моего товарища В. В. Разевига: «В третьем доме я поласкал кошку троюродного племянника влиятельного человека и т. д.». Рассказывая об идиллической Лифляндии, он восклицал: «Да благословит Господь мой край родной, Балтийский край! Да благословит Господь латышей, этот добрый народ, этих прилежных тружеников!» Идиллический Скуйе не забыл закончить свои благословения благонамеренным наставлением: «Да будут латыши всегда неизменно верны обожаемому нашему русскому Царю и нашему общему дорогому Отечеству – великой России. Это залог их счастья»[192].

Тот же мой товарищ-гимназист подчеркнул карандашом этот «залог», написал: «sic»[193] и поставил три вопросительных знака, а какой-то другой гимназист присоединил два таких же знака сбоку. Не без гордости смотрю на эти «sic» и вопросительные знаки: как ни были мы тогда юны и наивны, мы понимали, однако, что никакой логикой не оправдан этот переход от идеальных «благословений» Скуйе к благонамеренному финалу в духе «Московских ведомостей» и что тут у Скуйе из-под легкого сентиментального плаща выглянул борт казенного мундира.

Большим успехом пользовался у нас очерк Скуйе «Моя квартира». Утомясь от сентиментальных излияний, он вздумал представить читателю весьма реалистическое описание своей собственной квартиры. Комизм этого описания заключается в том, что комнату за комнатой, стол за столом, вещицу за вещицей своей квартиры Скуйе описывает с такой тщательностью и благоговением, как описывают веймарский дом Гёте или замок Ферней Вольтера.

«Моя скромная квартира, – скромно начинает свое нескромное описание наш писатель, – находится в Москве, в третьем этаже казенного дома на берегу Москвы-реки, близ устья Яузы, и состоит из семи комнат. Разделил я эти комнаты немного эгоистически, то есть четыре я отдал своей семье, а три оставил себе, они называются чистыми, хотя и везде у нас чисто.

Первая комната – мой кабинет. В ней всего одно окно, но с прекрасным видом на все Замоскворечье, на окрестные возвышенности и даже на Царицынский лес. Обои в комнате синие, а мебель следующая: у окна письменный стол с синим сукном, над которым в средине лежит маленькая вышитая бархатная скатерть (гимназист-читатель тут же пометил на полях: «безграмотно»). На средине стола стоит синяя стеклянная чернильница на серой мраморной подставке, рядом с нею два хрустальных подсвечника, которые представляют на звездообразной ножке двух мальчиков, держащих факелы в руках. Потом следуют с обеих сторон две синие вазы для перьев, кроме того, на столе, налево, широкая линейка» и т. д., и т. д., и т. д.[194]. С такой же подробностью и самодовольством Скуйе описывает зал, гостиную и пр., будто это жилище Шиллера, останавливаясь только перед одним небольшим помещением известного назначения.

Из каждой строки Скуйе выступает его бездарность и – увы! – малограмотность, отмеченные тогда же его учениками на полях его книжки. Скуйе пишет: «Воробевые горы» вместо «Воробьевы»; «вспоминаю свое детство и юношество» вместо «юность», «глядя на них (на фотографии его родственников), воскресают в моей груди сладкие воспоминания» – «стилистическая ошибка!» восклицает тут гимназист-читатель, и правда, у Скуйе выходит, что «воспоминания» глядят на фотографии его бабушек и дядюшек.

Вместе с бездарностью и малограмотностью Скуйе всюду выступает и его благонамеренность. Он не забывает отметить, что в гостиной у него «в золотых рамах» висят «портреты Государя Императора и Государыни Императрицы»[195], а гимназист-читатель не забыл подчеркнуть это упоминание и поставить на полях ироническое: «О! да».

Описание квартиры заканчивается важным сообщением: «Моя жена с помощью служанок содержит всю квартиру в большом порядке» – и заключается благочестивым воздыханием: «Благодарю т>га за то, что Он дал нам такую теплую, удобную и поместительную квартиру. Мой дом, мое семейство – моя радость! Моя любовь – мой рай»[196].

Этот семейный рай земной вызывает у гимназиста-читателя карандашную концовку: «Рай!!! О, рай!!!»

Исчерпав и этот скудный материал обывательского земного рая на берегу грязной Яузы, Скуйе решил обратиться к самому себе с вопросами и тут же ответил на них.

«Твой девиз? – задает он себе первый вопрос и сам себе отвечает: – Всё с Богом для Царя и Отечества».

«Durch Nacht zum Licht»[197].

«Fiat lux in perpetuum!»[198]

Девизы Скуйе на трех языках – и на русском тот, который должен свидетельствовать о его благонадежности и верноподданности.

«Что ты ценишь выше всего в женщине? – вопрошает Скуйе и дает ответ: – Женственность, прелесть, смирение, верность, самопожертвование, веселость, трудолюбие, набожность, доброту».

«Как представляешь ты свой идеал?»

Отвечая самому себе, Скуйе источает целый поток словесной патоки: «Прекрасным, благородным, блестящим, веселым, всё побеждающим, людей осчастливливающим, свет улучшающим, истинную гуманность распространяющим, очарованным, обворожительным, любящим».

Ревнуя <к> славе гоголевского Кифы Мокиевича, Скуйе допрашивал сам себя: «Если б ты не был ты, кем бы ты желал быть?»

И на один этот вопрос давал сразу семь взаимоисключающих ответов:

«1) Крестьянином, который трудится в поте лица своего, но который весело поет за работою.

2) Ученым гуманным доктором, который облегчал бы участь бедных[199].

3) Сестрою милосердия, которая самоотверженно ходит за страждущими…

(Туповатый Скуйе и не заметил, что ему, латышскому мужчине, невозможно было бы быть сестрою милосердия, а то, что можно быть братом милосердия, ему не приходило в голову.)

4) Певцом молодым, прекрасным… который пел бы с таким воодушевлением… что все слушатели… считали бы певца ангелом, сошедшим с неба, чтобы людям петь райские напевы.

5) Учителем воодушевленным, в высшей степени образованным, гуманным, который учил бы людей правде, всему хорошему, полярному, который распространял бы свет и истинное просвещение, который сделал бы людей образованнее, счастливее.

(Тяжелому на умственный подъем Скуйе не пришло в голову убийственное для него значение этого пожелания, если учитель и преподаватель, задаваясь вопросом: «Если бы ты не был ты, чем бы ты желал быть», – выражает желание быть учителем образованным и гуманным и т. д., то, значит, он не является таким на деле…)

6) Царем, который правил бы мудро и справедливо…

7) Проповедником вдохновенным, верующим, любящим Бога и людей…»

Этого всего показалось Скуйе мало, и он задал себя в заключение вопрос:

«– Чем желал бы ты быть после смерти?

– Ангелом, стоящим перед Престолом Божьим».

Я не привожу других «вопросов» и «ответов» Скуйе, столь же нелепых, как приведенные, но один из них доставил нам едва ли не наибольшее удовольствие:

«Какой язык тебе нравится больше всех?»

Ответ: «Родной язык. Русский, немецкий, французский, английский, латышский. Язык сердца»[200].

Разумеется, книжка Скуйе, и в особенности его вопросы и ответы, приобрели быструю популярность в нашем классе. На одном из уроков Скуйе его с лукавой почтительностью спросили:

– Александр Иванович, вы любите русский язык?

– Да, я русский человек, и я люблю русский язык.

Другой из лукавствующих вопрошал:

– Александр Иванович, вы любите немецкий язык?

– Ja, ich liebe deutsche Sprache, я люблю немецкий язык.

Усиливая почтительные лукавство, добивались от Скуйе признания, что он точно так же любит английский и французский языки. Даже почтительнейше просили Александра Ивановича сказать «что-нибудь» на латышском языке, и Скуйе, нимало не чуя насмешливого лукавства этих вопросов и просьб, сияя от удовольствия, произнес какую-то весьма длинную латышскую фразу.

Тогда с предельной уже почтительностью его попросили:

– Александр Иванович, скажите что-нибудь на языке сердца!

Скуйе отер платком лысину, пожимал плечами в знак своего сожаления о несообразительности вопрошавших.

А вопрошавшие в свой черед сожалели:

– А мы думали, что вы умеете говорить на языке сердца. Так напечатано у вас в книжке.

Скуйе бросал тогда с видом презрительного превосходства:

– Какие глупые! – и широким жестом пригласил класс подивиться вместе с ним на глупость вопрошавших. Весь класс отвечал смехом. Смеялся и сам Скуйе. Он, бедный, так и не понял, что смеются не над вопрошавшим, а над ним самим с его глупыми вопросами и «ответами».

Я был вовсе не единственным, кто удостоился от Скуйе «венца»: он раздаривал свои книжки первым ученикам и тем, кто мало-мальски добросовестно учил его уроки, раздаривал не только «Рай земной», но и драму «Два друга», превосходившую своей нелепостью его сахаринный «Рай». Никто его книг не покупал, а читателями их были одни гимназисты да рецензенты, которым Скуйе доставил своими книжками веселую работу.

Закончил Скуйе свою жизнь писательством совсем другого рода.

В эпоху японской войны Скуйе написал донос на военного министра и на генерал-адмирала, обвиняя их в измене.

Наряду с этими высокими особами, он причислял в своем доносе к числу величайших врагов родины не кого иного, как Леонида Владимировича Геника. Вот уж поистине попал пальцем в небо: Геника в ту пору был реакционером до белого каления. А дело было очень просто: Александр Иванович Скуйе разделил участь своего недруга Позеверка: он сошел с ума.

Третий «немец» был опять не немец, его звали Казимир Клементьевич Павликовский. Одни утверждали, что он чех, другие – что поляк.

Он явился к нам в гимназию, предшествуем громкой известностью: его ненавидело несколько поколений учащихся в 1-й классической гимназии, где он много лет преподавал греческий язык. Об этом невзрачном, приземистом пожилом человеке с желтым морщинистым лицом, с беспокойными, то робкими, то злыми глазами рассказывали поистине отвратительные вещи. Он был какой-то террорист казенного классицизма. Он неизменно и беспощадно преследовал учеников старших классов своими злыми насмешками и упорными издевательствами и добивал их на выпускном экзамене: Павликовский с величайшим наслаждением ставил выпускнику, юноше 18–19 лет, единицу – только ради того, чтобы не пустить его в университет и изломать ему навсегда жизненную дорогу. Ученики 8-го класса не имели права оставаться на второй год в этом классе, и неудовлетворительный балл, полученный на экзамене зрелости, хотя бы по одному предмету отнимал у них аттестат зрелости, с которым были связаны права на высшее образование и на государственную службу. Не получивший аттестат зрелости терял безвозвратно все 8–9 лет, потраченных на гимназию, и принужден был начинать жизнь с тупика: ему некуда было податься, как идти с горя в юнкера или поступить куда-нибудь на частную службу с вечным титулом недоучки; как ни бездушны были большею частью педагоги старой казенной гимназии, они понимали, что ставить юношу, начавшего жизнь, перед таким тупиком было слишком уж безжалостно-жестоко, и если у него были удовлетворительные баллы по всем другим предметам, а слаб он оказывался на испытаниях зрелости только по одному какому-нибудь предмету, то ему обычно ставили спасительную тройку с минусом – он выходил из гимназии с аттестатом зрелости. Один Павликовский не делал этого никогда. Наоборот, он с особым удовольствием старался «срезать» по греческому языку – каким-нибудь казуистическим вопросом – и получить право поставить абитуриенту двойку или единицу. Юноша, подвергшийся этой каре, мог быть ярко одарен, мог отлично успевать по всем другим предметам, мог, наконец, сделать в письменной работе по греческому языку (extemporale, перевод с русского на греческий) даже не ошибку, а явно случайную описку, – Павликовскому все это было безразлично: он бестрепетно ставил двойку или единицу. В таких случаях педагогический совет просил Павликовского быть снисходительнее к данному абитуриенту и поставить ему три с минусом – Павликовский не внимал никому: он ставил единицу – и сразу же загонял юношу в жизненный тупик. Утверждали, что на совести Павликовского было несколько самоубийств обездоленных им молодых людей.

Для чего все это нужно было этому невзрачному человеку, ненавидимому всей гимназией и почти презираемому своими же сослуживцами?

Я поражался устойчивости общего отношения к Павликовскому. Его ненавидел Б. Н. Бугаев (Андрей Белый), блестяще проходивший курс гимназии, и с ненавистью, но правдиво начертал эту злую фигуру в своих воспоминаниях! И еще на днях я слышал от Алексея Ивановича Ирисова, 75-летнего старика, служившего некогда надзирателем в 1-й гимназии, воспоминания о Павликовском, исполненные глубокого негодования на его злостное преследование молодежи, на его нелепую жестокость.

1-я гимназия была на виду у попечителя учебного округа. Павликовский не сделал себе карьеру, он даже не вышел в инспекторы какой-нибудь привлекательной гимназии, стало быть, от «начальства» он ничего не получил за свою жестокость, его не совсем долюбливало и начальство, уж слишком ярко и показательно воплотились в нем все худшие черты казенной школы.

Приходится думать, что педагогический терроризм Павликовского услаждал его самого возможностью внушать трепет, причинять боль и калечить молодые жизни; приходится допустить, что этот человек с испитым, желчным лицом, с крадущейся походкой престарелого Лиса Патрикеича был педагогическим садистом, которому страдания молодежи и возможность проявлять над нею свою власть доставляли особое, поистине преступное наслаждение.

Таков был Павликовский в 1-й гимназии. Он был настолько знаменит своим педагогическим терроризмом, что Н. И. Тимковский[201] изобразил его в нашумевшей в свое время повести «Сергей Шумов»[202], напечатанной в «Русской мысли».

Но к нам в гимназию Павликовский явился тогда, когда уже наступили дни его падения.

Греческий язык, бывший одним из двух столпов казенной классической школы, был упразднен (или, вернее, сделался необязательным), и оказалось, что Павликовскому нечего делать в 1-й гимназии: латинский язык преподавать он не мог, и его подсунули к нам в гимназию преподавать немецкий язык, который он знал так, что Позеверк и Скуйе в сравнении с ним могли казаться знатоками дела.

Павликовский утерял вместе с греческой грамматикой 9/10 своей власти и явился к нам в класс старой вкрадчивой лисой, растерявшей свои волчьи зубы.

Сразу же поняли мы, каков он «немец»: его переводы с немецкого были смехотворны. Некоторые фразы сделались у нас крылатыми.

Смешивая прилагательное «kraus» – кудрявый, употребляющееся только о волосах, с глаголом «kräuseln» – рябить, Павликовский однажды вместо «рябого носа» перевел «кудрявый нос». Этот «кудрявый нос» стал в гимназии крылатым словом для обозначения всяческих нелепостей.

Многие строфы Шиллера в трактовке Павликовского превращались в образцы дикой ахинеи.

Павликовский являлся в класс с какими-то справочниками, карманными словариками и записными книжками: он явно хромал по-немецки то на одну, то на другую ногу и потому нуждался в этих костылях.

При всем том он считал себя знатоком немецкого языка и сочинял немецкую грамматику. Эта грамматика была слабостью Паликовского, и мы ею воспользовались так же удачно, как и метафизическими рассуждениями Скуйе.

Обычно кто-нибудь из хороших учеников вежливым тоном обращался к Павликовскому:

– Казимир Клементьевич, прочтите, пожалуйста, нам из вашей грамматики.

Павликовский приятно улыбался, но с застенчивостью, свойственной великим ученым, отнекивался от этой чести:

– У вас есть же грамматика…

Хороший ученик отвечал:

– Да, но там учение о неправильных глаголах изложено неудачно. У вас, наверное, гораздо лучше.

– Вы думаете? – отвечал польщенный Павликовский. – Ну, я вам прочту нечто.

Класс весь затихал в предчувствии большого наслаждения. Грамматика Павликовского писалась невообразимым языком, каким-то русско-греко-чехо-немецким наречием, а читал Павликовский свое творение с трагическим пафосом, точно дело шло не о неправильных глаголах, а о борьбе за жизнь героев и народов.

– Глаголы теряют лишения этой приставки! – восклицал Павликовский хриплым голосом, придавая ему выражение глубокого сокрушения, как будто некий наследный принц лишился отцовского королевства. – Но тут же должно отметить и подчеркнуть, – возвещал Павликовский ликующим тоном, словно у королевича блеснула надежда на возврат королевства, – суть глаголы, кои ни в каком случае не терпят сих приставок.

Павликовский приподнимался на стуле, в блаженстве потрясая рукописным листком с этим победным известьем.

Мы давились от смеха, но старались не выдать себя, чтоб подольше продлить наслаждение. Лишь иногда какой-нибудь резвый весельчак, не сдержавшись, прыскал смехом на весь класс, Павликовский прерывал чтение, злобно грозил дерзновенному и подозрительно оглядывал нас всех, исследуя, не было ли тут заговора против него. Следующие уроки он отказывался читать грамматику, ставил тем, кого подозревал в смехе, плохие баллы, но авторское самолюбие брало свое.

Его опять улещивали комплиментами его грамматике, и он продолжал свое трагикомическое чтение.

В перерывах между чтениями грамматики, размягчавшими скупое сердце Павликовского, он был строг и требователен.

Вызванный к ответу ученик неизменно подвергался следующим оперативным действиям со стороны Павликовского. Он должен был подать маленькую тетрадочку с тщательно выписанными словами; коли слова оказывались плохо выписаны или плохо выучены, Павликовский сажал ученика на место и ставил двойку или единицу. Ежели со словами дело обстояло благополучно, ученику давался приказ прочесть заданный отрывок немецкого автора и перевести его, предварительно Павликовский производил обыск в книжке, по которой предстояло переводить отрывок: он осматривал, нет ли в ней вкладных листков с русским переводом, не надписаны ли карандашом русские слова над немецкими фразами. Если ученик терпел аварию с переводом, Павликовский ставил ему 2 или 3; если же перевод сходил благополучно и так же успешно произведен был грамматический разбор двух-трех фраз, то ученику предлагалось рассказать переведенное по-немецки, но так как и сам Павликовский вряд ли мог бы свободно рассказать по-немецки прочитанное, то рассказ этот сводился к механическому произнесению выученного наизусть текста. Совершивший этот заключительный подвиг получал четверку, в редчайших случаях – и пятерку.

Можно подумать, что эти строгости Павликовского приблизили нас хотя бы к формальному знанию немецкого языка. На самом деле было не так: строгости оставались строгостями, а незнание – незнанием. Павликовский сам мог в этом убедиться.

Однажды он поймал ученика Николая Мешкова. Оказалось, что этот будущий поэт, ценимый Иваном Буниным, систематически уклонялся от уроков немецкого языка и ухитрился ни разу за целую четверть не отвечать уроков Павликовскому. Старый лис со злостью оскалил зубы на пойманного поэта (Мешков и тогда уже писал стихи) и сказал:

– Мешков! Если ты к следующему уроку не сдашь мне четырех страниц автора, я поставлю тебе за четверть единицу.

Разговор был короток, положение серьезно, и Мешков принял свои меры. Сестра-гимназистка тщательно выписала ему нужные слова и сделала грамматический разбор отдельных фраз. Бывшая гувернантка матери Мешкова старушка Марья Никитишна превосходно перевела ему все четыре страницы. У Мешкова была отличная память: ему ничего не стоило выучить слова, запомнить грамматический разбор и вытвердить наизусть все четыре страницы. На следующий урок все, и сам Павликовский в том числе, готовились к казни Мешкова, все, кроме самого Мешкова.

Будущая жертва, он был молчалив и спокоен. Павликовский, по обыкновению, отметил отсутствующих учеников в журнале и тотчас вызвал:

– Мешков!

Мешков спокойно, но скромно подошел к кафедре и молча подал тетрадочку для слов, обвернутую в белоснежную бумагу, чем сразу же изумил Павликовского. К общему удивлению, оказалось, что Мешков превосходно знает слова. Павликовский протянул руку к книге и опять приятно изумился: на ее страницах не было ни малейших помарок, отметок и пятен, что и немудрено – Мешков никогда доселе ее не раскрывал. Возвратив книгу Мешкову, Павликовский молвил:

– Читай!

И тут все было благополучно, Мешков без запинки прочел отрывок. Павликовский столь же кратко приказал:

– Переводи.

Перевод оказался безукоризнен. Тогда Павликовский, осклабившись, не без ехидства, предложил Мешкову разобрать одно из самых трудных предложений во всем отрывке.

К величайшему его изумлению, Мешков разобрал весьма правильно. Павликовский указал ему другое место, не легче первого, но и тут Мешков разобрал все с толком. Тогда Павликовскому не оставалось ничего другого, как приказать:

– Ну, теперь расскажи.

Павликовский, вероятно, полагал, что тут-то и ждет Мешкова самая большая трудность. Рассказывать приходилось четыре страницы довольно сложного текста, но для Мешкова это было как раз самым легким делом; он без запинки начал отмеривать наизусть страницу за страницей вызубренного текста.

Восхищенный Павликовский остановил его и сказал:

– Я тебе поставлю пять. Садись. Вот что значит прилежание. Ты можешь превосходно успевать.

Мешков с белоснежной тетрадкой под мышкой, весь сияя от одержанной победы, удалился на заднюю парту, где имел постоянное местопребывание. Пятерка появилась в журнале единственным баллом подле его фамилии. Павликовский принялся спрашивать других учеников, но не забыл про прилежного Мешкова: он решил удостоить его лестной наградой.

В конце урока, если оставалось время, Павликовский имел обыкновенье заставлять лучших учеников переводить a la livre ouverte[203] немецкие рассказы. Эта честь ждала сегодня Мешкова. Когда заданные уроки были спрошены и новые заданы, Павликовский с умилительной гримасой воззвал:

– Мешков!

Мешков, читавший в это время Тургенева, вытянулся во весь свой большой рост за партой и с недоумением посмотрел на Павликовского: по постоянному своему отсутствию на уроках немецкого языка бедняга ничего не знал об обычаях Павликовского – награждать лучших учеников переводами a la livre ouverte.

Казимир Клементьевич, удивленный его молчанием, сказал:

– Читай рассказ на странице такой-то.

Что читать, где читать – Мешков понятия не имел. Ему поскорей подсунули книгу и ткнули пальцем в нужное место. На счастье Мешкова, рассказ был напечатан не готическим, а латинским шрифтом, и будущий поэт мог его прочесть; будь тут готический шрифт, Мешков погиб бы в тщетной борьбе с ним. Мешков прочел и безнадежно замолчал. Тогда Павликовский решил прийти ему на помощь, как делал обыкновенно в таких случаях:

– Ну, спроси неизвестные тебе слова!

Для Мешкова все слова прочитанного отрывка были одинаково неизвестны, и он выбрал первое попавшееся на глаза из тех, что покороче:

– Унд![204] – выпалил он с обычным своим апломбом.

Павликовский онемел от негодования. Он решил, что Мешков смеется над ним.

Как бог Нептун у Вергилия (Quos ego![205]), Павликовский, взмахнув рукой, закричал на Мешкова с угрозой:

– Я тебя!

И немедленно же влепил ему в журнал огромную единицу подле только что поставленной пятерки. Мы разразились неудержимым хохотом. Но тут прозвенел звонок в коридоре, и Павликовский, желтея от негодования, выбежал из класса, как лиса, у которой внезапно отдавили хвост.

Победа осталась все-таки за Мешковым: при выводе отметки за четверть Павликовскому пришлось сложить единицу с пятеркой и сумму разделить на два – в результате получилась законная тройка.

Рассказ этот может показаться сплошным вымыслом, а он чистая правда.

Гроза педагогического терроризма рассеялась у Павликовского, как только он переступил порог нашей гимназии в качестве преподавателя немецкого языка.

Он ставил единицы, выгонял из класса, посылал к инспектору, но – увы! – его никто не боялся, а, наоборот, над ним позволяли себе смеяться так, как не смеялись ни над одним преподавателем.

– Казимир Дементьич, позвольте выйти! – вежливо и почтительно обращался к нему кто-нибудь из учеников.

– Мое отчество; Казимир Клементьевич, – хмуро поправлял Павликовский. – Идите.

– Ах, простите, пожалуйста, я не запомнил вашего отчества, – приносил извинения ученик и удалялся из класса.

Через 10–15 минут кто-нибудь другой столь же вежливо задавал Павликовскому деловой вопрос:

– Дементий Казимирович, скажите, пожалуйста, как будет по-немецки «халва»?

– Неуместный вопрос, – начинал злиться Павликовский. – И потрудитесь запомнить: меня зовут Казимир Клементьевич.

– Извините, я спутал ваше имя и отчество.

Павликовский сумрачно продолжал урок, а через некоторое время кто-то уже приставал к нему:

– Терентий Викентьевич, позвольте у Шагурина взять тетрадку для слов?

На это Павликовский отчеканивал уже с нескрываемой злостью:

– Вы обязаны знать имя, отчество и фамилию вашего преподавателя.

Но с удвоенной вежливостью ему приносили сотни извинений, оправдываясь:

– Ваше имя и отчество так трудно запомнить, Казимир Викентьевич!

На эту новую ошибку в отчестве Павликовский только злобно водил глазами, делая вид, что не заметил ее.

Но однажды спектакль с трудным именем и отчеством Павликовского закончился бурным финалом.

Один из самых добродушных товарищей наших, белокурый и румяный Николай Станчинский, по прозвищу Пан, хотя ничего польского в нем не было, в 1941 году окончивший жизнь свою мирным специалистом по льняному делу, до того увлекся игрой в трудное отчество Павликовского, что, расшалившись, выпалил:

– Казимир Клистирыч, позвольте выйти!

Этого Павликовский уже не мог стерпеть: он завопил: «Негодяй!», выбежал из класса, кликнул надзирателя и велел ему тотчас донести о случившемся директору.

Станчинскому было велено немедленно покинуть гимназию и ждать дома решения своей судьбы. Отец Станчинского был человек крутой, и Пану нашему грозило два «изгнания»: одно – из гимназии с волчьим паспортом (аттестатом), закрывавшим вход во все другие учебные заведения, и другое – из дому. Дело было совсем плохо.

Классный наставник – помнится, один из молодых преподавателей, чуть ли не Г. А. Попперэк, известный впоследствии математик, – сообщил Станчинскому, что директор настаивает на исключении его из гимназии и что единственное средство остаться в гимназии – извиниться перед Павликовским и добиться от него, чтоб он принял это извинение и заявил директору о своем желании ограничиться более слабым наказанием.

Скрепя сердце Пан Станчинский пошел к пану Павликовскому, убежденный, что тот его не пустит на порог. Но, к удивлению, Павликовский принял Станчинского холодно, но вежливо спросил его:

– Что вам угодно?

Пан объявил ему, что раскаивается в своих словах, которые сорвались у него с языка без желания нанести обиду, просил принять его извинение и сохранить ему возможность закончить гимназию.

Павликовский выслушал его не прерывая, помолчал и ответил:

– Вы поступили очень нехорошо. Но я не желаю причинять вам зла. Я буду просить за вас директора. Ступайте и ведите себя лучше.

Павликовский сдержал свое обещание. Исключение из гимназии было заменено Станчинскому приглашением на воскресенье в гимназию и четверкой за поведение. Объявляя Станчинскому об этом смягчении приговора, директор сурово подчеркнул, переходя с «вы» на «ты»:

– Ты этим обязан исключительно ходатайству почтеннейшего Казимира Клементьевича.

Когда эта история дошла до 1-й гимназии, там никто не стал верить тому, что Павликовский дал амнистию преступнику, осужденному на высшую педагогическую казнь.

Но факт оставался фактом. Спектакль с «именем– отчеством» с той поры прекратился навсегда.

Три наших немца, из которых один был латыш, а другой не то чех, не то поляк, ни в чем не были похожи друг на друга, но было между ними одно сходство самого печального свойства: немецкому языку научиться у них было невозможно.

Немецкий, как и французский язык, был отсутствующий предмет в нашем образовании.

Глава 2. Греки и латинисты

Это было самое суровое и грозное племя в гимназии – племя греков и латинистов. Латинский язык, начинавшийся с первого класса, и греческий язык, преподаваемый с третьего класса, продолжались до восьмого и были главными предметами в гимназии. Ни математика, ни русский язык не могли идти в сравнение с классическими языками по своему месту в гимназии: так, уже с первого класса латинскому языку отводилось шесть уроков в неделю, тогда как русскому выделялось пять, а математике – даже четыре. Немудрено, что греки и латинисты были тузами в преподавательской колоде, значение их было велико, не то что каких-нибудь немцев или французов, а влияние их на судьбы гимназистов часто было роковым: можно было проскочить через гимназические заставы, путая Иоанна Третьего с Иоанном Четвертым или не умея перевести маленькой басни Лафонтена, но проскользнуть через заставы экзаменов, не зная accusativus cum infinitivo[206] и не умея отличить аориста[207] первого от аориста второго, было невозможно. Из греков и латинистов многие были статскими советниками, то есть почти генералами; из этих генералов от латинской этимологии и от греческого синтаксиса назначались обычно директора гимназий; чрезвычайно редко на директорском месте можно было встретить преподавателя математики, а чтобы директором был географ, немец или француз, этого не бывало никогда: директорство, а с ним и генеральский чин было привилегией латинистов и греков.

Старейшим и древнейшим из классиков у нас был грек П. П. Коносов. Он преподавал с незапамятных времен и был так величественен, что директор и инспектор казались его подчиненными.

В урочный час он не шел, а шествовал из учительской, неся классный журнал под мышкой, как министерский портфель. Шествовал он медленно и величественно, ничего не видя перед собой и не желая ничего замечать. Иной шалун первоклассник, разрезвившись, внезапно вылетит из-за угла, ударится головой в живот Коносова и шустро проскочит у него между ног, а он хоть бы приостановился: нет, шествует себе невозмутимо, будто у него меж ног пролетела муха[208]. Коносов был высокого роста, с седой головой, раз навсегда запрокинутой кверху, он имел вид натурщика, специально припасенного для ваяния Зевса Олимпийского: так он был несокрушимо спокоен, непререкаемо уверен в своем величии. Его так и звали «Зевс Олимпийский», но было у него и другое прозвище. У нашего Зевеса была одна страсть, которою едва ли обладал Олимпийский.

Прошествовав по коридору, Коносов медлительно вступал в класс и мановением руки приказывал читать молитву (если, разумеется, его урок был первым). Дежурный начинал: «Преблагий Господи…» Коносов медленно поднимал свою десницу, сложенную в крестное знамение, к высокому своему челу.

«…ниспосли нам благода…»

Коносов столь же мерно начинал опускать десницу по направлению к животу.

«…Духа Твоего Святаго…»

Но по дороге к животу десница ощущала близость носа, и Коносов, не в состоянии удержаться от соблазна, запускал пальцы по очереди в одну и в другую ноздрю, а потом, вновь сложив их для крестного знамения, прижимал на полсекунды к животу.

«…дарствующего нам смысл…»

Коносов прилагал десницу сначала к правому, потом <к> левому плечу и тем оканчивал благоговейный обряд. Этот обряд совершался неизменно каждый раз при чтении молитв и был предметом нашего величайшего наслаждения. Но те же походы в нос совершались Коносовым и во время его урока. Бывало, возгласит:

– Аттический диалект, – запустит указательный палец в ноздрю, извлечет из нее нечто, уставится глазами на это нечто, будто на аттический обломок, и, выдержав паузу, продолжит: —…есть разветвление еллинского языка.

Раскопками в носу Коносов прерывал стройные периоды Ксенофонта и гекзаметры Гомера.

Эти раскопки дали Коносову второе прозвище: Копоносов.

Сколько ни знал учеников Коносова – а в их числе были профессора литературы (И. Н. Розанов)[209], философы, филологи, актеры, – главнейшим воспоминанием их о Коносове были эти аттические раскопки в носу. Преподавал же он тускло, серо, сонно. Ксенофонт, Гомер, Фукидид, Платон, Софокл, поэты, трагики, историки, философы одинаково превращались у него в сухих изобретателей трудных форм греческой этимологии и синтаксиса, в борьбу с которыми приходилось вступать гимназистам. Ни проблеска поэтического движения, ни луча художественного чувства не было в преподавании Коносова. Говорят, он был не злой человек: быть добрым человеком, а может быть, и быть злым ему мешала лень. Все ученики были для него безразличной серой массой, с которой скучно было иметь дело. Коносов был малоречив. Ему лень было и говорить. Бывало, увидит, что два ученика придвинулись друг к другу и ведут оживленный разговор отнюдь не о втором аористе. Коносов уставится на них скучающими, безжизненными глазами и только поведет рукой вправо-влево. Это значит: раздвиньтесь и замолчите. Мой друг В. В. Разевиг, изнемогая от тоски на уроках Коносова, вздумал, сидя на первой парте перед самыми очами Зевса-носокопателя, сочинять музыку к «Коробейникам» Некрасова. Коносов воззрелся на нотную бумагу и сделал какой-то знак, который Разевигу и в мысль не пришло принять на свой счет. Тогда Коносов, издав носом особый недовольный звук, изрек:

– Убери крючки.

Что это были за крючки, почему ими занимался у него на уроке первый ученик – все это было Коносову совершенно не интересно. Он ограничивался на уроке предельным минимумом слов, и на все попытки с ним заговорить о чем-нибудь более живом, чем параграф грамматики Эмилия Черного[210], следовал неизменный ответ:

– Сядь!

Или же другой, не менее лаконичный:

– Вздор!

Не помню никаких историй и происшествий на уроках Коносова: хотя он был Зевсом, но не громовержцем (по крайней мере, в те поздние для него годы, о которых я пишу). Все на уроках его было сонно, тихо и безнадежно. Надо было делать усилия, чтобы не задремать, а удержаться от сплошной зевоты было невозможно. А ведь этот Коносов был родным племянником профессора Московского университета П. Н. Кудрявцева, любимого ученика и преемника Грановского[211]. Говорят, Коносов хранил благоговейную память о Кудрявцеве и издал собрание его сочинений. Кудрявцев был одним из лучших людей сороковых годов и славился тонкой любовью к искусству, в том числе к античному, и своим преподаванием умел возбуждать в своих слушателях не только горячую любовь к науке, но и пламенную привязанность к искусству.

Ничего этого даже в тысячной доле не было у Коносова. Печать холодного казенного лжеклассицизма лежала на этом племяннике и воспитаннике московского гуманиста, и живыми у него были только его аттические раскопки.

Второй наш грек – Н. М. Алексеев – был полной противоположностью Коносову. Он был лет тридцати с небольшим и, сверх преподавания латинского и греческого языка, был воспитателем в пансионе. Если Коносов шествовал в класс, то Николай Михайлович шел робко, бочком, опустив голову и поводя пальцем по штукатуреной стене – «терся по стенке», как говорили гимназисты. Он был строгий преподаватель, и мальчики, не успевшие во время перемены списать греческий перевод, не без замирания сердца спрашивают, бывало: «Трется?» – «Трется!» – докладывает дежурный, оправляя ремень.

Учиться у Алексеева было нелегко; бездельничать было невозможно; весь класс так или иначе втягивался в работу. Шутки с Николаем Михайловичем были плохи, и его самого, несмотря на его тихость и нарочитую умную молчаливость, нельзя было разыграть в шутку: пошутивший живо оказался бы выгнанным из класса. Недаром отчество Алексеева «Михалыч» было переделано в «Пихалыч». Это был серьезный, добросовестный и безукоризненно честный и справедливый человек. Он умел и хотел работать с классом. Он добивался большой работы и от учеников. Но каковы были результаты работы? Знакомство с автором? Наслаждение историческим рассказом Ксенофонта или Цезаря? Пентаметрами Овидия или гекзаметрами Гомера? Нет. Результатом было только у кого удовлетворительное, у кого хорошее, у немногих отличное знание латинской или греческой грамматики. Синтаксический разбор отрывка из Цезаря или Ксенофонта у Николая Михайловича был доведен до совершенства, но все, что выходило из пределов грамматики, все, что могло перенести нас к мысли и поэтическому образу автора, – все это оставалось для нас книгою за семью печатями. Да, очевидно, и сам Пихалыч не верил в возможность за гимназическими уроками снять печати с этой книги поэзии: он никогда и не пытался их снимать.

Я признателен ему за то, что до сих пор держу в памяти весь грамматический остов греческого и латинского языка. Я благодарен и за то, что обильный латинский словарь остался в моей голове, но к латинским поэтам я протянул руку независимо от моего добросовестного и умного учителя.

Николай Михайлович был библиотекарем ученической библиотеки. Не знаю, какова была фундаментальная библиотека учительская, но ученическая была крайне скудна. Она не удовлетворяла растущей жажды к чтению; достаточно сказать, что из нее были изгнаны Майн Рид и Жюль Верн – эти любимцы отрочества и юности. Я брал оттуда «сокращенные» романы Вальтер Скотта и Диккенса, но очень скоро их «сокращенность» стала мне претить, и я потянулся за полным Диккенсом и Вальтер Скоттом.

Впрочем, Николай Михайлович никогда не навязывал никому особо рекомендуемых книг и не вмешивался в наш выбор, и без того ограниченный суровым министерским каталогом. Он лишь требовал аккуратного возвращения и бережного обращения с книгой.

Последний грек был мимолетным явлением в гимназии.

Георгий Иванович Помялов влетел к нам в гимназию со студенческой скамьи и так и не успел сшить себе форменного фрака. Он нарушил все традиции гимназического классицизма: не требовал зубрежки и неправильных глаголов, старался вводить учащихся в жизнь, быт, историю древних греков, добивался, чтобы мы читали автора и его произведения, а не вязли безнадежно в паутине грамматики. И в обращении с учениками он был равно далек и от величественности Коносова, и от суровой замкнутости Алексеева. Но, удивительное дело, все это воспринято было большинством гимназистов не как новое в преподавании, а как слабость преподавателя: на уроках Помялова шумели, самого его изводили вовсе не по заслугам, трактовали свысока, как новичка в школе. Однако его усилия не пропали даром: к концу года только распознали в нем доброго горячего человека, и большинство начало с ним дружить. Дружба ознаменовалась вещью неслыханною для тех времен: к нему стали ходить в гости. Он жил в небольшой комнате на Бронной, заваленной книгами и фолиантами. Здесь мы увидели настоящего Гомера в старых венецианских изданиях. Чтобы усадить гостя на стул, Помялов снимал с него предварительно дюжину греческих томов в коже и переселял их на пол. Его гости, вдоволь намученные греческой и латинской муштрой, нападали на греческий язык, требуя изгнания из гимназии и введения вместо него естествознания, а Помялов в ответ горячо утверждал, что только варвары могут отказаться от Гомера и Софокла, но нисколько не скрывал от нас, что презирает то, что у Коносова называется греческим языком. «Крайне левые» из нас доказывали ему, попивая студенческий чай с калачами, что вместо Ксенофонта лучше бы изучать Льва Толстого, а Георгий Иванович, вскипая от возражений, заявлял, что Толстого вовсе не надо изучать, а Ксенофонта непременно надо дополнить Геродотом и Фукидидом. Он тут же декламировал строфы из греческих поэтов, а мы перебивали их строфами из Пушкина или Лермонтова. Споры наши разливались во все стороны, как великие воды, бурливым напором своим захватывая и литературу, и жизнь, и политику. Мы, правду сказать, хмелели от этих споров – до того все это было неожиданно, нестаточно в условиях гимназии. Разумеется, ни директор, ни инспектор ничего не знали о наших посещениях молодого преподавателя: иначе и посещениям, и спорам этим был бы конец.

Конец учебного года ознаменовался нашей поездкой с Помяловым и его товарищем-студентом на Воробьевы горы. Мы целой группой собрались в его студенческую комнату и оттуда веселой гурьбой направились к Крымскому мосту. Взяли на пристани лодки и двинулись на Воробьевы горы. Было песенно, шумно, весело, беззаботно до того, что Помялов совсем забыл, что он как-никак преподаватель, а не ученик гимназии, и лишь временами вспоминал он об этом, пытаясь ввести какой-то порядок на нашу шумную ватагу. На Воробьевых горах мы смотрели на Москву, пили чай, гуляли. На пристань у Крымского моста мы подплыли уже с наступлением сумерек, усталые, притихшие, голодные.

Помялов был решительно не ко двору в нашей гимназии, и в следующем году его там уже не было.

Август Евстафьевич Грюнталь был взыскательный латинист: у него, как у Пихалыча, нельзя было никому уклониться от учебной повинности. Небольшого роста и средних лет, с острыми зелеными глазами, с небольшой рыжеватой бородкой, с такими же волосами, подстриженными бобриком, он был вкрадчив, энергичен и стремителен, как рысь. Он гордился своей немецкой выдержанностью и дисциплинированностью. Когда он впервые вошел в класс, его первым словом было: «Братцы…» – и он понравился всем своей вежливостью и корректностью. Он хорошо объяснял уроки, добивался разумности в ответах, не требовал зубрежки. Он очень удивил тем, что не ставил баллов. Вместо них в классном журнале перед фамилиями учеников появлялись какие-то крошечные карандашные точки, запятые и совсем уже непонятные значки.

Мы недоумевали, что все это значит. Но вот однажды, когда выдали балльники, у многих учеников оказались там двойки и единицы. Все бросились с балльниками к Грюнталю.

– Август Евстафьевич, вы меня не вызывали, а у меня двойка!

– Да, – вежливо и сухо отвечал Грюнталь. – Я вас не вызывал, но восьмого числа вы, с места, не могли назвать perfectum от persequor[212]: у вас стоит точка; тринадцатого вы не ответили, как будет по-латыни военный лагерь: у вас стоит вторая точка; двадцатого, тоже с места, вы не могли назвать, где родина Ариовиста[213]: у вас стоит запятая. В сумме получается большое незнание предмета. Вам ясно теперь происхождение вашей двойки?

– А у меня стоит единица, – тянется к Грюнталю с балльником другая рука, – а я вам ни разу не отвечал урока.

– Совершенно верно. Я вас не спрашивал урок, но у вас стоят три точки, это значит, что вы три раза не ответили мне с места, у вас стоит знак восклицательный – это значит: вы позволили разговаривать во время моих объяснений; у вас стоит nota bene[214] – это значит: у вас не было тетради с домашними работами. В сумме это дает единицу.

Мы были поражены. Это безмолвное и таинственное превращение карандашных значков в безукоризненно четкие единицы и двойки было страшнее примитивных единиц и бесхитростных двоек, ставимых Коносовым или Пихалычем.

«Ехидна!» – решил весь класс, и это прозвище укрепилось за корректным Грюнталем.

Он с особым наслаждением назначал extemporale. Эти письменные переводы с русского на латинский язык были истинным мучением для гимназистов, мучением совершенно бессмысленным. Верховной задачей преподавания латинского и греческого языка должно быть умение свободно читать латинских и греческих авторов; стало быть, все усилия преподавателя должны были бы направляться на то, чтобы ученик, отлично понимая латинский текст, мог бы близко к подлиннику и вполне литературно передать его по-русски. Между тем переводы с латинского и греческого на русский никогда не назначались для классных работ. Преподаватель приносил в класс кусок русской прозы, составленной так, чтобы в ней встречалось как можно больше синтаксических конструкций, трудно и сложно переводимых на классический язык; от ученика требовалось, чтобы этот корявый русский отрывок превратился в безукоризненный образец латинской или греческой прозы.

Еще хуже бывало, если преподаватель приносил переведенный им самим на русский язык отрывок из Цезаря, Цицерона, Ксенофонта или Геродота и требовал, чтобы ученик пятого класса в обратном переводе с полнейшей точностью восстановил железную логику Цезаря, кованую медь Ксенофонта, белоснежный мрамор Геродота и даже плавленое золото Цицерона. Я думаю, что эта задача была бы недостижима даже для Вячеслава Иванова, ученика Моммсена, переводчика Эсхила, свободно писавшего на латинском и древнегреческом языке. Мудрено ли, что самые лучшие эллинисты и латинисты из пятого класса, при всех своих стараниях достигнуть до слога Цезаря или Геродота, далеко от него уклонялись в своих латинских и греческих отрывках. Extemporate были поэтому лучшим поприщем для избиения младенцев: как ни переводи, Цезаря не достигнешь, а стало быть, ошибки против его текста неизбежны, а следовательно, неизбежны единицы и двойки, карающие за эти ошибки. Я не помню ни одной пятерки, полученной кем-либо за extemporale. Они были предметом ненависти для учащихся и причиной страдания для их родителей.

Когда пронесся слух, что extemporate будут уничтожены, по гимназии ходило стихотворение:

Клянусь я кафедрою стойкой,

Клянусь журналом и пером,

Клянусь своею первой двойкой,

Клянусь последним я колом,

Клянусь Вергилием Мароном

И Ахиллесовой пятой,

Клянусь болтливым Цицероном,

Клянусь Сократа бородой,

Клянусь я cum и ut causale,

Клянусь навеки, навсегда,

Что по тебе, extemporale,

Я не соскучусь никогда!

Пихалыч говорил: «Принесите завтра тетради». Имеющие уши слышать наутро заболевали и не появлялись в гимназии; остальные получали строгие отметки. Ехидна же назначал extemporale внезапно, всегда на четвертых или пятых уроках, предварительно на большой перемене он из классного журнала узнавал, много ли отсутствующих, и если их не было или было мало, то он объявлял:

– Extemporale!

Это приводило всех почти в ужас. Бегство было невозможно. Попытки наивных спастись тем, что нет-де тетрадей, не на чем писать, не приводили ни к чему.

– Вы будете писать на листочках, – отвечал Грюнталь и принимался диктовать замысловатый русский текст.

Никакое списывание, подглядывание в тетради было невозможно. На extemporale он специально сортировал учеников так, чтобы слабый ученик никогда не сидел рядом с успевающим, у которого мог бы попользоваться переводом. Грюнталь уносил листочки с extemporale к себе домой, и долго о них не было ни слуху ни духу. С замиранием сердца его робко спрашивали:

– Август Евстафьевич, когда же вы выдадите extemporale?

Он ехидно отвечал:

– Extemporale будет выдано ex tempore (в свое время).

Это «свое время» наступало как раз перед концом четверти, когда плохой балл (а он при extemporale был почти неизбежен) роковым образом влиял на четвертную отметку. За три-четыре урока до конца четверти Грюнталь являлся с пятью-шестью листочками extemporale. Как будто случайно все эти листочки оказывались работами лучших учеников. Но отметки на них были далеко не лучшими: одна четверка, две-три тройки, двойка. Грюнталь оглашал и текст переводов, и эти отметки. Класс при этом содрогался: если у первых учеников таковы отметки, что же будет у всех остальных?

В продолжение двух-трех следующих уроков Грюнталь доставлял себе удовольствие наслаждаться нашим томлением и метанием перед гибелью: он выдавал понемножку extemporale, испещренные красными двойками и единицами.

«Ехидна!» – шептали со злобой мучимые этой медленной пыткой, но беда была его рассердить при этом. Он вспыхивал от злости, зеленые глаза его сверкали от ярости, он кричал резким диким голосом, который и подозревать было нельзя в его корректной фигуре.

«Скиф!» – шептали мы сквозь зубы при этом припадке ярости, и это было вторым прозвищем Грюнталя. В гимназических сатирах он являлся под именем Скифов-Ехидненский.

Но он вовсе не был скиф. Мне пришлось быть у него на квартире. В книжных шкафах стояли Шиллер, Гёте, Лессинг, Römische Geschichte[215] Моммсена[216], Фистель де Куланж[217]. Мягкие ковры, мягкий свет лампы. Зеленые спокойные занавески на окнах. Письменный стол много читающего и немало пишущего человека.

Но за этим столом он не только читал Моммсена, но и жестоко испещрял тетради мальчиков за то, что они не могли писать по-латыни так, как писал любимый герой Моммсена Юлий Цезарь.

Чего же достигал Грюнталь своими extemporale и карандашными знаками, превращавшимися в единицы? Он это мог узнать сам. В одном из классов ему пришлось преподавать древнюю историю. Он ее преподавал довольно свежо и интересно, с приемами, не совсем обычными для старых педагогов. Когда дошло до борьбы патрициев с плебеями, он попросил всех прочесть «Кориолана» Шекспира[218]. А когда дошло до войн Цезаря, он произнес маленькую речь, в которой поздравил нас с тем, что мы могли познакомиться с Галльскими войнами Цезаря по подлиннику, по запискам его De bello Gallico[219], которые мы читали в этом же четвертом классе. Но – увы! – когда Грюнталь попросил лучших учеников рассказать о Галльских войнах не по учебнику, а по запискам Цезаря, никто не мог этого сделать: в голове и на языке у всех были отдельные имена, географические названия, военные термины, синтаксические конструкции, глагольные формы, но из всего этого грамматико-историко-географического хаоса не возникал ни образ Цезаря, ни стройная стратегия его походов, ни история его побед. Грюнталь был поражен.

– Как же это, братцы?! – недоуменно спрашивал он, не понимая, каким образом люди, прочитавшие только что «Записки о Галльской войне» в подлиннике, могут рассказать об этой войне только по краткому параграфу в учебнике древней истории.

Грюнталь не понимал, что здесь была Немезида грамматического, только грамматического преподавания латинской литературы. Ему не приходило в мысль, что его extemporale были человеческими жертвами, бесплодно приносимыми этой жестокой Немезиде.

В отличие от других наших греков и латинистов, Петр Иванович Молчанов был неравнодушен к литературности перевода и с великим прилежанием изощрялся над ним в классе.

В тщательно застегнутом вице-мундире, аккуратный, исполнительный, являлся он в класс, как усердный чиновник в канцелярию, всходил на кафедру, оглянув класс, объявлял:

– Садитесь!

Тщательно отмечал отсутствующих, затем вытряхивал Цезаря или Овидия из особого футляра собственного производства и начинал урок неизменной фразой:

– Так итак стало быть, мы остановились на том, что Гай Юлий Цезарь (непременно полное имя)… или:…на том, что известные нам Девкалион и Пирра…

Молчанов не выговаривал «л» и «р». Пирра превращалась в Пилла.

Обращаясь к ученикам, Молчанов предлагал:

– Вам не угодно ли перевести?

Ученик, которому мало угодно было начинать заданный перевод, вяло и скучно читал отрывок из Цезаря о германцах, преданных Цезарем смертной казни за измену. Молчанов добросовестно вслушивался в корявый перевод, запутывавший ясный и сильный рассказ Цезаря до жалкой мешанины из слов, и, видя, что ученик окончательно вязнет в этой мешанине, останавливал переводчика всегда одной и той же фразой:

– Ну, едва ли это так будет!

И тут же предлагал другому ученику:

– Вам не угодно ли?

Тот также вяз в мешанине, но по-своему. Молчанов с тою же тупою добросовестностью вяз и в этой трясине и наконец заявлял:

– Поищем лителатулного вылажения.

Тут-то и начинался великий спектакль. Все наперебой предлагали «лителатулные» выражения.

Так переводил некий знаток Цезаря:

– Они были подвергнуты усечению голов.

Молчанов кивал сомнительно головой:

– Слишком длинная фраза. Надобно колоче!

Новый знаток Цезаря поднимал руку. Молчанов благосклонно разрешал ему, и тот переводил:

– Они были лишены своих голов…

– Колоче, но не вполне лителатулно.

Он обращался к четвертому знатоку, который предлагал:

– Благодаря смертной казни они остались без голов.

Это возбуждало смех, и Молчанов, остановив смеющихся, замечал совершенно серьезно:

– Неудачный оболот – вам не угодно ли? – адресовался он к первому ученику, и тот отчеканивал:

– Они были казнены – ergo[220] – в отношении голов!..

– Это точно, сжато и вполне лителатулно.

Перевод продолжался дальше, и Молчанову так в голову и не приходило, что фразу надо было перевести в трех словах: они были обезглавлены.

Иногда переводческая операция над Цезарем с участием многих переводчиков, с умыслом и без умысла, так запутывалась, что в конце концов оказывалось неизвестным: кто по кому перешел – Цезарь по мосту или мост по Цезарю.

Особенно невероятны были «лителатулные» переводы из Овидия.

Помню, переводился чудесный отрывок из «Метаморфоз», описывающий дворец Гелиоса, бога Солнца: «Regia solis erat sublimibus alta colomnis…»[221]

Овидий описывает трон бога Солнца, перед которым стоят олицетворенные в прекрасных человеческих образах старцев, юношей, детей годы, месяцы, дни, часы. Ученик переводил убогой прозой:

– Перед ним стояли голые часы.

Молчанов поправляет:

– Ногае nudae…[222] Ну, мы не скажем: голые, поищем более приличного и лителатулного выражения.

Начинают искать. Кто-то предлагает:

– Нагие…

Молчанов отрицательно кивает головой: это не лителатулно и непристойно.

Другой предлагает: обнаженные.

Молчанов бракует и это.

С передней парты ему услужливо подсказывают:

– Стояли часы без одежд.

Молчанов рецензирует предложенный перевод:

– Это лителатулнее, но слишком вольно.

И предлагает новый вариант:

– Стояли часы, nudae – лишенные прикрытия…

И сам дает себе рецензию:

– Вполне плистойно и лителатулно!

Можно себе представить, что получается из утонченного, изящного Овидия при таких «лителатулных пелеводах»! Молчанов не понимал, что по крайней мере половина переводчиков принимают участие в этом деле из-за потехи, и спокойно продолжал:

– Так итак стало быть, лишенные пликлытия часы стояли пелед седалищем бога Солнца. Пойдем далее…

Я не буду идти далее в своих воспоминаниях об этом латинисте, скажу лишь, что это был вполне порядочный, даже добрый по-своему человек, но столь же способный читать латинских поэтов, как путешествовать на Марс. Это был добросовестный чиновник из канцелярии по делам латинской грамматики, преданный, как педант, своему делу и озабоченный, чтобы ученики «успевали» по его предмету.

Окончил Молчанов печально-препечально: он был одинокий человек и умер так одиноко, что его хватились лишь дня через три после его смерти. Все это время он пролежал один в своей комнате – такой же не нужный никому мертвый, как был не нужен никому живой.

Профессором философии в Московском университете был князь Сергей Николаевич Трубецкой[223]. Обе его диссертации были посвящены греческой философии: магистерская – «Метафизика в Древней Греции», докторская – «Учение о Логосе». Трубецкой был великолепным знатоком древнегреческой поэзии и искусства. Но всю эту любовь к Древней Элладе он получил тогда, когда распростился со стенами классической гимназии. В стенах же этой гимназии он ненавидел греческий язык и чувствовал отвращение к латинскому.

Какой знаменательный факт!

Как он непонятен должен быть всем, кто не учился в русской казенной классической гимназии, и как до глубины понятен он каждому, кто в ней учился.

Восемь лет изучения латинского языка и пять лет греческого были школою этой ненависти. И нужно было ее преодолеть, нужно было забыть о Коносовых и Грюнталях, чтобы возрастить в себе ростки настоящей любви к Элладе и Риму, к Поэзии и Искусству.

Я лично никогда не страдал ни от греков, ни от латинистов, но моя любовь к греческим трагикам, к Платону, к латинским поэтам, даже к самому звуку греческой речи и латинскому стиху истекает не из гимназии, а совсем из других источников: из «Илиады» Гнедича[224], из Подражаний Анакреонту и Катуллу Пушкина[225], из «Антигоны» Софокла, поставленной в Художественном театре, из книги Ницше «Рождение трагедии»[226], из бесед с Вячеславом Ивановым – одним словом, из множества различных источников, за исключением одного: классической гимназии.

Глава 3. Математики

Из всех гимназических педагогов больше других причинили мне огорчений математики, хотя вспоминаю я о них без малейшего следа этих огорчений.

Наша гимназия славилась математиками. В давние времена преподавала в ней знаменитая арифметическая двоица: «Малинин – Буренин» – по их распространеннейшему задачнику мы, вместе со всей школьной Россией, решали арифметические задачи.

Не обошла 4-ю гимназию и другая, не менее знаменитая, но алгебраическая двоица «Шапошников и Вальцев». От Шапошникова, преподававшего в 1870-х годах, в гимназии оставался только его учебник да его сынишка Вадим, большой забияка маленького росточка. А Н. К. Вальцев продолжал учить алгебре по своему учебнику, сохранившемуся в школах.

Я не учился у Николая Константиновича, но хорошо помню худую высокую фигуру: рыжеватый, в золотых очках, с болезненной, как будто виноватой улыбкой, он, кашляя и сутулясь, торопился в класс. Вальцев слыл добрым человеком; он умер скоропостижно; его сын также учился в нашей гимназии.

Когда я поступил в первый класс гимназии, пансионеры лихо распевали там песенку – гимназическую частушку:

Математика – наука,

Неприятная для нас,

Степаненко – злая щука,

А Вальцов – лихой карась.

В песенке была грубая ошибка: карась не бывает лихим, и если усталый и меланхоличный Вальцев был карась, то уже вовсе не лихой, а очень худой и сонный. А вот про Николая Николаевича Степаненко редкий из гимназистов не согласился бы с песенкой – «злая щука»! Степаненко был гроза гимназии. Его боялись не меньше, чем инспектора Королькова, а Королькова боялась вся гимназия, чуть ли не включая самого директора. В наружности Степаненко не было ничего страшного: высокий хохол (слово «малороссиянин» тогда уже не употреблялось, а слова «украинец» никто тогда не знал), с шапкой темных, слегка вьющихся волос, в усах, с еще моложавым, безбородым, но уже одутловатым лицом, он входил в класс несколько ленивой походкой, с развальцой, – и всегда несколько опаздывал на урок. В классе встречал его приятель-надзиратель по прозвищу Мазепа с длинными седыми усами. Они о чем-то совещались в дверях класса. Насовещавшись, Мазепа удалялся, а Степаненко, отметив отсутствующих, четко и громко при гробовой тишине выкликал чью-нибудь фамилию или две фамилии – и сразу:

– Левкиевский! Эггерс!

Эти четкие фамилии звучали точь-в-точь как звучат на суде фамилии обвиняемых, призываемых к допросу. Такими обвиняемыми, привлеченными к строгому карательному допросу, чувствовали мы себя. Степаненко вызывал нас к кафедре. Холодели руки. Замирало сердце. В пятки уходила душа.

– Возьми себе половину доски и доказывай заданную теорему номер такой-то, – говорил Степаненко, обращаясь к одному из вызванных, скажем к Левкиевскому. – А ты возьми себе остающуюся половину доски и решай задачу номер такой-то, – обращался он к другому вызванному – Эггерсу.

Этот другой – долговязый и подслеповатый – робко протестовал:

– Николай Николаевич, мне не хватит пол-доски для задачи…

Не обращая ни малейшего внимания на это заявление, не двинув ни одним мускулом лица, с насмешливой искрой в глазах Степаненко отвечал:

– Места больше чем достаточно. Можешь быть спокоен: больше тебе не потребуется. Можешь даже поделиться четвертью доски еще с каким-нибудь специалистом по математике вроде тебя.

Степаненко со скукой погружался в просмотр домашних тетрадей, а вызванные толпились у доски. В классе слышен был полет мухи, если бы у нее была охота поучиться математике у Степаненко.

Оторвавшись на секунду от тетрадей, Степаненко вскидывал глаза на Эггерса, усердно выстукивавшего что-то мелом на доске:

– Сколько у тебя получается?

– Кажется, три…

– Кажется? – переспрашивал Степаненко с ледяным спокойствием и тут же давал совет: – Перекрестись, и не будет казаться.

Оторопелый Эггерс принимался что-то снова выстукивать на доске и спешил поделиться новым ответом:

– Николай Николаич, получается два.

– Два? – с полной невозмутимостью переспрашивал Степаненко. – Это много. Разделим два на два. Единицу можешь взять себе, а другую единицу я поставлю тебе в журнал. Садись. Видишь, сколько места оставалось на доске, а ты боялся, что не хватит.

Очередь наступала для Левкиевского.

Сын многосемейного причетника из небогатого прихода, робкий от природы, он заранее дрожал, как овечий хвост. Степаненко с насмешливой выжидательностью оглядывал бедного малого и его чертеж на доске.

– Доказывай!

– Пред… пред… пред… предположим, что линия АБ… – с величайшим трудом извлекал из себя Левкиевский нужные слова и буквы, а Степаненко поощрял:

– Предполагай!

Левкиевский, сделав новое усилие, попробовал выйти из тупика:

– Вообразим, что линия АБ пойдет по линии СД.

– Что ж, воображай, – усмешливо поощрял Степаненко, и его дотоле сонные глаза с каждой новой попыткой Левкиевского выйти из геометрического лабиринта оживлялись все более и более явной насмешкой.

– Теперь, – лепетал Левкиевский, – восстановим перпендикуляр из точки Д на линию АБ…

– Перпендикуляр? Восставляй, – невозмутимо соглашался Степаненко и, выдержав паузу, заканчивал: – Ты на доске восставляй, а я тебе в журнале опущу перпендикуляр. Садись.

В классном журнале подле фамилии Левкиевского появлялась большая единица.

С различными вариантами подобные сцены повторялись на уроках Степаненко из года в год, из класса в класс.

В младших классах эти сцены заставляли сердце леденеть от страху, от жуткого предчувствия, что и тебя ожидает та же горькая участь получить перпендикуляр в балльник. В средних классах эти сцены вызывали чувство обиды, но каждый знал, что эта обида не минует его самого.

Относительно высоты математических познаний и доступности их роду человеческому Степаненко вообще держался самых скептических воззрений. Говорят, он однажды сказал кому-то, жаловавшемуся на слишком скупую оценку его математических знаний:

– Пять по математике я поставил бы только Господу Богу, четыре я поставил бы самому себе, три – первому ученику, остальным – остальное.

Не знаю, приходилось ли Степаненко ставить отметки Господу Богу и самому себе, но на отметки ученикам он был крайне скуп, скупее всех преподавателей.

Степаненко, несомненно, был наделен сатирической жилкой и усугублял злость своих сатирических выпадов совершенной невозмутимостью, с которой их совершал.

Однажды он спросил ученика Лапина – сына состоятельных родителей:

– Лапин, ты собираешься поехать на Парижскую выставку?

На серьезный вопрос Лапин отвечал не без удивления, но вполне серьезно:

– Нет!

– А жаль, – продолжал Степаненко тем же серьезным тоном, – жаль! Если не можешь сам поехать, то пошли на выставку хоть свой портрет. Под портретом подпиши: «Феноменал по математике». Там нуждаются в таких экспонатах. Ты получишь первую премию. Я тебе ручаюсь за успех.

Лапин покрывался краской стыда: он был плох в математике, а класс – увы! – грохотал над беднягой, забывая, что любой из смеявшихся мог получить от Степаненко такой же совет поехать на Парижскую выставку.

Вспоминается разговор Степаненки с Ратаевым. Это был малый с усами, засидевшийся в средних классах. Он мечтал о кавалерийском мундире и сшил себе брюки наподобие рейтуз. Кок на голове был у него зачесан, как у лихого гусара. Но в геометрии Ратаев, как и вообще, туповат.

Степаненко непрерывно угощал Ратаева единицами и двойками, иногда в балльнике у него стоял сплошной частокол. Ратаев взмолился однажды:

– Николай Николаевич, поставьте мне хоть два.

Степаненко предложил:

– Выбирай любую половину.

Когда же однажды Ратаев осмелился завести речь о тройке, Степаненко ему ответил:

– Тройку я тебе поставлю только на выход, и то не прежде, как увижу твое прошение о переводе из гимназии в юнкерское училище. А то я одному герою вроде тебя поставил, по его слезной просьбе, годовую тройку на выход, а он меня надул: перешел в следующий класс.

Обещание свое Степаненко исполнил. Он действительно поставил Ратаеву три, но только в удостоверении об окончании четырех классов, с которым Ратаев покинул гимназию.

Степаненко терпеть не мог юнкеров, офицеров и вообще всяческих военных, считая, что их удел – быть праздными коптителями небес.

Георгию Славину (а он был сын полковника) Степаненко объявлял напрямки:

– Учись, учись, Славин, студентом будешь, а не будешь учиться – в кавалеристы пойдешь.

Увы, в конце концов Славин пошел-таки в кавалеристы.

Всяческие поползновения гимназистов на офицерскую выправку, на кавалерийскую стать Степаненко обстреливал ядовитыми насмешками.

– Что это у тебя грудь колесом? – спрашивал он какого-нибудь из учеников. – Ваты подложил по-гусарски?

Или на иной манер:

– Что это ты сапогами пощелкиваешь? По шпорам соскучился? Подожди, брат, шпоры от тебя не уйдут.

Комедию с Ратаевым Степаненко разыгрывал долго. Не моргнув бровью он сообщал этому великовозрастному парню:

– В Оренбургском юнкерском училище большая нужда специалистов по математике.

Ратаев туповато и фатовато посматривал на Степаненко, ничего не понимая.

– Хочу рекомендовать тебя туда. Ты там можешь быть полезен.

В этом роде шутки продолжались из урока в урок.

Ратаев был шалопай, бредивший шпорами, рейтузами и кавалерийским аллюром, и мы с некоторым сочувствием внимали критическим нападкам Степаненко на «кавалерию». Но почти с такой же неизменной иронией Степаненко относился и к мальчикам совсем другого склада и противоположных жизненных устремлений. Он умел, вольно или невольно, отравлять им уроки математики своими насмешками и высмеиваниями.

– Садись. Феноменально глуп! – этим напутствием часто кончались ответы уроков у Степаненко, и такой аттестации удостаивались ученики, вовсе ее не заслужившие.

Иногда, особенно в более поздние годы, это заключительное напутствие заменялось другим.

– В Тверское кавалерийское училище! – махнув рукой, напутствовал Степаненко неудачливого ученика и ставил ему единицу.

Не могу объяснить себе, для чего Степаненко непрерывно и прилежно прибегал к этим насмешкам и высмеиваниям. Развлекал ли он себя от гнетущей казенной скуки, царившей в гимназии? Считал ли он нужным из педагогических целей внушать ученикам самое низкое мнение об их способностях и прилежании? Или это было особое проявление его хохлацкой натуры, склонной к мрачноватой иронии, и привычкой к жирной насмешке? Но без этих высмеиваний, иногда остро обидных для ученика, Степаненко не мог обойтись на уроках.

Любопытно, что тот же Степаненко, преподавая в женских учебных заведениях, вовсе не прибегал ни к насмешкам, ни к высмеиваниям, и там все приходили в изумление, узнав, за что прозвали его у нас в гимназии «злой щукой».

Сатирические выпады Степаненко прекращались только в самые грозные для нас дни – в дни так называемых классных задач. Продиктовав условия задачи и написав на доске мелом для справок нужные цифры, Степаненко расхаживал между партами, зорко посматривая на учеников. Списать задачу у товарища или воспользоваться его советом не было никакой возможности. При скупости Степаненко на отметки для большинства дело с задачами кончалось очень плохо. Но иногда судьба приходила на помощь гимназистам. Случалось, что Степаненко что-то долго не выдавал тетрадей. Ему о них напоминали, но вот наконец он приносил 2–3 тетрадки, а на вопрос, где же остальные, весьма флегматично отвечал, что «они различались». Что это значило, мы не допытывались, рады-радехоньки, что тетрадки исчезли без следа. Но про себя мы были уверены, что наш Степаненко загулял и растерял тетрадки в каком-нибудь месте «злачном».

Мы не без основания были убеждены, что Степаненко «гуляет» с Мазепой, а некоторые из нас даже клялись, что видели собственными глазами Степаненку и Мазепу, выходящих в обнимку и под хмельком из ресторана «Прогресс» на Чистых прудах.

Случалось, действительно, что Степаненко приходил в класс не без легких винных паров. Он был тогда особенно хмур, усиленно насмешлив и резок на язык: «пары» его явно не веселили и не поднимали в блаженные обители. А на следующий урок мы напрасно ждали Степаненку. Вместо него обычно появлялся сумрачный Мазепа с известием, что Николай Николаевич заболел, и высиживал с нами пустой урок. Иногда Мазепа принимался диктовать какую-то задачу, но из этого ничего не выходило: Мазепину задачу никто толком не решал. Все ликовали, что избавились от урока математики.

Если высшая задача каждого преподавателя – внушить любовь к своему предмету, то Степаненко достигал обратного: мне, как и большинству моих товарищей, он внушил полное отвращение к математике. От этого отвращения я никогда не мог избавиться: хуже всего я учился по математике и рад бы был вовсе не иметь с нею дела.

Подобное же отношение к математике создалось у многих моих сотоварищей, – значит, не моя и не наша в том была вина или, по крайней мере, не только моя и не только наша.

Степаненко был насмешлив, дерзок на язык, упрям (до частой повторяемости) в своих сатирических выпадах на учеников, но преподаватель он был плохой.

Прежде всего он был необыкновенно ленив. Внимательно вслушаться в ответы ученика, вдумчиво объяснить урок, заботливо предугадать, что будет трудно для учеников в новом отделе алгебры или в новой геометрической теореме, – на все это у Степаненко не хватало ни охоты, ни терпения, ни желания. Потратив немало времени на очередное высмеивание какого-нибудь безнадежного бездельника Ратаева, он зачастую все объяснение урока сводил к приказу: «К следующему разу возьмите параграф такой-то и задачи такие-то». Это приказание отдавалось таким лениво-безнадежным тоном, будто Степаненко заранее махал на нас рукою: «И времени-то, мол, не стоит тратить на объяснение вам этих параграфов и задач: все равно у таких "феноменалов" ничего не выйдет!»

Не только в походке, не только в жестах (левая рука опущена в карман, правая занята чем-то у ноздрей или в густой, плохо расчесанной шевелюре), но и в самой речи «с развальцей», в манере уснащать речь богатыми паузами проступала у Степаненки лень непроглядная. Должно быть, ему внутри непрерывно дремалось и зевалось от скуки, когда он был в классе, и эту внутреннюю ленивую зевоту он старался побеждать своими сатирическими вылазками на учеников.

Случалось, что у Степаненки на доске не все было благополучно с доказательствами геометрической теоремы, или, бывало, он продиктует ученикам для классной работы задачу, которую невозможно решить из-за грубой ошибки в условиях задачи: по лени Степаненко и не подумал предварительно решить задачу, назначенную для классной работы.

Когда Степаненко оставил математику и перешел на преподавание физики, опыты в физическом кабинете, как правило, у него не удавались: ему было лень поработать над ними с точностью и вниманием.

Трепет и скука царили на уроках Степаненки: в младших классах – трепет, а дальше – холодная, удручающая скука, прерываемая только сатирическими выпадами Степаненки против учеников, одуревших от этой же скуки или отупевших от пережитого трепета.

Ни о каких уроках в гимназии я не вспоминал доселе с таким неприятным чувством напрасных пережитых терзаний и мучений, как об уроках Степаненки. Только отвратительный немец Позеверк превзошел его в этом отношении. А между тем как человек Степаненко вовсе не походил на Позеверка. Это был вполне порядочный, честный, даже добрый человек. Он был секретарем педагогического совета и секретарствовал не во вред ученикам и не в построение одной лишь собственной карьеры. Он занимал какую-то решающую должность в Обществе пособия недостаточным ученикам, состоящем при гимназии, и тут сделал немало добра.

Удивительное дело: «злая щука» вовсе не поедала на педагогическом совете бедных мелких пескаришек-гимназистов[227]. Напротив, было известно, что не раз заступничеству Степаненки эти проказливые пескаришки бывали обязаны тем, что уцелели в гимназическом пруду. Еще удивительнее было то, что, беспощадный высмеиватель в классе, Степаненко при свидании с родителями учеников превращался в достаточно заботливого радетеля о нуждах этих высмеиваемых, принимал меры к тому, чтобы внести за них плату за учение или снабжать их учебниками.

Однажды кто-то принес в класс – в его литературное отделение на задней парте – номер какого-то еженедельного иллюстрированного журнала с рассказом, подписанным «Н. Степаненко». Мы были потрясены: Степаненко пишет рассказы!

Молва разнеслась по всей гимназии. Номер журнальчика был зачитан до дыр.

Мы с некоторым уважением стали посматривать на Степаненко, не осмеливаясь, однако, спросить, ему ли принадлежит рассказ.

Не помню содержание рассказа. Он был из жизни каких-то «незаметных людей», о каких много и однообразно писали в те годы[228], и был он с гуманистической слезой об их участи.

Наш Степаненко показался нам еще загадочнее с этим рассказом: настолько не похож он был по тону, по чувствительности на нашего Степаненко.

Так и оказалось: автор был совсем другой Степаненко (но тоже Николай Николаевич), жил в Харькове и писал небольшие рассказы. Позже, когда я работал в «Посреднике», это издательство, основанное Л. H. Толстым, издало какой-то рассказ этого Степаненки.

Репутация «злой щуки» не была поколеблена у Степаненки и гуманистическим рассказом.

Не берусь объяснить, почему Степаненко считал нужным быть в классе мастером обязательного и беспощадного сарказма, столь неуместного в обращении с детьми, а в гимназической приемной был образцом доброго попечения об учащихся.

Но сарказм оставался его спутником навсегда. Вот образчик этого. В 1905 году гимназия бунтовала: участвовала в забастовках, прибегала к обструкциям, изгоняла учителей и т. д. Когда все поуспокоилось, Степаненко пришел на урок физики (он уже не преподавал математику) и объявил с полнейшей серьезностью:

– Как известно, в протекшие дни в гимназии происходило падение иерихонских стен[229] при трубных звуках и громких восклицаниях.

Он разумел под этим ликующее буйство пансионеров, которые, по случаю революции, разбивали парты, пели «Марсельезу» и трубили в медные трубы, похищенные из гимназического оркестра.

Степаненко продолжал:

– Выражаю признательность любителям просвещения: при всеобщем разрушении они пощадили мой физический кабинет. Я должен сказать, – невозмутимо продолжал Степаненко, – что какой-то ревностный любитель просвещения похитил при этом объектив, стоящий 200 рублей.

Когда Н. Н. Степаненко умер, церковь, где его отпевали, была полна теми самыми, кого он называл «феноменалами по математике»: они, теперь уже взрослые, искренно жалели о смерти этого доброго, в сущности, человека, столь жестоко преследовавшего их когда-то своими сарказмами, и проводили его до могилы.

Полною противоположностью Степаненки был другой математик, сменивший Вальцева, – Георгий Александрович Попперэк.

Это был едва ли не первый из учителей новой формации, вошедших в старую 4-ю гимназию. В нем уже не было ничего от «деляновской» гимназии с ее мертвящей казенщиной.

Корректный, выдержанный, вежливый Попперэк резко выделялся среди учителей старого типа. Строгий к себе (он был чрезвычайно далек от неряшливости и лени Степаненки), он имел право быть строгим и к другим. Это почувствовали ученики, и, не прибегая ни к особым карательным мерам, ни к высмеиваниям, Попперэк достиг того, что в его классах было тише, чем у инспектора Королькова, действовавшего моральным террором, и чем у Степаненки, подавлявшего своими сарказмами. А учились и «успевали» у Попперэка, уж конечно, несравненно лучше, чем у них. О нем не ходило анекдотов, на его уроках не было проказ. Его, конечно, наградили-таки прозвищем, но и прозвище было только легкой переделкой его чешской фамилии – «Поперёк»! Как далеко это было от обидных прозвищ «Сивый», «Краснокожий», «Бульдог», под какими щеголяли директор, инспектор и другие!

Попперэк был строговат и молчалив, но это не помешало гимназистам верно почувствовать, что он на их стороне, а не на стороне педагогики устрашения и утеснения. Его уважение к личности ученика было непоколебимо. Он понимал, что от этого зависит их уважение к личности преподавателя.

Мне уже не пришлось учиться у Г. А. Попперэка. О нем я знаю только по рассказам, единодушным в добром суждении о нем.

Но в жизни я встречался с Попперэком. Он был единственный из преподавателей 4-й гимназии, сотрудничавший в педагогических журналах. Остальные, кроме Королькова, вряд ли и читали эти журналы. В эпоху революции 1905 года Попперэк принимал участие в борьбе за новую школу.

Попперэку, преподавателю 4-й гимназии, пришлось дать в «Вестник воспитания» отзыв о книжке «В школьной тюрьме. Исповедь ученика» ученика той же 4-й гимназии[230], и в своем отзыве учитель во многом согласился с резко отрицательным суждением ученика об этой гимназии. А много лет спустя издательство «Мир» одновременно выпустило педагогический труд Г. А. Попперэка по математике и мою книжку «Как работал Лермонтов»[231].

В гимназии пришлось мне встретиться не с Попперэком, а с другим молодым математиком, Иваном Григорьевичем Теодоровичем.

Это был антипод и Степаненке и Попперэку одновременно. Те были высокого роста, медлительны в движениях – неряшливо-ленивых у Степаненки, спокойно-уверенных у Попперэка. Иван Григорьевич, наоборот, был маленького росту, непоседа, с звонким тенорком, с живыми, обеспокоенными заботой глазами. Он был добр, а может быть, даже слабоват по характеру, но ему хотелось, чтобы его считали за строгого преподавателя. Он иногда покрикивал и пошумливал на учеников, ставил иной раз и «колы», и случалось, выгонял он и из класса. Но как-то молчаливо признавалось учениками, что он имеет право на это: верилось в его искренное доброжелательство, в его душевную заботливость.

При появлении в классе его встречали дружным салютом:

– Здравствуйте, Иван Григорьевич Теодорович!

(Кстати молвить, прозвища у него не было никакого.)

Помощники классного наставника – добродушный Тришка или ехидный Клюква – уже мчались по коридору к нам в класс, принимая «заздравный салют» за бунтовщический; но им приходилось уйти несолоно хлебавши: их услуг Теодоровичу не требовалось.

– Тише, тише! – умирял Иван Григорьевич салютовавших. – Ну, кого сегодня нет в классе?

Упорная насмешливость и лень Степаненки была так же чужда Теодоровичу, как невозмутимое, деловое спокойствие Попперэка. Иван Григорьевич затрачивал на урок много доброго внимания и усердия. Он затрачивал немало не только умственных, но, хочется верить, и сердечных усилий на то, чтобы заинтересовать нас квадратными уравнениями, или на то, чтобы всеми был усвоен бином Ньютона.

И, вероятно, тем, кто начинал математику с Иваном Григорьевичем с первого класса, он мог действительно внушить к ней интерес, если не любовь, и вовлечь в безболезненное общение с иксами, игреками, биномами и параллелепипедами.

Но мы – увы! – встретились с Иваном Григорьевичем, уже обильно снабженные Степаненкой свидетельствами на звание «феноменалов по математике» и его же ироничными путевками на Парижскую выставку и в Тверское кавалерийское училище. Никакими усилиями ревностному Ивану Григорьевичу не удалось отогнать от нас то отвращение к школьной математике, которое внушил нам Степаненко.

Помню такой случай.

На задней парте, как можно подальше от классной доски, где хлопотливо и заботливо объяснял урок Теодорович, восседал Володя Бобыкин.

Он был сын известного историка математики, приват-доцента Московского университета В. В. Бобыкина и сам был богато одарен способностью к математике. Но Степаненко ухитрился и у него вытравить интерес, по крайней мере школьный интерес, к занятиям математикой. Бобыкин сидел на задней парте и, по обычаю, увлекался книжкой юмористических рассказов Чехова, которые, кстати сказать, он превосходно читал вслух, восхищая своим чтением А. Р. Артёма[232].

Но, перевертывая страницу Чехова, Бобыкин случайно (заметьте: случайно!) бросил взгляд на классную доску, у которой Теодорович трудился над трудной алгебраической задачей.

– Что вы, что вы, Иван Григорьевич! – воскликнул Бобыкин. – Зачем вы вынесли здесь икс за скобку?

– Бобыкин! – вспылил Теодорович. – Вы забываетесь!

Но Володя с крайним добродушием продолжал, глядя на доску:

– Да ведь у вас, Иван Григорьевич, так ничего не выйдет. Нужно икс, не вынося за скобки, помножить на (а+1)…

И он принялся указывать путь скорейшего и точнейшего решения задачи.

Иван Григорьевич – честный и добросовестный Иван Григорьевич, – вслушавшись в слова Бобыкина, позвал его:

– Идите к доске, – вручил ему мел, и Бобыкин докончил задачу с блестящим остроумием в математических комбинациях и со скоростью и точностью в вычислениях.

Казалось бы, этот человек мог заниматься математикой, но он ухитрялся у того же Теодоровича получать двойки по алгебре, и, когда Теодорович, кипятясь и злясь, их ставил с негодованием: «Бобыкин! Вы опять ничего не делаете! Я принужден поставить вам два», Бобыкин, добродушно улыбаясь, удалялся к себе на заднюю парту и принимался за Чехова.

Теодорович решительно не постигал, в чем тут дело, и все приписывал крайней лени Бобыкина. А дело было не в лени или не столько в лени, сколько во всеобщем отвращении к школьным занятиям математикой, приобретенном нами на уроках Степаненки.

Увы, я огорчал добрейшего Ивана Григорьевича не менее Бобыкина, и, смею думать, все по той же причине.

Раз навсегда, по милости Степаненки, оттолкнувшись от математики, я уже не мог почувствовать к ней ни малейшего влечения, а отдаваясь живому интересу к литературе и истории, я не мог уже принудить себя к регулярным занятиям математикой по школьной обязанности.

Тщетны были усилия Ивана Григорьевича в этом направлении. Иногда я начинал как будто радовать его своими успехами. Он торжествовал, горячо меня уверяя:

– Ведь вот можете же вы заниматься математикой как следует! – и с особым удовольствием ставил он мне четверки (была, помнится, даже одна или две пятерки).

Но радость Ивана Григорьевича была непродолжительна. С искренним сокрушением внутри и с предупреждающею нарочитою суровостью во взоре и голосе, он вынужден был ставить мне двойки.

Однажды, вызвав маму для объяснительной по поводу моей «неуспеваемости» по математике (по всем другим предметам у меня было полное благополучие), Иван Григорьевич сетовал:

– Что мне с ним делать? Надо решать классную задачу, а он на пропускательной бумаге пишет стихи. Задачу он не окончил, а промокательную бумагу со стихами (увы, вспоминаю я, со стихами оконченными, но плохими) оставил тут же в тетрадке. Ну что же я могу ему поставить, как не двойку?

Особенно огорчило Ивана Григорьевича, что эти стихи высмеивали эту же классную задачу о паровозах, двигавшихся друг другу навстречу с непостижимой скоростью, и что эта злополучная промокашка была забыта мною тут же в нерешенной задаче.

Стихи наши и рассказы были недругами бедного Ивана Григорьевича.

Он, бывало, вспылит на какого-нибудь действительного лентяя, а с задней парты слышится утешающий, умно-веселый голос Бобыкина:

– Иван Григорьевич, не сердитесь на него. Давайте лучше я почитаю вам Чехова «Дорогую собаку»!

– Бобыкин! – в отчаянии и досаде на это утешение вопиет Теодорович.

А однажды ему на учительский столик на кафедре была положена целая тщательно нарисованная картинка – «Похороны алгебры» с сопровождающим пояснением в стихах:

Чинно алгебру несли

В гробе из журналов.

Впереди ее брели

Вереницы баллов.

Икс и игрек, дисконта,

Пели: «Святый Боже»,

Плюс и минус, тенора,

Вторили им тоже.

Дзэт же хором управлял

Для поддержки тона.

Он знак равенства держал

В виде камертона.

Геометрия взошла

На надгробный камень,

И прощальный стих прочла,

И сказала: «Амен».

Степаненко, Попперэк и сам Теодорович были изображены в числе траурных лиц, печально шествующих за гробом умершей алгебры, несомым учениками на кладбище.

Что оставалось делать Ивану Григорьевичу, как ни печально и бессильно поникнуть головой над этими «Похоронами алгебры» – той самой своей Прекрасной Дамы, любовь и почитание к которой он тщетно старался нам внушить?..

Величайшее огорчение Ивану Григорьевичу причинил я.

В одно прекрасное утро (я теперь не совсем уверен, было ли оно прекрасное) я явился в круглый зал гимназии, где должен был экзаменоваться по математике у Ивана Григорьевича, подошел к кафедре и с большим волнением, во всеуслышание объявил, что я экзамена держать не стану, что я ухожу из гимназии, что так поступить велит мне совесть, ибо ученье и пребывание в гимназии не только бесполезно, но и вредно для всех нас.

Я не помню в точности содержания своей речи и не стану объяснять теперь, почему я не мог не произнести ее тогда – обо всем этом надеюсь сказать впереди, – но я живо помню свое глубокое внутреннее волнение, с каким я говорил все это, стоя у кафедры, я ведь резко переломил тогда течение свой жизни; помню, не менее живо, крайнюю растерянность, какую-то беспомощность Ивана Григорьевича, ошеломленного моим поступком.

По правде сказать, несмотря на тогдашнюю мою боевую идейную настроенность, мне даже стало жалко, что я так встревожил Ивана Григорьевича своей речью (он и не пытался прервать меня), что так взбудоражил его своим поступком, неслыханным в летописи 4-й гимназии. Обличать казенную гимназию во лжи, скуке и насилии мне было бы приятнее перед Сивым, Краснорожим или Степаненко, чем перед милейшим Иваном Григорьевичем.

Из гимназии я действительно тогда ушел.

Много лет спустя епископ Димитрий, тогдашний наш законоучитель о. Иван Добросердов, вспоминая про мой тогдашний уход, рассказал мне:

– Я говорил тогда Ивану Григорьевичу: «Эхма! Нескладно у тебя вышло с Сергеем. Что бы тебе попросту поставить ему тройку и перевести в следующий класс. Тем бы все дело и кончилось». А Иван Григорьевич мне на это: «Как же я мог бы поставить ему балл, ежели он при всех экзаменующихся так и отрезал мне: "Вся гимназия ваша, мол, ничего не стоит, учиться в ней – дело нехорошее, и я отрясаю прах ее от ног своих?!"»

Несомненно, я сильно огорчил тогда Ивана Григорьевича, но много лет спустя мне пришлось несколько утешить его.

Он был уже тогда инспектором 5-й гимназии – самой строгой и образцовой из московских гимназий, единственной, где еще преподавался греческий язык, а латинский проходился в полном объеме гимназий старого времени.

Я привел туда на экзамен для поступления в 4-й класс моего ученика Андрюшу Сабурова – племянника Н. К. Метнера[233].

И. Г. Теодорович приветливо встретил меня с моим питомцем, но вряд ли с особым доверием отнесся он к познаниям моего ученика, памятуя математические приключения его учителя.

Когда экзамены были закончены, Иван Григорьевич, оглашая список выдержавших экзамены учеников, объявил во всеуслышание:

– Сабуров Андрей. Закон Божий – 5. Русский язык – 5. Математика – 5…

Эту пятерку Иван Григорьевич, так мне показалось, с особым удовольствием выделил из всех Андрюшиных пятерок, будто она была написана курсивом.

По прочтении всего списка И. Г. Теодорович подошел ко мне и поблагодарил за прекрасно подготовленного ученика, пожелав ему успехов в гимназии.

А когда через три года я привел на экзамен другого своего ученика, экзаменовавшегося за три класса, Иван Григорьевич уже горячо благодарил меня:

– Судя по результатам приемных экзаменов, вы даете нам второго превосходного ученика. Сабуров идет прекрасно и у меня, и у других преподавателей.

Мой бывший учитель мог радоваться тому, что его непокорливый ученик не передал своим питомцам острой нелюбви своей к математике.

Но и любви к математике он им – увы! – не внушил. Андрюша превосходно учился у Теодоровича по математике, но сердце его к ней не лежало, а все отдано было тому же, чему и сердце его первого учителя: русской литературе.

А. А. Сабуров теперь автор ряда интересных трудов по истории русской литературы, обладает степенью кандидата филологических наук, был ученым секретарем Литературного музея, а в настоящее время он читает историю литературы в педагогическом институте в Загорске.

Глава 4. «Русские»

В истории московской 4-й гимназии преподаватели русского языка и словесности занимают самое почетное место. Достаточно сказать, что в числе них был академик Н. С. Тихонравов[234], переводчик «Фауста» И. Н. Павлов, знаток Пушкина и биограф Жуковского Л. И. Поливанов[235], исследователь русского богатырского эпоса В. Ф. Миллер[236], известный славист П. А. Кулаковский[237]. Какие имена, с каким научным блеском! Но все это было давным-давно, так сказать, в древней и средней истории 4-й гимназии. В мое время о них еле-еле хранилась только поблекшая память, уже совсем выцветшее воспоминание.

В мое время русский язык и словесность преподавали П. Д. Писарев, А. Г. Преображенский, Н. И. Целибеев. Все трое окончили Московский университет и, стало быть, были слушателями лекций Ф. И. Буслаева[238], Н. С. Тихонравова, С. М. Соловьева[239]. Но как по-разному сохранился след университетской науки и ее знаменитых создателей у наших незнаменитых преподавателей!

Если б кто-нибудь мне сказал, что грузный, толстый Писарев с заплывшей жиром шеей, с тройным загривком слушал когда-то, вместе с В. О. Ключевским, лекции С. М. Соловьева, автора «Истории России с древнейших времен», и был учеником изящнейшего Ф. И. Буслаева, с его великолепным мастерством ученого-художника, я бы этому не поверил.

1

Вот как я встретился с Писаревым.

После каникул вошел я в класс на первый урок русского языка. Не успел я сесть за парту, как прозвенел последний звонок, и в класс вдвинулся, тяжело отдуваясь, переупитанный, грузный человек с мясистым загривком, с рыжевато-седым бобриком на голове, с глазами навыкате, с вислыми усами, как у моржа, и щетинистой бородой – наружность точь-в-точь морского царя, каким его изображал А. К. Бедлевич в первой постановке оперы «Садко» в Московской частной опере С. И. Мамонтова[240]. Этот морской царь в форменном сюртуке остановился посреди класса и мановением тяжелой десницы посадил нас на место (мы при его появлении, разумеется, встали). При этом он сделал нам строгое внушение, что мы не умеем вставать как должно, приветствуя входящего в класс преподавателя, и что он намерен нас научить этому важному искусству. Мастодонт (так я назвал про себя этого господина) тотчас же приступил к обучению нас науке правильного вставания. Он объяснил нам, что для этого необходимо всем враз положить руки на парту, затем, так же враз, приподнять бесшумно крышку парты и тогда уже моментально подняться в рост и застыть неподвижно. При команде же: «Сядьте!» – нужно проделать все эти движения в обратном порядке. Грузный толстяк скомандовал басом: «Встаньте!»

Мы встали по новым правилам, но, увы, вызвали резкое замечание:

– Разве так встают? Все вразброд! Шумят, топают, как стадо ослов!

Мастодонт громко, наподобие трубного звука, высморкался от негодования и скомандовал:

– Сядьте!

И затем он неутомимо продолжал отдавать команду:

– Встаньте – сядьте! Встаньте – сядьте! Встаньте – сядьте!

А мы, как ваньки-встаньки, беспрекословно вставали и садились, вставали и садились.

Это всеобщее вставание мастодонт в мундире время от времени прерывал сердитыми замечаниями то к одному, то к другому из «ванек-встанек»:

– Что же это ты, братец мой, не вовремя встал? Портишь всю команду. Ты у меня смотри!

И Писарев снова принимался обеими руками дирижировать нашим вставанием, то убыстряя, то замедляя темп:

– Встаньте-сядьте! Встаньте-сядьте! Встаньте– сядьте!

Так продолжалось минут около десяти. Когда же Писарев окончательно посадил нас за парты, а сам взошел на кафедру, по его топорному лицу проступал пот, а у нас дрожали коленки.

– Надеюсь, – несколько шепеляво пробурчал Писарев, – вы имеете теперь некоторое понятие о том, как надо вставать и садиться при появлении преподавателя. Впрочем, мы еще поупражняемся в этом.

Таков был первый урок русского языка, преподанный мне Петром Дмитриевичем Писаревым. К счастью, этот первый урок оказался для меня и последним. Выяснилось, что я попал не в то отделение моего класса, куда был зачислен. С каким удовольствием я вернулся в параллельное отделение, где преподавал Александр Григорьевич Преображенский!

Счастье мое, что я не попал к Писареву. Он бы меня извел своим упорным тупым педантизмом. Чтобы у него успевать, необходимо было не только по команде вставать и садиться, но и по команде же учить стихи, по команде списывать их в тетрадки, а эти тетрадки необходимо было облачать в цветные обложки. Поля на страницах тетрадей должны были быть точно вымерены по одному общему для всех ранжиру. Ни малейшей поправки, не говорю уже о кляксе, не допускалось в тетрадках. За «чистописательною» стороною дела Писарев следил куда больше, чем за познавательною, и к каллиграфии в тетрадях он относился куда более строго, чем учитель чистописания, незабвенный нами А. Р. Артём. Кто хотел особенно отличиться у Писарева по русскому языку, тот изощрялся во всяческом украшении обложки тетради: оклеивал ее золотой и серебряной бумажкой, украшал переводными картинками, разрисовывал розочками и цветочками. Такой маленький Молчалин вкладывал в тетрадку нарядную закладку из ленты, расшитой шелками. Если Петр Дмитриевич выражал одобрение узорной закладке, то ученик усердно просил его принять эту закладку в подарок, на что Писарев благосклонно изъявлял согласие. Точно так же подносились Писареву в презент ручки из модного тогда алюминия, карандаши в бисерной оправе, перочинные ножи с перламутровой рукояткою и т. п. Увы, ходили слухи, что Писарев столь же благосклонно принимал иной раз и не столь невинные презенты. А те из учеников, кто не умел или не хотел завертывать тетрадки в золотые обложки и дарить Писареву закладки, шитые шелками, – те ученики что-то плохо успевали у него в русском и латинском языках.

В мое время Писарев преподавал не дальше третьего класса: очевидно, и на снисходительный суд нашего старозаветного директора, ученый багаж Писарева был слишком легок, чтобы войти с ним даже в четвертый класс. Как только в гимназии повеяло первым ветерком реформ в преподавании, Писарев поспешил выйти в отставку на пенсию. Он умер около 1913 года в своем именьице под Москвой, где разводил каких-то породистых кур. Мне предложили приобрести что-нибудь из оставшихся после него книг. Книги были свалены в сарае при одной из московских больниц. Я подивился пестроте их подбора. Чего и кого тут не было! Разрозненные томы «Истории» Карамзина; латинские классики в подлинниках; сочинения о Китае монаха Иакинфа; смирдинское «Новоселье», творения св. Терезы чуть ли не на испанском языке и пр., и пр. Говорят, что Писарев был библиоман. Может быть. Но то, что он был ученик Буслаева, Тихонравова, С. Соловьева, об этом догадаться было невозможно.

2

Александр Григорьевич Преображенский ни в чем не был похож на своего коллегу по преподаванию русского языка.

Когда они из учительской шли в классы, Писарев казался Михаилом Иванычем Топтыгиным, одетым в форменный сюртук: он тяжело и коряво вытаптывал по коридору своими огромными ступнями. Преображенский же, худой, высокий, тонкий, с небольшой головкой, в золотых очках, не в длиннополом сюртуке, а в узком фраке, полностью оправдывал свое прозвище Запятая.

Да, если искоса поставленную длинную, тонкую запятую, начинающуюся с небольшой точки, заставить двигаться, вот это и будет длинный худой Преображенский с маленькой головкой.

Идя в класс, он нес под мышкой классный журнал, а обеими руками подносил к носу безукоризненно белый носовой платок. Торопился ли он, в противоположность П. П. Коносову, покончить на ходу все дела с носом до начала урока или это была простая привычка, но в такой именно позе Преображенский всегда входил в класс, и столь же неизменно носовой платок этот во время урока пребывал у него не в кармане, а на учительском столике. Платок был нужен Преображенскому во время урока для того, чтобы протирать золотые очки. У него было плохое зрение, и в старых годах он стал совсем подслеповат. В ответ на шум в классе он снимал очки, протирал их платком, дабы лучше разглядеть виновника шума, но когда очки вновь водворялись на его носу, то шум прекращался и в классе уже царила вожделенная тишина.

Другим предметом, с которым Преображенский не расставался в классе, был ключ; от какого замка или от какого стола, шкафа, двери был этот знаменитый ключ, оставалось для нас неведомо, но ключ этот был для Преображенского необходимым оружием преподавания русской и церковнославянской грамматики.

Когда Запятая находил, что в классе слишком шумно, он постукивал этим большим ключом о край стола: ключ на время водворял тишину. Преображенский продолжал объяснение урока.

Это занятие Преображенский любил. Он учил русскому языку по собственной, составленной им грамматике, которая была научнее и живее, но зато и труднее тогдашних грамматик, давно и далеко отставших от современного языкознания. Эта грамматика Преображенского, в особенности синтаксис, исправлялась и пополнялась для новых изданий тут же, на уроках, в классе. Бывало, Преображенский крикнет:

– Слушай примечание! – и постучит ключом.

В «примечании» он подробно развивает какой– нибудь этимологический казус, доискиваясь происхождения мудреного слова, перекочевавшего еще в древние времена откуда-то в русский язык. Устное «примечание» это длилось пять, десять, пятнадцать минут. Те немногие из учеников, в коих билась жилка филолога, слушали Преображенского с большим интересом. Он увлекался этим этимологическим казусом или синтаксическим вопросом, приводил примеры, параллели из других славянских языков, был оживлен. Но для большинства учеников это было скучно, они увлекались в это время занятиями отнюдь не филологическими: играли в перышки, метали друг в друга бумажными стрелами и т. д. Поднимался шум, и Преображенскому приходилось прекращать его неизбежным ключом. То же повторялось при разборе статей из хрестоматии Л. И. Поливанова, которую Преображенский справедливо предпочитал всем другим. Какой-нибудь ученик, беззаботный насчет грамматики, разбирая отрывок из классической прозы С. Т. Аксакова, которую Преображенский признавал образцовой, ляпнет, бывало, жестокую ахинею по поводу глагольной формы или синтаксического оборота, – Преображенский даже вздрогнет, как от внезапного удара, и вскрикнет на весь класс:

– Зарезал, разбойник, зарезал! – и тут же примется объяснять этому краснощекому разбойнику всю великость его ошибки и безмерность его незнания.

Объяснения приведут к цитатам из образцовых писателей, к тонкому анализу данной этимологической и синтаксической формы, и опять Преображенский уйдет так далеко в филологические пределы и высоты, что вновь наткнется на новый шум в классе и вновь застучит ключом.

Но тем, кто был не лишен любви к родному языку, он давал много.

Я лично многим обязан А. Г. Преображенскому.

Помню, кто-то заявил ему:

– Александр Григорьевич, я не смог приготовить урок…

Преображенский сразу прервал его:

– Где ты смок? Разве шел дождь? Надо просто сказать: я не мог приготовить урока.

Это на всю жизнь осталось для меня уроком из эстетической фонетики, о которой так часто забывают даже писатели.

Максим Горький укорял писателей в этом забвении благозвучий родной речи. Однажды он спросил молодого писателя:

– Откуда вы набрались столько вшей?

На удивленное молчание писателя Горький пояснил:

– У вас только и слышишь: «Севши, поевши, надевши…» Все вши, вши, вши! Когда же вы избавитесь от этих «вшей»? Пишите просто: «надев, уехав».

Преображенский понял бы здесь Горького и посочувствовал бы ему.

Однажды кто-то в сочинении употребил страдательный оборот речи вроде: «Он был обучен» или: «Он был обучаем». Преображенский сказал ученику:

– Ломоносов занимался, одновременно с профессором Рихманом, опытами по грозовому электричеству. Однажды во время грозы в комнату, где Рихман производил опыт, влетела молния и убила Рихмана. Как это сказать в трех словах?

– Рихман убит громом, – отвечал ученик.

– Нет, – с живостью возразил Преображенский. – Нет! Ломоносов написал об этом Шувалову так: «Рихмана громом убило». И русский слуга Рихмана точно так сказал об этом Ломоносову: «Профессора громом зашибло». Вот как надо сказать по-русски!

Я на всю жизнь благодарен Преображенскому за этот пример из Ломоносова, которого он так любил и отлично знал (он редактировал одно из изданий его сочинений). Преображенский навсегда привил мне любовь к этим безличным оборотам, столь свойственным нашему чудесному языку.

Однажды мне пришлось в наши дни задать такую задачу молодым поэтам:

– Представьте себе, что вы засветло пришли к приятелю в гости, засиделись, заговорились, а когда вышли на крыльцо, то увидали, что уже ночь и все небо в звездах. Выразить все это в одном слове.

Ни от кого не услышал я этого одного слова. Все многословно отвечали: «На небе высыпали звезды», или: «Небо было усеяно звездами», или: «Все небо было в звездах». Никто не сказал просто и прекрасно: «Вызвездило».

Я невольно поблагодарил в душе Преображенского за его столь памятное «Рихмана громом убило». Оно ввело меня навсегда в одну из тех живых тайн русской речи, которые для многих раскрываются с таким трудом, а для иных и вовсе не раскрываются никогда.

Преображенский любил читать в классе Карамзина и давать для разбора отрывки из «Писем русского путешественника» и из «Истории государства Российского». Карамзинские периоды трудны для разбора, но с каким удовольствием можно было следить за железной логикой, за словесным золотом этих трудных периодов, когда отдашься вполне их изящному течению. Тут Преображенский был на своем месте. Он любил и тонко понимал словесное зодчество Карамзина и умел передать эту свою любовь кое-кому из нас.

В прекрасный пример художественного зодчества и ваяния речи Преображенский ставил (и приводил в своем синтаксисе) период Карамзина: «Здоровье, столь мало уважаемое в юных летах, делается в летах зрелости истинным благом; самое чувство жизни бывает гораздо милее тогда, когда уже пролетела ее быстрая половина: так остатки ясных осенних дней располагают нас живее чувствовать прелесть натуры; думая, что скоро все увянет, боимся пропустить минуту наслаждения»[241]. Преображенский восторгался здесь отчетливостью в выражении мысли и строгой логичностью в ее развитии и построении и живою поэтичностью чувства, включенного в эту строгую форму речи. Перечитывая теперь этот карамзинский период в синтаксисе Преображенского, соглашаюсь во всем этом со старым своим учителем, а конец карамзинского периода приводит на память стихи Пушкина:

Цветы последние милей

Роскошных первенцев полей.

Они унылые мечтанья

Живее пробуждают в нас.

Так иногда разлуки час

Живее самого свиданья.

Стихи эти также живут в душе со времен далекого отрочества, едва ли не с уроков Преображенского. Объясняя один из так называемых «винословных периодов», период условный, Преображенский брал образец у Карамзина: «Если бы монголы сделали у нас то же, что в Китае и в Индии, что турки в Греции; если бы, оставив степь и кочевание, переселились в наши города; то могли бы существовать и поныне в виде государства»[242]. Преображенский, приведя наизусть этот период, указывал, что, при всей его краткости, в нем с неопровержимой логичностью высказана важная мысль историка о том страшном бедствии, которое постигло бы Русскую землю, если бы монголы поселились в городах и селениях, а не в прилегающих и пустынных степях.

Описание Куликовской битвы – первой решительной победы над монголами – Преображенский знал наизусть.

До сих пор помню, как он декламирует оттуда: «Инде россияне теснили моголов, инде моголы россиян…» Это старинное «инде» чуть-чуть было смешновато, но оно придавало какую-то торжественность речи, соответствующую величию описываемого события, и Преображенский давал понять, что мы здесь беднее Карамзина, что наш современный язык растерял многое из того, чем были богаты старые писатели – Ломоносов, Державин, Карамзин.

Отрывки из хрестоматии, примеры грамматики, даже статьи для диктантов, взятые из разных писателей для учебных целей, превращались иной раз у Преображенского в куски из драгоценной словесной ткани: он мог ими наслаждаться даже и тогда, когда они должны были служить для самых будничных педагогических целей – для усвоения учениками правил русского правописания.

«Я ехал с охоты, вечером, один, на беговых дрожках. До дому еще было верст восемь; моя добрая рысистая кобыла бодро бежала по пыльной дороге, изредка похрапывая и шевеля ушами; усталая собака, словно привязанная, ни на шаг не отставала от задних колес. Гроза надвигалась. Впереди огромная лиловая туча медленно поднималась из-за леса; надо мною и мне навстречу неслись длинные серые облака; ракиты тревожно шевелились и лепетали. Душный жар внезапно сменился влажным холодом; тени быстро густели».

Это начало рассказа Тургенева «Бирюк».

Я помню его наизусть не потому, что Преображенский заставлял нас учить наизусть этот отрывок из «Записок охотника», а потому, что он часто диктовал нам его. Диктовать по нескольку раз один и тот же отрывок – это педагогическая бессмыслица, но в Преображенском любитель Тургенева торжествовал тут над педагогом: намереваясь продиктовать нам что-нибудь и наткнувшись на «Бирюка», он отдавался прелести тургеневского рассказа и принимался диктовать нам его чуть не в пятый раз.

В четвертом классе Преображенский преподавал грамматику древнего церковнославянского языка по своему руководству. Для большинства учеников изучение «юсов»[243] и «аористов»[244] было делом очень скучным и весьма нелегким. Но я пришел в гимназию уже со знанием нового церковнославянского языка, и мне было любопытно вникать в старые формы языка, читая с Преображенским отрывки из Остромирова Евангелия[245]. Мертвые «юсы» оживали в величавые живые звуки. Преображенский умел здесь, в этих древнейших страницах, найти целые золотые россыпи поэзии и словесной красоты. «Морю велику сушу дыхаюшу» – превосходный пример употребления «дательного самостоятельного» (dativus absolutus) в Остромировом Евангелии – но и какой чудесный поэтический образ бури заключен в этом обороте!

Я благодарен старому учителю, что он не утаил от нас этот поэтический образ за строго разобранной формой дательного самостоятельного. Некоторые ученики Преображенского через десятилетия вспоминали чтение с ним Слова о полку Игореве. Старик увлекался и молодел при этом. С подлинным увлечением декламировал он: «О, Русская земля! За шеломенем еси!» Слово о полку Игореве читалось в подлиннике – и в подлиннике же запоминались отдельные места наизусть: вступление о Бояне, плач Ярославны. Лучшее свидетельство, что Преображенский умел захватить учащихся поэтической силой несравненного Слова.

Когда ученикам приходилось отвечать ему заданные баллады Жуковского, отрывки из поэм Пушкина, стихотворения Лермонтова, он, задумавшись, вслушивался в стихи и, точно зачарованный, нет-нет да и повторит вслух тот или иной стих или отрывок, словно любуясь им, как самоцветным камнем или алмазом чистейшей воды.

Одним из любимейших писателей Александра Григорьевича был Крылов. Он восхищался его чисто народной речью и часто приводил в образец владения русской речью отрывки из басен Крылова или стыдил, усовещевал крыловскими речениями лентяев и бездельников.

Любопытно, что в его синтаксисе отрывки из Крылова постоянно приводятся в образец живого построения речи, и рядом с ними приводятся народные пословицы, как бы в свидетельство, что речь дедушки Крылова и речь народа – одна и та же могучая и простая речь, богатая и смелая.

Преображенский любил читать в классе вслух басни Крылова, и, слушая эти басни в «ответах» учеников, он добивался чтения «с чувством, с толком, с расстановкой». Он подметил мою любовь к такому чтению и в первом же классе выбрал меня читать, вместе с другим товарищем, басню «Добрая лисица» на литературно-музыкальном вечере учащихся, устраиваемом перед Рождеством. Это было мое первое – и успешное – выступление перед публикой. Сколько раз в течение жизни мне привелось затем читать басни Крылова и выступать с лекциями о нем, играть и ставить его «Трумфа»[246], выпускать печатные работы о дедушке Крылове! И всегда это было как в детстве – радостно и успешно.

Преображенский позволял мне кое-что, чего не позволялось в гимназии.

Однажды он задал домашнее сочинение на тему – что-то вроде «Воскресный день» или «Праздничный день». Вместо обычного сухо-казенного «описания» с предварительным «планом» я подал ему в тетрадке для «письменных работ» народную сценку при выходе из церкви в праздничный день, взятую с натуры, из приволжской деревни Ярославской губернии, где я провел лето. Я не читал еще тогда ни «Народных сцен» И. Ф. Горбунова[247], ни деревенских сцен Николая Успенского[248], но меня поразила живость и яркость тех прибауток, праздничных словечек, метких прозвищ, которыми парни и девки осыпали друг друга при выходе из церкви. Тут же пофыркиванье лошадок, веселый звон с колокольни, степенное «здравствование» бородатого кума с дородной кумой в золотистом полушалке, заунывное пение слепых с шустрым мальчонкой-поводырем. И тут же надо всем щедрое солнце, летучие светлые облака. А вдали – широкая Волга.

Я попытался выразить все это так, как виделось, слышалось это там, на Волге летом, без казенных прописей и благонамеренных рассуждений.

Думалось и так и сяк – и примет, и не примет Преображенский такое вольное сочинение.

Но он принял, похвалил и, помнится, сказал что-то ободряющее по поводу моего «литературного опыта», но тут же легонько предостерег от заимствования из повседневной речи слишком натуральных выражений и словечек.

В этом он, конечно, был прав.

И в дальнейшем он не избегал беседовать со мной в классе на темы литературные и филологические, но и не искал этих бесед.

Дивлюсь теперь, что ни я, ни кто другой никогда не слышали от нашего учителя о его знаменитом ученике – об академике А. А. Шахматове[249], окончившем 4-ю нашу гимназию в 1883 году с серебряной медалью. А ведь еще со школьной скамьи этот ученик Преображенского участвовал в ученых диспутах в университете и вызвал одобрение такого ученого, как И. В. Ягич[250]. Почему Преображенский ни разу не погордился таким учеником, ни разу не поставил его в пример нам, кто так плохо внимал «примечаниям» своего учителя? До сих пор не могу этого понять. Или, может быть, Преображенскому пришлось бы тут воздавать честь «ученику от побежденного учителя», а он этого не хотел?

Любопытно, что в предисловии к своему синтаксису он ссылается как на пособия на труды Буслаева, Востокова[251], Потебни[252], Корша[253], Соболевского – того самого А. И. Соболевского[254], который был уязвлен на своем магистерском диспуте замечаниями гимназиста Шахматова, – и не ссылается на труды академика А. А. Шахматова[255]. Не может же быть, что Преображенский ими не пользовался!

Приходится покаяться.

Гимназисты умели пользоваться склонностью Преображенского к науке о русском языке. Иной раз принесут в класс какую-нибудь редкую книгу, как бы невзначай подложат ее к нему на столик. Александр Григорьевич развернет книгу, задержится на одной, другой странице – и сама собой завяжется беседа об этой книге, ее авторе, издателе, глядишь, на это и уйдет минут пятнадцать из урока. Помню, я раз подсунул ему так рукопись «Сон Богородицы» – он долго говорил об апокрифах. В другой раз кто-нибудь из товарищей шепнет мне перед уроком: «Заговори подольше Запятую». Почти никто не готовил ему проклятые эти «юсы». Исполняя просьбу товарищей, заводишь, бывало, с Запятой некий филологический разговор, стремясь вызвать его на как можно более длинные «примечания», или закинешь удочку вопросом по истолкованию темного места в каком-нибудь памятнике древней словесности – и бедный Александр Григорьевич отдается «слов течению», полагая, что утоляет словесную жажду своего ученика, любителя российской словесности.

Но вдруг остановится, призадумается – и ударит ключом о стол:

– Впрочем, это к уроку не относится. Пожалуйте сюда, господин Меркулов…

А это как раз один из тех, кто просил вовлечь Запятую в ученый разговор.

Но иной раз Преображенский так увлечется изъяснением какой-нибудь этимологической тонкости, что проговорит незаметно для себя до самого звонка. Заберет он со стола свой платок, свой ключ, журнал под мышку – и, высокий, худой, зашагает по коридору, точь-в-точь как движущаяся запятая.

Какое отношение было у учеников, да и не у одних учеников, пожалуй, к Преображенскому? Я бы сказал: почтительно-ироническое: «почтенный человек и знающий, слов нет, но какой-то немножко не всерьез».

И он сам, кажется, знал об этом отношении. Вспоминается такой случай, очень редкий в летописях гимназии. Преображенский заболел и долго не появлялся на уроках. Носились слухи, что его заменят другим преподавателем.

Я подговорил двух-трех товарищей навестить больного Александра Григорьевича. В квартире было чинно, чисто, просторно. Но доносились детские голоса. Мы удивились, что у него, очень уж пожилого человека, такие маленькие дети.

Александр Григорьевич вышел к нам, как всегда в форменном фраке, и явно удивился нашему приходу. Мы сказали ему, что беспокоимся его отсутствием, пришли навестить его, узнать о состоянии его здоровья и пожелать ему скорого выздоровления.

Он слегка улыбнулся на нашу довольно нескладную речь, поблагодарил и сказал, что чувствует себя лучше и скоро надеется начать уроки.

Мне показалось, что он не без изумления смотрел на состав нашей делегации; что пришел к нему я – это его не удивило: я был завзятый словесник, но два других члена делегации были из разряда шалунов и забияк, многошумных на его уроках, а ни один из «первых учеников» и «паинек», которым он ставил пятерки, в делегации не принял участия.

Он высморкался от удивления, еще раз поблагодарил нас и проводил в переднюю.

Я думаю, и в большинстве ученических воспоминаний моих сверстников и людей из позднейших поколений Преображенский так и остался Запятою с ключом и носовым платком, чудаком-словесником с бесконечными «примечаниями», изнемогающим порою в борьбе с шалунами и бездельниками. Не без иронии, как я сказал, относились к Преображенскому и некоторые из преподавателей: дожить до седых волос, прослужить чуть не полвека в Министерстве народного просвещения – и навсегда остаться на скромном положении преподавателя русского языка (правда, с редким титулом «заслуженного преподавателя»), в то время как его гораздо более молодые сослуживцы занимают посты инспекторов и директоров гимназий. Ну не чудак ли этот почтенный Александр Григорьевич!

А между тем этот Запятая, вооруженный ключом и носовым платком, этот застарелый учитель русского языка, замкнувшийся в стенах московской 4-й гимназии, был замечательный ученый, энтузиаст и подвижник науки.

Никому из нас это не приходило в голову, и должен покаяться: я узнал об этом много лет спустя после смерти А. Г. Преображенского.

В те годы, когда Запятая воевал ключом с шумливыми гимназистами и тщетно призывал «разбойников» слушать «примечания», он упорно, усердно, укромно работал над Этимологическим словарем русского языка, трудом всей его жизни.

В 1907–1916 годах Преображенский издал четырнадцать выпусков своего словаря, доведя его до слова «строптивъ». Этот труд был выполнен единолично Преображенским и издан на его собственные средства (учительское жалованье и гонорар за учебные руководства) без какой-либо субсидии со стороны правительства, ученых обществ или меценатов[256].

«Капитальное издание, предпринятое автором на свои средства, близилось к концу. Но судьба решила иначе: начавшаяся весною 1917 года революция и сопровождавшие ее затруднения и дороговизна печатания, а затем и смерть самого автора словаря не дали нам возможности увидеть окончание этого ценного издания»[257], – так пишет академик Б. М. Ляпунов[258]о труде Преображенского в академическом ученом журнале. За первые четыре выпуска своего словаря Преображенский получил от Академии наук премию им. Ахматова. Премия была присуждена скромному учителю гимназии на основании отзыва сурового академика-филолога Ф. Ф. Фортунатова[259]. Указывая на некоторые недостатки первых выпусков словаря Преображенского, знаменитый ученый-лингвист признал, что выпуски труда учителя гимназии «могут служить полезным пособием и для лингвиста», и более того: «Труд Преображенского представляет собою в русской литературе первый опыт лингвистического пособия такого рода по изучению русского языка»[260].

Другой академик-лингвист, Б. М. Ляпунов, дает такую характеристику Этимологического словаря Преображенского:

«Здесь обычно мы встречаем прежде всего производные слова данной основы в общерусском языке, затем соответствия… белорусского и малорусского и других славянских языков – старославянского, словенского, сербского, чешского, польского, кашубского, верхнелужицкого и нижнелужицкого… далее с новой строки начинаются соответствия других индоевропейских языков со ссылками на мнения ученых в различных трудах по сравнительной грамматике и в этимологических словарях различных индоевропейских языков. В некоторых случаях восстанавливается предполагаемая база данного слова и указываются словообразовательные элементы. При этом автор старался по возможности исчерпать всю доступную ему литературу, добросовестно собирая по крупицам в лингвистических трудах различных ученых… Если первые четыре выпуска, несмотря на замеченные в них недостатки, происходившие главным образом от подавленности автора обилием использованного им материала, в котором не всегда легко было разобраться даже опытным лингвистам, были признаны в отзыве строгого и глубокого лингвиста полезным пособием и удостоены малой премии Ахматова, то следующие… выпуски должны быть признаны еще более ценными, так как, во-первых, количество объясненных слов в них является значительно большим, во-вторых, с каждым новым выпуском работа автора становится и полнее новизною привлекаемого к сравнению материала, и совершеннее по исполнению»[261].

В словарь Преображенским был вложен огромный добросовестнейший труд, о котором с уважением отзывался лингвист-академик:

«Автор принимал во внимание не только все крупные труды по сравнительной фонетике, морфологии и этимологии, но и небольшие этимологические заметки, рассеянные в лингвистических журналах. Что это действительно все изучено автором, видно при чтении объяснений происхождения каждого слова. И понятно, что материал, привлекаемый автором, рос по мере выхода в свет каждого отдельного выпуска словаря. Кроме лингвистических журналов, на которые находим ссылки в словаре, здесь цитируются сокращенно около сотни словарей и лингвистических диссертаций. Но автор пользовался, конечно, не только словарями и работами сравнительно-этимологического характера, он исчерпал много словарей общего характера и этнографических сочинений, а также и самостоятельно изучал древнецерковнославянские памятники, как видно из привлеченных им к исследованию известных изданий Ассеманова[262] и Остромирова Евангелий, Саввиной книги[263], Супрасльской рукописи…[264] Мы благодаря осторожности и добросовестности автора, привлекавшего все доступные ему пособия по изучению общерусского языка, получаем в труде Преображенского весьма ценную книгу, восполняющую крупный пробел в русской лингвистической литературе. Имея под рукой Этимологический словарь русского языка А. Г. Преображенского, мы можем почти всегда, не тратя много времени за поисками в разных лингвистических сочинениях и журнальных статьях, ознакомиться с наиболее вероятными этимологиями наиболее употребительных в общерусском образованном и литературном языке слов. Идеальных требований, чтобы автор дал этимологическое объяснение всех встречающихся у образцовых писателей слов, подобно академическому словарю русского языка, мы не вправе предъявлять, считая, что такое предприятие не по силам одному человеку и возможно было бы лишь после окончания академического словаря русского языка, далеко не доведенного до конца»[265].

Отзыв академика Ляпунова свидетельствует прежде всего об обширных познаниях Преображенского в сравнительном языкознании. Чего стоит один перечень славянских языков, вплоть до кашубского и верхне– и нижнелужицкого, словарные записи которых Преображенский привлекал к уяснению этимологии русских слов, чего стоит указание академика на то, что скромный «учитель словесности» обильно и полноправно пользовался богатством «различных индоевропейских языков»! У гимназического преподавателя, как удостоверяет рецензент-академик после строгой проверки цитат, было в работе «около сотни словарей и лингвистических диссертаций», и сверх того он «принимал во внимание не только все крупные труды по сравнительной фонетике, морфологии и этимологии, но и небольшие этимологические заметки, рассеянные в лингвистических журналах». При крайней обширности изученного материала не только лингвистических словарей и работ «он исчерпал много словарей общего характера и этнографических сочинений». Академик дает и еще иное, может быть, более ценное указание: учитель гимназии «самостоятельно изучал древнецерковнославянские памятники».

В результате этого многолетнего упорного труда Преображенский, по свидетельству академиков-рецензентов, создал «весьма ценную книгу, восполняющую крупный пробел в русской лингвистической литературе» (Ляпунов); его Этимологический словарь русского языка «представляет собою в русской литературе первый опыт лингвистического пособия такого рода по изучению русского языка» (Фортунатов).

С гордостью за своего старого учителя читал и с изумлением и удвоенною гордостью за него перечитываю эти отзывы академиков-лингвистов.

Из статей Б. М. Ляпунова видно, что давным– давно существовали уже этимологические словари французского, немецкого, английского языков, существовали уже этимологические словари некоторых славянских языков – польского, чешского, – и только русский язык был обделен этимологическим словарем.

Чья забота и труд должны были вызвать к жизни этот словарь? Забота об этом должна была быть на совести Отделения русского языка и словесности Академии наук, труд – русских академиков-лингвистов. Но ни Отделение русского языка в целом не взялось за этот труд, ни один из академиков (в их числе те же Фортунатов и Ляпунов, давшие отзывы о словаре Преображенского) не приняли на себя этот труд – труд, который, по справедливым словам Ляпунова, «не по силам одному человеку». Труд этот взял на себя, из любви к русскому языку и науке языкознания, простой «преподаватель русского языка» и довел его почти до конца с несомненным успехом. Словарь Преображенского – через тридцать лет после смерти составителя и через сорок с лишком лет после появления его первого выпуска – и поныне является единственным Этимологическим словарем русского языка.

И если вспомнить, что труду этому скромный учитель гимназии мог отдавать лишь часть досуга от своей обязательной утомительной работы – давание уроков, исправление «сочинений» гимназистов, отправление обязанностей классного наставника, – если вспомнить, что приобретение книг для этого труда, печатание его учитель гимназии производил без копейки пособия от государства, от той же Академии наук, исключительно на свое жалованье и доход от учебников, то поневоле вновь и вновь исполняешься чувством гордости за своего учителя русского языка и словесности!

Но к этому чувству гордости за него неизбежно прибавляется и чувство стыда за себя, за своих товарищей, за гимназию в целом: как отравляли мы гимназические часы этого ученого, утаившегося за мундиром преподавателя, своим поведением на его уроках, своими проказами (правда, не злоумышленными) и как равнодушны и холодны были к нему его коллеги по гимназии.

Только теперь, больше чем через полвека, я постиг, что пресловутые «примечания» Преображенского, вызывавшие скуку у одних, порождавшие шутовство у других, были отражениями его заветной думы о родословии русских слов, были продолжением его работы над научной этимологией русского языка. Многие из этих «примечаний», плохо внимаемых мальчиками-гимназистами, вошли в его словарь, вызвав добрый отзыв академиков.

А. Г. Преображенский в конце жизни носил редкое звание «заслуженного преподавателя»; он заслужил его сорокалетним преподавательским трудом в 4-й гимназии, своими учебными руководствами по русскому и древнеславянскому языку (всего десять названий). Но и в истории науки о русском языке Преображенский заслужил почетное место своим бескорыстным трудом, свидетельствующим о его любви к языку великого родного народа, своим Этимологическим словарем преподаватель гимназии проделал работу, которая была под силу и которую по долгу перед наукой надлежало сделать академикам.

Но все это ясно мне теперь. В те далекие годы ни я, ни мои товарищи не имели понятия, что наш Преображенский работает над Этимологическим словарем, и вряд ли имели об этом понятие и его коллеги в казенных фраках: для огромного большинства из нас он был Запятая, для них – чудаковатый преподаватель без авторитета «у мальчишек» и глуховатый член педагогического совета. Он не водил особой дружбы ни с кем из преподавателей. Ученого, работающего над словарем, он умел заточить в тесные пределы своего кабинета в своей квартире и умел отгородить высокой стеною от преподавателя, дающего уроки, и классного наставника, возящегося с баловниками и выставляющего ученикам баллы за поведение, внимание и прилежание.

3

Третий преподаватель русского языка и словесности – Николай Иванович Целибеев – был полной противоположностью и Писареву, и Преображенскому.

Если Преображенский был учен и суховат с учениками, а Писарев неучен и грубоват, то Целибеев был заведомый добряк. Писарев командовал на уроках, Преображенский стучал ключом, а Целибеев кричал на ослушников, кричал сильным высоким металлическим голосом; но если Писарева побаивались, перед ключом Преображенского смолкали на минуту-другую, то Целибеева с его голосовым металлом в грош не ставили.

Бывало, Мешков – будущий поэт, чья книга стихов была, по рекомендации И. А. Бунина, издана «Книгоиздательством писателей»[266], – громко и увлеченно беседует о Тургеневе с кем-нибудь из «камчатников», наизусть декламируя серебряную прозу «Записок охотника», и вызовет наконец громкий металлический окрик Целибеева:

– Мешков, прекратите разговоры!

Мешков почтительно приподнимается во весь свой большой рост и спокойно заметит:

– Николай Иванович, у вас прекрасный драматический тенор.

– Мешков!!! – еще сильнее воскликнет Целибеев, а тот еще почтительнее, еще убедительнее сообщит ему:

– Ну да, у вас превосходный тенор. Вы могли бы идти на сцену, петь Рауля в «Гугенотах»[267].

– Голубушка моя, – вспыхнет добрейший Николай Иванович, – это уже нахальство. Выйдите из класса.

Мешков и не подумает сделать шаг с «камчатки» и необыкновенно вежливо отзовется:

– Ну что вы сердитесь, дорогой Николай Иванович? Ведь всем ясно: у вас редкий по тембру и по звуку голос. Очень жаль, что вы не поступили в оперу.

Это сказано до такой степени вежливо, участливо, на «таком большом серьезе», как говорят актеры, что милый наш Николай Иванович замахает руками, поправит пенсне с такой неискусно сделанной суровостью, что нельзя было не прочесть на его лице: «Ну да, я и без вас знаю, глупые мальчишки, что у меня есть голос, да…»

И примется, не докончив безмолвной мысли-ответа, спрашивать урок.

Голос у него действительно сильный, то, что итальянцы зовут tenore di forza[268], и даже, говорят, в молодых годах мечтал он о сцене, певал у себя на дому арии из опер. Но если по голосу, по его остаткам, еще можно было поверить, что это так, то во всей фигуре Николая Ивановича не было ничего и отдаленно напоминавшего о человеке, когда-то мечтавшем о карьере оперного певца. Это был невысокого роста, довольно полный пожилой человек с одутловатым лицом, с плохо выбритыми щеками, с пухлыми небольшими руками, с усталыми добрыми глазами, с теплой грустью смотревшими сквозь роговое пенсне на черной ленте.

Это был вполне «конченый человек» – с печальным настоящим и без всякого будущего.

У Преображенского было десять официально признанных руководств по русскому языку, у Целибеева, окончившего Московский университет в одном году с Преображенским – значит, также слушавшего лекции Буслаева и Тихонравова, – был всего один печатный труд: «Руководство к изучению буквы Ъ» (М., 1913) и никаких других трудов, ни печатных, ни в рукописях, не бывало.

Однажды он принялся было в пятом классе диктовать «Записки по русской словесности» – о народной поэзии. Но это было что-то до такой степени элементарное, наивное, простодушное, что учебник «Истории русской словесности» Незеленова[269] казался, при сравнении с этими записками, ученейшей книгой.

Помню подробное описание жилища Бабы-яги, как оно дается в сказках. С большой серьезностью Целибеев диктовал:

– У Бабы-яги на дворе живут различные звери и птицы, которые знают разные чудесные вещи…

Кто-то прервал его любознательно-почтительным вопросом:

– Николай Иванович, какие же именно «чудесные вещи» они знают?

– Голубушка, ну почем же я это знаю? – наивно ответил Николай Иванович и вызвал еще более почтительную реплику:

– А! Я, судя по вашим словам, думал, что знаете…

Отмахнувшись рукой от совопросника, Целибеев продолжал диктовать свои «Записки». Но скоро ему это надоело – и в ход пошел опять Незеленов.

Темы для классных сочинений у Целибеева были примитивны до смешного. Это не анекдот, что он задал однажды тему «О пользе воды» – и ему всерьез писали, что вода полезна оттого, что ее можно пить, в ней купаться и т. д. Говорят, он задал однажды тему «Последствия лени» – и какой-то шалун подал ему чистый лист бумаги под этим заглавием: «последствия лени» были убедительно показаны без единого слова.

Сам Целибеев, несомненно, был ленив на преподавательскую работу: он явно скучал за нею и тяготился неизбежной возней с объяснением и спрашиваньем уроков, придумываньем тем для сочинений и т. д.

В пятом классе читалось Слово о полку Игореве[270].

Группа гимназистов, любящих литературу, с интересом ждала объяснения одного из самых трудных мест Слова: «Были веци Трояни…»

Я принадлежал к их числу; я уже читал кое-что из ученых пояснений к этому загадочному Трояну – и чаял услышать от Целибеева живое слово по этому поводу. Каково же было мое разочарование, и более того – негодование, когда Целибеев просто-напросто приказал зачеркнуть этого загадочного Трояна и заменить его Баяном, «веци Трояни» превратились в «веци Баяни», того самого вещего Баяна, о котором говорится в начале Слова.

Я вскипел от негодования – и тут же выложил перед Целибеевым всю свою маленькую «ученость» по поводу Трояна и заявил решительный протест против произвольной замены его Баяном, утверждая, что недопустимо так расправляться с знаменитым Словом, над объяснением которого трудились и трудятся столько ученых. Затаенный смысл моей речи был тот, что ученые трудятся над объяснением Трояна, а не ученые, по лености, уклоняются от труда и превращают Трояна в Баяна…

Целибеев покраснел и на высокой ноте своего героического тенора приказал мне выйти из класса и пойти к инспектору с просьбой Целибеева пригласить меня на воскресенье в гимназию за дерзость, сказанную преподавателю! Вызов в гимназию на воскресенье считался в наши дни довольно строгим наказанием.

Я пошел к Д. Н. Королькову в его инспекторскую, доложил ему просьбу Целибеева, и на его вопрос, в чем заключалась моя дерзость, добросовестно рассказал ему, как было дело. Он – с обычным своим суровым видом – выслушал меня и, секунду помолчав, сказал:

– Идите в класс. На воскресенье можете не являться.

Инспектор был явно не на стороне Целибеева и, главное, не на стороне его познаний в истории русской словесности.

Но добрейший Николай Иванович и сам был не рад своей вспышке, и, когда я благополучно вернулся в класс, он весьма добродушно вел беседу о Слове о полку Игореве с Мешковым.

Мешков с обычным своим апломбом уверял Целибеева, что известный немецкий ученый Иоганн Биберштейн, «друг и приятель А. Н. Пыпина»[271], выражал такое-то мнение о пресловутом Трояне…

Николай Иванович вовсе незлобно прервал Мешкова:

– Мне нет дела до вашего Биберштейна, но я полагаю, что… – и приводил доказательства своей правоты и неправоты Биберштейна.

Бедный, бедный Николай Иванович! Он и не знал, что никакого «Биберштейна» не существовало и что этот «друг и приятель А. Н. Пыпина» был начисто измышлен Мешковым.

Мне тогда же стало жаль Николая Ивановича, и я был рад, когда прозвенел звонок и покончился этот разговор о Слове. «Бедный, бедный Николай Иванович!» – это не раз мне пришлось повторять в те годы. Кто-то из гимназистов был сосед его по квартире и заверял нас, что наш Николай Иванович находится под каблуком своей жены, – его металлический тенор бессилен произвести, как бы следовало, «укрощение строптивой». Вместо исполнения романсов для драматического тенора ему, по приказу супруги, приходилось по субботам делать ванну ее болонке, а по воскресеньям водить ее на розовой ленточке на прогулку.

Он был человек необычайной мягкости – той степени добродушия, которая переходит в слабоволие, в недопустимую покладистость.

Гимназисты пользовались этим и выпрашивали у Целибеева хорошие баллы.

– Матушка моя, – пробовал он защищаться, – вам достаточно тройки. Вы, голубушка моя, ничего не знаете.

Но «голубушка» с пробивающимися усами приставала как банный лист к добряку, и он сдавался.

– Ну, как хотите, радость моя, больше четверки я вам поставить не могу.

«Радость» была на верху блаженства: она отлично знала, что больше двойки с минусом не заслуживали ее познания.

Эти сцены повторялись во множестве – и драматический тенор Целибеева всегда заглушался дискантами мальчишек, не ладивших с грамматикой Преображенского.

Научиться русскому языку у Целибеева было труднее, чем у Преображенского, но тем, кто его знал, трудно забыть о его доброте и еще труднее не вспомнить добром душевную простоту и сердечность этого истинно доброго человека.

14. II. 1953

Глава 5. Батюшка

Закон Божий по количеству уроков не был трудным предметом. И в первом классе, и в восьмом на него отводилось всего два часа в неделю, но он был очень важным предметом: по нем судили о благонадежности ученика. Предполагалось, что все должны знать Закон Божий на «отлично»: на то он и Божий Закон. Тройка по русскому языку, по математике, по латинскому языку свидетельствовала о средних успехах ученика – и только; тройка по Закону Божию принималась гимназическим начальством за свидетельство о сомнительном моральном состоянии ученика и вызывала к нему тревожно-подозрительное отношение. Двойка по русскому языку и по всем другим предметам была, конечно, вещью неприятной, но свидетельствовала лишь о том, что ученик либо ленится, либо малоспособен; двойка же по Закону Божию, выведенная в четверти, ставила ребром вопрос о полной недоброкачественности данного ученика и приотворяла пред ним дверь на недобровольный выход из гимназии. Вот почему батюшка был лицом весьма важным и влиятельным в гимназии. От него во многих случаях зависела судьба ученика: баллы, которые он ставил за успехи, были вместе с тем баллами за поведение. Батюшкины отзывы о ученике принимали за свидетельства о его благонадежности или неблагонадежности.

Кроме батюшки, в гимназии появлялись в неурочные часы католический патер, лютеранский пастор, армяно-григорианский священник. Они вели религиозные беседы с мальчиками своих вероисповеданий, что-то делали для их религиозного воспитания, и дело их, как бы они его ни делали, резко отличалось от дела латинистов, математиков, географов и т. д. Те – преподавали, объясняли, задавали и спрашивали уроки, ставили отметки, карали оставлением после уроков и т. д. Эти – как духовные наставники, не преподавали, а по мере своих сил вводили питомцев в жизнь своей веры. Батюшка же, к величайшему своему несчастию (сознаваемому, впрочем, лишь редчайшими из законоучителей), был поставлен в глубоко ложное официальное положение такого же «преподавателя учебного предмета», как преподаватель алгебры или греческого языка.

Нельзя было бы придумать более несчастной мысли, как истины веры и правду христианской жизни сообщать детям и юношам таким же точно способом, как теоремы геометрии или греческие вокабулы – с помощью сухих учебников, обязательной зубрежки, под угрозой плохих баллов и четвертных отметок. Не заученные наизусть заповеди блаженства вели ребенка к такой же педагогической каре, как не зазубренные им бессмысленные стишки из латинских предлогов:

Ante, apud, ad, adversus,

Circum, circa, citra, cis,

Contra, ergo, extra, inter и т. д.

Исполненные великой любви слова Христа, которые могут быть услышаны только сердцем и усвоены только душой, разделяли участь каких-то латинских предлогов: ученики их начинали ненавидеть как причину лишней двойки в балльнике, вдвойне опасной, если она получена по Закону Божию. Какую безнадежную сухость души, какое полное отсутствие слуха на самое простое движение религиозного чувства в человеке обнаружил тот духовно-педагогический бюрократ, кому первому пришла безумная мысль, что ведение правды Христовой и приобретение любви Его можно измерять теми же единицами и пятерками, какими измеряют количество вызубренных греческих глаголов и число решенных алгебраических задач! Закон Божий как гимназический «учебный предмет» был вопиющей нелепостью и был первым рассадником поверхностного, прилипчивого и едкого атеизма, отравившего столько поколений русского юношества. Ни один из преподавателей гимназии не находился в таком ложном положении. Как наставник веры, как священник, он должен был повести отрока и юношу к неиссякаемому источнику этой высокой веры и животворящей правды – к Библии, к Евангелию, к Лику Христову, сияющему в деяниях апостолов, в подвигах мучеников, в жизни Церкви, во вдохновениях мудрецов, поэтов, художников, но как «преподаватель учебного предмета» батюшка подводил только к мертвенному казенному учебнику, который трактовал об этой вере и правде с таким же сухим педантизмом и холодным безразличием, с такой же официальной скукой, как автор греческой грамматики русско-немецкий чех Э. Черный трактовал о глаголах на «ц».

В первом классе гимназии преподавалась Священная история Ветхого Завета. Законоучителем был священник Сергей Евстафьевич Крюков – худой раздражительный молодой человек, догоравший в злейшей чахотке. Учебник был сух так же, как преподаватель. Мы заучивали наизусть бесконечную вереницу нечестивых царей израильских и иудейских, и от этих Ровоамов[272] и Иеровоамов[273] у нас коснел язык и пересыхала гортань. Я удивляюсь теперь, почему ни разу священник не принес с собою Библию, не развернул ее на трогательной истории Иосифа, проданного в Египет братьями, или на героической борьбе прекрасного Давида с исполинским Голиафом и не прочел нам этих простых и мудрых страниц, оживляющих сердце и вдохновляющих мысль. Вместо этого нас заставляли учить наизусть имена всех зловольных братьев Иосифа и всех нечестивцев в царских венцах, избивавших пророков и творивших всякие пакости.

Во втором классе проходилась Священная история Нового Завета, и по такому же скучному, убогому учебнику протоиерея Рудакова, по какому и Ветхий Завет. Наш священник еще больше изнемогал в чахотке, а мы в унылой скуке. Через несколько времени нам сказали, что он умер. Мы проскучали полчаса за панихидой по нем, а еще через несколько времени в класс вошел директор в сопровождении нового батюшки, сиявшего здоровьем и кипевшего энергией.

Это был священник Иоанн Иоаннович Добросердов.

Я его знал законоучителем гимназии, знал архимандритом, Московским синодальным ризничим, епископом Можайским, викарием Московской митрополии, встречал архиепископом Кавказским и Ставропольским – и должен сказать, он всюду оправдывал свою фамилию. Он обладал добрым сердцем, которое не утишило своего благодушного биения ни под рясой монаха, ни под архиерейской мантией.

Не утишился никогда и нигде и темперамент этого человека, стремительного в походке, бурного в проявлении своих чувств и несдержанного в речи. Вспоминая этого человека за долгие десятилетия, на разных высотах общественного положения, под совсем различным давлением общественной и политической атмосферы, я поражаюсь, до чего устойчив бывает в человеке его темперамент, до чего неизменен остается основной пафос личности человеческой! И за гимназической кафедрой, и в спокойном и почетном археологическом кабинете синодального ризничего (иначе молвить, хранителя музея церковных древностей), и с посохом архиерея на соборной кафедре Добросердов, оставаясь Добросердовым, неизменно мог бы повторять сам себе: «Язык мой – враг мой», а еще полнее: «Темперамент мой – враг мой!»

К нам в класс вслед за медлительным и вялым директором он вошел стремительно: крылатились широкие рукава его рясы, взвивались в обе стороны ее нижние полы, развевались за спиной и по плечам буйные его темно-русые волосы, шевелилась борода – и только глаз его мы не видали: они скрывались за темно-синими стеклами золотых очков.

– Читайте молитву!

И эти первые произнесенные им слова уже были стремительны, будто он приказывал прочесть молитву не перед учением, а после учения, когда во всем и у всех внятен темп ускоряющего устремления к концу, к завершению. Дежурный ученик прочел: «Всеблагий Господи, ниспосли нам благодать Духа Твоего Святаго, дарствующего нам смысл и укрепляющего душевные наши силы, дабы, внимая преподаваемому нам учению, возросли мы Тебе, нашему Создателю, во славу, родителям нашим во утешение, Церкви и Отечеству на пользу».

Новый батюшка крестился широко и размашисто.

Я не помню, в чем состоял его первый урок. Помню лишь, что он ходил по классу и говорил горячо, живо и тоже размашисто.

Полудремать на его уроках было невозможно.

В свои рассказы и объяснения он вкладывал неуемное сердце, и такою же неуемною была его речь.

Он вырос в тамбовской деревенской глуши – и в его языке, в манере говорить была живая смесь черноземной деревни с провинциальной бурсой. Легко было представить себе Ваню Добросердова несущимся с деревенскими ребятами на конях в ночное, в луга, скачущим без седла через овраги и вымоины, лихо мечущим городки в любимой деревенской игре и лихо же поющим песни за околицей. Ничего прилизанно-кутейнического, тихо-мирного, елейного в нем никогда не было.

Окончив Тамбовскую семинарию, Добросердов женился, принял священнический сан и получил приход в тамбовском же селе.

На беду его, жена умерла рано, он остался бездетным молодым вдовцом без права жениться.

«Примениться к обстоятельствам» и завести в своем похолодевшем доме какую-нибудь «свояченицу» или «работницу» он не захотел: как елейности, так и лицемерия в нем не было.

Он решил снова приняться за учение и поступил в Духовную академию, высшее учебно-ученое учреждение. Из академии ему, вдовому священнику, была прямая дорога в ученые монахи, в архиереи. Но ни ученость под черным клобуком, ни архиерейство его не прельщали, и он предпочел им скромное законоучительство в одной из московских гимназий и бездоходное настоятельство в домашней церкви при гимназии.

Но и тесно же ему было в этом законоучительстве и настоятельстве!

Гимназия помещалась в бывшем дворце А. Г. Разумовского[274], супруга императрицы Елизаветы Петровны, построенном в формах рококо, – и церкви нашлось место на хорах овального зала в изгибах какой-то витушки причудливого рококо; она была мала и низка, а алтарь был так тесен, что из-за архитектурных причуд барокко свободно двигаться в нем мог бы лишь придворный кавалер с изящными манерами вроде того галантного кавалера, каким был представлен Архангел Гавриил, благовествующий Богородице[275], на иконе, находившейся на царских вратах. Добросердову же было не по себе среди этих изгибов придворного барокко: с его широкими движениями, с его стремительной походкой вот-вот, казалось, он опрокинет жертвенник, сдвинет с места престол или застрянет с Чашей в слишком узкой северной двери. Голос его – грубовато-добродушный, какой-то теноро-бас – звучал из алтаря так порывисто и резковато, а то, наоборот, нарочито приглушенно, что было похоже, что он служит молебен в поле, на ниве, где вольно звучит жаркая мужицкая молитва о хлебе насущном, и вдруг спохватится, что он не на тамбовском черноземе, а в бывшей придворной церкви, и начнет облагораживать голос, обламывая его комлистую черноземную несуразность.

Когда в третьем классе мы начали проходить «Учение о богослужении Православной Церкви», для многих началось мучение. Я с детства знал главные церковные службы, помнил наизусть ектении и возгласы и важнейшие песнопения, все это заучилось со слуха без труда во время посещений церкви с отцом и с няней, и мне это «учение о богослужении» было легко. Но товарищам моим из интеллигентских семей, откуда детям не было ходу в церковь, заучивать наизусть просительные и сугубые ектении, возгласы и усваивать по книжке порядок богослужения было сущим мученьем.

Батюшка решил прийти на помощь. Он приглашал «неуспевающих» (жаргон гимназии!) к обедне в гимназическую церковь, ставил их в алтаре, делая их свидетелями священнодействия. Кое-кому это помогало, но большинство плохо усваивало суть богослужебных действий, так как – увы! – и самое богослужение, и притом величайшее из христианских богослужений – литургия, – превращалось здесь в «наглядное пособие» по усвоению того же мертвенного учебника по «богослужению».

Не знаю, заметил ли это батюшка, но он что-то не особенно усиленно стал приглашать в гимназическую церковь.

К чести его сказать, он никогда не требовал от нас обязательного хождения в гимназическую церковь, как это было у других законоучителей – настоятелей гимназических церквей. Благодаря этому мы избавлялись от несносного лицемерия: на глазах гимназических властей – директора, инспектора и самого батюшки – демонстрировать свою примерную богобоязненность и благовольность. Не требовал батюшка от нас еще горшей обязанности – говеть непременно в гимназической церкви, стало быть, исповедоваться у своего законоучителя. Легко себе представить, какую отвратительную ложь порождала такая исповедь, требуемая другими законоучителями. Какие грехи могут <быть> у гимназиста – грехи, так сказать, профессиональные, неизбывные, неизбежные, пока он учится в гимназии? Списал у товарища классную задачу по алгебре; «содрал» перевод с русского на греческий (ужасные extemporale); попросил товарища написать сочинение по русскому языку; подсказал нужную формулу, географическое название; нарисовал карикатуру на директора; написал стихи про самого батюшку и воспользовался подсказом «текста» на его уроке и т. д., и т. д.

И во всем этом мальчик должен был «каяться» этому же самому батюшке, соратнику этих же самых педагогов. Каясь в собственном грехе, мальчику приходилось поневоле открывать «хитрую механику» общей товарищеской обороны от латинистов, греков, математиков и прочих врагов маленького гимназического народа. А ну как батюшка возьмет да выдаст одну из тайн этой обороны своим коллегам по педагогическому совету (что и бывало, кстати сказать). И мальчик, в предведении такой горькой возможности, предпочитал утаивать перед священником целый список своих самых живых и несомненных прегрешений и приучался, таким образом, к сознательной лжи на исповеди. Наш батюшка, не требуя от нас непременного говения в гимназической церкви, избавлял нас от этой отвратительной фальши.

Мы могли говеть в приходских церквах, но – увы! – казенное учреждение оставалось казенным: от нас требовали непременного предоставления специального свидетельства о говении за подписью и печатью приходского духовенства.

Это тоже становилось школой фальши и обмана: гимназии нужно было от нас официальное свидетельство, и мы приносили его, но, будучи в средних и старших классах, ухитрялись добывать его без всякого говения и причащения: мы просто записывались у диакона в книгу «бывших у исповеди», платили за это двугривенный, а на Светлой неделе получали от него же за полтинник нужное свидетельство о говении и причащении.

В классе на уроках Добросердову также не было простора. Он хотел бы внести что-то живое, свежее, искреннее в свое дело, но был связан программой, учебниками, баллами, скован всем мертвящим аппаратом казенного учебного предмета, и только временами ему удавалось проявить живое чувство и увлечь нас им.

Особенно трудно ему стало с 4-го класса, где начиналось изучение знаменитого катехизиса митрополита Филарета. Книга эта навсегда останется памятником казенного Православия, каким оно запечатлелось в такую религиозно-бесплодную эпоху, как царствование Николая I.

Кто спорит, Филарет был человек большого ума и многих блестящих дарований. Но его катехизис – это гербарий из засушенных растений. Филарет уверенной рукой сорвал библейские розы Сарона, белоснежные евангельские лилии Галилеи, уединенные цветы пустынной Фиваиды, все это положил под тяжкий пресс казенной схоластики, подверг рассудочной систематике, и вместо благоуханного букета из живых цветов у него получился сухой гербарий из мертвых их трупов, называемый катехизисом. По этому пыльному гербарию, засушенному еще в 20-х годах и еще более подсушенному в 30-х годах, при Николае I, мы должны были научиться обонять запах библейских роз и аромат евангельских лилий. Дело невозможное! И мне кажется теперь, что наш батюшка, не забывший еще свободного запаха тамбовских садов и полей, временами понимал, что это дело невозможное.

По крайней мере, он старался, где мог, показать нам живой цветок с полевым его ароматом, тогда как преосвященнейший ботаник предлагал нам только бездыханный труп этого цветка. Он осмеливался иногда вычеркивать слишком пространные тексты, ложившиеся напрасным ярмом на нашу память и камнем на сердце, а иной раз он вычеркивал даже кое-что из самих «вопросов и ответов» Филаретова катехизиса, где особенно холодна была его сухость и особенно жестока схоластическая отвлеченность. Я отлично помню, что Добросердов, следуя своему поистине доброму сердцу, просто-напросто вычеркнул у Филарета учение о предопределении, поражающее своей софистической натянутостью и жесткой казуистикой.

Но катехизис Филарета все-таки оставался катехизисом, «рассмотренным и одобренным», как сказано на его обложке, Святейшим Синодом и изданным «по Высочайшему повелению», – тот же Добросердов должен был блюсти неприкосновенность его религиозной гербаризации.

Увы, живому и рвущемуся к жизни батюшке нашему приходилось заставлять нас учить наизусть не только тексты Священного Писания, в изобилии встречающиеся в катехизисе, но и труднейший текст самого Филарета с определением различных богословских тонкостей. Катехизис Филарета и был причиной наших первых и очень жарких схваток с Добросердовым.

Положение его тут было безвыходное. Филарет своим приспособлением заповедей Бога и заветов Христа к статьям «Свода законов Российской империи» Николая I лишал его прямых средств защиты против наших горячих нападений, идущих от чистого сердца, от честной мысли, не привыкших к опытному лицемерию. Вот, например, Филарет, а следуя за ним – Добросердов изъясняют нам пятую заповедь Закона Божия: «Чти отца твоего и матерь твою, и благо ти будет, и долголетен будешь на земли». Все хорошо. Мы всем сердцем согласны следовать этой заповеди – любить своих отца и мать. Но митрополит тут же начинает произвольно расширять число наших родителей: оказывается, мы должны еще любить и, главное, почитать своих отцов духовных – пастырей (мы примечаем: о «матерях духовных» почему-то ничего не говорится). Мы переводим это на понятный нам язык, это значит: мы должны почитать нашего батюшку. Ну что же, он хороший человек, и это увеличение наших родителей в нас особого протеста не вызывает. Но митрополит идет гораздо дальше: он включает в число наших родителей и «начальников, от Бога поставленных». Это значит, мы должны, как маму и папу, любить директора Соколова и инспектора Королькова, латиниста Грюнталя, отвратительного немца Позеверка и пустейшего франта мосье Абкина![276] Это требование вызывает в нас решительный протест, и, как ни старается строгий митрополит, а за ним добродушный Добросердов внушить нам, что злой и сальный Позеверк и доносчик надзиратель Клюква нам такие же родители, как папа и мама, мы с негодованием это отвергаем. Мы верно чувствуем, как угодливая рука человеческая подправляет здесь заповедь Божию.

Но митрополит доходит до предела пределов в своем желании законом Синая оправдать беззаконие крепостной империи Николая I. Он решается утверждать, что пятая заповедь приказывает «рабам» (крепостным крестьянам) беспрекословно повиноваться своим «господам» (помещикам). Тут наступает пора не только нашему негодованию, но и нашему законному торжеству над Филаретом. Из русской истории, проходимой в третьем классе, мы официально знаем, что в 1861 году император Александр II уничтожил крепостное право, и если б мы ответили нашему историку, что «рабы» и «господа» существуют в наши дни, он поставил бы нам единицу. Катехизис Московского митрополита и в наши дни продолжает требовать от «рабов» повиновения «господам» во исполнение заповедей Закона Божия. Выходит, что император Александр II был такой окаянный грешник, что своим законом 19 февраля 1861 года взял да и отменил закон самого Бога. До сих пор не могу постичь, каким образом никому из членов Святейшего Синода, переиздававшего вплоть до Февральской революции катехизис Филарета в том самом виде, в каком он издавался при Николае I, не пришло в голову вычеркнуть из него этот позорный параграф, служивший лучшей уликой в том, что вечный закон Бога приспособляем был к оправданию временного и злого государственного установления.

Добросердов поступал здесь умнее Синода: он делал вид, что этого параграфа просто нет в катехизисе, никогда его не объяснял и не спрашивал, а когда ему кто-то из нас указал на этот параграф, он сумрачно промолвил: «Поставьте это в скобках» – и перевел разговор на другую тему. Но не всегда он мог, да и не всегда хотел, так поступить.

Не одно отмененное царем крепостное право оправдывалось в катехизисе Филарета; в нем оправдывался под видом Божественных установлений и карающий суд, и смертная казнь, и война, – и все это приходилось оправдывать и нашему законоучителю. Он даже выступил однажды с публичным чтением «Христианство и патриотизм», направленным против Л. H. Толстого. А лучшие из нашей среды, сохраняя еще детское семя веры в то, что Христос принес на землю правду любви, а не закон насилия, отвращались всем сердцем от этих оправданий смертной казни и войны именем Христовым. Ведь мы же – по крайней мере, горсточка нас – леденели от отвращения и ужаса, читая описания смертной казни у Тургенева («Жид», «Казнь Тропмана»), у Достоевского («Идиот»), у Толстого («Воскресение»)[277]. И никак не могли поверить Филарету, что Христос, сам преданный лютой смертной казни, оправдал и благословил ее.

Теперь, почти через полвека, перечитывая катехизис Филарета, невольно дивишься изъянам его логики.

«Не убий». Филарет приводит категорический, величественный в своей краткости, полноте и простоте текст шестой заповеди, обставляет его другими текстами, подтверждающими его категоричность, и тут же разрушает сурово-величественную прямоту и непреложность Божия веления, задавая казуистический вопрос: всегда ли запрещается убийство? Убивать вообще запрещается, отвечает Филарет, но ежели по приказу «законно поставленной власти» – не только можно, но и должно: убийство по суду (смертная казнь), убийство на войне разрешаются заповедью «не убий».

Но приложим ход рассуждений Филарета, обязательный для законоучителя и ученика, к другой заповеди, соседней с «не убий» и выраженной ветхозаветным законодателем с той же краткостью, непреложностью и простотой: «Не прелюбы сотвори» = не прелюбодействуй, не распутничай. Следуя в точности рассуждению Филаретова катехизиса, ее можно изъяснить так: прелюбодействовать этою седьмою заповедью запрещается, как и убивать шестою заповедью. Но если прелюбодеяние (распутство) совершается с разрешения законного начальства и в учреждениях, начальством разрешенных (в публичных домах), то прелюбодействовать разрешается, точно так же как при общем запрете убивать разрешается убивать по воле начальства и в местах, им назначенных (виселица на тюремном дворе, бой штыком на поле сражения).

Логика всюду одна, иначе она не логика, и самое меньшее, чего можно ожидать от авторитетнейшего истолкователя заповедей Божиих, это то, чтобы все заповеди единого Синайского закона он истолковал, пользуясь единым ходом логического суждения.

И если Филаретова логика приводит к чудовищным выводам, если приложить ее к объяснению заповеди «не прелюбодействуй» или заповеди «не укради», то непредубежденному уму и честному сердцу не может не быть ясно, что та же самая логика приводит к не менее чудовищным результатам при изъяснении с ее помощью заповеди «не убий».

Но этой порочной логике следовал не один Филарет, катехизис которого почитался «символической книгой» Православной Церкви. Этой логике следовало все наше богословие и церковное учительство XIX века, с печальным рвением старавшееся непреложный закон Бога прилагать и применять к оправданию государственного насилия и правительственного произвола во всех его видах и проявлениях.

Лучшие из нас, тогдашних отроков и юношей, не могли, конечно, дать себе тогда отчет в изъянах этой лжеоправдательной логики, но мы чувствовали сердцем ее гнилость и ложь и протестовали нелукавым умом против этой мниморелигиозной казуистики.

Ни один из учебников гимназии не пользовался у нас такой нелюбовью, как катехизис. Одни его не терпели за ту духовную муть и за ту уличенную ложь (случай с рабами и господами), которые он вливал в наши души, другие терпеть не могли за трудность и за устарелый язык, за изобилие славянских текстов, требовавших утомительной зубрежки.

Все это вылилось в одном характерном происшествии.

Однажды батюшка, объясняя урок, попросил дать ему катехизис. Ему подали книжку. Ее полное заглавие было: «Пространный катехизис Православной кафолической Церкви, рассмотренный и одобренный Святейшим Синодом и изданный по Высочайшему повелению». Все это пышное, сугубо казенное название было в полной целости, и только одна буква «т» в слове «пространный» была зачеркнута чернилами. Батюшка прочел заглавие и вспыхнул от гнева. Я уж не помню всех тех слов, с которыми он обрушился на дерзостного корректора книги, «напечатанной по Высочайшему повелению», но гнев его был велик. Потрясая десницей, он грозил: «Я найду этого гуся лапчатого, я покажу этому шалыгану![278] Он узнает меня!..»

Отыскать «шалыгана» было бы нетрудно в классе, состоявшем всего человек из тридцати, а «задать гусю лапчатому» Добросердов действительно мог здорово: если б он представил благочестивейшему нашему директору корректированный этим «гусем» катехизис и указал на корректора, последнему несдобровать бы – вряд ли бы его потерпели в гимназии. Но в том-то и дело, что батюшка наш бушевал и грозил, а розысками корректора не занялся, как сделал бы другой на его месте.

Он вызвал отвечать урок двух-трех мальчиков, в которых мог подозревать «корректоров», спрашивал урок сурово, не прощая никаких грехов против оскорбленного Филарета, и в гневе влепил одному из отвечавших жирный длинный кол. Когда дело подходило к концу урока и надо было отмечать задание, Добросердову опять понадобился катехизис. Криминальный экземпляр лежал у него на столе под журналом – и ему подали другую книжку. Он ее раскрыл и нашел в ней маленькую тетрадочку для слов с заголовком «Словарь слов, употребляемых при преподавании Закона Божия». Словарь начинался словами «гусь лапчатый», «шалыган», за ними шли «пустобрёх», «трепало», «шемитон»[279]. Эти слова были из тамбовско-семинарского словаря Добросердова.

Он просмотрел словарик, густо покраснел и ничего не сказал; он вспомнил, должно быть: «Язык мой – враг мой», задал уроки и вдруг опять вызвал того мальчика, предполагаемого корректора, которому поставил единицу. Он задал ученику какой-то нетрудный вопрос, получил еле удовлетворительный ответ, взял перо и к длинному толстому колу в журнале приделал слева прямой угол, благодаря которому кол превратился в жирную, сочную четверку. Батюшка отмахнул волосы, лезшие ему на глаза, протер очки (редкий у него жест), вздохнул самым искренним образом: «Ох и мастера же вы наводить на грех!» то ли что-то в этом роде – и в совершенном мире проследовал в учительскую. Корректированный экземпляр катехизиса вернулся в руки своего хозяина, словарик – также, и вся история потухла сама собою, не дойдя ни до инспектора, ни до директора.

Вот за это мы батюшку любили – все без исключения любили: «атеисты», шалуны, озорники. Он ни на кого никогда не донес директору, никого не отправил к инспектору, никому не испортил балла в поведении.

А донимали его в классе временами жестоко – и на разные способы.

Помню, прочтя популярную биографию Саккья Муни[280], я вздумал доказывать Добросердову, что христианская Троица заимствована у браманистов, у которых троица Вишну, Брама, Сива[281] древнее нашей.

Добросердов пытался разъяснить мне нелепость моих рассуждений (действительно нелепых), а я твердил свое, поддерживаемый кучкой других любителей прений.

Все это делалось вслух всего класса, и редкий из законоучителей на месте Добросердова не пресек бы прений в самом начале и не осведомил бы директора (на которого, кстати сказать, Добросердов имел немалое влияние) о нежелательности направления ученика такого-то: ведь я с точки зрения православной догматики провозглашал величайшую ересь. Добросердов же, наслушавшись довольно наших рассуждений, потеряв терпение, безнадежно махнул рукой: «Умолкни!» – и вызвал кого-то отвечать урок.

Хуже прений были ехидные вопросы, с мнимым простодушием задававшиеся Добросердову, вроде следующего: «Может ли Бог покрыть козырного туза?»

Вопрос, родившийся, вероятно, в недрах какой-нибудь бурсы, не дает выхода отвечающему. Если ответить: «Не может» – ибо ни в какой игре козырного туза ничем покрыть нельзя, – тогда выходит, что Бог не всемогущ; ежели ответить: «Может» – тогда выходит еще хуже: что Бог – шулер.

Добросердов в таких случаях укоризненно смотрел на вопрошавшего и весьма выпукло давал ему единственно разумный совет:

– Не говори глупостей.

Или спокойно спрашивал:

– Тебе сколько лет?

– Шестнадцать.

– А я думал, восемь, что ты такую чепуху спрашиваешь.

Прекрасной его чертой было, что он никогда ни единым словом не «обличал» в классе инославных исповеданий и нехристианских религий. Слово «жид» на его языке отсутствовало. В классе было человека 3–4 евреев, и они испрашивали иногда разрешения Добросердова остаться на его уроке – им нужно было, сидя за партой, списать задачу или перевод к следующему уроку, чего они не могли бы сделать, проводя свободный час в рекреационном зале. Добросердов всегда разрешал это.

Иногда, увлекшись приготовлением трудного перевода с латинского или решением сложной алгебраической задачи, иноверцы на задних рядах поднимали шум. Тогда Добросердов возглашал:

– Израильтяне, удалитесь!

Но «исхода» евреев из Египта не происходило: Добросердов мало был похож на фараона. Попросив прощения, «израильтяне» оставались в классе, продолжая заниматься своим делом.

С заведомыми и заядлыми «безбожниками» (если такие могут быть в 16–18 лет!) у Добросердова устанавливался такой modus vivendi[282], инициатива которого, впрочем, исходила от них, а не от него. Они раз в месяц отвечали ему урок, без запинки, слово в слово, точка в точку, не вступая ни в какие пояснения от себя, а он безмолвно принимал этот говорящий шрифт – набор из учебника, от себя также не добавляя его, и ставил пять, и не тревожили больше никакими вопросами ни он их, ни они его.

Тут вспоминается рассказ про протопресвитера Н. А. Сергиевского[283], профессора богословия в Московском университете.

Однажды на выпускном экзамене по богословию студент отвечал ему так точно, ясно и блестяще, что Сергиевский поставил ему «отлично» и не удержался от вопроса:

– Вы собираетесь поступать в Духовную академию, чтобы идти в архиереи?

– О нет! – воскликнул студент.

Тогда Сергиевский, приблизив к нему лицо, спросил тихо:

– Так, значит, вы совсем не веруете в Бога?

Студент молча поклонился и ушел.

Этот поистине трагический анекдот в какой-то степени повторялся и у нас в гимназии.

Когда для многих из нас вопросы веры и религии были близки, задевали нашу совесть, волновали мысль, мы спорили с Добросердовым, протестовали (хотя бы и нелепым образом) против Филарета, вели богословские прения на уроках, и часто случалось, нетвердо знали тексты, путали порядок заповедей блаженства, не могли перечислить всего гардероба архиерейских одежд, вообще далеко не вполне «преуспевали» по Закону Божию и редко получали пятерки. Но когда некоторым из нас окончательно показалось, что они совсем утвердились в безбожии, не желая иметь никаких столкновений с законоучителем, стали твердо учить уроки, могли без запинки ответить по Филарету: «Промысл Божий есть непрестанное действие силы и всемогущества Божия, коим Он сохраняет бытие и силы твари, всякому добру вспомоществует, а возникающее через удаление от добра зло или пресекает, или исправляет и направляет к добрым последствиям» (пишу наизусть). Но, ответив о Промысле Божием так же, как отвечали формы латинских неправильных глаголов, получали «пять» за этот холодный шрифт – набор из учебника, спокойно пребывали в графе «отлично успевающих по Закону Божию», будучи на деле (в то, по крайней мере, время) неверами и кощунниками[284]. Можно ли требовать лучшего доказательства, как нелепо было превращение Евангелия с его благой вестью, дающей радость бытия, в не слишком трудный учебник, внешнее, чисто формальное усвоение которого отмечалось высшим баллом по пятибалльной системе. Говорят, в старших классах (я не учился у него там) Добросердов приносил в класс Владимира Соловьева и читал из него отрывки. В гимназии был обычай: в последний урок перед рождественскими и пасхальными каникулами не спрашивать и не объяснять уроков, преподаватель вместо этого читал из «посторонней книги» что-нибудь интересное, близкое к своему предмету. Добросердов никогда не отказывался от такого чтения. Приносил с собою книгу и читал нечто новое, занимательное, а не нарочито душеспасительное. Мы отлично слушали эти чтения.

Я спрашиваю себя: почему же на обычных уроках он никогда не решался развернуть нам золотые страницы из вселенских преданий христианства? Почему он никогда не читал нам из истории гонений на христианство, из древних патериков, из жизни таких русских подвижников, как преподобный Сергий, Нил Сорский, Тихон Задонский? Как оживили бы нас эти золотые страницы! Но мы так и не узнали их тогда, когда они были бы особенно близки юному сердцу. А многие так и не узнали их никогда! Какая печальная участь – остаться на всю жизнь с ведением Христа по учебнику Рудакова и со знанием христианства лишь по «Истории Церкви» протоиерея Смирнова![285]Это все равно что остаться на всю жизнь со знанием Пушкина лишь по учебнику Саводника[286], не заглядывая ни в «Евгения Онегина», ни в «Маленькие трагедии», это то же самое, что навсегда остаться со знанием Эллады по учебнику Иловайского![287] Это значит вовсе не знать ни Эллады, ни Пушкина или, что то же, ни Христа, ни христианства.

Эта печальная участь и была жребием русской интеллигенции, проходившей казенную школу. О роковых последствиях, которые имело для интеллигенции и всего народа знание христианства лишь по учебнику протоиерея Смирнова, нет нужды и говорить.

Но у многих, проходивших Закон Божий в казенной школе, была еще другая, пожалуй, еще более злая участь. Они в течение восьми лет школьной жизни могли убедиться, что между ними и христианской истинной верой ответственным посредником, полноценным ее глашатаем стоит человек, одетый в рясу, но бесконечно далекий от проблеска того света, который должен непрестанно излучаться из этой истины и веры. Более того, в течение восьми лет приходилось им убеждаться, что, одетый в рясу и украшенный серебряным крестиком кандидата богословия, перед ними маячит на кафедре праздный обыватель с холодным сердцем, придирчивый чиновник, пустой формалист, приспособленец-карьерист, просто недобрый и нечестный человек, способный на наушничество, предательство и донос.

Какая горькая участь из уст такого человека слышать истины веры и какой соблазн – внимать такому человеку как наставнику правды Христовой! Какое глубочайшее сомнение в жизненности этой правды, в действенности этой веры поселяла в юные души и сердца долгая, неустранимая встреча с таким человеком, «всуе призывающим имя Божие»!

К величайшему нашему счастью, эта участь миновала нас.

Наш батюшка был истинно добрый и честный человек. Он очень хорошо знал наши грехи против Филарета, и наши «ерёси и расколы», и наши мыслительные проступки против благонадежности религиозной и политической; был он человек умный и наблюдательный, но что бы он ни знал, он знал про себя и никого не преследовал – ни неблагонадежными двойками, ни понижением общей отметки за поведение, ни особыми докладами по начальству, которые особенно охотно принимались от законоучителя.

Общее отношение учеников к батюшке ярко проявилось в 1905 году, когда в гимназию заглянула революция.

Меня тогда уже давно не было в гимназии, но я достоверно знаю, что многим педагогам пришлось тогда худо от учеников. Пансионеры, народ, наиболее страдавший от казенного режима, с его почти узаконенным шпионством и наушничеством, держали в осаде преподавателя географии и содержателя пансиона Н. Н. Флагге[288]. Бедный Бульдожка[289] (таково его прозвище) был заперт пансионерами в учительской уборной. Решив предать его казни потопом, пансионеры отвинтили краны от водопровода, и вода хлестала в уборную; Бульдожка спасался от нее на подоконнике. Внутри гимназии пансионеры с помощью приходящих соорудили баррикады из парт и столов и предъявили директору ультимативные требования, где наряду с требованиями разрешить курение в большую перемену и носить штатскую одежду предъявлялось требование немедленной автономии Польши и свободы совести, слова, союзов и неприкосновенности личности. «Все это было бы смешно», но вода заливала Бульдожку, учительская была в блокаде, а гимназисты расхаживали с браунингами в запертой изнутри гимназии, куда никому не было доступу с улицы. Надо было, хочешь не хочешь, вступать с ними в мирные переговоры и вырабатывать условия снятия блокады с учительской и освобождения Бульдожки от потопа.

Кому идти для переговоров?

Директор отказался наотрез, сказав, что он с этими «разбойниками» никакого дела иметь не хочет, попросту сказать, действительный статский советник Соколов, «генерал», струсил, как старая баба. Он только мямлил губами и кивал на старика А. Г. Преображенского[290], на высокого и тонкого Запятую, преподававшего русский язык и избегавшего всяких ссор с учениками:

– Вот вам бы пойти, Александр Григорьевич, вы старейший преподаватель.

Но Запятая отвечал решительно:

– Нет уж, увольте, у меня дети маленькие.

Это была правда: на удивление всем, у старика – правда, румяненького – дети были мал мала меньше. Без всякого приглашения вызвался идти Геника: он точно был человек не робкого десятка.

– Вот и отлично, вот и пойдите, – возрадовался директор.

Но кому-то из менее растерявшихся членов педагогического совета пришло в голову спросить этого «француза» и «естествоиспытателя», писавшего статейки в реакционных «Московских ведомостях»:

– А как вы с ними будете разговаривать, Леонид Владимирович?

– Очень просто, – отвечал Геника. – Разговор у меня короток – вот.

Он вытянул из-за одного борта сюртука браунинг, из-за другого борта – другой.

– Первому негодяю, который осмелится мне сказать дерзость, я влеплю в лоб…

Тут уж не только директор, но и Преображенский, и многие другие выразили сильное беспокойство, и Запятая сказал решительно:

– Нет уж, вы уберите ваши пистолеты и не ходите к ним. Этак они нас всех здесь перестреляют.

Разговор принимал явно несообразный характер. Тогда выступил молчавший дотоле Добросердов. Он твердо и спокойно сказал, что никому не надо ходить, а пойдет он сам и обо всем, о чем нужно, переговорит. Директор всполошился:

– Но как же вы пойдете один? С вами надо идти еще кому-нибудь. Они не весть что могут с вами сотворить, вы – духовная особа…

– Нет, – отвечал Добросердов, – я пойду один, и мне никого не нужно. Я скоро вернусь.

И пошел один. Его беспрепятственно пропустили через все «кордоны» – и никто не поднял на него браунинга, никто не преградил ему путь. Он сразу нашел, с кем, как и что ему надо говорить: ведь это были те же юноши, которые спорили с ним когда-то о преимуществах «буддийской троицы» и искушали его вопросом, может ли Бог покрыть козырного туза. Переговоры его были недолги и успешны. Блокада с учительской была снята, он саморучно вывел Флагге из уборной, очень разумно разъяснил пансионерам, что дать автономию Польше в 24 часа он не обещает, но ручается в том, что шпионства и тухлых щей в пансионе больше не будет, а главное, он поручился своим словом, что никто из баррикадчиков и блокадчиков исключен из гимназии не будет[291].

Его слову поверили без возражений – и он его сдержал.

Ни директор, ни педагоги не знали в точности, кто же именно держит их в блокаде и предъявляет им требования о неприкосновенности личности; батюшка знал эти фамилии, но ни одна из них не стала известна директору и после снятия блокады и восстановления порядка.

Тут было за что гимназистам любить своего батюшку, и было понятно, что, когда эти гимназисты оставляли гимназию, при всех случайных встречах с батюшкой они встречались добрыми приятелями.

А многие искали и не случайных встреч даже тогда, когда давно уже забыли о самом существовании его коллег по педагогическому совету.

В конце концов ему стало тесно в гимназии; он, уже с сединой в пышных волосах, принял монашество с именем Димитрия, был обласкан старшим викарием Московской митрополии епископом Трифоном Дмитровским (в миру – князь Туркестанов)[292] и, в сане архимандрита, был назначен синодальным ризничим. Должность эта была почетна и независима.

Синодальный ризничий заведовал так называемой Синодальной ризницей, помещавшейся в Филаретовской пристройке Ивановской колокольни, – сказать проще, он был главным хранителем изумительного собрания древней церковной утвари, сосудов, крестов, панагий, Евангелий, облачений XIV–XVIII веков, собранных сюда из ризницы Успенского собора и других кремлевских церквей. В этом собрании что ни вещь, то драгоценный памятник старины и искусства, не имевший цены и по материалу, из которого он сделан: золото, изумруды, жемчуг. Там были вещи, шедшие еще из сокровищницы византийских императоров, – патр<иарший> сосуд из агата, употреблявшийся при миропомазании императоров при коронации. В золотой потир в стиле рококо, пожертвованный Екатериной II в Успенский собор, в виде образов были врезаны античные камеи. На огромном пудовом Евангелии царицы Наталии Кирилловны изображения Воскресения Христа и других праздников были выгравированы на изумрудах единственной в мире величины. Древние саккосы Московских митрополитов и патриархов были сшиты из драгоценной венецианской парчи. Хранитель этого необыкновенного собрания, разграбленного ворами в глухую ноябрьскую ночь 1917 г.[293], должен был бы быть человеком необыкновенных богословских, исторических, археологических и художественных знаний.

Синодальный ризничий ведал так называемой мироварной палатой. Эта палата, помещавшаяся в древних патриарших покоях, вступала в действие раз в три года: в ней в особых чанах, в особой печи варилось из ароматных трав, смол, пряностей и из душистых масел и настоев драгоценное миро, употребляемое только при таинстве Миропомазания. Во всей России это миро варилось только лишь в Москве да в Киеве и рассылалось затем по церквам не только всей России, но и славянских стран.

Третьей обязанностью синодального ризничего было настоятельство в церкви Двенадцати Апостолов в Кремле. Эта церковь была когда-то Патриаршей крестовой церковью. При церкви была особая братия из нескольких иеромонахов и иеродиаконов, и, однако, никакого монастыря не было.

Синодальный ризничий занимал совершенно особое положение среди московского духовенства. Он не был подчинен, как все оно, Московскому митрополиту, а был подчинен Святейшему Синоду через его московскую контору. Это делало положение синодального ризничего среди московского духовенства очень независимым. Митрополит даже не поминался за службами в церкви Двенадцати Апостолов, там поминали только Святейший Синод. Когда митрополит служил в Успенском соборе, в самых торжественных богослужениях ему сослужил синодальный ризничий как старший из всех московских архимандритов.

Наш Добросердов, став архимандритом Димитрием и сделавшись синодальным ризничим, не очень подходил к этой должности (да и кто мог к ней подходить вполне?). Церковной археологией и прикладным искусством, ювелирным и ткацким, Византии, Западной Европы и Московии XIV–XVIII веков он никогда не интересовался и тут ничего не смыслил. Что касается варения мира, то это дело, требующее изучения специальных древних рецептов, он всецело поручил своему помощнику иеромонаху Арсению (в миру – известный духовный писатель Леонид Денисов)[294].

Оставалось, таким образом, почетное служение в церкви Двенадцати Апостолов и торжественное сослужение архиереям в Успенском соборе. Но архимандрит Димитрий оставался тем же Добросердовым, которого все мы хорошо знали. Пышного, важного архимандрита из него не вышло. Истые любители чинного строя и торжественной пышности богослужения не были довольны его служением. Но за обычными его службами в церкви Двенадцати Апостолов заметно прибавилось число молящихся, и пустовавшая прежде церковь теперь была полна. Туда ходили и те, кого звали тогда простонародьем, туда ходила и интеллигенция, в том числе и его ученики по 4-й гимназии.

Архимандрит Димитрий весьма мирно ужился со своей полумонастырской братией. Он мало смыслил в церковных древностях, но, однако, немало сделал для Синодальной ризницы: он позвал туда настоящих ученых и им поручил сделать научное описание ее. Описаний ризницы существовало немало, но в них было много благочестивой фантастики. Одной из достопримечательностей ризницы, даже святынею ее, считался омофор святителя Николая, Мирликийского чудотворца, столь глубоко и повсеместно чтимого русским народом. Когда этот омофор изучил Владимир Карлович Клейн[295], преподаватель Археологического института, специалист по древним тканям и надписям на них, оказалось, что этот омофор святителя, жившего в IV столетии, сделан из восточной ткани, на которой выткана по-арабски надпись из Корана. Нужно быть человеком прямым, смелым и честным, чтобы, будучи синодальным ризничим, допустить ученого до такого превращения православной святыни в памятник ткацкого искусства мусульманского Востока. А Клейн совершил не это одно, а несколько подобных разительных перемен в инвентаре и каталоге Синодальной ризницы, и новый синодальный ризничий всячески поддерживал ревность, а в глазах многих духовных и светских особ – дерзость скромного ученого.

Дверь к архимандриту Димитрию так же легко отворялась для всех, а в особенности для его бывших учеников, как и дверь священника Добросердова. Бывшие спорщики ходили к нему за книгами, а иногда и за многообразной житейской нуждой.

Вот один такой случай. Мой брат[296], бывший в гимназии одним из ярых спорщиков с батюшкой, узнав, что один из его товарищей, Н. А. Речменский (ныне врач), нуждается в занятиях и не может их найти, предложил ему пойти вместе к батюшке. Как только увидел их архимандрит Димитрий, синодального ризничего как не бывало. Их принял действительно батюшка. Он угостил своих бывших спорщиков чаем, потолковал с ними по душам и, обращаясь к Н. А. Речменскому, сказал: «Вот ты, Коля, все на дуде по-прежнему дудишь (Речменский ранее играл в гимназическом оркестре), а Егорий искусством не интересуется. – Егорий же этот, сказать в скобках, когда-то писал карикатуру на батюшку. – Поди-ка, Егорий, я тебе кое-что покажу по этой части». Он отвел моего брата в свою спальню и спросил: «Ну, а существование-то ему есть чем поддержать, Кольке-то?» И хотел тут же вручить нечто на это поддержание. Но брат заверил батюшку, что такой степени нужды у Речменского еще нет.

Я не знаю, какой был он монах, но что он оставался и под клобуком добрым, сердечным человеком, хотя, увы, и человеком вспыльчивым, я знаю наверное. Таким же он остался и став архиереем. Я всегда жалел, что он променял спокойное место синодального ризничего на беспокойное положение архиерея.

Но архиерейство не оледенило и не окаменило его, как многих.

В 1914 г. архимандрит Димитрий посвящен был в Москве в сан епископа Можайского, второго викария Московской митрополии. Это опять было почетное положение: епископ Можайский был вместе с тем настоятелем Саввино-Сторожевского монастыря под Звенигородом, расположенного в чудесной местности, много раз изображенной Левитаном, а в Москве проживал он на Саввинском подворье на Тверской[297], где у него были прекрасные апартаменты и домашняя церковь. Ни один из московских викариев, а их было пять, не обладал такой отличной зимней и летней резиденцией, как епископ Можайский.

Существовал трафарет викарного архиерея в столице: он должен был быть «сыновне» почтителен к митрополиту, дипломатичен по отношению к другим викариям, «хорош» с гражданскими властями, очень осторожен с правыми партиями и организациями, стремившимися влиять на высшее духовенство, и в то же время он должен был стяжать себе славу «молитвенника» среди знатоков и ценителей архиерейского благочестия. Воплотить все это в одном лице – задача трудная, нелегко было стать московским викарием, который бы избежал равно невыгодных для него отзывов: «свят, да не мудр», «разумен, да не молитвенник» или еще хуже: «учен, да вольнодумен».

Нашему батюшке труднее, чем кому другому, было вдвинуть себя в трафарет благонамеренного викария. Он не прошел предварительной школы долгого учено-административного монашеского приспособленчества к воле и своеволию высших духовных властей и крупного светского начальства. Ни в наружности, ни во внутренней повадке у него не было никакой благонамеренной елейности, столь ценимой высшей властью в духовных особах, и он менее, чем кто-либо, мог стилизовать себя под кроткого святителя, умело пасущего свою словесную паству так, чтобы и овцы целы, и волки сыты. Да и паствы, собственно, у него никакой не было: он хоть и именовался епископом Можайским, но, как тогда было в обычае поступать с викариями, не правил своей епархией, а ведал лишь какой-то частью общего управления Московской епархией. Я не помню, какая это была часть, но в его приемной всегда толпились псаломщики, пономари, просвирни, и ему приходилось разбирать бесчисленные дела, жалобы и претензии этой приходской мелкоты, не очень насытной и весьма обидчивой. Вряд ли это было особенно увлекательное занятие. Человек добрый и простой, Димитрий, конечно, не был «грозен» для этих, говоря по-старинному, дьячков и подьячих, – наоборот, он был жалостлив и отзывчив на их нужды, но у него не было терпения входить во все подробности этих иногда очень путаных дел, у него не было выдержки для того, чтобы быть невозмутимым судьей всех этих тяжб и тяжбишек приходского люда, зараженного множеством бытовых предрассудков. Приходя к епископу Димитрию в часы приема, я не раз был свидетелем, как какой-нибудь псаломщик выходил от него красный как рак, а вслед ему неслось архиерейское гневное напутствие: «Ишь, гусь лапчатый, чего захотел, ничего не получишь!»

Я при этом внутренне улыбался, вспоминая старого гимназического «гуся лапчатого». Не сомневаюсь, что и этот «гусь лапчатый» от Николы на курьих ножках в конце концов получал от викария все, что мог получить по справедливости и по доброму желанию помочь человеку, как получали в свое время все это гимназические «гуси лапчатые» от батюшки. Часто, войдя к Димитрию после такого гневливого выпада против одного из просителей, я слышал от него возмущенный рассказ о крайней нелепости требования, только что предъявленного ему просителем, о пустой алчности или вздорной неуживчивости какого-нибудь псалмопевца от Спаса в Чигасах.

Погружаться в житейское месиво епархиальных дел вообще занятие скучное для человека, не имеющего специального пристрастия к делам приказным и сутяжным, а для Димитрия, с его биографией и характером, это было делом совсем неподходящим. Тут было множество поводов, когда он мог повторять себе: «Язык мой – враг мой», а его просители – столько же поводов обвинять его в резкости и гневливости.

Всего хуже, когда эта гневливость обнаруживалась во всеуслышание.

Однажды Димитрий служил торжественную всенощную в церкви Воскресения в Барашах[298]. Мне нужно было увидеть Димитрия по неотложному делу. Я вошел в алтарь перед самым торжественным моментом всенощной, когда архиерей исходит из алтаря в сопровождении всего сослужащего духовенства на середину церкви при пении «Хвалите имя Господне». Я застал в алтаре следующую картину: епископ Димитрий в полном облачении стоял перед престолом. Три сослужащих ему священника, также в полном облачении, стояли у престола по левую сторону от архиерея. По правую же сторону стояло только два священника. Третий же священник, опоздав вовремя облачиться, торопливо надевал на себя фелонь и, как всегда бывает при спешке и при подторапливании, чем более спешил, тем медленнее шло дело. Димитрий, стоя в митре и саккосе перед престолом, метал на него негодующие взоры: несчастный батюшка задерживал торжественный выход из алтаря на средину храма. А между тем царские врата были уже отверсты, все в храме безмолвствовало, и певчие только ожидали того момента, когда архиерей с духовенством изыдет из царских врат, чтобы начать пение «Хвалите имя Господне». А Димитрий как раз и не мог начать торжественный исход из алтаря, ему приходилось ожидать, пока запоздавший батюшка наконец наденет фелонь и станет к престолу. А батюшка, как на грех, застрял головой в облачении. Молчание в храме и в алтаре становилось нестерпимым. Тогда на весь алтарь раздался громогласный возглас гневного епископа:

– Сонная тетеря!

Эффект этого возгласа был поразителен. Певчие отвечали на него пением «Хвалите имя Господне». Разумеется, после всенощной Димитрий не знал, как обласкать священника-медлителя. Все это мне напоминало гимназию, но, увы, это была не гимназия, а большой московский приходской храм, и возглас епископа, не предвиденный уставом, был услышан всеми, а те слова искреннего сокрушения, с которыми этот епископ обратился к обиженному им священнику, остались никому неведомы. У епископа Димитрия создавалась репутация чуть ли не вздорного человека.

Немало повредили его репутации так называемые черносотенцы. К его чести надо сказать, он никогда не высказал правым политическим организациям – всем этим Союзам русского народа и Союзам Михаила Архангела – ни малейшего сочувствия. Он не служил им торжественных молебнов, не освящал их знамен, не выступал на их собраниях и ничего не печатал в их изданиях, как делывали в то время многие из архиереев. Мало того, Димитрий сумел вызвать к себе неудовольствие влиятельнейшего тогда в московских епархиальных и правополитических кругах протоиерея И. И. Восторгова[299]. По внушению Восторгова, а может быть, и просто написанная его пером, в «Московских ведомостях» появилась статья, в которой было произведено решительное нападение на личность и деятельность епископа Димитрия. Он не был в статье назван по имени, но узнать его можно было с первого слова. Критик писал на него злобный памфлет, противопоставляя ему, как некоему выскочке и буяну, благонадежнейшего и хитрейшего епископа Анастасия[300], только что ушедшего из московских викариев на самостоятельную кафедру в Кишинев. Самое подлое в статье было то, что подвергалась нападкам даже чистая жизнь Димитрия; так, обличитель обвинял его в том, что он красит бороду – и, увы, это одно было правдой во всей статье. Появление в газете статьи, направленной против епископа, викария Московской митрополии, было явлением неслыханным для тех времен и произвело в Москве род скандала. Но нападки «Московских ведомостей» в то время в глазах большинства были лучшей аттестацией для того, на кого нападала газета. Преосвященный Димитрий получил немало письменных и устных выражений сочувствия от людей, чьим мнением следовало дорожить. Я знаю, что к нему являлась целая маленькая депутация из бывших его учеников для выражения сочувствия, и ему был очень дорог этот отклик бывших его совопросников и озорников.

Плохим дипломатом был Димитрий и в сношениях своих с митрополитом, престарелым Макарием[301], переведенным в Москву с Алтая, где он миссионерствовал среди ойротов. Подлаживаться под его старческое благоволение и глубоко провинциальное неведение жизни Димитрий не умел. Однажды, помню, он позвал меня к себе пить чай на Саввинское подворье. Ему было просторно в высоких, пустынных архиерейских апартаментах, уставленных мягкой мебелью, и в то же время ему было там душно: не с кем слова сказать. Он прогнал келейника, внесшего самовар, сам заварил чай, сам стал хозяйничать за большим столом, угощая меня вареньем и печеньем. Я почти безмолвствовал, но он так горячо, живо и страстно говорил о непорядках епархиального управления, об оплошностях и слабостях престарелого митрополита, о хозяйничании распутинцев в Священнейшем Синоде, что его голос негодующе разносился по всем апартаментам. Я должен был прервать его: я был убежден, что прогнанные им келейники и иподиаконы подслушивают своего владыку и доведут все до сведения митрополита. Он спохватился:

– В самом деле, надо затворить двери.

Он встал из-за стола, обошел все соседние комнаты и притворил плотно двери, вспугнув кое-кого из своих присных.

Но не сомневаюсь, что в другие вечера, с другими посетителями он дверей не затворял, и его отзывы, резкие по языку, далеко уходили из пределов подворья. Таким же он остался и при новых церковных порядках.

Вскоре после выборов Московского митрополита, проходивших в мае 1917 г., когда на Московскую кафедру был выбран архиепископ Тихон, будущий Патриарх, Димитрий уезжал лечиться на Кавказ. На платформе Курского вокзала было множество уезжавших и провожавших. Димитрий высунулся из окна международного вагона в монашеском клобуке, в архиерейской панагии, украшенной аметистами. Он был приметен всем, но и сам он приметил в толпе провожавших Ольгу Михайловну Веселкину[302], начальницу Александровского института. Высокая ростом и приметная дородством, она возвышалась целой головой над толпой. Заметив ее, Димитрий замахал ей из окна рукою и крикнул: «Здравствуйте, Ольга Михайловна! Что, выбрали митрополита? Да не моего кандидата, у меня было только два: Александр Дмитриевич Самарин[303] да вы».

Вся провожавшая толпа обратила взоры на архиерея и на даму ростом и дородством с доброго гвардейца. Ольга Михайловна готова была провалиться сквозь землю.

Нет, Добросердов решительно не умел укрыть своего темперамента и обуздать свой язык ни под архимандричьим клобуком, ни под архиерейской митрой. К счастью, нигде и никогда он не мог укрыть и своего доброго сердца.

Я слишком далеко ушел от гимназии, заговорив о батюшке. Вероятно, мне еще придется говорить о нем в своих записках. Теперь же я должен повторить лишь то, что сказал раньше: какое счастье, что у нас законоучителем был не педант богословских наук, не благонамеренный Иудушка казенного благочестия, а просто добрый и хороший человек, не обделенный обычными человеческими недостатками, которые он знал в себе и потому умел извинять в других!

Болшево. 11.I.1942

Глава 6. «Воля»

Вот мои листочки апрельского численника – странички писем моих к покойному моему другу B. В. Р.[304] Я не вношу в них ни йоты перемены. Они не все сохранились. Их было больше. Еще меньше сохранено для меня апрельских же листков самого Р. Где они? Если они найдутся, их надо вписать сюда же.

Мой «ноябрь» не дерзает писать об «апреле». Легкие дышат холодным спертым воздухом плохо топленной избы в черном захолустье, а тогда была весенняя щедрость бытия во всем – и дышалось весенним хмелем. Где уж «ноябрю» толковать о нем? Вот он, этот хмель, в этих листиках, тогда же сорванных молодою рукою с обманчивого численника жизни.

Еще одно только хочется сказать. «Апрель» этот кончился давным-давно для всего – не кончился он только для нашей дружбы. Она и не кончилась, и не кончится, хотя В. В. давно в могиле.

Бывают – или были – поры русской жизни и культуры, когда дружба была действительным явлением в жизни, таким же действительным, как брак, смерть. Андрей Тургенев[305] для начала XIX столетия, Станкевич[306] для 30–40 гг. его – вот общеизвестные лики дружбы, творящей и сеющей благо на скудной ниве жизни. Но бывают эпохи, когда слово «дружба» кажется ничего не выражающим, и тогда полезно напомнить – о, только самому себе напомнить! – что забвеньем таких слов, как «дружба» или «любовь», «честь» или «совесть», мы только обедняем свой словарь, но не колеблем нимало существования того, что выражено этими словами. Эти апрельские листочки, конечно, есть повесть о дружбе, но не дружбе только; представляется, что умерший друг мой не меньше Андрея Тургенева или Н. Станкевича. А жизненная судьба его была горче их судьбы: это было драгоценное розовое дерево, которым жизнь и время истопили печку, как корявым березовым поленом. И оно сгорело еще скорее березового.

А сначала как будто все сулило ему ту участь, которая и принадлежит действительно розовому дереву. По отцу он был из обрусевшей норвежской семьи. Отец его был человек крепкой воли, недюжинного ума и своеобычного жизненного пути. Он был страстный любитель охоты с опасностями: на медведя, на горного джейрана, на дикого кабана в чащобах Закубанья. Стены его дома были увешаны всевозможными рогами, трофеями его охот. Он был ученый-зоолог, автор многих трудов научных; был основателем и товарищем председателя Горного общества в Москве, был приверженным альпинистом и кавказолюбцем, любителем кавказских непрохоженных троп и посетителем неведомых аулов альпийских областей.

От отца мой друг заимствовал любовь к природе и к охоте. Мать его, урожденная Ильина, сестра писателя Осоргина, происходила из семьи, связанной родством со знаменитыми Аксаковыми. Это была женщина нежной души и мягкого и кроткого характера. В детстве Воля был необыкновенно похож на нее и, я думаю, навсегда оставался похож душевным строем своим: та же нежность, та же восприимчивость к искусству (этого не было у отца), в особенности к музыке и поэзии, та же благородная хрупкость под грубыми ручищами жизни. Он был единственный сын. В гимназии он учился превосходно, «шутя», без малейших усилий. Был очень любим и уважаем товарищами и учителями. Уже на школьной скамье у него были ярко выраженные интересы к литературе, философии и музыке. Мы с ним писали оперу «Коробейники»: я – текст, он – музыку. «Грек» Коносов, ковыряя в носу, величественно замечал ему:

– Убери крючки!

«Крючки» были ноты, пишемые во время скучнейшего греческого урока, на первой парте, под самыми очами педагога. Но и музыку он любил не как все: гимназисты шумно наполняли оперу Солодовникова, а он ходил в симфонические концерты и вообще театр не любил. Он окончил гимназию с медалью и поступил в университет на филологический факультет по философскому отделению, единственный из всех гимназистов. Университет был, пожалуй, лучшей порой его жизни. Его занятия были непрерывны. Комната была загромождена философами в подлинниках. Читалось и изучалось все: от Платона до Блаженного Иеронима, от средневековых мистиков до Вл. Соловьева; немцы теснились огромными фалангами sämtliche Werke[307]. Каждое воскресенье он отправлялся на Сухаревку и возвращался с бременем полного Шеллинга или Плотина, некогда дремавшего в библиотеке ученого московского протопопа. Но, наряду с философами – а иногда и больше их, – чтились поэты и композиторы. Любимцем несравненным здесь был Пушкин, за ним шли Тютчев и Фет, в прозе – Тургенев. А Л. Толстой никогда не был в чести. Из композиторов главенствовали Бородин – из русских, Бетховен, Шопен, Шуман – из немцев.

Было полное отвращение к мелкой литературной работе, ничего нельзя было выжать – ни рецензии, ни статьи, и я был прав, когда писал ему, еще юноше:

Ты чистой мысли поднял бремя,

Мыслительный тяжелый труд

Ты взял в бушующее время,

Пресек раздумьем бег минут.

Он растил дерево своей мысли и не хотел открывать его никому, пока оно было зерном, ростком, побегом, тонким стволом с нежными листьями. Он ждал, когда оно будет крепко корнем, прочно и могуче стволом, широко и высоко раскидистой благородной дубовой листвой.

Мудрено в наше время карликовых березок и чахлых саженцев, на первом году своего прозябания уже выдаваемых за полноправные рощи, мудрено в наше преждевременно сенокосное время взрастить целый дуб, не подвергая его опасности быть затоптанным или срезанным по второму году жизни. А он растил и растил дуб свой, и только смерть прервала навсегда его рост.

Он создавал с юности систему философии, и в этот дуб уходили все соки его мысли, все питательные соли изучения философов всех времен, в подлинниках греческих, латинских, немецких, французских, английских, итальянских.

То рождение дуба не делало его – как многих – только садоводом или даже дубоводом. Это был человек широчайших интересов, жизненных и эстетических. Он был тонким ценителем и знатоком в поэзии и музыке. Поэзия символистов тонко воспринималась им еще тогда, когда вызывала к себе всеобщее глумление. Пушкина он знал лучше многих пушкинистов.

Были уголки красоты, куда он уходил совсем неожиданно для всех. Так, он любил отличные духи, но никогда не душился: выдвигал ящик стола, капал на платок полкапли из граненого пузырька, коих множество, и ценнейших, хранилось в ящике, и обонял долгими минутами. Он делал опыты симфонии запахов и умел составлять прекрасные «смеси» из известных запахов, добиваясь неожиданных сочетаний, нападая на то, о чем сказал Сологуб:

Порой повеет запах странный,

Его причины не понять[308].

Но он вовсе не был ни эстет, ни декадент.

До брака он не знал женщин. До поездки в Лапландию был вегетарианцем (вне всяких «толстовских» мотивов). Курить стал уже в поздние годы. Каждое лето проводил у дяди-лесничего на Оке, в лесу (я провел с ним там несколько дней в 1903 г.), и жил там здоровой деревенской жизнью: купался в Оке (не умея плавать, переплывал на бревне верхом, гребя руками, как веслом, широкую «старицу» Оку), много ходил пешком, охотился; в Москве каждый день гулял в Сокольниках, совершая далекие прогулки. Было что-то «спартанское» в его жизни – чистое, крепкое, торжественное и вместе изящное.

Он блестяще окончил университет, получив золотую медаль за сочинение на тему «Этическое учение М. Гюйо»[309], беспощадным критиком которого он явился. Разумеется, он не сделал ни шагу к тому, чтоб его напечатать. Он был оставлен Челпановым[310] для приготовления к профессуре. И этим кончились его жизненные удачи.

Дальше началась топка печки красным деревом.

Об этом будут плакать мои ноябрьские «сердца горестные заметы»[311].

А я…

Я о себе не хочу писать.

Обо мне будут «апрельские листочки».

Начинает их отрывок из того самого либретто из «Коробейников», которое я писал для него, еще гимназиста. Это было наше своеобразное «народничество». У меня оно было более длительным, чем у него. Некоторые номера оперы он написал. Где они?

Весна самая поздняя. Рожь уже высокая.

Поется песня – про «Зеленый Шум»:

А рядом новой зеленью

Лепечут песню новую

И липа бледнолистая,

И белая березонька

С зеленою косой!

Идет-гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум.

И все мне песня слышится

Одна – в лесу, в лугу:

«Люби, покуда любится,

Терпи, покуда терпится,

Прощай, пока прощается,

И – Бог тебе судья!»

Вечереет.

Тут помета Воли:

«Парни и девки молча водят хоровод. H-moll»[312]. Зачеркнуто: «e-dur»[313].

Тихоныч

Ну, попели, наигралися…

По домам теперь пора.

Мы с Иваном в путь собралися.

Чуть рассвет – мы со двора.

(Вглядывается в даль.)

Э! Никак на церковь Божию

Собирать старик идет.

(Приближается Влас.)

Так и есть…

Весь в веригах, обувь бедная,

На щеке глубокий шрам.

Хор девушек

Да с железным наконечником

Палка длинная в руке.

Влас

(Подошел к Тихонычу. Из изб на слова Власа понемногу выходят старики и старухи.)

Порадейте, православные,

На честной, на Божий храм…

Все кругом селенья бедные —

Где собрать на Божий храм?

(Старики дают деньги Власу.)

Хор девушек и парней

Расскажи-ка ты нам, дедушка,

Чай, чего ты не видал!

Как пошел ты с этой книгою

Собирать на Божий храм?

Тихоныч

Вишь, пристали к старцу Божию,

Угомона на вас нет. Чай, устал он…

Влас (добродушно)

Отдохну я здесь маненечко…

Посижу… Да все вам, детушки,

Все, родные, рассажу.

(Садится. Все слушают его.)

Грешник я великий, детушки.

Бога не было во мне.

В гроб жену свою вогнал,

Промышляющих разбоем,

Конокрадов укрывал.

Брал с родного, брал с убогого,

Слыл кощеем-мужиком,

Наконец и грянул гром…

Стало худо… Звал я знахаря —

Да поможешь ли тому,

Кто снимал рубашку с пахаря,

Крал у нищего суму?

Только пуще все неможется,

Год прошел – а все лежу…

Тьму увидел я кромешную

И последний дал обет.

Внял Господь – и душу грешную

Воротил на вольный свет,

Роздал я свое имение,

Сам остался бос и гол

И сбирать на построения

Храма Божьего пошел.

С той поры скитаюсь, милые,

Вот уж скоро двадцать лет.

Мне пути уж нет далекого:

Был у матушки-Москвы,

И у Каспия широкого,

И у царственной Невы,

В зиму я хожу студеную,

Также – в летние жары…

И дают, дают прохожие,

И из лепты трудовой

Вырастают храмы Божии

По лицу земли родной.

(Встает.)

Ну, спаси вас Бог, родимые,

Поплетуся дале я.

Тихоныч

Ночевать остался б, дедушка.

Ночь темна, дороги грязные.

Влас

Все под Богом ходим, милые,

А идти мне ночкой темною

Не впервой, прощайте, милые.

(Уходит.)

Девушки

Добрый путь, родимый дедушка.

(Старики уходят по избам.)

Хор

Идет-гудет Зеленый Шум,

Зеленый Шум, весенний шум.

(Девушки и парни расходятся тоже по избам.)

Катерина остается одна и, оглянувшись во все стороны, идет ко ржи, откуда доносится все громче и громче в песне Вани:

Ой, полна, полна коробушка,

Есть и ситцы и парча!

Катерина подходит туда, откуда доносится песня, и при словах:

Пожалей, моя зазнобушка,

Молодецкого плеча —

встречается и целуется с Ваней. Они усаживаются во ржи. Светит луна.

Ваня

Я люблю тебя, желанная,

За красу твою великую…

Катерина

Я люблю тебя, мой молодец,

За отвагу, силу вольную!..

Ваня

Я люблю тебя, как зорюшку

И как звездочку весеннюю.

Катерина

Я люблю тебя, как солнышко

И как луч его живительный.

На этом кончается отрывок. Он перечеркнут Волей: это значит, что он написал уже музыку на весь этот текст. Послушал бы я теперь эту музыку!

Я теперь «старый либреттист»: написал «Барышню-крестьянку» и нахожу, что либретто из Некрасова и по Некрасову (как из Пушкина и по Пушкину – «Барышня-крестьянка») не худо для гимназиста-автора.

«Оперу» Воли заглушила «философия».

Удивляюсь, что никто из «больших» – композиторов и либреттистов – не догадался написать «Коробейников». У нас в либретто был и Каллистрат, и Орина, мать солдатская, Пелагея[314], сколько помню, и песня Еремушке[315]. Был и кабак с горевым весельем – с некрасовским забавным «сватаньем»… Все было некрасовское. Оперу с таким сюжетом и построением, с мало-мальски сносною и выдержанною музыкою ждал бы несомненный успех. «Коробейников» тогда пела вся Россия. Блок – много спустя – вставил-таки в плохую свою «Песню Судьбы». Нет ни одной оперы на сюжет Некрасова. А народников в русской жизни было немало! Мы – мальчики – опередили их.

Приложение[316]

Новый год

Для церкви Новый год наступал 1-го сентября, когда справлялось начало индикта, совершалась и церковная служба Новолетию, но для мирян праздник этот перестал существовать с Петра I, а первого января, в Новый год, справлялось два церковных праздника: Обрезание Господне и св. Василия Великого. Что такое за праздник Обрезание Господне, об этом у нас в доме речи никогда не заводилось. Праздник этот оставался для меня загадочным и таинственным на долгие годы. В Москве, несмотря на ее «сорок сороков», не было ни одного престола посвящено этому празднику. Только много-много лет спустя набрел я на придел в честь Обрезания Господня в далекой глуши – в Ильинском погосте на одном из островов Водлозера в Олонецкой губернии. Но и там об этом приделе и празднике как-то стеснялись говорить. Помнится, В. В. Розанов где-то говорил, что церковь утаила этот праздник, не желая напоминать о святости древнеиудейского обряда обрезания; утаила или нет, но только никогда я об этом празднике ничего не слыхал ни в нашем доме, ни в духовенстве и единственный раз за всю жизнь видел икону и придел, посвященный этому празднику.

Зато память Василия Великого отец чтил и всегда ходил ко всенощной под 1-е января; нас же, детей, к этой всенощной никогда не брали.

Мы ждем возвращения отца из церкви с нетерпением: до его прихода не зажигали елку. Отец приходил от всенощной какой-то особенно мирный, мягкий, мы встречали его в передней, и, пока горничная помогала ему снять тяжелую енотовую шубу, нас от него отстороняли, чтобы не застудить; от него пахло морозом, тем крепким, особым московским запахом, дымком и холодком, елочной хвоей и росным ладаном, который я так любил в детстве.

Отец приветливо говорил нам, освободив усы от маленьких сосулек:

– Бог милости прислал! – и давал нам частицу благословенного хлеба, над которым за литией читается такая трогательная молитва: «Благословивый пять хлебов и пять тысяч насытивый, Сам благослови и хлебы сия, пшеницу, вино и елей и умножи сия в царстве сем и во всем мире Твоем».

Хлеб этот казался нам необыкновенно вкусным. Мы боялись крошечку уронить от этого благословенного хлеба. Вечером зажигали елку, и отец смотрел на наше веселье с особым мирным удовольствием, – и веселье наше не было шумно: мы не кружили, не скакали вокруг елки, – мы радовались на нее, умилялись на ее блеск, на ее огни, на ангельскую звезду, сиявшую на ее верхушке.

К Новогоднему ночному молебну не ходил никто; его и не служили в те далекие годы. Если не ошибаюсь, впервые этот ночной молебен под Новый год начали служить в Москве под 1900 год. Наступал тогда не только Новый год, но и новый век, и, как всегда, при наступлении нового Века в народе ходили смутные слухи, тревожные толки, печальные чаянья: не принесет ли новый век беду? Не грозит ли он войнами, не будет ли чреват голодом и мором? Не породит ли самого антихриста? Вот для рассеяния этих тревог и слухов было велено в декабре 1899 года служить в церкви молебен в 12 часов под Новый 1900-й год. С тех пор эти молебны служили в Москве в канун каждого Новолетия. Духовенство находило, что эти полуночные молебны отвлекают народ от пьянства. Едва ли это было так. Ночные молебны под Новый год служились, народу на них бывало много, Москва, как в Светлую Пасхальную ночь, полнилась торжественным полуночным звоном, – а новогодняя ночь оставалась самой веселой ночью в году.

За Тверскую заставу, в Сокольники, на Воробьевы горы, туда, где были загородные рестораны, мчались веселые тройки с бубенчиками, с <слово нрзб.> ямщиками в шапках с павлиньими перьями. Во всех ресторанах и трактирах было полным-полно; ярко освещенные окна удостоверяли в том, что Новый год встречают и в деревенских <избах>, и в купеческих особняках, и в интеллигентских квартирах, и в домишках на окраинах. Улицы и переулки гудели песнями, в особенности это надо сказать о всяких Бутырках, Толмачах, Монетчиках, Хамовниках, Грузинах и других окраинах; песни под гармонику-певунью можно было здесь слышать всю ночь напролет.

По захолустным улочкам и переулкам мчались розвальни, а в них ребят и девушек да и «мала куча» немолодых гуляк – пела, играла, смеялась, и на всю улицу, дыша неприкрытым весельем. То же бывало и в нашем Елохове и наших Плетешках.

Веселый новогодний гомон не умолкал в новогоднюю ночь; звон бубенчиков в конской упряжи сливался с бубенчиками смеха и радости молодых голосов.

Бывало, в эту ночь нельзя было пройти пятишести саженей по переулку, не услыша то робкого, то задорного девичьего вскрика: «Как вас зовут?» Оглянешься вокруг себя – никого нет, переулок пустынный, но из-за забора или сквозь чуть приоткрытую калитку доносится веселый шорох, затейливое шушуканье девичьих голосов – и опять вопрос:

– Как вас зовут?

Это – гаданье о суженом-ряженом, спеши не спеши, а надо отвечать:

– Сергей.

Раз, два, три, четыре, пять ответишь, в шестой раз созорничаешь.

– Как вас зовут?

– Павсикахий.

В ответ – обиженный девичий голосок:

– Неправда. Таких имен нет.

А оно есть, такое имя. С серьезным видом отзовешься:

– Есть хуже. – Но его не решаешься сказать девушке – Хоздазат[317] – и скажешь: – Елистрат.

И в ответ:

– Фу, какое некрасивое у вас имя!

А потом опять – на новые вопросы в другом переулке прилежно, добросовестно отвечаешь:

– Сергей! Сергей! Сергей!

А иногда, для шутки, преобразишься в некоего романтического прохожего:

– Вольдемар! Адальберт! Альфред!

А потом опять:

– Сергей! Сергей! Сергей!

«За ворота башмачок, сняв с ноги, бросали».

Жуковским написано это в самом начале XIX столетия, но бывало это и в самом конце. Башмачок падал на снег – и девушка, выбежав из калитки, подпрыгивая на одной ноге, следила: куда указывает носок башмачка, откуда придет «суженый, ряженый».

У нас в доме, где много было «барышень» на выданье, также гадали в Васильев вечер.

Отец никогда не встречал Нового года: человек глубоко религиозный, он был чужд этого обычая, как были чужды его и калужские предки, прилежавшие по «старой вере»: старообрядцы признавали встречу Нового года, введенную Петром I, проявлением греха.

Но сыновьям и дочерям отец не препятствовал встречать Новый год – и в то время, как «вверху» старого нашего дома тихо мерцала лампада, новогодней ночью «внизу» – «у барышень» – кипело веселье.

Но в этом веселье не было ряженых или если они и бывали, то тайком от отца. Надевать на себя маски он решительно запретил. В прогулках с няней мы часто останавливались у небольшой лавки на Елоховской; она торговала веселым товаром: гармониками, гитарами, дешевенькими скрипочками, какими-то дудками, струнами; на святках же оба окошка лавочки смотрели на нас ярко раскрашенными харями медведей, волков, бычьими мордами, скоморошьими личинами; тут же извивались длинные белесые бороды, крутились длиннющие зеленые усы и прочие принадлежности ряженых. Мы с братом заглядывались на эти «машкераты», но няня заботливо и упрямо отводила нас от лукавых окон, приговаривая:

– Ну, что хорошего? Собачьи образйны да шутовы хари.

Не помню дальнейших ее слов, но смысл был тот: ангел-хранитель отвернется от того, кто наденет на себя такую харю, а «шишига» возрадуется, а это было страшно для детского сердца.

Но и завлекательно было бы, надев на себя такую харю, напугать ею как-нибудь под Новый год. Помнится, как-то такая харя, сделанная из грубой бумажной массы, еще грубее размалеванная под бычью морду с рогами, попала к нам в детскую из «молодцовской», мы ее с любопытством рассматривали, но только подносили к лицу, а надеть не решались, – а няня, увидев, почти тотчас унесла ее от нас в «молодцовскую».

С ранних лет я знал, что кто наденет на себя такую образину, тот посрамляет образ Божий в себе, пряча его образом звериным, и что такому человеку было, чтобы избыть эту беду, еще лучше окунуться в богоявленскую прорубь после водосвятия.

Это казалось мне делом тяжким до жуткости.

Маски в нашем доме были изгнаны строго-настрого, – и ряженых к нам в дом даже и в Васильев вечер не пускали. Но, когда мне исполнилось лет восемь, даже и мне было разрешено встречать Новый год – внизу со старшими братьями и сестрами.

Это разрешение наполнило меня сознаньем, что я уже большой. Брата Георгия укладывали спать, как обычно, а я спускался по витой дубовой лестнице вниз, к большим.

Я уже рассказывал, что в детской в крещенские вечера (т. е. 2–4 января) вокруг няни собирались гадать наши горничные и деревенские гостьи, приехавшие на святки к кому-нибудь из прислуги. А под Новый год гадала молодежь внизу, у сестер.

Живо помню гаданье с курами.

На полу угольком вычерчивали круг. В кругу насыпали небольшую кучку зерен, раскладывали золотые кольца, угольков, горстку землицы. Затем снаряжалась, тайком от черной Арины, экспедиция в курятник, за курами: каждый, кто хотел узнать свою судьбу в новом году, захватывал себе курицу – и тащил ее в дом.

Гадающие по очереди спускали свою курицу на пол, в очерченный круг, и надо было следить: что она клюнет? Зернышки – к благополучию, кольцо – к свадьбе, уголек – к пожару, землицу – к могиле.

Сонные куры, выхваченные из теплого, темного, тихого курятника на морозную стужу, потом на яркий свет, поднимали настоящий содом, кудахтали, хлопали крыльями, взлетывали к потолку и сослепа и с перепугу клевали что попало – больше руки державших, чем заветные предметы на полу, а как раз тут же в ладонь награждали <слово нрзб.> добром.

Беда была, если невзначай, вместе с курами, прихватывали петуха; всполошенный переполохом в курятнике, встревоженный за судьбу кур, он орал неистово: «Кукареку!» – и клевал все и всё сплошь, без разбору.

Послесловие

Родом из детства

Я ошибался сам в себе, мною ошибались другие, ошибутся еще, вероятно, многие, и ошибусь я сам еще не раз, – и не ошибались только одна мама с няней, и бабушка – они знали, что меня нужно только жалеть, жалеть, жалеть… И жалели…

С. Н. Дурылин. В своем углу[318]

Какая ласка человеку от науки, от государства, от общества, от социологии? Никакой и никогда. <…>

И только в Церкви ласка каждому, только Ей каждый нужен, о каждом забота, до каждого дело: Она – ответчица и на боль, и на радость, и на смерть, и на рожденье – и не на боль, радость, смерть вообще, а на отдельную, мою, мне больную боль, меня берущую смерть, меня охватывающую радость.

С. Н. Дурылин. Начальник тишины

Сергей Николаевич Дурылин начал писать книгу «В родном углу», свои воспоминания о детстве и о далекой, уже исчезнувшей купеческой Москве конца XIX века, в дни Отечественной войны. Только до победы было еще очень далеко. Шел декабрь 1941 года. Фашисты стояли в нескольких километрах от подмосковного Болшева, где в своем деревянном доме, построенном из остатков Страстного монастыря, жил Дурылин. Болшево находилось в сравнительной близости от Троице-Сергиевой Лавры, под покровом Преподобного Сергия Радонежского – небесного покровителя Сергея Николаевича Дурылина, и, думается, это обстоятельство стало главным в его решимости не покидать дома. Дурылин наверняка верил, что Преподобный Сергий защитит от захватчиков свою святую обитель.

Возможно, именно поэтому, как к якорю надежды во время этого всеобщего народного горя, Дурылин обратился памятью к своему отчему дому, некогда затерявшемуся в яблочных и вишневых садах московских Плетешек, возле храма Богоявленья, где, согласно местной церковной легенде, с Дурылиным крестили Пушкина. Пушкины, как пишет Дурылин, жили по соседству с его отчим домом, возле ручья Кукуя, в петровские времена отделявшего Москву от шумной и срамной Немецкой слободы, где Петр I устраивал со своими немецкими друзьями разгульные и святотатственные пирушки. В конце 40-х годов Дурылин в неопубликованной статье «Post-scriptum. Современница Пушкина»[319] ссылался на старожилов церкви Богоявленья в Елохове Николая Федоровича Преферансова и хранителя местного церковного предания Павла Ивановича («фамилии не помню»[320]). Они «утверждали твердо, что Пушкин был крещен не на дому, а именно в самой церкви, и что даже и купель та самая сохранилась, в которую погружали новорожденного младенца Александра. И это меня, маленького, очень умиляло: меня крестили в той же купели, что и Пушкина!»[321]

Дурылин много лет хранил записанный им рассказ знакомой старушки, видевшей живого Пушкина[322], так что Дурылина отделяла от Пушкина жизнь всего лишь одного или двух поколений. В начале 90-х годов старушке Устинье Петровне было около восьмидесяти. В последний раз 13-летний Сережа Дурылин видел ее в юбилейный Пушкинский год – 1899-й, а умерла она в начале 1900-х, то есть уже в XX веке. Родители Дурылина по осени посылали ей в приют, где она жила, моченые яблочки, о чем писатель рассказывает в книге «В родном углу».

Впрочем, рассказ современницы о Пушкине, к досаде Дурылина, получился скорее анекдотичным. С антресолей дома князя Урусова на Тверской улице она, в числе других сироток-воспитанниц, отлично рассмотрела Пушкина, но ее рассказ о поэте глубоко опечалил 9-летнего Дурылина:

«Да, батюшка Сереженька, обезьяна! Живая обезьяна во фраке. Маленькой, вертлявый, в волосьях, через две, через три ступеньки прыг-прыг. Лакей впереди идет докладывать княгине, – а он и лакея перегнал: тот как человек – со ступеньки на ступеньку переступает, а этот – скок-скок: обезьяна! Страшным нам показался. <…> Мы убежали скорей на антресоли. Уж нехорош, нехорош-то собою был, – и прыгуч, как шимпанзе»[323].

Почему рассказ современницы Пушкина так разочаровал маленького Сережу Дурылина, наизусть затвердившего «Сказки» Пушкина? Потому что это был, вероятно, первый отрицательный писательский опыт: мечты и действительность резко разошлись. «Живо помню, как я ждал прихода к нам Устиньи Петровны в первый раз после того, как узнал, что она видывала Пушкина – и не раз. Понять счастье моего ожидательного волнения может лишь тот, кому бы пришлось ожидать, что вот-вот придет к нему современница Ивана-царевича и Серого Волка и расскажет, как добыли они Жар-птицу и Елену Прекрасную.

Когда Устинья Петровна пришла, я накинулся на нее и засыпал ее вопросами.

Ответ ее глубоко разочаровал меня. Я запомнил его отлично именно потому, что каждое слово вбивало гвоздь в Ивана-царевича, в Жар-птицу, в Елену Прекрасную, – и каково было видеть это в 9, в 10 лет.»[324]

В этой истории, рассказанной много позже шестидесятилетним Дурылиным, уже опытным писателем, тем не менее явственно ощущается первозданность непосредственного детского восприятия. Но, главное, в ней, как в фокусе, сошлись все основные мотивы его дальнейшего литературного творчества: пристальное внимание к людям, больше чем к себе самому; точная запись бытовых деталей исторического события, хотя бы и в ущерб собственному разуменью или чувству; наконец, символический смысл отдельных жизненных фактов. К тому же надо понимать, что эта история крещения в одной купели с Пушкиным отчасти предсказывала жизненный путь Дурылина, его писательскую стезю. Глубоко символично также и то, что первое пересечение Дурылина с Пушкиным произошло в Москве, в церкви Богоявленья в Елохове и в отчем доме в Плетешках.

Автобиографическая книга воспоминаний «В родном углу» – последняя его художественная книга, которую он писал в течение ряда лет, где воскрешал в памяти дорогие ему образы кормилицы, няни, матери, отца и бабушки. В ней он возвращается к своему детству и юности, памятным годам учебы в 4-й мужской классической гимназии.

Размышляя о Дурылине, неожиданно для себя я обнаружил странную вещь: в русской литературе почти не было или было очень мало писателей, которые задались бы целью нарисовать полный образ своих близких. Да, многие из них, создавая образы героев, наделяли их теми или иными чертами отца, матери, деда или бабки, но это были лишь отдельные черты вымышленного образа. Даже С. Т. Аксаков в «Семейной хронике» и в «Детских годах Багрова– внука» ограничился штрихами образов родителей. И только один Дурылин собственных родителей, бабушку и няню осмелился сделать полноценными героями повествования.

И опять он пошел по своей, никем не протоптанной дорожке. Судьба подарила ему счастье частых личных встреч с заведомо незаурядными людьми: Андреем Белым, Валерием Брюсовым, Вячеславом Ивановым, помимо однократных встреч с Львом Толстым, Чеховым, Блоком. Но, вместо того чтобы посвятить свои мемуары этим великим современникам, Дурылин пишет о никому не известных няне, отце, матери и бабушке. В них нет ничего великого. Быть может, в них даже нет ничего оригинального. Зачем посвящать им десятки страниц своих воспоминаний? Дурылиным руководит чувство долга перед этими навсегда ушедшими людьми: ему необходимо увековечить их образы в памяти потомков. «Как бы ни была любая книга воспоминаний печальна по своему непосредственному содержанию, – пишет Дурылин, – она всегда радостна потому, что самым фактом памятования, которому обязана своим существованием, она утверждает бытие.

Мне возразят, что образы родителей выведены во всех мемуарах. Однако я не соглашусь: мемуарист, как правило, не думает о средствах создания образов. Чаще всего он ограничивается констатацией фактов: мой отец служил там-то, он сильно любил мою мать, скончался в таком-то месте и пр. Если художественные образы возникают в сознании читателей, то скорее это происходит случайно и независимо от авторской воли мемуариста.

Напротив, Дурылин с его фантастической начитанностью и поразительной памятью, хранившей тысячи сюжетов и мотивов русской и мировой литературы, наделенный незаурядным писательским талантом, не мог не задуматься о том, какими наилучшими художественными средствами он способен создать образы своих близких.

То, что они жили реально, накладывает на писателя дополнительные обязательства, потому что созданные на бумаге образы должны быть максимально честными, не становясь идеологическими схемами, не превращаясь в служебную функцию в дополнение к его, Дурылина, образу. Конечно, и в этом случае образ не может стать до конца реальным. Он станет реальным лишь в той степени, в какой он сохранился в памяти его создателя. С его смертью их образы погаснут и исчезнут безвозвратно. Значит, только искусство способно спасти их от забвения: жизнь коротка, искусство вечно. Однако, чтобы на небосводе вечности, как звезды, вновь зажглись души его близких, нужно воплотить их в слове и воссоздать образы их бессмертных душ – воссоздать по законам искусства.

Казнь забвением – самая страшная из казней, постигающих человека, и недаром Церковь, опуская человека в землю, молит о памятовании его: «И сотвори ему вечную память», – молит о нескончаемом бытии человека в нескончаемой памяти Божией.

Эта вечно сияющая память, победительница времени с его темнотою забвения, признается церковью одним из высочайших свойств Божиих».

Дурылин, разумеется, знает, что образ героя строится на 80 процентов из его языка. И что в нас, независимо от нашей воли, вселяются любимые словечки наших близких, и мы год за годом их повторяем, в том числе и нашим детям, воспроизводя их снова и снова, почти присваивая их и временами забывая о первоисточнике. Эти «словечки», схваченные памятью и воскрешенные на бумаге, – кирпичики в основании памятника, воздвигнутого образу дорогих нам людей.

Дурылин вспомнил, запечатлел и увековечил любимые «словечки» своих близких, с помощью которых они оставили свой неповторимый узор на ткани вечности.

Дурылин – москвич, москвич по духу, языку, мирочувствованию. Образ Москвы сопровождал его с младенческих ногтей до гробовой доски почти 70 лет. Он застал красавицу Москву еще белокаменной (и это вовсе не один расхожий эпитет, а исчезнувшая за десяток лет реальность, зафиксированная Дурылиным-бытописателем). Он помнил неповторимо-праздничный облик Москвы, так восхищавший чужеземных гостей: Г. Уэллса, Верхарна, Кнута Гамсуна. Золотые купола Москвы, сорока сороков, весело играли на солнце. Тихая, патриархальная, богомольная, уютная и хлебосольная купеческая и мещанская Москва менялась на глазах Дурылина. В ней сначала появилась конка и потеснила московских извозчиков и лихачей, потом загрохотал трамвай, после с шумом на тихие московские улочки ворвались автобусы и автомобили. Белые московские здания были вытеснены красными кирпичными, а затем и серыми, безликими рабочими постройками и уродливыми, коптящими небо трубами. Сорок сороков были уничтожены, закрыты и взорваны. Исчез знаменитый московский пасхальный звон, который открывал серебряный голос Ивана Великого, и тысячи московских церквей на разные голоса продолжали этот великолепный колокольный концерт, о котором восторженно отзывались москвичи Пушкин и Лермонтов, полюбивший Москву Чехов. Последний раз одинокий голос Ивана Великого прозвучал в Пасхальную ночь 1920 года[325].

Да, увы, Дурылин – летописец исчезающей эпохи, безвозвратно уходящей в вечность патриархальнокупеческой Москвы как столицы народной и истово верующей Святой Руси.

Москва Дурылина, особенно Москва его детства, к которой он сердечно привязан и которую вспоминает на закате жизни, – это Москва купеческая и усадебно-дворянская. Плетешки, где он провел детство и юность, не что иное, как тихая тургеневская усадьба внутри суматошного столичного города, своего рода провинциальное дворянское гнездо, или, если хотите, чеховский «вишневый» сад, пока еще не вырубленный предприимчивым Лопахиным. Впрочем, судьба прекрасного дурылинского сада обречена – как будто русская и мировая литература задумала испытать на реальной судьбе автора свои классические сюжеты. Здесь, помимо чеховских, также и купеческие драмы А. Н. Островского, коренного жителя Замоскворечья, например, с его поучительной историей банкротства купца Подхалюзина («Банкрот, или Свои люди – сочтемся»), предательски брошенного в долговую яму собственными детьми; здесь и сюжет шекспировского «Короля Лира», где роль жестоких дочерей Реганы и Гонерильи с успехом сыграли старшие сыновья и дочери отца Дурылина, на которых он простосердечно перевел свое купеческое дело. Правда, наяву, в отличие от шекспировской трагедии, не нашлось ни одного кандидата на роль самоотверженной Корделии.

Все эти литературные сюжеты, развернувшиеся в его судьбе, произойдут потом, и на излете жизни он осознает их и опишет в книге «В родном углу», а пока Дурылин не знает своего жребия. Пока он счастливо живет на окраине Москвы вместе с младшим братом, кормилицей, няней, любимой матерью и отцом в большом хлебосольном доме, населенном многодетной семьей отца от первого брака, в доме, скорее похожем на райский уголок – с натуральным хозяйством, с огромным яблоневым и вишневым садом, с заготовками на зиму кружевенного варенья, печенья, солений, даже домашнего вина для гостей. Эта летопись старого быта, нарисованного ярким и образным языком коренного москвича, хроника праведного, богобоязненного православного бытия на переломе эпох – художественный и писательский подвиг Дурылина, оставившего нам свидетельство очевидца, тонкого и глубокого наблюдателя времени и нравов той прежней и милой сердцу Москвы. Быт, преображенный поэзией, превращается в бытие человека, живущего на пороге XX века и еще не чающего грядущих катастрофических перемен в судьбе страны и в своей собственной судьбе.

Точно так же, как и быт, описанный Дурылиным, язык «московских просвирен», по слову Пушкина, которым так богата проза Дурылина, почти исчез из нашей жизни. Дурылин признавался, что обязан владением чистой русской речью, так восхищавшим друга Дурылина художника М. В. Нестерова, маме и няне Пелагее Сергеевне, с их живым народным словом, тонким юмором, уменьем угадать человека и пригвоздить его метким прозвищем. Няня в жизни Дурылина сыграла ту же великую роль, что Арина Родионовна – для Пушкина. Дурылин учился у нее, помимо языка, любить людей и был обязан ей еще одним своим талантом – талантом педагога, благодарными учениками которого были артист Малого театра Игорь Ильинский, литературовед и правнук поэта Тютчева Кирилл Пигарёв, художник Николай Чернышев, духовный писатель Сергей Фудель. «Нянина педагогика не охоча была ни на карательные меры, – вспоминает Дурылин, – ни на стремительные запреты. А между тем объем (выделено Дурылиным. – А. Г.) воздействий этой педагогики был куда обширнее, а ответственность за питомцев была куда больше, чем у обычных педагогов».

Страницы «В родном углу», посвященные няне Поле, дышат удивительно трогательной любовью. Няня рассказывала страшные сказки о медведе, у которого мужик отнял ногу и отнес к себе в избу, и о колдуне Брюсе, жившем в Сухаревой башне и превращавшемся в сороку, летавшую по Москве и узнававшую всякие новости. С уходом няни Поли из дома в Плетешках у восьмилетнего Сережи закончатся полные безоблачного счастья, сказочные дни детства. Заменившая ее ворчливая старуха станет прообразом суровой действительности, вторгшейся в волшебный мир детской мечты.

И все-таки няня Поля успела сделать главное: она научила маленького Сережу самой простой и искренней молитве, которой нет ни в одном молитвеннике, но которая идет прямо от чистого, любящего сердца, как говорит Дурылин – от «православного сердца»; это был «непосредственный выдох души»:

Ангел мой Хранитель!

Сохрани меня и помилуй.

Дай мне сна и покою

И укрепи мои силы.

Такую веру Дурылин позднее назовет «детское богословие». В своей прозе он постоянно будет возвращаться к детской вере, детским впечатлениям – «памяти сердца», что «сильней рассудка памяти печальной» (Дурылин любил цитировать эти стихотворные строчки К. Н. Батюшкова).

Дурылин мучительно пережил собственный опыт безверия и безбожия. В канун первой русской революции 1905 года он взахлеб читал Ницше и Штирнера, отвернулся от православия и Церкви, от теплой, детской веры, когда-то внушенной ему няней Полей. Он с головой ушел в бурные волны социального протеста, в молодежное бунтарство, несколько раз был схвачен царской охранкой и сидел в тюрьме.

Испытание верой ожидало Дурылина. В 1905-м гимназический друг Дурылина Миша Языков, потомок знаменитого русского поэта, вступил в ряды боевых дружин и был арестован полицией. Дурылин пришел в полицейскую часть в районе Басманной и тайком пронес туда цивильную одежду, спрятав ее в туалете, куда в условленное время должен был прийти арестованный друг-революционер. Миша Языков переоделся, и вместе с Дурылиным они выбрались на двор части. У ворот их хотели задержать полицейские, охранявшие часть, но Миша с великолепным самообладанием, властным, повелительным жестом и голосом, не допускающим возражений, произнес: «Открыть ворота! Не видите, кто идет!» Полицейские повиновались. Так Дурылин спас от расстрела своего лучшего друга. Об этом вспоминала Татьяна Буткевич. Но в 1906 году Миша Языков все-таки был убит жандармами в провинциальном городе. Смерть друга навеки излечила Дурылина от идеи полезности революционного насилия. А молитва матери Анастасии Васильевны вернула его к потерянной вере, которую он уже никогда больше не терял.

В книге «В родном углу» Дурылин подробно вспоминает своих гимназических наставников и создает острые гротескно-сатирические образы, достойные пера автора «Истории одного города». Учителям гимназии он посвящает несколько больших глав, в числе которых «Греки и латинисты», «Французы и немцы», «Математики», «Батюшка». Добрые слова Дурылина заслужил один из немногих гимназических наставников – преподаватель Закона Божьего, отец Иоанн Добросердов. Дурылин от всей души сочувствует ему, потому что тот тоже поневоле оказался узником «школьной тюрьмы»: он вынужден был взамен дружеских душеспасительных бесед и сердечных проповедей слова Божьего ставить гимназистам двойки и «единицы» за невызубренные заповеди блаженства или за нарушенный порядок передачи возгласов хода Божественной литургии.

Гимназисты с отвращением заучивали мертвенные страницы казенного учебника Закона Божьего, излагавшего суконным языком, по существу, поэтические истории подвигов мучеников и деяния апостолов. Предшественник о. Иоанна Добросердова священник Крюков заставлял гимназистов 1-го класса запоминать имена нечестивых иудейских и израильских царей по учебнику Рудакова: «…от этих Ровоомов и Иеровоомов у нас коснел язык и пересыхала гортань».

Катехизис митрополита Филарета Дурылин называет «гербарием из засушенных растений», «памятником казенного православия, каким оно запечатлелось в такую религиозно-бесплодную эпоху, как царствование Николая I». Митрополит Филарет заповеди Христа приспособил, по выражению Дурылина, к Сводам законов Российской империи времен царя Николая I. Гимназисты находили и зачитывали батюшке откровенные нелепости, например, о том, что рабы должны подчиняться воле господ (митрополит Филарет тогда еще не знал, что царь Александр II в 1861 г. отменит рабство, а Священному Синоду недосуг было внести исторические коррективы в этот благочестивый талмуд государственной благонамеренности) или что казнь преступников укладывается в Христовы заповеди и даже их продолжает.

Закончим словами Дурылина из его письма – словами подлинной педагогической истины, проходящей через всю книгу «В родном углу»: «…у воспитания может быть только одна задача – высочайшая, правда, но и труднейшая, к разрешению которой безумием было бы и приступать без великой помощи религии. Эта задача: бороться в ребенке, как и во взрослом, со всем, что является в человеческой природе прямым следствием рабства греху, и бережно хранить и помогать росту того, что в человеческой природе свидетельствует о бессмертных истинах и корнях человека, что являет нетленные отблески Божества в строе человеческого духа, души и тела. При такой верховной задаче – а мне представляется она единственной задачей воспитания – воспитание должно быть тем же, чем должна быть и философия – "служанкой религии".<…>»[326].

А. Б. Галкин

Примечания

1

Текст «В родном углу» в книжном варианте был напечатан впервые и единственный раз в 2014 г. в трехтомном издании, составленном А. Б. Галкиным (Дурылин С. Н. Собр. соч.: В 3 т. Т. 1. М.: Издательство журнала «Москва», 2014. – Примеч. ред.).

2

Начало стихотворения Ф. И. Тютчева «Silentium!».

3

С. Н. Дурылин отбывал третью ссылку в Киржаче с 1930 г. (после Челябинска и Томска). Следовательно, первую часть «Вступления» он пишет в 1930 г. в Киржаче, а вторую – в Болшеве в сентябре 1942 г.

4

Дурылина Анастасия Васильевна (урожденная Кутанова) – мать С. Н. Дурылина. Речь о ней пойдет во второй части книги – «Родные тени», в главе «Бабушка и мама».

5

Дурылин Георгий Николаевич (1888–1949) – младший брат С. Н. Дурылина, технолог (некоторые его комментарии к книге «В родном углу» мы приводим в данном тексте); сын Г. Н. Дурылина и племянник С. Н. Дурылина – Дурылин Сергей Георгиевич (1922–2013), инженер, участник Великой Отечественной войны. Его день рождения совпал с днем рождения С. Н. Дурылина (27 сентября), и потому он был назван в честь дяди. Его военная переписка с семьей, в том числе с С. Н. Дурылиным, напечатана в журнале «Роман-журнал XXI век» (2010. № 5. Публикация А. А. Аникина и А. Б. Галкина).

6

Ирина Алексеевна Комиссарова-Дурылина (1899–1976) – жена С. Н. Дурылина.

7

Розанов Иван Никанорович (1874–1959) – историк русской поэзии, библиограф и книговед, брат академика Матвея Никаноровича Розанова. Вместе с С. Н. Дурылиным они учились у одних и тех же учителей (Розанов несколько раньше Дурылина) в 4-й московской гимназии, о которой речь пойдет в третьей части книги воспоминаний «В родном углу».

8

Имеется в виду начало Великой Отечественной войны. Дурылин цитирует строчку из стихотворения поэта В. И. Красова (1810–1854) «Октябрьский день, но чудная природа…».

9

Цитата из стихотворения «Мой гений» (1816) поэта пушкинской поры Константина Николаевича Батюшкова (1787–1855): «О, память сердца! Ты сильней рассудка памяти печальной…»

10

Цитата из стихотворения «Воспоминанья вы убить хотите…» К. К. Случевского из книги стихов «Песни из „Уголка“» (1895–1901). Вероятно, названия книг С. Н. Дурылина «В родном углу» и «В своем углу» ассоциативно связаны с этой поэтической книгой Случевского, так же как и с книгой Вяч. Иванова и М. О. Гершензона «Переписка из двух углов» (Пг.: Алконост, 1921); в ней оба писателя, жившие вдвоем летом 1920 г. в одной комнате в здравнице для работников науки и литературы в Москве, написали друг другу из разных углов комнаты 12 полемических писем культурно-философского содержания.

Случевский Константин Константинович (1837–1904) – русский поэт, писатель, драматург, переводчик.

Дурылин опустил две последние строфы его стихотворения.

11

Стихотворение М. Ю. Лермонтова «Ангел».

12

Вероятнее всего, С. Н. Дурылин цитирует собственное стихотворение.

13

См.: Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка Изд. 4-е. Т. 1. С. 1291. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

14

Флетчер Джайлс (ок. 1549–1611) – английский писатель и дипломат. В 1588–1589 гг. – посол в России. Сочинение «О государстве русском» (1591) – одно из самых подробных сообщений иностранцев XVI в. о России.

15

Протоиерей Н. И. Кузнецов. Святые блаженные Василий и Иоанн, Христа ради (юродивые), Московские чудотворцы. Историко-агиографическое исследование. М., 1913. С. 332, 335, 345. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

16

История храма Богоявления была историей роста самого Елохова. До 1722 г. здесь существовала деревянная небольшая церковь. В 1739 г. была выстроена и освящена каменная, а к половине XIX в. уже существовал великолепный храм, доныне являющийся одним из лучших архитектурных украшений Москвы. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

17

Тюрин Евграф Дмитриевич (1795 или 1796–1872) – русский архитектор. По его проекту в 1830–1831 гг. перестроены дворец, манеж, въездные ворота в Нескучном саду. Собор Богоявления в Елохове построен в 1837–1845 гг.

18

Ныне улица Казакова.

19

Ныне Средняя Переяславская.

20

Ныне Балакирев переулок.

21

Ныне улица Радио.

22

Так назывались участки земли при церквах, обнесенные оградой, с луговинками, кустами, деревьями. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

23

Ныне Спартаковская площадь.

24

Стихотворение Н. М. Языкова (1803–1846) «На громовые колодцы в Мытищах».

25

Вязига (визига) – употребляемая в пищу хорда, проходящая сквозь позвоночник осетровых рыб или сома.

26

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник однажды, в начале 1890-х гг., побилась об заклад с приятельницей А. П. Чехова Л. С. Мизиновой, что на один рубль подарит ей двадцать нужных предметов, и каждый из них будет ценою в пятачок. Мизинова заранее считала себя выигравшей пари. Но вот что подарила ей Татьяна Львовна: из съедобных вещей: 1) французскую булку, 2) пеклеванный хлеб, 3) большой вяземский пряник, 4) медовую коврижку («батон»), 5) плитку шоколада; из предметов туалета и хозяйства: 6) казанское мыло, 7) кокосовую мочалку, 8) черный английский пластырь, 9) розовый пластырь, 10) катушку ниток, 11) пачку иголок, 12) пачку булавок; из предметов писательского обихода: 13) тетрадь, 14) 10 листов почтовой бумаги и 10 конвертов, 15) 5-копеечную городскую марку, 16) карандаш Фабера, 17) красный карандаш его же, 18) ручку-вставочку, 19) дюжину стальных английских перьев, 20) резинку для стирания карандаша и чернил. Каждый из этих 20 предметов, полезных, высокодобротных, стоил пятачок. Мизинова должна была признать, что проиграла пари. (Со слов Т. Л. Щепкиной-Куперник, август 1942") Такова была покупательная сила пятачка полвека назад! (Примеч. С. Н. Дурылина.)

27

Такой чай ценился выше чая, привезенного морским путем из Шанхая вокруг всей Азии, так как при морском пути чай увлажнялся и терял ту драгоценную ароматную сухость, которая сохранялась при переезде через сухую пустыню Гоби. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

28

Сборник поэта Б. М. Садовского (1874–1952) «Самовар» вышел в московском издательстве «Альциона» в 1914 г.

29

Может быть, славных? Не помню! (Примеч. С. Н. Дурылина.)

30

Стихи поэта К. М. Фофанова (1862–1911) «Потуши свечу…».

31

Значение этого устаревшего слова Дурылин объясняет в своей работе «Николай Семенович Лесков. Опыт характеристики личности и религиозного творчества» (1913) (см.: журнал «Москва», 2011, № 2): «Ни к кому другому так не хочется применить двух старорусских слов: простыня – и жёсточь. В этой немирной душе (Лескова. – А. Г.) жила какая-то непрекращавшаяся тяга к тихости, почти к святости, к тому, что в Древней Руси называли „простыня“. Это – не простота, которая иногда бывает хуже воровства, это – всегда равное в себе разлитие в человеке тихого и верного благомыслия, благоволения, благодушия, которое редко дается как природный дар и чаще всего христиански нудится. Лесков-то, создатель старца Памвы и кроткого отца Кириака, знал это жизненное состояние, завершением которого является не смерть, но „кончина живота нашего, безболезна, непостыдна, мирна“. Но в нем же сторожко жило и то другое, для чего не подберу иного слова, чем древнерусское же „жесточь“».

32

См.: А. П. Чехов. Полн. собр. соч. Изд. 2-е. Т. XXIII. С. 66. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

33

Верхарн Эмиль Адольф Густав (Verhaeren Emile; 18551916) – бельгийский поэт-символист, русские переводы его стихов были сделаны В. Я. Брюсовым, М. М. Волошиным, А. А. Блоком, Эллисом.

34

Цитата из стихотворения Е. А. Боратынского «Муза» (1830).

35

Литературно-художественный кружок (1898–1917) объединял главным образом художественную интеллигенцию Москвы.

36

Это колоссально (фр.).

37

Про́тори – убытки, издержки, расходы, согласно словарю В. И. Даля.

38

Русские ведомости. 1914. № 9, 12 января – см. статьи «Московский университет в 1913 году» и «В обществе пособия студентам Московского университета». (Примеч. С. Н. Дурылина.)

39

Брюс Яков Вилимович (1670–1735) – сподвижник Петра I, государственный деятель и ученый, один из наиболее образованных людей своего времени.

40

Ныне Бауманская улица.

41

Ныне Спартаковская улица.

42

Сокращенная цитата из трагедии А. К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного». В беседе с Иоанном говорит Схимник:

…И проникал в глухое подземелье

Лишь дальний гул Господней непогоды

Да слабый звон святых колоколов.

43

Вероятно, первые попытки описать отчий дом С. Н. Дурылин делал еще в молодости, а не только в 1930–1931 гг. Первый такой незавершенный фрагмент мы нашли в дневнике 1910 г. (писателю 26 лет), под названием «Собаки» (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. № 278. Л. 83–84 об.). Приводим этот отрывок, потому что эти первые воспоминания о доме и саде еще свежи в памяти и написаны Дурылиным, так сказать, «по горячим следам»: «Сад был большой, длинный, старый. В начале сада стоял дом – тоже старый, большой и неуклюжий. От дома к каменному сараю протянулась выкрашенная в серую краску решетка со скрипучей калиткой и отделила сад от двора, большого, длинного и широкого, с дальним высоким забором, выходившим в переулок.

Это были наш сад, дом и двор.

Сад правильными квадратами пересекали неширокие, полузаросшие травой дорожки, – а квадраты между ними, с высокой травой, с золотоокими лютиками и розовой медовой кашкой, засажены были яблонями, грушами, вишнями и сливами.

Белый душистый пух – тонкие нежно-пахучие лепестки – носился по воздуху, как снег, прибитый вьюгой, белел, помятый у краев дорожек, коричневея от дождя и пыли.

От черносмородиновых кустов пряный несся аромат, листья у ней были сочные, темно-зеленые, – и было так ароматно и весело класть их, тонкие и молодые, в парное молоко и пить, закусывая ломтем черного хлеба, густо посыпанного крупной сероватой кухонной солью. Хорошо было давить в руке пахучие смородинные почки и зеленые некрупные ягодки, хорошо было сдувать, пузыря лицо и надувая щеки, белый тонкий пух с одуванчиков, – и весело было, обернув пальцы в платок, срывать низко под корень <нрзб.> злую крапиву и бегать с ней за братом, и со смехом, слегка, не больно, подхлестывать его по босым ногам, приговаривая: „Верба-хлёст, бей до слез!“ – но слез не было, а было весело и смешно, и вербы никакой не было, а была жгучая, злая крапива.

Радостно было прятаться в густых смородиновых кустах, в темном малиннике, и перекликаться на разные голоса, и ползать по земле в обильной высокой траве, чтобы невзначай появиться в другом конце сада и врасплох напасть на няню, сводившую от дремы глаза за чулком, или на брата, пересчитывавшего <нрзб.> пыльные лопухи.

А солнце, белое от жару, остросветлое, сияет, и небо чисто-чисто – ни облачка, ни заблудшей тучки, – только солнце да небо, небо да солнце.

А наступит вечер, заволокнется сад в легкий сумрак – идешь, усталый от шумного радостного дня, в дом, – и в тихой детской встречает няня, ложишься – и быстрый сон, такой быстрый, что и не заметишь, как он придет, – приходит и уносит далеко-далеко, в те чудесные страны, о которых слышали, но которые не видишь и не увидишь».

44

Варламов Константин Александрович (1848–1915) и Давыдов Владимир Николаевич (1849–1925) – артисты императорских театров, отличались большой полнотой.

45

А. С. Пушкин. Евгений Онегин. Гл. 7, XIX.

46

Стихотворение М. Ю. Лермонтова.

47

Вайя – пальмовый лист; миро – благовонное масло, церковное миро приготовляется из деревянного масла с благовониями.

48

Стихотворение М. Ю. Лермонтова.

49

Начало стихотворения К. Н. Батюшкова (1787–1855) «Мой гений». Эти строчки С. Н. Дурылин неоднократно цитировал в разных контекстах.

50

«Нива – популярный иллюстрированный еженедельный журнал «литературы, политики и современной жизни», издававшийся в 1870–1917 гг.

51

Олеография В. И. Якоби «Дорогой гость» была дана отдельным приложением к № 42 «Нивы» за 1882 г. В следующие два года в премию к «Ниве» были даны две другие картины Якоби.

52

Иллюстрированный двухнедельный журнал «Новь» издавало «Товарищество М. О. Вольф» в С.-Петербурге.

53

Якобий Валерий Иванович (1834–1902) – художник, один из первых стал писать каторжан, заключенных. С 70-х гг. писал «костюмные» сцены на исторические темы.

54

Зичи Михаил Александрович (1829–1906) – венгерский рисовальщик и живописец.

55

Никто не ведал тогда, что в черной смородине таятся «витамины», но все были убеждены в «пользительности» черной смородины. (Примеч. Г. Н. Дурылина.)

56

Слова этого нет в словаре Даля. Кукуем в Сергиевом Посаде доселе называется глубокий овраг с ручьем. Встречается это слово, хотя и редко, и в других местах России, обозначая овраг, поросший лозой. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

57

«Пресбургом» называлась «потешная» крепостца, возведенная юным Петром на берегу Яузы. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

58

Поиски места, где родился Александр Сергеевич Пушкин, начались в первой половине прошлого века, и до сих пор еще высказываются новые предположения, подкрепляемые документами. Дело в том, что участок И. В. Скворцова, на который указывает С. Н. Дурылин и который официально считается местом рождения Пушкина, о чем свидетельствует бюст, поставленный в 1967 г. в скверике против школы (ул. Бауманская, тогда Немецкая ул., 40), был приобретен Скворцовым через 50 дней после рождения Пушкина. С. Романюк доказывает на основании архивных документов, что владения И. В. Скворцова к маю 1799 г. находились на углу Малой Почтовой улицы (бывш. Хапиловская) и Госпитального переулка (см.: Романюк С. Где родился Пушкин // Московская правда. 1980. 14 сентября; Романюк С. Документы утверждают // Историко-краеведческий альманах «Куранты». М., 1983). (Примеч. E. И. Любушкиной.)

59

Иноземцев Федор Иванович (1802–1869) – врач и общественный деятель.

60

«Гугеноты» – опера французского композитора Джакомо Мейербера. Написана в 1835-м, поставлена в Париже в 1836 г.

61

«Василиса Мелентьева» – драма в пяти действиях, написанная Александром Островским в 1867 г. на основе неоконченной пьесы Степана Гедеонова. Первое исполнение «Василисы Мелентьевой» состоялось 3 января 1868 г. в Москве, в Малом театре.

62

Федотова Гликерия Николаевна (1846–1925) – драматическая актриса, на сцене с 1858 г., с 1863 г. – в Малом театре (с перерывом в 1870–1872 гг.). Народная артистка Республики, Герой Труда.

63

Ермолова Мария Николаевна (1853–1928) – великая русская актриса, играла в Малом театре, первой получила звание народной артистки Республики (1920).

64

Никулина Надежда Алексеевна (1845–1923) – драматическая актриса, с 1863 г. – в труппе Малого театра. А. Н. Островский создал для нее ряд ролей.

65

Дьяченко Виктор Антонович (1818–1876) – драматург. Большинство пьес – бытовые мелодрамы. Его драматургия занимала значительное место в репертуаре театров.

66

Ленский Александр Павлович (1847–1908) – театральный деятель, с 1876 г. – актер, с 1907 г. – режиссер московского Малого театра.

67

Цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «Похороны».

68

Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942) – русский художник, друг С. Н. Дурылина.

69

Садовская Ольга Осиповна (1850–1919) – великая русская актриса, в Малом театре с 1881 г.

70

Мать С. Н. Дурылина, Анастасия Васильевна Дурылина (урожденная Кутанова), родилась 30 октября (12 ноября) 1852 г. Актриса Малого театра М. Н. Ермолова родилась 3(15) июля 1853 г. Таким образом, М. Н. Ермолова, наоборот, была младше матери Дурылина на год.

71

Тальони Мария (1804–1884) – итальянская танцовщица, выступала в Петербурге в 1837–1842 гг.

72

Терпсихора – муза танца в древнегреческой мифологии. Мельпомена – муза трагедии. М. Н. Ермолова прославилась как трагическая актриса. См. об этом книгу С. Н. Дурылина «Мария Николаевна Ермолова. 1853–1928. Очерк жизни и творчества» (М.: Изд-во Академии наук СССР, 1953).

73

Лебедева Прасковья Прохоровна (1839–1917) – с 1857 г. ведущая танцовщица московского Большого театра. В 1865 г. переведена в Петербургскую балетную труппу. В 1867 г. оставила сцену.

74

К этому месту имеется примечание брата С. Н. Дурылина Георгия Николаевича. (Неопубликованные примечания Г. Н. Дурылина к главам «Бабушка и мама» и «Отец» книги «В родном углу» хранятся в Мемориальном доме-музее С. Н. Дурылина: Фонд С. Н. Дурылина. КП 265/42. Л. 1–5. В дальнейшем ссылка на них: Примеч. Г. Н. Дурылина.) Г. Н. Дурылин дополняет рассказ брата своими детскими воспоминаниями: «И рассказ матери, как шах был помещен во дворце, а после пришлось менять все штофные обои, так как он вытирал руки после плова об них» (Мемориальный дом-музей С. Н. Дурылина. Фонд С. Н. Дурылина. КП 265/42. Л. 1).

75

Наши попытки в этих картонных театрах устроить «настоящую» рампу, кулисы с освещением кусочками восковых свечей. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 1.)

76

Цитата из стихотворения В. А. Жуковского «Воспоминание» (1816).

77

Империал – русская золотая монета стоимостью 10 рублей, после 1897 г. – 15 рублей.

78

У меня было несколько протоколов, составленных полицией на него в Нижнем по пьяному делу. Да еще номер газеты, где в фельетоне прославлялись подвиги «Сережи Балашникова», как он нанимал похоронную процессию, ложился в гроб и ехал так в баню. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

79

«Несчастный банкрот» был тот, кто потерпел банкротство не по своей вине, а по несчастью – по обману со стороны других (как и было с Сергеем Сергеевичем), по роковому сплетению обстоятельств и т. п.; были еще «банкроты»: «неосторожный» – тот, кто обанкротился по собственному нерадению в делах, – и «злостный» – тот, кто изображен Островским в «Свои люди – сочтемся». Только последний банкрот считался преступником. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

80

А этот брат был влюблен в невестку, жену родного брата, и часто говаривал: «Эх, Сережа, отдай мне Настю, ты ей счастья не сделаешь!» Позднее он пошел добровольцем в Сербию. Почему?

Это был бравый кавалерист, лошадник, за красоту взятый в гвардию. Из молодечества он выехал однажды на лошади на леса строящегося Храма Христа Спасителя в Москве. Въехал, а леса узкие, обратно лошади повернуть нет места. Он поднял ее на дыбы, на задних ногах повернул и съехал. Был посажен под арест, а за молодечество получил от начальства «спасибо» и рубль серебряный.

Этот рассказ мне позднее подтвердил Чарский. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 2.)

81

Пушкин А. С. Евгений Онегин. Гл. 8, XLVII.

82

Кор. 13, 4.

83

Цитата из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (гл. 8, III).

84

Замечательно, я позднее встретил сыновей этой Агнии Жемочкиной. Это были самовлюбленные, заносчивые люди. Один из них кончил самоубийством со злости после того, как на фабрике отца рабочие в 1910 г. как следует отпели его. А он было в 1906 г. склонялся в либерализм. После же в деле отца был, очевидно, «просвещенным хапугой». (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

85

Иеринг (Ihering) Рудольф фон (1818–1892) – немецкий юрист, в 1842–1892 гг. – профессор в университетах Базеля, Ростока, Киля, Гиссена, Вены и Геттингена.

86

Плевако Федор Никифорович (1842–1908/09) – знаменитый в свое время московский адвокат.

87

Лермонтов М. Ю. «Демон».

88

Сологуб (Тетерников) Федор Кузьмич (1863–1927) – поэт-символист, прозаик, драматург.

89

Скрытая цитата из Евангелия от Луки (2, 8-19): «И, поспешив, пришли, и нашли Марию, и Иосифа, и Младенца, лежащего в яслях. Увидев же, рассказали о том, что было возвещено им о Младенце Сем. И все слышавшие дивились тому, что рассказали им пастухи. А Мария сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своем».

90

У бабушки Ольги Васильевны она была только «чиновником особых поручений»: «Настя, съезди купи то-то», «Настя закажи это-то». (Примеч. С. Н. Дурылина.)

91

А эти тетушки-сестрицы все без исключения были препротивные – попрошайки и с претензиями.

Помню, на похоронах отца такая сестрица Марья Зиновеевна выпросила у матери черный головной платок для благообразия и, конечно, не подумала возвратить. В один из приездов, чуть не год спустя, она вспомнила, что мать взяла у нее какую-то грошовую книгу, и кисло напомнила ей об этом. Тут, при всем незлобии, мать сказала: «Ну а вы-то, сестрица, мне платок вернули ли?» Это было нестерпимое оскорбление, и с тех пор мы ее не видали – к нашей радости. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

92

Цветная Триодь (церк.) – книга песнопений, содержащая службы от Пасхи до Недели Всех святых.

93

Как сейчас, помню ее комнату в богадельне с портретом румяного офицера и кисейной дамы – ее и мужа. Она была в Севастопольскую кампанию сестрой милосердия по призыву Пирогова. (Примеч. Г. Н. Дурылина.)

94

Эта Елена Демьяновна, в кружевном чепчике, с ручками в голубых жилочках, была чудной доброты и благородства старушка, наша семейная любимица. Помню, однажды мама угощала ее мочеными яблоками, а она была так добра, что не хотела есть одна и, отведав маленького яблочка, другое положила в карман для старушки-приятельницы, да, позабывшись, и села на него. Под нею сделалось мокренько. Старушка была смущена до слез. Мы приметили, что мокренько, и глазами перемолвились друг с другом: Елена Демьяновна «опрудонилась», но мы так ее любили, что и виду не подали, что заметили грешок. Не подала виду и мать. А старушка, уверившись, что сраму не произошло и не замечено ничего, обозлилась. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

95

В первой публикации на месте слов «вечные постоянные» было: «сложные».

96

И чтение «Конька-Горбунка», причем все для детей неподходящие слова (чёрт) тщательно вычеркнуты. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

97

Цитата из «Песни Еремушке» Н. А. Некрасова:

В пошлой лени усыпляющий

Пошлых жизни мудрецов,

Будь он проклят, растлевающий.

Пошлый опыт – ум глупцов!

98

Штирнер Макс (Каспар Шмидт) (1806–1856) – немецкий философ-атеист, предшественник Ф. Ницше, проповедник идей эгоцентризма, анархизма и индивидуализма. Его книга «Единственный и его собственность» стала для Ф. М. Достоевского одним из источников теории Раскольникова в процессе работы над романом «Преступление и наказание».

99

Так в начале XX в. в России писали и произносили фамилию Ф. Ницше.

100

Гусев Николай Николаевич (1882–1967) – историк литературы, секретарь Л. Н. Толстого.

101

«Добролюбовцы» – последователи Добролюбова. Добролюбов Александр Михайлович (1876–1944?) – поэт-символист, религиозный проповедник, странник, выступал с проповедью покаяния, любви ко всем людям и животным. В 90-х гг. организовал секту «добролюбовцев». Последняя его работа – «Из книги невидимой» – вышла в 1905 г.

102

Картушин Петр Прокофьевич (1880–1916) – знакомый и последователь Л. Н. Толстого, затем А. Добролюбова. В 19061907 гг. финансировал издательство «Обновление», выпускавшее запрещенные цензурой произведения Толстого.

103

Цитата стихотворения А. С. Пушкина «В часы забав и праздной скуки…». Написано в ответ на послание митрополита Филарета, отозвавшегося на пушкинское стихотворение «Дар напрасный, дар случайный…».

104

С этого места в первом издании «В родном углу» шел другой текст. «В 1914 году летом я повез ее к Троице, и она вспоминала, как в трудную минуту, после смерти бабушки, она взяла меня, маленького, и уехала внезапно для всех домочадцев к Троице-Сергию.

В этот зимний день ей, потерявшей мать, стало особенно тяжело от горестного одиночества, от ее безрадостных забот о большой разваливающейся семье, ей стало так непереносимо от давно накопившейся и постоянно подбавляемой жизнью тоски, что она, взяв своего «старшинького» («первинький» был умерший Коля), поехала с ним к Преподобному, чье имя он носил, поехала искать утешения, как в течение пяти веков брели, ходили, ездили и шествовали туда искать утешения все старые русские люди – от холопа до царя.

Я не помню, как мы ехали по железной дороге, как стояли обедню в Хотькове, где почивают родители Преподобного Сергия. Смутно помню <…> как служили панихиду и отведывали кутью с большого блюда, стоявшего на их гробнице, но отчетливо помню, что мы сильно запоздали ехать к Троице. Когда мы напились чаю в маленьком гостиничном домике, короткий зимний день начал уже мутнеть. До Троицы от Хотькова десять с лишком верст. Подходящего поезда не было. Приходилось заночевать в Хотькове. А маме хотелось к Преподобному. Ей предложили ехать на лошадях. Она колебалась. Дело быстро шло к сумеркам. Предстояло ехать полем и лесом. Я был одет для теплого вагона, а не для зимней дороги. Наконец она все-таки согласилась.

Каурая лошадка в деревенских лубяных расписных саночках стояла у крыльца. Среднего росту мужичок с русой бородой приветливо похлопывал рыжими рукавицами. И лошадка, и санки, и мужик – все располагало ехать. Мы сели. Мама укутала меня шерстяным платком, и, напутствуемые монашенкой с гостиничного крыльца, мы тронулись.

– С Богом!

Ничего не было необычного в этой поездке: и дорога недолга, и возница самый обыкновенный, но навсегда вошла в мою душу эта зимняя поездка. Это был мой первопуток. В первый раз я был среди русской зимней природы, в ее нерушимой тишине, в ее бескрайней белизне <…>.

Лошадка бежала весело. Полозья бодро поскрипывали. Возница изредка перекидывался словами с мамою. О чем он говорил? Я теперь не помню. Но я помню, что из его нехитрой речи, из его немногих слов и в мою детскую душу, и в мамино горюющее сердце вливался тот же покой, неразлучный с тихою грустью, что был разлит кругом – в безмолвном лесу, отдыхавшем от летних гроз, в широких полях, спавших под белым покрывалом.

И чем гуще спускались плотные сумерки, чем глуше становился лес, тем спокойнее становилось на душе.

Я жался ближе к маме. Она охватывала меня рукою, но, верно, она чувствовала, она желала того же, что и я: чтобы подольше не нарушался ничем этот белый грустно-радостный покой.

Какое-то умиление от чудесной встречи с чем-то дорогим и родным, великим и прекрасным, чему я не знал и не мог знать тогда имени, охватило меня.

Когда много лет спустя, уже юношей, я прочел впервые строки Тютчева:

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя…

я испытал, как постигаю теперь, то же чувство, что и в тот сумеречный час, в лубяных санках на зимней дороге…

Это была первая встреча с родной природой и родным народом.

<…>

Мама привезла с собою от Преподобного долгий запас сил и терпения, а я привез то, о чем только что рассказал. И долгие годы спустя, когда маме, бывало, взгрустнется, она спрашивала меня:

– Сережа, помнишь, как мы ехали в саночках к Троице?

Скоро исполнится четверть века, как мамы уже нет на земле, а я все по-прежнему отвечаю ей:

– Помню. <…>

105

Московский врач, сподвижник Л. Н. Толстого и толстовец. В его дочь Татьяну Буткевич С. Н. Дурылин был влюблен в юности.

106

Знаменательно, что эта ненависть, злопыхательство со стороны сестер и братьев полностью, до скончания жизни, было переключено на нас с братом. Никогда во всю жизнь мы не видели никакого дружеского взгляда, слова со стороны их, не говоря о какой-либо моральной или, храни Бог, материальной поддержке. И это все сильнее нарастало по мере того, как мы «выходили в люди» самостоятельно. Тут это перешло даже в какую-то смехотворную зависть (Дуня). Лишь одного человека я вспоминаю тепло: это Катя, с детьми которой я дружески провел несколько лет моей юности. Лишь в ней были человеческие, теплые, гостеприимные чувства. Ну и эксплуатировали же ее остальные братья и сестрицы, своевременно тоже наплевавшие и на нее.

А про всех них можно сказать одно: «жили грешно, умерли смешно». О их взаимоотношениях у меня сохранились воистину гомерические по цинизму и нелепости сцены.

Все, вместе взятое, не помешало, например, Тане обратиться ко мне за рекомендацией ее в богатый купеческий дом как учительницы музыки – дом, где давал уроки Сережа. А музыкантша она была дрянная.

Михаил до самой своей смерти распространял про нас самые гнусные сплетни, а умер и был похоронен Христа ради руками знакомых и знавших Сережу… (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 4.)

107

В тетрадку рукописи главы «Бабушка и мама» вложен лист, написанный рукой С. Н. Дурылина и озаглавленный «О матери и воспоминания о ней» (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 219. Л. 97). Приводим этот текст в качестве автокомментария к публикуемой главе: «Каждый должен оставить по себе только одно нужное всем слово: слово о матери. Как всегда, отзывались в моей душе слова: „Жено, се сын твой“ – „Се мати твоя“. И каждый сын слышит этот зов Сына: "Се мати твоя“, слышит, иногда замирая от стыда, от ужаса перед собой, от того чувства, которое прекрасно и покаянно передает Верлен (сам „блудный сын“):

Что ты, что ты сделал,

Исходя слезами,

Что, скажи, ты сделал

С юными годами?

И тем сильнее хочется увидеть «мати свою» в ее чистоте материнской, в ее жертвенной правде. Ведь эта правда – всегда ее правда, каким бы путем в жизни, правым или не правым, ни шла эта «мати» <…>».

108

После разорения отца родители с Сережей и Гошей, сестрой матери Марией Васильевной Кутановой переехали на съемную квартиру в Переведеновском переулке. Николай Зиновьевич умер 14 мая 1898 г.

109

При царе Петре I.

110

Пропуск в тексте.

111

Пропуск в тексте.

112

Ирмос (церк.) – вступительный или главный стих, показывающий содержание прочих стихов песни или канона. Церковное песнопение за всенощной.

113

Кондак – краткая церковная песнь, прославляющая Христа, Богородицу или святых.

114

Акафист – молитвенно-хвалебное песнопение, церковная служба, состоящая из этих песнопений.

115

Канон – правило, установленное церковной иерархией, список книг.

116

Леонтьев Константин Николаевич (1831–1891) – писатель, философ, критик, публицист. С. Н. Дурылин впоследствии много занимался наследием и творчеством К. Н. Леонтьева, был владельцем архива Леонтьева, полученного от о. Иосифа Фуделя.

117

«Русский вестник» (1856–1905) – ежемесячный журнал, привлекал лучшие литературные силы. С журналом сотрудничали Ф. М. Достоевский, Л. H. Толстой, Н. С. Лесков, П. И. Мельников-Печерский, К. Н. Леонтьев.

118

Realia – реалия, вещественное (лат.).

119

Realiora – реальное (лат.). Имеется в виду крылатое латинское выражение: «А realibus ad realiora» (от реального к реальнейшему).

120

Иак. 2, 17.

121

Цитата из оды М. В. Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния».

122

Загоскин Михаил Николаевич (1789–1859) – писатель, автор исторических романов.

123

Полевой Николай Алексеевич (1796–1846) – журналист, писатель, историк.

124

Зотов Рафаил Михайлович (1795/96-1871) – писатель и театральный деятель, участник войны 1812 г.

125

«Московский листок» (1881–1918) – ежедневная московская газета. Основные ее отделы: «По улицам и переулкам», «Советы и ответы», «По городам и селам».

126

«Московские ведомости» (1756–1917) – газета, основанная Московским университетом. С 1863 г., когда ее редактором вторично становится М. Н. Катков, она приобретает ярко выраженный реакционный характер.

127

Катков Михаил Никифорович (1818–1887) – публицист, редактор газеты «Московские ведомости» (в 1850–1855 и 18631887 гг.), издавал и журнал «Русский вестник» (1856–1887).

128

Тер-Гукасов Арзас Артемьевич (1819–1881) – русский генерал, герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

129

Лорис-Меликов Михаил Тариелович (1825–1888) – граф, русский государственный деятель.

130

Папиросы «Дюшес» (по цене 6 копеек за 20 штук) выпускала табачная фабрика Колобова и Боброва в С.-Петербурге.

131

Вымышленный Ф. М. Достоевским город в романе «Братья Карамазовы». Прототипом этого города послужил город Старая Русса, где семья Достоевских купила летний дом.

132

Залогинская мануфактура – комвольно-прядильная фабрика – находилась в Твери. Славилась производством муара – плотной шелковой ткани с волнообразными переливами, отливающими на свету.

133

Свариться – ругаться, браниться (от «свара»).

134

Мк. 9, 3. Речь идет о Преображении Господнем на горе Фавор. Ср. текст на церковнославянском языке: «И ризы Его быша блещащяся, белы зело яко снег, яцехже не может белилник убелити на земли» («Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить»).

135

Это наследственное у всех Раевских. Здоровую сторону мы, несомненно, получили в нашем существе от матери, а все невралгии, неврастении – от отца. Достаточно посмотреть, как жила и кончила семья Раевских по этой линии. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 4.)

136

Рукой Дурылина вписано в машинопись (Fontanell).

137

И после смерти отца, много лет, он ничего не делал, пресмыкаясь в нахлебниках. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 5.)

138

Из грандиозной родни отца и первой его жены, бесконечно серых мещанистых «родственников» с цепкими и жадными руками. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

139

Только Катя, единственная из всех Раевских «сестриц» и кузин. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 5.)

140

У меня сохранилось письмо этого химика к матери из Риги, полное самой льстивой благодарности к матери. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

141

Далее зачеркнуто в рукописи: всю мебель, драпри.

142

Пс. 118, 165.

143

В тексте Дурылина стоит многоточие. Имеется в виду 1891 г., когда Дурылину исполнилось 5 лет, согласно его же собственному авторскому указанию в тексте.

144

Полужирным шрифтом выделена рукописная вставка рукой Дурылина в машинописном тексте.

145

!45 в тексте машинописи пропуск: по-видимому, пропущена цитата из высказывания какого-то не названного автором материалиста.

146

«Малютка и мать его были окружены всевозможными заботами. Из Тархан уже вперед, до срока, прислали двух крестьянок с грудными младенцами. Врачи выбрали из них Лукерью Андреевну в кормилицы к новорожденному. Она долго потом жила на хлебах в Тарханах. И Михаил Юрьевич, уже взрослый, не раз навещал ее там» (П. А. Висковатов. Лермонтов. М., 1926. С. 13). (Примеч. С. Н. Дурылина.)

147

Его брат, A. M. Достоевский, в своих правдивых «Воспоминаниях» рассказывал немало о кормилицах в их доме. Братья Достоевские все были вскормлены чужими грудями. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

148

Соловьев Сергей Михайлович (1885–1942) – русский поэт, переводчик, критик, внук историка С. М. Соловьева и племянник поэта и философа Вл. С. Соловьева, друг С. Н. Дурылина (несколько неопубликованных стихотворений С. М. Соловьева в машинописи хранятся в Мемориальном доме-музее С. Н. Дурылина в Болшеве).

149

Berceuse – колыбельная песня (фр.).

150

Савельич – крепостной дядька Петра Гринева из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина.

151

См. стихотворение М. Ю. Лермонтова «Казачья колыбельная песня» (1840).

152

См. рассказ Ф. М. Достоевского «Мужик Марей» в «Дневнике писателя» (1876, февраль).

153

Герой драмы Л. Н. Толстого «Власть тьмы, или Коготок увяз, всей птичке пропасть» (1886).

154

Фигурально и буквально: всей семьей.

От ямщика до первого поэта

Мы все поем уныло.

А. С. Пушкин

(Примеч. С. Н. Дурылина.)

155

Шура еще раз приезжала к нам уже невестой на выданье. Мы уже жили в эту пору не в своем доме, а в тесной квартирке на Переведеновской. У нас продолжал храниться Шурин сундук с приданым – сундук, перешедший к ней по наследству от ее матери, моей кормилицы. В сундуке хранилось все, что выслужила кормилица моя в нашем доме: весь наряд кормилицы (сарафан), отрезы шерстяных материй на платья, ковровый платок, полушалки, ситцы, ленты и прочий женский скарб. Пока Шура была маленькой девочкой, ее тетка, жена дяди родного по матери, всячески добивалась, чтоб сундук перевезти в деревню. «Что-де вам беспокоиться? Авось мы сохраним покойницыно добро». Но отец с матерью знали, что у Шуриной мачехи у самой растут не то две, не то три девки, будущие невесты, и, сомневаясь в сохранности «покойницына добра» в деревне, отвечали: «Нет никакого беспокойства. А когда Шуру будем замуж выдавать, сундук и сама увезет себе в приданое». Так и случилось: Шура сама увезла кормилицын сундук в полной неприкосновенности. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

156

Коневской Иван Иванович (Ореус; 1877–1901) – русский поэт, один из основоположников и идейных вдохновителей русского символизма, литературный критик, автор статей о поэзии и живописи, опубликованных в альманахе «Северные цветы» – рупоре идей русского символизма.

157

Всегда Самотека связывалась у меня с богадельней Елены Демьяновны: подъемный стол на цепях, запах щей и страшная роспись из Священного Писания по стенам. (Примеч. Г. Н. Дурылина. Л. 3.)

158

Повесть о семи спящих отроках внесена в Коран (гл. XVIII «Пещера», с. 8–25) и известна в переводах арабских писателей XII–XVIII вв. Особенно близок к передаваемому мною изустному сказу о Семи спящих отроках обширный свод сказаний, над которыми трудился багдадский перс Табарий (838923); свод этот находится в его толкованиях на Коран «Джали аль-байан» (см. труды по востоковедению, издаваемые Лазаревским институтом восточных языков. Вып. 41-й, Семь спящих отроков эфесских): Крымский А. E. Общий историко-литературный очерк сказания; Аттая М. О., Крымский А. Е. Переводы арабских версий VII–XIII вв. М., 1914. С. 8–24). Из русских поэтов декабрист В. К. Кюхельбекер написал поэму «Семь спящих отроков». (Примеч. С. Н. Дурылина.)

159

С. Н. Дурылин имеет в виду эпиграмму А. С. Пушкина на князя М. А. Дондукова-Корсакова.

Князь Михаил Александрович Дондуков-Корсаков (до 10 сентября 1820 г. – Михаил Александрович Корсаков) (1794–1869) – чиновник Министерства народного просвещения, вице-президент Санкт-Петербургской академии наук, тайный советник, цензор. Адресат эпиграммы Пушкина: «В Академии наук // Заседает князь Дундук. // Говорят, не подобает // Дундуку такая честь; // Отчего ж он заседает? // Оттого что жопа есть» (1835).

160

Цитата из оды Г. Р. Державина «Бог» (1784):

Хаоса бытность довременну

Из бездн Ты вечности воззвал…

161

Никто, кроме милого Г. С. Виноградова в дальнем Иркутске, не занимался педагогикой русской няни, а сколько мастеров ее оставили след в русской жизни и в литературе, начиная от знаменитой Арины Родионовны. (Примеч. С. Н. Дурылина.) Георгий Семенович Виноградов (1886–1945) – этнограф, доктор филологических наук, профессор, с ним С. Н. Дурылин познакомился в Сибири на почве общего изучения детских считалок (см. подробней: Дурылин С. В своем углу. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 757–759)

162

Серебряную ложку, употребляемую при приобщении причастников. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

163

Ныне улицы Спартаковская и Старая Басманная. 2-я московская гимназия помещалась в здании бывшего дворца А. И. Мусина-Пушкина на Разгуляе.

164

Она никогда не носила очков. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

165

Лабзина Анна Евдокимовна (1758–1828) – мемуаристка, жена А. Ф. Лабзина, известного масона и мистика, издателя «Сионского вестника». «Воспоминания» А. Е. Лабзиной, найденные в бумагах И. Е. Великопольского в с. Чукавине Старицкого уезда Тверской губернии его дочерью Н. И. Чаплиной, были изданы в 1903 г. Б. Л. Модзалевским в журнале «Русская старина». Воспоминания рисуют довольно живую картину деревенского быта небогатой дворянской семьи на далекой окраине России, сообщают некоторые сведения о М. М. Хераскове и др. лицах и дают много бытовых картин времени XVIII в. Материал для биографии Лабзиной собран в книге «Воспоминания А. Е. Лабзиной». С предисловием и примечаниями Б. Л. Модзалевского. СПб., 1903. С. 3–14.

166

Праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы.

167

Толкование – увы! – не вполне точное, но такое близкое детскому сердцу! (Примеч. С. Н. Дурылина.)

168

Слова ангельского пения, возвещенные пастухам в момент рождения Младенца Христа. Эти слова вошли в православное богослужение и стали называться Великим славословием.

169

О чем, к чести его будет сказано, ратовал в «Богословском вестнике» чистосердечный и резкий на язык Н. Д. Кузнецов (давно покойный). (Примеч. С. Н. Дурылина.)

170

Позняков Николай Иванович (1856–1910) – русский писатель, поэт, педагог, переводчик, библиограф, библиофил. Сотрудничал с журналами «Нива», «Отечественные записки», «Русское богатство», «Живописное обозрение», «Исторический вестник», «Русская мысль», «Стрекоза», «Будильник», «Осколки», а также в педагогических журналах «Женское образование», «Образование», «Воспитание и обучение», «Вестник воспитания», «Русская школа». Стал известен как писатель и поэт для детей и юношества (сборники «Почитать бы», «Лис-хитродум»). Автор педагогических статей, критических обзоров педагогической и детской литературы «Что и как читать детям» («Русская школа», 1892), «Детская книга, ее прошлое, настоящее и желательное» («Исторический вестник», 1895).

171

С. Н. Дурылин работал вместе с И. И. Горбуновым-Посадовым в издательстве Л. Н. Толстого «Посредник». Горбунов-По-садов возглавлял это издательство, выпускавшее дешевые книги для народа.

172

Далее и до конца главы текст написан не рукой Дурылина. Вероятней всего, это почерк А. А. Виноградовой, родной сестры жены писателя И. А. Комиссаровой-Дурылиной.

173

Лентовский Михаил Валентинович (1843–1906) – русский артист драматического театра и оперетты, куплетист, режиссер и антрепренер. Выступал в самых разнообразных ролях, начиная с Гамлета и кончая опереттами и водевилями.

174

Катуар Георгий Львович (1861–1926) – музыковед и композитор, автор трудов в области гармонии и музыкальной формы, профессор Московской консерватории (с 1917).

175

Конюс Эдуард Константинович (1827–1902) – российский пианист и музыкальный педагог. Отец музыкантов Георгия, Льва и Юлия Конюсов. С 1867 г. вел класс фортепиано в Екатерининском женском институте в Москве. Известностью пользовался сборник этюдов Конюса «Проблемы ритмов в 60 прелюдах» (1881), посвященный младшему сыну Льву.

176

Гедике Федор Карлович (Фридрих Александр Пауль) (1839–1916) – русский органист, пианист, композитор, до 1907 г. служил органистом во французской церкви св. Людовика в Москве, был пианистом в Большом театре. В 1880–1916 гг. преподавал в Московской консерватории.

177

Конюс (Conus) Георгий Эдуардович (1862–1933) – русский композитор и теоретик, ученик Аренского, Танеева, Пабста, сокурсник Сергея Рахманинова, профессор Московской консерватории, где преподавал гармонию и инструментовку. Затем – профессор по классу свободного сочинения в музыкально-драматическом училище Московского филармонического общества. Одно время состоял его директором. Дебютировал увертюрой для оркестра «Лес шумит» (1891). Самое удачное его произведение – оркестровая сюита «Из детской жизни». Написал кантату в память императора Александра III для соло, хора и оркестра, симфоническую поэму «Из мира иллюзий», балет «Даита» (на японский сюжет), поставленный в 1896 г. в Большом театре в Москве, свыше 35 пьес для фортепиано в две и четыре руки, много романсов для пения, а также учебные руководства по музыке: «Пособие к практическому изучению гармонии» (М., 1894); «Сборник задач по элементарной теории» (несколько изданий); «Дополнение к сборнику задач» (1896); «Синоптическая таблица элементарной теории». Среди учеников Г. Конюса – А. Скрябин, Н. Метнер, Р. Глиэр.

178

«Даита» – японская сказка-балет Г. Э. Конюса, опус 11, либретто К. Вальц. Ноты этого произведения были опубликованы издателем А. Зейвангом (М., 1896). В произведении использованы японские мелодии, собранные капельмейстером 14-го флотского экипажа Павлом Александровичем Махровским во время путешествия в Японию (Нагасаки). Номера балета представляют собой синтез японских мелодий и русской фортепианной классической музыки.

179

Вероятно, гимназисты 4-й московской гимназии учились по учебнику, изданному в 1892 или в 1902 г.: Марго Д. Д. Ключ к русским упражнениям учебника французского языка Д. Марго «Cours elementaire et progressif de langue francaise»: Применительно к последнему изданию учебника (Пособие при самообучении фр. языку). Аккерман: Тип. И. Гринштейна, 1892.

180

Геника Ростислав Владимирович (1859–1942) – российско-украинский пианист и музыкальный педагог. Учился в Московской консерватории у П. И. Чайковского и Н. Г. Рубинштейна. В 1922 г. эмигрировал, жил в Чехословакии.

181

Скорее всего, в числе прочих, полюбивших Верлена, и сам Дурылин, перу которого принадлежат несколько переводов из Верлена и Бодлера.

182

От начала главы до этого места рукопись написана рукой жены С. Н. Дурылина, И. А. Комиссаровой-Дурылиной. Начиная с этого места рукопись (РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 1. Ед. хр. 223) продолжается почерком самого автора.

183

Знаток русской литературы, С. Н. Дурылин явно мысленно ассоциирует внешний облик Позеверка со знаменитым эпизодом из романа Л. Н. Толстого «Война и мир», где сатирически изображается Наполеон, когда к нему приезжает посланник Александра I Балашов. Л. Н. Толстой пишет: «…лицо Наполеона как будто окаменело в своем строгом выражении, и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожание левой икры Наполеон знал за собой. „Дрожание моей левой икры есть великий признак“ (в оригинале – по-французски. – А. Г.), – говорил он впоследствии».

184

Er– он (нем.).

185

Sagte – сказал (нем.).

186

Персонаж поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» из притчи о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче. Кифа Мокиевич решал бессмысленные проблемы: «Вот, например, зверь <…> родится нагишом. Почему же именно нагишом? Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца?» (Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 6 т. М.: ГИХЛ, 1959).

187

Рай земной. Ч. 1. С. 18. Дальше все слова в кавычках принадлежат самому Скуйе. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

188

Коронит – синоним дравита. Дравит является желтой, желтовато-зеленой или бурой разновидностью драгоценного камня турмалина. Дравит назван по месту его находки – на реке Драве в Австрии. Добывают эти кристаллы главным образом в Африке, а также в Бразилии, Непале, Австралии, на территории Шри-Ланки и бывшего СССР.

189

Орест (др. – греч.’Ореотцд) – «горец», в древнегреческой мифологии сын Агамемнона и Клитемнестры, убивший свою мать и ее любовника из мести за убитого ими отца. Друг Пила-да, брат Ифигении и Электры. Иносказательно обозначает двух близких друзей (намек на Ореста и Пилада как на пример неразрывной дружбы).

190

Алюминия.

191

Рай земной. Ч. 1. С. 24. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

192

Там же. С. 51. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

193

Sic – так (лат.).

194

Рай земной. Ч. 2. С. 37. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

195

Рай земной. Ч. 1. С. 61. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

196

Там же. С. 62–63. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

197

Сквозь ночь к свету (нем.).

198

Да будет свет навеки! (лат.)

199

Выписываю дальнейшие ответы с очень большими сокращениями. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

200

Рай земной. Ч. 1. С. 78–84. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

201

Тимковский Николай Иванович (1863–1922) – русский драматург и писатель-беллетрист, публиковал свои произведения в журналах «Русская мысль», «Северный вестник», «Артист», «Русское богатство», «Русские ведомости», «Курьер», «Журнал для всех», «Жизнь» и в благотворительных сборниках; писал также стихотворения и статьи по вопросам воспитания, народного образования, народного театра, вместе с Н. А. Поповым составил книгу «Народный театр. Сборник» (1896).

202

В. М. Шулятиков в своем очерке о Н. И. Тимковском пишет о герое повести «Сергей Шумов»: «Таков гимназист Сергей Шумов <…> Тяжелая семейная обстановка и душная атмосфера гимназического пансиона, в котором живет Шумов, довели его до того, что, еще будучи учеником седьмого класса, он сделался жертвой сильнейшего нервного расстройства. Его душевная жизнь проходит в лихорадочной смене болезненных, глухих, тревожных настроений. Ему хорошо знакомы ощущения „неопределенного беспокойства, тревоги то глухой, то острой“. Его преследуют „беспорядочные, назойливые мысли“. Он мучится сознанием своего полнейшего „бессилия“: он чувствует „гадость своей жизни“. Он начинает „с отвращением“ относиться ко всем окружающим его людям, он тяготится жизнью» («Курьер». 1901. № 77).

203

С листа, без подготовки (фр.).

204

И (союз) (нем.).

205

Вот я вас! (лат.). В «Энеиде» Вергилия (I, 135) с помощью этой угрозы Нептун укрощает ветры.

206

Винительный падеж с инфинитивом (лат.).

207

Видо-временная форма глагола.

208

Ср.: Н. В. Гоголь, «Шинель»: «Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто через приемную пролетала простая муха».

209

Розанов Иван Никанорович (1874–1959) – см. сноску 7.

210

Чёрный Эмилий Вячеславович – преподаватель древних языков в 3-й московской классической гимназии. Составитель целого ряда учебных гимназических пособий по древнегреческому языку, охватывающих весь круг изучения древнегреческого языка (этимология, синтаксис, сборник упражнений, хрестоматия, греческо-русский и русско-греческий словарь). С. Н. Дурылин, вероятно, учился по 11-му изданию греческой грамматики 1900 г. (Чёрный Э. Греческая грамматика гимназического курса. Ч. I. Этимология по учебнику Э. Коха. М., 1900).

211

Грановский Тимофей Николаевич (1813–1855) – русский медиевист, историк, заложил основы научной разработки истории западноевропейского Средневековья. Профессор всеобщей истории Московского университета (1839–1855). Был ближайшим другом Н. П. Огарева и А. И. Герцена.

212

Речь идет о том, что гимназист на уроке латинского языка не смог образовать перфект (совершенный вид глагола) от латинского глагола «преследовать» (persequor).

213

Ариовист (Ariovistus) (I в. до н. э.) – вождь германского племени свевов. Около 71 г. по просьбе галлов-арвернов и секванов, боровшихся с другим галльским племенем – эдуями, перешел с отрядом германцев реку Рейн и около 61 г. одержал победу над эдуями. Поселившись на территории Галлии, он собрал вокруг себя около 120 тыс. германцев. Был разгромлен Цезарем около 58 г. при Везонцио. С остатком войска он переправился через Рейн в Германию, где вскоре умер.

214

Nota bene (лат.) – буквально: «заметь хорошо»; отметка-примечание, служащее для того, чтобы обратить внимание на какую-либо часть текста.

215

Римская история (нем.).

216

«Римская история» (нем. Römische Geschichte) – фундаментальный труд Теодора Моммзена по истории Древнего Рима, получивший Нобелевскую премию по литературе. В Германии при жизни Моммзена труд выдержал 9 изданий. Первый перевод на русский был сделан С. А. Шестаковым в 1858 г., в 1885–1887 гг. вышло издание К. Т. Солдатенкова в переводе В. Н. Неведонского и А. Н. Веселовского.

217

Правильно: Фюстель де Куланж (Numa Denys Fustel de Coulanges; 1830–1889) – знаменитый французский историк и одно из светил всей вообще новейшей европейской историографии. Автор книги «La cite antique», которую ставили в один ряд с «Историей христианства» Э. Ренана и «Происхождением общественного строя современной Франции» И. Тэна. Ф. де Куланж основал во Франции историческую школу.

218

«Кориолан» – одна из последних трагедий В. Шекспира, основанная на античных жизнеописаниях полулегендарного римского вождя времен Республики Гнея Марция Кориолана. Основными источниками послужили Плутарх и Тит Ливий. Опубликована в Первом фолио 1623 г.

219

О Галльской войне (лат.).

220

Ergo – следовательно (лат.).

221

«Солнца высокий дворец подымался на стройных колоннах» (лат.). Начало 2-й книги «Метаморфоз» Овидия, пер. С. В. Шервинского.

222

Часы обнаженные (лат.).

223

Трубецкой Сергей Николаевич (1862–1905) – русский религиозный философ, последователь и друг B. C. Соловьева, публицист, общественный деятель; князь, брат Е. Н. Трубецкого, окончил Московский университет (1885), где с 1900 г. был профессором философии, в 1905 г. избран ректором. Один из редакторов (1900–1905) журнала «Вопросы философии и психологии».

224

Гнедич Николай Иванович (1784–1833) – русский поэт, наиболее известный как переводчик на русский язык «Илиады» Гомера.

225

Пушкин перевел два стихотворения Анакреонта («Кобылица молодая…» и «Поредели, побелели»). Среди переводов Пушкина из римских поэтов стихотворение «Мальчику (Из Катулла)» (1832).

226

«Рождение трагедии из духа музыки» (нем. Die Geburt der Tragodie aus dem Geiste der Musik) – эстетический трактат немецкого философа Фридриха Ницше (1872). Переиздан в 1886 г. с предисловием «Опыт самокритики» и подзаголовком «Эллинство и пессимизм». В русском переводе Г. А. Рачинского (1912) этот трактат стал очень популярен в среде символистов, оказал влияние на эстетические идеи Вяч. Иванова и Андрея Белого. С последними встречался и тесно общался С. Н. Дурылин. В поэтическом семинаре Андрея Белого он занимался стиховедением и теорией стихового ритма. Г. А. Рачинский был председателем московского Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева, в котором С. Н. Дурылин состоял бессменным секретарем.

227

С. Н. Дурылин имеет в виду сказку М. Е. Салтыкова-Щедрина «Премудрый пескарь», в финале которой пескарь, проповедовавший либеральные идеи, был проглочен щукой.

228

У T. Л. Щепкиной-Куперник шли сборник за сборником: «Страничка жизни», «Ничтожные мира сего», «Незаметные люди» и т. д. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

229

Согласно библейскому преданию, на седьмой день после осады Иерихона еврейское войско под предводительством Иисуса Навина обошло город семь раз в сопровождении священнослужителей, дующих в трубы, в результате чего считавшиеся неприступными стены Иерихона разрушились (см.: Нав. 6, 4-16).

230

С. Н. Дурылин имеет в виду себя и свою книгу «В школьной тюрьме. Исповедь ученика», вышедшую в издательстве «Посредник» несколькими изданиями (1906, 1907, 1909).

231

Книга С. Н. Дурылина «Как работал Лермонтов» вышла в 1934 г. в московском кооперативном издательстве «Мир» в серии «Как работали классики» (выпуск IV).

232

Артём (настоящая фамилия – Артемьев) Александр Родионович (1842–1914) – русский актер, сын крепостного крестьянина. После окончания московского Училища живописи, ваяния и зодчества (1878) работал учителем рисования и чистописания. С 1880-х гг. принимал участие в любительских постановках. В 1888 г. принят в Общество искусства и литературы. В Московском Художественном театре с момента его основания. Был любимым актером А. П. Чехова, который написал роли Чебутыкина и Фирса специально для Артёма. Наиболее значительные образы созданы им в пьесах Чехова: «Вафля» («Дядя Ваня»), Фирс («Вишневый сад»), Чебутыкин («Три сестры»); из его репертуара следует также отметить роль Акима («Власть тьмы») и Кузовкина («Нахлебник»).

233

Метнер Николай Карлович (1879–1951) – русский композитор и пианист. Автор фортепианных сонат и сказок, камерных произведений, а также романсов на слова А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Фета, Ф. И. Тютчева, И. В. Гёте, Г. Гейне, И. Эйхендорфа и др. В 1921 г. уехал за границу. С 1936 г. жил в Англии. У С. Н. Дурылина были дружеские отношения с композитором, имеются несколько писем Дурылина Метнеру и Метнера Дурылину (в том числе из-за границы). По воспоминаниям Дурылина, Метнер намеревался написать романс на текст одного из стихотворений Дурылина.

234

Тихонравов Николай Саввич (1832–1893) – литературовед, археограф, представитель культурно-исторической школы, академик Петербургской академии наук, профессор Московского университета.

235

Поливанов Лев Иванович (1838–1899) – педагог, составитель школьных учебников и хрестоматий по русскому языку и литературе.

236

Миллер Всеволод Федорович (1848–1913) – филолог, ориенталист, глава исторической школы, академик, профессор Московского университета, директор Лазаревского института.

237

Кулаковский Платон Андреевич (1848–1913) – историк и филолог-славист.

238

Буслаев Федор Иванович (1818–1897) – филолог, искусствовед, исследователь древнерусской литературы и устного народного творчества, изобразительного искусства Древней Руси, академик, профессор Московского университета.

239

Соловьев Сергей Михайлович (1820–1879) – русский историк, автор «Истории России с древнейших времен» в 29 томах (1851–1879), профессор Московского университета.

240

Мамонтов Савва Иванович (1841–1918) – промышленник и финансист, скульптор, певец, меценат.

241

Русская грамматика. Ч. 2. Синтаксис. Составил А. Преображенский, преподаватель московской 4-й гимназии. Изд. 18-е. М., 1907. С. 108. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

242

Там же. С. 111. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

243

Юс – название двух букв славянской азбуки, обозначающих в старославянском языке носовые гласные. Юс большой обозначал «о» носовое, юс малый – «е» носовое.

244

Аорист – название одной из форм прошедшего времени глагола, выражающей мгновенность и законченность действия (встречается в древнегреческом, церковнославянском, латыни и других языках).

245

Остромирово Евангелие – древнейший датированный памятник старославянской письменности. Переписан в 10561057 гг. с болгарского оригинала для новгородского посадника Остромира.

246

Шуто-трагедия И. А. Крылова «Трумф» («Подщипа») написана в 1800 г. в имении князя С. Ф. Голицына, у которого Крылов стал личным секретарем. По жанру это литературная пародия и одновременно сатира на императора Павла I, боготворившего все немецкое и преклонявшегося перед прусской военщиной. В зрелом возрасте С. Н. Дурылин к 100-летию со дня рождения Крылова написал книгу «И. А. Крылов» (М.: ОГИЗ, Гослитиздат, 1944). О комедии «Трумф» в книге С. Н. Дурылина см. с. 21–23.

247

Горбунов Иван Федорович (1831-895) – рассказчик и актер, автор бытовых сцен из жизни городского мещанства и крестьян.

248

Успенский Николай Васильевич (1837–1889) – писатель-демократ.

249

Шахматов Алексей Александрович (1864–1920) – языковед, исследователь русского летописания, историк древнерусской литературы, академик, профессор Петербургского университета.

250

Ягич Игнатий Викентьевич (хорв. Vatroslav Jagic; 18381923) – выдающийся австрийский и российский филолог-славист, лингвист, палеограф и археограф, хорват по рождению. Один из крупнейших экспертов в области славянского языкознания во второй половине XIX в., академик Петербургской академии наук (1880).

251

Востоков Александр Христофорович (Остенек) (17811864) – языковед, поэт, один из первых исследователей старославянского и древнерусского языков, заложивший основы сравнительного славянского языкознания, академик.

252

Потебня Александр Афанасьевич (1835–1891) – русский и украинский языковед и литературовед, академик, профессор Харьковского университета.

253

Корш Федор Евгеньевич (1843–1915) – русский филолог, академик.

254

Соболевский Алексей Иванович (1856/57-1929) – языковед, филолог, исследователь истории русского языка, издатель русских народных песен, академик.

255

Русская грамматика. Ч. 2. Синтаксис. Составил А. Преображенский, преподаватель московской 4-й гимназии. Изд. 18-е. М., 1907. С. 111. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

256

Этимологический словарь А. Г. Преображенского выходил в 1910–1916 гг. в двух томах. Окончание словаря вышло в «Трудах Института русского языка» (Т. 1. М.; Л., 1949). (Примеч. С. Н. Дурылина.)

257

Ляпунов Б. М. Этимологический словарь русского языка А. Г. Преображенского // Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук СССР. 1925. Т. XXX. С. 1. (Далее ссылки: Ляпунов Б. М. и соответствующая страница этой статьи. – Примеч. С. Н. Дурылина.)В машинописном тексте указаны другие инициалы академика – С. Н. Ляпунов. Возможно, здесь ошибка памяти Дурылина, поскольку брат академика Б. М. Ляпунова С. М. Ляпунов (1859–1924) был композитором, пианистом, дирижером, учеником С. И. Танеева. Ошибка исправлена в 1-м издании Е. Л. Любушкиной.

258

Ляпунов Борис Михайлович (1862–1943) – языковед-славист, академик РАН (1923), АН СССР (1925), автор трудов по проблемам сравнительной фонетики и грамматики, истории и этимологии славянских языков.

259

Фортунатов Филипп Федорович (1848–1914) – языковед-индоевропеист, славист, академик, профессор Московского университета.

260

Сборник отчетов о премиях и наградах за 1911 г. С. 2287. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

261

Ляпунов Б. М. Указ. соч. С. 2–3. (Примеч. С. Н. Дурылина.)

262

Ассеманово Евангелие, точнее, Ассеманов или Ватиканский кодекс чтения Евангелия – один из самых важных памятников древнеславянской письменности глаголического письма XI в.

263

Саввина книга – памятник древнеславянской (древнеболгарской) письменности кириллического письма. Ее относят к XI веку.

264

Супрасльская рукопись – один из немногих древнейших и крупнейших памятников древнеславянского (древнеболгарского) языка и литературы. Перевод с греческого IX в. Найдена в Супрасльском монастыре бывшей Гродненской губернии.

265

Ляпунов Б. М. Указ. соч. С. 9–10. (Примеч. С.Н. Дурылина.)

266

«Книгоиздательство писателей в Москве» создано в 1912 г. по инициативе В. В. Вересаева; издательство на паях было сформировано писателями, группировавшимися вокруг кружка «Среда». Среди пайщиков также были писатели С. А. Алексеев (Найденов), И. А. Белоусов, И. А. Бунин, Ю. А. Бунин, Б. К. Зайцев, С. С. Мамонтов, Н. Д. Телешов, А. С. Черемнов, И. С. Шмелев и др. Издательство выпускало литературный сборник «Слово» в 1913-1919 гг. с произведениями А. Н. Толстого, Бунина, Вересаева, Шмелева, Зайцева, К. А. Тренева, Телешова, а также их собрания сочинений. Выпускало серии «Народная школьная библиотека», «Библиотека польских писателей», «Дешевая библиотека», «Культурно-просветительская библиотека». Ликвидировано в ноябре 1923 г.

267

«Гугеноты» – опера французского композитора Джакомо Мейербера. Либретто по мотивам «Хроники царствования Карла IX» П. Мериме Эжена Скриба и Жермена Делавиня. Написанная в 1835 г., она была поставлена 29 февраля 1836 г. на сцене Парижской оперы. В партии Рауля (тенор) прославился певец Большого театра и частной оперы Зимина И. А. Алчевский.

268

Драматический тенор (ит.).

269

Незеленов Александр Ильич – историк литературы (1845–1896), исследователь творчества Н. И. Новикова, профессор русской литературы Санкт-Петербургского университета. Его «История русской словесности для средних учебных заведений» вышла в 1893 г. и выдержала несколько изданий. Ученики 4-й гимназии, вероятно, учились по 21-му изданию этого учебника (см.: Незеленов А. И. История русской словесности: В 2 т. С древнейших времен до Карамзина. Изд. 21-е / Под ред. В. В. Каллаша. Издание Товарищества В. В. Думнов, наследники бр. Салаевых. М., 1912). Незеленов соединил разбор и изложение литературных произведений с жизнеописаниями их авторов.

270

Памятник древнерусской литературы XII в.

271

Пыпин Александр Николаевич (1833–1904) – филолог, академик, виднейший представитель культурно-исторической школы в литературоведении, журналист, в 18601861 гг. – профессор Санкт-Петербургского университета по кафедре всеобщей литературы, член редакции и ответственный редактор журнала «Современник» до его закрытия в 1866 г. Научные изыскания Пыпина были многообразны и посвящены истории русского языка, палеографии, фольклору, древнерусской литературе, русской литературе XVIII–XIX вв., историографии.

272

Сын Соломона, царь Иудейский, правивший в 926–910 гг. до Р. Х. В результате его неразумных решений после смерти Соломона Израильское царство раскололось на Израиль и Иудею.

273

Царь Израиля в 926–907 гг. до Р. Х.

274

Ошибка памяти. Гимназия располагалась в бывшем дворце Апраксина-Трубецких на Покровке. Дворец был построен в стиле елизаветинского барокко в 1766–1769 гг. и за свою причудливую форму получил прозвище «дом-комод». В 1861 г. перешел в собственность государства, и с тех пор до 1917 г. в нем находилась 4-я мужская классическая гимназия.

275

Домовая церковь была освящена во имя праздника Благовещения.

276

Соколов Дмитрий Алексеевич – директор и преподаватель древних языков; Корольков Дмитрий Николаевич, Грюнталь Август Готгардович (Евстафьевич), Позеверк Валентин Александрович, Абкин – преподаватели немецкого и французского языка (см. главу «Французы и немцы»).

277

Дурылин имеет в виду рассказ И. С. Тургенева «Жид» и его очерк «Казнь Тропмана», рассказы князя Мышкина о человеке, пережившем, как и автор романа, ожидание смертной казни («Идиот» Ф. М. Достоевского), и народовольца Крыльцова о казни политзаключенных в тюрьме («Воскресение» Л. H. Толстого).

278

В Толковом словаре В. И. Даля то же, что шалопай, шелопай – «шатун, бродяга, бездельник, негодяй, повеса». «Шалыганом» зовут попа, который встарь будто бы исправлял мирян на исповеди плеткой (шалыгою), согласно словарю В. Даля.

279

В Толковом словаре В. И. Даля «шеметать» и «шеметиться» – то же, что «бездельничать, заниматься пустяками».

280

Имеется в виду индийский принц Шакьямуни, будущий Будда.

281

Триада (тримурти) верховных божеств индуизма: Брахма, Вишну, Шива.

282

Способ существования (лат.).

283

Сергиевский Николай Александрович (1827–1892) – протопресвитер, профессор богословия, логики и психологии Московского университета.

284

Насколько атеистические взгляды были характерны для гимназистов старших классов, невольно подтверждает позднейшая дневниковая запись С. Н. Дурылина, касающаяся трагических событий 24 мая 1922 г. – изъятия церковных ценностей в часовне Боголюбской иконы Божией Матери у Варварских ворот, где он был настоятелем. Он приводит слова своего церковного сослужителя Василия Ивановича в ответ на реплику красноармейца, что дьявола не существует: «А что „не существует“, это мы думали и о „сатане“ в пятом классе гимназии, и давно бросили» (цит. по: Рашковская М. А. Сергей Дурылин: Человеческий след в архивном фонде // Сергей Дурылин и его время: Исследования. Тексты. Библиография. Кн. I. Исследования. М., 2010. С. 23).

285

Протоиерей Петр Смирнов. История христианской Православной Церкви.

286

Саводник Владимир Федорович (1874–1940) – историк русской литературы, автор школьных учебников по истории русской литературы.

287

Иловайский Дмитрий Иванович (1832–1920) – историк, автор всех учебников школьного курса истории.

288

Флагге Николай Николаевич – преподаватель географии, инспектор и воспитатель пансиона.

289

Для сравнения: обычное прозвище надзирателей и инспекторов в семинариях – барбосы.

290

А. Г. Преображенский был не только преподавателем словесности, но и известным лексикографом, автором четырехтомного Этимологического словаря русского языка (см. главу «Русские»).

291

Подобного рода инциденты в 1905 г. происходили и в других гимназиях, в том числе в 5-й московской, где учился в это время Б. Л. Пастернак. И в этой гимназии основное недовольство также вызывала фигура инспектора. Но там, благодаря авторитету директора А. В. Адольфа, все обошлось без насилия, конфликт удалось загасить быстрее (см. об этом: Смолицкий В. Г. «Я жил в те дни…»: Биографические этюды о Борисе Пастернаке. М., 2012. С. 22–23).

292

Епископ Дмитровский Трифон (Борис Петрович Туркестанов; 1861–1934) – епископ Русской Православной Церкви, с 1931 г. – митрополит.

293

Автор имеет в виду ущерб, нанесенный ризнице во время бомбардировки Кремля большевистскими отрядами, ведшейся с 27 по 3 ноября 1917 г. Привожу свидетельство современника об этом событии: «Патриаршая ризница, в частности палата № 4, пробитая снарядом, была превращена в груды кирпичных обломков и битого стекла, среди которых несколько витрин и шкафов с драгоценными старинными покровами, украшенными золотыми дробницами и камнями, пробиты и попорчены безвозвратно. От осколков снарядов пострадало Евангелие XII века (1115 г.) великого князя Новгородского Мстислава Владимировича. С верхней сребро-позлащенной покрышки сбита часть финифтяной эмали, чрезвычайно ценной по своей старинной работе. Различные предметы драгоценных украшений патриархов, митры, поручи, а также церковная старинная утварь, сосуды, кресты и прочее – все это выброшено из разбитых витрин на пол и вбито в щебень и мусор. Вторым снарядом в палате № 6 разрушены витрины с патриаршими облачениями. Разбита церковно-историческая русская сокровищница, составлявшая самый лучший памятник минувшей патриархальной жизни Великой Святой Руси» (см.: Еп. Нестор Камчатский. Расстрел Московского Кремля. М., 1917. Раздел «Патриаршая ризница»), Цит. по интернет-ресурсу: http://www.moskvam.ru/2003/07/strigev.htm

294

Денисов Леонид Иванович (1866–1942) – церковный историк и духовный писатель, с 1908 г. – иеромонах Арсений, с 1914 г. – архимандрит, сменил владыку Димитрия на посту синодального ризничего, с 1927 г. – епископ.

295

Клейн Владимир Карлович (1883–1938) – археолог, историк искусства. Выпускник и преподаватель Московского археологического института. С 1909 г. входил в состав комитета по составлению научной описи Синодальной ризницы. Работал в музеях Кремля, в том числе заведовал отделом тканей и истории костюмов Исторического музея. В 1935 г. арестован, приговорен к трем годам заключения и умер в тюрьме.

296

Дурылин Георгий Николаевич (1888–1949) – родной брат С. Н. Дурылина, технолог – см. сноску 5.

297

Здание подворья (Тверская ул., д. 6) было построено в 1907 г.

298

Церковь Воскресения Словущего в Барашах (ул. Покровка, д. 26, стр. 1) находилась совсем рядом с 4-й гимназией.

299

Восторгов Иван Иванович (1864–1918) – священник, новомученик, церковный и политический деятель, член Союзов русского народа и Михаила Архангела, Русской монархической партии, публицист. В 1918 г. был арестован, после покушения на В. И. Ленина публично казнен.

300

Епископ Анастасий (Грибановский Александр Алексеевич; 1873–1965) – епископ, затем архиепископ Кишиневский и Хотинский; в 1919 г. эмигрировал, митрополит Русской Православной Церкви за границей.

301

Митрополит Макарий (Михаил Андреевич Невский, при рождении Парвицкий; 1835–1926).

302

Веселкина Ольга Михайловна (1873–1949) – фрейлина имп. Александры Федоровны, с 1909 г. начальница Александровского института благородных девиц в Москве. После ссылки в начале 1920-х гг. в Свердловск осталась там, работала в Уральском университете. Корреспондентка С. Н. Дурылина.

303

Самарин Александр Дмитриевич (1868–1932) – государственный и общественный деятель, бывший обер-прокурор Святейшего Синода (лето 1915), был выдвинут на пост митрополита Крутицкого и Коломенского на Чрезвычайном Епархиальном съезде, но избран был архиепископ Тихон (Белавин), будущий Патриарх. Был женат на дочери С. И. Мамонтова Вере Саввишне, их дочь Елизавета стала женой ученика С. Н. Дурылина Н. С. Чернышева. Самарин был дружен с владыкой Димитрием.

304

Всеволод Владимирович Разевиг – гимназический друг C. Н. Дурылина. Воля – домашнее имя (гимназическое прозвище) Разевига.

305

Тургенев Андрей Иванович (1781–1803) – известный русский писатель, критик, поэт и переводчик. Стихотворение «Элегия» (1802) Тургенева оказало большое влияние на поэтов пушкинского поколения. Его имя, как апологета и певца дружбы, стало нарицательным. Он прожил всего 23 года и скончался скоропостижно. После его смерти Жуковский пытался собрать все сочинения, дневники, письма друга и издать их. Жуковский писал: «Дружба его, как она ни была коротка и как я ни был ничтожен в то время, когда его знал, оставила что-то неизгладимое в душе моей: весь энтузиазм, все благородное, что имею, все, все лучшее во мне, должно принадлежать ему» (Письма В. А. Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу. М., 1895. С. 17).

306

Станкевич Николай Владимирович (1813–1840) – русский писатель, поэт, публицист, мыслитель, организатор и глава кружка, известного в истории общественной мысли России, в который входили Михаил Бакунин, Виссарион Белинский, Василий Боткин, Константин Аксаков. Был другом историка Т. Н. Грановского. «Он был нашим благодетелем, нашим учителем, братом нам всем, каждый из нас ему чем-нибудь обязан. Он был мне больше, чем брат. Десять братьев не заменят одного Станкевича <…> Это половина меня, лучшая, самая благородная моя часть, сошедшая в могилу» – так писал о нем Грановский.

307

Полное собрание трудов (нем.).

308

Стихотворение Ф. Сологуба «Порой повеет запах странный…» (1898) в кн.: Сологуб Федор. Пламенный круг. Стихи. Книга восьмая. М., 1908.

309

Гюйо Жан-Мари (Jean-Marie Guyau) (1854–1888) – французский философ-спиритуалист и поэт, в своей философии разрабатывал категорию жизни как фундаментального принципа всех философских ценностей; на идее жизни, по мнению Гюйо, зиждется и мораль, и религия, и социология, и искусство. В 19 лет получил почетную премию от Академии моральных и политических наук за исследования утилитаристских воззрений в истории этики и стал преподавателем философии в лицее Кондорсе.

310

Челпанов Георгий Иванович (1862–1936) – русский философ, логик и психолог. В 1890 г. преподавал философию в Московском университете в качестве приват-доцента. В 1897 г. защитил диссертацию «Проблема восприятия пространства в связи с учением об априорности и врожденности» (оппонентами на защите выступали Н. Я. Грот и Л. M. Лопатин), за что историко-филологическим факультетом Московского университета был удостоен степени магистра философии. В 1904 г. вторую часть того же сочинения защитил при историко-филологическом факультете Киевского университета, с присуждением степени доктора философии. Его учебник психологии был удостоен Макариевской премии.

311

Цитата из вступления к роману «Евгений Онегин» А. С. Пушкина:

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных замет.

312

H-moll – музыкальная тональность си минор.

313

E-dur – музыкальная тональность ми мажор.

314

«Орина, мать солдатская» – поэма Н. А. Некрасова 1863 г.

315

«Песня Еремушке» – стихотворение Н. А. Некрасова 1859 г.

316

Глава печатается впервые по рукописи из фонда С. Н. Дурылина в Российском государственном архиве литературы и искусства. Подготовка рукописи к печати А. Б. Галкина. РГАЛИ. Ф. 2980. Оп. 2. Ед. хр. 233. Л. 1–4.

317

С. Н. Дурылин, как знаток и исследователь творчества Н. В. Гоголя, имеет в виду известный фрагмент из гоголевской повести «Шинель», где происходит авторская игра с именами: «Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. „Нет, – подумала покойница, – имена-то все такие“. Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. „Вот это наказание, – проговорила старуха, – какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий“. Еще переворотили страницу – вышли: Павсикахий и Вахтисий. „Ну, уж я вижу, – сказала старуха, – что, видно, его такая судьба. Уже если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий“.

318

Кроме автобиографической книги «В родном углу» Дурылин на протяжении многих лет в челябинской и томской ссылках, в Муранове, Киржаче, Москве и Болшеве писал книгу эссе «В своем углу», по форме похожую на «Опавшие листья» В. В. Розанова, но самобытную и оригинальную. Книга (не полностью) издана издательством «Молодая гвардия» (Дурылин С. В своем углу. М.: Молодая гвардия, 2006).

319

Дурылин С. Н. Post-scriptum. Современница Пушкина. Архив Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина, КП 265/56. Л. 1-13.

320

Дурылин С. Н. Post-scriptum. Современница Пушкина. Архив Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина, КП 265/56. Л. 1 об.

321

Там же.

322

Более кратко С. Н. Дурылин рассказал о том же в книге «В своем углу» (Дурылин С. В своем углу. М.: Молодая гвардия, 2006. С. 134–135).

323

Дурылин С. Н. Post-scriptum. Современница Пушкина. Архив Мемориального дома-музея С. Н. Дурылина, КП 265/56. Л. 4 об.

324

Там же. Л. 3 об. – Л. 4.

325

Дурылин С. Н. Москва. – В кн.: Встречи с прошлым. Вып. 9. М.: Русская книга, 2000. С. 180.

326

Из «Олонецкой тетради» С. Н. Дурылина. – В кн.: «Встречи с прошлым». Вып. 11. М.: РОССПЭН, 2011. С. 149–150.

Content

Сергей Дурылин
В родном углу. Как жила и чем дышала старая Москва

От редакции

Предисловие. Карта памяти вечной (О Сергее Дурылине и его воспоминаниях)

Вступление

Часть первая. Родное пепелище

Глава 1. У Богоявления в Елохове

Глава 2. О хлебе насущном

Глава 3. Родной дом

Часть вторая. Родные тени

Глава 1. Бабушка и мама

Глава 2. Отец

Глава 3. Рожденье. Кормилица

Глава 4. Няня Пелагея Сергеевна

Глава 5. Круглый год. Мамины именины

Глава 6. Круглый год. Рождество

Часть третья. Гимназия

Глава 1. Французы и немцы

Глава 2. Греки и латинисты

Глава 3. Математики

Глава 4. «Русские»

Глава 5. Батюшка

Глава 6. «Воля»

Приложение Новый год

Послесловие Родом из детства

Примечания