Виноградова Татьяна Николаевна

Румянцева Елена

Ильина Наталья Викторовна

Токарев Кирилл

Объедков Илья

Кретова Евгения Витальевна

Ваганова Ирина

Ладо Алексей

Яланский Тим

Шемет Наталья

Князева Вероника

Есакова Елена

Радковская Елена

Кутузова Лада Валентиновна

Кинг Говард

Анаптикс Мария

Скворцова Ксения

Хозей Людмила

Кинер Евгения

Непростые истории 5. Тайны ночных улиц

От составителя. Вместо предисловия

Вы верите в мир по ту сторону зеркал? В мир откровенно неживой и уже потому — враждебный? В нем обитают демоны и тени, а в полнолуние призраки прошлого и ловцы душ выходят на охоту. В том мире солнечный луч упирается лишь в мутную синеву, не греет и не сияет. В мире, где самая сладкая мечта — завладеть человеческой душой, он лишь равнодушный наблюдатель, беспомощный и жалкий.

Перед вами — самый «темный» сборник цикла «Непростые истории». Жуткие создания, крадущиеся за спиной, странные тени и отражения в глубине зеркал — только ждут, когда герой совершит ошибку. Ошибку, которая будет стоить ему жизни. Если все-таки он сорвется и ускользнет, то до конца дней своих будет вздрагивать из-за угольной черноты в углу, а в шорохе ветра различать зловещий зов.

Вы ведь не думаете, что мир по ту сторону зеркал прост и прозрачен, верно?

Не познав вкуса Тьмы, так трудно ценить Свет: мы откроем для вас тайны ночных улиц

Наталья Ильина

Ильина Наталья Николаевна. Живу в Санкт-Петербурге. Окончила литературные курсы «Мастер Текста», участник Литературной Студии при издательстве Астрель СПб — АСТ. Хозяйка и руководитель конного клуба. Немного пишу. Представленный ниже рассказ — лауреат конкурса мистики и хоррора "Шаги за спиной". Больше обо мне и моём творчестве: сайт автора https://www.illina.ru/ страница автора https://litnet.com/illinka-u519834/

Гости миссис Чандлер

Мне некому рассказать эту историю. Сочтут за психа, а при моей профессии — это вредно, впрочем, как и при любой другой. Вот только держать её в себе, бесконечно перекатывая в памяти, как нетающий «леденец» округлого голыша, родом из приморского детства, я больше не в силах. Удачно, что у вас всё анонимно. Я просто оставлю это здесь.

— Твою дивизию! — зло шипел я сквозь постукивающие от холода зубы.

Утром, когда я отправлялся в путешествие, погода стояла прекрасная. Ничто, как говорится, не предвещало, а теперь мне приходилось шлёпать по лужам, оставив всякие попытки отыскать более или менее сухие островки. Улочка, выложенная неровным булыжником лет триста назад, стремительно заполнялась ледяной водой во всех неровностях и провалах. Да она, собственно, из них и состояла.

Я люблю Англию. Неповторимую смесь лондонского величия и откровенного китча, праздничную яркость летнего Брайтона, напыщенный снобизм Оксфорда, разбавленный весёлыми толпами студентов… Но больше всего, мне нравятся глухие английские деревушки, где жизнь, кажется, застыла в позапрошлом веке, и куда не забредают толпы китайских туристов — шумные и бесцеремонные. Есть здесь только две вещи, которые я ненавижу — погода и правый руль. Освоить правостороннее движение мне не по силам. Приходится передвигаться на общественном транспорте, изредка пользуясь такси. Очень изредка — английский кэб слишком дорог для учёного из России.

Итак, я брёл, скукожившись в промокшей насквозь куртке, а вода капала с волос, заливая очки. Я почти ничего не видел, кроме узкой улочки и негостеприимно запертых калиток перед крохотными палисадниками. Здесь не принято впускать в дома незнакомцев.

«Паб! Да где же чёртов паб»! — я терял терпение. От холода, разумеется. От основного шоссе на север, я отмахал вдоль аккуратных полей миль пять по петляющей дороге, прежде чем добрался до этой деревушки.

Одинокий, потерянный, застрявший Бог знает в какой глуши. Мой телефон издевательски сообщал, что «Водафон» сюда не добрался, или затонул по пути в проливном дожде, так что я даже такси вызвать не мог.

Тот двухэтажный домик оказался последним на улице. Мощная каменная кладка первого этажа почти вросла в землю на т-образном перекрёстке. Над дверью покачивался кованый сапог, накрепко привинченный порыжевшими от времени цепями к железному штырю с острым набалдашником, больше всего напоминавшему огрызок турнирного копья.

«Тихий угол» — так гласила выцветшая вывеска — был тем, чего жаждало моё промокшее и продрогшее тело. Я рванул на себя тяжёлую дверь. Возможно, излишне резко, потому что колокольчик, который висел над ней, не зазвенел, а испуганно брякнул и сразу стих. Поскольку я побывал в сотне разных пабов, могу с уверенностью сказать, что они настолько же разные, насколько и похожи один на другой. Англичане ужасно консервативны. Изюминкой этого паба был камин. Огромный, настоящий камин с живым огнём. Хищные языки пламени вытягивались в алом танце на потрескивающих полешках.

Я устремился к теплу, на ходу отклеивая от тела мокрую куртку. К слову сказать, джинсы тоже липли к ногам, но снять ещё и их было бы не слишком удачным решением. Я крутился перед камином, как праздничный поросёнок на вертеле, подставляя к огню бока и спину и щурясь от удовольствия, когда лестница, справа от массивной стойки, заскрипела под чьими-то шагами.

— Добрый вечер, сэр. Ужасная погода, не правда ли?

Если вы учили английский в позднесоветский период, то должны быть уверены, что англичане именно так и общаются. Но я-то был намного более продвинут в этом вопросе, а потому замер, не сразу найдясь с ответом.

— Не правда ли? — настойчиво повторила высокая старуха, задержавшаяся на последней ступеньке лестницы. Она буравила меня холодными голубыми глазами, в которых сквозило явное неодобрение.

— Добрый вечер. Погода, действительно, ужасная, — выдавил я прочно забытую формулу вежливости из учебника Литвиновых. — Простите, что побеспокоил.

— Побеспокоили, да, — мрачно согласилась старуха.

Прямая, как палка, и такая же сухая, с острым носом и ссохшимися губами. В её восковом лице не было ни кровинки, но глаза смотрели пронзительно и позволяли скостить от сотни пару десятков лет.

— Можете повернуть кресло к огню, — разрешила она, — я сделаю вам горячий чай с капелькой бренди.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я, хотя вместо капельки бренди предпочёл бы двойной солодовый виски. Но с этим можно было и обождать.

— Скажите пожалуйста… — я замялся, не зная, как к ней обратиться.

— Миссис Чандлер — прочитала старуха мысли, вне всякого сомнения отпечатавшиеся у меня на лбу.

— …Миссис Чандлер, как часто у вас пропадает связь? — я тряхнул в руке телефон, словно он мог одуматься от такого непочтительного отношения и заработать.

— Не могу сказать. Я не использую этих ваших новомодных штучек.

Она вышла из-за стойки с подносом в руках, и аккуратно поставила его на крохотный столик возле моего кресла. Тонкая, несомненно — фарфоровая чашка, чайник, вазочка с вареньем и плетеная корзиночка с подогретым хлебом — я попал в рай! Поблагодарив миссис Чандлер энергичным кивком — говорить мешали голодные слюни — я принялся за еду, попутно пытаясь осмотреться. Старушка не соврала — там не было ничего «новомодного», даже телевизор отсутствовал, и вообще — ничто не напоминало о том, что я всего-то в полутора часах езды от сумасшедшего Лондона. И что на дворе двадцать первый век.

Потемневшие от времени фотографии в разнокалиберных рамках теснились над тканевой обивкой стен, тяжёлая мебель явно пережила пару поколений владельцев, пол был деревянный, крашеный. Половина бра не горела, и выглядели они закопчёнными, словно под плафонами не лампочки были, а свечи. Вот за такой колорит я и люблю глубинку! Я согрелся и расслабился. Подсыхала у огня, повешенная на спинку стула куртка, я отодвинул кресло подальше от камина, чувствуя жар на коленях и лодыжках.

За окном всё не унимался дождь, размывая по стеклу наступающие сумерки. Как ни жаль, а пора было отсюда выбираться. Завтра мне предстояло выступить с докладом в Лондонском королевском обществе.

Миссис Чандлер стояла возле стойки и смотрела на часы — чудовищного монстра в простенке между окнами. Маятник размером с блюдо для плова ритмично мотался в тёмном деревянном коробе, похожем на вертикально поставленный гроб. Стрелки показывали четверть восьмого вечера.

— Миссис Чандлер! — оторвал я её от этого увлекательного занятия, — скажите, когда идёт ближайший автобус до Лондона?

— Завтра, в половине восьмого утра, сэр.

— Чёрт! — я выругался по-русски, и миссис Чандлер удивленно вскинула ровненькие седые брови.

— Простите! Я немного заплутал, а потом этот ливень… Придётся вызвать такси.

Эта мысль меня не радовала. Стоимость поездки могла сравняться с билетом на самолёт до Москвы…

— Боюсь, у вас ничего не получится, — она всё так же смотрела на часы, поза и голос были напряжёнными, — но вы можете попытаться.

Поджав губы, и без того узкие, старуха указала на телефонный аппарат, которого я не заметил раньше. В такой кричали когда-то «Барышня! Дайте Смольный!». У меня появилось ощущение, что Миссис Чандлер знает что-то, чего не знаю я. И это «что-то» ей не по нраву.

Быть чужаком, и ощущать себя чужаком — совершенно разные вещи. Уютное тепло и очарование старинного паба куда-то исчезли. Я остро почувствовал холод сырых джинсов и футболки, словно по маленькому залу пролетел сквознячок. Но он обернулся ледяным сквозняком, когда из допотопной трубки прозвучало:

— Телефонная компания округа приносит свои извинения за временный сбой в работе…

Я растерянно понажимал на «рожки» аппарата, но это, конечно, ничего не изменило.

Из оцепенения меня вывел голос старухи:

— Вы можете переночевать здесь. У меня есть комната для гостей.

Она предлагала помощь! Но делала это странно — процеживая слова сквозь аккуратные мелкие зубы (протезы, не иначе), с превеликим неудовольствием.

«Да, бабуля, — подумал я, — ты мне тоже как-то не очень симпатична, но ни за что не откажусь!» А вслух сказал: «Огромное вам спасибо!», — продемонстрировав всю искренность, на которую был способен в тот момент.

— Имейте в виду — я ложусь рано, и терпеть не могу, когда кто-то шастает по дому! — отрезала старуха.

— Конечно. Не беспокойтесь!

Внезапно за окном сверкнуло, а следом жахнул такой раскат грома, что задребезжали стёкла.

— Бом-м-м! — ответили грому часы. Я почувствовал себя неудачливым звонарём, оглохшим под куполом самого большого колокола.

Старуха вздрогнула, ухватилась бледными пальцами за брошь на воротнике своего серого платья и застыла, напряжённо уставившись на дверь.

Я не знал, что она ожидала там увидеть, но от какого-то тоскливого предчувствия волосы зашевелились у меня на голове. Казалось, дверь медленно открывается… Я перестал дышать. Моргнул. Убедился, что с дверью все в порядке, а не в порядке — со мной, и кашлянул, привлекая старухино внимание.

— Мне бы выпить чего-нибудь покрепче, — и добавил на родном языке, — бабуля.

«Бабуля» медленно повернулась в мою сторону. Её глаза превратились в мутные стекляшки, челюсть расслабленно отвисла, и выглядела миссис Чандлер жутковато. Секунд через тридцать жизнь вернулась на её лицо, она пришла в себя и растянула губы в неживой улыбке.

— Не люблю грозу, — хрипло прокаркала старуха. — Что именно вы желаете выпить?

— Виски. Двойной.

Я много чего мог рассказать ей о грозах, ведь физика процесса хорошо изучена, но вряд ли дело было в этом. Старуху испугала вовсе не молния — её испугали часы. Впрочем, и меня тоже. Надеясь, что они не трезвонят таким образом каждые полчаса, я поглядел на огонь в камине через золото напитка, и залпом выпил содержимое стакана. Мне становилось всё больше не по себе в «Тихом углу».

Комната для гостей оказалась мансардной каморкой с узким окном. Дождь приглушённо барабанил по черепичной крыше, гроза утихла и молнии перестали заливать комнату льдисто-голубым светом. Я лежал на высокой кровати, с наслаждением утопая в мягкой перине. Чистое бельё приятно пахло, глаза слипались от тепла и виски. «Да не такая уж она и противная, для английской старушки», — подумал я, засыпая.

— Тиш-ше, разбудиш-шь! — прошипел кто-то прямо над моей головой.

— Нет. А если и — да, какая разница? — ответил ему другой, более чистый голос.

Я попытался открыть глаза и не смог. Веки словно срослись. Руки, ноги, всё тело были окутаны вялым оцепенением.

— Ты ч-что? Нельзя! — прошипел первый.

— Пахнет вкусно. Смотри, какой симпатичный! Хочу! — капризно отозвался второй, женский, голос.

— А ну, вон отсюда!

Мисс Чандлер умудрилась кричать шёпотом. От этого её ледяной тон стал ещё более грозным. Я ощутил два лёгких дуновения воздуха возле самого изголовья, а потом тихо скрипнула, закрываясь, дверь.

Оцепенение исчезло, я рывком сел, спустив ноги на пол и уставился в темноту широко открытыми глазами. Сплю или нет? Холодный пол убедил меня в том, что я всё-таки бодрствую. Торопливо натянув футболку и джинсы, я тихо, на цыпочках, отправился к двери.

Не скажу, что обычная ироничность могла помочь мне в тот момент — взрослый мужик, доктор физико-математических наук, испуганно замирая, крадётся по чужому дому. Мне было настолько не по себе от того, что я не мог найти никакого рационального объяснения своему страху, что желания иронизировать не возникало. Стараясь не обращать внимания на громко стучащее сердце, я наполнялся решимостью спуститься вниз, и выяснить, в чём дело.

Никогда не понимал, что за глупцы эти герои ужастиков — всегда лезут на рожон! Теперь понимаю. Лежать и вздрагивать в неизвестности, поверьте, куда страшнее, чем столкнуться с угрозой лицом к лицу.

— Б-о-м-м-м! — приглушённо отбили часы в пабе.

Я включил телефон. На дисплее горели цифры — 12–00. Слабый свет выхватил из темноты кусочек узкого коридора и чёрный провал ещё более узкой, и крутой, к тому же, лестницы. Я расслышал голоса — внизу явно что-то происходило.

Напомнив себе, что ступени скрипят, я начал осторожный спуск, ставя босые ноги у самой стены — там, где доски входят в камень. Старое дерево молчало. Чтобы увидеть что-либо в пабе, мне пришлось присесть на корточки перед последним пролётом лестницы.

Зал освещали все до единого бра и люстра в центре. Пять столов были заняты посетителями, а старуха миссис Чандлер сновала между ними со сноровкой юной официантки. На её лице цвела улыбка, даже щёки, казалось, порозовели. Бант белого фартука развевался за спиной. Ночные посетители паба вели негромкие беседы, время от времени поднося к губам бокалы с вином… все они были молоды. Необычно молоды для этого времени суток, непривычно тихи для своего возраста и неприлично красивы для всего, что я когда-либо видел. И чудовищно бледны в ярком свете ламп…

Да-да. Можете начинать кривиться. Я тоже был закоренелым скептиком, и как раз раздумывал над тем, чтобы вернуться в мансарду за ботинками и спуститься вниз незваным гостем — какой уж тут сон — когда моего уха коснулось чьё-то прохладное дыхание.

— Подсматриваешь?

Шёпот и острое прикосновение холодка к шее заставили меня дёрнуться, я отшатнулся и, не удержав равновесия, кубарем полетел вниз, считая ступени всеми выпирающими частями тела. Сверху мне вслед летел переливчатый, задорный смех.

Моё приземление произвело фурор. Все разговоры смолкли, некоторые из гостей миссис Чандлер вскочили, другие вытягивали шеи со своих мест, стараясь меня разглядеть. Я расплёл руки-ноги, которые отдавались болью во всех местах сразу, и медленно поднялся, оказавшись нос к носу со старухой, хозяйкой «Тихого угла». Она закаменела лицом, губы превратились в едва заметную полоску между носом и подбородком, глаза прожигали меня насквозь.

— Уже выспались, сэр?

Ответить я не успел. Да и нечего было отвечать. В зале поднялся шум.

— Элизабет, дорогая, кто это?

— Лиззи, что за сюрпризы?

— Элиза, что ты наделала?

Восклицания и вопросы сыпались на старуху со всех сторон, но она смотрела только на одного из гостей, который разглядывал меня молча. Он, единственный, казался несколько старше остальных. Этот брюнет стоял возле часов — высокий и прямой, как палка, и неотрывно сверлил меня взглядом голубых глаз. Когда он открыл рот, всё сразу стихло. Стало слышно, как поскрипывает лестница под робкими шагами той, что меня напугала.

— Элизабет, объяснись.

Он не просил. Он требовал. От низкого, глубокого, повелительного голоса, волосы зашевелились у меня на затылке. Я прищурился, но без очков не мог видеть ясно, а они свалились во время падения.

— Он иностранец. Попал под ливень…

Старуха, оказывается, неплохо держала удар! Уж не родственники ли они с долговязым гостем?

— Я не могла его выставить за дверь. Меня бы не поняли. Так что, да, он тоже мой гость!

Что-то ткнулось мне в ладонь, и я опустил глаза — мои очки! Одно стекло треснуло, но я немедленно нацепил их на нос, радуясь, что линзы не вылетели совсем. Девушка, которая их принесла, была невысокой, огненно-рыжей, но без веснушек. На белом лице сверкали карие, почти чёрные, глаза.

— Прости? — шепнула она, но никакого раскаяния я не услышал, напротив, мне показалось, что она едва сдерживает смех.

С трудом оторвав взгляд от её лица — магнетически-правильного, юного и прекрасного, я смог наконец ясно увидеть картину происходящего. И пошатнулся, упираясь рукой в стену, чтобы не упасть. Ноги превратились в ватные турунды, я просто перестал их чувствовать. В горло хлынула желчь, обжигая и заставив поперхнуться. Со ртом, зажатым обеими руками, и глазами, вылезающими из орбит, я смотрел на висящий над стойкой паба женский труп. Он медленно вращался, головой вниз, коротких волос было достаточно, чтобы милосердно скрыть лицо, из-под ключиц тянулись прозрачные трубочки и сходились в горле большой бутыли, до половины наполненной тёмной кровью. Руки трупа были привязаны к бокам, ноги обхватывала толстая верёвка, протянутая через скобу на потолке.

Подавив последний рвотный позыв, я обернулся к тому типу, возле часов. Он продолжал смотреть на меня всё это время. Мгновенно вспотев, я сообразил, что сейчас решается моя участь, и помочь некому, старуха не в счёт.

— Послушайте! Меня будут искать! Возможно — уже ищут, — мой голос противно дрожал, как и руки. По лбу катился пот.

— И не найдут, — спокойно отозвался высокий, отделившись от стены и направляясь ко мне.

— Миссис Чандлер! — взвыл я, позабыв обо всём.

Старуха приблизилась раньше, чем холодноглазый. Публика наблюдала, жадно сверкая глазами.

— Кыш, — шикнула она девушке, и та упорхнула в сторонку с коротким смешком. — Томас, остановись! Он действительно иностранец, учёный из России, не турист. Завтра его доклад будет слушаться в Лондонском королевском обществе. Я смотрела документы. Дело серьёзное, его пропажа незамеченной не останется.

— В самом деле? — он потянул воздух носом, тонкие ноздри затрепетали, на миг показался хищный и быстрый, как у змеи, кончик языка.

— Да.

От энергичного кивка у меня хрустнуло в шее. Тихий звук подействовал сразу на всех собравшихся одинаково — они потянули воздух носами, словно учуяли добычу. Лёгкую добычу, надо сказать. Я был жалок, но мне было наплевать. Мною руководил древнейший из инстинктов, и выживание было целью, ради которой можно, оказывается, пойти на многое.

Томас резко, по-птичьи, наклонил голову вбок, продолжая пристально смотреть мне в лицо. Он не моргал! Не моргнул ни разу! Прямые волосы ссыпались ему на плечо, на высокий лоб. Красиво очерченный рот скривился, выдавая разочарование.

— Ты должен уйти. Сейчас. Элизабет отвезёт тебя до города. Не стоит болтать о том, что видел. Никто не поверит.

Он протянул руку, почти задевая меня отогнутым манжетом голубой рубашки, и выдернул из бутыли одну из трубочек. Кровь вяло закапала в подставленный бокал. Когда набежала треть объёма, он поднёс бокал к губам, и выпил, глядя мне в глаза через стеклянный ободок.

— М-м! Том, я его хочу, — капризно заявила рыжая, стоило мне шагнуть к лестнице.

— Эмили, уймись, — досадливо отмахнулся Томас.

Дальше я не слушал. Взлетел наверх за курткой и ботинками, и напоролся на суровый взгляд миссис Чандлер, выходя из комнатки.

— Идите за мной, сэр, — проскрипела она. — Мне нужно вернуться до рассвета.

Вот и всё. Почти всё. Меня трясло всю дорогу до ближайшего городка, но я умудрился задать старухе пару вопросов. Она коротко глянула в мою сторону, на миг оторвавшись от пятен света, шаривших по дороге — темноту разгоняли только фары машины.

— Забыть бы вам всё это, сэр. Видимо совсем я состарилась, чужакам помогать взялась. Но мы-то с вами, как-никак, люди.

Она покачала головой. Не отрывая взгляда от дороги, и продолжила:

— Да, Томас мой родственник. Он — отец моего деда. Прадед. У остальных никого не осталось среди людей, вот они и собираются в полнолуние у меня. Посидеть, пообщаться — живут-то в разных концах света, а вышли все из наших мест.

Кем была эта леди я не знаю. И знать не хочу. Не смотрите на меня так, что я могу изменить?

Эмили — глупая вертихвостка. Съела бы вас втихаря ещё в спальне, если бы не я. Так-то, сэр.

Я долго стоял возле кафе у заправочной станции, глядя вслед красным огонькам её машины. Даже тогда, когда они совсем растворились во влажной темноте ночи, я продолжал смотреть. А днём с блеском выступил в Карлтон Хаус.

Вот теперь история подошла к концу. Остался сущий пустяк — нажать enter и пройти на посадку. Становится всё труднее держать себя в руках, особенно в такие лунные ночи, как сегодня. Чем больше людей вокруг, тем громче звучит в ушах быстрая пульсация горячей человеческой крови. Я знаю, что скоро сорвусь, и хочу быть там, в «Тихом углу», у миссис Чандлер, когда это случится.

Она меня всё-таки укусила тогда, на лестнице, красотка Эмили. Всего-то две жалких царапины перед тем, как я рухнул вниз…

Елена Румянцева

Об авторе: Румянцева Елена, родилась и живу в Петербурге.

Окончила литературные курсы «Мастер Текста», ученик Литературной Студии при издательстве Астрель СПб — АСТ.

Неоднократно принимала участие в различных конкурсах и проектах. Рассказ «Гости» занял третье место в конкурсе «Дальний космос» в 2017 г. В том же году рассказ «Пусенька» вошёл в шорт-лист конкурса «Домового», проводимого издательством Астрель СПб. Рассказ «Розы для кикиморы» попал в шорт-лист Международного литературного конкурса «Большой Финал 2017–2018» в номинации «Рояль в кустах». Результатом одного из проектов стало издание книги «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона в России», в которую включена моя новелла «Скифское золото» и литературным редактором которой я являлась.

Пишу разножанровую прозу. Стараюсь, чтобы в моих рассказах были юмор, приключения, тайны и интересные живые герои. Почитать некоторые тексты можно здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Аллен. html

Хорошая девочка

«Мы работаем, а у тебя каникулы». С точки зрения Риты, довод более чем странный, чтобы на его основании посылать к бабушке в деревню.

Рита не ездила туда больше десяти лет и желанием не горела. Там, верно, и телефон-то не ловит, что уж об интернете говорить. «Надо помочь бабушке». Блин, огород копать, что ли? Дрова рубить? Воду ведром из колодца носить? Ну и помогали бы сами! Тащиться, конечно, всё равно пришлось. Предки…

Она чуть не проехала нужную остановку и сообразила остановить маршрутку в последний момент. Как всё изменилось! Куда-то делись кусты с обочины. Или эти деревья — они и есть? Узкую быструю речку едва можно разглядеть сквозь лес борщевика. Растения выглядели как декорации к фильмам ужасов — высотой с полтора человеческих роста, в руку толщиной, с гигантскими коричневыми «зонтиками». Рита не удивилась бы, выломись из буро-зелёных зарослей тиранозавр или какой-нибудь монстр. Атмосфера к этому располагала.

Чего в деревне не отнять — это воздуха. Рита выдохнула едкие пары бензиновой вони, которыми надышалась за полтора часа езды в маршрутке, и с наслаждением втянула носом запах нагретой солнцем земли и скошенной травы. И навоза. Добро пожаловать на село, детка!

Дом прятался за деревьями на самом краю деревни. Девушка дотащила тяжёлые пакеты с «гостинцами для бабушки» и с наслаждением сгрузила на лавочку около веранды. Покрутила онемевшими кистями рук. Пальцы разгибались с трудом и напоминали красные сосиски, перетянутые уродливыми белыми бороздами от ручек пакетов. «Отвези продукты бабушке, автолавка редко приезжает, до магазина далеко». Ишак по имени Марго, чудесно…

После того, как Рита подросла и наотрез отказалась ездить в скучную деревню, родители навещали бабушку редко — далеко, да и работали много. В отпуск же хотелось на юг к морю, а не к огородным грядкам в Ленобласть.

Девушка осмотрелась. Удивительно — старый дом выглядел вполне ухоженным. Ни покосившихся ставень, ни падающего забора. Ни травы с человеческий рост… Ай да бабуля! Как же одна справлялась? Ей же чуть ли не под сто лет. Или помогал кто?

В траве под деревьями запищало. Рита удивленно оглянулась, сделала пару шагов и наклонилась. Маленький птенчик, голенький, дрожащий, вытягивал тонкую шейку и разевал на удивление большой для такого тщедушного создания клюв. На голове и тельце топорщились в разные стороны одинокие пушинки. Девушка осторожно взяла птенца в ладошку — он вполне уместился — и поднесла ближе к глазам, рассматривая. Какой-то гадкий. Весь в пупырышках, глаза словно затянуты плёнкой, кожица бледная. Верещит мерзко. По Ритиным детским воспоминаниям, жёлтенькие соседские цыплята выглядели гораздо симпатичнее. Наверное, они были постарше, а этот совсем… Ай!

Птенец заворочался, засучил лапками и острыми коготками вцепился девушке в ладонь. Рита вскрикнула и невольно сжала пальцы. Хрустнуло. Писк прекратился. Сквозь пальцы просочилась и закапала в траву бурая жижа. Уже догадываясь, что произошло, дрожа от отвращения и гадливости, девушка разжала кулак. Лысая головка птенца соскользнула и свесилась на изогнутой под странным углом шейке. Одна лапка дёрнулась, медленно распрямилась и замерла, растопырив полупрозрачные пальцы. Из раздавленного брюшка выдавились синевато-красные глянцевые внутренности.

Риту едва не стошнило. Взмахом руки она стряхнула всю эту мерзость в траву и судорожно схватилась за огромный лопух — вытереть, вытереть, вытереть скорее, фу-у-у! Держа на отлёте испачканную руку, другой неловко достала из сумочки влажную салфетку. Обтёрла ею ладонь, бросила, достала вторую. Господи, а вдруг он орнитозный какой…

— Приехала. В кои-то веки, — проскрипело сзади. Девушка подпрыгнула.

Красавицей бабушку и раньше вряд ли бы кто назвал, только если в шутку. Годы скрутили её почти в колесо. Лицо как печёное яблоко. Из-под тёмного платка выпала и покачивалась у длинного носа седая неопрятная прядь. Пальцы с распухшими артритными суставами крепко сжимали устрашающую на вид клюку. Где она такую нашла? Сейчас перехватит дубину за конец, да ка-а-ак треснет… Рита заулыбалась насколько смогла радостно.

— Привет, бабулечка! Столько лет тебя не видела! Соскучилась! Я тебе вкусненького привезла. Родители собрали…

Потянулась было поцеловать морщинистую щёку и не смогла — от старухи пахло кошками и затхлой плесенью.

— Ещё бы позже приехала-то, уж скоро темнеть начнёт, — буркнула бабушка. Нежностью и приветливостью она никогда не отличалась. Её выцветшие неопределённого цвета глаза посмотрели вдруг пристально и зорко. — Вижу, выросла совсем. Хорошей ли ты девочкой стала, внучка?

— Ну-у-у… — неопределенно протянула Рита.

Когда-то бабушка спрашивала так каждый вечер. Девочка, не сомневаясь ни минуты, отвечала «да, бабуль!» и скорее бежала в постель. Бабушка тогда садилась у её кровати на мягкий малиновый пуфик и рассказывала странные сказки, которые никогда не повторялись. Про королеву старого дома и морщинистых карликов, её верных слуг. Про падших ангелов и заблудившиеся души. Про то, что со смертью заканчивается далеко не всё.

Рита поморщилась. Нет, серьёзно, как отвечать на дурацкий вопрос? Хорошая девочка… Не хуже многих, между прочим.

— Бабуль, как ты тут? Может помочь чем? — увильнула она от ответа. — Я ведь на пару дней только. Дела, понимаешь…

— Городские живут для дел, будто и не живут вовсе, — непонятно согласилась старуха. — Идём, накормлю сначала, а потом поглядим, к чему тебя можно приспособить.

***

Маникюр к чёрту, и стразик с ногтя потерялся. Гадские мозоли…

Рита обессиленно упала в траву. Светлые модно-рваные джинсы всё равно не спасти, как и милые белые кедики. Месить тяжёлой тяпкой комки серо-жёлтой земли — менее интеллектуального занятия и придумать сложно! Двадцать первый век на дворе… И деваться-то некуда, сама вызвалась помогать. Загорать на лужайке под взглядом бледно-голубых бабушкиных глаз было решительно невозможно. А в детстве Риту все эти сельхозработы почему-то не угнетали. Ничего удивительного, чем же ещё заниматься в деревне ребёнку без интернета?

Девушка раздражённо отогнала от лица назойливую муху. Кстати, о мухах. Что-то их много. Если учесть, что из возможных водных процедур в перспективе намечается только обливание из лейки… Да что ж такое-то! Рита повернулась на зудящий звук и заглянула под куст. Лучше бы она этого не делала.

При жизни пёс был обыкновенной жёлто-бурой дворнягой. Пока его практически не разорвали на две половинки… Кто мог проделать с собакой такое? Монстр из зарослей борщевика? Саблезубый тигр на просторах Ленобласти? По оскаленной перекошенной морде медленно ползла зелёная муха. В тусклых вывернутых наружу потрохах копошились белёсые черви. Обглоданная до кости, вывернутая из сустава, передняя лапа торчала из травы как палка. С порывом ветра волной накатил отвратительный запах.

До Риты дошло, наконец, осознание увиденного. Взвизгнув, она перекатилась на четвереньки и вскочила. Так, хватит с неё деревни.

Девушка успела сделать всего несколько шагов, когда над её головой пронеслась огромная крылатая тень. Рита инстинктивно пригнулась, закрываясь руками, и ошеломлённо выглядывая из-под локтя. Крупная чёрно-серая ворона разворачивалась на правое крыло, заходя в вираж для следующей атаки. Птица пикировала молча и сосредоточенно. Девушка бросилась к дому со всех ног. Так это воронёнка она случайно… Как шквальным ветром рвануло сверху. Вороньи когти чиркнули по вскинутой руке, запутались в растрепавшихся волосах и вырвали приличный клок. Рита ввалилась на веранду и захлопнула дверь. Тоненько звякнули разноцветные стёклышки в ромбовидных оконных сотах.

В кресле-качалке сидела окровавленная старуха. На неё будто целое ведро сверху выплеснули. Девушка вцепилась рукой в косяк и тоненько заскулила, не в силах отвести взгляда от неподвижной фигуры.

— Что это ты? Перетрудилась? Быстро, — холодно молвила бабушка и оттолкнулась ногой. Кресло-качалка скрипнула, и старуху залило синеватыми отблесками, превратив на миг в ожившего зомби. Цветные стёкла! Рита задышала как рыба, вытащенная из воды.

— Я вспомнила! Мне срочно надо домой! Когда маршрутка в город идёт?

— Когда идёт не знаю, а по расписанию завтра утром. Только она о том расписании не догадывается, живёт себе как хочет. Ты дома, внучка, — бабушка снова качнулась. Окровавленная-зомби-окровавленная-зомби. — Куда ты на ночь глядя собралась? Темнеет уже. Сейчас гроза начнётся.

Рита быстро глянула сквозь единственное обыкновенное стекло. И верно — тяжёлая чёрно-синяя туча наползала на крышу дома, подминая клубящимся брюхом вечернее небо. Ветер рвал кусты. Мимо веранды пролетел пакет, сушившийся на заборе. Хлопнул, будто крыльями, и сгинул в темноте. Делать нечего, придётся ночевать.

В старом доме существовало много-много правил. Нельзя бегать по длинному коридору. Нельзя скакать и топать. Нельзя кататься по перилам лестницы со второго этажа, залезать на чердак и — ни в коем случае! — в подвал. Хорошие девочки ничего такого не делают. Они моют руки и ужинают, постелив на колени салфетку. Не следует при этом, захлебываясь от впечатлений, кричать: «На лопухе такой жук огромный сидел, бабуль!». Послушные девочки молчат за ужином. Соблюдают правила старого дома. И тогда их никто не тронет.

Оказывается, Рита всё это помнила. А ей казалось, что забыла. Она не любила ездить к бабушке в деревню. Но кто всерьёз воспринимает желания и россказни маленьких детей?

***

Рита проснулась от того, что очень хотелось пить. И в туалет. Вот — одновременно.

Она спустила ноги с кровати, но тут же втянула обратно. Кровать — это домик. Такое правило — в домике не трогать. Хорошие девочки ночью спят. Поэтому ничего плохого с ними не случится. А если ты ноешь и шляешься по дому то попить, то пописать, то «бабулечка, ну очень кушать хочется, а можно мне печеньку»… Тогда извини. Ты не хорошая. Ты — добыча.

По стеклу что-то длинно царапнуло с мерзким звуком. Рита подскочила, оглянулась на окно. Ветер мотал сломанную ветку старого клёна. Нечего сочинять ерунды, за окном никого нет! Уж если они спрятались, то под кроватью, конечно… В черном провале между кроватью и дощатым полом. Стоит опустить ногу, как сухонькая ручка с кривыми пальцами тут же схватит за голую щиколотку и потащит в темноту. Вырваться невозможно.

По стенам и потолку плыли размытые тени. Девушка знала — они сливаются со сгустками темноты и ждут. Терпеливо ждут. Потом набрасываются все вместе, и спасения нет. Ты станешь одной из них — морщинистым карликом, хранителем старого дома. Рабом их королевы.

Смерть — вовсе не самое страшное, что может случиться, говорила когда-то бабушка.

Да что такое в самом деле! Какие карлики?! Ей, студентке второго курса, это… просто смешно. Стоит включить свет… Точно, здесь же нет бра над кроватью!

Странно. Девушка прислушалась. Полночи не могла заснуть из-за храпа старухи, а теперь совсем тихо. Даже рыжая бабушкина кошка не скреблась в дверь, требуя пустить на подушку.

Надо идти. Уже очень надо.

Рита в два прыжка оказалась у стены и с размаху шлёпнула по клавише выключателя. Ничего не изменилось. Света не было. Электричество часто выключали в деревне — из-за ветра, из-за грозы, из-за срезанных селянами проводов.

Девушка включила фонарик на телефоне и шагнула через порог комнаты. Туалет в конце коридора. Семнадцать шагов. Доска под ногой застонала, будто с кого-то потянули лоскут кожи. А если они на потолке?! Прыгнут сверху, со стены… Коготки вонзятся в шею, вот в это место над ключицей, где оглушительно бьется пульс… Белый луч заметался по сторонам, выхватывая из темноты стены, закрытые двери, какой-то сундук, а над ним старое пальто, свисающее боком, как висельник. Рита рванулась, влетела в туалет и захлопнула за собой дверь. Прижалась лопатками и, бурно дыша, нашарила рукой выключатель. Но света не было! Луч фонарика скользнул к унитазу.

Большие влажные глаза смотрели на нее с внимательным ожиданием.

Рита дёрнулась и стукнулась затылком о дверь.

Карлик спрыгнул на пол. Ростом он едва доставал девушке до пояса, но кожи на нём было как на двоих карликов. Она свисала морщинистыми неровными складками, и бурая шерсть покрывала её редкими клочьями. Складки колыхались, перетекали одна в другую, как будто жили собственной жизнью. Уродливый нос клювом нависал над губами, вымазанными красным. Карлик отбросил обглоданную кошачью лапку с клочком рыжей шерсти. Тонкие руки с многосуставными подвижными пальчиками потянулись к Рите. Они шевелились как пауки. Кривые тени делали пальцы огромными, живыми существами.

Девушка почувствовала, что воздух вокруг неё сжимается, давит всё сильнее и сильнее. Пахнуло сыростью и затхлой плесенью. От прикосновения холодной скользкой кожи гигантских пальцев Рита отшатнулась. Взвизгнула, уронила телефон и, срывая ногти, вцепилась в дверь, не в силах сообразить, в какую сторону она открывается.

Скрежетнул, поворачиваясь, ключ в замке. По коридору удалялись шаркающие шаги, почти заглушившие дребезжащий старческий голос:

— Непослушная девочка. Плохая девочка…

Когтистые морщинистые ноги в затухающем на полу луче фонарика сделали первый медленный шаг.

Собиратель

В последний миг осознание предстоящего ужаса ослепило его. Кир отшатнулся было назад, в тёплый сумрак комнаты. Но не успел.

Нога скользнула по заледеневшей жести подоконника, брызнуло крошево старой краски. Рука описала судорожный полукруг и не встретила опоры. Пальцы другой с визгом проехались по стеклу. Доля секунды, четверть стука сердца — вечность, в которой кожа пальцев миллиметр за миллиметром отрывалась от оконного стекла — отделила Кира ещё живого от него — уже мёртвого.

Сорвавшись в восьмиэтажную пропасть, он закричал, но не услышал себя — звук унесло вверх. Холод залепил нос и рот, перекрыл дыхание. Ветром рвало кожу и волосы, резало глаза. Брызнувшие слёзы превратили бездну под ним в расплывающееся пятно. В заложенных ушах грохотала кровь.

Боль — рвущая, мучительная — скакнула от солнечного сплетения, под ребра и вверх. Сердце билось прямо в горле. Боль была уже в голове — и вдруг взорвалась в мозгу огненной вспышкой. На мгновение пронзительный свет выбелил мир перед его глазами, а потом обуглился по краям неровной траурной каймой. Темнота рванула к центру вспышки, пожирая её. Кир протолкнул в себя полглотка каменного холода и не почувствовал боли. Была только тьма, а Кира больше не было.

Мёртвое тело с мерзким хрустом впечаталось в асфальт, брызги разлетелись широким полукругом. С канализационного люка в разные стороны порскнули голуби. Разноголосым хором взвыли сигнализации машин. С секундной паузой к ним присоединился истеричный женский визг.

Звуковая волна этого визга ударом вышибла Кира из темноты. Он осознал себя, задыхающегося, дрожащего, снова стоящим на подоконнике своей комнаты. Эхо визга ещё таяло в ушах.

Кир посмотрел вниз. Тело темнело на асфальте нелепой каплей. К нему со всех сторон сбегались люди. Всё поплыло перед глазами, в ушах тоненько зазвенело — ног Кира на подоконнике не было. Только мощные мускулистые лапы, с тремя сильными многосуставчатыми пальцами. Длинные когти изуродовали подоконник глубокими вспаханными бороздами. В смятении Кир отшатнулся и непроизвольно взмахнул руками, задев раму окна. Пара чёрных пёрышек взметнулась перед лицом в воздух, и их унесло в небо. «Я больше никогда не упаду!» — пронеслось в мозгу. Кир засмеялся, глядя в серую небесную муть. Хриплый клёкот мгновенно растрепал ветер.

Если бы он знал тогда, что падать — это вовсе не самое страшное…

***

— Нет! Нет-нет-нет… — бормотал бледный до синевы рыжеватый мужчина и отползал, пятясь задом. Вскидывая руки, заслонялся растопыренными пальцами. Всхлипывал, скулил и часто-часто икал от ужаса. Сопли и слюни, мешаясь, тянулись с подбородка тонкими обрывающимися нитями. Он видел Кира. — Я не… Не надо! Не меня! Не меня! Не надо!

Они всегда сразу понимали, зачем появился Кир. Но всё равно пытались спрятаться, уговорить, отсрочить. Как много их уже было. Как много их ещё будет. Потому что Кир — Собиратель чёрных душ. Это его работа. От него спастись невозможно.

Приспущенные расправленные крылья кончиками перьев прочертили полоски по мокрому асфальту. Клацнули когти переступивших лап. Кир приблизился так близко, что увидел себя в распахнутых глазах рыжего. Собиратель отражается только в глазах своих жертв, больше — нигде.

Зрачки оплывающего в холодном поту мужчины — как провалы в канализационный люк. В тёмной глубине вспышками мелькали картинки, скручиваясь в спираль боли в его голове. Рыжий судорожно всхлипнул, вцепился обеими руками в волосы и засучил ногами, пытаясь отодвинуться, пытаясь спастись. Но Кир не позволил.

Он видел голые детские бёдра, на которые уверенно легли мужские руки, разводя их широко в стороны.

Худые лопатки, как сломанные крылья, и цепочка позвонков свернувшейся в тугой комок девочки. Лицо уткнулось в колени, руки обхватывают поджатые к животу ноги. Ногти обломаны, и пальцы — белые.

Кир видел синие шорты в клетку, носки с котятами. Ноги как у жеребёнка — тонкие с выпуклыми коленками — осторожно делают шаг, и ещё. «Смелее, малыш, мы просто прокатимся! Ты совсем большой и боишься? Ну же, давай, тебе понравится!»

В подсыхающей глянцевой пленкой луже, уже чёрно-багровой по краям, боком затонул жёлтый сандалик с облупленным носом…

Собиратель вынырнул из темноты зрачков жертвы. Достаточно. Время пришло. Текущее по-разному для них и для живых, оно неумолимо приближалось к точке пересечения. Кир повёл головой, разминая шею и плечи перед полётом. В последний раз посмотрел в запрокинутое белое лицо — округлые почти женские щёки в светло-ржавой щетине, тонкие губы и розовая полоска на переносице от очков. Придавил свою жертву лапой к асфальту, поудобнее перехватил пальцами, и когти глубоко погрузились в её бока и грудь. Рыжий взвизгнул и забился. Фантомная боль угаснувшего сознания, но для него она абсолютно реальна. Боль, которая будет с ним долго, очень долго. Вечность.

Кир сделал несколько мощных взмахов крыльями и поднял свою ношу в воздух. В повороте ложась на правое крыло, он увидел, как к распластанному на земле человеку подбежали преследователи. Один из них рывком перевернул мёртвое тело на спину с чёрными кляксами от пуль и несколько раз остервенело выстрелил в упор. Громкие хлопки слились с резким звуком полицейской сирены, и синий дрожащий свет всполохами догнал извивающуюся и воющую жертву в когтях Собирателя.

Кир поднялся выше и поймал воздушный поток.

***

Собиратель укрепился на узком отливе окна, вцепившись когтями в тонкую жесть. Его цель — жилистый мужчина неопределенного возраста, густо покрытый татуировками, с бритым черепом и мятым лицом. Сгорбившись, он сидел на продавленном диване в глубине комнаты. Даже сквозь волнистое от многолетней грязи стекло прорывался удушливый запах сивушного перегара, табака и потного человеческого тела. Мужчина сдернул зубами с руки тонкий резиновый жгут, бросил на пол перед собой пустой шприц и опёрся локтями о расставленные колени. Осталось подождать, когда концентрация химикатов убьёт человека. Много времени это не займет.

Громко стукнуло, распахнувшись, окно соседней квартиры. Кир вздрогнул от неожиданности. Цепляясь руками за раму, из комнаты на подоконник выбирался мальчишка. Подросток. Кир чуть сместился в его сторону и покосился одним глазом. Толстые колени соскальзывали, и силы рук не хватало, чтобы рывком вытащить полное тело наружу. Весь он был какой-то нескладный, шумный, сопящий. Мальчишка с трудом встал на дрожащие ноги. Опасно качнулся вперед, но удержался, слепо обводя взглядом крыши домов, дымки труб на горизонте и близкое с этой высоты, подсвеченное городом небо.

У мальчишки были абсолютно стеклянные зарёванные глаза. Ничего он не соображал, кроме одного — как больно! Не хочу! Не могу больше… Все было на поверхности — позорное болтание на канате на уроке физкультуры, и немота у доски, и унизительный гогот класса. Брезгливо-снисходительная улыбка темноглазой девочки. И жалостливое мамы «что же из тебя получится…». Отчаяние от нелюбви к себе. Бессилие и опустошённость. Оглушающее одиночество. Но глубже, под всем этим, Кир видел долгую, очень долгую жизнь, которая не случится, как только этот дурак сиганёт вниз.

Когтистая лапа поехала по жестяному отливу, Кир захлебнулся отвратительно-горькой волной воспоминаний. Оказывается, он всё ещё помнил, как руки рвали залипнувшую старой краской раму окна. Как голубым бликом таяла на экране телефона смс, которая только что разнесла его сердце. Несколько слов сделали это вернее, чем выстрел из сорок пятого калибра. Помнил, как с рыдающим всхлипом «Ссссука! Сука!», он встал на подоконнике в полный рост и…

Собиратель не думал, что будет дальше. Не знал, какое наказание последует, и что случится с ним потом. Он не должен был этого делать, не должен! Но не сделать — не мог.

Кир спрыгнул с подоконника, сложным пируэтом развернулся в воздухе и несколькими взмахами крыльев бросил себя в соседнее окно. Его несло прямо на мальчишку, и, широко раскрыв крылья, он попытался погасить скорость. Такой силой удара он бы пацана убил. Выставленными вперед напружиненными лапами Кир толкнул мальчишку так, что того снесло с подоконника. Он тяжко рухнул в глубину комнаты, и там что-то повалилось с дребезгом и грохотом.

От толчка Кира отбросило. Не зацепившись, когти процарапали загремевшую жесть. Он сорвался с карниза и провалился спиной назад как глупый толстый голубь. Несколько мгновений падения ошеломили. Воздушный поток швырнул, переворачивая лицом вниз. Навстречу неслась бездна. Рефлекторно сделав взмах, он не почувствовал привычного торможения. Холод рвал и трепал тело. Не вздохнуть, не выдохнуть. Не закричать. Судорожно забился, мелькнули… руки, которыми Кир молотил воздух в тщетной попытке спастись. Он зажмурился изо всех сил, и ветер жестоко содрал с век обжигающие слёзы. Вот теперь — всё.

Сквозь сжатые веки проступило светлое пятно. Шум крови в ушах становился слабее. Кир втянул в себя воздух и понял, что снова может дышать. Осторожно приоткрыл глаза и сразу сощурился, настолько ярок был свет. Вокруг ничего не было кроме потока желтоватого тёплого света, который струился сквозь него, сквозь его волосы и растопыренные пальцы. Ему не нужны были крылья. Кир больше не падал.

***

— Я подполз к окну и успел увидеть… сперва показалось, что большую уродливую птицу с толстыми ногами, а потом понял, что это человек, — Сергей Иванович приобнял и осторожно поправил на коленях внучку, которая слушала, распахнув глаза и от внимания приоткрыв рот. — Он был уже очень высоко и становился все меньше и прозрачнее, как будто таял. Как льдинка в реке. И… он исчез.

— Я думаю, деда, это был ангел, — после вдумчивой паузы авторитетно заявила Натка. В свои шесть лет она знала об ангелах практически всё. — Только какой-то неправильный. Крыльев же у него не было? Ну вот! И потом… что же он дрался? Ангелы больно не делают!

— Чтобы спасти, иногда приходится делать больно, — улыбнулся ей Сергей Иванович и привычным движением провел пальцем по длинному шраму от виска к подбородку.

— Ната, пирожка с яблоком хочешь? — донеслось из открытой двери, перекрывая возбужденный говор за стеной, и шарканье ног, и приветственные возгласы в холле.

— Хочу! — закричала в ответ девочка и спрыгнула с колен деда так резво, что тот, оглушенный, только крякнул от ощутимого пинка острым локтем. — Иду, бабуль!

Сергей Иванович посидел еще немного в тишине кабинета, задумчиво поглаживая шрам и прислушиваясь к праздничной суете в доме. Потом встал и вышел к гостям. Большая семья отмечала сегодня его семьдесят пятый день рождения.

Евгения Кинер

Начинающий автор в жанре мистики, фэнтези и фантастики. Имеются публикации в нескольких фантастических сборниках.

Йольская ночь

Йольские дни — время темноты и холода. Солнце едва успевает вспыхнуть над горизонтом, как вновь наступает ночь. Деревья обрастают белым инеем, чёрную землю покрывает снег, дыхание разлетается ледяным туманом. В эти дни люди стараются не выходить на улицу — того и гляди, наткнёшься на кого-нибудь из духов зимы.

Но Хинрику в тепле не отсидеться. Тётка Сиг, старая ведьма, ни за что не позволит. Да и не родня она ему вовсе, берёт на воспитание мальчишек из бедных семей, но те надолго у неё не задерживаются. Говорит, сбежали бездельники, не желали работать! Да только Хинрик уверен: извела! Замучила!

Сказать по правде, Хинрик делами себя не утруждал. Утром удрал с мальчишками на замёрзшее озеро покидаться снежками. Поглядел, как на краю леса украсили Йольское дерево — красные фигурки фей заманчиво блестели на ветках, но трогать их не стоило, иначе жди неприятностей. Едва успел проголодаться, а тут и солнце зашло. Хочешь не хочешь, нужно возвращаться домой. Эх, раскричится старая Сиг… Так оно и вышло.

— Лентяй! Лодырь! Воды не принёс! Пол не вымел! А в лес сходил? — бушевала старуха. — Ещё до снега обещал! Сколько дней прошло? Как теперь? Хозяйки придут купить остролист и омелу, а их нет! Бездельник, ох и доберётся до тебя…

Кто доберётся — Хинрик не услышал. Схватил мешок и, на ходу натягивая шапку, понёсся в сторону леса. И как он забыл про омелу? По снегу-то, поди, до старого дуба не дойти…

Во дворе встретился Ульвар, второй воспитанник тётки Сиг. Он мог бы стать Хинрику лучшим другом, но был старше и относился к мальчику снисходительно, как к маленькому, хоть и дружелюбно.

Ульвар прислушался:

— Чего это Сиг разбушевалась? Опять бездельничал? Кем пугает? — улыбнулся он, потрепав Хинрика по голове.

— Не знаю, — буркнул мальчик. — Крампусом, Грюлой, а может, всеми Йоласвейнарами сразу… А всё равно, она сама страшней их всех. Пойду искать омелу… Пусть хоть весь дом обвесит.

Ульвар усмехнулся.

— На вот, — он протянул мальчику пирог, завёрнутый в полотенце. — Перекусишь по дороге. Сам виноват, дотянул до последнего. Беги, может успеешь. Помнишь ведь, кто приходит за лентяями?

Хинрик пирог взял, хоть и поморщился. Обзывает лентяем, а сам-то — работал? Поди, опять к невесте ходил! Полотенце вон какое вышитое, не наше!

Сумерки быстро сменила темнота. Снег в лесу оказался глубоким, идти стало сложно. Хорошо хоть луна сегодня вышла круглая и яркая, в её голубоватом свете мальчик легко находил знакомую дорогу. Тени деревьев, покачивающихся на ветру, скрип веток, хруст снега под ногами (его или чьими-то ещё?) пугали, ледяными пальцами стискивали грудь. Сердце билось часто, зубы стучали от холода и страха. Хинрик поминутно оглядывался, всматривался в темноту. Как только увидел старый дуб, приободрился. Выдохнув, он открыл мешок и стал обрывать вросшие в тёмную кору пучки омелы, благо висели они низко. Рвать приходилось осторожно, холод сделал листья хрупкими, хотя они оставались такими же ярко-зелёными. Так просто это растение не убить.

Внезапно сзади послышался скрип деревьев, верхушки их закачались, обсыпая вниз водопады снега. Хинрик обернулся. Что-то большое, чёрное, туманно-расплывчатое закрыло луну, сразу стало очень темно.

«Туча, — попытался убедить себя Хинрик, — просто туча. Сейчас её унесет ветер…»

Скрипучий вой, похожий на крик банши или рёв больного ребенка, разрезал ночь. Хинрик закаменел от ужаса, живот скрутило, сердце вновь бешено забилось. Он судорожно оглядывался по сторонам, но ничего не видел. Чернота приближалась. Дрожа и промахиваясь, мальчик сунул руку за пазуху и вытащил завёрнутый в полотенце пирог.

— Вот! — заорал он. — Держи! Не трогай меня!

Чернота качнулась, он зажмурился, а когда через минуту открыл глаза, в небе вновь светила луна. Пирог исчез. Хинрик сделал несколько шагов вперёд. Никаких следов. Наверное, это действительно была туча, а пирог просто провалился в снег. Эти мысли немного успокоили, но оставаться здесь мальчик больше не мог. Он схватил мешок и помчался в сторону деревни, прыгая по сугробам, как заяц. За его спиной, тихо ступая и мягко касаясь веток деревьев, двигалось мутное тёмное облако. Иногда оно закрывало луну, а иногда в небе загорались целых два ярко-жёлтых светила.

Незадолго до полуночи Хинрик добежал до деревни. Сейчас она выглядела иначе. Тишина стояла такая, что, казалось, уши залиты водой. Дороги замело, дома будто давно забросили. Но в окнах горели пирамидки-светильники: в самую холодную, самую долгую в году ночь никто не спал. Открывались двери между мирами, духи бродили среди людей. Страх собирал всех вместе у горячего живого огня, ведь кого-то сегодня всё равно заберут…

Хинрик стучал в дома, предлагая пучки омелы за несколько монет. Брали охотно, украшали лентами, красными и белыми — цветами крови и снега, цветами Йоля. Вешали над входом, а дверь поскорей запирали, сами дивясь такой поспешности. Чернота, проникшая в деревню, щекотала кожу, заставляла ёжиться, как от холодного ветра, всех, кто был поблизости.

Распродав почти всю омелу, Хинрик, наконец, решил вернуться. Он устал и совсем проголодался. А Сиг хоть и станет ругаться, но поесть даст. Он толкнул дверь и почувствовал вкусный запах мясной похлёбки.

— Явился! — тётка Сиг недовольно уперла руки в бока и погрозила мальчику. — Где омела?

— Продал! — Хинрик гордо высыпал монеты на стол.

Тётка покачала головой. Ульвар, сидевший за столом в красивом новом свитере, с миской похлёбки, подмигнул мальчику.

— А нам-то оставил? — уже не так грозно поинтересовалась тётка.

— На крыльце в мешке ещё есть! — выкрикнул мальчик. Он нашёл свою миску и пытался подобраться к котлу.

Сиг направилась ко входу. Когда она открыла дверь, порыв ледяного ветра ворвался в дом. С ним внутрь скользнуло что-то большое, чёрное, зыбкое, будто дым. Оно закружилось, сгустилось и превратилось в чёрного кота, размером не меньше лошади, а то и побольше. Круглые жёлтые глаза с голодной жадностью уставились на Хинрика. Мальчик в панике юркнул под лавку.

— Ты привёл Йольского кота! — заголосила Сиг.

Она попыталась опрокинуть на зверя кипящую похлёбку, но тот на лету проглотил горячее варево вместе с котлом. Огонь в очаге зашипел и погас, светильники на окнах задымились и померкли. Кот, облизнувшись, двинулся к столу и, мгновенно съев всё, что на нём стояло, хитро поглядел на людей. Он немного утолил голод и теперь хотел поиграть перед тем, как их поймать. Ульвар схватил тяжёлый ухват и попытался отогнать кота, но тот легко взмахнул когтями и придавил парня к полу. Оскалив зубы, он приблизил огромную пасть к лицу Ульвара, но внезапно чихнул, глаза его заслезились. Утирая нос лапой и продолжая чихать, кот выпустил добычу. А потом подхватил зубами и вышвырнул за дверь. Хинрик удивленно выглянул из-под лавки, но вспомнил, как однажды слышал, что Йольский кот не переносит запаха свежей шерсти. Новый свитер, подаренный невестой, похоже, спас Ульвару жизнь.

Сиг тоже поняла это и попыталась добраться до сундука, где хранила нитки, спрядённые по осени. Но за окном раздались тяжёлые шаги, в такт им задрожали стены дома, затрясся пол. Кот утробно замяукал и радостно заметался. В открытую дверь просунулась огромная рука с длинными кривыми пальцами и чёрными когтями. Кот пришёл не один, следом явилась его хозяйка — великанша Грюла.

«Уж её-то ничем не отпугнуть, — запаниковал Хинрик, скрючившись под лавкой. — Не уйдет, пока всех не съест».

Рука великанши принялась шарить по комнате, ощупывая мебель и стены. Кот ластился к хозяйке, сыпля фиолетовыми искрами с чёрной шерсти. Наконец, она наткнулась на тётку Сиг, забившуюся в угол. Та вырывалась и била кулаками по кривым пальцам. Громадная рука сжалась, на пол закапала кровь, тётка обмякла, и её выволокли на улицу.

По лицу Хинрика потекли слёзы. Пусть вредная, пусть ведьма, а жилось ему у Сиг не так уж и плохо… И почему он был таким…

Но рука Грюлы, вновь появившаяся в дверном проёме, не дала погоревать. Метнулась в его сторону, перевернула первую лавку, вторую… На её пути выскочил кот. Не хотел делиться своей игрушкой — тёрся о край рукава, покусывал пальцы, пытаясь оттащить подальше от мальчика.

Хинрик изумился, неужели кот пытается его спасти? Он выбрался из укрытия и потихоньку пополз подальше. Грюла, почесав кота за ухом, отпихнула его и вновь стала шарить поблизости. Тогда кот, не переставая мурлыкать, улёгся прямо на Хинрика. Мягкая тьма окутала мальчика, кот оказался тяжёлым. Стало трудно дышать, но вместе с этим пришло спокойствие. Великанша, никого больше не отыскав, вытащила руку. Вскоре с улицы донёсся хруст шагов, удалявшихся в сторону гор.

Кот поднялся и внимательно посмотрел в лицо мальчика. На секунду Хинрику показалось, что кот спас его только для того, чтобы съесть. Но тот медленными мягкими шагами направился к выходу. У порога кот обернулся, взъерошил шерсть и улыбнулся. Жуткий оскал острых зубов и дикая радость в глазах на мгновение застыли на его морде. Кот махнул хвостом, да так, что Хинрик отлетел к стене и крепко ударился о неё головой.

Мальчик пришел в себя, когда вернувшийся в дом Ульвар окатил его водой. Тётка Сиг бесследно исчезла. Утром её искали всей деревней, хотя и не надеялись обнаружить. Люди считали, что её воспитанникам очень повезло. Они не знали того, что случилось с Хинриком. Уходя, кот забрал и его жизнь тоже. Теперь она растает вместе со льдом, унесется к горам с летними ветрами, смоется дождями осени, исчезнет до нового снега… Он не знал, как умрёт, но понимал, что уже скоро. Ведь тот, кому улыбнулся Йольский кот, до следующего зимнего солнцестояния не доживёт. Страшная ухмылка преследовала Хинрика в кошмарах целый год… Почти год…

Тим Яланский, Алексей Ладо

Идейные вдохновители и владельцы литературного портала «Синий сайт», бессменные и неутомимые редакторы проекта «Непростые истории», авторы многочисленных рассказов и новелл.

Тим Яланский автор-составитель сборника «Странники» (2018, «АСТ»). Рассказы опубликованы в сборнике «Синяя Книга» (2014, «Дятловы горы»), неоднократно становились победителями в сетевых конкурсах. Пишет прозу, преимущественно, фантастику и фэнтези, статьи. Любимые темы — приключения, о дружбе и любви. Почитать можно здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Thinnad.html

Алексей Ладо пишет малую и большую разножанровую прозу, стихи, рецензии. Рассказы опубликованы в сборниках «Синяя книга» (2014, «Дятловы горы», НГ) «О любви» (2016, АСТ, Москва), «О бабушках и дедушках», (2018, АСТ, Москва), в сборнике рассказов «Голос пули», посвященном 100-летию А.И.Солженицына (2018, Перископ-Волга, Волгоград), подборка поэзии в сборнике стихов современных поэтов «Высоцкий 80», посвященном 80-летию В. С. Высоцкого (2018, Перископ-Волга, Волгоград). «Зачем тебе крылья, Икар» — в тройке победителей поэтического конкурса Интернационального союза писателей (апрель, 2017). «Война цветов» — дипломант международного поэтического конкурса «Большой финал», 2017-18. «Море, крабы, осьминоги» — победитель в номинации «Рассказы для детей» международного литературного конкурса «Мой аленький цветочек» (ж. «Параллели», № 5, 2018, Инсома-пресс). Люблю смешивать времена и поколения. Почитать можно здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Almond.html

Счастливый билет

«Полиция ищет свидетелей и просит помочь в розыске Беляевой Элеоноры Викторовны, 30 лет, волосы тёмные, глаза серые, особых примет нет, была одета в синие джинсы, светлую блузку с короткими рукавами, на ногах — светлые босоножки. Последний раз её видели садящейся в ретробус № 27 на улице Раздольной в районе «Дельта». «Радоградская правда», № 12, июнь.

«Кто видел этого человека и что-то знает о его местопребывании… Ильев Владислав… 47… приметы… Помогите…». «Еженедельные новости», № 15, июль.

«Села в ретробус, но домой не приехала Брагина Ирина… 29, рост, приметы… одежда… Помогите. Женщина лечилась от депрессии. Родные волнуются…». «Прессинфо», 6, июнь.

«Полиция просит помочь… Карташов Иван Борисович, 28… ехал в районе «Дельты», менеджер, на работу не вышел…» «Суббота плюс», 8, июль.

«Родные ищут… Малушкин Илья… безработный, 32… трое детей… Поехал на собеседование… ретробусом…» «Прессинфо», 30, июнь.

«Ряднова Ольга, 22… лаборантка, семьи нет… бабушка плачет… Помогите… Возвращалась с работы автобусом № 27. Звонила, что уже едет…» «Вестник «Дельты», № 16, июль.

Следователь района «Дельта» Дмитрий Александрович Заморов свернул окно с лентой избранного и придвинул чашку с уже остывшим кофе. Он знал эти объявления наизусть, но каждое утро снова и снова просматривал и их, и сравнительный анализ данных по пропавшим людям, и свежие полицейские сводки. Пятнадцать пропаданий за два месяца лета — и никакой зацепки.

Маленький городок уже шумел бы, полнился слухами о маньяке, но в Радограде — миллионном мегаполисе — текла обычная суетная летняя жизнь.

В объявлениях — приметы, эмоции и прочее, в сводках — сухая статистика, от которой толку — чуть.

Программа подсветила строки, колонки данных сдвинулись, показывая совпадения по каждому из случаев.

Следователь потёр лоб. Ну, вот: все горожане из «Дельты», все садились и куда-то ехали в этом проклятом колёсном автобусе № 27.

Память услужливо выдала: три сменных водителя; не были, не состояли, не привлекались; отличные послужные списки, хорошие семьи, результаты обысков — нулевые…

Да и сами пропавшие не оставили ни следа. Обычно «нюхачи» хоть что-то, да находили: волокна материала одежды, мобильники, цепочки или кольца в ломбарде, молекулы крови, чешуйки кожи и волос в пробах воздуха и пыли, неожиданные детали в сведениях родных, сплетнях знакомых, соседей, коллег по работе. Ни-че-го!

Водители боялись детектора, отводили глаза, мямлили, что, мол, видели пропавших людей, даже описать могут. Причина простая: старинные автобусы — «ретробусы», как их называли горожане, — поддерживали традиции, водители вручали билеты и приветствовали каждого. А вот следить за тем, кто и когда вышел, никто их не обязывал. Они и не помнили. Детектор подтверждал слова, неизменно указывая на правду.

Пропавшие…

Дмитрий Александрович задумался, пытаясь ухватить общее. Общее было. Все они — какие-то неудачники. Вернее, все они чего-то ждали. Малушкин искал работу, долго искал. Ильев и Карташов — закоренелые холостяки, рассылающие в Интернете письма счастья одиноким женщинам. У Брагиной — мания, как сказал врач — синдром боязни людей. Она даже по телефону не могла общаться. Лаборантка Ряднова верила в принца на белом коне, сиречь продюсера, который однажды заметит её на улице и пригласит сниматься в кино. Все уши прожужжала своим подружкам об этом. Другие…

Дмитрий Александрович переехал в этот райончик, согласившись работать на не особо престижном участке, чтобы иметь возможность чувствовать мир живых. Здесь, в «Дельте», витал дух прошедших времён, проглотившая мир виртуальность исчезала, а сепия лета за окном была реальной.

Заморов скользнул глазами по колонкам данных, прокрутил их. Сотни, сотни деталей…

Взгляд зацепился за цифры. Рядом с колонкой времени посадки в автобус находилась сводка номеров билетов, не помеченная маркером совпадений. Лишняя подробность. Но что-то в ней заставило замереть, оторвать палец от экрана и внимательно вглядеться:

367 169

367 187

367 259

367 394…

Вот оно!

Компьютер ничего не знал о старинной вере в «счастливые» билеты, и факт, что суммы цифр в столбиках были равны, оказался незамеченным.

Интересно. Хотя… Толку-то? От знания, что все пропавшие пассажиры купили в злополучном автобусе счастливый билет, ситуация яснее не стала. Ещё один, не укладывающийся ни в одну из теорий, факт. Поисковые «нюхачи», так казалось Дмитрию Александровичу, просто издевались.

Где же люди выходили? Где?

Следователь потянулся до хруста костей, услышал звук с улицы и раздвинул тёмные жалюзи. В кабинет хлынул поток июльского солнца.

Заморов оглядел улочку, на которой стояло старое одноэтажное здание полицейского участка «Дельты», прищурился на ретроостановку — к ней как раз и подходил автобус № 27 — изученный уже от царапины на рекламной надписи «Ваше время — ваша жизнь. Мы решим все проблемы» и до времени стоянки — пятнадцать минут.

Следователь снова вздохнул: пятнадцать минут, пятнадцать пропавших… Нет, автобус тут ни при чём. Он и сам ездил в нём утром и вечером уже несколько лет.

Впрочем, Диму, а именно так его все и звали (до Александровича ему было лет эдак десять), сейчас интересовал не автобус, а цветочный киоск рядом с остановкой. Не то чтобы он любил всякую флору, он любил их продавщицу — Леночку. Елену Прекрасную.

Елена восседала среди цветов королевой: солнечные лучи плясали на пионах, розах, ромашках и горели в её рыжих волосах. Голубые глаза искрились и метали улыбки, а уголки спелых губ никогда не опускались. Уже с год Дима и Лена обменивались взглядами. Он бросал свой — мягкий и нерешительный — через пыльное окно кабинета. Она — дразнящий и таинственный — сквозь букетик чахлых маргариток.

Дима знал о ней всё: где живёт, чем занимается в свободное время, он даже знал, что нравится девушке, и был уверен, что и ей известно о нём достаточно, потому что иногда решительно шел к киоску, покупал розу и… немел, когда Елена протягивала цветок с неизменной улыбкой и словами: «Держите, Дмитрий Александрович». Она знала, как его зовут, она наверняка знала, где он живёт, и уж точно знала, кем работает.

Он возвращался в участок, ставил розу в вазу, вазу — на окно, и обещал себе, что в следующий раз обязательно пригласит девушку на свидание. Однако стоило Диме представить своё убогое холостяцкое логово с банкой кильки в холодильнике, с продавленным диваном, застеленным стареньким бельём, с ноющими днём и ночью канализационными трубами, потеками ржавчины на ванне, вконец обленившимися провайдерами на том конце сети, как «следующий раз» откладывался до следующего раза. Привести туда — королеву?!

Жара изматывала, и Дима рванул створки окна. Горячий ветерок тотчас всколыхнул угол жалюзи и пару увядших лепестков на подоконнике, ярко запылало платье Леночки, цвет которого ранее был притушен пыльными стеклами.

В ярко-красном, как атлас стяга, облегающем платье, низ которого едва прикрывал бёдра, в таких же красных туфельках королева закрыла киоск и, мотая рыжеволосой головой в такт музыке наушников, направилась к окутанному маревом жары автобусу.

Так рано?! Такого никогда не было!

Ревность слепозмейкой ударила по вискам, отравив разом и вязкий солнечный свет, и мысли следователя. Она же… на свидание… точно!

Дима вскочил, ударил кулаком по столу, опрокинув чашку с кофе на развёрнутый планшет, выскочил за двери, не зная ещё, что будет делать — догонять, говорить ей о любви, следить, что там за хахаль нарисовался, отбивать?

— Сегодня, — говорил он сам себе на бегу, — сегодня я приглашу Елену Прекрасную… куда-нибудь позову и…

Горячая стена наполненного жёлтым солнцем воздуха ударила, отрезвила Диму, змейка-ревность нырнула под сердце и затаилась там до времени. А если у девушки просто выходной? Если какие-то другие дела — не свидание?

Безотчётно он рванулся к автобусу, влетел, бросив взгляд на Леночку, занявшую сиденье впереди, смотрящую в окно и не заметившую его смятенной погони, прошагал к задним — свободным — и плюхнулся там, затаился, успокаивая сердечный трепет и дрожь рук.

«Не заметила? И хорошо», — думал Заморов, разглядывая красную пуговку наушника в аккуратном ушке.

По проходу шествовал знакомый водитель — грузный, с пивным пузом, с влажностью седого ёжика, с пятнами пота на белой фирменной рубашке. Лоб прорезала морщинка усталости, глаза цвета незрелой сливы ничего не выражали, но улыбка под блёклыми моржовыми усами была не дежурной, а вполне приветливой.

— Поздравляю, вам достался счастливый билет, — сказал водитель, склонившись к Леночке, — загадывайте желание.

Второй пассажир, третий… Шофёр не спешил, улыбался всем, перекидывался словечками, весело принимал деньги и отрывал билеты с ленты, почти торжественно вручал их, словно дармовые леденцы.

Пятый… Восьмой…

— Здравствуйте… — Взгляд водителя на мгновение омрачился, но тут же сменился на загадочный, словно он признавал их приобщённость к тайне пропавших людей, разгадать которую «морж» не мог помочь никак. — Сдача, — усач протянул мелочь и билет, тут же отошёл, не пускаясь в разговоры и расспросы — к чему тревожить занятого человека?

Двери глухо щёлкнули, перекрыли путь жёлтой патоке дневного света, и Дима ухватился за стоящее впереди кресло — автобус тронулся.

Люди в салоне синхронно покачивались, когда ретробус фыркал и дёргался — старинная колёсная машина не могла ехать так же плавно и тихо, как современный транспорт на воздушной подушке. Салон то пустел, то наполнялся. Они давно уже проехали и Леночкину остановку, и Димину. Заморов стал подозревать, что девушка всё же заметила его и ждёт, когда он будет выходить.

Дома закончились и, преодолев пологую насыпь, автобус покатил среди частных домиков пригорода.

Диму тоже стала одолевать дремота, сонный взгляд остановился на клочке бумажки, зажатой в пальцах: 367 538. Счастливый…

Счастливый! И у неё… у Леночки, стало быть, 367 529.

Капелька пота скатилась по виску, защекотала шею.

Всё изменилось в один миг. Увиделось вдруг, что медовый свет дня — вот он, с другой стороны мутноватого стекла, а здесь — сырая уверенная тьма. Предчувствие, что что-то должно случиться, наваливалось тёмными волнами.

Похожие на сонных мух пассажиры, видимо, спали с открытыми глазами. Они мерно качались каждый на своём сидении в такт ухабам окольной дороги, и, казалось, что убаюканной цепочкой едут к неотвратимой, словно паучьи лапы, смерти.

Ерунда, ну что особенного? Полутёмный салон, дремлющие люди, гул мотора… Но тонким, похожим на комариный писк, сигналом инстинкт выл о невидимой и жуткой беде так, что ладони Заморова вспотели, а сердце затрепыхалось, как будто силилось вырваться из тесного плена рёбер. Сглотнув ставший в горле ком, Дима понял, что больше всего на свете ему тоже хочется биться в двери-рёбра и кричать, чтобы выпустили.

Туманная дымка окутала салон, в ней зыбко и страшно покачивались силуэты, за стёклами, а может, в сознании Димы сгущалась темнота.

В какой-то момент ему показалось, что окружающее плывёт, теряет реальность, стены салона сдвинулись, а сам он, напротив, стал как будто болезненно чётким. Руки потяжелели, Дима видел каждую папиллярную линию на сжимающих билет пальцах.

Леночка!

С трудом Заморов приподнялся, сделал несколько тягучих, словно в маслянистой воде, шагов. Он перевёл дух и тронул Леночку за плечо, привлекая внимание. Дима сомневался, что Елена Прекрасная его видела, когда он заскочил следом в отъезжающий автобус, но сейчас она поглядела, будто узнавая после долгой разлуки. Немного растерянно обернувшись, девушка встрепенулась.

Время остановилось. Он что-то кричал… Но крик лился густой волной «йэ-э-э-э-э», и Дима тянулся к хватающим воздух тонким пальцам, силясь достичь… И понимая, что не успевает. Чёрная пелена окутала мозг.

Болела голова, во рту чувствовался металлический привкус, когда Дима открыл глаза.

Ржаво-охристая поверхность чавкнула, отпуская из объятий, жирноватая холодная грязь продавилась между пальцами. Дима сел, пытаясь унять головокружение и дрожь. Что случилось? Сколько времени прошло? Где он?

В белёсом, истекающем желтоватыми струйками тумане проступали тонкие болезненные силуэты искорёженных конструкций непонятного происхождения, уходила в марево глинистая грязь. И абсолютная мертвящая тишина. Что-то жуткое было в этой тишине: казалось, что недалеко, скрытое непроницаемой завесой, таится нечто огромное и наблюдает за ним. Дима обхватил плечи и обернулся. Всё то же: грязь, торчащие из мглы куски проволоки, похожие на антенны штыри и вкрадчиво переливающийся желтовато-белёсый туман.

Дима поднялся и, прихрамывая, двинулся вперёд. Вернее, наугад, потому что ориентироваться в этом мешке туманной взвеси было невозможно. Болело и плохо сгибалось колено — то ли ушиб, то ли сказалось лежание в холодной грязи. Штанины неприятно липли к коже.

Сделав несколько шагов, он провалился ногой в яму, дернулся, освобождаясь от противной липкости, побежал, снова споткнулся, чуть не упал, но схватился за что-то твердое и склизкое. Дима пригляделся, и его чуть не стошнило: изогнутый в смертельной конвульсии позвоночник, у трупа не было кожи, а виднеющиеся между костями багровые остатки плоти были покрыты жёлтой слизью.

Дима отдёрнул руку, замер, не в силах отвести взгляда от страшной находки. Пальцы судорожно сжали ткань брюк, стараясь избавиться от противной липкости.

«…Держите, Дмитрий Александрович…» — едва слышный женский голос в мертвенной тишине показался жутким.

Сердце остановилось, живот скрутило леденящим ужасом догадки.

Он все же перевернул труп: мелькнули оскаленные матово-сухие зубы, в тёмной дыре треснувшего черепа замерцала вдавленная вишенка наушника, а ниже… ниже… на беловатых дугах рёбер полыхнул испачканный глиной обрывок ярко-красной ткани.

«Держите, в палитре дней — клич: такая, как я — не для вас», — шуршала тихо песенка, льющаяся из всё ещё работающего наушника.

Дима машинально попытался вытереть ладонь о землю, чертыхнулся, между лопатками потёк холодный пот. В голове безумным калейдоскопом вспыхивали и гасли видения из прошлого и настоящего.

— Боже мой, — задыхаясь и всхлипывая, пробормотал он, — боже мой, Леночка…

Глухую тишину прорезал скрип. Нервный, кривой, он бил по ушам.

Дима вытянулся в струнку, пытаясь хоть что-то увидеть в желтой мгле. Кинув последний взгляд на страшную находку, двинулся в сторону звука.

Может быть, это то самое чудовище, глядящее на него сквозь туман, как голодный паук на тупую муху, утомилось ждать и выказывает скрежетом нетерпение? Дима замер. Тихий, похожий на далекий вой стон вторил очередному скрипу.

Может быть, это «что-то» убило Леночку?

Шаг… Ещё шаг. Закрученная огромным штопором торчащая из грязи ржавая арматурина чувствительно проехалась по бедру. Чёртов туман. Боль на мгновение отвлекла. Дима двинулся дальше.

Выросшая из тумана громада при ближайшем рассмотрении оказалась древним корпусом автобуса. Облупившаяся краска обнажила бугрящиеся шрамы ржавчины, полуоторванная дверца раскачивалась на петле, издавая то самое гнусное «скри-и-и-и-и-ип…» и показывая пустой салон с истлевшими клочьями обивки. Железная, с изъеденными временем краями табличка там, где было лобовое стекло, № 27.

Дима замер.

Его мозг пытался переварить увиденное: если этот полного грязного тумана мир казался кошмарным сном, но мог быть объяснён невероятными, но версиями, то очевидно много лет как гниющий тут — тот самый автобус. Бессмысленно.

Свет фар ударил сзади почти физически. Дима обернулся, щурясь.

Его глаза уже привыкли к мрачной желтовато-белёсой полутьме, и потому проткнувшие туман столбы света дезориентировали. Скрип колёс, урчание приближающегося мотора. Сам не зная почему, Дима рванулся в сторону.

Он летел, мчался, не разбирая дороги, вяз в воздушном киселе, втягивая его грудью, понимая, что задыхается, а приближающаяся чудовищная машина преследовала, и Заморов пойманным зайцем плясал в перекрестье конусов бело-жёлтого света.

Визг тормозов, протяжный вой гудка. Дима вдруг понял, что бежит по влажной бетонной поверхности и белая разметка стелется под ноги. Клочья тумана разорвались грязными нитями, являя июльский свет знакомой улицы, цветочный киоск, остановку. Дима из последних сил рванулся к обочине.

Едва не задев, мимо прогрохотала громада мусоровоза…

Прижавшись к стене, Дима прикрыл глаза. Стена была неожиданно холодной и твёрдой. Глухо, с оттягом, болела нога. Там, наверное, нехилый синяк. Всё тело тянуло книзу, руки противно дрожали, в голове кружилось, пульс толчками отдавался в ушах, но запах родного города — такой привычный и родной — возвращал Диму к реальности и пониманию, что он почти у дверей полицейского участка района «Дельта» словил красочные глюки солнечного удара. И нужно лишь добраться домой, чтобы всё было хорошо…

Дима открыл глаза и улыбнулся: в проёме залитого золотым светом цветочного киоска мелькнуло красное платье.

— Леночка! — крикнул он, но получилось скрипуче и невнятно.

На голос выглянула продавщица — сонная тётка лет пятидесяти в линялом красном сарафане. Отблески июля сверкнули на её коротких, крашеных в тёмно-рыжий цвет волосах; в проборе отчётливо виднелась седина.

— Леночка? — повторил он, чувствуя, как безнадёжность проникает в сердце.

— Я — Леночка, для вас — Елена Петровна, — тётка ощупала взглядом фигуру Заморова. И взгляд этот был неласковым.

— Нет, мне нужна другая… Леночка, — горло сжималось, говорить было трудно.

— А здесь нет никаких других Лен, — тётка пожала полными плечами. На мгновение её взгляд стал задумчивым. — Работала здесь когда-то Лена — но лет тридцать тому назад.

Заморову показалось, что в голосе незнакомой ему Елены Петровны прорезалась тягучая грусть.

— Да погибла та Лена. Говорят, всё ждала своего любимого. Все вы, мужики, такие. Не дождалась девка, да и бросилась под автобус…

— …номер двадцать семь, — машинально добавил он.

— Не знаю. Эй, дед, тебе плохо? — спросила тётка с тревогой.

Дима недоумённо вскинул глаза, вгляделся в зеркальное стекло витрины киоска. Какое-то время стоял, впитывая увиденное. Сделал шаг назад. Старик в отражении повторил его жест.

Не может быть.

Не осознавая, что делает, Дима сделал ещё шаг. Как будто можно убежать от продолжающегося кошмара. Старик.

Теперь следователь Дмитрий Александрович Заморов знал, где и как искать пропавших людей, следующих автобусом с рекламной надписью на боку: «Ваше время — ваша жизнь. Мы решим все проблемы».

Ещё шаг…

Он покачнулся, споткнулся о бордюр и почувствовал, что падает назад. Дикий вой и вспышка света несущегося автобуса ослепили на миг, и последнее, что он увидел, — искажённое ужасом лицо усатого водителя и новенький чистый номерной знак на лобовом стекле: № 27.

Маленький клочок бумаги вращался в потоке воздуха, поднятого колёсами. Автобусный билет с ничего не значащими цифрами 367 538.

Ксения Скворцова

Я пишу с детства, мечтательница по призванию. Люблю мистику, но, к сожалению, большинство мистики сейчас — либо страшилки, либо триллеры. Поэтому я в своих рассказах стараюсь сделать этот жанр более «добрым» — соединяю мистику со сказкой.

Я подарю тебе имя

Я помню, что у неё — тёмные волосы и зелёные глаза. Помню, что у неё тёплое дыхание и руки, и сердце бьётся. Помню, что она любит шутить и остра на язык. Но она добрая.

Всё, что у меня есть — это память о ней.

Всё, что у меня есть — это вера в неё. И вера эта слаба, её уголёк тлеет.

Людей ведь не существует. Сказки это.

***

Я не вижу отражения, когда смотрю в зеркало. Во мне не бьётся сердце, у меня нет дыхания, во мне нет тепла. Я — привидение, одиноко живущее в одной из квартир панельной многоэтажки. В городе, где живут такие же одинокие привидения, как я.

«Живущее», «живут»… Жизнью это не назовёшь. Мне кажется, мы ненавидим друг друга. Никто не обмолвится словом без повода, просто потому что хочется общения, компании. Выйти из дома просто чтобы погулять — позор.

Мы зажигаем звёзды, поднимаясь на крыши зданий и простирая к чёрным небесам руки. Мы шепчем молитвы, мы дарим небу свою энергию, мы дарим ему свои имена — и звёзды зажигаются, блекло освещают путь. Мы работаем сменами, а в свободное время — по расписанию — страдания, самокопание и самобичевание. Если бы не было звёзд, мы стали бы ещё несчастнее.

Наш город сер, уныл, здесь не цветут цветы, не покрываются листвой деревья… даже лёгкий ветерок — и тот не заглянет. Всюду — вывески магазинов, кафе, есть торговые центры. Больница, полиция… Но ничего не работает. Непонятно, зачем это существует, откуда вообще взялось. Неужели были другие времена? Да важно ли это?.. Сейчас всё во тьме. Невзрачный город не утонул в ней полностью только благодаря блеклому свету звёзд.

И всё-таки, мне повезло кое в чём больше, чем другим. У меня есть друг. У нас не верят в дружбу, говорят, что взаимоотношения строятся на личной выгоде, но мы с Сириусом верим. Мы — соседи, и мы были знакомы всегда. Другие призраки цокают и закатывают глаза, когда видят, как мы бегаем друг к другу с этажа на этаж со стопками книг и восторженными глазами. Они говорят, что нам стоит больше времени проводить в реальном мире, не тратить время на чтение того, что «пишут всякие сумасшедшие призраки». Я, между словом, ни одного такого, кроме нас с другом, не видел. Если бы можно было встать в центре городской площади и вскричать, несмотря на злобные взгляды прохожих: «Эй, вы, те, кто написал мои любимые книжки, давайте подружимся!» Но я никогда на это не решусь. Сириус смеётся надо мной, говорит, что я — «тихий бунтарь», зовёт исполнить мечту. А я отговариваю. Нас и так ненавидят, что же будет потом? Они могут разгневаться и сжечь наши книги, как сожгли свои. Мы собрали свою «библиотеку» с большим трудом, и призраки пока её терпят, поэтому важно вести себя тихо. Не хочу терять то, что у меня есть.

Призраков злит, что книги рассказывают о людях — существах похожих и непохожих на нас. Существах, которые знают, что такое добро, любовь и солнце, в жизни которых есть цель, и цель эта — счастье.

Мне больше всего нравится легенда, что мы, призраки, когда-то все были людьми.

У нас было отражение, в нас билось сердце и растекалось тепло.

У нас была настоящая жизнь. Мы умели радоваться и плакать, чувствовать наслаждение и боль. Мы любили: себя, жизнь, близких и друзей. Мы ценили каждое мгновение и не накручивали себя по пустякам. Мы не надеялись на существование чего-то «по ту сторону» и исполняли свои мечты здесь и сейчас.

Это призраков бесит, и они делают всё, чтобы не допустить и мысли о возможном «людском» прошлом.

***

У Сириуса были длинные чёрные волосы, которые он собирал в хвост, и серые глаза. Он носил чёрный пиджак и джинсы, а я — коричневую кожанку и вельветовые брюки. Сириус говорил, что мои глаза — цвета мёда, что волосы светлее, чем у него, короткие, взъерошенные.

Сириус был круче меня.

— Больше всего мне нравится идея, — вздыхал Сириус, плюхаясь на кровать и впиваясь тоскливым взглядом в ветхий потолок комнатки, — что мы ели столько всего, что называли вкусным. Знаешь, когда я думаю о слове «пицца», у меня появляется странное чувство в горле. А ещё «чипсы», «кола»… «оливки»…

Я прокашлялся: у меня от последнего слова скрутило нутро.

— Свидания… — ещё грустнее вздохнул Сириус и закрыл лицо раскрытой книгой: — Здешним девчонкам ничего не надо. Хоть бы врезали мне за то, что я их достаю с вопросами: «Как настроение?». Только бубнят что-то и идут себе дальше по домам — сидеть в одиночестве, пялиться в окно и мечтать о будущем, которого никогда не произойдёт.

— Да если б только со свиданиями не ладилось, — я свалился лицом в подушку: — Мы с тобой изгои общества, Сириус. Все всех ненавидят, но нас — больше, чем этих «всех».

— Это потому, что мы не такие как эти «все».

— …словно мы представляем для них реальную опасность. Они относятся к нам, как лейкоциты — к вирусам.

— О, тоже читал учебник по биологии? Интересно, правда?

Я кинул в него подушкой и расхохотался, когда мой бросок сбил его с кровати — хотя, скорее всего, он просто поддался, чтобы было смешнее. Мы провели славную подушечную битву, пух разлетелся по всей комнате, а мы с Сириусом стали похожи на утят из книжки про сельское хозяйство. Мы только успели отряхнуться, как сверху послышались капризные свистки: наступала новая смена на крыше.

Мне пора.

— Стой-стой, — Сириус наклонился ко мне и прошептал: — Ты больше не видел мираж девушки? Предметы сами по себе больше не двигались?

— У порога появилось ведро с водой и тряпкой, а потом упало.

— Оно до сих пор там?

— Нет, я даже не успел до него дотронуться, как всё исчезло. Мне ещё послышался испуганный женский крик.

— Эх, и почему только на видеозаписях ничего не видно?.. Тогда все призраки поверили бы в людей, поверили в меня и сделали главным.

Сириус сделал мечтательную моську, и я не мог не расхохотаться. Свистки стали чаще и требовательнее. Я с неохотой попрощался: опять приходилось покидать маленький волшебный мирок и встречаться с неутешительной реальностью.

Когда я поднимался по узкой лестнице, один из призраков толкнул меня к перилам, и я чуть не упал. Он проворчал:

— Придурок! Чего так долго? Тебя заждались уже. И вообще. Тебе здесь не место, убирайся. Из-за таких, как ты, нет никакого покоя. Без тебя здесь было бы лучше. А то так и думаешь, что вы со своим дружком выкинете.

Я был с ним абсолютно не согласен, но удержался крикнуть ему вдогонку: «Сам придурок».

В книжках я читал, что свежий воздух, наполняя лёгкие, очищает душу. У меня не имелось лёгких, только душа, и она задыхалась. Выйдя на крышу, я представил, как ветер треплет волосы, как грудь наполняется холодным воздухом, а изо рта выходит облачко пара. Но на самом деле я не чувствовал ветер, холод, а тот призрак, которого мне нужно было сменить, в очередной раз обозвал меня нехорошим словом и велел не стоять, как истукан. Да это неважно. Главное, что мои книжки лежат тихонько дома, и никто их не забирает.

Когда призрак ушёл, я сел на колени, протянул руки к чёрному страшному небу, выбрал любимую звезду, и обратился к этой блеклой белой точке — тихо, чтобы не услышали ещё тридцать два призрака, выполняющие работу:

— Привет. Меня зовут Антарес. Это имя и твоё тоже, пока мы вместе.

Звезда засияла ярче, и я улыбнулся ей:

— Как тебе там совсем одной? Надеюсь, не скучаешь, живёшь не в циничном окружении, а если и так, пусть у тебя будет друг, который понимает тебя, пусть он будет не такой, как другие. Пусть другие — лёд, а вы со своим другом — искры.

Знаешь, мы вот знакомы с тобой почти вечность, а я о тебе ничего не знаю, хотя ты обо мне — всё. Я не могу от тебя ничего утаить, непростое, я тебе скажу это, хе-хе, дельце, — звезда согласно моргнула. — Мы с Сириусом чувствуем себя чужими. Если бы нас не было друг у друга, то мы сошли бы с ума от одиночества. Или стали как остальные, и это — гораздо хуже.

Звезда с моим именем, я устал от существования, которое не приносит радости.

Сириус рассказал, что люди загадывают на падающие звёзды желания. И хоть я не человек, а ты — не падающая звезда (и не надо падать, мерцай себе тысячу вечностей!), я поддержу их… традицию.

Пожалуйста, приди к нам с Сириусом хоть на недолго. Или дай знак, что ты слышишь меня. Не знаю, почему, мне кажется, что ты — не просто светящаяся штучка в небе. И что ты тоже хочешь к нам.

Обещаю, что больше ничего у тебя не попрошу.

Я не заметил, как настал черёд другого призрака принять пост — он услышал меня и не преминул пихнуть в плечо, развести руками и покрутить пальцем у виска. Он сказал, что я должен молить звезду о стабильности и меньшем числе неожиданностей, и посетовал, что споткнулся около нашей квартиры, когда поднимался сюда. Он решил, что в том, что он споткнулся, виновата наша с Сириусом вера в «небылицы». Вера в людей.

Я мог ответить. Мог поставить этого призрака на место. Но молча вернулся домой, чувствуя себя отвратительно, словно душу проткнуло осколками стекла.

Я лёг на кровать, пружинки ворчливо заскрипели. За окном блуждал мрак, а я смотрел на мигающую гирлянду и думал, как хорошо, что она у меня есть. А потом вспомнил, что ещё у меня есть чудесный друг Сириус, и мысли о несправедливости мира ушли.

— Интересно, а что сейчас делает моя звезда? — пробормотал я в пустоту. — Может, она так же, как и я, взвешивает, как зернышки на ладонях, отчаяние и надежду и думает, есть ли кто-то, похожий на неё?

И оно случилось — то, что я люблю, ценю и могу пересчитать воспоминания о подобном на одном пальце одной руки.

Чудо.

Неизвестно откуда вылетел и врезался мне в лицо бумажный самолётик. Когда я поднёс поделку к лампе, оказалось, что это письмо, письмо-самолётик. Я не мог заграбастать послание одному себе, ведь Сириус очень расстроился бы, узнав, что я прочитал странное письмо без него. И я помчался к нему, а когда он открыл, отпихнул его с порога, крича от радости, и в коридоре же раскрыл бумажный самолётик:

«Не знаю, кто ты — или что ты, но ты мне опять приснился. Мы разговаривали. Я хорошо помню, что ты рассказывал, как тебе плохо и одиноко, и у тебя есть только один, но самый лучший друг, и что ты попросил меня прийти к вам. Не знаю, почему я пишу это… просто на что-то надеюсь. А вдруг ты — и правда, есть? Было бы здорово. Мне нравится тебя слушать, а ещё столько всего хочется рассказать самой. Очень жаль, что в твоём мире тебя не понимают. У нас тоже разные люди бывают, но всегда найдётся человек, который поймёт и поддержит. У меня это мама, папа, сестра и тётя. С одним дедушкой мы не ладим, другого я не видела никогда, да и с бабушками (обеими, да-да) тоже не могу найти общий язык. Так что я тебя понимаю. И завидую, что у тебя есть друг, потому что у меня — только семья. И работа медсестры. Я по своим причинам не могу верить людям, хоть и верю в сказки. Такой уж я человек.

Мне бы очень хотелось повстречаться с тобой наяву и рассказать больше. Хоть это и очень, очень маловероятно, но… никто точно не знает, что бывает на свете. У меня в квартире шаги чьи-то слышны, голос, домовой, наверное, завёлся, хех.

На самом деле, не понимаю, почему ты мне говоришь, что даришь своё имя, Антарес, но это очень мило и красиво. И всё же, если что — меня зовут Эль. Но ты можешь и дальше называть меня своим именем».

Я очнулся, когда Сириус уже вовсю хохотал и даже стучал кулаком по столу:

— Видел бы ты себя, Рес, как будто нашёл способ, как достать городу солнце… Ладно, ладно, всё.

Как я и хотел, он немного испугался оттого, что я шикнул на него и покрутил пальцем у виска:

— А письмо тебя нисколько не удивляет?

Сириус виновато помотал головой, сел рядом и взял мятую бумажку — мои ладони долго не разжимали её, и Сириус опять прыснул. Но быстро стал серьёзным, ткнув пальцем в некрасивый острый почерк:

— Смотри, автор письма — человек! То есть, девушка. Видишь, она сама так написала. Вот здорово! Теперь мы всем докажем, что не дураки: люди существуют!

Мне не хотелось никому ничего доказывать. Если бы другие призраки хотели верить в существование людей, то верили бы. Сейчас же любое доказательство поднимут на смех. Мы вообще признаём только то, что нам по той или иной причине выгодно. А призракам нужен лишь покой.

Сириус со мной не согласился:

— Я сниму копии с письма и расклею по всему городу! — он восторженно взмахивал руками, а его глаза горели, как будто он был… живым. Блестели, как звёзды, которым мы дарили свои имена. Мне хотелось вырвать письмо, но руки не слушались: Сириуса наполнила надежда, и жалко было её отнимать.

— Призраки не такие уж безнадёжные, — говорил он, пока принтер копировал послание, адресованное мне и только мне: — Они поверят, ты увидишь. Они сделают меня мэром, и я смогу изменить город, как мы хотели!

Со смешанными чувствами я вернулся домой.

Я жалел, что поделился секретом с наивным Сириусом, но радовался тому, что сбылась его мечта: увидеть доказательство существования людей.

— Если бы я мог рассказать тебе всё, Эль… Мне так жаль, что я тебя подставил. Боюсь, твоё письмо поднимут на смех. И в этом виноват я.

Я сидел на подоконнике, прислонившись лбом к стеклу и всматриваясь в мёртвый мрак улиц, как кое-что произошло.

— Мне неприятно, — послышался растерянный женский голос за спиной. — Но пока я не буду на тебя сильно злиться. Хорошо, что ты мне, всё-таки, снишься.

Я обернулся.

Девушка. Длинные чёрные волосы, кожа смуглая… (не белая, жёлто-зелёная или синяя, как у нас!), щёки розовые, грудь вздымалась… В ней что-то билось, я слышал частый стук… Я прижал руку к своей груди — там было тихо, холодно и пусто.

У девушки были зелёные глаза, а я даже не помнил, какие — у меня. Она была уверена, что спит, — я знал, что это не так, потому что я не мог спать. Она была живой, а я — мёртвым.

А ещё — она была правдой. Правдой в пушистой серой пижаме и синих тапочках.

— Серьёзно, Антарес, давно уже пора было, — сказала она, рассматривая мою книжную полку: — Нил Гейман, Стивен Кинг и… Достоевский, Пастернак? Вот это сочетание.

— Я… да…

Я мог только мямлить: происходило кое-что, выходящее за рамки моего мира, а я, как ни пытался, не сумел показать себя любознательным, весёлым и открытым к приключениям, как герои любимых историй.

— Тут всё так же, как у меня, очень похоже на мою квартиру, — произнесла девушка и подошла к окну: — Только у тебя дальше — пустота… У меня во дворе садик с яблонями, сиренью и облепихой. Весной очень вкусный запах. Летом — аромат скошенной травы. А осенью прелыми листьями пахнет.

— А я не знаю, что значит «запах».

Это была Эль — та самая звезда, у которой я вымаливал счастье. Почему-то я сразу понял, что она серьёзная и, вместе с тем, неуёмная. Моя Эль…

Я вспомнил, что люди любят кофе, и побрёл на кухню, робко позвав Эль. Она побежала, крутанулась вокруг себя три раза, чуть не сбив меня с ног, и по-хозяйски уселась, положив ноги на стол.

— Точно, это мой домик, — она рассматривала всё вдоль и поперёк. — Не думала, что живу с привидением. Мне казалось, привидений не существует.

— Это людей не существует, — сипло выдал я, пытаясь сообразить, сколько ложек кофе нужно Эль — и положил десять на всякий случай. — Скорее всего, я тебя просто выдумал из-за скуки.

Я напряжённо чиркал спичку о коробок. Ничего не получалось.

— О, вот как? — Эль рассмеялась, подошла ко мне, обхватила мои руки своими, и-таки огонь зажёгся. — Мы с тобой похожи. Думаю, я тебя тоже выдумала.

Я наполнил чайник водой из-под крана, поставил на плиту (надеясь, что всё сделал верно) и стал вертеться возле полок на противоположной стороне кухни, лишь бы не встретиться с её пристальным взглядом.

— Не думала, что привидения пьют кофе, — усмехнулась за спиной Эль.

Мне казалось, я упустил что-то важное, что навсегда терял, когда встречался с этим взглядом, и это чувство мне не нравилось.

— Не пьют и не едят. Нет смысла. Я пробовал, у этих штук нет никакого вкуса.

— А зачем вы храните продукты? — искреннее изумление. — И вообще, заколотили бы тогда кухню и всё.

— Потому что мы ни чёрта ни на что не можем повлиять! Стоит хоть кружку переставить — она обязательно через какое-то время вернётся на место! И только книги, только они вне правил. Призраки говорят, все эти ерундовины: кровать, ванна, продукты — нужны «исключительно для эстетического удовольствия». Какая эстетика, им наплевать на красоту! На всё наплевать, кроме стабильности.

— Я думала, ты веселее, — грустно сказала за спиной Эль, но я не обернулся. Чайник кричал, но я стоял, уткнувшись в дверцу тумбочки, а плиту, судя по шагам и резкой тишине, она выключила сама. Зазвенели кружки, ложки, Эль что-то ставила на стол, подвинула стул.

— Хочешь, я расскажу тебе про солнце? Ты говорил, тебе его не хватает и больше всего на свете ты хотел бы увидеть настоящее солнце, — она шумно размешивала сахар в чае (эх, ей не понравился мой напиток): — Оно огромное, оранжевое и жаркое. На него нельзя нормально смотреть без тёмных очков, потому что глаза слезятся, а ещё чихать хочется. Прямо как на тебя. Стой-стой-стой, не обижайся, я же пошутила! Знаешь, дома частенько не понимают моих шуток, хотя я вроде ничего такого не говорю. Нас много, но я одна. Даже не знаю, что хуже — настоящее одиночество или такое: одиночество среди людей. Ты меня понимаешь?

Она шумно отхлебнула чай. Я повернулся, и увидел, что у неё красные глаза, влажные щёки и скорбь на губах. Она приготовила чай и для меня, отыскала конфеты, печенье. Мне стало обидно за Эль, и я присел напротив, хотя и не притронулся к угощениям.

— Ты — моя мечта, — ответил я, и Эль, смутившись, поперхнулась: — И я тебя понимаю. Никто, кроме меня и моего друга, не верил, что бывают люди. И тут ты. Сириус думает, что если докажет, что ты — настоящая, то нас будут любить, уважать, и вообще солнце появится. Я волнуюсь, что тебе не дадут покоя, что ещё чуть-чуть — и ворвутся сюда, в квартиру, заберут тебя, чтобы проверить на «подлинность». А как они будут тебя проверять? Я боюсь за тебя и хочу, чтобы ты вернулась невредимой. Жаль, что Сириус надеется на других призраков.

Эль вздохнула, ссутулилась и отвернулась. Я сказал что-то не так. Она разочарована. Наверное, думала, что я окажусь другим — открытым и дружелюбным. Но я не умею быть таким.

— Антарес, ты удивительный. Грущу я не потому, что ты мне не понравился — наоборот, слишком понравился. Я грущу потому, что мы не можем вот так разговаривать на самом деле. Если бы мы были знакомы наяву, я бы в тебя влюбилась. Но я не могу влюбиться в человека из сна. И мне кажется, что я тебя давно знаю. Опасно это, как бы для меня, фантазёрки, всё плохо не закончилось. Прости, но мне хочется проснуться. Лучше бы мне снились кошмары, чем ты.

Она поднялась из-за стола, а я переваривал услышанное — тугодум… Эль отвернулась к окну, и появился Сириус.

Он вихрем ворвался в комнату и опрокинул на себя чайник с кипятком. Эль вскрикнула и подбежала к нему, собралась помочь встать, но он увернулся от её протянутых рук. Она посмотрела на меня с растерянностью, когда Сириус, как ни в чём ни бывало, встал и пошёл, она села на корточки, а потом — на пол. Эль определённо не понимала, что происходит.

— Это человек? Это человек, Антарес, самый настоящий? Антарес, это же революция!

Странно, но Сириус, хоть и приятно удивился гостье, не обратил на неё особого внимания. Он ни разу не заговорил с ней, только пожирал взглядом, а потом переспрашивал у меня, как она тут очутилась. Сириус меня пугал, и как только я рассказал всё, затряс меня за плечи:

— Сегодня, когда будет моя смена, мы выведем этого человека, эту девушку, на крышу. Пусть все её увидят!

— Э-э-э… А почему не вывести её сейчас, раз на то пошло?

— Так никакой эффектности же. Нужно, чтобы такой момент помнили. Чтобы то, что призрак Сириус, будущий мэр, нашёл человека, вошло в историю.

Сириус больше всего хотел, чтобы окружающие воспринимали его всерьёз. Я его понимаю: вечному чудаку не светит ничего, кроме одиночества. Да, мы друзья, но друг на друге мир не заканчивается. В конце концов, нужно же показываться на призраках хоть иногда — и желательно, чтобы в это время тебя не обзывали и не тыкали в тебя пальцами, перешёптываясь.

Я не знаю, почему призраки злые. Может, потому что городок слишком мал и всем тут душно. Но, скорее всего, оттого, что мы не представляем, в чём смысл нашего существования, мы никому не нужны — даже себе.

Короче говоря, мне не понравилось, что задумал Сириус, но я возражать не стал. Сглупил. Мне нужно было поговорить, объяснить всё, он же не телепат, чтобы по взгляду читать мысли вроде: «Это некрасиво по отношению к человеку, да и есть вероятность, что нас выставят ещё большими идиотами». Но я промолчал…

***

Свисток звал Сириуса занять вахту.

Я оторопел: друг схватил человека за шкирку и без лишних слов потащил к выходу. Отправившись за ними, я утешал себя мыслью, что он же не со злости, просто дико устал от того, что его не понимают. Бедная Эль не знала этого — и я видел, что в одно мгновение она его возненавидела. Она пыталась отбиться, он заламывал ей руки, и она кричала, искривив лицо. Она была уязвима от боли, и это давало Сириусу преимущество. Сириус даже оттолкнул меня ногой, когда я попытался её защитить. Я отстал.

Когда я поднялся за ними на крышу, то понял, что мы влипли. На крыше уже столпилось столько призраков, что негде было протиснуться. Они смотрели на нас исподлобья, а чёрное небо свистело, как вскипевший чайник. Звёзд не было, и мы бы стояли в кромешной темноте, если бы не Эль.

Она сияла белым светом.

Живая и задорная, сейчас она поникла, сжалась, стала не-собой. Губы дрожали, кожа побледнела, взгляд похолодел, — она стала похожа на нас. Она бормотала: «Что со мной, Антарес?» — и вздрагивала сильнее.

Сириус поднял её за воротник и крикнул:

— Смотрите, призраки! Вот — главное доказательство, люди существуют. Это — человек! Пора признать правду!

Толпа шумела.

— Люди существуют, смотрите, — холодно провозгласил Сириус, и ропот прошёлся по толпе: — Этот человек — настоящий. Мы можем у него выведать секреты параллельного нам мира, узнать, как перемещаться между мирами. Нам больше не придётся вымаливать у звёзд хоть немного света! Мы заберём их солнце. И луну! Мы сможем жить, как захочется! Свободно!

Воротник сдавливал шею Эль, она задыхалась. Я знал, что люди любят воздух и что без него им смертельно плохо, и, растолкав призраков, с силой опустил руку Сириуса, ударил его. Он ведь тоже это знал!

Эль беспомощно упала на меня. У неё были закрыты глаза, но она дышала.

— Нет-нет, это не человек, — нелепо пытался разубедить я призраков. — Это ростовая кукла со светодиодами, — я сам лишь отдалённо понимал значение своих слов: — Иллюзия… Мы решили вас разыграть.

Реакция призраков не заставила себя ждать: «Идиоты!»; «Только время зря потратили!»; «Ни минуты покоя из-за вас двоих!»; «Валите отсюда и больше никогда не появляйтесь!»

Но самое страшное: «О книжках своих можете забыть. Мы вынесем дверь в ваши квартиры и сожжём все книжки, даже пепла не оставим».

— Стойте! — я осторожно положил Эль на бетон и устремился за ускользающей толпой. Меня толкнули, отвесили пару тумаков — так что я упал. Лязгнул засов — они заперли чердак с той стороны.

Я прижался к железу двери и, запустив пальцы в волосы, представил, как призраки врываются в наши с Сириусом дома, переворачивают всё вверх дном, злобно хохочут, кидают книги в кучу на лестничной клетке, обливают бензином и сжигают.

— Ты предал меня, — это был Сириус, и настроен он был враждебно. — Всё бы получилось, не путайся ты под ногами!

Мой друг принял меня за врага.

— Неужели ты не понимаешь? Они охотно поверили в бред, что я им наплёл, потому что ничего не хотят менять. Они погубили бы Эль, а потом выставили бы тебя дураком.

— Дураком меня выставил лучший друг. Я ненавижу тебя за это, Антарес. Ты мне сделал очень, очень больно. У меня ноет в груди.

Сириус опустился передо мной на колени и поднял мокрое лицо:

— Это слёзы, Антарес. Ты заставил призрака плакать.

— Сириус, прости меня, я ведь…

— Кажется, ты придумал способ убийства призраков. Убийства разочарованием… Я умираю, Рес.

— Что за глупости…

Странный золотой свет ослепил меня. На месте Сириуса остались сияющие пылинки, медленно оседающие вниз.

Разочарование расщепило его.

Я вспомнил, как когда нам попадались совместные смены на крыше, мы приносили плед, фонари, книги, и читали звёздам истории о людях. Тогда у Сириуса и появилась мечта стать главным в городе, чтобы пробудить призраков к жизни. Сделать так, чтобы они захотели счастья.

— Сириус… Я не хотел, чтобы ты вредил человеку, — пробормотал я.

И остался один в кромешной тьме. Эль тоже исчезла, но от неё и пылинки не осталось.

Стоит ли говорить, что дальнейшее моё существование, и раньше лишённое смысла, стало бесполезным вконец?

***

Говорят, наши воспоминания — в тёмном, тёмном страшном подвале. Это метафора, а ведь меня, и правда, словно чей-то голос зовёт в подвал, обещает рассказать правду. Я его не слушаю, потому что так не бывает.

Призраки одиноки, в этом их судьба. Они не должны ни на что надеяться и, когда приходит их черёд, им следует покорно вымаливать у звёзд сияние: может быть, они когда-нибудь простят и вернутся на чёрные пустые небеса.

Всё в доме после погрома на своих местах: время навело порядок. Но на полках чего-то не хватает: волшебного, бумажного. Книг не вернуть. Во всём городе больше нет ни одной.

А были ли они?

Было ли вообще это всё? Хочется, чтобы не было — Сириуса, моего бедного наивного друга с красивой улыбкой, которого я предал, и зеленоглазой Эль, человека, которого я смертельно обидел.

— Эль, я подарю тебе своё имя, — говорю я, обращаясь к потолку. Из квартиры выходить страшно, да и звёзд больше нет. Горло стягивает невидимая цепь, потому что призраки за стенами слушают меня: — Имя — самое дорогое, что у меня есть, и оно больше не нужно. Нужно только твоё прощение. И доказательство, что ты — есть. Ты — не плод больного воображения. Пусть я сгорю от вины! Зато у меня было такое приключение! О чём ещё может мечтать призрак?

Я ещё раз осматриваюсь: ничего не напоминает о её появлении. Выбиваю из подушки пух, рву обои, бью посуду на кухне. Вижу кружку, из которой пила Эль, и её тронуть не решаюсь.

Когда поднимаю голову, всё на прежних местах. Всё в порядке. Как будто я ничего не делал.

Не наплевать ли на то, что со мной будет?

Мне нечего терять.

***

Они бегут за мной — призраки. Тыкают в меня пальцами и издеваются. Они твердят, что я сумасшедший, толкают меня в мусорные баки, вытаскивают, а потом снова бросают. Они мешают меня с грязью, но я слышу, как голос Эль зовёт меня. Я представляю лестницу, ведущую далеко-далеко вниз, во тьму, представляю во тьме дверь, а за ней — белый свет, представляю, как вхожу, а меня ждёт Эль, обнимает… Я хочу чувствовать присутствие Сириуса и знать, что он не сгинул навек.

«Я не сгинул, Рес, — слышу его голос. Будто он говорит с провинившимся ребёнком, которого любит: — Я проснулся. И ты проснись. Тебе не место в городе призраков. Не обижайся».

Не обижаться? Мне? Сириус, даже если ты глюк — я счастлив тебя слышать. Всё равно, что в этот момент призраки со мной делают.

«Рес, у тебя ещё есть шанс выбраться. Жаль, что другие призраки не знают, что с ними на самом деле. Мне хотелось помочь всем».

Призраки кричат, издеваются:

— Ты лишний, Антарес!

— Зря мы тебя сразу не разорвали, позволили передохнуть в квартире. Мы надеялись, звёзды вернутся. Они не вернулись. Из-за тебя мы навеки застряли во тьме.

— Придурок, я же говорил, из-за тебя не видать покоя!

— Ну ничего, впереди вечность. Мы оторвёмся на тебе, Антарес!

Я понимаю, что кто-то тянет меня наверх, но ещё я понимаю, что лежу в противной жиже, избитый, не двигаясь, и никто не поможет подняться. Они раздирают меня на части.

«Рес, реши, веришь ли ты в людей, в себя, в меня. Это всё изменит. Мы ждём тебя».

Это Сириус. Он по ту сторону. Я верю. Кто ещё может быть так крут? Моё воображение на это неспособно. И люди точно-точно есть. И Эль есть. И я справлюсь. Вытерплю. Сколько угодно. Лишь бы её ещё раз увидеть — и Сириуса.

Я отвечаю обидчикам, распадаясь на атомы:

— У меня нет имени. Меня… зовут… не Антарес…

***

Я хочу увидеть осень. Чтобы падали алые, жёлтые листья, а мы с Эль сидели в парке. Я — в чёрном пальто, и она — в красном, с букетом рябины в руках. Я хочу, чтобы она положила голову на моё плечо, а я читал ей книгу… о призраках, которые не верят в людей.

Сириус, почему я тебя больше не слышу? И почему мне… тепло? Игла в вене, трубочки какие-то, пищалки. Не могу пошевелиться. На меня смотрит девушка в белом халате и маске. У неё тёмные волосы и зелёные глаза.

Эль?

Она зовёт кого-то. Прибегают ещё в белых халатах. Суетятся. Эль роняет что-то на пол. Получается повернуть голову.

Сириус, это ты. Тоже с иглой в вене, в трубочках. Ты меня узнал. Улыбаешься мне. И я улыбаюсь.

Сириус, кажется…

Мы — люди.

Алексей Ладо

Совладелец литературного сайта, пишу малую и большую разножанровую прозу, стихи, рецензии. Рассказы опубликованы в сборниках «Синяя книга» (2014, «Дятловы горы», НГ) «О любви» (2016, АСТ, Москва), «О бабушках и дедушках», (2018, АСТ, Москва), в сборнике рассказов «Голос пули», посвященном 100-летию А.И.Солженицына (2018, Перископ-Волга, Волгоград), подборка поэзии в сборнике стихов современных поэтов «Высоцкий 80», посвященном 80-летию В. С. Высоцкого (2018, Перископ-Волга, Волгоград). «Зачем тебе крылья, Икар» — в тройке победителей поэтического конкурса Интернационального союза писателей (апрель, 2017). «Война цветов» — дипломант международного поэтического конкурса «Большой финал», 2017-18. «Море, крабы, осьминоги» — победитель в номинации «Рассказы для детей» международного литературного конкурса «Мой аленький цветочек» (ж. «Параллели», № 5, 2018, Инсома-пресс). Люблю смешивать времена и поколения. Почитать можно здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Almond.html

По ту сторону

— Ой, он такой красивый, если бы вы видели! — говорила симпатичная рыжеволосая девушка двум подругам, в глазах которых явственно читалась зависть. Троица сидела в салоне, у столика, на котором валялись раскрытые каталоги, образцы тканей и кружев. — Высокий, черноволосый, глаза синие ясные! Как посмотрел на меня — все! Любовь с первого взгляда.

— Брюнет, значит… — нервно протянула одна из подруг, длинным расписным ногтем переворачивая страницу каталога.

Вторая — белокурая маленькая синеглазка — вздохнула:

— Любовь…

***

Я больше не чувствовал времени. Казалось, что так было всегда: прошлого нет, я вечно бреду по этому туннелю и не помню ничего.

Помню, конечно. Воспоминания миражами колышутся в голове, скользят, перемешиваются, краски их вспыхивают и выцветают, неизменно растворяясь в данности — в бесконечности туннельной тюрьмы, куда я попал, не совершив ничего плохого…

Я помнил уютную комнату, в которой жил спокойно долго-долго, помнил, как однажды в стене образовалась дыра размером с дверь, и оттуда хлынули запахи иного мира: воска, пудры, нафталина и цветов.

И я шагнул туда — в дыру — как был: с карамелькой за щекой и надкушенным бутербродом в руке.

Нет! Не сочтите меня за пытливого исследователя! Упаси преисподняя от экспериментов над самим собой. Это был — Зов. Такой Зов — что ноги сами зашагали, не дав ни секунды времени для размышлений.

Марионеткой, которую тянут невидимые нити, я прошагал метров пятьдесят, опомнился, оглянулся, но вместо ожидаемого светлого проема за спиной был все тот же туннель, что и впереди: сумрачный, с зеркальными вкраплениями в стенах без боковых коридоров, узкий — всего-то метра полтора в ширину, в высоту — два. В туннеле не стояла кромешная темнота, но откуда шел неприятный безжизненный белый свет — я разглядеть не мог.

Конца не было сзади, конца не было впереди… Был лишь Зов, который заставлял идти быстрее, поднимал, когда я без сил опускался на пол, подгонял, если ноги совсем отказывали и, кажется, всегда находил во мне еще неиспользованную энергию.

Сколько уже я так иду? Не знаю…

Давно исчез бутерброд с колбасой и сыром, опустел пакетик с чипсами, к моей радости обнаруженный в кармане, — теперь я только пил, припадая к зеркальным стенам, по которым изредка бежали струйки воды, вытекающей неизвестно откуда и пропадающей неизвестно куда. По вкусу и на цвет ржавая, словно из батареи. Все же вода на время отбивала запахи, накатывающие волнами: то запах кошек в течке — удушливый, выворачивающий желудок, то тухлой рыбы, то отхожей ямы, аромат увядших цветов и воска — этот запах, хоть и остался позади, но, казалось, пропитал всю одежду.

В очередной раз по икрам прошла судорога, я остановился, но тут же сделал новый шаг, увлекаемый Зовом. Я пробовал руками упереться в стены. Нет! Лучше идти, чем чувствовать, как бессознательная твоя часть рвется вперед, а сознательная начинает умирать, вцепившись в стенные выбоины и выпуклости.

Зеркальные серебристые квадраты должны были бы отражать меня — идущего по туннелю, однако я видел в них какие угодно тени, но только не себя. Серый их цвет мерцал кое-где, становясь ослепительно белым, местами окрашивался красным, как будто тут только что совершили убийство. Цвета дробились, мозаика стен перекликалась с полом.

Полом ли? Субстанция под ногами походила на смесь тягучего каучука с бетоном — вместе с тем зернистая, неоднородная. Коричнево-черная поверхность то и дело вздымалась или же прогибалась так, что в ней возникали отверстия, из которых со свистом вылетали пар и струйки огня. Приходилось перепрыгивать не по своей воле. Что до меня — я был уже готов сгинуть в одной из таких ям, но Зов не позволял.

Туннель прямой, как лифтовая, только горизонтальная, шахта стоэтажного дома, отсутствие поворотов ломало психику…

Пугали звуки. Они возникали внезапно, нарушая тишину в тот момент, когда она уже начинала давить на уши.

«Ртчшср» — заставлял вздрогнуть неожиданный скрежет впереди. «Ииииииииии» — тонко и визгливо раздавалось вдруг, и сердце сжималось от страха. «Шшшшшшш», словно кто-то полз — длинный и чешуйчатый. Этот крадущийся шелест невидимого тела вызывал мурашки.

В придачу к страшным звукам я чувствовал странное: то ноздри забивались серой пылью туннеля; чьи-то невидимые руки опускались на плечи; как будто по лбу пробегало что-то — маленькое и неприятное; ноги натыкались на нечто, похожее на труп, перешагивали, но задевали — кость?

Самое кошмарное: лязг мчащегося на меня поезда и ощущение ветра от него, запах гари! Я же не мог никуда деться из туннеля и метался, ударяясь о стены, пока не понимал, что это все — фантомы.

Потом снова наступала тишина. Вновь давила, как вода на утопленника. И опять я брел, не чувствуя ног и отмечая движение только в перемене оттенков серебристых, черных и красных цветов и в возникающих время от времени струйках воды на стенах…

Всему приходит конец. Я сначала не увидел его, а почувствовал.

Зов как будто ослабел и не тянул меня, а вел, подталкивал в спину, осторожно приближая к цели.

Живой свет мелькнул впереди, словно там открыли дверь и держали свечку, чтобы я не заблудился.

Тишина лопнула, как мыльный пузырь, туннель наполнился едва различимыми бормотанием, вздохами, всхлипами. Я разобрал отдельные слова и вздрогнул.

Так вот оно в чем дело, забери меня, господь, в райские кущи!

Двадцать первый век на дворе! Это ж надо было додуматься-то!

И где эта дурища взяла заклинание, о действии которого я уже начал забывать, как о страшном сне?! Сто лет покоя — и вот на тебе, сюрприз: седина в шерсти, мозоли и возможное заикание!

«С кем быть суждено, с кем век проведу (кашель)… Суженый, покажись (всхлип)… Ряженый… ну, покажись же (вздох)».

Сейчас… покажусь. И покажу тебе, где нынче раки в преисподней зимуют!

Я быстро провел по рогам, стряхивая серую пыль туннеля, вернул им черный глянцевый блеск, подпустил во взор красных всполохов, вздыбил шерсть, протянул вперед руки, целясь копытами прямо в огонек свечи.

Сознание вызывающей — открытая книга, три извилины. И зачем дурында полезла к зеркалам, когда у нее в голове — Вася из соседней квартиры?! Гадательница, мать твою люциферову!

«Суженый… ох… я устала уже… явись… (кашель, всхлип, вздох)»

А я не устал? С койки сдернула, по туннелю погнала… Явлюсь… во всей красе адовой! Будет тебе не Вася, а кошмар на века. На век, то есть, девичий… ну или на задницу — приключение.

Отверстие, в котором уже угадывались и кружевная ночная рубашка, и светлое личико в конопушках, с глазами-блюдцами, — задрожало, словно было лишь поверхностью зеркального омута, пошло рябью.

Истошный визг резанул уши похлеще былого поезда, сменился смехом пополам с рыданиями. Свечи погасли, мелькнуло что-то белое, меня словно шандарахнуло по рогам дубинкой, и все пропало…

Я стоял в квартире с карамелькой за щекой, с недоеденным бутербродом в руке и почему-то с пустым пакетом из-под чипсов. Никакой дыры в стене не было, но то ли на задворках сознания, то ли в подъезде нашего бесовского общежития — ул. Злопазухи, д. 666ю, кв. 6/3 — дребезжал звук бьющихся зеркал. В осколки! Я засунул палец в ухо, поковырялся и вытряхнул надоевшую мелодию, радуясь поверью: чтоб мне семьсот лет такого счастья не видать!

***

— А мне вот это нравится! — рыжая девица с лицом, усеянным веснушками, словно ночное небо звездами, открыла страницу каталога, где красовалось свадебное платье, украшенное серебряной вышивкой.

— Твоим волосам больше пойдет с золотом, — засомневалась одна из подруг.

Вторая — нервная — заметила как будто невзначай:

— Ты же Васю своего с детства знаешь, сама говорила. Ну какая тут любовь с первого взгляда?

— И что? — счастливая улыбка тронула губки невесты. — Я его два года не видела. Приехала домой на новогодние каникулы и встретила вдруг в подъезде! Как раз на следующий день после Рождества. Идет Вася прямо на меня, в руках пакетик чипсов держит. Черт дернул, что ли, я ему говорю: «Вася, привет, не угостишь?» А он растерялся, вертит пустой пакет, молчит и глаз с меня не сводит. Ну а дальше… пошли мы вместе — чипсы покупать.

— Здорово, — вздохнула белокурая подружка, — я тоже так хочу.

— Чипсы! — фыркнула нервная. — Из-за такой ерунды — и любовь!

— И свадьба! — рассмеялась веснушчатая невеста. Девушки снова склонились к каталогу белоснежных нарядов…

Про гадание и разбитое зеркало не было сказано ни слова.

Страшная история

Спрашиваете, почему у меня — молодого — волосы седые?

Хорошо, расскажу.

Вот, значит, как это было…

Есть на окраине нашего городка старое, наполовину заброшенное кладбище, граничащее с вековым дремучим ельником. Возле самых ворот еще хоронят, но ближе к центру, а уж тем более к лесу, дорожки кладбища заросли низкой травой; могучие деревья вспучили корнями забытые могилы, повалили деревянные кресты; каменные памятники с неразличимыми от времени надписями обкрошились, покрылись мхом, ржавые оградки спрятались в зарослях лесной повилики и дикого плюща. Между могилами в тени деревьев пышно разрослись крапива и колючая малина с огромными, с подушечку пальца, ягодами по осени.

Однако возле самых ворот искусственные цветы на венках еще не потеряли красок, не истлели под солнцем. Гуляют по расчищенным дорожкам родственники умерших, красят голубой краской оградки, моют минералкой глянцевый мрамор.

Далеко никто не ходит. Разве что редко-редко заглянет в отдаленные уголки кладбищенский сторож да пробежит, пугаясь, рисуясь друг перед другом небывалой отвагой, стайка бесшабашных мальчишек.

Вот на «слабо», скажу я вам, меня и купили…

Сколько раз говорил себе — понты до добра не доведут. Точно.

«Не слабо ли, — подначили как-то приятели, — прогуляться тебе по кладбищу, по самым его заброшенным местам?»

«Не слабо», — отвечаю.

Поспорили, цену обозначили, ударили по рукам. И так оказался я на кладбище. Да не днем…

Было это как раз в ту майскую ночь, когда, говорят, странные дела вокруг творятся, когда между мертвыми и живыми реальность истончается до ниточки. Самое время — маленькая пауза между сумерками и ночью, — горизонт очерчен тонкой светлой полосой ушедшего солнца, небо еще синее, а не черное, но на нем уже загораются первые звезды. Выплывает полная важная луна, и птицы смолкают, уступая место невидимым ночным обитателям леса.

Вот в такую пору и пошел я гулять по кладбищу. А что? Парень я смелый, ничего и никого не боюсь, во всякие ужасы, в сказки кладбищенские не верю.

Иду себе, помахиваю сорванной травинкой.

Все же, знаете, как-то жутковато стало. Черные силуэты деревьев обступают дорожки, тянутся ветвями, цепляются за одежду, чуть ли не рвут ее, под ноги суются старые корни, скрипят пошатнувшиеся кресты. По спине — холодок, словно идет кто сзади, подкрадывается, дышит в затылок. И озноб этот — уже и не холодок, а мороз по коже.

Потому и шарахнулся я в кусты, когда увидел впереди, на вросшей в землю чугунной скамье, две серые тени.

Выглянул осторожно: сидят, прижавшись, не шевелятся. В темноте белеют лица, а на них черные пятна глаз и губ.

Хотел я уже отступить в лес да убежать, как вдруг слышу дрожащий голосок — тихий-тихий, словно из-под земли:

— Дяденька, не уходите, дяденька…

И другой — такой же приглушенный, шипящий — вторит первому:

— Не уходите, пожалуйста. Мы заблудились. Проводите нас до ворот, если не трудно.

Жалобные такие голоса, плачущие.

«О, — думаю, — а вдруг они меня заманивают? Набросятся потом, и косточек не останется».

Да ну, бред же! Какие упыри, русалки или призраки из могилы в двадцать первом веке?

Делать нечего… Вышел я из кустов на дорожку.

Две тени поднялись навстречу и превратились в двух девиц высоченного роста. Легче мне не стало. Девицы — в черном с головы до пят. Лишь лица да ладони белеют. Глубокие пятна глаз и ртов — точно провалы могильные. Бррр!

— Отчего не проводить, провожу, — говорю и не заикаюсь… почти.

Вот, значит, идем мы по дорожке. Девицы под руки меня взяли, жмутся, молчат, лишь глазами зыркают по сторонам — на могилы, исподтишка и меня разглядывают. Чувствую, от них это холодом веет, и запах, знаете ли, странный такой, мертвый, как из старой пудреницы бабки-соседки. Я уж сам — ни жив ни мертв — еле ноги переставляю. Страшно…

Так, молча, добрались мы до первого фонаря.

Ой, братцы, вот тут-то и появились, наверное, у меня седые волосы. Лучше бы фонарь не светил!

Глянул я на спутниц и обомлел весь: одежды на них угольные, под ними плоские, высохшие, видно, тела; запястья змейками рисунки синие обвивают, костлявые пальцы с длинными черными ногтями унизаны массивными перстнями с матовыми кровавыми камнями. У обеих девиц волосы темные, сальные, спутанные, на белых лицах глаза сажей обведены, а в них свет фонаря адским огнем отражается, и губы ярко-красные. Жуть.

Та, что слева, увидела мой испуг, ухмыльнулась, зубами клацнула:

— Что, — проскрежетала, — боишься? Прикольно. Не бойся, мы тебя не тронем.

— Мы, правда, заблудились, — хрипнула та, что справа.

Ох, как я обрадовался, когда за поворотом началась асфальтированная дорожка, а в конце ее показались освещенные фонарями ворота. Но до ворот еще дойти нужно, а ноги не слушаются. Кое-как доковылял, поддерживая девиц под худые руки.

Да вы не переживайте, братцы, так ничего и не произошло. Говорил же: не верю я во все эти «загробные бредни».

Распрощались мы вполне нормально. Я даже хотел телефончики записать, но успел спросить только:

— Кто вы, девушки?

Одна из них прошептала словечко на ухо:

— Готы…

Девицы хором сказали «спасибо», чмокнули в щеки кровавыми губами, похлопали меня по плечу и растворились в темноте за широкими воротными створками.

А я что? А я ничего.

Спокойно пошел обратно.

Добрался уже без всяких происшествий до своей уютной могилы, нырнул в гроб, крышку сдвинул и заснул крепко, без всяких кошмаров.

Что бы там ни говорили мои приятели-соседи, а бродить по кладбищу ночью нисколько не страшно. Двадцать первый век все же. И люди живые тоже вовсе не такие страшные, как старики их описывают, даже — как там девчонка выразилась? — прикольные.

Говард Кинг

Не знаю, как так вышло со мной, но я с детства был без ума от жанра ужасов, с ним же — и с мамой преподавателем литературы и русского языка — позже пришла любовь и к литературе в целом. Возможно, это была некая форма мазохизма, может и психического расстройства, но мне мальчишкой нравилось после просмотра или прочтения чего-то страшного ощущение, когда ты зарываешься с головой в одеяло, прислушиваясь к каждому шороху в доме. Ты будто попадал в другой мир, картина реальности менялась, и теперь играть нужно было по другим правилам. Естественно, я искал всё новые и новые грани этого ощущения и пришёл от Д.Емца с его «Чёрной-чёрной простыней» и «Мальчиком-вампом», к вышеупомянутому сэру Кингу, будь он неладен! От «Ночной смены» я был просто в восторге и ужасе. Кинг открыл мне Брэдбери, Лавкрафта, Готорна, и понеслось — не остановить. В итоге поиск привел меня в старших классах к мысли: «А почему бы мне не сочинить историю, где все будут играть по моим правилам?». Не знаю, что я там натворил в своей голове тогда, за какие рычаги дёрнул и на что себя обрёк, но только теперь, спустя пару лет, я по-настоящему начинаю себя плохо чувствовать, если не пишу и не читаю, меня будто затягивает в зыбучие пески.

Сорок четвертый Хэллоуин

Дьюи Андерсен проснулся от звона часов в гостиной, извещавших об окончании половины суток. Совсем скоро входная дверь будет страдать от стучащих в неё детишек. С кухни доносился сладковато-кислый запах тыквенного пирога. Сьюзи, жена Дьюи, считала, что на праздник, главным символом которого является тыква, грех не печь тыквенные пироги. По вкусу эти кругляши были так себе, но Дьюи, чтобы не расстраивать Cью, съедал два кусочка и сына Питера заставлял сделать то же самое. Угрозой непослушанию служил запрет выходить из дома. Это срабатывало тогда, когда Питер ещё бегал за сладостями в искреннем предвкушении, срабатывает и сейчас, когда поход за конфетами сменился розыгрышами над школьными учителями и несомненной фишкой, о которой за пределами городка Эйбон, наверняка, никто не слышал — игрой под названием «Конфетные Пираты».

Только ребята от тринадцати до пятнадцати могли в ней участвовать. Желавшие сыграть собирались в заброшенном доме номер 314 по Джорджстрит. Дом этот стоял там сколько Дьюи себя помнил. В свои четырнадцать лет — впервые, когда брат Генри поведал о «Конфетных пиратах» — Дьюи охватило странное волнение, будто в один прекрасный день этот старый дом на окраине города рухнул откуда-то с неба, принесённый ураганом из другого измерения. Или вылез из сырой, кишащей червями земли. Никто в городе толком ничего не знал о прежних хозяевах. Генри рассказал, что раньше дом принадлежал уродливому, нелюдимому парню, который был то ли «прокажённым», то ли «сифозным», отчего всё его лицо сгнило, и ему приходилось носить маску.

— Ты сам-то его видел? — спросил тогда Дьюи, привыкший подвергать сомнению все истории Генри.

— Нет, конечно, тупица, это было очень давно! Но так говорят…

— Кто говорит?

Генри ничего не ответил.

Cкорее всего, всё это было сплошным враньем. И тем не менее, стоя теперь у порога дома номер 314 по Джорджстрит в сгущающемся сумраке, Дьюи ощущал, как дурацкая выдумка Генри о прокажённом отшельнике в маске, наверняка не жалующего незваных гостей, превращалась в нечто осязаемое и вполне реальное. Возможно, если бы Дьюи вгляделся в наспех заколоченные окна на фронтоне, он бы даже смог рассмотреть, как там за пылевой завесой стоит чёрная фигура в пожелтевшей театральной маске — точь-в-точь как у Лона Чейни в «Призраке оперы» — и наблюдает за ними. Сейчас он мог представить всё что угодно, а поэтому, опустив глаза, быстрым шагом направился за Генри на задний двор.

Единственным входом в дом служило подвальное окно. Стекло отсутствовало, по-видимому, убранное ещё поколением «пиратов» его отца, чтобы, не дай бог, не вспороть себе брюхо, спускаясь вниз. Дьюи спросил тогда Генри:

— Почему бы не выломать заднюю дверь и не проходить через неё?

— Через окно круче! — буркнул брат и почесал ложбинку верхней губы.

Врёт… — понял Дьюи. Генри, сам того не замечая, постоянно так делал, когда лгал, будто таким образом снимал со своего рта ответственность за произнесённые слова.

Трусит, — вот, в чём было дело. Наверняка все, кто сегодня соберётся в подвале дома, и все, кто собирались в нём в прошлом, знали легенду о последнем жутком владельце и опасались тревожить его заколоченный досками покой. Но расспрашивать и выводить Генри из себя было поздно, половина его туловища уже исчезла за оконной рамой, из которой пробивалось тусклое желтоватое свечение.

В ту ночь в подвале дома номер 314 по Джорджстрит собралось много непрошенных гостей. Около двадцати мальчишек, все ребята с соседних улиц, все «избранные», знающие о «Конфетных пиратах». Они расселись на полу вокруг Светильника Джека с замиранием ожидая, что скажет мальчишка, стоящий возле огромной тыквы в центре их круга. Поднятой над головой ладонью он призывал всех к молчанию. В те минуты Дьюи ощущал себя частью чего-то большого и значительного: у них своё секретное общество, существующее уже на протяжении, вы только вдумайтесь, почти шестидесяти лет!

Когда все смолкли, стоящий в центре мальчишка нарочито басовитым голосом начал с приветствия «новых грязных сухопутных крыс» в их рядах, после чего, не медля, перешёл к правилам игры. Все собравшиеся делились на несколько команд из трёх человек: обычно пятнадцатилетний назначался капитаном, четырнадцатилетний — боцманом, тринадцатилетний — юнгой. Если же поделиться по возрасту не получалось, то роли назначал конфетный король прошлого года, которым и был рыжеволосый мальчишка, объяснявший правила. Каждая команда должна была собрать — то есть, отнять — максимально возможный куш за два часа, после чего вернуться на Джорджстрит для подсчета добычи. Собравшие больше остальных получали все сладости других команд и звание «Конфетного короля» для капитана. От того, кто ты в команде по старшинству, зависела доля получаемого тобой «великого сокровища». «Капитану» команды шло пятьдесят процентов добычи, «боцману» — тридцать и двадцать «юнге». Да и имя победителя будут помнить, по крайне мере, две-три последующих игры — чем не слава? Сладостей же получалось столько, что хватало королю на следующие пару месяцев, если сильно не налегать.

Злосчастный восемьдесят седьмой год… Дьюи навсегда запомнит его. Год, когда Генри Андерсон, его старший брат, решил во чтобы то ни стало получить титул «короля».

От воспоминаний Дьюи отвлёк стук в дверь. «Ну вот и первый посетитель», — подумал он, взяв приготовленную стеклянную вазочку, полную различных тянучек, шоколадок, мармелада, взрывной карамели и прочих вредностей. За дверью оказался паренек лет одиннадцати, облачённый в костюм новомодного супергероя, которого Дьюи видел на картинках комиксов Питера.

— Сладость или гадость? — спросил мальчишка писклявым голосом.

— Выбираю сладость, — ответил Дьюи, натянуто улыбнувшись. Его очень ущемляло, что он теперь не может, как этот паренёк, облачиться в маскарадный наряд и побегать, собирая конфеты. Напоминало о том, что он постарел и детские годы давным-давно позади. Дьюи взял небольшую горсть из вазы — не хватало ещё раздать всё сразу — и бросил конфеты в бумажный пакет мальчика, обклеенный летучими мышами и жёлтыми звёздами.

— Спасибо, сэр! — учтиво ответил паренёк и со всех ног помчался к следующему крыльцу.

Дьюи закрыл дверь, заранее зная, что через пять-десять минут снова её откроет, чтобы выполнить свою функцию в этот праздник, как «настоящий взрослый». Он прошёл на кухню. Сьюзи сидела на корточках, заглядывая в светящееся окошко духовки. На этот Хэллоуин, впрочем как и на прошлые десять, она вырядилась «мёртвой невестой». Дьюи считал, что Сьюзи просто хотелось покрасоваться в свадебном платье, в котором она вышла замуж. Она даже специально перешила его, чтобы влезать вместе со своими десятью лишними килограммами, набранными в безмятежном быту. Но это нисколько её не портило, Дьюи знал, что она по-прежнему хороша и сексуальна, как в платье, так и без него, так же хороша, как в их первую брачную ночь. Наряд возбуждал его, и если звезды в такие вечера сходились верно — Питер уходил из дома, у Сьюзи было настроение, у Сьюзи не было «этих дней» и звонящие всю ночь детишки их не выматывали — тогда он хватал её на руки и уносил в спальню на втором этаже, где они занимались любовью.

«Я трахал покойника в эту ночь, чертовски горячего покойника», — шутил Дьюи неизменно после, и неизменно Сьюзи хохотала, удалялась в ванную, поцеловав. На этом выдача сладостей в их доме приостанавливалась до следующего года.

Он подошел к ней, положив руки на плечи.

— Ну как там наши малыши? — спросил Дьюи.

Как там эти тыквенные уродцы?

— Замечательно, ещё пару минут — и можно вынимать. Позови, пожалуйста, Питера, я ему кричала, но он, должно быть, опять заткнул уши и ничего не слышит, — попросила Сью.

— Само собой. Слушаюсь, босс! — Дьюи попробовал утащить со стола куриную ножку, но тут же получил стальной лопаткой по руке: — Ай, больно же, масса^1!

— Давай, не паясничай, ворюга, иди зови сына.

Но Дьюи не успел дойти до лестницы на второй этаж, как в дверь постучали. Дьюи тяжело вздохнул, однако выбора не было. Такова была его функция, как «настоящего взрослого». Не посмотрев в глазок, он открыл. Трое мальчишек в костюмах черепашек-ниндзя хором выкрикнули:

— Сладость или гадость?!

— А что, Донателло приболел? — спросил Дьюи, ухмыльнувшись. Он хотя бы знал, кто такие черепашки-ниндзя, их имена и что их было четверо.

Ребята оглядели друг друга и рассмеялись, Дьюи вместе с ними.

— Выбираю сладость, парни, — он дал им конфет чуть больше, чем мальчишке-супергерою. Закрыл дверь на щеколду и стал подниматься наверх, в комнату Питера, попутно возвращаясь к воспоминаниям своего четырнадцатого Хэллоуина.

Жертвами конфетных пиратов становились, как правило, самые маленькие собиратели конфет пяти-девяти лет без сопровождения взрослых. У таких легко было отнять часть их богатств, не прибегая к кулакам. Следовало не брать слишком много, иначе потом могли быть проблемы со взрослыми, которые могли счесть это воровством. Ну да, воровать то, что и так раздают бесплатно. Правда, они не наглели, благо детей в их городке пруд пруди: «Одна пригоршня с пакета, а дальше иди-гуляй на все четыре стороны, приятель». Правило одной пригоршни было важным, но проконтролировать его никто не мог, приходилось верить на слово. Каждый выбирал свой район местом действия, и не везло тем «пиратам», чьи дома находились по соседству. Но такое случалось редко, участников было не так много, и ссор не возникало. Все искренне получали удовольствие от самого процесса игры, они «конфетные пираты — береги добро ребята!».

Около восьми прошлогодний король закончил говорить, дал сигнал к началу игры и только потом понял, что поспешил. Пока все мальчишки, толпясь, вылезли из узкого подвального окна, прошло не меньше десяти минут. Старт пришлось давать заново. Лестницей, ведущей из подвала в дом, так никто и не воспользовался.

Дьюи, как и следовало ожидать, был в команде с Генри, и к ним привязался парёнек из школы, то ли Билли Стокс, то ли Бобби Стокс — Дьюи уже точно не помнил. Тогда он гордился тем, что он — второй по важности в команде, а первый — его брат, Билли-Бобби его не особо заботил. А вот Генри слегка беспокоил. Он целый месяц, как заведённый только и говорил о том, что обязательно победит. «Здесь все становятся либо очень богатыми, либо бедными, амиго!» — вопил он, выхватив, должно быть, эту крутую фразочку из просматриваемых взахлёб вестернов. У Генри был некий «стопроцентно гениальный план», и это не нравилось Дьюи. Все «гениальные планы» Генри всегда оканчивались катастрофой.

— Питер? — Дьюи постучал в дверь прежде, чем войти. Личное пространство сына он уважал, и ему не хотелось, случайно ворвавшись, застать, например, сына со спущенными штанами, уставившегося в экран компьютера. Нет, это ему точно не нужно. Никто не ответил. Дьюи постучал еще раз: — Пит, мама зовет кушать! — снова тишина. Что ж, если что, он не виноват.

Питера в комнате не оказалось, на его кровати лежал свёрнутый вдвое лист бумаги. Сердце сковало тревогой. Развернув записку, Дьюи начал читать, и тревога постепенно сменялась злостью, а дочитав, он и вовсе расхохотался. «Ты меня обхитрил, большой Пит, похоже, пироги сегодня есть мне одному». На бумажке небрежными загогулинами было выведено: «Пап, я ушёл с ребятами на игру. Успокой, пожалуйста, маму, пускай не переживает. Со мной Скотти и Билл, они меня в обиду не дадут. Пап, сегодня мы точно победим!

Как бы Дьюи не хотелось, чтобы Питер не участвовал в игре, принёсшей ему в восемьдесят седьмом настоящие страдания, он понимал, что запрещать не вправе. В конце концов, Питер — не он, и не дядя Генри, ему не обязаны грозить те же неприятности, что случились с ними, когда брат решил осуществить свой «гениальный план».

Дьюи спустился и сообщилв Сью, что сегодня ужин пройдёт без сына. Сьюзи запаниковала: как это — её сын останется голодным, но Дьюи, как и просил Питер, успокоил её, заверив, что парень достаточно взрослый, чтобы решать самому, хочет он есть или нет.

— Он отправился на «игру», Сью. Знаешь, ведь я тоже был таким.

— Знаю-знаю, твои хэллоунские истории. Я уже десять лет их слушаю, хоть в этот год избавь меня от них, любимый.

— Нет проблем, сеньора. Слушай, Сью, я тут подумал, а может, мы сегодня забудем о раздаче конфет и займемся чем-нибудь более приятным? Похоже, сегодня звёзды на нашей стороне, — подмигнул ей Дьюи.

— Может-может. Но сначала ужин, иначе выходит, что я зря корячилась полдня на кухне.

— Само собой, я, между прочим, очень голоден, — сказано это было вяло, потому что Дьюи вспомнил…

«Майки Датс» — имя это ворвалось в подкорку так неожиданно. Четырнадцатый Хэллоуин для него, пятнадцатый для Генри и шестнадцатый для Майки Датса. Неужто все было зловеще предопределено с того самого момента, как Генри решил стать «конфетным королём»?

Их трио бегом покинуло задний двор заброшенного дома на Джорджстрит, следуя за Генри Андерсоном. Сегодня он их вёл, был их вожаком.

— Помнишь, Дью, я тебе говорил, что у меня есть план? — спросил Генри, обращаясь к брату, Билли-Бобби Стокс его не заботил.

— Ещё бы. Ты весь месяц об этом твердил, Генри. Ещё бы я не знал этого… — остаток фразы Дьюи сказал себе под нос, чувствуя недоброе из-за горячечного блеска во взгляде старшего брата.

— Сегодня мы оберём всего лишь одного мальчишку, но этого нам хватит, чтобы победить. Как тебе такой план?!

— Всего одного? — вмешался в разговор Бобби-Билли.

— Да, всего одного. Того, кому конфет дают всегда в два раза больше, — Генри криво ухмыльнулся, а Дьюи почувствовал, как холодок пробежал по спине. Таким он брата видел впервые. Готовый на всё, чтобы достичь своей цели — горы конфет впридачу к славе среди кучки подростков.

Бобби-Билли плохо знал Генри и продолжил расспросы:

— А кто он? Сынок владельца конфетной фабрики? На криминал подписываться я не буду, ребята, — заржал он.

— Да заткнись ты! Ей-богу, ещё одно слово, и я тебе накостыляю! — проревел Генри. До Бобби-Билли дошло, что атмосфера похода будет далеко не дружественная. Он последовал совету и заткнулся.

С Джорджстрит ребята вышли на Мейнстрит, откуда нужно было идти ещё каких-то пять минут до их района. Генри чуть ли не бежал и, оборачиваясь, грозным взглядом подгонял остальных за собой. «Быстрее-быстрее, сволочи, — словно говорил он. — Быстрее, а не то я вас прикончу, и даже тебя, братец, не пожалею». Когда они добрались, Генри резко свернул в кусты и, присев на жёлто-красный ковер листвы, стал копаться в своём рюкзаке. Дьюи ещё перед выходом из дома заметил, что брат взял его с собой, и счёл это частью плана, и, как оказалось, был прав. Из рюкзака Генри достал три уродливые маски клыкастых зелёных чудищ, напоминавших отвратительных гоблинов. Даже держать в руках их было противно — не то, что надевать на лицо!

— Генри, зачем нам маски? Разве смысл не том, что пираты «вне системы», ты же говорил нам, что не нужно наряжаться.

— Так, Дью! Ты тоже решил меня подставать, как этот парень? — махнул Генри головой в сторону третьего участника. — Просто надень эту маску. Если ты, конечно, боишься, то иди домой, я тебя не держу, но потом даже не проси конфет.

— Чёрт, да не боюсь я, — в подтверждение своих слов Дью выхватил маску и с трудом натянул на голову.

Дышать в этой штуке было неудобно. Отверстия для ноздрей были слишком узкими, от вони дешёвой резины тошнило.

— Ха-ха-ха! Отлично, Дью. Выглядишь жутко, в штаны можно наложить!

Дьюи попробовал ответить — не сомневаюсь. Однако вместо этого прозвучало: нхесмеваюсь. С ротовым отверстием была та же беда, что и с ноздрями.

— Сегодня мы ограбим Майки Датса, парни! — сказал неожиданно Генри и закивал.

Дурачок-Майки Датс… Майки был старшим ребёнком Элеоноры и Стивена Датс. Он родился, как выражались взрослые, «другим». Дети же прозвали его ласково «дурачком». Над Майки Датсом никто не подшучивал и не издевался. Младших ребят Датс странным образом притягивал, и они готовы были горой стать за него. На Хэллоуин Датс, несмотря на его великовозрастность, ходил со всеми собирать конфеты. Его родители понимали, что Майки, скорее всего, так и останется «другим», и с этим ничего не поделаешь — по крайней мере, у них останется в старости тот, кто за ними присмотрит, когда младший сын уедет в колледж, а потом женится, и ему уже будет не до стариков.

Дьюи стянул маску и со злостью выпалил:

— Нет, Генри, только не Майки! Это низко и подло — отнимать радость праздника у дурачка Датса! Я на это не согласен.

— Как же ты надоел ныть, Дьюи! Ты хоть представляешь, сколько у этого «дурачка Датса» будет с собой сладостей? Ему всегда насыпают намного больше остальных, жалеют его отсталость. Заберем его пакетики, он даже понять не успеет. Обгадится от наших масок и потом не сможет рассказать, кто его обчистил. Разве это не идеальный подвиг для конфетных пиратов?!

— Нет, это не подвиг. Это уже воровство, а не игра! Не надо, Генри. Давай просто по-честному попробуем выиграть. Не выйдет — и чёрт с ним, да я даже на маски согласен, но Датса не надо трогать. Не надо, Генри… — взмолился Дьюи. Если ему не удастся убедить Генри словами, по-другому не выйдет, брат намного сильнее, он с легкостью сможет дать отпор Дьюи и Билли-Бобби, даже если тот станет на его сторону.

— Я уже говорил тебе, Дью, что, если тебе страшно, можешь идти домой, я всё сделаю сам. И ты тоже, парень. Я вполне справлюсь без вас.

Дьюи не верил своим ушам. Неужели такой должна быть игра, о которой ему три месяца рассказывал с восторженным видом Генри?! То, чего он ждал эти три месяца — психованный брат, помешавшийся на мыслях о победе в дурацкой хэллоуинской игре? И всё же, Дьюи остался, ровно для того, чтобы в нужный момент помешать Генри совершить поступок, о котором тот будет жалеть всю жизнь.

— Супер, крошка! — любимая фраза Генри, выражавшая степень истинного восторга.

— А как мы найдем этого Датса, Генри? Наш район состоит не из одной улицы. На поиски уйдёт целая ночь, — спросил Бобби-Билли Стокс: ему, похоже план пришёлся по душе.

— Она бы ушла, если мне не было известно, в каком тряпье будет этот великовозрастный идиот, и то, что Датс никогда не покидает пределов своей улицы. Может, боится, а может, мамочка не пускает, кто его знает. Так вот, сегодня он будет одет в костюм Чарли Брауна — идеальный костюм для дебила…

Дьюи молился, чтобы Майки Датс им не встретился, но в то же время понимал тщетность этих молитв, каким-то образом предчувствуя неизбежность столкновения… И они нашли его, это не заняло много времени. Датс, в свои шестнадцать, был ростом под два метра, слегка полноватый, с вечно засохшей слюной в уголках рта — он представлял из себя настоящее недоразумение в идиотском жёлто-чёрном наряде с красной бейсболкой на голове. Не заметить такого было невозможно, да, к тому же, Генри вёл их, будто гончая по следу. Как и предполагал Дьюи, Датс был не один. С ним рядом шагал какой-то мальчишка лет десяти в костюме Дракулы.

Генри подбежал к старому дубу на лужайке и, прижавшись к стволу, поманил свою лихую банду. Чудище в маске звало их.

— Так-так, кавется бувет ефё и бонус, пагни, — насмешливо пробормотало оно.

Дьюи посмотрел в блестящие глаза этого существа — единственное доказательство того, что за маской был его брат Генри — и покачал неодобрительно головой, на которой красовалась такая же маска уродца. Детишки, видя их троих, перебегали на другую сторону улицы — такие костюмы никому не нравились. М-да уж. Немудрено, если первая машина полиции — наша. Но машины полиции видно не было. В голове каждого мальчишки полиция — плохо, знак опасности и того, что дальше, кроме стены непонимания и желания поскорее отвязаться, ты ничего не встретишь. Взрослые чаще всего не хотели слушать детей, всё воспринимали за розыгрыш и шутку. И стоило такого вот «взрослого» облачить в форму — и получалось дважды непонимание и дважды желание отвязаться. И всё же сейчас Дьюи не отказался бы от того, чтобы их трио уродцев остановили. «Мальчики, вы, трое! Стойте! Будьте добры показать свои лица…» Это могло сбить спесь с Генри и остановить его, но этого не происходило. И этого не произойдёт, Дьюи. Только ты и Генри. Сможешь пойти против старшего братца? — нашёптывал внутренний голос.

Они находились от Датса и его приятеля Дракулы буквально в паре метров — так близко, что Дьюи мог различить голоса мальчишек:

— Приятель Датс, ты — настоящий конфетный налётчик! — воскликнул мальчик-Дракула.

— Т-только т-т-ты и согласился п-п-пойти со мной Д-джозеф. Д-другие отказались, — сказал заикающийся Майки Датс

Сердце у Дьюи защемило, хотелось врезать себе по носу, лишь бы тело перестало выворачивать наизнанку. Майки Датс был настоящим священным животным, за обиду которого полагалось одно — смерть.

— Где твоя чёртова тыква, Чарли Браун?! — спросил, хохоча мальчишка.

И Датс загоготал вместе со своим другом. Ужасно. Что же мы творим? Я его остановлю!

Генри Андерсон рванул вперед, дождавшись, когда они пройдут очередной уличный фонарь. Мёртвой хваткой хищной птицы он схватил Майки за плечо и развернул его на сто восемьдесят градусов. Глаза Датса округлились, его приятель Дракула шлёпнулся на задницу. На них напал монстр, вылезающий каждый Хэллоуин из тёмного логова в стволе дерева. Там, где пахнет гнилью и сыростью, грибами и корой, там, где всегда темно и душно — вот она, эта тварь, прямо перед ними — и она собирается сожрать Датса, а за ней ещё две такие же:

— Агну виво гони фсе свои кфетки, Чарли-даун! Давай фюда свои пакевы иначе тебе онец! — проревела тварь.

— П-п-п-п… — Майки Датс, как и говорил Генри «обгадился». Из своей заикающейся глотки он не мог выдавить ни слова, пыхтя, как сломанный двигатель.

— И ды, врочело! Одавай сё! — обратилось чудовище ко второму мальчишке, который сидел на бетонной дорожке оцепеневший.

Дьюи потянулся к Генри, чтобы оттащить его от Датса, но, как выстрел, произошло то неизбежное, что он так надеялся предотвратить…

Мальчишка-Дракула сильно затрясся, а потом громко вскрикнул, задрав вверх голову. Генри рванулся к нему, скорее всего, чтобы вломить под дых, но парень кричал всего секунду. После чего обмяк на дорожке, как увядший цветок, и замолчал. Всё остановилось… Что было потом — Дьюи помнит, как в лихорадочном сне. Вопли ошеломлённого Майки Датса: «В-в-вы, в-в-вы убили его, ублюдки, вы его убили! Н-н-ненавижу!» Они втроем куда-то бежали, не разбирая дороги. Крики, смех, завывания со всех сторон — и голос Чарли Брауна: «…уб-блюдки, уб-блюдки не-не-ненавижу!». Потом они, наконец, остановились. Только он и Генри, Билли-Бобби с ними не было. Наконец, до Дьюи дошло, что всё это время они бежали в масках и чуть было не задохнулись в этих штуковинах. Генри содрал свою и с ужасом отшвырнул её. По лицу градом катились слезы.

— Дьюи! Что со мной случилось! О господи, что я натворил, Дьюи?!

Дью прижал Генри к себе и зарыдал вместе с ним.

Что мы натворили? Что мы натворили, братец?!

В ту ночь Джозеф Клинтон умер от сердечного приступа, у него был врождённый порок сердца. По сути, парень был бомбой замедленного действия, и даже избавление от физических нагрузок и спорта не уберегли его жизнь. Испуг на хэллоуинскую ночь — это ли не ироничная причина смерти десятилетнего ребенка? Единственным свидетелем истории был Майки Датс. Дьюи и Генри переживали с неделю, что Датс всё же узнал голос Генри, и лишь вопрос времени, когда всё станет известно. Но никто не приходил и не звонил родителям, чтобы сообщить «приятную» новость. Потом в школе они и вовсе узнали, что Датс «сошёл с ума, и теперь его родители сдают его в дурдом». Майки Датс, как говорили взрослые, был «другой», а дети называли его ласково «дурачком». Никто и не надеялся добиться от него информации — а Майки, после произошедшего, окончательно замкнулся. Если раньше его мозги всего лишь были расположены иначе, чем у обычных людей, что позволяло ему видеть мир под другими, не менее интересными углами, то теперь они просто сломались. Майки Датс навсегда умолк, как и его погибший друг.

Страх разоблачения ушёл, но вина навсегда осталась с ними. Генри мучился. Он стал часто рассказывать Дьюи о снящихся ему кошмарах. Кошмары видел и Дьюи. В них Майки Датс, после того как выкрикнул: «Н-н-ненавижу!», говорил еще одну фразу: «Н-ненавижу Генри и Дьюи!». Дьюи сотни раз воспроизводил в голове события той ночи и этой фразы не помнил. Её не было. Но во снах она постоянно являлась, и об этом Дьюи никогда Генри не рассказывал. Странным образом тот Хэллоуин сплотил их с Генри, Дьюи смог его простить. Наверное, потому что теперь они нуждались друг в друге как никогда. Разделить вину — вот, что каждый из них мог предложить, и для обоих это было необходимым. Однако фраза из снов не ушла и спустя тридцать лет: «Н-н-ненавижу, Генри и Дью».

Дьюи откинулся на свою сторону кровати и глубоко вздохнул. В такие моменты ему хотелось снова вернуться к оставленной в колледже привычке курить. Сьюзи лежала, закрыв глаза и сжав пальцы рук. Так она отходила от приятной эйфории и головокружения, пронизывающего тело после оргазма.

— Было мощно, — выдавил из себя он. Дьюи Андерсен считал, что после секса мужчина обязательно должен что-то сказать, оценить произошедшее. Даже если этого вовсе и не требовалось.

— Да, — шепнула Сьюзи. — Ладно, я пойду в ванную, а то вдруг Пит скоро вернется, а мы тут разлеглись. Тебе бы тоже не мешало искупаться, дорогуша, в постель грязным не пущу, так и знай!

— Да-да, обязательно. Ещё немножко полежу и пойду после тебя.

Сьюзи чмокнула его и отправилась принимать душ, прихватив с собой платье невесты. Сегодня шутить по поводу «траха с покойником» не хотелось. Слишком сильно его тревожило, как там сейчас обстоят дела у Питера в его первой игре. Ему Дьюи рассказал только хорошее о «конфетных пиратах». Почему — он и сам не знал. Возможно, не хотелось думать, что дети часто следуют судьбе родителей. Пит должен был сам понять, что там хорошо, а что плохо, прочувствовать всё на своей шкуре. И из-за своих опасений и совершённых ошибок он не имел права не рассказать об игре. Это было его обязанностью, переданной ему ещё от отца, и его проклятием было обо всём поведать сыну. Так, и никак по-другому.

В доме царила тишина, нарушаемая звуком капающей воды из ванной. Дьюи приподнялся с постели и натянул спортивное трико. И правда, Пит мог скоро прийти. Снизу послышались глухие стуки в дверь, едва различимые со второго этажа. Тук-тук. Пауза. Тук-тук.

На сегодня выдача сладкого закончена, детишки, — подумал Дьюи. Но стуки не прекращались. Тук-тук… Что ж, он терпеливый, пускай себе ломятся. А как же твои обязанности, Дьюи? Разве ты не «настоящий взрослый? Так-то оно так, он — Дьюи Андерсен. Ему сорок четыре. У него жена, сын, двухэтажный дом в приличном районе, автомобиль, лужайка с выкошенным газоном. Должно быть, он «настоящий взрослый». А значит, он должен пойти и открыть эту чёртову дверь и дать парню или девчонке за ней конфет. Нужно соблюдать правила.

Накинув халат, он спустился бегом вниз. Взглянул на гостиные часы: 19:46. Ещё час — и он начнет названивать Питеру. Дьюи на ходу схватил с тумбочки вазочку со сладостями, изрядно оскудевшую к концу вечера. Тук-тук. Не посмотрев в глазок, он открыл дверь. На сегодня это, ей-богу, последний ребёнок. Но за дверью оказался вовсе не ребёнок.

Нет, на нем не было того дурацкого костюма Чарли Брауна, вместо него — изорванная больничная пижама, вся, будто из ткани в горошек, покрытая пятнами крови. И как его никто не заметил, неужели никто не обратил внимания на слабоумного мужика в окровавленной пижаме? — подумал тогда Дьюи. А затем пришло осознание: Сегодня Хэллоуин, приятель! Сегодня Хэллоуин!

— Н-н-ненавижу, Генри и Д-дьюи, ненавижу, — сказал поседевший и потолстевший на пару футов, но всё с тем же детским голосом, Майки Датс. — Вы уб-б-били, уб-били Джозефа! — имя друга Майки Датс выговорил, не заикаясь.

Дьюи застыл на месте, как тогда Джозеф Клинтон — до смерти напуганный, оцепеневший. Слова Майки — сотня камней, он — бездонный колодец. Ему хотелось разрыдаться, упасть в ноги Майки Датса и умолять о прощении, но он просто стоял, не в силах пошевелиться. А Майки Датс продолжал говорить заикающимся голосом судьи, выносящего приговор:

— Г-генри, Г-генри мёртв. Т-т-теперь, т-теперь очередь Д-д-дьюи.

Дьюи выкинуло из мандража, он попытался отпрянуть, но слишком поздно. Из-за спины Майки Датса появилось сияющее в лунном свете лезвие ножа. Одним резким сильным движением оно вонзилось в грудь Дьюи. Он попытался вскрикнуть, но из горла вырвались лишь хрип и бульканье кровавых пузырей.

— Г-генри мёртв и Д-дьюи мёртв, — закончил Майки Датс.

Там был ещё Бобби, Бобби Стокс! — пытался напоследок выкрикнуть Дьюи Андерсен, но опять вышло лишь бульканье. В глазах потемнело, и последнее, что он увидел — слёзы и широкую улыбку на постаревшем лице Майки Датса.

Посвящается моему старшему брату.

Татьяна Виноградова

Биолог по образованию. Окончила Московский Государственный Университет, работала в Главном ботаническом саду РАН, защитила диссертацию, позже перешла работать в школу. Писать начала после окончания ВУЗа, но потом надолго отошла от этого увлечения и вернулась к нему лишь сравнительно недавно. Выпускник курсов «Мастер текста». Кроме художественных текстов, пишет научно-популярную литературу. Принимала участие в написании книги для детей «Алиса в стране наук» (Д. Баюк, Т. Виноградова, К. Кноп, издательство МИФ, 2017 г.)

Профиль на Синем сайте: https://ficwriter.info/moj-profil/userprofile/1356.html

Золотой ключик

День первый

Лязгнула раздвижная дверь. Русоволосый сероглазый гусар в малиновом, ладно охватывающем талию доломане остановился на пороге, снял кивер и медленно обвёл взглядом присутствующих.

— Сами-то мы не местные, — скорбно известил он. — Давыдова не видали?

Грянул хохот. Кто-то присвистнул. Кто-то хлопнул в ладоши, и аплодисменты — нестройные, но энергичные — пронеслись из одного конца вагона в другой.

— Ну ты даёшь, Елагин! — выкрикнули из угла. — Орёл!

Компания, расположившаяся через проход слева, раскладывала на коленях бутерброды. Девушка рядом, выставив для упора ногу в высоком сапоге со шпорой и наклонившись, переплетала косу — ловко пропускала между пальцев чёрные пряди, густые и блестящие, как конская грива. Парень в штормовке, сидевший напротив, мазнул ладонью по запотевшему стеклу. За окном небо светилось палево-розовым. Далеко у входа забренчала гитара, и полвагона подхватило:

Ваше благородие, госпожа Удача!

Для кого ты добрая, а кому иначе…[2]

Зинаида закрыла глаза. Хорошо, что решила ехать сегодня, а не завтра. Совсем из головы вылетело: первые выходные сентября — Бородинский фестиваль. Пущены дополнительные электрички, и всё равно, утром хорошо если удалось бы втиснуться в тамбур, а сейчас она даже сидела.

— Не каждый год так совпадает, — сказали рядом. — Завтра ведь настоящая годовщина.

Сначала Зина не прислушивалась. Её соседка и парень в штормовке, видимо, были давними знакомыми. Их реплики ни о чём не говорили Зине — какой-то Сашка, новый трензель, — но голоса звучали тепло.

Девять граммов, сердце, постой, не зови.

Не везёт мне в смерти — повезёт в любви.[3]

— …не по себе, — с силой сказала соседка, и Зинчу словно выдернуло из состояния покоя. Что-то в тоне девушки привлекло внимание.

— Что, мертвецов боишься?

Парень не ёрничал, скорее сочувствовал и одновременно был готов обратить всё в шутку.

— Не то. Ну… не боюсь, но ведь мы будто праздновать едем. Их гибель. Страшно…

— Чего ты вдруг? Из-за того, что даты совпали? Не праздновать же, — парень помолчал и добавил: — Поле славы — всегда кладбище.[4]

— Ладно, проехали, — девушка издала нервный смешок. — Вот встретим Вечную Вдову…

— Что за вдова?

— Ну… Такая легенда, — соседка помолчала. — После битвы жуть что творилось. Многие разыскивали своих — пропавших или погибших. И была одна девушка, которая искала жениха, гусарского поручика. Звали её Софья.

Рассказчица снова остановилась. Зина вслушивалась, из вежливости стараясь не выказывать интереса к чужому разговору.

— Сначала Софья надеялась, что он выжил, и искала в госпиталях. Потом стала искать тело. Для неё это стало идеей-фикс. Наконец она заявила, что отдаст всё на свете за то, чтобы узнать точно, жив ли жених, и что любое знание легче, чем эта неизвестность. И тогда к ней пришёл некто.

Приоткрыв глаза, Зина увидела обоих собеседников: девушка наклонилась вперёд, теребя косу, парень вслушивался, приподняв подбородок и повернувшись боком.

— После беседы с ним Софья вышла из палатки, которую ей предоставили, мертвенно спокойной. Никто не знает, что именно она отдала, но тот человек ушёл, унося под плащом большую коробку или ларец, а Софья сжимала в руке ключ — всё, что у неё осталось. В тот же вечер она нашла останки, в которых опознала жениха.

— А потом?

— Она продолжала жить. Говорят, что она не может умереть, и что это и есть расплата. Ведь смерть для неё — встреча с женихом. Ещё говорят, что раз в году её можно увидеть там, на поле. Она заговаривает со встречными. Должно быть, она тронулась от горя, потому что она ищет то жениха, то ключ, то могилу.

Зинча делала «секретик».

Это просто. Роешь ямку в земле. На дно кладёшь фольгу от конфеты, затем — лепестки цветов и всё, что захочешь. Сверху — осколок стекла, и его надо хорошенько вжать краями в стенки ямки. Потом засыпаешь стекло землёй. Вот и всё!

Зинча послюнявила палец и расчистила окошко в земле. «Секретик» на этот раз был особенный. Среди рыжих лепестков бархатцев блестел ключик. Настоящий, совсем как у Буратино!

Ключик Зинча нашла на дороге. Маленький, желтого металла, на длинной цепочке. Когда показала маме — та даже ахнула сперва:

— Зинча, да ведь это золото!

И заторопилась:

— Надо написать объявление. Вдруг хозяин найдётся! Посмотри, тут даже проба выбита.

Но папа усомнился:

— Если бы проба — были бы три цифры, а тут две. И заводского клейма нет. Может, латунный?

И правда. Мама даже сняла с пальца обручальное кольцо, чтобы показать Зинче: на внутренней поверхности ободка тоненько-тоненько прорисовывались цифры «583» и пятиконечная звёздочка. А на бородке ключа — «56», и ещё буквы какие-то. Цвет металла, если положить рядом, тоже отличался, был желтее, красивее.

Пока взрослые разглядывали и сравнивали, Зинча переживала: если дорогое украшение — и правда, надо найти хозяина и отдать. Лучше пусть будет латунь! Тогда ключик будет совсем-совсем её.

— Держи, Зинча, владей! — сказал в конце концов папа. — Будешь искать волшебную дверцу.

Такая дверца — разве что в мышкину норку. Или в подземное царство, как в «Чёрной курице». Но Зинча была не против.

«Следующая станция — Санаторная!»

Зинаида встрепенулась. Надо же, задремала, и даже причудилось что-то из детства. Не заснуть бы снова! Санаторная, Тучково, а там и до её остановки недалеко.

На станции она вышла одна. Вздрогнула — воздух оказался промозглым, или так показалось после тепла вагона? Небо над ёлками ещё отсвечивало бледно-лимонным, но стоило поторапливаться. Надо же, как рано темнеет.

Электричка, взвизгнув и набирая ход, увезла прочь свет, тепло, дружеские подначки — чужие, но приятные. Зина, поёживаясь, заспешила прочь, сперва вдоль платформы, затем — по узенькой, неровной от старости асфальтовой дорожке.

Под деревьями оказалось совсем темно. Каждая колдобина, через которую днём Зина перешагнула бы, не заметив, сейчас словно нарочно прыгала под ноги. Зина пошла медленнее, наощупь, жалея, что телефон почти разряжен: лучше не светить встроенным фонариком, а поэкономить. Дважды она чувствовала, что идёт по мягкому, и осторожно возвращалась на тропу.

«Сейчас выйду к участкам, там светлее!»

Невидимые деревья шелестели на ветру. Пахло осенью: сыростью, грибами, палой листвой. Завозилась в ветвях и захлопала крыльями какая-то птица.

Потом почудились шаги. Зина понимала, что, если есть попутчик, — его лучше дождаться, но вдруг всколыхнулся страх. Некто шёл сзади, без фонарика, как и она. Зина замерла. Собственное дыхание отдавалось в ушах, и она постаралась сдержаться, прислушиваясь.

Шаги стихли. Должно быть, путник куда-то свернул.

Асфальт сменился гравием, затем — грунтовкой. Деревьев над головой больше не было, но светлее не стало. Небо плотно обложило тучами: ни звёзд, ни луны. Выбитая в грунтовке колея оказалась чередой луж и кочек. Зина старалась держаться середины, но то и дело оступалась. В туфлях хлюпало.

Трель телефона раздалась внезапно.

— Зинча? Ты как?

Такой родной голос.

— Мам, привет. Всё в порядке, я уже на половине пути. Когда дойду — позвоню. Только ты не переживай, я иду медленно. Как папа?

— Лежит, — мама вздохнула. — Температуру сбил. Ворчит, что я с тобой не поехала. Мол, не маленький, стало бы хуже — вызвал бы «скорую».

— Нет уж, лучше ты с ним побудь. Я тоже не маленькая. Я потом позвоню, хорошо? Батарейка садится.

Нажав отбой, Зина посмотрела на индикатор заряда: ноль.

Дорога тянулась и тянулась. То ли Зина шла медленнее, чем думала, то ли время в темноте текло иначе. Наконец она наполовину увидела, наполовину догадалась, что впереди поворот, и перешла на левую сторону, чтобы не пропустить нужного места. Ещё пара минут — и она дома.

Сход с дороги чернел, словно вход в пещеру. Здесь мрак был непроницаемым. Осторожно нащупывая путь, Зина внезапно поняла, что потеряла тропу. Ветви касались волос, и Зинаида протянула руки вперёд, прикрывая лицо и отводя гибкие прутья. Нашарила телефон, чтобы посветить под ноги. Экран оставался тёмным. Аккумулятор всё-таки сдох.

Полсотни метров в кромешной темноте. Конечно, она промахнётся мимо калитки, но должен ведь быть забор! Она не сможет не узнать, куда именно вышла. Здесь она собирала грибы, когда была маленькой. Она же знает это место как свои пять пальцев!

Может, она забрала слишком влево? Зина пошла правее. Ни забора, ни калитки. Где же она?

Кажется, впереди стало светлее. Ещё несколько шагов — и Зина оказалась на дороге. На незнакомой дороге, которой тут не могло быть. Воздух пах моросью и дымом, мелкие капли тумана оседали на лицо.

Одинокий фонарь — наконец-то! — освещал узорчатую кованую решётку, за которой высокие, с густой листвой кусты обрамляли садовую дорожку. Девушка прошла вдоль решётки, пытаясь найти хоть что-то, что подсказало бы, куда она попала. Тёмная громада дома с мезонином и белыми колоннами ничем не напоминала дачные постройки. Неподалёку притулилось нечто, вызвавшее в памяти слово «флигель», и вдруг его окна блеснули розовым, словно там, за ними, бился живой огонь. А потом свет за стеклом стал ровнее, и кто-то — Зина ясно увидела старческую руку с длинными аристократическими пальцами — поставил на подоконник свечу.

— Эй! — голос Зины сорвался на беспомощный писк. Может, не стоит? Но как тогда выбраться отсюда? Что за глупости, здесь человек, и он поможет.

— Эй! Хозяева!

Тишина.

— Эй! Есть кто-нибудь? Подскажите дорогу, пожалуйста!

Тишина.

— Эй! Я сбилась с дороги. Помогите, пожалуйста!

Ей показалось, или правда кто-то идёт? Точно, шаги. Медленные, шаркающие. Фонарь в руках старухи раскачивался, позволяя разглядеть лишь кусок тёмно-синего платья.

— Простите, пожалуйста! Как пройти к садовым участкам «Авиатор»? Они где-то близко, но я…

Калитка резко распахнулась. Жёсткие, как сучья, пальцы впились в плечо девушки. Рывок — и сзади с лязгом захлопнулась створка. Старуха, не выпуская Зинчиного плеча, подняла фонарь, и тот осветил костлявое лицо с глубокими, чёткими морщинами, абсолютно белые волосы под чёрной кружевной шалью, дряблую жёлтую шею над вырезом бархатного платья, украшенного пожелтевшим полотняным букетиком.

— Ты принесла ключ?

Старуха наклонилась так, что её чёрные, глубоко запавшие глаза приблизились вплотную. На Зинчу пахнуло ландышами, старческой кожей и свечным нагаром. Она рванулась, но старуха держала цепко. Спиной девушка ощущала твёрдые завитки решётки. Старуха дышала тяжело, её голос оказался сиплым, словно сорванным.

— Давай сюда! Ну же, быстро!

«Да она сумасшедшая!»

Зина зашарила в кармане. Ключи? Пусть, только бы вырваться! Связка зацепилась за подкладку, и девушка дёргала, пока не услышала треск рвущейся материи. Чтобы взять ключи, умалишённая выпустила девушку, и тут сверху с хлопаньем крыльев упала тень. Что-то тёмное, обдав запахом перьев, пронеслось над Зинчиным плечом и ударило в лицо старухи. Фонарь упал, зазвенело стекло. Пламя взметнулось и погасло. Зинча шарахнулась, снова упёрлась лопатками в решётку, но на этот раз та поддалась — калитка! Девушка вывалилась наружу, развернулась и бросилась прочь.

Ветви хлестали по лицу, туфля слетела и осталась сзади, и Зинча скинула вторую. Внезапно она споткнулась, вскрикнула, вытянула руки вперёд — и пальцы наткнулись на круглые прутья. На этот раз калитка оказалась нужной.

Спустя какое-то время Зинча сидела на диване, подобрав ноги и зажав в ладонях кружку с горячим чаем. Свет она зажгла везде, и на веранде, и в комнате, обогреватель включила на полную мощность. Постепенно Зина согрелась, и пережитое отступило, показалось забавным недоразумением. По крайней мере, если она сейчас позвонит родителям, сможет говорить так, что они не перепугаются. Да и чего пугаться? Заблудилась в темноте и встретила бабку в деменции. Всё. Зинча решительно включила подзарядившийся телефон.

— Всё в порядке, я дома.

— Отлично! Печку топишь?

— Нет, тут не холодно. Обогревателем обойдусь, — и, отвечая на невысказанное «Почему так долго?», добавила: — Представляешь, в темноте заблудилась, только недавно вошла. Ни одного фонаря на всём пути!

— Да я знаю уже. Разговаривала с Галиной Семёновной, она говорит — больше двух часов света не было. Какая-то авария на ЛЭП.

Галиной Семёновной звали соседку.

Ну вот и ещё одна деталь получила разумное объяснение. Зина пообещала, что ни за что не потащит тяжёлый рюкзак, предостерегла от излишнего увлечения аспирином-Ц и нажала отбой.

Был бы жив Тёмка — не пришлось бы ей в одиночестве… Сперва Тёмка, в горах, потом Дима.

Зинча вытянула ноги и закрыла глаза. Можно находить и смысл, и удовольствие в работе, читать, выбираться с подругами в кино, и вообще жить, никому и ни в чём не завидуя, а всё же бывают вечера, от которых нет спасения. И ничего не сделаешь, надо просто перетерпеть.

Зинча дружила с Тёмой. По крайней мере, так называли эти отношения родители, которые, впрочем, не сомневались, что по окончании школы пара поженится. «Только с детьми не торопитесь, — предупреждала мама. — Хотя бы три курса закончите!» После десятого класса Тёмка поехал в горы с отцом. Говорили — несчастный случай, говорили — так не должно было получиться…

Два года спустя Зинча, решив, что жизнь всё-таки продолжается, начала встречаться с однокурсником Димой. Той же зимой, переходя через трамвайные пути, тот поскользнулся и ударился затылком. После Димы Зинаида вбила себе в голову, что с ней что-то не так, и что третьего раза она не допустит. Она старалась поменьше вспоминать и плотнее забивать дни. Вообще-то, Зина не считала себя суеверной. Ни в чём другом. Но — «даже если ничего такого нет, проверять я не стану», так она говорила самой себе.

Всё, хватит об этом. Спать пора.

Ноздреватый, словно проеденный оспой снег лежал на обочинах, копыта с чавканьем месили дорогу. Софья подтыкала со всех сторон беличью полость, но влажный ветер проникал даже сквозь мех. Надо было брать карету… нет, не надо: по такой распутице если увязнет — не вытолкать. Да и видно хуже.

Из сырого, наполовину разбросанного стога виднелась рука со вздувшимися, чёрными пальцами. Гнедая Майка всхрапнула, задирая голову и приплясывая, а Забава даже ухом не повела.

— Стой!

Фёдор покорно натянул вожжи, слез с козел и помог сойти в грязь.

— Да не он это, барышня.

— Всё равно. Я хочу убедиться.

«Где ж тут опознать. Тут всех и не разыщешь враз. Зря вы, барышня, это затеяли», — и всё это Фёдор умудрился сказать двумя словами:

— Эх, барышня!

Пока Фёдор расшвыривал солому, Софья придерживала лошадей и смотрела во все глаза. Лицо мертвеца оказалось обглоданным, щеки и губ не осталось, только зубы поблескивали в чёрно-багровых дёснах.

— Не он. Едем.

И до самого вечера, на всём пути до Шевардина раз за разом, подходя к изувеченным, вздутым останкам, говорила: «Не он. Едем».

Зинча, задыхаясь, вывалилась из сна. «Господи, это не на самом деле». Ночная рубашка промокла от пота. Зина зажгла ночник, включила чайник и долго согревалась, прежде чем попробовать уснуть снова.

Ночной кошмар оказался пугающе ярким. Она словно была другим человеком — этой барышней, Софьей. Там, во сне, Зинча даже знала фамилию: Алединская. Софья Андреевна Алединская. Красивая фамилия, и девушка была красавицей. Чернобровая, тонкокостная. В кошмаре Зинча видела себя-Софью одновременно со стороны, словно бы сверху, и изнутри. Даже запахи и звуки приснились так явственно, и в горле было больно, словно она хотела рыдать и не могла.

День второй

Утро оказалось солнечным, бодрящим, пахнущим яблоками и свежестью. Зинча достала из летней кухни ящики и ворох газет, проверила остроту лезвий на приспособлении, которое папа называл «сачок для ловли яблок», и отправилась в сад.

Кошмар отодвинулся и почти забылся, как это и должно быть с кошмарами, и даже вчерашние блуждания больше не пугали. Эк её впечатлило: разряженные в гусаров реконструкторы, услышанная легенда, темнота и в довершение полоумная старуха! Вот воображение и расходилось, ничего удивительного.

За сеткой-рабицей, отделявшей её шестисоточные владения от тёти-Галиных, виднелся внушительный, обтянутый спортивными штанами базис: соседка сажала тюльпаны.

Зина собрала и сложила отдельно падалицу, а затем снимала отборные, прозрачно розовеющие яблоки с папиной любимицы неизвестного сорта, пока от размахивания тяжёлым сачком не заболели плечи. Отнеся к дому последнюю корзину, она сменила садовые резиновые шлёпанцы на короткие сапожки. Хотелось понять, куда её вчера вынесло. К тому же жаль было городских туфель.

Она прошла по знакомой тропинке, внимательно вглядываясь, и вдруг остановилась. Полускрытая раскидистым орешником кованая решётка, точнее — одна её секция, вросла в землю в незапамятные времена. Она не примыкала ни к одному из участков, и, возможно, поэтому её никто не удосужился убрать.

На другой стороне дороги в штакетник оказалась встроена ажурная калитка. Зина проходила мимо сто раз, калитка была настолько привычной, что девушка давно её не замечала. Дорожка вела к обычному старому дому с верандой и белыми столбиками крыльца. Правее, у самого штакетника, стоял хозблок. Краска на дощатых стенах облупилась и свисала клочьями. Участок казался нежилым. Так вот где Зина блуждала вчера! Темнота, непривычный ракурс и разгулявшееся воображение превратили всё это в дом с мезонином и флигелем.

Порыскав в кустах, Зина нашла коричневую туфлю. Её пара обнаружилась неподалёку. Значит, всё и впрямь было именно здесь.

Окончательно успокоенная, Зина вернулась к себе. Туфли она вымыла ледяной водой из-под крана и поставила сушиться. Надо же, как всё просто разрешилось! Нельзя быть такой впечатлительной.

— Бурати-ино, отда-ай клю-учик! — развеселившись, провыла девушка. И вспомнила: детское сокровище, Золотой ключик. Надо же, какое совпадение, ей как раз приснилось по дороге сюда что-то такое из детства.

Посмеиваясь, Зинча порылась в ящике древнего комода и отыскала жестянку из-под зубного порошка. В ней когда-то хранились самые важные Зинчины ценности.

Малиновая стекляшка, чешская переливающаяся бусина, оловянная фигурка пуделя, пятнадцатикопеечная монета с надписью «РСФСР» и цифрами «1922». И ключик — крохотный, золотистый, поблёскивающий точно так, как двадцать лет назад.

Скоро тридцатник, а столько удовольствия — разглядывать всю эту ерунду. С каждым предметом была связана история. Даже не история, нет, какое-то дорогое ощущение, настроение. И всё же ключик — сейчас, как и тогда — выглядел особенным. Настоящим. Словно им и правда что-то открывали!

Кто-то постучал в стекло — резко, требовательно. Зинча вздрогнула и обернулась. На яблоневой ветке сидела сойка. Увидев, что Зинча её заметила, птица выбила по стеклу новую барабанную дробь и замерла, наклонив голову.

— Кыш! — Зина вскочила. Пугаться ещё и птицы — это уж слишком. Задёрнув штору, она сгребла «драгоценности» в жестянку и спрятала на место. Теперь поужинать, а перед сном — спокойно почитать. А впереди ещё завтрашний день.

Софья стояла на краю поля. Запах разложения перебивался другим — едким, тяжёлым запахом горелой плоти. Сырой ветер трепал полотнище палатки походной церкви. Чёрный дым, тонкой струйкой поднимавшийся над обширной ямой, относило в сторону реденького, ещё не зазеленевшего леса.

— С духами скончавшихся праведников упокой, Спаситель, душу рабов Твоих, сохраняя их в Твоей блаженной жизни, Человеколюбец.

Священник обходил яму, взмахивая кадилом. Софья подошла ближе и остановилась.

Сверху лежало крупное тело в синих лохмотьях, и Софья покачала головой:

— Не он.

То, что было рядом, опознать не удалось бы никому: нога в побуревшей лосине, часть торса и ещё куски тел, из-под которых высовывалось обугленное копыто.

— Он… отпевает лошадь?

Софья не хотела, чтобы её слова прозвучали громко, но священник отвлёкся на миг — взглянул коротко и вновь сосредоточился на каноне.

— Эх, барышня!

Софья не ждала продолжения, но Фёдор, помолчав, добавил:

— А иных и вовсе без отпевания зарыли.

Снова этот кошмар! Да что же это?

Зинча просыпалась, пила воду, засыпала. И проваливалась обратно.

Плотный брезент палатки не отгораживал от тяжёлого вездесущего запаха. Софья сидела на складной койке. Сейчас, когда её никто не видел, она не держала спину прямо: обессиленно сгорбившись, уткнулась в ладони, словно из позвоночника вынули стержень.

У входа покашляли.

— Барышня, тут до вас посетитель. Господин Заецкий. Прикажете принять?

«Что за Заецкий?» И всё же: вдруг он что-то знает? Весь лагерь был в курсе, что Софья Алединская ищет жениха, поручика Елагина.

— Проси.

Снова выпрямиться. Беглым взглядом отыскала зеркало: что бы ни случилось, волосы должны быть в порядке.

Господин Заецкий был настолько невзрачным, что Софья не запомнила бы его, даже если бы постаралась. Тонкие губы, простоватый нос, светлые глаза — то ли серые, то ли болотные, черты лица — словно смазанные. Одет был посетитель на редкость неуместно: светский фрак, короткие панталоны и чулки, словно не было вокруг грязного снега и вытаивающих из-под него останков. Подчиняясь приглашению, господин Заецкий опустился на походный стул.

— Софья Андреевна, позвольте мне быть откровенным. Я не знаю, жив ли поручик Елагин, но владею неким способом, который позволит достоверно узнать это.

«Владею неким способом…»

Неужели этот человек — обычный мошенник? Софья ощутила гадливость. И всё же… А если нет? Как проверить?

Софья подумала и спросила прямо:

— Вы шарлатан?

— Нет, — господин Заецкий приподнял бровь, словно забавляясь высказанным предположением. — Впрочем, плату за свою услугу я возьму лишь в том случае, если старания мои увенчаются успехом.

Надо было спросить, что за плата, но Софья произнесла другое:

— Что за способ?

— Позвольте не беспокоить вас деталями. Для вас всё просто. Что вы готовы отдать за знание?

— Всё.

И, сорвавшись, закричала:

— Всё, слышите? Всё! Всё!

— Успокойтесь. Софья Андреевна. Подумайте. Если вы узнаете в результате, что жених ваш мёртв — что вы обретёте в обмен на это ваше «всё»?

— Мне всё равно. Поймите! Он может быть жив. Он мог потерять память, он может быть болен. Даже когда все будут похоронены и отпеты, я не смогу остановиться. А если он жив — лучше узнать это скорее. Бог вас накажет, если вы обманете.

— Вероятнее всего, вашего жениха нет в живых.

— Вы отговариваете меня?

— Я лишь хочу быть уверен, что ни при каком исходе цена не покажется вам чрезмерной.

Господин Заецкий говорил что-то ещё, затем перед Софьей оказался лист бумаги. Строчки расплывались, но Софья делала вид, что читает.

Когда господин Заецкий вышел, Софья смотрела ему вслед и думала, что это лицо она не забудет.

— Эх, барышня…

День третий

Сливы осыпались, но их можно было собрать. Размышляя, что из них сделать, варенье или наливку, Зина ввинтилась в смородиновые заросли, чтобы дотянуться до особо богатой россыпи. Мелкие ветви норовили попасть в глаза, цеплялись за волосы.

От неудобной позы заболели плечи, но Зина не отвлекалась: лучше уж покончить с делом за один присест.

Вот тут как раз двадцать лет назад она делала «секретики». Смородиновый куст посадили позже.

Кусты протестующе зашелестели, не желая выпускать. Зина выпрямилась, прошла к крыльцу и села. Миску, полную слив, она поставила рядом.

Череда совпадений по-прежнему не давала покоя. Хватит уже притворяться, что всё в порядке! Старуха с ключом, детский «секретик», странные кошмары — либо всё это плод расходившегося воображения, либо…

Кстати, ключик. Это ведь точно не латунь, теперь Зина была в этом уверена. Металл не потускнел спустя столько лет.

Ну, есть по крайней мере одна вещь, которую легко проверить.

Зина достала телефон. Звонить лучше не маме — та так и не освоилась с интернетом. Кому-то из подруг, причём таких, кто в выходной наверняка в городе.

— Свет, привет! Слушай, неожиданный вопрос. Можешь узнать, что означает маркировка «56»? На металле, да. Ага, спасибо, жду!

Звонок раздался спустя несколько минут.

— Это проба золота по золотниковой системе. Маркировка «56» означает, что в одном фунте сплава — пятьдесят шесть золотников золота, то есть, по-современному, пятьсот восемьдесят третья проба.

— То есть, русская система? Старая? А когда её ввели?

Родители решили, что ключ — детская безделушка. Тогда выпускали похожие, не из золота, конечно. Книжку про Буратино знали все.

— Тут написано, что она действовала в России с тысяча семьсот девяносто восьмого до тысяча девятьсот двадцать седьмого года, — Света помолчала и озадаченно добавила: — Ты что там, клад под кустом нашла?

— Почти. Ещё… — Зинча не знала, как сформулировать. — Как хоронили павших в Бородинском сражении? Сразу? Были… ну… какие-то бригады для похорон?

Ведь так это должно быть, да? Армии выделяют похоронные команды, действует перемирие или что там ещё. Но Зина помнила лишь, что русская армия отступила, и французы вошли в Москву.

— Ну, мать, ты даёшь. Про такое могу и не найти. Ладно, гляну.

На этот раз подруге и впрямь понадобилось время. Зинча успела собрать ещё миску сливы, прежде чем получила ответ.

Всё верно. И одновременно немыслимо. непредставимо.

Наполеон распорядился выделить похоронные команды, но павших было слишком много. Десятки тысяч. Часть захоронили местные крестьяне — до ноября, до промерзания земли. Заполняли овинные ямы, чтобы ускорить работу. И всё равно многих пришлось хоронить лишь весной, торопясь успеть до пахоты и стараясь располагать могилы у опушек, чтобы не терять поля.

Но ведь она этого не знала! А приснилось — именно так. Совпало даже то, что могила была на опушке.

Зинча сидела на крыльце, не замечая, что поставила миску мимо ступеньки, не видя раскатившихся слив.

«Но почему мне никогда не снилось этого раньше? Тогда же, когда я нашла ключ? Если ключ — и в самом деле тот, из легенды…»

Но Зинча тут же нашла ответ.

«Я же раньше не попадала на дачу в годовщину сражения. Может, правда в эти дни что-то происходит?»

Вечная Вдова. Старуха. Ключ.

Софья Алединская. Дачный посёлок. Старая усадьба.

«Если бы я читала обо всём этом в книге — давно бы уже решила, что героиня идиотка и не понимает очевидного, — подумала Зинча. — Но ведь в жизни так не бывает».

Конечно, не бывает! Вот оно! А она-то чуть не поверила. Что за ерунда.

Зинаида облегчённо вздохнула и начала собирать рассыпанные сливы, но замерла.

Две уверенности словно разрывали на части.

«Да ведь можно проверить! Допустим, та старуха — не Софья, а мой ключик — не ключ из легенды. Если так, я просто буду выглядеть глупо. А кто сказал, что выглядеть глупо — плохо?»

Она вскочила. Засуетилась, доставая ключик, и чуть не рассыпала всю коробку. Выскочила и вернулась — забыла переобуться. Сдержалась, заставляя себя идти медленнее. Она просто гуляет.

Зинча шла, стискивая в пальцах золотой ключик, и старалась ни о чём не думать.

У ажурной калитки она остановилась. Участок по-прежнему казался нежилым.

«Вот оно. Сейчас».

Зина набрала в грудь воздуха, поколебалась — и всё-таки крикнула:

— Софья Андреевна! Софья Андреевна!

Хозяйка вышла из-за дома. Она была в синем, как ночью: сатиновый рабочий халат и растянутые на коленях, застиранные до блёклости треники.

Лязгнула калитка. Софья Андреевна Алединская, прямая, как стек для верховой езды, молча смотрела на Зинчу чёрными запавшими глазами.

Несомненно, это была она. Девушка из сна. Постаревшая, ссохшаяся, узнаваемая.

Зинча выпрямилась.

— Я принесла ключ.

Золотая вещица перешла из одной руки в другую — старческую, с длинными худыми пальцами. Софья Андреевна только на миг поднесла её к глазам и сжала в кулаке — крепко, до белизны в костяшках. Молчание затягивалось. Наконец древняя дама величественно наклонила голову:

— Проходите, дорогая. Мне кажется, вам надо выпить чаю.

Зинча прошла за старухой в дом и села в продавленное пыльное кресло. Пахло корвалолом и свечами. Комната оказалась тесной, и ещё большую тесноту придавали ей фотографии и рисунки в рамках. Некоторые оказались совсем старыми, бледными.

Пушка на высоких колёсах на фоне берёз. Рядом с мужчинами в устаревшей форме — две женщины, одетые одинаково, в серые платья и белые фартуки, с волосами, наглухо закрытыми белыми платами. Помещение с железными койками, и снова женщины в белых платках. Снова военный снимок, но форма иная: женщина средних лет в гимнастёрке и пилотке, с брезентовой сумкой через плечо.

Софья Андреевна поставила перед Зинчей чашку и налила чай. В левой руке она по-прежнему сжимала ключ, и от этого её движения были неловкими. Старуха села и свободной рукой придвинула к себе вторую чашку.

— Софья Андреевна, простите за любопытство, — и, дождавшись кивка, Зинча выпалила: — Что было в ларце?

— Счастье, — слово прозвучало обыденно. — Счастье нельзя купить или продать, и я отдала его на время. На сто шестьдесят девять лет. Тринадцать чёртовых дюжин.

— Но ему-то какая выгода? Ну, тому? И вообще, кто это был?

Софья Андреевна покачала головой и хрипло рассмеялась.

— Он продавал счастье крохами, крупицами. Покупатели находились.

— Но вы же сказали…

— Что счастье нельзя купить, да. Люди покупали нечто — временный успех, за которым следовала расплата. Не денежная, другая. Но они не связывали это с актом купли-продажи: им казалось, что надо купить ещё, и ещё. А моя жизнь была длинной, и всё то счастье, которое в ней могло бы быть, уходило туда, в ларец.

— Значит, срок истёк… — Зинча сосчитала в уме, — тридцать лет назад?

— Весной восемьдесят второго. Только ключа у меня уже не было. Глупо, но его унесла сорока.

— Сорока! А я-то нашла его, когда мне было семь! Двадцать лет назад. И он пролежал где-то столько лет, спрятанный сорокой?

— Я думала, в гнезде. Сколько я искала! Пыталась выследить птицу, но даже не уверена, что это была одна и та же.

Зинча отхлебнула чай: тот оказался терпким и ароматным, с примесью апельсиновых корочек.

В открытое окно влетела сойка. Софья Андреевна не удивилась, погладила птицу по рыжеватой спинке.

— Это Саша за мной присматривает.

И кивнула на акварель с изображением сероглазого мужчины в красном ментике. Художнику особенно удались выражение лица и взгляд: словно молодой человек с трудом сохранял приличествующую серьёзность.

— Вот, прислал компаньонку, чтоб не скучала.

Старуха разжала пальцы и показала птице ключ на открытой ладони. Сойка наклонила голову, посматривая блестящим умным глазом.

— Напугала я тебя, да? Сама не своя бываю. В эти дни… Прости старуху.

Сбой на «ты» — словно на месте Софьи Алединской, аристократки, оказался другой человек. Но ведь жизнь старой дамы была длинной. Длинной и разной. Фотографии на стене, женщина в пилотке, белый плат…

— Это вы простите, Софья Андреевна. Мы просто не знали. Родители решили, что вещь недорогая, не стали искать владельца.

Старая дама величественно кивнула, принимая извинения.

— Теперь у вас, дорогая моя, тоже всё сложится.

«Тоже»? Зина не удержала руку, горячая жидкость выплеснулась на колени.

— Откуда вы знаете?

Софья Андреевна сморщилась, словно ей было так же больно, как Зинче.

— Владеть ключом от чужого счастья опасно. Предмет такой силы способен исказить рисунок вашей судьбы. Я вижу, что угадала. Мне жаль.

И, помолчав, добавила:

— Значит, ваше счастье оказалось заперто вместе с моим.

— Если бы моё счастье касалось только меня…

— Так и бывает.

— Так вот ты какая, волшебная дверца…

Зинча выдохнула, затем отпила — осторожно, проглатывая вместе с горечью чая ком в горле.

— А что теперь будет с вами?

Дама снова качнула головой.

— Не беспокойтесь об этом.

Зинча уезжала на следующее утро. Рюкзак всё-таки оказался тяжёлым, хотя большая часть яблок ждала своего часа дома, на веранде.

Дойдя до ажурной калитки, девушка увидела белый с красной полосой микроавтобус. Хлопнула дверца, старая машина, скрипя колёсами по гравию, тронулась с места.

Зинча, остановившись, смотрела вслед. Вот машина достигла поворота, мелькнули цифры «03» на борту.

Прямой участок дороги под слепящим солнцем вдруг показался длинной аллеей. И там, в конце сияющего осенним золотом туннеля, гусар в малиновом ментике вёл, поддерживая под руку, даму в платье, подол которого задевал не просохшую после ночного дождя дорожку.

Зинча сморгнула, и двое пропали.

Ближе к станции Зину обогнала группа парней. Они совсем было ушли вперёд, но вдруг один остановился:

— Разрешите помочь.

Он так и сказал — «разрешите помочь», а не «давай, помогу», и Зинча фыркнула: парень явно не вышел из роли, не хватало только звяканья шпор. Отказать было невозможно.

Скинув рюкзак и повернувшись к парню, Зинча вгляделась.

Русые волосы, серые глаза. Парень щурился, словно в любую минуту готов был рассмеяться. Как тот, на портрете.

— Александр Елагин, к вашим услугам. Мы не могли встречаться раньше?

— Разве что случайно, — и Зинча величественно наклонила голову, передавая рюкзак.

Наталья Шемет

Издано шесть книг: «Из Венеции в осень» (проза), «Незабудки для Пьеро» (поэзия), «Здравствуй». Благовест» (поэзия), «Любовь бывает только вечной» (проза), «Вероятности любви» (проза), «Зеркало души» (проза).

Публикации в литературных журналах Беларуси: «Нёман», «Новая Немига литературная», «Метаморфозы» и др., в периодических изданиях России, Украины, Австрии, в альманахах и сборниках: «Калi цвiла чаромха. Аповесцi, апавяданнi» («Мастацкая лiтаратура», Минск, Беларусь), «Синяя книга» («Дятловы горы», Россия), международного конкурса фантастики «Кубок Брэдбери-2018» («Перископ-Волга», Россия) и др.

Международный литературный конкурс «Короткий детектив» — диплом 1 степени (2017), Шорт-лист литературного конкурса «Петроглиф-2018», Литературная премия им. К.Туровского (2018), II международная литературная премия «Перископ-2018» (1 место в номинации любовная проза).

Член Союза писателей Беларуси, член Международного союза писателей и мастеров искусств, член литературного объединения «Пралеска» (Гомель, Беларусь).

Участвую в сетевых литературных проектах. Автор и критик Синего сайта.

Пишу романы, рассказы, эссе, стихи. Мистика, фэнтези, реализм, драма, романтика и любовь.

Страница автора на Фейсбуке: https://www.facebook.com/li.nata.shemet/

Группа автора во ВКонтакте: https://vk.com/veroyatnosti_lyubvi

Профиль на Синем сайте: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Li%20Nata.html

Просто тень (почти виртуальная история)

с благодарностью Г.Х.Андерсену

«Теодор-Христиан, браво!»

За окном на три голоса развопились коты, ознаменовав особо мощным аккордом мой восклицательный знак.

Я откинулась на спинку стула.

Вот это да! Кем бы ни был мой виртуальный собеседник, общаться с ним — одно удовольствие. Он был невероятно умён, невероятно! На какую тему я не завела бы разговор — он знал всё. Такого я ещё не встречала! Нет, ну, конечно, сейчас можно погуглить и найти любую информацию, но он информацию не искал. Он знал. Я была в этом абсолютно уверена.

Мы общались так часто, как только я могла себе позволить. Последнее время это происходило онлайн, и я видела, что текст он мне набирает, а это значило, что не пользуется «горячими клавишами» ctrl c и ctrl v. Да, мне откровенно льстило, что такой умнейший человек тратит время на общение со мной! Я-то кто? Обыкновенная совсем, совсем обыкновенная!

Но мой собеседник был великолепен.

Когда я впервые наткнулась на его блог, я читала, читала и читала, а потом решила появиться. Интернет — интересное место: можно с лёгкостью написать незнакомому человеку. Порой завяжется общение, порой — нет. Спрос с комментирующего невелик, всегда можно отказаться от диалога. Не открывать вкладку. Может, не очень вежливо, но — факт. Интернет… Все примеряют маски. Даже тот, кто становится откровенным, выворачивает наизнанку душу — и он носит маску, маску откровенности.

В жизни этот человек наверняка не такой.

А уж сколько масок классических, что называется! Тут тебе и Арлекин и Пьеро, и Бэтмен, и Серый Волк и Красная Шапочка, и даже двойник Дарта Вейдера из «Звёздных войн» наверняка есть. Каждый примеряет маску по себе и потом играет, пока есть охота. Кто-то старательно, не выходя за рамки образа. Кто-то сбивается и получается полнейшая ерунда…

Вот и я наткнулась на дневник такого игрока. Теодор-Христиан, понимаешь ли! Тень! Виданное ли дело — Тень! Не самый популярный, однако, персонаж. Хотя у Андерсена и своеобразные сказки, многие из них популярны и перепеты-пересказаны сотни раз, эта — не самая известная. Нет… известная — не самая растиражированная, пожалуй.

Сюжет прост: жил-был человек, звали его Христиан-Теодор, у него была тень, а потом тень сама стала… нет, не человеком — но двойником человека, воплотив в себе всё тёмное и злое. Про подробности умолчу, не суть. Суть — две части — две стороны одной личности. И назвалась вторая сторона наоборот — Теодором-Христианом. И — самое главное — тень не могла жить без человека. Вечный сюжет сказок… и диагноз в психиатрии. Кто мой собеседник — сказочная Тень, зло, противостоящее добру, или ненормальный, по которому больница плачет? Это ж надо, имечко какое себе взял… и не жутко ему в такие игры играть? Впрочем, мне не страшно точно — это же Интернет. Всегда можно выключить компьютер.

Но вдруг это кусочек сказки? Так хочется заглянуть за угол — что там?..

Честно говоря, мне казалось, что сказки, настоящие волшебные сказки Андерсена давно никто не читает. Никто не читает и пьесы Шварца. Кроме меня?..

Я читала.

И зачиталась.

«…У вас, Теодор-Христиан, здесь очень интересно. Сильно, стильно и «в характере». Ваш слог и манеры безупречны, и я долго думала, прежде чем написать здесь, у вас. Увы, мне не хватит сил и умения выдержать столь изысканную манеру общения, в этом мне не состязаться с вами. Мой собственный стиль не выдерживает никакого соперничества с вашим, что, впрочем, не удивительно, учитывая, что я всего лишь человек. Впрочем, я и не собираюсь состязаться с вами ни в чём. Я не тень…»

«Всегда рад».

Вежливо, лаконично, просто, и без намёка на продолжение общения.

Но разве я могла остановиться? Разве можно остановиться и прекратить читать откровения Тени? Нет, нельзя, никак нельзя!

«Теодор-Христиан, не сочтите за наглость, но вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Я буду с вами откровенна. Вы оригинальны; настойчивы, упрямы — нет, упорны. Вы смелы — нет, вы прямолинейны и идёте напролом. Вы умны, о, несомненно — вы умны и талантливы, вы идёте к цели… Вы игрок: и мне очень любопытно, зачем вам сейчас эта сказка».

«Останьтесь со мной, вы все поймёте со временем».

«Вы почитатель своих создателей — Андерсена и Шварца? Не думаю. С одной стороны, да, несомненно, с другой — не в этом дело. Не только в этом дело. Вы почитатель образов, созданных в кино? Если да, то какого? Было две Тени, одна интеллигентная и милая, вторая Тень — беспринципная и озлобленная, но более привлекательная. Каков ваш, именно ваш образ?»

«Я — Теодор-Христиан…»

Амбиции, злость, ненависть, жалость по отношению к тому, чьей тенью он был, вместе с кем родился и рос и к кому он, видимо, до сих пор был привязан гораздо больше, чем хотелось бы. Сколько же было в этих записях — всего! Откровения. Откровенные до невозможности, но, в то же время, закрытые настолько, что хочется узнать, что же он думает на самом деле. И вот я читаю — взахлёб, сначала по вечерам, потом — днями и ночами, на работе, с телефона, в транспорте, порой даже на улице заглядываю в Интернет — нет ли чего нового? В каждой фразе — высокомерие, жажда величия, злость, и отчаянная тоска — от того, что он не человек.

«Вы злитесь, Теодор-Христиан… за что? О, не говорите, что это не так. Это читается чуть ли не в каждой вашей фразе. Вы злитесь не на вашего человека, нет — вы злитесь на всех за то, что долгое время были просто чьей-то тенью. Это не хорошо и не плохо, и в этом нет ничьей вины — просто «такова природа вещей». Вы могли бы благодарить вашего человека за то, что позволил идти своей дорогой — вы же мстите ему за то, что вы не человек. Это… неразумно. Он не виноват. Вам не жаль его? Как бы высокопарно это ни звучало, он — ваш создатель. А его любимая? Эта наивная дурочка вовсе не пара вам. Зачем она вам? Поймите же, вы были тенью — никем, а потом смогли жить самостоятельно — а ваш человек тоже выжил, хотя и не должен был. Теперь вас двое, вас тянет друг к другу — но вы разные! И живёте каждый своей жизнью. Живите же!»

«Я не человек. Я не умею злиться».

Умеет, о, как он умеет!

«Вы так многого хотите — вы хотите всего, но внутри у вас пусто, и вы пытаетесь заполнить эту пустоту ненавистью, местью тому, кто ни в чём перед вами не виноват. Впрочем, это ваше право. Не мне советовать, как вам поступать. Каждый волен выбирать — и вы тоже, только помните, что вы не можете жить без вашего человека. Уничтожите его — погибнете сами, ну, вспомните сказку! И в сказках, между прочим, добро побеждает зло».

«Добро побеждает зло? (тихий смех) Вы и правда в это верите? А вы помните, чем закончилась сказка?»

«Конечно. Христиан-Теодор победил».

«Вы правда так думаете? А где сейчас Христиан-Теодор? Неизвестно. А я — здесь, и говорю с вами. Говорю с вами, и вы понимаете меня! Может, всё это было частью моего плана?»

Потрясающий человек! Как ему удается быть настолько в образе? Я всё время срывалась на эмоции, на длинные пассажи о добре и зле, а он… парой фраз ставил меня на место — давая понять, что я обыкновенная, а он — Тень. И, в то же время, намекая, что я — необыкновенная и со мной ему интересно.

«Удачи вам, Теодор-Христиан. Вас может ждать великое будущее, если вы сделаете правильный ход. Вы уже не тень: вы Теодор-Христиан. У вас у обоих — у Христиана-Теодора, у вашего бывшего человека, и Теодора-Христиана — у каждого сейчас есть по новой тени. Вас не двое — вас четверо. Вы никогда не думали об этом? Зачем вы держитесь за своего старого хозяина?»

«Кто вам это сказал? (снова тихий смех) Это Христиан-Теодор держится за меня. Никак не может пережить, что я обрёл самостоятельность и не нуждаюсь в нём. Вы, люди, всегда хотите быть главными, всегда думаете, что вам дано право контролировать всё — даже тень. Но тень не подчиняется вам. Осознав это, вы впадаете в меланхолию, становитесь уязвимы. И тогда я выхожу играть свою роль. Главную роль».

Как я ждала бесед… Как я мечтала о наших разговорах! Понемногу реальная жизнь отошла на второй план — на работу бегала на автомате, обдумывая там последние сказанные им слова и планируя, что сказать в следующий раз, чем зацепить. Чем заинтересовать. Прекрасно понимала, была уверена, что за громким андерсеновским именем скрывается обыкновенный человек, которому нравится играть свою роль.

Мне он был интересен.

«Теодор-Христиан, а вы любили когда-нибудь? Если вы считаете себя равным человеку, значит, вам должны быть известны человеческие чувства, такие, как любовь, верность, нежность, сочувствие. Впрочем, на все мои вопросы вы имеете полное право не отвечать — и прошу прощения, если я бываю слишком, непозволительно прямолинейна. Вы страшный человек, Теодор-Христиан. Да-да, вы не ослышались, я назвала вас человеком. Ибо только человек может любить и ненавидеть — вы не любите, но ненавидите — несомненно».

(Смех) «Ненависть сильнее, чем любовь. Любовь слаба и мягкотела — я видел её, она похожа на медузу, которая не жалит. Ненависть остра как сталь и тверда, как камень. Ненависть движет миром. С ненавистью можно многого достичь. Не пробовали? Попробуйте, вдруг вам понравится».

«Нет… не хочу. Не хочу ненавидеть, зачем? Ненависть разъедает душу».

«У вас есть душа?»

«Конечно. У каждого человека есть душа. А у вас есть душа, Теодор-Христиан?»

Молчание. (Теодор-Христиан вышел из сети).

Через несколько часов:

«У Тени нет души. Поэтому она сильнее человека. Поэтому она может всё, на что не осмелится простой мягкотелый человечишка».

Через пару минут:

«А зачем вам ваша душа?»

«Как — зачем? Чтобы жить, чувствовать, любить».

«Любовь — атавизм. Жить — достаточно разума».

Разума мне определённо не хватало. Все мои чувства, все эмоции были там — в беседах с Тенью. Понемногу я поняла, что жить не могу без этих разговоров!

Дом зарос грязью. На самом деле зарос, но мне было всё равно. Дочка убирала как могла — а могла она мало, так как училась на первом курсе института. Она взяла на себя львиную долю домашней работы. Стирка, готовка, закупка продуктов… Как это вышло — я и не заметила.

Я прекрасно понимала, что, повстречайся с таким «человеком» в реальности, дала бы дёру. Ненормальный, скорее всего. В сети мне не было страшно. А любопытно — ужасно!

«Интернет — место, где каждый выбирает маску по себе. Я встречала разные маски: ваша выглядит достойно. Играйте, Теодор-Христиан, сколько хватит сил и желания, разыгрывайте вашу партию. Я получаю удовольствие от исполняемой вами роли — словно нахожусь в театре, на сцене которого ставят мою любимую пьесу. Так что с интересом буду наблюдать за вашей сказкой. Ещё раз приношу извинения за некоторую навязчивость и многословность. Оставляю за собой право говорить с вами на равных. И спасибо: не каждый день выдается случай поговорить с Тенью».

О, какой я казалась себе решительной, умной! Нет, смелой и мудрой. Мы словно состязались в красноречии, наши пикировки порой принимали опасный оборот.

«А вы хотели бы повстречаться с вашей собственной тёмной стороной?»

«Я? Ни за что!»

На самом деле хотела бы. Очень. Встретить саму себя — увидеть, на что способна тёмная половина… да и вообще, есть ли она у меня? Окружающие всегда считали меня милой и доброй, ласковой и уступчивой.

Правда, на работе в последнее время мне пару раз сказали: «ну ты и стерва стала…»

Я-то? Да не может быть! Ух, как я возгордилась! В жизни никто мне такого не говорил! И сразу понеслась рассказывать об этом Тени. Он меня… похвалил!

Радости не было предела. Как же — такой человек, интересный, умнейший, меня — хвалит!

Правда, дочка однажды спросила:

— Ма, что случилось? Чего ты такая злая последнее время? Неприятности на работе?

Я сорвалась. Надо же — чуть ли не впервые в жизни кричала на неё! Самое «доброе», что было мной сказано — яйца курицу не учат и не её это дело.

«А ты изменилась!»

Тень впервые заговорил со мной на «ты».

«Я? Нет же».

«Изменилась. Такой ты мне нравишься. Более смелая, решительная… привлекательная. Становишься хозяйкой своей жизни».

«А до этого я была кто?»

«Никто».

Это было обидно. Это было неприятно! Ужасно хотелось доказать — ему! — что я сама себе хозяйка, что я делаю только то, что хочу и всё в моей жизни замечательно.

Всё? Нет, не всё…

Меня страшно всё раздражало — в реальности. Люди казались некрасивыми и глупыми, все, практически все. Дочка — дурочкой. Муж, который, на счастье, находился в командировке на стажировке в другой стране, обижался, что я посреди разговора бросаю трубку — а что он, собственно, хотел? Он сам-то чем там занят? Так я и поверила, что только работой. Наверняка, развлекается вовсю. Интересно, с кем.

Что он никогда мне не изменял и все вокруг завидовали нашему крепкому браку — мне стало как-то наплевать.

А Тень стал диктовать, что мне делать и как себя вести. В реальности. Без его советов я и шагу ступить не могла — он хвалил меня… и я таяла. И была горда собой неимоверно!

Понемногу я рассорилась со своими друзьями и подругами. Как это произошло — сама не понимаю. Мне стало с ними не интересно, скучно. Что ж все нудные такие, а? Зато у меня появились другие знакомые. Пара человек, в Интернете. Все они оказались так или иначе связаны с Тенью. Чуточку странные — дочери они не нравились. Она как-то зашла на мою страничку, увидела, с кем я общаюсь — за голову схватилась. Ну, не ей мне указывать… Они пропагандировали отказ от эмоций — «секта», как назвала их дочка. Ух, как я на неё разозлилась… чуть из дому не выставила. А что, пошла бы в общежитие пожила — нечего на шее матери сидеть! Я в её годы…

Я в её годы домоседкой была, в институт да обратно. Уж точно не работала нигде. Правда, в тот момент этого не помнилось. Как и того, что на шее-то она и не сидела как раз. Ни у меня, ни у мужа. Самостоятельная, умная.

А потом произошло вот что. Одна из наших сотрудниц нечаянно — правда, нечаянно — уничтожила срочно нужные шефу — позарез! — документы. А у меня чудом оказались копии. Я помогала ей немного — работала с ними дома.

И, конечно же, я рассказала об этом Тени. К этому моменту он уже перестал величать себя «Теодором-Христианом», зато меня называл не иначе как «моя девочка». Это было приятно. Так вот. Я рассказала Тени, посочувствовала коллеге и упомянула, что завтра отнесу ей — пускай восстанавливает репутацию.

Тень разозлился не на шутку. Он ругал меня — сказал, что я — дура, что это мой шанс подняться и что он зря потратил на меня столько времени, делая из меня человека.

В другой момент я бы пожала плечами и выключила компьютер, но в этот — я плакала навзрыд, просила простить и посоветовать, что делать. Смягчившись через пару часов, которые я провела в слезах, закрывшись в спальне с ноутбуком и посылая ему каждые пятнадцать минут сообщения типа «ну прости», «ну посоветуй», он написал:

«Ну ты же умница, девочка моя. Сама всё знаешь. Просто отдай шефу эти документы. Сама».

Что я и сделала.

Коллегу уволили.

Меня повысили.

Как я была горда, как счастлива! Ликованию не было предела — я и не рассчитывала на повышение, всю жизнь — рядовой сотрудник, а тут вдруг — раз! Вот так! Моментально! Нужно было успокоиться. Сразу после разговора с шефом я зашла в дамскую комнату — выдохнуть, банально поплескать в лицо холодной водой, и вдруг в зеркале за спиной увидела тёмный сгусток.

Он разошёлся вверх и вниз, завибрировал, протянувшись от пола до потолка, то плотнея, то становясь прозрачным.

Меня объял такой ужас, что я пулей выскочила из туалета.

Коллеги, обратив внимание на мой вид, списали всё на эмоции. В их взглядах я бы прочитала зависть и неприязнь, если бы не была так напугана.

Впрочем, я давно толком ни с кем не разговаривала на работе. Что мне до них? О чём с ними говорить — вообще?

Я зашла в Интернет. Увидела десяток сообщений от Тени. Последнее было «Поздравляю, девочка моя. Моя девочка».

Очень хотелось ответить, но мне вспомнился сгусток. Тень за спиной. Почему-то меня стало трясти. Я отключила Интернет, даже не прочитав, что ещё он мне написал.

А потом мне позвонили и сообщили, что дочка попала в больницу.

Я приехала туда испуганная — но злая, как чёрт! Всё мне не нравилось — палата, тумбочка, бельё… доктора, медсестры, уход, лекарства, назначенные процедуры… Что за бред — нервное истощение, у молодой-то девушки? О том, что она тащит на себе дом, готовку и учёбу, ещё и подрабатывает, я не подумала.

Дочка лежала на кровати совсем прозрачная — оказывается, упало давление, и она банально грохнулась в обморок. Благо, что просто сползла на пол — а если бы это случилось где-нибудь по дороге…

Я «построила» всех. Вытребовала перевести дочку в другую палату, просторную и с легко открывающимся окном, поменять врача, назначить ей другие лекарства… лучшие, самые дорогие! Для девочки ничего не жалко!

Было ли это продиктовано любовью к ребёнку? На тот момент я об этом не думала. Заострившееся личико дочки вызывало раздражение и… странное чувство вины.

Когда я уходила, она лежала, отвернувшись к стене. Даже «до свидания» не сказала. Ну и ладно — тоже мне, принцесса! Я ради неё тут…

В фойе я заглянула в зеркало. Глаза были совершенно безумные. Совсем дикие. Ещё бы — такие события!

…А за спиной маячила серая, густая, плотная, отвратительно шевелящаяся масса.

Опрометью выскочила на улицу — лето разогнало морок, я крутанулась — фу… Никого. Мерещится же всякая дрянь!

Дома я включила компьютер. Очень хотела поговорить с Тенью. Аж руки тряслись. Да и делать было нечего. Дочери нет, готовить… да я не готовила давно, беспорядок… ну его… С мужем снова поссорилась, вот прямо с утра — так и сказала, может не возвращаться вовсе. А ведь он как раз сегодня должен был приехать! Ну и чёрт с ним!

Чёрт. При этом слове меня передёрнуло, за спиной что-то ощутимо шевельнулось.

Тень?

Тень был со мной мил и ласков, журил немного — мол, что не отвечаешь, я же волновался… Такого ещё не было никогда! Я рассказала про повышение, про дочку, и про мужа тоже. Он хвалил и жалел меня, и…

«Хочешь меня увидеть?»

«Хочу!»

Конечно, хочу — о, я хотела этого давно, больше всего на свете!

«Сейчас или никогда».

«Сколько пафоса!»

Ух, какая я стала смелая! Так Тени отвечать!

«Сейчас! Конечно, сейчас!»

«Хорошо».

Компьютер моргнул, в доме погас свет.

Меня объяло ощущением самого что ни на есть могильного холода, пустоты и страха — воздух стал колючим, пришёл в движение, хоть ветра не было — окна закрыты. Было чувство, что лёд наползает отовсюду, изо всех щелей, и заполняет собой комнату — не твёрдый, а жидкий, вязкий лёд заполняет пространство.

Не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, я всё-таки смогла повернуть голову.

За спиной клубилось чёрное, чернильное облако, как дыра. Заметное даже на фоне тёмной комнаты и едва проникающего в квартиру света дальних фонарей.

Облако приняло форму мужской фигуры, высокой и тонкой, волосы развевались — шевелились, словно живые, на тёмном лице засверкали глаза. Нет, не красным, а просто — огнём. Рогов у него не было — но страшно и жутко, хоть беги. Тело онемело совершенно, безвольно обмякнув в кресле. Словно я больше была и не я вовсе.

Хотелось закричать, но не могла — спазм сдавил горло. Вырывался только какой-то сип.

— Ну здравствуй, девочка моя, — низким голосом произнёс Тень. — Здравствуй. Вот мы и встретились. Рада мне?

Его руки протянулись к моему горлу и сомкнулись на шее.

Я подумала, что это конец. Но нет, его пальцы скользнули вверх-вниз, леденя и вызывая мурашки ужаса.

Он приблизил тёмное лицо и прошептал прямо мне в губы:

— Моя девочка. Моя душа. Тебе она больше ни к чему…

Приник к моим губам — но поцелуя не последовало. Мне показалось, что в рот, в горло, внутрь заливают расплавленное железо. Горячее и холодное одновременно. А сопротивляться невозможно…

В голове звучали его слова — его голос: «ты была никем и осталась бы никем, но теперь принадлежишь мне. Ты будешь жить так, как скажу я, будешь делать то, что скажу я, будешь приводить ко мне таких же «никто», как ты… потому что душа твоя отныне будет принадлежать только мне… моя… моя…»

Я хотела сопротивляться — не понимая толком, что происходит, как это возможно и с кем я связалась, случайно забредя в блог какого-то книжного героя, сознание на задворках билось и протестовало из последних сил — это бред, этого не может быть! Никто не вылезает из компьютеров и не забирает души, если только это не кино!

За окном раздался истошный кошачий вой. Дворовый кот. Не один. Раньше они часто приходили ко мне на балкон — у нас первый этаж — я подкармливала. Потом перестала.

Странные мысли возникают в голове перед концом.

Послышался грохот — так коты клубком сваливаются откуда-то, и тут же грохот сменился диким мявом и что-то разбилось.

Я нашла в себе силы оттолкнуть Тень.

— Не выйдет, — усмехнулся он. И добавил: — Чёрт! Надо спешить!

И снова схватил меня за горло.

В этот момент в дверь послышался стук. Я-то закрыла квартиру на все замки и на цепочку!

Я закричала. Мне показалось, что ору что было сил.

В ответ тоже послышался крик.

Сквозь шум и звон в ушах я разобрала голос мужа.

Он всё-таки вернулся.

Как потом выяснилось, услышав мой сдавленный крик, муж выбил дверь, сорвав цепочку, и нашел меня на полу у компьютера. Оказалось, что тот сгорел, свет вырубило, а меня ударило током.

Не сильно.

Не насмерть.

К тому моменту, как я более-менее пришла в себя, в доме уже было светло.

Первым делом проверила, есть ли у меня доступ в Интернет. Ноутбук почему-то «поймал» кучу вирусов и не включался вовсе. Как умер, хотя и не работал в момент появления Тени. Телефон не подключался к сети — хоть убейся. Я была рада этому. Но не верила, снова и снова тыкала в телефон, стучала по клавиатуре ноута, а компьютер… этот умер вообще.

А когда окончательно поняла, что в Интернет не выйти — разревелась на плече у мужа. Да такой истерикой зашлась, что он вызвал «Скорую». Тем более, что истерика случилась у меня уже вторая — первая была, когда он ворвался и откачал меня — я билась на полу, кричала и ничего не соображала.

Я, как и дочка, попала в больницу. Тоже с нервным истощением. К счастью, ноут починить не удалось — всё пропало, всё утеряно, все файлы, пароли…

Он так и завис в мастерской, говорили, что, может, появятся какие детали — позже… Подробности меня не интересовали.

От нового я отказалась. Выздоравливала без доступа к Сети.

Я долго молчала. Просто — молчала, не хотела ни с кем разговаривать. Лежала, отвернувшись лицом к больничной стене, даже когда приходили дочка и муж, просто слушала их — но не говорила ничего. Думала о том, с кем же, всё-таки, мне удалось повстречаться. И кто скрывался за звучным именем книжного героя «Теодор-Христиан», а попросту — Тень.

Когда вышла из больницы, оказалось, что у меня совершенно седые волосы — надо же, а до этого дня и прядки белой не было — и не красилась никогда…

Когда вернулась домой, первым делом посмотрела в зеркало в прихожей — тени за спиной нет. А потом, когда вечером вернулась дочка, попросила у неё прощения.

Теперь я смотрелась в каждое зеркало. И каждый раз боялась увидеть позади тёмный сгусток. Ощутить на шее ледяные пальцы. И долгое время ужасно боялась оставаться одна. Иногда мне — особенно по ночам — слышалось шевеление в темноте и шепот «девочка моя, моя». Тогда я, скуля, как больная собака, прижималась к мужу. А он не отталкивал.

Наверное, не зря нам завидовали и считали, что крепче семьи нет.

А Тень… она ведь есть у каждого.

Правда, ну, правда же, у каждого есть тёмная сторона. И я почти со своей встретилась. И, знаете, лучше с ней не пересекаться. Не каждому повезет, как мне. Что могло быть дальше — мне и думать страшно. Что я могла бы натворить под влиянием тёмной силы?.. Каких бед? И, главное, кому причинить зло.

Говорят, в каждом человеке живет два волка. Белый и чёрный. Злой и добрый. Это я тоже вычитала где-то в Интернете — порой он приносит нужные вещи. За точность цитаты не поручусь, но смысл в том, что побеждает тот волк, которого вы кормите. Будете кормить свою злую часть — потеряете и душу, и всё, что есть. Во зло окунётесь, сами злом станете. Съест вас злой волк. Станете радовать свою светлую часть, кормить белого волка — будет светло. Вам. И всем вокруг.

После этого случая я поняла, что там, где светлее — моё место. И в прямом смысле, и в переносном. Навсегда. Даже на улицу вечером опасаюсь выходить. Одна. Мало ли?

А Тень… Чёрт… с ней. Нет. Даже думать не хочу, такие слова произносить не хочу — даже мысленно. Она просто тень. И я больше её не боюсь. Опасаюсь, но не боюсь. У меня осталась моя душа, и я вольна делать выбор. И я его сделала.

Человек сильнее любой тени — именно потому что у него есть душа.

Правда.

Елена Есакова, Тим Яланский

Елена Есакова — экономист по образованию. Закончила Пятигорский государственный технологический университет, работает преподавателем уже восемнадцать лет, защитила диссертацию. Писать начала около пяти лет назад. Кроме художественных текстов, пишет научную литературу. Принимала участие в написании учебных пособий, монографий.

Профиль на синем сайте: https://ficwriter.info/moj-profil/userprofile/Fire%20Lady.html

Тим Яланский один из владельцев и идейных вдохновителей литературного портала «Синий Сайт», бессменный редактор проекта «Непростые истории», автор-составитель сборника «Странники» (2018, «АСТ»). Рассказы опубликованы в сборнике «Синяя Книга» (2014, «Дятловы горы»), неоднократно становились победителями в сетевых конкурсах. Пишет прозу, преимущественно, фантастику и фэнтези, статьи. Любимые темы — приключения, о дружбе и любви. Почитать можно здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Thinnad.html

Стоп!.. Снято!

Розалия Степанова, очаровательная блондинка двадцати двух лет от роду, вздохнула и критически осмотрела носик в зеркале. Прехорошенький носик, надо сказать. До съёмок оставалось полчаса — достаточно, чтобы потренировать чарующую улыбку и заставить Лизку, подружку, устроенную по случаю гримёршей, ещё раз поправить водостойкий макияж.

— Можно и за мохито Лизку-подлизку отправить. Куда эта завистливая стерва пропала? Неужели обиделась?

Розалия надула спелые губки, трижды растянула их, имитируя страсть и невинность одновременно, и тяжко вздохнула. Между бровок обозначилась морщинка.

Мне уже двадцать два года! Вместо того, чтобы стать богиней кинематографического Олимпа, я вынуждена сниматься на вторых ролях или в приторных рекламах отбеливателей и таблеток от запора. Тупые жадные продюсеры отдают мои талант и красоту в жертву бездушной машине маркетинга. Миллионы одинаковых глупых зрителей в растянутых трениках и выцветших халатах, увидев, что началась реклама, переключат канал, потянутся к холодильникам за пивом, отвернутся почесать подмышки и задницы, не замечая задыхающейся в безысходности талантливейшей актрисы.

Сколько сил и стараний!.. Пока Лизка протирала штаны в школе, я улыбалась каждому на конкурсах красоты и кастингах агентств. Адова прорва энергии вложена в обольщение продюсеров и режиссёров.

Времена нынче сложные — красивым телом и милой мордашкой никого не удивишь, да и дорожка «через постель» не всегда ведёт к главным ролям. Приходится быть изобретательной: где-то битого стекла в туфли очередной принцесске красоты подсыпать, кому-то сделать подножку, о чём-то слушок пустить, где-то удачно жене продюсера помочь о конкурентке узнать. Волка ноги кормят!

Внутренний монолог помог вынести решение вслух:

— Так и скажу Лизке при случае. Я — санитар леса! Помогаю из толпы жаждущих славы выжить сильнейшим. Ну, поломали несколько дурочек ножки на последнем кастинге? Лестница скользкая, масло кто-то разлил. Всё бывает! Почудился ей запах. Ещё подумаю: мириться или нет, когда приползёт! Работа-то нужна этой дурынде с красным дипломом.

Слезинка блеснула в уголке глаза, и Розалия, аккуратно оттопырив пальчик, вытерла её. Довела её Лизка до слез нравоучениями. До обвинений чуть не дошла.

— Нельзя раскисать! Сегодня стану богиней! Увидев меня в этом отпадном купальнике, мужики падут ниц у экранов и, не отрывая восторженных взглядов, будут шептать моё имя. Больше не нужно будет ничего доказывать и сниматься в эпизодах. Богиням положены только лучшие роли, слава и деньги… много денег! Стану знаменитой! Звездой!

Розалия поправила тяжёлое «варварское» ожерелье, удостоверилась, что если свести вместе руки, то белоснежные полушария грудей выпрыгивают особенно аппетитно — ах! Глаз не оторвать! Повернулась боком и выгнула спину. Она так прекрасна, что дыхание перехватывает!

— Придётся самой слёзки сушить. Лизка, небось, к мамочке убежала. Опять старушенция звонить станет, совестить да кары мне придумывать.

Взгляд Розалии остановился на огромном аквариуме. Продюсер обожал морской антураж, пиратскую чушь и своих дорогих рыбёшек! И как она раньше не замечала блеска металла в воде? Затейливая диадема выглядела настоящим сокровищем, не иначе, потерянная королевой. Намного красивей, чем предложенная ей убогая китайская подделка, дожидающаяся на столе реквизитора.

Руки сами потянулись к желаемому, испуганные рыбёшки юркнули к спасительным водорослям. Тяжёлый прохладный обруч придавил золотой шёлк волос, подвески обрамили лицо, сделав его торжественно-величественным.

То, что надо! Теперь точно — богиня!

***

— Стоп камера! Какой имбецил не снял номерок с чучела рыбы? — рыжий режиссер покрылся красными пятнами возмущения, теряя приятные веснушки. — Зрители офигеют от шестёрки на морде монстра! Где реквизитор?!

— Я думал, что так и надо… — реквизитор был на редкость спокоен. Видимо меланхоличный, но ритмичный процесс жевания резинки занимал всю его оперативную память, предусмотренную под мыслительную деятельность. — И вообще, это не шестёрка. Это ноздря.

— Криворукие вы… ноздри. Запороли дубль! — режиссёр Макар Чудный, которого съёмочная команда за глаза называла «Чудной», взъерошил руками вихры. — Это уже шестое чучело, размокающее в дурацком аквариуме!

— Совпадение… Хорошо, что халявные. Продюсер придумал гениальную схему — конкурс «Спасём озеро!» стал кладезем реквизита. Жаль, что не все школьники знакомы со значение слова «непромокаемые»!

— И текст безобразный: «Победим мусорного монстра вместе!» Кто эту лажу сочинял? Второгодник творческой школы для клинических идиотов? Я не могу снять конфетку, если сценарий писал дегенерат! А кто-то теперь должен быть асом социальной рекламы.

— Все виноваты, кроме… — пробубнил реквизитор.

— Что ты сказал?

— Говорю, может, вытащим актрису, а то она уже воды боится. Ещё и связанная…

Оператор, до сих пор молчаливо наблюдавший за разносом, махнул рукой:

— Да давно уже вытащили. Глаза открой, нет её!

В аквариуме покачивалось размокающее чучело монстра-рыбы, медленно линяя и превращая воду в зелёную муть.

— Быстренько ищите Степанову, пока не присосалась к спиртному, и позовите Успехова! Начнём снимать… Пока не пришлось седьмую рыбу нести.

Пётр Успехов, звезда рекламных роликов и сериалов, поправил текстолитовый меч.

Его мокрые с прошлого дубля волосы курчавились, орошая каплями тщательно тонированные солярием плечи, голос переливался бархатистыми мужественными обертонами.

— Сколько ещё можно ждать? Принесите мне, наконец, фен! И где наша Розочка, где Лизонька? Кстати, нашу диву опять первой вытащили… точнее, выдернули из воды. А мне пришлось самому выплывать…

Реквизитор пожал плечами, всё так же размеренно пережёвывая жвачку.

— Вот, вот здесь должно быть всё видно! — Чудный вытянул шею и пожирал взглядом монитор оператора. Пётр, задев бесстрастного реквизитора оттопыренным мечом, придвинулся ближе.

Запись должна была показать, как актриса умудрилась выбраться из воды, если никто ей не помогал. Не сахарная же, в самом деле.

Поиски Розалии Степановой успехом не увенчались. Актриса бесследно пропала из студии, оставив лишь мокнущую в мутной воде верёвку да аккуратно сложенную одежду в гримёрке. Сумочка, туфли, телефон, мудрёные женские мелочи — всё осталось на месте, словно девушка выскочила из студии, да так, в гриме и лоскутках сценического купальника, спустилась на улицу и исчезла в городе.

— Нашли? — помощник режиссёра, распространяя запах кофе, поставил поднос на колонку — пытался хоть чем-то помочь.

— Помехи, — буркнул оператор и ткнул пальцем в искрящуюся рябь, поглотившую тайну исчезновения актрисы Степановой. Самые нужные кадры плёнки оказались испорченными.

— Сейчас явится продюсер и спросит: «Где моя любимая прима? Где Розочка ненаглядная?» — режиссёр Чудный бегал по площадке и рвал волосы на груди, ибо дорожил причёской. — Что отвечать? Есть мысли?

— «Призрака оперы» видели? — оператор выдавил из себя целую фразу. — Может…

— Там героиня была талантлива! Эта больше в постели блещет…

— И ты с ней спал? — Пётр тренированным жестом поднял бровь. Он был несильно удивлён.

— Нет, конечно, — Макар понял, что сболтнул лишнего. — Я же профессионал!

— Ещё один потерянный съёмочный день. Но я свои деньги отработал!

Чудный досадливо поморщился, решаясь на рискованный шаг:

— Там Лиза вернулась? Пусть ныряет. Неопытность тут в самый раз. Снимаем без репетиций!

***

В этот дубль жижа была особенно мутной, и Розалия не сразу сообразила, откуда просачивается свет софитов. Она выгнулась и повернулась к сиянию, призывно выпячивая грудь навстречу миллионам жаждущих глаз зрителей. Диадема постреливала лучиками — должно быть, всё смотрится прекрасно. Пусть только попробует оператор и в этот раз не снять все как следует!

«Любите меня! — Розалия закинула голову… Если бы не нужно было продержаться ещё минуту, она бы эти слова шептала. — Божественна!»

Утробный рык картонного монстра поднял стайку пузырей, актриса вздрогнула. Эта поделка детишкам удалась — звук пробирал до костей.

«Ну, где же этот… «звезда домохозяек», чего он тянет? Ещё дубль придётся снимать…»

Воздуха не хватало, голова кружилась. В душе поднималась паника.

«Они там все с ума сошли, что ли? А вдруг… Пожар, обрушилась крыша или ворвались бандиты, и про меня забыли! И вода какая-то тёмная. Какой кретин придумал меня привязать?»

Мелькнула массивная тень. Колебания воды неприятно натянули верёвки.

Наконец-то! Сейчас скажут: «Стоп. Снято!» — и она пойдёт домой. Хватит с неё воды на сегодня! Вот бы режиссёр заявил «Сегодня не будем снимать».

Розалия уже ни о чём ином не думала — только выбраться из этого мутного аквариума и вдохнуть. Путы резали запястья, но она пыталась вырваться.

Тут незнакомый мужик ухватился рукой за верёвку и принялся её рубить коротким и, очевидно, тупым мечом. Верёвки дёргались, врезались в нежную кожу лодыжек.

«Ай! Ты всё не так делаешь!» — хотела закричать Розалия, в груди нарастала боль, девушка задёргалась и втянула в себя порцию вонючей жижи. Из тьмы проступила огромная уродливая рожа, выставляя напоказ ряды огромных зубов. Розалия забилась, как рыбка на леске, безумие и боль охватили её, и зелёная вода весело полилась внутрь, принося онемение, холод и беспамятство.

***

«…Как больно…» — Розалия застонала, ресницы задрожали.

Она жива. Она не утонула. Но почему же так всё болит?

Розалия открыла глаза и чуть не закричала.

Перед ней расступалась площадь, полная людей. Людей, с благоговением глядящих на неё, Розалию. На чумазых лицах читались обожание и священный трепет.

Палящее солнце жгло кожу груди, наборное металлическое ожерелье сильно нагрелось. Скала давила в лопатки и крестец, но больше всего болели ноги — будто «стёрла их до колен», неделю разнашивая новые шпильки. Невыносимо хотелось снять сдавившую виски и лоб тяжёлую диадему. Розалия не могла пошевелить руками — они были растянуты в стороны и удерживались в кандалах, прижатые к неровной поверхности скалы. Цепи в сверкающих камешках обвивали плечи и стягивали рёбра под обнажённой грудью.

Эротический сериал? Мысли путались. Розалия не находила в памяти даже намёка на подобный сценарий.

— Прости, я не смог перерубить путы. Будто заговорили верёвку, — бархатистый мужественный голос сопровождался лязганьем стали по камню. — Хорошо, хоть жива осталась.

Чуть не утопивший актрису незнакомец опустился на колени перед рыжеволосым представительным мужиком в костюме шамана племени «набухамбо», подозрительно похожим на режиссёра Чудного. Розалия нахмурилась: когда это Макар стал сам сниматься?

— Сейчас явится вождь и спросит: «Почему Пёр`Усвеп не уберёг Богиню, посланную нам рекой?» Что отвечать? — чудной Чудный качал головой, его глаза были столь же остры, как клыки неведомой зверушки в связке на груди.

Он выпустил клуб дыма из длинной трубки в лицо Розалии, готовой заплакать от боли. Вздох вышел рваный, но почти сразу тело наполнилось лёгкостью и пузырьками веселья.

Розалия завистливо наблюдала за затейливым ритуалом. А ведь хорошо играет, сукин сын!

— Шаман Чуу'ной, я не смог спасти всё! Но многое ещё можно использовать… Такова воля богов?..

— Это я — богиня! — подумала Розалия. — Достал этот герой-идиот!

Ветер взметнул волну пыли, заколыхал пятнистое пончо «шамана». Розалия облизнула губы — на зубах заскрипели песчинки. Девушка хотела закричать, чтобы прекращали съёмки, она сегодня устала и хочет домой. Горло саднило, смех отступал, снова появлялись отголоски боли.

Как надоели эти бездари, эти уроды, эта дурацкая диадема…

Сейчас… Сейчас скомандуют «Стоп! Снято!» — и декорации сморщатся, сомнутся фальшью, и я вспомню, что случилось. Только выпью парочку мохито и Лизку уволю.

Мужик в пончо, словно услыхав её сипение, подошёл, и актриса вдруг поняла, что это совсем не Макар. Невероятно похожий на него, рыжий двигался, как бандит ночью на складе, а уж глаза!.. На шаг позади следовал «спасатель» — покрытый бронзовым загаром тип героического сложения. Чтобы иметь такой ровный оттенок, нужно не вылезать из соляриев годами.

— Меч — благородное оружие, а не орудие крестьянина. Он не режет верёвки, а рубит, — продолжал оправдываться бронзовокожий. — Верёвки точно были заговорёнными. Может, из соседней деревни шаман постарался? Он твоим солнечным волосам всегда завидовал. Да и не выпустил бы её монстр, а так… так ещё поживёт.

Он ткнул пальцем куда-то ниже пояса Розалии.

Девушка, ничего не понимая, вытянула шею, чтобы увидеть, куда смотрят эти двое.

— А-а-а-а-а! — открывшееся зрелище вскружило голову, ужас взорвался в затылке и наполнил лёгкие криком. Розалия кричала и вопила, дёргаясь в цепях, обдирая нежную кожу спины.

— Богиня! — ахнула толпа, и сотни людей на площади упали на колени и склонили головы.

Розалия смотрела вниз, не в силах оторвать взгляда. Ноги чуть ниже коленей были обрублены. Багровые культи проступали сквозь струящиеся слои золотистых цепочек.

— Богиня! — завывала в экстазе толпа.

— Хорошо, в следующий раз лучше всё пройдёт, — послышался усталый голос шамана. — Мастерство рождается в повторах. Кровь я остановил. Пусть висит, народ радует. Вождя успокою — новую богиню попросим. Сегодня не будем снимать.

Кирилл Токарев

Родился в 1984-м году, в г. Тарту, Эстония. До последнего времени проживал в Беларуси, не так давно переехал в Варшаву, Польша. Женат, есть дочь.

Образование высшее, по специальности я — инженер-химик-технолог.

Литературой пытаюсь заниматься в той или иной форме с 2003–2004 года, а где-то с 2010-го года наконец нашел себя в жанре темного фэнтези. Каких-то прям крупных прорывов нет, ибо все эти штудии пока что исключительно хобби, но, что называется, уже "широко известен в узких кругах".

Твари живые и твари мертвые

Городок, куда ворвались измотанные, едва держащиеся в сёдлах всадники, являл собой образец мира и спокойствия. Богатые фахверковые домики, резные ставни. Аккуратные садики, живая изгородь. Впереди, вверх по улице, виднелся шпиль лютеранской кирхи. Мир. Спокойствие. Как будто и нет войны. Как будто не бродят по разбитым дорогам голодные и оборванные армии, неся беды, разбой и чуму.

Аксель Бьерклуд в свои двадцать восемь видел многое. Гибель большей части его роты на лесистых холмах к востоку отсюда научила простой истине: видишь необычное — готовься к неприятностям. Пасторальный городок посреди терзаемой войной Германии — необычно. А значит…

— Всем стоять! — Аксель первым натянул поводья.

Пускай это не его люди, но он сейчас — единственный офицер.

— Что-то случилось, капитан? — голос подал рослый шотландский наёмник. Его имени Аксель не знал. Впрочем, как и имён прочих «недобитков», что оказались под его началом. Мушкетёры. Кирасиры. Драгуны. Грязные и окровавленные. С перевязанными ранами и со злым огнём в глазах. Безымянные. Чужие. Случайные спутники, не более того. Важны ли имена? Нет. А вот то, что в голосе солдата звучало лёгкое презрение…

— Испугались собственной тени?

Шотландец нарывался. В иных обстоятельствах молодой офицер не стал бы церемониться с наглецом. Но «иные обстоятельства» остались в иных местах. Здесь… Неосторожное действие, да что там — просто неосторожное слово — и жизнь капитана Бьерклуда бесславно оборвётся среди лесистых холмов Швабии.

— Может, и тени. — Аксель тщательно выбирал слова. — А может, и десятка-другого мушкетёров, которые перещёлкают нас как фазанов. Или эскадрона имперской кавалерии. Лично мне хотелось бы, чтобы моя тень была тут самым страшным врагом.

— Вы, двое! — капитан указал на рыжего детину в алой драгунской куртке и на мрачного типа в помятом кабассете. — Надо бы проверить, так ли тих и спокоен этот городок.

Пожав плечами, драгун спрыгнул на землю. Сплюнул сквозь дыру на месте передних зубов и двинулся в сторону ближнего палисадника. «Кабассет» молча последовал его примеру. Аксель разжал стиснутые на эфесе шпаги пальцы. Солдаты пока ещё слушают его. Хороший знак. Чертовски хороший знак.

— Надо ли было отправлять людей, а, господин капитан?

Дёрнувшись от неожиданности, Бьерклуд развернул коня. Ясно. Старый Волдо. Седой, как лунь, в шрамах с ног до головы, но всё ещёе крепкий. И… надёжный? Говорит, то, что думает, но в бешеной схватке под тенистым лесным пологом Волдо спас его от верной гибели.

— Предпочёл бы вломиться в деревню прямо на мушкеты?

— А в чём разница, мой капитан? Люди измучены. Кони — тоже. Если имперцы добрались сюда, «разведка» ничего не даст. Нам остаётся только сдаваться. Или умирать. Вы хотите умереть, капитан?

— Лет в сто и с кубком хорошего вина в руках. Не тут. — Аксель постарался, чтобы кривая улыбка выглядела искренней.

Всматриваясь в насмешливые морщины по уголкам глаз Волдо, он думал, насколько обманчива внешность. Похожий на доброго дядюшку кавалерист был циничным и умелым убийцей. Наёмник вызывал подспудное отвращение и… страх? И всё же, если на кого-то из беглецов и можно положиться — то исключительно на старого Волдо.

— Эта война, капитан. Она тянется уже… почти двадцать лет, верно? — Волдо улыбнулся. — Я начал её ещё со старым Мансфельдом. Пока он не стал суеверной развалиной. Затем служил у Валленштайна. Потом ушел от Тили к шведам. Ибо Северный Лев предлагал больше. Если надо — я сменю сторону ещё не раз. Понимаете, о чём я?

Понимать тут нечего. В их маленьком отряде только Аксель был шведом. Шведом до мозга костей, верным своей королеве. Прочие… Рейнские немцы, саксонцы, шотландцы. Наёмники, которых кормит война. Никто не будет умирать с кличем «С нами Бог». Они попросту сменят флаг, под которым сражаются. А умный имперский офицер быстро возьмёт их на довольствие.

«Немного. Недолго. Добраться до Штутгарта. Выбить отпуск. И домой. К Игрит и Йене. Малышке ведь уже почти шесть лет и она, наверное, забыла, как выглядит её отец».

Поместье в сени тенистых деревьев. Улыбающаяся девушка с золотистыми волосами — Ингрит, его Ингрит! Забавная кроха в колыбели, тянущая к нему ручонки. Йене — такая, какой он её запомнил. Видения были так реальны. Так сладостны.

Посланные в разведку солдаты вернулись скоро. Быстрее, чем ожидал Аксель.

— Думаю, всем надо это увидеть, капитан, — драгун болезненно поморщился. — Увидеть и решить, что делать дальше.

Бьерклунд хотел было отдать приказ, но старый Волдо опередил его.

— Хей! Слышали, парни? Вперед! Глянем, что там, в этом городке.

Возражений не последовало. Маленький отряд выполнил приказ старого наёмника чётко, словно королевская гвардия на смотре.

Аксель болезненно сморщился, но всё же заставил себя выждать с минуту.

— Ты слишком много на себя берёшь, солдат.

Взгляд Волдо сверкнул холодной сталью.

— Капитан? Я всего лишь отдал приказ. Такой же, какой отдали бы вы.

— Именно. Но это — мои люди. Пусть временно. И приказывать им буду только я.

В лице старого наёмника что-то изменилось.

— Как скажете, капитан. Ваши люди — значит, ваши. Думаю, тогда вы с лёгкостью подметите… э-э-э… кое-что.

Бьерклуд вопросительно посмотрел на ветерана.

— Таланты, капитан. Речь о талантах. Каждый из нас на что-то годен. К примеру, я слышал, горцы прекрасно метают ножи. Метко и беспощадно.

Закончив фразу, Волдо дал лошади шенкеля и отъехал вперёд, нагонять остальных.

На перекрёстке двух улиц высился массивный, похожий на крепость, постоялый двор. Лёгкий ветерок раскачивал вывеску, на которой красовался аляповатый жареный карп. Помимо вывески ветер раскачивал ещё кое-что: пяток изрядно подгнивших покойников в петлях. Виселица — длинная перекладина между двух столбов — торчала тут же, перед воротами. Судя по заляпанной кровью одежде, мертвецы были местными. Фермеры или подённые рабочие. Почему-то Аксель был готов спорить, что петля на шее и короткий «танец» перед смертью стали для бедолаг избавлением.

— Странно. — Волдо почесал заросший жёсткой щетиной подбородок. — Пятеро повешенных. При этом — не похоже, чтобы кто-то тут грабил.

— Повесили ради развлечения?

Предположение не хуже прочих.

— Может быть. Может быть, — старый головорез тряхнул головой, словно отгоняя муху. — Где остальные жители? Городок не самый маленький. Разбежались? Попрятались?

— Какая нам-то разница? — Рыжий шотландец харкнул под ноги повешенным. — Сейчас найти бы пожрать да денёк отоспаться под сухой крышей.

Небольшой отряд одобрительно загудел, выражая поддержку. От глаз Акселя не укрылось, что на лице старого Волдо мелькнуло нечто, похожее на досаду. Хитрован-наёмник понимал, что сейчас не время и не место для задержек? Верная мысль. По крайней мере, с точки зрения шведского офицера. Чем быстрее они доберутся до стен Штутгарта, тем быстрее некий Аксель Бьерклуд окажется в безопасности. Молодой герцог — надежный союзник шведской короны, пусть и нет под его началом большого войска. Но… Аксель с опаской покосился на людей, которые волей-неволей являлись его личной «армией». Грязные и вымотавшиеся солдаты не оценят, если кто-то покусится на их краткий отдых. И тогда жизнь некоего шведского дворянина не будет стоить даже ломаного медяка.

— Решено. — Бьерклуд старательно добавил в голос командной твёрдости. — Открывайте ворота, заводите коней во двор. Ночь под крышей нам не помешает. Волдо! Возьми кого-нибудь в помощь да пошарь по окрестным домам. Может, найдёте чего съестного. Вы двое, — Аксель ткнул пальцем в «кабассета» и драгуна, — осмотрите гостиницу. Остальные, — он кивнул в сторону похожего на хорька мужичка и плохо сидящего в седле здоровяка-мушкетёра, — езжайте вперёд, по тракту. Заглядывайте в дома, да и по сторонам смотрите внимательней. Рыжий — со мной.

Мертвец валялся в придорожной канаве. Недалеко, за четыре дома от постоялого двора. Богато расшитый доломан был разорван в клочья. Как и низ живота покойника. Сизые ленты кишок сплетались друг с другом, словно клубок змей. Располосованные вдоль и поперёк штаны не скрывали чудовищных ран на бёдрах, в которых сквозь месиво почерневшей плоти проглядывала кость.

— Имперец. — Шотландец в очередной раз смачно харкнул.

— Хорват, если точнее, — добавил Волдо. — Разбойник. Грабитель. Фуражир.

Значит, какой-то отряд лёгкой кавалерии успел их опередить. Аксель досадливо поморщился.

— Давно эта падаль тут валяется?

Старый наёмник спрыгнул в канаву.

— Чуть больше двух дней. Начал поспевать, но пока не раздулся. Ох, не нравится мне это…

В голосе Волдо слышалась тревога.

— Что особенного в мёртвом хорвате? — Аксель пожал плечами. — Приехали. Пограбили. Один отстал и нарвался.

— Может, и так. — Волдо почесал подбородок. — Хорваты — ублюдки суеверные. Своего так просто не бросили бы.

— Фуражиры? У этих в вопросе практичности и суеверия побеждает первое.

Старый наёмник хмыкнул.

— Это так. Но разве практично оставлять в кошельке мертвеца звонкое серебро? Бросать тут пусть и дрянные, но пистолеты? Саблю?

— Бой? Местные лютеране увидели, что имперцев немного, собрались и дали отпор? — Аксель понимал, что его версия — полная глупость. Но для капитана было важным оставить последнее слово за собой.

Не вышло.

— Где, в таком случае, «местные лютеране», а, капитан? — Волдо поправил сползший на бок ремень. — Кроме пятерых висельников — ни одного. И потом… Хотел бы я верить, что раны на дохлом ублюдке оставил крупный волкодав. Вот только не получается.

Аксель прижал к лицу платок.

— Волкодав. Или волк. В любом случае, что-то очень большое. И злобное. — Волдо с заметным трудом выбрался из канавы. — Я бы не удивился, обнаружь такое в глухом лесу. Но здесь?

— Когда мы стояли на Рейне, я видел стаи волков, бродивших по пустым улицам, — подал голос заметно побледневший шотландец. — Война любит волков. И двуногих, и четвероногих.

Волки. Люди. Люди, как волки. Аксель Бьерклуд подумал, что смертельно устал от всего этого. Пока был жив Северный Лев, во всей этой войне был какой-то смысл. А что теперь? За что он, шведский дворянин, сражается тут, в Швабии? За единоверцев? Смешно. Католики и лютеране дерутся с обеих сторон. За славу? Аксель видел множество битв. Горы трупов. Сотни раненых и умирающих. Видел едкий пороховой дым и блеск стали. И ничего славного там не было. Все знамёна были одинаково замараны кровью и липкой грязью.

— Капитан! Капитан! — хриплый голос здоровяка с мушкетом прервал размышления. — Там, это… Мы нашли жителей. Всех. Наверное…

Тяжёлые двери со скрипом распахнулись, и Аксель шагнул в сумрак притвора. Тусклый вечерний свет, преломлённый в разноцветных витражах и рассеянный среди ряда массивных колонн, не дал дворянину разглядеть открывшееся зрелище сразу. Зато обоняние не подвело: в кирхе царил тяжёлый смрад бойни. Запах свернувшейся крови. Запах разрубленных на куски туш. Запах непроизвольно опорожнившихся кишечников и мочевых пузырей. Не подвел и слух: басовитое гудение мириадов мух свидетельствовало, что ныне в этой кирхе смог бы воплотить себя сам Вельзевул.

Шотландца, что зашел в кирху следом, шумно вырвало прямо на пороге. Волдо и здоровяк-мушкетёр оказались крепче.

Аксель медленно шёл вперед. Почему-то это было важно — увидеть, что скрывалось в полутьме сводчатого нефа. Шаг, другой, третий. Глаза мало-помалу привыкали к тусклому и искажённому витражами свету. Наконец…

Жители городка действительно были здесь. Все или почти все. Тринадцать человек, во главе с пастором, были намертво прибиты гвоздями к лавкам, изображая чудовищную пародию на тайную вечерю: выколотые глаза, распоротые животы и «улыбки» — разрезы цвета запёкшейся крови. «Столом» для мёртвых «апостолов» и «спасителя» служил вывороченный и вытащенный в центр нефа алтарь, старательно перемазанный кровью и дерьмом.

Остальные горожане… Кто-то сидел на лавке, держа в руках собственную голову. Некоторые были привязаны к колоннам лентами кишок. Дети и младенцы просто валялись на каменных плитах окровавленной бесформенной грудой.

На это нельзя было смотреть. Это было… словно взгляд в самую глубину чёрной преисподней. Но Аксель смотрел и запоминал. Почему-то запомнить эту мрачную вакханалию крови и жестокости было для него сейчас самым важным. Словно во всём этом таился какой-то ключ. Ключ… к чему? Ответа он не знал, но не сомневался, что в свое время истина откроется. К добру или к худу.

На постоялый двор возвращались молча. Даже рыжий задира не пытался подначивать капитана. Шотландец был поражён до глубины души, хотя, казалось бы, наёмников сложно удивить бессмысленной жестокостью. Волдо несколько раз пытался что-то сказать, но замолкал, едва открыв рот.

Зачем кому-то понадобилось вырезать под корень городок? Что творилось в головах у тех, кто сотворил подобное?

— Магдебург, — наконец, сказал Волдо.

— Магдебург? Не понял, при чём тут…

— Я тогда был при армии Тили. Точнее, среди кавалеристов Паппенхейма. Магдебург надо было взять во что бы то ни стало. И мы его взяли. И перепились. А потом была резня. Но…

Волдо снова замолчал. Затем, кашлянув, продолжил.

— Но там были свои причины. И мы не убивали женщин. О, нет. Пользовали, не без этого. Но зазря — не убивали. Потом Тили устроил венчание, да. — Старый наёмник хохотнул. — Магдебургские свадебки. Все молодухи стали солдатками. А старух пинками прогоняли прочь от походных шатров.

— Весёлая жизнь была у папистов, — медленно проговорил Аксель. — Под шведскими знаменами, небось, не так?

Волдо словно его не слышал.

— Да, Магдебургские свадебки… А тут — кровавая месса. Для дьявола. И для мертвецов.

От слов старого наёмника шведа пробрала холодная дрожь. Не удержавшись, Бьерклуд посмотрел назад. Озарённая лучами заходящего солнца белая кирха, казалось, была облита свежей кровью.

К тому времени, как сумерки затопили улицы городка, все нехитрые солдатские дела были закончены: коней напоили и задали им овса, тяжёлые ворота захлопнули, а Волдо и одноглазый кирасир накрыли в общем зале постоялого двора нехитрый солдатский ужин. Огонь не разжигали: дым из трубы виден на многие мили окрест, и кто знает, не пожалуют ли те самые мясники-хорваты? Согревались можжевеловым шнапсом, заедая его холодной ветчиной — благо, кладовые оказались нетронутыми. Про себя Аксель отметил эту странность, но домысливать ничего не стал. Сказались несколько дней скачки, а затем — увиденное в кирхе. Вздрогнув, капитан постарался отогнать жуткие воспоминания. Об этом не время и не место думать. Лучше подумать, как быстрее добраться до Штутгарта. Спокойно и без лишних приключений. А там уже — послать к дьяволу армейскую карьеру и войну. У королевы найдутся иные желающие добыть воинскую славу.

— В землях Нижнего Рейна до сих пор помнят про Петера Штумппа.

Аксель вздрогнул от неожиданности, когда подсевший рядом на скамью Волдо произнёс эту фразу.

— Штумппа казнили пять десятков лет тому, герр капитан. Зверь был. Сущий зверь. Убивал детишек и пожирал их тела, — старый кавалерист брезгливо сморщился. — Это и сейчас-то… карается. Чаще всего. А тогда и войны не было. Люди меньше к жестокости были привычны.

Аксель вопросительно посмотрел на наёмника.

— К чему ты клонишь?

Волдо понизил голос.

— К тому, что ходили слухи… лет с пять-шесть тому, завелся в Швабии… человечек один. Тварь, да ещё и изобретательная. Выкрадывал детей, а потом в окрестных лесах устраивал… церковные мистерии. Уродовал трупы да рассаживал, словно на библейских гравюрах.

Кирха и тамошняя «тайная вечеря» снова встали перед глазами Акселя.

— Полагаю, имперцы тоже могли слышать эту историю. Слухи расходятся широко. Вот и решили… повторить. Ту «тварь изобретательную» ведь казнили?

Волдо кивнул.

— Сварили в масле. И закопали на перекрёстке.

— Ну а хорваты решили перенять часть «славы». Больше страха — больше добыча.

— Наверное, вы правы, герр капитан. Наверное.

Волдо замолчал, но уходить явно не собирался. Старого головореза что-то тревожило.

— Говори, Волдо. Нет смысла сидеть и молчать. Я жду.

В какое-то мгновение Аксель увидел пугающую метаморфозу на лице старого кавалериста. Как будто всё причиненное им зло, все смерти, которые тяжким грузом легли на его душу, все чёрные мысли — всё это проступило сквозь кожу, обнажив страшный лик. Испачканный землёй череп, в глазницах которого копошились черви. Аксель моргнул, и страшное видение сгинуло.

— Следите за спиной, капитан. Кое-кто при случае не упустит шанса.

— Ты про шотландца?

— Про него. Может быть, и кто-то ещё зуб точит. Со мной-то не шибко откровенничают. Считают вашей правой рукой.

— Пусть считают и дальше. Доберемся до Штутгарта — выбью для тебя пару лишних дукатов да сержантское звание.

Наёмник усмехнулся, показав жёлтые, с щербинами зубы.

— Я запомню, герр капитан.

— Запомни. А главное — не забывай об этом по дороге.

Добравшись до «своей» комнаты, Аксель закрыл дверь на засов и, упав на соломенный тюфяк, сразу же провалился в сон. Ему снился дом. И крохотная девчушка с золотыми волосами, что бежала к нему по тенистой аллее. Он радостно рассмеялся. Протянул руки, чтобы поймать ребенка, но видение растаяло. Всё вокруг затопила непроглядная чернота.

Его разбудил мерный и басовитый гул. Колокол. Где-то в городке били в колокол. Вытряхнув из волос грязную солому, Аксель сел на кровать, пытаясь разобраться, не приснился ли ему этот звук. Целое мгновение капитан был готов поверить, что раскатистая песня гудящей бронзы всего лишь наваждение. Но нет: колокольный звон повторился. Аксель услышал испуганное конское ржание, доносящееся с внутреннего двора.

«Кирха. Звонить могут только там».

От этой мысли по спине забегали ледяные мурашки. Стараясь не шуметь, Аксель поднялся с кровати и аккуратно отворил ставни. Поначалу он ничего не сумел увидеть. Ночь была безлунная, и улицы городка тонули во мраке. Потом зрение приспособилось, и Аксель разглядел и хозяйственные пристройки у задней стены гостиницы, и ближайшие дома, и кусок улицы. Кажется, что-то метнулось в сторону, словно заметив его взгляд? Или нет? Что-то, гораздо темнее ночного мрака.

Очередной удар колокола привлёк внимание к кирхе. Белый силуэт здания сиял в ночи, словно единственный зуб сказочного исполина. Что-то было неправильное в этом зрелище. Мгновение спустя Аксель понял, что именно. Церковь действительно сияла. Белый камень не отражал чужой свет, а испускал свой собственный. Призрачный. Болезненный. Чуждый. В узких окнах, забранных витражами, мелькали зелёные призрачные огоньки.

«Господь пастырь мой… Господь пастырь мой, — знакомая с детства молитва ускользала из памяти, словно святые слова не должны были звучать в этом месте, — Господь пастырь мой… на тебя уповаю…»

Аксель пятился от окна до тех пор, пока не упёрся спиной в запертую дверь. Грязно выругался, когда сбившиеся ножны запутались в ногах.

«Нельзя размякать. Чтобы ни творилось. Пусть даже сам Дьявол явится сюда. Помни: Штутгарт. Помни: дорога домой».

Глубоко вздохнув, Аксель откинул засов, распахнул дверь и почти бегом рванул по узкому коридору к лестнице. Колокол слышал не только он. Кто знает, что может взбрести в голову солдатам?

В тусклом свете сальных свечей Аксель увидел несколько фигур, замерших в напряжённых позах. Все верно: он успел вовремя. Страх убивает разум: иначе чем объяснить, что солдаты были готовы схватится за оружие и наброситься друг на друга?

— Герр капитан, — в голосе Волдо слышалось облегчение. — Я уж хотел вас будить. А вон оно как.

— Колокол. Он разбудил.

Старый наёмник с пониманием кивнул:

— А ещё кони… Храпят и ржут так, словно их черти объезжают.

Акселю подумалось, что все черти сейчас гуляют в осквернённой кирхе. Вслух же сказал другое:

— Ворота закрыты?

Утвердительный кивок. Что ж. Значит, в какой-то мере они в безопасности. Хотя кто знает: спасают ли стены от нечистой силы?

— Думаю, все согласны, что оказаться сейчас на улице — не лучший вариант?

Капитан старался говорить медленно и убедительно. И, похоже, это ему удавалось.

— Что бы там ни творилось, с первыми лучами солнца оно должно уйти. И как только исчезнет — уйдём и мы из этого проклятого городка.

До утра никто не сумел сомкнуть глаз. Проклятый колокол и не думал замолкать. Хуже того: все слышали доносящийся с городских улиц не то вой, не то плач. Под утро что-то стало пробовать на прочность ворота, ведущие во двор.

Коней оседлали, едва ночная темень сменилась серыми утренними сумерками. Никто не хотел оставаться в проклятом городе ни минуты.

Девицу поймал драгун. Как-то сумел углядеть тень в верхнем окне богатого купеческого дома. Девица была рослая и белобрысая. В простом домотканом платье и мягких башмачках. Лет восемнадцати. На вкус Акселя — чересчур упитанная, но здесь, на землях Священной Империи, — почти идеал красоты. Достаточно обратить внимание на плотоядные улыбочки столпившихся солдат. Даже у старика Волдо взгляд стал словно у кота, завидевшего крынку со сметаной. А ещё девица была напугана. Впрочем, последнее Акселя удивляло мало.

— Тише. — Аксель успокаивающе поднял руки. — Тебя никто не обидит. Мы — добрые лютеране. Солдаты шведской короны. Не убийцы, не разбойники.

За спиной сдавленно хихикнули. Кажется, мушкетёр? Аксель постарался сделать мысленную зарубку на память.

— Как тебя зовут?

Девушка дёрнулась, подавшись назад, но драгун держал крепко.

— Элке, — выговорила она, почти не разжимая губ.

Аксель подошел ближе.

— Хорошо, Элке, — капитан улыбнулся. — Меня зовут Аксель. Эти люди, они… — он замялся, но затем всё же уверенно закончил: — Эти люди — мои солдаты.

Никакой реакции. Взгляд у девушки оставался словно затуманенным.

— Послушай, Элке. — Аксель старался говорить, как говорил бы с больным и напуганным ребёнком. — Мне жаль, Господь свидетель, очень жаль, что с твоими соседями… со всеми, кто жил в городе, случилось это. Жаль, что мы не оказались здесь раньше и не смогли никого защитить.

Безучастность. Лишь бьётся на шее маленькая жилка. Ещё шаг. Бьерклуд присел перед девушкой на одно колено.

— Скажу ещё раз. Мне очень жаль. Но… Ты можешь сказать, что здесь произошло? Сколько было тех, кто устроил резню? Куда они ушли?

Невидимая стена дала трещину. Взгляд девушки изменился.

— Не они, он. Они все мертвы. Все. Все-все-все. И тетушка Магда, и старый Ханс, и Олле, и пастор Клаус. И те, которые рубили их саблями, — мертвы, мертвы, мертвы, мертвы…

Каждое следующее слово Элке произносила всё тише. В самом конце она едва шептала, и Акселю пришлось наклониться к её лицу, чтобы хоть что-то услышать. Неожиданно девушка с силой дёрнула его за рукав.

— Бегите. Бегите прочь отсюда, пока можете. Пока его власть ещё не взяла верх. Бегите.

— Господь, пастырь мой… — Волдо размашисто перекрестился. — Да она сумасшедшая.

— Или нет. — Аксель успел подхватить Элке, которая вдруг лишилась чувств. — Ночью я видел кое-что. И слышал. Чёрт, да это все слышали.

— Колокол, — зачем-то уточнил «кабассет».

— Да, чёртов колокол. Который звонил в кирхе, битком набитой мертвецами. — Шотландец, последовав примеру старика, совершил крестное знамение. — Уж и не знаю, к чему — но лучше к ночи оказаться отсюда как можно дальше.

В кои-то веки Аксель был согласен с рыжим наёмником.

— Берем всё, что может пригодиться. Седлаем коней — и ходу. До Штутгарта не больше полусотни миль. Если повезёт, завтра будем на месте.

Волдо вопросительно посмотрел на девицу.

— Она — с нами. — Аксель постарался, чтобы в его голосе звучала сталь. — Мы никого не бросим в этом проклятом месте.

— Это всерьёз, герр капитан? — в бесцветных глазах шотландца мелькнуло недоброе. — Девок помять захотелось, а? Обуза в дороге, разве нет?

— Мы. Никого. Здесь. Не оставим. Это не обсуждается.

Передав девицу на руки драгуну, Аксель демонстративно положил руку на эфес шпаги.

— Мне кажется, или кто-то слишком много на себя берёт? — Рыжий наёмник двигался, словно хищный зверь.

— Оспариваешь решение офицера? — Бьерклуд вопросительно поднял бровь и на пол-пальца вытащил клинок из ножен. — Трибунала тут нет. Так что…

Шотландец криво усмехнулся. Сделал шаг, другой, обходя Акселя по широкой дуге.

— Хватит! — старый наёмник встал между Акселем и его недругом. — Оно того не стоит! Не здесь и не сейчас. Ты, рыжий! Засунь гонор себе в задницу. Герр капитан, не обращайте на дурака внимания. Ясно же, ночью мы все перепугались, словно зайцы.

Перепугались, как же. Проклятый островитянин так и ищет повода для стычки.

Вслух Аксель произнёс другое.

— Я не хочу крови. Я хочу, чтобы мои приказы выполнялись. А мои решения были законом. По крайней мере, на ближайшие дни. До Штутгарта.

— Вот и ладно. — Волдо изобразил дружелюбную улыбку, но взгляд старика всё равно был настороженным. — Значит, мир. Худой, но уж какой есть.

Густой туман окутал лесистые холмы. В молочном мареве терялись раскидистые кроны грабов, растущих на обочине, а силуэты едущих по тракту всадников походили на призраков. Каждый звук, будь то натужный кашель старого Волдо, позвякивание уздечки или скрип старой упряжи звучал глухо, словно сквозь вату, но при этом диковинным образом эхом разносился по старому лесу.

Элке ехала с Акселем, устроившись на крупе его коня. Ненужный риск. Но бросить девушку в мёртвом городе Аксель не мог. Даже если она трижды и четырежды сумасшедшая — это слишком жестоко. Что бы ни происходило по ночам в осквернённой церкви, рано или поздно это сгубило бы душу несчастной. Безвозвратно и безоговорочно.

«Я всё сделал правильно. Господь воздаст за доброту и сострадание».

Аксель усмехнулся. Удивительным образом присутствие девицы, которая нуждалась в защите и, в общем-то, была досадной помехой, придавало уверенности. А заодно — отгоняло воспоминания о ночных видениях. Помимо прочего эта девушка, Элке, что-то знала о резне. Что-то совершенно выбивающееся из границ привычной реальности.

Волдо дал шенкеля своей кобыле и поравнялся с капитаном.

— Рыжего надо было прикончить ещё в городе.

— Вот как? — Аксель вопросительно изогнул бровь. — Кажется, ты вмешался, чтобы не допустить кровопролития?

— Проклятье, да, я вмешался. Потому что видел, как чёртов шотландец тянулся к ножу.

— Что предложишь?

— Хотите услышать мои мысли? Ох, не понравятся они вам.

— Говори. — Аксель украдкой обернулся, оценивая расстояние до ближайшего солдата. — Пока никто не слышит. Девушка не в счёт. Ей нет дела до наших дрязг.

Старый кавалерист с сомнением хмыкнул.

— Зато парням до неё дело есть. Половина мечтает её повалять как следует. А другие твердят, что она — ведьма.

Элке испуганно вздрогнула и прижалась к груди Бьерклуда. Совсем как ребёнок. Или зверушка.

— Ты же не разделяешь этих мыслей, а, Волдо?

Наёмник пробурчал что-то неопределённое. Аксель решил считать это утвердительным ответом. Пошамкав тонкими губами, старик медленно выговорил:

— Дело не во мне. А в рыжем. И в том мушкетёре, который хреново сидит в седле. Обуза и в дороге, и на привале.

Аксель прекрасно понимал, к чему клонит Волдо.

— До Штутгарта день-два пути, герр капитан. Ночёвка в поле будет. И если хотите, чтобы и вы, и девка доехали до города целыми — задумайтесь над моими словами.

— Задумаюсь. Волдо, случись что — я могу рассчитывать на твой меч?

— Можете, капитан. В конце-то концов, я тоже хочу выжить. Выжить — а ещё и заработать немного деньжат. Скромные желания скромного человека.

Когда в тумане вместо осточертевших грабов замаячили дома, все в отряде приободрились. Аксель слышал чьи-то сальные шуточки, кто-то, кажется — всё тот же тип в кабассете, запел походную песню. Можно было вздохнуть спокойно. Они проделали долгий путь и, по всей видимости, разминулись с имперцами. Может, Элке была права, и убийцы уже горят в аду, закончив земной путь. Впрочем, кое-что не давало покоя: двухэтажные фахверковые дома и разбитые вокруг них сады казались странно знакомыми.

Всё стало на свои места, когда порыв ветра разогнал туман, и он увидел виселицу и пять болтающихся в петлях покойников. А чуть дальше, по левую руку, маячили распахнутые ворота постоялого двора.

Потом была сумасшедшая скачка. Точно так же они неслись прочь от кавалеристов кардинала-инфанта три или четыре дня назад. Никого уже не заботила перспектива слететь в канаву или загнать коня. Было одно простое желание: убраться от городка как можно дальше. И до того, как на землю опустится ночь.

Наверное, только это общее желание и помогло Акселю удержать маленький отряд в узде. Общее желание — и поддержка Волдо. Старый наёмник, как уже успел понять Аксель, был суеверен не меньше прочих, однако умел скрывать и свой страх, и свои опасения. Плохо, что свидетельств того, что в здешних краях было чего опасаться помимо имперских разъездов, накопилось более чем достаточно.

— Всадники!!! — истошный вопль рассёк влажный воздух, словно ножом. — Имперцы!

Аксель закрутил головой, пытаясь понять, откуда грозит опасность. Дорога впереди была свободна. Зато… Между деревьев то тут, то там мелькали пятна разноцветных жупанов. Желтизна. Багрянец. Заляпанная дорожной грязью небесная синева. Ткань, алая, словно кровь. Придорожные деревья и туман мешали разглядеть детали, но ясно было одно: хорватов куда больше, чем присягнувших шведской короне. Два, а то и три десятка.

— Ходу, ходу! — Аксель дал коню шенкелей. Обиженно заржав, тот перешел в карьер.

«Двойной груз, — мелькнула непрошеная мысль, — надолго не хватит. Выдохнется. И тогда…»

Мимо промчался кавалерист с перевязанной головой. Перекошенное от ужаса лицо, глаза — каждый размером с куриное яйцо.

Лошадиное ржание позади, а затем крик, оборвавшийся на самой высокой ноте. Аксель был готов биться об заклад: орал мушкетёр, не сумевший совладать с лошадью и выпавший из седла.

— Ходу! — Вытаскивать пистолет, а тем более, целиться с девицей за спиной — та ещё задача.

Выстрел, обжигающие пороховые искры в лицо. Мимо. Всадник, в которого выстрелил Аксель, даже не пошатнулся. И ни на долю не сбавил скорость.

Капитан почувствовал, как на лбу выступили капли холодного пота. Ни одна лошадь и ни один наездник не смогли бы нестись во весь опор через подлесок рядом с дорогой. Ямы, кротовые норы и коренья переломали бы коням ноги.

«Те, кто рубили саблями — мертвы, мертвы, мертвы».

Теперь он видел лопнувшую кожу и трупные пятна. Запёкшуюся кровь. Тянущиеся за конями сизые кишки. Проглядывающие сквозь рваные жупаны рёбра.

Власть зла не ограничивалась ночью. Она была сильнее человеческой воли и доблести. Сильнее дневного света. Сильнее веры в Господа. И у него, у солдата и дворянина не было ничего, чем он мог разогнать беспощадную тьму. Всё, что ему оставалось — это нахлёстывать роняющего пену коня в надежде отсрочить собственную гибель.

Он увидел, как из чащи следом за скачущими мертвецами рвутся гигантские волкоподобные твари. Каждая — с добрую лошадь. Жёлтые клыки, липкий гной, стекающий из пасти, пустые глазницы. Адовы создания двигались крупными прыжками. И не было силы, которая могла бы их остановить. Чего стоит шпага и пистоль, когда разверзается адская бездна?

А затем…

Разбрызгивая вязкую осеннюю грязь, всадники влетели на главную улицу городка. Уютного городка с аккуратными фахверковыми домами и белой кирхой на возвышенности. И тут же растаяли в тумане. Словно ими был дан зарок не переступать некой границы. До поры.

Ко времени, когда взмыленных коней расседлали, развели по стойлам и задали питья и корма, над городком сгустились сумерки.

Аксель оглядел внутренний двор постоялого двора: высота стен и крепкие створки ворот внушали определённую надежду пережить грядущую ночь. Разумеется, если враг не бестелесен.

Семь человек, знающие, с какой стороны браться за меч и мушкет — немалая сила. Семь… Нельзя сказать, что Аксель слишком уж переживал о случившемся со здоровяком-пехотинцем. В конце-то концов, мушкетёр был мутным типом, да и смотрел будто бы с угрозой. С другой стороны, восемь клинков лучше, чем семь. Арифметика, чтоб её. Можно, конечно, вооружить Элке. Аксель болезненно поморщился в ответ на собственную мысль: после бешеной скачки девица всё еще пребывала не в себе. Шла, куда говорили. Стояла там, куда указывали. Смотрела на всё широко раскрытыми глазами и… молчала. Молчание пугало солдат и раздражало Акселя. Догадка, что выжившая горожанка знает нечто, что могло бы объяснить происходящую дьявольщину, казалась правильной.

«Какого ты молчишь? — Аксель грязно выругался про себя. — Что должно случиться, чтобы ты заговорила?»

Вздохнув, Аксель побрел через двор ко входу в гостевой зал.

— И что теперь, а, капитан? — издевательский окрик шотландца застал его у двери. — Нас стало меньше. По лесам кружат мёртвые твари. Есть мысли, как нам выбираться из этой задницы?

Аксель медленно повернулся. Рыжий наёмник стоял у коновязи, вызывающе уперев руки в бока. Очередной вызов? Время было выбрано чертовски неудачно: весь маленький отряд находился на улице.

— Для начала нам стоит пережить ночь. — Аксель сделал несколько шагов вперед, сокращая дистанцию. — Утром придумаем, как быть. Девушка, которую мы спасли, может помочь…

— Помочь? — шотландец издевательски расхохотался. — Полоумная? Или того хуже — ведьма?

— Заткнись! — Аксель успел заметить, как при упоминании Элке все мелко перекрестились. — Она тут ни при чём!

— Ой ли? — рыжий тоже двинулся вперёд. Теперь их разделяло не больше пяти шагов.

«Горские ублюдки мастера кидать железки».

Пять-семь шагов — практически идеальное расстояние…

— Чего ты хочешь, Абелард? — Аксель старался говорить мирно, но скрыть нотки металла удавалось плохо. — Ждёшь от меня решения? У меня его нет. Повторю: переживём ночь — тогда и будем думать, что делать.

— Сначала доживи до этой ночи, дворянчик!

Рыжего выдали глаза. Аксель успел заметить мелькнувшую в зрачках искру до того, как рука шотландца метнулась под полу плаща. Рывок! Короткий пинок в голень. Шпагу из ножен! Удар!

Искра потухла, так и не породив пламя. Наёмник засипел, стараясь втянуть воздух. Затем зашарил руками по горлу, стараясь удержать стремительно вытекающую вместе с кровью жизнь. Жалко, совсем по-детски всхлипнул и подрубленным деревом упал в истоптанную конскими копытами грязь.

Аксель вытер испачканную кровью шпагу о плащ убитого и, не говоря ни слова, медленно пошёл к двери. Спину жгло от взгляда пяти пар глаз, но шестым чувством он понимал: всё, что он сделал — правильно. Теперь солдаты в его руках. По крайней мере, ещё на день. Дальше загадывать глупо.

Они разожгли огонь в большом очаге и под завязку накачались шнапсом, чтобы унять дрожь. Это помогло, но не то, чтобы очень: Аксель ощущал тягучий, вяжущий страх. Страх неизбежного. Страх чуждого. Он был уверен: то же самое чувствует каждый из крохотного отряда. Это… странным образом роднило. Иногда страх скрепляет лучше любого известкового раствора.

«Может, именно это и позволит выжить. Страх и смерть смутьяна».

Тело буйного шотландца лежало тут же, под скамьёй, в дальнем углу зала. Аксель сам распорядился занести труп внутрь. Кто знает, какие духи могут в него вселиться там, снаружи? И чем это обернётся. Так что против распоряжения никто не возражал. Больше того: шестое чувство не обмануло Акселя: отряд действительно отныне был его. Работа Волдо? Надежда на то, что именно он, Аксель Бьерклуд, сумеет вывести их из дьявольского селения? Или принятие власти сильной руки? Война любит волков, не так ли? А правит волчьей стаей самый решительный и могучий. К сожалению, тоже лишь до поры. Пока не найдётся кто-то сильнее. Или пока вожак не совершит ошибку.

«А я её не совершу. Не теперь. Только не теперь».

Он лежал в узком гробу. Тело корёжило от невыносимой боли, выкручивающей каждую мышцу, проникающей в каждую кость. Выгибаясь дугой, он скрёб чудовищно длинными когтями стены деревянного короба, бился рёбрами о крышку, пытаясь превозмочь давящую толщу рыхлой земли. Пытался кричать, но в рот был вбит здоровенный камень, раздробивший в крошево передние зубы. Рыдая от бессилия, он понимал, что это — конец. Что никто не придёт на помощь, ведь мертвецам она не нужна. Мертвецам положен вечный покой, до самого Судного Дня, но что, если вместо покоя нужно терпеть бесконечную боль? Он снова попытался закричать, но в ссохшихся лёгких не было воздуха. Потом сжал мёртвыми деснами вбитый в горло камень, медленно, но верно дробя его в пыль. И лишь одна мысль пылала в голове: у мёртвых всегда достаточно времени для мести. Всегда.

Аксель вскочил с застеленной походным плащом скамьи. Сон. Просто сон. Пугающе яркий. Он чувствовал костяную и каменную крошку во рту. Чувствовал призрачные занозы под ногтями. Сон что-то значил.

«Не зря он столько лет ел свой саван. Не зря грыз собственные кости».

Вот оно. Вот что он видел.

За наглухо закрытыми ставнями надрывался мертвячий колокол.

— Волдо! — дремавший у очага наёмник вскочил, заполошено озираясь. — Веди сюда нашу… гостью. Время кое о чём её расспросить.

Без лишних слов головорез исчез в тёмном коридоре. Спустя пару минут вернулся, грубо вытолкнув на середину комнаты безучастную Элке.

— Вот она, герр капитан. Ведьма. То есть…

Волдо умолк, поймав один-единственный взгляд-намёк.

Ярко горящий огонь плевался горячими искрами, окрашивая дверь во двор в алый цвет.

«Чёрный. Я так хочу, чтобы был только чёрный цвет. Как ночь. Как уголь. Чёрный. Он несёт с собой сон и покой».

Мысль была словно чужая, но Аксель решил не придавать этому значения. Поправил мундир. Подтянул скамью поближе к центру зала. С некоторым усилием усадил на скамью девушку и сам присел рядом.

— Элке…

Никакой реакции. Чёрные глаза девушки смотрели мимо Акселя. Чёрные.

«Чёрный цвет. Чёрные глаза. Не только покой. Но и мрак. Ночь. Ведьма. Ведьма».

Аксель сосредоточенно потёр виски.

— Элке, послушай. Я не знаю, как, но в твоём городе на волю вырвался сам дьявол. Ты видела мертвецов. И я их видел.

Девушка молчала. За ставнями снова загудел проклятый колокол.

— Ты знаешь. Ты знаешь что-то. Про мертвеца, который жрёт сам себя. Кто он, Элке? Как он связан со всем этим дерьмом? Как?

Аксель почти кричал. Сейчас единственным путем к спасению было знание. По жестокой насмешке судьбы это знание было заперто в голове деревенской дурочки.

— Элке! Скажи мне!

Колокол внезапно замолчал. Зато с улицы донеслись новые звуки: громкое настойчивое царапание и испуганное ржание запертых в конюшне лошадей.

— Оставьте её, герр капитан, — тяжёлая рука Волдо легла на плечо. — Она или действительно ведьма, или её разум не здесь. Я знаю. Знаю про этого мертвеца.

Аксель удивлённо посмотрел на старого головореза. Нет, не было похоже, чтобы Волдо шутил.

— Нахцерер. Нахцерер, мать его. Вот как называется мертвый хер, что ест сам себя. Старая и дерьмовая легенда.

— Но что…

— Ничего, герр капитан. Тварь лежит в гробу и жрёт. Чем дольше жрёт — тем сильнее становится. И тогда вокруг начинается мор. Хуже того, судя по тому, что было в кирхе, этот нахцерер и в жизни был настоящим чудовищем. Я же рассказывал. «Библейские мистерии». Мёртвые дети.

Царапание с улицы стало громче. Аксель явственно услышал треск сухой древесины.

— Что-то ломится в ворота, капитан! Что-то чертовски большое!

Он проигнорировал истошный вопль. Что бы там ни было — оно подождёт. Сейчас главное понять. В этом залог спасения.

— Значит, нам не даёт покоя жрущий сам себя мертвец. Забавно.

— Было бы забавнее, если бы он жрал себя молча и не буянил. — Волдо нервно усмехнулся.

Опять громкий треск. Наемник бросился к двери. Аксель вскочил со скамьи, но в этот момент на его запястье сомкнулись девичьи пальцы.

— Его звали Михель. — Элке продолжала смотреть в никуда, но говорила чётко и внятно. — Михель из Нижней Голландии. Наёмник. Убийца, насильник и людоед.

— И? — Аксель вопросительно посмотрел на девушку. — Как давно он мёртв?

В чёрных глазах отражалось пламя.

— Его казнили пять лет назад. Но я всегда знала, что он вернётся. Он пытался говорить со мной. Звал. Умолял помочь поначалу. А потом… потом пообещал, что вернётся. Обязательно вернётся.

Значит, у мертвеца было целых пять лет, чтобы набраться сил.

— Ты с ним связана? Как?

— Я… могла стать его последней жертвой. Михель похитил меня. Но его уже искали. Устроили облаву. — Элке говорила всё тем же безучастным голосом. — Он уже успел показать мне свою коллекцию. Черепа. Кости. Он называл меня своей новой дочкой. Когда его волокли — кричал, что придёт за мной. Когда-нибудь.

Проклятье. Цепочка случайностей. Вначале — искренняя вера Бернгарда Веймарского и Густава Горна в то, что им противостоят только измотанные войска императора. Затем — кирасиры Фердинанда Австрийского, которые погнали то, что осталось от армии Горна по лесам и долинам Швабии. И наконец — этот дьявол. Насильник и людоед Михель-Голландец, который выбрал неподходящее время для мести.

«Для него — время как раз подходящее. Война кормит волков. Волков и трупоедов. Чёрт, что может быть лучше?»

Крики с улицы звучали всё громче, и Аксель, вырвавшись из хватки безумной горожанки, бросился наружу.

Во внутреннем дворике постоялого двора был настоящий ад. Тяжеленные створки ворот слетели с петель, и в проём лезло нечто, на что невозможно было смотреть без содрогания. Аксель лишь мазнул взглядом по потусторонней твари: торчащие наружу осколки рёбер, хитросплетения мёртвых мускулов и сухожилий, нечто, похожее на панцирь, набранный из черепов. И — человеческие лица, намертво впаянные в гниющую плоть.

Выхватив шпагу, Аксель бросился вперёд, с трудом сдерживая рвотные спазмы. Мерзость была, с одной стороны, абсолютно чуждая, а с другой — пахла, словно развёрстая братская могила.

— Огонь, капитан! На железо им плевать! — Волдо бросил в руки Акселю тяжеленную оглоблю, обмотанную тлеющей ветошью. Показывая пример, с короткого замаха ударил мертвячью мешанину по… наверное, сейчас это следовало называть «клешнёй».

Не раздумывая, Аксель последовал примеру наёмника. Удар. Ещё. Тычок в оскаленную… пасть? Или развёрстую грудину? К чёрту. Время разбираться настанет потом.

— В сторону! — старый головорез чувствительно толкнул капитана в бок. Вовремя. Через долю мгновения то самое место вспахала чудовищная лапа, похожая на исполинские костяные грабли.

Он ударил снова — и с удовольствием услышал треск костяной брони гадины. Это — тоже битва. Что с того, что вместо ровного строя пехотинцев с пиками — бесформенная груда мёртвой плоти? Бей. Круши. Не задумывайся, если хочешь выжить.

Аксель не знал, как долго продолжалась схватка. Запах горелой мертвечины намертво въелся в кожу, руки устали держать неудобную жердину, а кладбищенская мерзость всё ещё пыталась прорваться в их «крепость». Краем глаза он видел, как погиб кирасир с перебинтованным лбом: длинная суставчатая лапа, составленная из звеньев позвоночника, метнулась вперёд, пробив солдата насквозь. Видел, как драгун упал на колени и со слезами на глазах стал шептать нескладную молитву. Продолжалось это недолго: тварь одним движением снесла ему полчерепа. А затем с грохотом рухнула крыша конюшни. Страшно завизжали в смертной агонии ни в чём не повинные кони. И ещё одна тварь полезла вперёд, расталкивая гниющей тушей дерево и камень.

Ночь тянулась вечно. Когда все они уверились, что утро не наступит никогда, восточный край неба посветлел, и живые груды трупов медленно поползли прочь. К месту своего второго «рождения» — в осквернённую кирху.

Аксель без сил опустился на залитую кровью землю. В груди клокотало. Голова шла кругом и глаза с трудом подмечали детали. С другой стороны, и подмечать-то было нечего. На земле остались трое из шестерых наемников. Все кони были похоронены заживо под стенами и крышей рухнувшего здания. Им не уйти. И не пережить ещё одну ночь.

— Что скажете, герр капитан? — Волдо шёл, приволакивая правую ногу, а всю правую сторону лица наёмника закрывала густая корка запёкшейся крови. — Пешком нам не уйти. И помощи не дождаться.

Помощи? Если кто-то окажется здесь — то только имперцы. И ещё неизвестно, что хуже: попасть в лапы прихвостней кардинала-инфанта, или быть сожранными мертвецами.

— Помощи не дождаться. Нам нужно… — Аксель помедлил, прежде чем закончить. — Нужно добраться до этого нах… нап…

— Нахцерера, герр капитан. И это будет непросто. То, что мы видели — о таком не говорят даже в легендах. Ни в одной из легенд нет об этих тварях.

— Легенды врут, Волдо, — капитан устало вздохнул. — Глупо пытаться следовать их советам.

— Но кое в чём… думаю, они правдивы, — головорез усмехнулся. — Готов биться об заклад.

— Ты о…

— Да, герр капитан. — Волдо перебил Акселя на полуслове. — Я о ведьме. О той твари, что держит нас здесь.

Элке молчала, когда Аксель повалил её на длинный дощатый стол. Не издала ни звука, когда он грубым движением сорвал с неё платье, обнажив веснушчатые груди. Её взгляд оставался безучастным, даже когда он трясущимися руками полез ей под юбки.

«Она — ведьма. У неё связь с дьяволом из могилы, который угробит нас всех».

Он грубо ломился вперёд, двигаясь жёстко и ритмично, не позволяя себе мыслей о том, что всё могло быть ошибкой. Что он, шведский офицер и дворянин, нынче — просто насильник, который ничем не лучше не совсем покойного Михеля.

«Она ведьма. Ведьма. Ведьма!»

Закончив, Аксель оттолкнул от себя обмякшее тело. Его место занял другой. Белобрысый тип в кабассете, в глазах которого накрепко поселилось безумие. А после — похожий на хорька кавалерист. И наконец, Волдо. Старый наёмник был нарочито груб и… Внезапная догадка обожгла Акселя, словно огонь: Волдо не просто старался «порвать с проклятием». Он получал удовольствие. Наслаждался молодой плотью и… собственной безнаказанностью?

В руке наёмника мелькнул кинжал.

«Связь может быть разрушена только кровью. Так и никак иначе. Выбирай, капитан! Или наша жизнь, или — её».

Он не будет думать о том, что случилось. Не сейчас. Он подумает об этом позже. Как только вырвется из этого ада. В конце-то концов, волкам не свойственно размышлять.

Туман обступил их, едва они вышли на тракт, ведущий прочь из проклятого городка.

— Его могила, скорее всего, на первом же перекрестке. Что, Михель? Скоро поквитаемся?

Аксель молча наблюдал за Волдо. Старый наёмник был уверен в себе. И это было странно, учитывая, что они едва пережили ночь.

«А ведь Голландец способен направлять мертвых и днём».

Мысль была плохая. Не ко времени и не к месту. Словно в ответ на неё туман стал ещё гуще. Он обволакивал четверых солдат, словно влажное пуховое одеяло.

— Ты говорил, что со смертью ведьмы рухнет и власть мертвеца.

Лицо Волдо было едва различимым с расстояния в несколько шагов.

— Да, это так. Но, видно, тварь оказалась сильнее.

«Нет. Мы пролили невинную кровь. Я пролил невинную кровь. Чтобы… выжить?»

Они прошли две или три сотни шагов, когда, наконец, стало ясно: идти дальше некуда. В тумане со всех сторон маячили мрачные молчаливые тени. Мертвецы. Марионетки на страже вечно голодного господина.

Сейчас это не казалось важным. Важным было, что…

— Всё зря, Волдо — прошептал Аксель. — Мы погубили наши бессмертные души. Запятнали себя невинной кровью.

— Просто тварь оказалась сильнее, капитан. Парни, ведь так?

Белобрысый лишь поправил помятый шлем. Зато «хорёк» согласно закивал.

— Невинная кровь. Не ожидал, — старый головорез усмехнулся. — Она была ведьма. Точка. Познать плоть ведьмы, а затем выпустить ей кровь — лучший способ разорвать проклятие.

— Ты видишь этих мертвецов, а, Волдо?

Старый головорез помрачнел.

— Значит, нахцерер слишком силён. Что ещё может держать его в этой дыре? Что даёт ему силу?

Волдо молчал.

— Его могила. Нам до неё не добраться. И не спастись.

Наёмник недобро усмехнулся.

— Иногда не нужно сражаться. Особенно, когда враг заведомо сильней тебя.

Аксель непонимающе посмотрел на своего спутника.

— Что ты имеешь в виду? О чём ты?

Вместо ответа Волдо наискось рубанул здоровяка в кабассете. Тот рухнул в дорожную грязь, не издав ни звука. Аксель все ещё не понимал, в чём дело. Впрочем, то, что Волдо теперь враг — было очевидным. Капитан успел сделать несколько шагов, а потом глухо бухнул выстрел. Ноги стали ватными. В глазах закружилось бледное, затянутое облаками-нитками небо. Земля метнулась навстречу, ударив по голове, словно дубиной.

Наверное, он очнулся сразу. По крайней мере, Волдо всё ещё был тут. Как и стоящие в тумане тени мертвецов.

— Не хотел я этого, капитан, — присев на корточки, наёмник сокрушённо вздохнул. — Господь свидетель, вы мне нравились. В вас есть сталь. Была, точнее. — Волдо невесело рассмеялся.

Аксель со стоном попытался встать, но тело не слушалось. Он не чувствовал ног, а руки были словно чужими. С усилием он приподнялся. Рот наполнился кровью.

— Зачем? Зачем ты это сделал? Что… — капитан закашлялся и выплюнул кровяной сгусток. — Что тебе с нашей смерти?

Волдо пожал плечами.

— Мне лично — ничего. Но вы же помните, что я всегда готов сменить сторону?

— Ты собрался служить Михелю? А почему не сразу — сатане?

Наемник поморщился.

— С нечистью можно сражаться. А можно и откупиться. В легендах много чего интересного. В том числе и про то, как выжить, если услышал призрачные колокола. Все просто: остаться должен только один. Тот, кто решится принести в жертву прочих.

— И ты…

— Принёс жертву. Только и всего. Ничего личного, капитан. Просто я очень хочу пожить ещё. В старости это простительно, знаете ли.

— Мертвецы… мертвецы тебя пропустят?

— Посмотрите сами.

Аксель с трудом приподнял тело ещё на несколько дюймов. Для этого ему пришлось облокотиться о мёртвого здоровяка. Увиденное было странным: туман всё ещё клубился вдоль дороги, в нём по-прежнему маячили изломанные тени, но впереди, насколько хватало глаз, путь был свободен. И от тумана, и от мёртвых. Нахцерер принял плату.

— Ничего личного, капитан, — зачем-то повторил Волдо. — И счастливо оставаться. Хотя… возможно, облегчить вашу смерть? Рана в живот — мучительно. Не хотите? Право ваше.

Пожилой головорез двинулся прочь, насвистывая фривольную песенку на мотив старого марша ландскнехтов. Аксель с бессильной злобой глядел ему вслед.

Восемь жизней. Достойная плата, чтобы старый подонок жил дальше?

Саван. Толща сырой земли над головой.

Безучастные глаза Элке.

Крошево собственных костей в безгубом рту.

Родовое поместье на берегу тихого озера.

Боль. Боль в каждой кости. В каждой омертвевшей мышце.

Бесконечное пламя войны, искры которой несут люди, подобные Волдо.

Дёргающиеся тела мертвецов, что подчиняются воле. Мороки, что сбивают с дороги живых.

Аксель с трудом вытянул кавалерийский пистолет из поясной кобуры. Кажется, мертвец ободряюще ухмыльнулся? Или это всего лишь блеск солнца в застывших зрачках?

Жертвы. Мёртвые. И живые. И те живые, что вот-вот станут мёртвыми. Дуновения чумных ветров, что будут веять над Германией.

В глазах расплывалось. Но Аксель сумел прицелиться. Выстрела он не услышал, зато Волдо вдруг неловко взмахнул руками и упал на дорогу.

Саван. Темнота. Бесконечно растущие кости. Бесконечный голод. Те, кто был чудовищем при жизни — становится таковым и после смерти. Дьявол редко даёт окончательный расчёт своим слугам.

Война любит волков. А кого любит смерть?

Темнота поглотила Акселя. В последнее мгновение он только и смог понадеяться, что это — навсегда.

Мария Анаптикс

Родилась и живу в Минске. По образованию — филолог, работаю в университете. Начинающий писатель, делаю первые шаги в сетевом литературном творчестве, хотя выдумывать свои миры начала давно, еще в детстве. Первой пробой пера стали форумные (текстовые) ролевые игры, теперь пробую писать небольшие рассказы. Увлекаюсь культурой и политической жизнью африканского народа туарегов, веду блог, посвященный этому народу: https://blog-house.pro/tamasheq/

Собака туарега

Мои университетские исследования завели меня далеко: в самую глубь Сахары, в занесённый песками городок на границе Мали и Алжира, населённый полукочевым народом пустыни — туарегами. Из прохладных и светлых аудиторий я перенёсся в царство палящего солнца, жгучего пыльного ветра и мутной солёной воды, и люди, о которых я раньше читал с экранов компьютеров и планшетов, теперь были рядом со мной. Я разговаривал с ними, задавал им вопросы, пытался с ними подружиться.

Мне было интересно познакомиться с представителями разных слоёв туарегского общества — от гордых имохар^5 — воинов пустыни, не растерявших свой боевой пыл, которым они славились с давних времен, до презираемых прочими кастами бывших рабов-белла, отличающихся от остальных туарегов более тёмной кожей и негроидной внешностью. Они были потомками сахельских чернокожих народов, которых в прошлом воинственные светлокожие имохар брали в плен и продавали как рабов.

Застарелая неприязнь между имохар и белла не исчезла и по сей день, и моё желание общаться на равных и с теми, и с другими не нравилось никому. Однажды, когда я вернулся с рынка, где беседовал с двумя торговцами, туарегами из благородных, мой знакомый белла, Исмаил, перехватил меня у входа в городок и пригласил к своему костру. Он развёл огонь прямо в песке на самой окраине городка — подальше от шума и грязи. Вечерело, глиняные низкие домики, слепленные в длинную гряду, медленно погружались в густую темноту. Заходящее солнце бросало рыжие лучи на их плоские крыши, расчерчивало чёрными тенями истоптанный песок. Исмаил подождал, пока я присяду рядом с костром, демонстративно поднял с подбородка на нос нижний край выцветшего зеленого тюрбана, скрыв от меня своё лицо — словно бы не признавая во мне своего^6.

Я спросил, не огорчен ли он чем-нибудь, и он в ответ задал вопрос, вправду ли я ходил разговаривать с торговцами из Тимимуна? Я подтвердил, и тогда Исмаил заметил:

— Зачем ты разговариваешь с имохар? Ты же мой друг. Не ходи к ним. Имохар тебе не скажут правды, никогда. Аллах знает, какой лжи могут наговорить имохар!

Я не ответил, лишь вздохнул, виновато развёл руками. Исмаил покачал головой и принялся раскладывать посуду для чайной церемонии. Мне уже не раз доводилось пить чай с туарегами, но я никогда не уставал наблюдать за неторопливым и сложным процессом его приготовления. Здесь чай, обязательно зелёный, не заваривают, а варят на углях в маленьком чайничке вместе с сахаром, а потом переливают много раз в стакан и обратно, взбивая густую пену. Большой чайник с водой уже грелся на костре, а Исмаил достал маленький, пузатый, тоже жестяной и закопченный, и высыпал туда добрую пригоршню чая.

Я смотрел на его сгорбленную фигуру, замотанную в просторные грязно-жёлтые одежды. У него были чёрные узкие ладони, которые жизнь в пустыне разукрасила густой сеткой трещин — когда я впервые поздоровался с ним за руку, я поразился, насколько его кожа напоминает кору дерева.

— Эти торговцы из Тимимуна, они издевались над нами всю весну, предлагая смехотворно низкие цены за наших коз. Словно знали, что будет засуха. А сейчас многие готовы продать хоть за сколько — а они не берут, говорят, скоро вы попросите забрать их даром. Тощие животные, которые вот-вот падут. Здесь уже не осталось никакого корма для скота, ничего, — полились привычные уже моему слуху жалобы.

— Слушай, — сказал вдруг Исмаил, посмотрев на меня внимательно. — А те, кто тебя сюда заслал — они не могли бы нам чем-то помочь? Они могли бы сделать колонку. Мы устали доставать воду вручную из пересыхающей дыры.

Было неловко, что, видя столь бедственное положение этих людей, я фактически ничем не мог им помочь, а лишь изучал их, как редкий, почти исчезающий вид. Я попытался, как мог, объяснить ему, что университет — это не благотворительная организация, что они занимаются только исследованиями, а не помощью.

Исмаила не волновали проблемы антропологии и этнографии. Поняв, что не получит с меня ничего толкового, он разочарованно махнул рукой и отвернул свое тёмное, изъеденное глубокими бороздами лицо к костру.

Я стыдливо отвёл взгляд к горизонту, где стайка босоногих мальчишек бегала вдоль улицы, то прячась в тени, то выскакивая тёмными силуэтами на фоне неба. Приглядевшись, я увидел, что они тащили за ноги тушу какого-то животного, овцы или козы. Потом развели поодаль костёр и затолкали тушу прямо в огонь. Рядом вертелись собаки. Тощие, остромордые дворняжки, далёкие родичи высоко ценимой на Западе туарегской борзой азавак, — я их часто видел слоняющимися по улицам или валяющимися в тени акаций. Отдаленный лай собак смешивался с голосами мальчишек.

— Что они делают? — с любопытством спросил я, радуясь, что нашлась другая тема для разговора.

— Они? Кормят собак. Падаль — плохое мясо, годится только на корм собакам.

Я знал, что мусульманин никогда не будет есть животное, не зарезанное по всем правилам, даже если оно умерло не от болезни, а от голода. Даже если сам голодает.

— А зачем они кладут его в костёр?

— Чтоб собаки не озверели. Ты знаешь, собак нельзя кормить сырым мясом, они запомнят его вкус.

Чайник уже закипел и разбрызгивал шипящие капли на угли. Исмаил прихватил его тряпочкой, снял с костра и залил кипятком заварку в маленьком чайничке. Также неторопливо раскрыл мешок с сахаром, зачерпнул почти полный гранёный стакан, высыпал в чайничек. Затем чайничек отправился прямиком в золу, где чаю предстояло долго томиться, вывариваясь на медленном огне.

— Я слышал одну историю, — сказал Исмаил, разглаживая ладонью песок и расставляя на получившейся площадке стаканы. — Как раз про собак и этих твоих «благородных».

Я был категорически не согласен с определением двух захожих имохар как «моих», но препираться со стариком не было смысла. Куда интереснее послушать рассказ.

***

В те времена, когда французы ушли из Сахары, и государство Мали объявило независимость, один амахар кочевал между Тимбукту и Тимиявином, а с ним — его дети, семьи его детей и его рабы, его скот — верблюды и овцы. Была у этого амахара собака, жёлтая тонконогая борзая с острой мордой, к которой он относился не так, как все прочие мусульмане относятся к собакам: известно ведь, это животное — нечистое. Туареги позволяют собакам охранять их стада и бросают им объедки со своего стола, и не более того. А этот амахар так любил свою собаку, что впускал её в свою палатку, гладил и обнимал за шею, и казалось, собака ему дороже собственных внуков. И кормил он её сырым мясом.

Каждый день он брал собаку, ружьё и отправлялся далеко от палаток, чтоб поймать тушканчика, зайца, или, если повезёт, маленькую антилопу. Он выслеживал и убивал дичь только для своей собаки, никогда ничего не приносил домой, даже если добыча была разрешённой мусульманским законом.

Когда туареги подняли восстание, не желая подчиняться новоявленным правителям, выходцам из чернокожих племён, сыновья амахара взяли ружья и ушли в горы — и за это жандармы убили всех его верблюдов и овец. А сам он, едва завидев машины жандармов, убежал и спрятался в пустыне, и потому избежал ареста. Когда он вернулся домой — нашёл своих верблюдов и своих овец, лежащих мёртвыми: мухи ползали по их ранам, и собаки лизали залитый кровью песок. Невестки амахара кинулись к нему, рыдая, хватали за края его одежд и восклицали: «У нас больше нет молока, не будет сыра и масла. Что будут есть наши дети? Что нам, кормить твоих внуков сухим хлебом, давать им финики, растолчённые с простой водой?» Но он отстранил их, закрыл тагельмустом своё лицо и ответил: «Что вы спрашиваете у меня? Спросите у своих мужей — это они лишили вас молока, а меня — моего богатства». Так он сказал, а затем взял большой нож и подошел к трупу овцы вместе со своей любимой собакой, неотлучно крутившейся рядом.

— Вот тебе мясо, моя хорошая собака, — говорил он, отрезая куски от падали. — Вот много мяса, теперь нам не придётся целыми днями ходить по пустыне, чтоб поймать жалкого тушканчика или черепаху.

Прошло время, от трупов ничего не осталось пригодного для еды даже собаке. Снова отправился хозяин со своей любимицей в пустыню, надеясь подстрелить что-нибудь съестное. Но они ничего не нашли: повстанцы, спускавшиеся в долину с гор, съели всю живность раньше них. Да и опасно было ходить по пустыне с ружьём: приходилось прятаться от малийских жандармов, а повстанцы, заметив его, спрашивали: «Ведь ты отец Али? Ты отец Ассалима? Почему ты ходишь здесь один, с ружьем и собакой, и не хочешь воевать с нами? Иди с нами в горы, ты еще не так стар, можешь охотиться — можешь и воевать!» А этот амахар не хотел воевать. Однажды он бросил ружьё и убежал, спасаясь от жандармов.

На следующий день он не пошел в пустыню за едой для собаки: у него больше не было ружья, а в пустыне стало слишком опасно.

Он лежал перед своей палаткой, неподалеку его рабыня готовила еду, а её маленькие дети играли в песке. Собака амахара, проголодавшись, принялась крутиться вокруг. Она поскуливала и лизала руку своего хозяина.

— Дай собаке поесть, — приказал амахар своей рабыне.

Женщина, привыкшая во всем подчиняться, взяла кусок хлеба, бросила его собаке, как ни переворачивалось все в её душе от кощунства такого поступка. Собака подбежала, понюхала, посмотрела укоризненным взглядом и есть не стала, она привыкла есть мясо.

— Она не будет есть хлеб, дай ей мясо.

«Где я возьму мясо, у меня нет мяса», — подумала рабыня, но не осмелилась вслух возразить, только опустила глаза.

— Дай собаке поесть, — повторил амахар и выразительно посмотрел на младшего ребёнка рабыни, который ещё ходить не умел.

Та задрожала, не понимая его мысли, но предчувствуя нехорошее. Но что она могла сказать? И все так же молча стояла, опустив глаза.

Собака завиляла хвостом, не отводя голодных глаз от хозяина. Он ничего не видел, кроме этих глаз. Дети его рабыни смотрели глазами не менее голодными, но амахар этого не замечал — его ничего не волновало, кроме собаки.

Тут ребёнок, слишком маленький, чтоб понимать опасность, подполз к куску хлеба, брошенному на землю, и подобрал его. Тогда хозяин разъярился, вскочил на ноги, зажав в руке острый нож, схватил младенца и рассёк ему грудь. Собака, почуяв кровь, тотчас прыгнула, вцепилась зубами в истошно кричавшего ребёнка и убежала прочь. Несчастная мать кинулась было за ней, но не догнала. Ноги у неё подкосились, она бессильно упала на песок, рыдала, царапала щеки, сорвала платок с головы и выдергивала пряди волос. Амахар промолчал, глядя, как она корчится, вытер нож о сброшенный платок — и ушел в палатку.

Когда наступила ночь, женщина взяла второго ребёнка, тихонько выскользнула из своей хижины и побежала в деревню неподалёку, где стояли малийские солдаты. Она рассказала им, где лагерь амахара, заявила, что он — отец повстанцев, скрывающихся в горах, и что он помогает им, когда они спускаются в долину в поисках еды.

Утром малийские солдаты взяли оружие и пошли в лагерь, туда, куда указала рабыня. Они убили всех лиц мужского пола, носящих тагельмуст^7, не различая, были они свободными или рабами. А женщинам и детям приказали уходить из страны.

Только сам амахар спасся: он гулял со своей собакой в зарослях акаций, и, когда услышал выстрелы и крики из лагеря, побежал прочь, в пустыню.

С собой у него была только фляга воды.

«Больше мне нечего делать: пойду в горы искать своих сыновей, с ними я уцелею».

Если бы он был праведным и милосердным человеком, Аллах указал бы ему путь, да! Но у него сердце было, как у собаки, которую он так любил, и из-за собаки он сбился с пути, когда та погналась за тушканчиком и увела за собой хозяина в совсем другом направлении. Тушканчика она не поймала.

День шел амахар со своей собакой по пустыне, ночь шел. Когда взошло солнце следующего дня, во фляжке закончилась вода, а вокруг не было никаких следов повстанцев. Наконец, утомленный, амахар прислонился к скале, дававшей тень от нестерпимо палившего солнца. Собака ходила кругами, заглядывая ему в лицо.

Дай мне мяса.

Амахар смахнул с лица муху, пившую пот, потряс головой. «Как, солнце и жажда довели меня до того, что мне уже чудится: собака заговорила!» Он приподнялся, вгляделся в собачьи глаза, сверкающие голодным блеском.

Дай мне мяса, я хочу есть.

Амахар вскочил на ноги, так резко, что в глазах потемнело — он уже ослабел от жажды. Когда пелена перед глазами рассеялась, первое, что он увидел, было два собачьих глаза. Испугался амахар.

— Кыш, пошла прочь! У меня нет для тебя еды, — крикнул он охрипшим голосом и замахнулся на собаку.

Дай мне крови, я хочу пить, — услышал он голос.

Смертельно побледнел амахар, вцепился непослушными пальцами в рукоять ножа, висевшего на поясе. Но было поздно: собака, оскалившись, прыгнула на него и перегрызла горло.

***

Неподалёку от тех мест жил в своем лагере богатый амахар. И вот, в один вечер, он зарезал козлёнка, чтоб отпраздновать рождение сына: заколол, как положено, прочитав благословение и восславив Аллаха, и спустил кровь на песок.

Как только он это сделал, пришел к его палатке человек, одетый словно благородный туарег. Он был высок, тощ, голова его была замотана синим покрывалом-тагельмустом, закрывавшим рот и нос. Только глаза блестели нездоровым блеском в прорези покрывала.

— Салям алейкум, странник! — вежливо поприветствовал гостя хозяин стоянки. — Ты, должно быть, долго шёл и очень устал? Заходи в мой дом, отдохни, поешь и попей.

Ничего не ответил гость, но взял миску с водой, которую поднесла ему служанка. Сдвинул свое покрывало и принялся пить, опустив в миску худое желтоватое лицо. Только глаза сверкали над водой. Не по себе стало хозяину, но он подумал: «Человек долго блуждал по пустыне и обезумел от жажды».

— Не пей так много, дорогой гость, вода с непривычки может тебе повредить.

Но странник ничего не ответил, только пил и пил, пока не выпил всю миску. А потом, оторвавшись от неё, посмотрел на хозяина и сказал:

— Дай мне мяса.

Испугался и возмутился туарег: никогда не было видано в пустыне, чтоб гость приходил в чужую палатку и, не поздоровавшись даже, требовал себе мяса! Но оскорблять гостя он не хотел, поэтому сказал:

— Ты, видать, очень проголодался в пустыне. Погоди, пока мои слуги сварят козлёнка, и присоединись к моей праздничной трапезе: у меня сегодня праздник, у меня родился сын!

— Я чую кровь, дай мне свежего мяса! — гость обратил тощее длинноносое лицо в сторону, где на песке в луже крови лежал зарезанный козлёнок, и, не дожидаясь ответа хозяина, побежал туда быстро, опустился на колени и приник лицом прямо к ране, хлебая кровь и хватая зубами ещё горячее мясо.

Хозяин палатки остолбенел на мгновение, а потом, опомнившись, призвал имя Аллаха, и побежал в палатку за ружьем. Но он был человеком благочестивым, и Аллах подсказал ему правильный путь: ружье было бесполезно против оборотня. Туарег поднял глаза в своей палатке и увидел висящие на опорном столбе тчерот — амулеты в виде четырёхугольных пластин, соединенных вместе, внутри которых лежал кусочек пергамента со священными строками из Корана. Туарег снял тчерот со столба и побежал к оборотню. Тот поднял голову, увидел тчерот — и лицо его исказилось страхом и ненавистью. Туарег выставил перед собой амулет и читал вслух молитвы. Оборотень вскочил на ноги, ощерился, зарычал. Рука у туарега дрожала, но он не выпускал тчерот, и голос его не сбился, произнося священные слова. Оборотень рванулся в его сторону, брызжа окровавленной пеной, — и отшатнулся, словно наткнувшись на невидимую преграду. Капля слюны попала на серебряную пластину амулета, закипела и, шипя, испарилась. Крепко держал туарег амулет, не прекращая читать молитву. Понял оборотень, что не совладать ему с силой тчерот, вскинул голову к луне, залаял, а затем развернулся, опустился на четвереньки и побежал широкими скачками в пустыню.

Хозяин палатки опустился на колени, поцеловал тчерот и возблагодарил Аллаха за спасение.

***

Костёр уже догорал. Увлечённый историей, я уже не следил так внимательно за приготовлением чая. А Исмаил, между тем, взбивал пену, снова и снова переливая чай из стакана в стакан, не прерывая рассказа. Мы уже успели выпить по стаканчику в середине истории, а к концу подоспел второй. «Первый стакан — горький, как жизнь, второй — сладкий, как любовь, а третий — лёгкий, как смерть», — такая пословица есть у местного народа. Я отпил немного. На мой вкус, они все были одинаково терпко-сладкими. Но, может быть, у туарегов и любовь такая — сладость с примесью горечи?

— Что же было дальше? — воскликнул я, когда пауза затянулась.

— Дальше? Ничего. Этот амахар жил себе и поживал со своей семьёй. Аллах спас его с помощью тчерот.

— А оборотень? — мне казалось, именно его историю нужно довести до конца.

— Кто ж его знает. Больше его никто не видел в округе.

— И все же, Исмаил… за что этого амахара постигла такая злая участь? Только потому, что он кормил собаку сырым мясом? Или потому, что любил её слишком сильно? Туарегам вообще нельзя привязываться к собакам?

Исмаил посмотрел на меня укоризненно. Он спустил уже на подбородок своё покрывало, и я заметил лёгкую улыбку, прячущуюся в седых усах.

— Ты что же, не понял? Дело тут совсем не в привязанности к собаке. Собака, прости нас Аллах, нечистое животное! Того амахара погубила не слишком большая любовь к собаке, а слишком маленькая — к людям. Он был главой своей семьи, и должен был заботиться о них и направлять их, а что он делал? Избегал их и прятался, как только приближалась опасность. «В одиночестве мы тешим себялюбие и находим лишь призраки своих желаний», — сказал поэт. Так и привязанность к собаке была призрачной. Он ведь и от нее отрёкся, предпочтя в конце самого себя.

С этими словами он снял чайник с остывающих углей и разлил по стаканам по третьему кругу заваренный чай. Я глотнул: это был истончившийся, остывающий, почти прозрачный напиток, лёгкий, как дыхание смерти.

По окраине городка бегали беспокойно собаки, лаяли, обращая тонкие морды в сторону бескрайней пустыни, словно высматривали в ночной темноте своего несчастного собрата, одержимого душой злого человека, погубившего их обоих.

Ирина Ваганова

Весёлый романтик, неутомимый сочинитель. Пишу стихи, рассказы, книги для детей, юношества и для взрослых. С 2013 года участвую в сетевых литературных конкурсах, в копилке есть победы и публикации в итоговых сборниках. 2018-й год порадовал третьим местом в номинации "Драма" международной литературной премии "Перископ 2018", а в текущем рассказ вошёл в лонг-лист конкурса "Новая фантастика 2019". Жюри работает, пока ждём результатов.

Творческая страничка ВКонтакте "Воображение / разбор полётов"

https://vk.com/public119422950

Соавтор

Выходные принесли пустоту. Валера флегматично просматривал ролики, гифки, читал комментарии. Попадались занимательные, но настроения вчитываться, смеяться, тем более что-то самому комментировать не было абсолютно. Душу липкими лапами обхватила тоска. Нельзя сказать, что Лозицина сломил уход жены, доконала комичность ситуации: брак не продержался даже медовую фазу!

В свадебное путешествие они с Алькой собирались в Прагу. За день до отлёта турфирма объявила о банкротстве. Далее всё как обычно: застрявшие в аэропортах пассажиры, постояльцы, повторно оплачивающие номера гостиниц, толпы, осаждающие офисы турагентства. Среди последних мелькал и Валерий — три недели провёл в очередях, пытаясь вернуть деньги. Новобрачная отдыхала в деревне своей бабушки Веры Фёдоровны, что никак не могло конкурировать с прогулками по старинным европейским улочкам. Выныривая из сумасшествия разъярённых масс, Валерий спешил к жене. Она, поджав губы, выслушивала рассказы о чиновничьих препонах, о том, как молодожён героически их преодолевает, и благословляла на дальнейшие подвиги. Однажды Валерий застал в гостях у Альки своего лучшего друга Федота. Бывшего друга, конечно. Так глупо закончилась его семейная жизнь, а заодно и многолетняя дружба.

На работе поздравляли вернувшегося отпускника со свадьбой, а следовало сочувствовать разводу. Сотрудники сначала думали, что Лоза не хочет проставляться. Ан, нет! Поползли-таки подтверждающие слухи, мол, Валеркина Лисичка залетела от Федотова, так что статус углов треугольника поменялся стремительно. Некомфортно стало Лозицину на работе, но там приходилось хотя бы чем-то заниматься, а дома… Валерина родня к его семейной жизни подготовила тётушкину квартиру. Теперь он жил один, к родителям не спешил возвращаться: там только и знают, что говорят о бывшей невестке, а ему и без этого тошно. Альку многие звали Лисой, что-то остренькое, раскосое было в её милом личике. Эта Лиса, по словам матери, променяла Валерку на перспективного приятеля: Федотова отправляли в Германию на полтора года.

Тыча на нелепые ссылки, просматривая крикливые новости, Лозицин крутил в голове варианты страшных мук для своего обидчика. Завязка могла отличаться: Валерий подстерегает Федота во дворе, предлагая выяснить вопрос по-мужски, или тот выходит покурить на балкон и неудачно перевешивается через перила, или в корпусе, где работает бывший друг, взрывается газовый баллон, или город, приютивший счастливое семейство, заливает потоками мутной воды, далее по списку. Кульминация и финал оставались неизменными: Федотов кричит от боли, стонет, корчится в муках, а затем униженно просит прощения.

Палец, крутивший колёсико «мышки» замер, мышцы спины и плеч окаменели, ход мстительных размышлений застопорился. Валера почувствовал присутствие постороннего в комнате. Неестественно почувствовал: не слышал звуков дыхания или движения, не видел тени, не уловил запах… Застыло всё внутри, напряглись пальцы, задрожали колени.

— Кто здесь?! — спросил, не меняя положения. Вопрос прозвучал глухо, точно Валерий говорил через кляп.

— Не оборачивайся, — раздался режущий, но не громкий, потусторонний какой-то голос. Звук его распиливал сознание проржавевшей насквозь ножовкой.

Первое, что хотелось сделать — обернуться, но мышцы не повиновались, Лозицин истуканом пялился на экран компьютера.

— Кто ты такой? — с усилием преодолел он панику.

— Твоя Муза, если тебя устроит это имя, — в тоне невидимого собеседника угадывалась усмешка. — Открой новый файл, назови его: «Убийство без отягчающих обстоятельств». Будешь сочинять сценарий.

— Я не умею…

— Набирай текст под диктовку. Скорее. Работы много!

Шевелиться Валерий по-прежнему не мог. Вернее, сложно было повернуться, встать, даже сдвинуться с места, а вот работать «мышкой» и колотить по клавиатуре сколько угодно! До четырёх часов утра Лозицин выстукивал бесконечную радиограмму. Когда небо за окном посветлело, незваный гость скомандовал:

— Отдыхай. Вечером продолжим.

Оставалось только подчиниться. Тело затекло от многочасовой неподвижности, распухшие пальцы ломило, глаза слезились, будто их скребли кордщёткой. Валерий машинально сохранил документ, закрыл его и вырубил компьютер. С упорством полуживого муравья вылез из-за стола, и добрёл до кровати. Свалился, не раздеваясь. Спать! Впервые за два месяца вынужденного одиночества отключился без единой мысли о Федотове и Альке. Чёрные провалы перемежались красно-фиолетовыми сполохами неясных форм, сопровождаемыми сиплым звучанием повреждённой волынки. Ни то ни другое не давало отдыха, усиливая тревогу. Лишь к рассвету навязчивые образы оставили Лозицина. Дрых до полудня. Разбудил голод, но первая мысль была не о холодильнике, кинулся к компьютеру. Надежда на то, что вчерашний гость — продукт воображения, не оправдалась. Файлик, озаглавленный «Лозицин_сценарий. docx», торчал в центре рабочего стола прямо в глазнице черепа, выбранного в качестве обоев после бегства жены. Весил свеженабранный текст почти сто килобайт, такого самому Лозицину и за неделю не сварганить. Открывать — тем более, читать — не захотел, поплёлся на кухню готовить холостяцкую яичницу с заветренной грудинкой. Но и здесь мысль о кашах и рассольниках, ежедневно потребляемых Федотовым, не всплыла в его голове. После завтрака с гордым именем Обед Лозицин поймал себя на том, что не торопится в комнату. Перемыл посуду, протёр все забрызганные и пыльные поверхности, смёл в совок накопившиеся за два месяца крошки и замер в раздумьях: не сгонять ли за пивом. Однако эту светлую идею вытолкала из головы инородная сила. Более того, эта же сила принялась подначивать: «Ну чего ты испугался? Дома ты или где? Ещё к мамочке убеги, Слюнявчик!» Валерия подхватило и понесло в комнату, едва успевал ноги переставлять. Влетел. Осмотрелся. Пусто. Заметил, что с минуту сдерживал дыхание. Набрал полную грудь воздуха и с облегчением протрубил, сложив губы трубочкой:

— Туду-туду-Туду-ду-ду-ду-ду! — тут бодрая мелодия оборвалась. Повеяло холодом. Сквозняк тянулся не от окна, а с противоположной стороны.

Лозицин успел сесть за комп, подчиняясь безмолвным командам, кликнул на файл со сценарием и занёс руки над клавиатурой. Всё тот же механический голос диктовал текст, озвучивая знаки препинания, перенос строки и переходы к следующему эпизоду.

Теперь жизнь Валерия переменилась. На работе он ни с кем не общался, взаимодействовал с коллегами сухо, по делу. К счастью, хватало навыков, чтобы не завалить текущие проекты. После бессонных ночей креатив не шёл, поэтому Лозицин из разряда гениальных выпал в категорию исполнительных. Сотрудники замкнутость Валеры списывали на неудачный брак, а отёчность лица, покрасневшие глаза и трясущиеся руки на бытовое пьянство. Когда Лозицин пришёл к начальнику с заявлением об увольнении, тот не особенно удивился — спивается человек!

— Понимаю твою ситуацию, — доверительно говорил он, — но это не выход! Бросишь ты работу, деградируешь, кому лучше? Не стоит Лисичка твоей поломанной жизни. Смирись! У них уже и дочка растёт. Неужели не можешь себе другую жену подыскать?

Начальник был человек неплохой, и несмотря на то, что Лозицин профессионально сдал, всё-таки хотел удержать его от падения.

— Причём тут Альбина, Иван Тимофеевич? — сухо поинтересовался Валерий. У него не было душевных сил даже на удивление. — Увольняюсь по не связанным с ней причинам.

— Зовут куда? — с сомнением спросил начальник.

— Нет. Я занялся… некоторым образом… Короче, пишу один труд… это творческая работа, она отнимает много времени.

— Наука? — округлил глаза Иван Тимофеевич. Слишком долго они всем коллективом думали, что Валерий спивается.

— Вроде того.

Истинных мотивов новоявленный сценарист никому не сообщал. Попав неожиданно для себя в омут литературной деятельности, не знал, как объяснять всплеск писательского таланта. Даже в школе выше тройки за сочинения не имел и вообще — технарь технарём!

Начальник помычал, играя ручкой, и произнёс с расстановкой:

— Вот что, Валерий, дам я тебе творческий отпуск на год. За свой счёт, разумеется. Раньше освободишься, приходи, или если «трудовая» понадобится.

— Спасибо! — согласился литератор, лучше не терять связи с прежней жизнью, ведь таинственный соавтор может исчезнуть, а без него Лозицину и двух слов не сложить.

— Ну, вот и договорились! — обрадовался Иван Тимофеевич. — Желаю тебе успехов и жду обратно!

Ночей Валерию не хватало. По его сценарию снимали криминальный сериал, помощник режиссёра названивала каждый день и требовала ускориться. В тёмное время суток, когда положено спать, Валера набирал текст под диктовку замогильного голоса, а днём после короткого отдыха правил опечатки и отсылал готовый продукт по электронной почте. Необычным было не только то, что он так и не видел, кто ему диктует, но и не воспринимал смысл текста. Только на следующий день, перечитывая, мог следить за сюжетом. Маньяки, жертвы, психопаты, кровь, слёзы, месть и расправы. Грубое, жестокое, беспринципное чтиво. Что только телевизионщики в нём нашли?

Неприятности начались после показа пятой серии. Лозицину принесли повестку — вызывал следователь по особо важным делам. Делать нечего, пошёл. Встретили его напряжённо. Следователь — угрюмый, утомлённый майор лет сорока на посетителя почти не смотрел. Включил диктофон и, перебирая бумаги, вёл допрос, называя его беседой. Лозицин отвечал машинально, рассматривая казавшийся знакомым кабинет. Он где-то читал его описание. Серое окно, сквозь которое видно глухую кирпичную стену. Покосившийся шкаф, царапины на его дверце. Тщедушный кактус около монитора. Красновато-коричневый сейф с примитивным запором.

— Вспомните, Валерий Аркадьевич, где вы были двенадцатого июня прошлого года с утра до полудня. Напрягите память. — В голосе следователя слышалось раздражение.

Вспомнить было нетрудно. Половину июня Валерий проторчал в турагентстве, вернее, во дворе дома, где его офис.

— Могу я узнать, для чего нужна эта информация?

Следователь поднял глаза, взгляд не сулил ничего хорошего:

— Итак?!

У Лозицина в горле сжался неприятный комок. Запинаясь, ответил:

— У меня тогда сорвалась поездка в Европу. Турфирма обанкротилась. Я вместе с остальными, кто надеялся вернуть свои деньги, штурмовал офис.

Майор кивнул и уточнил:

— Кто это может засвидетельствовать?

— Кто?! Да там тысячи людей толкались.

— Остались бумаги, подтверждающие, что именно в это время вы были в офисе?

Валерий растерялся:

— Я не попал внутрь, переговоры вели человек пять… делегаты, так сказать.

— Значит, никто не может…

— Как же! Меня видели… все! — Лозицин растерялся, осознав, что измученные многодневным ожиданием люди, вряд ли запомнили, когда конкретно они встречали в злополучном дворе того или иного человека.

— Меня интересует ещё одна дата. Двадцать седьмое августа.

— Почему? Почему она вас интересует? — нервно воскликнул Валерий.

— Почему вы напряглись, Валерий Аркадьевич? — безучастно спросил следователь.

— Ничего я не напрягся! Чего мне напрягаться? Объясните, зачем вам нужен мой график?

Лозицин прекрасно помнил двадцать седьмое августа. Именно тогда впервые появился Войс, так Валера называл типа неизвестной природы, диктовавшего сценарии.

— Это была суббота, я весь день дома просидел.

Следователь неприятно усмехнулся и положил перед Лозициным фотографию.

— Знаете этого человека?

Валерий взглянул и оторопел. В голове завертелась надоедливая фраза из анекдота про клуб любителей тавтологии: «Труп смертельно убитого мертвеца».

— Кто его так?

— Думаю, что вы, Валерий Аркадьевич, — ледяным тоном произнёс следователь.

— Какая чушь! — Лозицин чуть не подскочил на стуле, но сник, поймав суровый взгляд, — впервые вижу этого… его.

— Однако не только хорошо помните день гибели, но и подробнейше описали все обстоятельства. А вот ещё полюбуйтесь!

На стол легла фотография растерзанного тела девушки.

— Её убили двенадцатого июня.

— Сожалею, но почему вы мне всё это показываете? Не знаком ни с ней, ни с тем мужиком. Прошу, отпустите! Мне, правда, нечего сообщить по убийствам!

— А вы уже всё сообщили. Подробности жизни и смерти жертв изложили. Труп девушки, кстати сказать, нашли ровно в том месте, которое указано во второй серии вашего «Убийства без отягчающих обстоятельств». Насчёт отягчающих обстоятельств не соглашусь. — Следователь постучал по столу карандашом.

— Не понимаю, простите, — заёрзал Лозицин.

— Не понимаешь?! — рассвирепел майор, — не понимаешь? Зинаида Васева числилась пропавшей. Искали, надеялись, что жива! Вдруг приходит сюда подруга и говорит, мол, кино показали про Зину: где училась, где жила, с кем общалась, как пропала, а ещё… где тело спрятано! Выпроваживали девчонку, думали, свистит, однако, настойчивая оказалась, грозилась сама искать. Выслали всё-таки группу в указанное вами место. И что же? Обнаружили!

— Может она и того. Сама.

— Что сама? — неожиданно успокоился майор.

— Подруга сама спрятала там, где в кино сказано, а потом — к вам…

— Нет. Всё, Лозицин, хватит юлить. Пиши признание.

— Погодите! — Валера дрожащими ладонями обхватил голову. — В чём? В чём признание? Я сочинил сценарий, который удивительным образом совпал с реальными событиями. Ну, и что? Разве это преступление?

Следователь долго и вдумчиво изучал потерянное лицо писателя, потом протяжно вздохнул и сказал:

— Идите, Валерий Аркадьевич. Постарайтесь не уезжать из города. Это в ваших интересах. — Он выключил диктофон, чиркнул что-то на пропуске и махнул в сторону двери.

Лозицин добирался домой на автопилоте. Натыкался на прохожих, наступал в заполненные водой ямы, спотыкался о бордюры — старался сосредоточиться, включить все свои аналитические способности. Подумать только, угодил в западню, точно последний кретин! Получается, этот гад не вымысел диктовал, а самые настоящие преступления описывал! До сегодняшнего дня, размышляя над природой ночного гостя, Валерий пришёл к заключению, что Войс — другая сторона личности его самого, этакий проводник неосознанных фантазий. Но каким образом сам Лозицин, пусть даже и подсознательно, мог угадать детали реальных уголовных дел? Следователь не очень-то поверил в случайность, да и Валерий сомневался, что такие совпадения возможны. Кроме того, вспомнился кабинет следователя, описанный в первом сценарии. Он до мельчайших деталей совпадал с тем помещением, в котором Лозицин был сегодня впервые!

Вот засада! Уже выдал сто двадцать серий! Сегодня только отправил последнюю. Завтра надо подписывать контракт на второй сезон. Валерий метался по комнате. Что делать? Что делать? А если в остальных эпизодах полиция тоже углядит никому не известные подробности убийств?! Как оправдаться? Пожалуй, маньяком объявят. Надо ж было бомбу замедленного действия заложить самому себе!

Компьютер не включал. Вообще не мог усидеть на месте больше минуты. Пощёлкает пультом телевизора, плюнет, наткнувшись на очередной детектив, тут же вскакивает, бросается на кухню ставить чайник, оттуда в ванную, а там из зазеркалья испуганно выглядывает отражение. Где-то внутри себя, в районе сбивчиво долбящего сердца, Лозицин хотел нарушить запрет и рассмотреть Войса. Каков бы он ни был, надо увидеть его глаза и… призвать к ответу! Однако ночной гость на этот раз не пожаловал. Сильно за полночь Валерий, измотавшись, рухнул в постель. Уснуть не мог. Едва смыкал глаза, ему виделось серое, застывшее камнем лицо майора, руки с непропорционально длинными заскорузлыми пальцами, потрясающие веером фото, на которых в неестественных позах запечатлены безобразные трупы. Дальнейшая судьба казалась предрешённой: заключение, суд, обвинительная речь прокурора, ненавидящие глаза потерпевших, колония…

Как? Как оправдаться? Нельзя же сказать, что приходит некто по имени Муза и диктует тексты.

— Ваш соавтор? Фамилия? — спросит следователь.

— Как вы могли пустить в дом незнакомца?

— Что значит, не открывали дверь, он сам пришёл?!

— Опишите внешность. Не видели? Он даже не показался?!

— Только голос и всё?!

Войс! Войс! Полный бред! Ни один человек не поверит.

Забылся под утро. Приснилась Алька. Она, хохоча, крутила пальчиком у виска: «Сумасшедший! Ты сумасшедший! Вовремя я сбежала от тебя!» Нечего было возразить. Попал на крючок, не сорваться. Полицейские нашли крайнего, теперь не упустят!

На телевидение не поехал, новый договор подписывать не будет! Ну их всех к ядрёне фене! Мобильный отключил, e-mail не просматривал. Вчерашнее возбуждённое состояние ушло, чувствовал себя опустошённым. Что делать? Оставят ли его в покое? Было бы счастьем вернуться на работу, к родителям переехать! Лишь бы прекратить это безумие!

Ближе к полудню почувствовал голод. Совсем забыл позавтракать, да и не ужинал вчера толком! Нет, на диете он не будет сидеть, ещё неизвестно, как в тюрьме кормят, напостится ещё! Приготовил яичницу из пяти яиц, даже успел съесть, вполглаза наблюдая за новостями по телевизору, но, взявшись за чай, застыл с кружкой в руке.

— Как выяснилось недавно, криминальный сериал, с успехом идущий на нашем канале, основан на подлинных событиях. Редакторам звонят возмущённые родственники жертв, требуя объяснить, откуда авторы черпают закрытую информацию и почему она преподносится впрямую, не претерпевая хотя бы небольших изменений в деталях. Людям больно видеть страдания близких и невыносимо наблюдать беспомощность полиции в расследовании преступлений и безнаказанность преступников. — Дикторша улыбнулась совершенно не к месту и продолжила: — К сожалению, нам не удаётся связаться с автором сценария. Он выключил телефон и не реагирует на электронные письма. По слухам, уехал из города. Известно только, что им заинтересовалась полиция. Как только наши корреспонденты смогут получить объяснения, мы сообщим об этом в следующих выпусках.

Симпатичная брюнетка в элегантном пиджачке кофейного цвета продолжала рассказывать новости, а Валерий кинулся к телефону. Голос редактора казался спокойным, даже радостным:

— Валерий Аркадьевич, мы ждём вас. Помните? Вы обещали приехать для подписания нового контракта!

— Не-нет, я не могу… Зиновий Петрович, я услышал, в новостях сказали, что я уехал из города…

— Ах, вы об этом тревожитесь! Не надо. Мы никому не дадим вас в обиду. Не представляете, как подскочил рейтинг канала после этой истории! Ваши «Отягчающие» просто бриллиант!

— Зиновий… — Лозицин покусал сухие губы, собирая мысли, — Петрович, меня уже вызывали на допрос! Это ужасно, я не знаю, что делать, а в новостях сообщают, что я покинул город! Меня ведь просили не уезжать!

— Да-да, я знаю. С нами связывался майор, как его там, — послышалось шуршание, — Кочетов. Мы целиком на вашей стороне, Валерий Аркадьевич! Вдохновение вещь непредсказуемая, я так и сказал следователю.

— Но… они обвиняют меня бог знает в чём!

— Дорогой наш автор, — Зиновий Петрович произносил слова так ровно, что Лозицин почувствовал себя не приёме у психиатра, — понимаю вашу озабоченность. Подписание контракта отложим на время, постарайтесь собраться. При вашей работоспособности вы быстро нагоните отставание. Жду звонка, не тороплю. До свидания.

— Но как же эти… жертвы! Они могут найти меня! На куски порвут!

— Никто не будет вас рвать, — всё ещё терпеливо говорил редактор, — в титрах псевдоним, как вы и просили, а настоящих данных мы никому не даём, будьте спокойны.

«Будьте… спокойны… будьте… спокойны» — гудело в голове, Валерий не сразу отключил телефон. Данные они не дают! На то они и данные, чтобы их давали! Майору-то сообщили настоящую фамилию и адрес! Эх! Кто ж знал, что всё так обернётся! Начнут теперь на него все нераскрытые убийства вешать. Алиби нет ни на какую дату за редким исключением. Живёт один, работает дома, общается с редактором по «мылу». Изредка в магазин выходит — и всё! Беда-беда… Собрав остатки рассудительности, попробовал успокоить себя. Не могут же, в конце концов, обвинить только за то, что нет алиби? Должны быть улики какие-нибудь, мотив… Мотива нет, это же очевидно! А если? Жуткая мысль прожгла сознание: «Если решат, что он выстраивал преступления, чтобы описать подробности в сценарии? Такой свихнувшийся литератор…» Час от часу не легче! Наверняка так будут думать! Валерий бросился к компьютеру просмотреть эти гадские тексты, чего там наворотил! Резкий звонок в дверь остановил его. Кого ещё принесла нелёгкая? Поплёлся в прихожую. На площадке мялись два крепких молодца.

— Кто?!

— Открывайте, гражданин Лозицин. Полиция.

Валерий не знал, кого он больше боится, сыщиков или потерпевших из его сериала. Стараясь унять смятение спросил:

— Что вам угодно?

Один из полицейских ткнул в дверной глазок раскрытым документом:

— Проедем в отдел, надо побеседовать.

— Я беседовал вчера…

Опер терял терпение:

— Открылись новые факты. Послушайте, не в ваших интересах препираться!

Как они беспокоятся о его интересах!

— Ладно. Сейчас оденусь.

Ну, хоть обыск не собираются делать, хотя… обыска-то нечего бояться. Если только… А вдруг в его отсутствие подбросят улики? Так вот, увезут в отделение, а сюда закинут окровавленный нож?! Ну, чтобы глухарь раскрыть… И так было тошно, а тут! Из подъезда Лозицин выходил с видом обречённого на казнь. Один из оперов даже попытался подбодрить его, сказав, что вызывают как свидетеля. Робкая надежда мелькнула в глазах сценариста, но сникла, уступив место нехорошим предчувствиям.

Беседовал с Лозициным не Кочетов, а дознаватель, фамилию которого Валерий не запомнил. Вопросы кружили, как мухи вокруг навозной кучи, отзываясь звоном в мозгу. Алиби сегодня не требовали, дознаватель пытался выяснить источники Лозицина. Откуда де он получал информацию, есть ли у него знакомые в органах? Валерий хотел было сказать, что тексты нашёл в почтовом ящике, после чего набрал на компьютере и отправил от своего имени, но не решился. Так и твердил в сотый, в тысячный раз, что ничего не знал о совершённых преступлениях, а записывал то, что приходило в голову, будто расслышав слова среди эфирных помех. Измотав сценариста многочасовой беседой, дознаватель уступил место очкастой дамочке. Та показывала бесчисленное множество каракулей и клякс, интересуясь, на что они похожи. Лозицина уже тошнило от картинок, но ему не давали отдыха, позволяя лишь глотнуть воды из гранёного стакана. Раскладывая спички и зубочистки по разным кучкам, он отвечал на пустяковые вопросы, пальцы дрожали, да и всего трясло.

Не помня себя от переутомления, Лозицин приехал домой. Голова напоминала котёл, из которого выскребли содержимое. Пошатываясь, Валерий брёл на кухню. Страшно хотелось пить. Поесть тоже надо бы, но готовить не мог. Пил прямо из чайника. Всё! Спать! К счастью, развязался со всей этой жуткой историей, во всяком случае, арестовывать его никто не собирается. Что это? На пороге комнаты Валерий ощутил чьё-то присутствие в темноте. Хотя, почему чьё-то? Он знал кто там! Войс! Снова явился! Несчастный рванул к выключателю, комната осветилась. Зачем он это сделал?! Зрелище жуткое. В центре комнаты стоял, не касаясь пола, омерзительный тип. Под нависшими надбровными дугами полыхали адским костром глаза. Они жгли сердце, превращая его в угли.

Ноги Валерия одеревенели, пальцы сжались в кулаки, язык присох к нёбу. Тишина давила, растягивала минуты в бесконечность. Господи, за что?! Хотелось исчезнуть, раствориться, растаять…

— Сядь! — приказал, расщепляя сознание, знакомый, но громкий теперь голос.

— Я не буду набирать это больше, — почти не шевеля застывшими губами, ответил Валера.

В тот же миг его подняло и швырнуло в угол комнаты. Он ударился локтём о стол и ногой о системный блок. Экран засветился.

— Пиши! — резало кинжалом.

— Контракт завершён, я не заключал новый, — стонал Лозицин, — пощади! Не могу больше…

— Ты будешь печатать, ничтожество! Печатать и отсылать редактору!

Над Валерием нависла землистого цвета гуттаперчевая морда. Рот смердящим провалом рокотал угрожающе. Ноздри раздувались, играя нервно и злобно.

— Не-ет… оставь меня… — Лозицин не мог управлять телом, говорил с трудом. Пальцы хаотично давили на клавиши, голова дрожала, слёзы капали на столешницу. — Пусти…

— Ты будешь делать, что тебе говорят, падаль, — ядовито шипел Войс. Тонкими когтистыми пальцами он сдавил горло Валерия. — Открывай «Ворд», гнида!

— Изыди-и-и, — из последних сил шептал парень.

Горло сдавило сильнее, слышался хруст. Дикая боль! Воздух исчез. Вакуум! Лозицин раскрывал рот, как старательный оперный певец в ролике с выключенным звуком. Мир потемнел, в черноте сверкали жёлтые звёзды. «Конец», — висело в исчезающем сознании.

Тьма. Миллиарды искорок кружат, удаляясь, собираясь в хороводы, гаснут и вспыхивают вновь. Голову сдавило гигантскими тисками. Вот-вот содержимое черепной коробки выплеснется наружу. Слышен смех — едкий, колючий, нескончаемый. Шевелиться невозможно, мышцы сковало, словно под кожу загнали сто атмосфер.

— Изы-ы-и-и-ди… — тоненько стонет в мозгу.

Губы не шевелятся, в горле — пустынная сушь. Глаза зажмурены.

— Хи-хи-хи, — шаловливый смех сопровождают болезненные щипки.

— Брысь! — надоевший до оскомины голос, — брысь, чертенята! Рано. Он ещё нам полезен.

Лозицин приоткрыл веки, следя сквозь ресницы за происходящим. Миниатюрные — не больше кошки — уродцы скачут вокруг и один за другим исчезают под взглядом громадины-Войса. Его мерзостное лицо имеет выражение достойное заботливого воспитателя, методично призывающего подопечных к дисциплине. Не прошло и двух минут, как передышка, полученная благодаря нашествию «мелочи», иссякла. Соавтор обернулся к Валерию:

— Печатай, дурень! Комната в доме Веры Фёдоровны… — диктовал спокойно, как и прежде: ровно, одноцветно, с паузами и подсказками, где надо ставить знаки препинания.

Боль в затылке, шее и плечах не позволяла сопротивляться. Ненавидя себя за слабость, Лозицин бил клавиши. Текст уплывал, прятался за васильковой рамкой «Вордовского» окна, не оставляя впечатления. Единственная мысль пульсировала в голове Валерия: «Проиграл… попал в рабство… не вырваться!» Столкнувшись с Войсом воочию, Лозицин окончательно утратил иллюзии — отнюдь не Муза посетила закоренелого технаря, не космический разум снизошёл: банальные бесы из церковных сказок взяли его в оборот.

Войс умолк. Лозицин напечатал финальную фразу, в дальнем закутке сознания лелея надежду на спасение: свалить к родителям — оставить это проклятое место. Тут же ощутил жар: кресло обняла тонкая пелена огня. Пламя необъяснимой природы потрескивало, чадило, не касаясь предметов и самого Валерия. Насмешливый голос соавтора заставил вздрогнуть:

— Не вздумай прятаться! Если, конечно, не хочешь обречь близких на мучительную смерть.

Избавляясь от непосильного напряжения всё возрастающей жути, Лозицин пробормотал скороговоркой:

— Нет-нет. Я тут. Не прячусь.

— Ха-ха-ха, — громогласно откликнулся ставший незримым Войс, — подписывай новый контракт и больше не шали, парень.

Равномерный гул системного блока, до этого неслышный, стал единственным звуком в пространстве. Валерий, прикрыв глаза, упокоив руки на подлокотниках, ждал новой пакости. Огонь угас. Что ещё? Потоп? Взрыв? Землетрясение? Быть может пойти в полицию? Подписать липовое признание, пусть посадят в СИЗО, да и дело с концом… Решение не успело сформироваться, прерванное звонком редактора.

— Я согласен, Зиновий Петрович, — сообщил Валерий, не тратя время и силы на предисловия, — пришлите курьера с договором. Подпишу.

Не дослушав восхищённую тираду, отключился. Шлейфом от прерванного диалога остался вопрос о заявке. Ни заявок, ни проектов, ни синопсисов Лозицин ни разу не подавал, отделывался сценариями. С чего бы изменять принятому стилю общения с каналом? Решил причесать свеженабранный текст, да отправить.

С первых же строк Валерий забыл про вычитку. Это всё он печатал? Остервенело прокручивая лист за листом, до рези в уставших глазах пялился на кричащие строки. Вера Фёдоровна — так зовут Алькину бабушку. Название деревни совпадает. Даже расписание автобусов приведено в точности такое, как Лозицин его запомнил. Как? Как это возможно? Пожилую женщину находят мёртвой. Всё указывает на несчастный случай — поскользнулась на вымытом полу, ударилась виском об угол комода. Но нет! Свидетели указывают на тайный приезд внучки. Та прятала лицо за тёмными очками, но её узнали. Следовательно, внучка не в отъезде, как считалось, а навещала бабушку. Почему же не вызвала помощь? Вера Фёдоровна скончалась не сразу, её можно было спасти. Злой умысел?

Дальше Лозицин действовал на автомате: отправил файл с текстом на свой же электронный адрес, стремительно оделся, схватил телефон, планшет, кошелёк и рванул на автобус. Можно ещё успеть на утренний рейс. Во дворе заметил такси. Как кстати! Метнулся, едва не сбив с ног пышную брюнетку, отплывающую от машины.

— Шеф! В Новосёлки! Тройной тариф!

— Седай, — рыжие усы водилы подтянулись, оголив широкие зубы и светло-розовые дёсны.

— Гони! Штрафы оплачу, — выкрикнул Валерий, плюхаясь на сиденье. Не замечая рассуждений таксиста о причинах, погнавших пассажира в такую рань из дома, Лозицин открыл сценарий на планшете и вчитывался, находя новые подтверждения страшной догадке. Бедная Вера Фёдоровна! Как её угораздило? Бедная Алька! Как ей выпутаться?

Он поможет! Выступит свидетелем. Переломит злосчастный рок! Не позволит Войсу сломать жизнь любимой женщине! Только теперь Валера осознал, что с тех пор, как занялся писаниной под диктовку, оставил фантазии о мести. Что это? Силы иссякли? Простил? Да! Он простил и Альку, и даже Федотова. Ради их дочки, ради любви, в конце концов! Их любви, нахлынувшей внезапно, и собственного истерзанного чувства — угасшего, но не забытого.

Новосёлки встретили чистейшим как горный ручей, ещё не прогретым, воздухом, дружным тявканьем из-под каждых ворот, профессорскими взглядами одетых в просторные юбки и растянутые кофты старух. Лозицин всматривался в лица редких жителей, сторонящихся и качающих головами, нет ли в них примет свершившегося горя?

Вот знакомая калитка. Валера торопливо расплатился и попросил водителя подождать с полчасика.

— Хоть часик! — шутливо откликнулся тот, — ожидание оплатишь.

Ноги подгибались, словно неисправные протезы. Каждый шаг давался с усилием. Что таится за покрашенной в цвет молочного шоколада дверью? Знакомый серый кот, дремавший на освещённом солнцем крылечке, повёл ухом и неторопливо поднялся. Валерий тронул мягкую шёрстку ладонью, не сводя глаз с приоткрытой двери:

— Ну, Дымок, что тут у вас? Не опечатано смотрю. Как это понимать?

Запели тревожимые шагами половицы, скрипнули петли, дверь распахнулась, показывая худощавую улыбчивую женщину за шестьдесят с убранными в узел седыми волосами.

— Валера?

— В-вера…. Вера Фёдоровна! С вами всё в порядке? А где Альбина?

— Будто не знаешь? — покачала головой бабушка. — В Германии. С этим… новым своим. А ты чего тут? Зайдёшь? Чайку, может? Я блинков нажарила.

Лозицин привалился к перилам, глядя на Веру Фёдоровну снизу вверх и подавляя желание усесться прямо тут на ступеньку — колени ныли, руки дрожали.

— Спасибо. Нет. Меня такси ждёт. Я только предупредить хотел… — Он замялся. О чём предупреждать-то? Чтобы полы не мыла, или по сырому не ходила? Ещё за сумасшедшего сочтёт. Махнул рукой, попятился: — Пустое. Просто берегите себя, а то всякое бывает.

— Чего приезжал-то? — Алькина бабушка шустро сбежала по ступенькам и схватила Валеру за локоть. — Случилось чего?

— Пустое. Ошибка. Мне сказали, что тут в Новосёлках убийство, вот и рванул узнать, как вы. Другие Новосёлки, походу.

— Ну-ка! Сядем. — Женщина потянула Валеру на прилепившуюся к веранде скамью. — Отчего ж другие? Наши. Тёзка моя скончалась. Сорок дней скоро. Внучку её — Алевтину — в душегубстве подозревают. А тебе кто сказал?

Лозицин опустился на лавку, упёрся локтями в колени и, обхватив голову ладоням, застонал.

— Валерик, родненький, да что с тобой? — обняла его Вера Фёдоровна. Он мычал, покачиваясь, женщина водила ладонью по спине, утешая, и настаивала: — Расскажи, миленький. Расскажи!

Лозицин выпрямился, схватил Веру Фёдоровну за руку и легонько потряхивая, заговорил о том, что внучка потерпевшей невиновна, настоящие преступники специально всё подстроили. Тут будто плотину прорвало: поведал, как мучился после ухода жены, как ненавидел соперника, как появился голос, диктующий тексты…

— Смотрят у нас мужики эти твои «Без отягчающих», — вздохнула Вера Фёдоровна. — Значит, говоришь, всё по настоящим делам? — дождавшись, когда Валера кивнёт, она предложила: — Вот, что, милый, оставайся-ка ты у меня — комната Альбины свободна. Сюда твой бес не сунется. Избу освятили, иконы в каждом углу…

Парень отшатнулся, побледнев. Глаза его расширились. Он почувствовал запах дыма и отчётливо увидел, как за спиной Алькиной бабушки бьются языки пламени — тонкие, прозрачные, набирающие силу. Ощутил их жаркое дыхание и едва сдерживался, чтобы не завопить. Осёл! Навлёк беду на этот дом! Вера Фёдоровна хотела ещё что-то сказать, но Лозицин вскочил:

— Нет! — бросился к калитке, выкрикивая на ходу: — Спасибо. Мне надо в город. Не беспокойтесь. Берегите себя!

— Валера! — спешила за ним Вера Фёдоровна, — постой, хоть воды крещенской вынесу!

Но парень уже ввалился в машину, и та тронулась, вспугнув пыль с обочины. Таксист вырулил на асфальт и, посвистывая, погнал в город. Звонок Зиновия Петровича застал их на полдороги.

— Что же это вы, Валерий Аркадьевич! Курьер приехал, а вас дома нет!

— Курьер? Зачем?

— Контракт обещали подписать. Запамятовали? — тон собеседника, оставаясь ровным, густел, набухая тревогой и раздражением. — Поспешите, друг мой, курьер подождёт, но ему ещё надо вернуться до конца рабочего дня в…

— Не будет контракта, Зиновий Петрович, — прервал его Лозицин. — Баста! Никаких убийств. Закрывайте проект после первого сезона. Или ищите другого автора.

Не слушая возражений, он прервал беседу и взглянул вперёд. Последним, что увидел, был зависший над их полосой метров за десять от капота Войс. Он, скрестив на груди мускулистые руки и криво ухмыляясь, плыл спиной вперёд со скоростью автомобиля, так что расстояние не сокращалось. Воздух вокруг фигуры уплотнился и создавал иллюзию портала в другое пространство, где можно было разглядеть чёрно-красные всполохи. Лозицин закричал.

Удар. Темнота. Яркая точка в центре. Взгляд на неё. Точка стремительно растёт, превращаясь в ослепительно белый круг — тот самый тоннель.

«Я свободен!»

***

Следующая телевизионная неделя была перегружена сообщениями о гибели талантливого сценариста. Особо отважные корреспонденты поспешили сравнить Лозицина с кометой, осветившей серое небо детективных сериалов и погаснувшей так же внезапно, как появилась. Встречались, однако, критики, применявшие другие метафоры, те считали недопустимым паразитировать на чужой беде. Разбавляли умные рассуждения специалистов интервью с людьми, лично знавшими покойного. Чаще всего мелькала на экранах ошарашенная физиономия усатого таксиста. Угодивший в знаменитую аварию водитель получил переломы четырёх рёбер и сотрясение мозга, но справедливо считал, что родился на свет второй раз.

— Провидец! — горячился усач, глядя в объектив камеры. — Если б седок не заорал, хрен бы я заметил придурка, что гнал на красный.

— Хотите сказать, — журналистка субтильного вида пыталась вести беседу в деловом стиле, — не заметили опасности, тогда как Валерий Лозицин смог разглядеть мчащий по боковой дороге грузовик.

— Не мог он разглядеть, говорю тебе! Предчувствовал. Как заорёт: «Вой, вой!» Я по тормозам! Иначе бы каюк, точно. Вот! Я, значит, цел, а он… подушка безопасности на пассажирском бракованная оказалась. — Мужчина сокрушённо качал головой и разводил руками, мол, тут и провидец бессилен.

Тень ясновидящего сценариста вдохновила многих. Гильдия экстрасенсов включила Валерия в свои ряды, пусть и посмертно, майор полиции был не прочь списать совпадения кино с фактами из уголовных дел феноменом писателя Лозицина. Лишь один человек догадывался, в чём причина дарования и смерти Валерия — бабушка его бывшей жены Вера Фёдоровна.

Наталья Шемет

Издано шесть книг: «Из Венеции в осень» (проза), «Незабудки для Пьеро» (поэзия), «Здравствуй». Благовест» (поэзия), «Любовь бывает только вечной» (проза), «Вероятности любви» (проза), «Зеркало души» (проза).

Публикации в литературных журналах Беларуси: «Нёман», «Новая Немига литературная», «Метаморфозы» и др., в периодических изданиях России, Украины, Австрии, в альманахах и сборниках: «Калi цвiла чаромха. Аповесцi, апавяданнi» («Мастацкая лiтаратура», Минск, Беларусь), «Синяя книга» («Дятловы горы», Россия), международного конкурса фантастики «Кубок Брэдбери-2018» («Перископ-Волга», Россия) и др.

Международный литературный конкурс «Короткий детектив» — диплом 1 степени (2017), Шорт-лист литературного конкурса «Петроглиф-2018», Литературная премия им. К.Туровского (2018), II международная литературная премия «Перископ-2018» (1 место в номинации любовная проза).

Член Союза писателей Беларуси, член Международного союза писателей и мастеров искусств, член литературного объединения «Пралеска» (Гомель, Беларусь).

Участвую в сетевых литературных проектах. Автор и критик Синего сайта.

Пишу романы, рассказы, эссе, стихи. Мистика, фэнтези, реализм, драма, романтика и любовь.

Страница автора на Фейсбуке: https://www.facebook.com/li.nata.shemet/

Группа автора во ВКонтакте: https://vk.com/veroyatnosti_lyubvi

Профиль на Синем сайте: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/Li%20Nata.html

Бутылка для души

С благодарностью Габриэлю Гарсиа Маркесу за книгу «Сто лет одиночества», которая была прочитана автором в нежном возрасте.

…И я провалилась в пропасть. Я маленькая, такая маленькая, мне страшно! Попыталась открыть глаза, не получается, хоть пальцами веки поднимай. Но и руки тяжёлые, не пошевелиться… открыла-таки… темно… Как же темно, мамочки-и-и! Cловно в пузырёк с чернилами нырнула.

Свет. Вдалеке — свет. Яркий такой. Туда, да?..

Моё тело открыло глаза.

Меня в нём не было.

Двумя неделями раньше

— Ты чего?! Дурацкая отсрочка не поможет!

— Это шанс. Тебе не понять.

— Ах, как красиво и благородно! Ты не посланник света, ты дурень набитый, черттябери! Доверить такую вещь, да еще кому — бабе влюблённой!

Голоса — один эмоциональный и язвительный, второй — мягкий, тёплый, как молоко с мёдом в детстве, взрывали в мозгу фейерверки.

— Не хочу-у-у! — взвыла я. — Не хочу, не могу, не буду! Я не могу, вы что, с ума тут все посходили?!

— У тебя нет выбора, — прошелестело в ответ: и вокруг меня, и внутри черепа. Моего черепа. Внутри моего сознания. Я дёрнулась от ощущения чужака внутри себя и вынырнула из ниоткуда на середине проезжей части.

Визг, скрежет. Машина затормозила.

Следом за ней другая, третья… Водитель первой опустил стекло, чуть не наполовину высунулся из окна и обложил меня трёхэтажным матом.

Я зажмурилась, сжимая в руках бутылку, банальный сосуд прозрачного стекла, закупоренный крышечкой из фольги, на которой было что-то оттиснуто. Внутри, по идее, предполагалось увидеть, как вилась, скручиваясь спиральками, замысловатыми узорами и мягко светясь, серебристая субстанция. Душа.

Ничего подобного.

На вид там было молоко. И выглядел «волшебный сосуд» как вышедшая из употребления молочная бутылка, я на фото видела такую. Мама, молодая и красивая, на заводе — и бутылки, бутылки, бутылки с молоком…

Артефакт какой-то. На крышечке тиснение: «Душа». И имя.

Его имя.

Так они и сказали, мол, держи, теперь ты — единственная хранительница. И бутыль всунули в руки.

Я?..

Я же думала от него уйти. Так жить невозможно! Но… Думать — думала, а толку?

Ошалело посмотрела на бутылку. Потом огляделась. Город как город, только я, дура дурой, стою посреди дороги. Снова перевела взгляд на сосуд в руках. И сделала шаг.

Хорошо. Двигаться могу. Поначалу ступор охватил, думала, парализовало нафиг.

Машины сигналили похлеще пожарных, несущихся по вызову — ох, сколько добрых слов сыпалось в мой адрес… я не прислушивалась.

Яркое солнце ослепило внезапно, ну зачем на небо посмотрела? Опустила глаза, золотые пятна на тёмном. Слёзы потекли.

Выйти отсюда. Сойти с проезжей части. Шаг, еще шаг. Вот и обочина. Я ступила на коротко стриженую траву и поняла, что ноги подкашиваются. Села на землю и слушала, как за спиной проносятся авто. Сердце стучало что дурное. Заглушало всё — звук проезжающих машин, разговоры, шум летнего города… Что теперь будет?

Я же не просила, не собиралась… я не могу. Такого просто не может быть! Наверное, это шутки, глупый розыгрыш? Кто это сделал? Я не успела рассмотреть.

С левой стороны шепнули:

— А выброси. Прямо в мусорку. Вон, недалеко. Давай, с размаху, чтоб наверняка вдребезги, и забудь как страшный сон. Считай, от жары примерещилось.

Рядом со мной сидел — тоже на земле, близко-близко, почти вплотную — миловидный черноволосый незнакомец. Ласково улыбался, губами. Но не глазами… в глаза посмотреть — как ночью с моста вниз. Аж повело.

Он протянул руку к бутылке.

— Хочешь, я? Давай сюда, и забудь.

Я отпрянула. Прижала сосуд к себе. Отдавать не хотелось. Пальцы покалывало… приятно…

— Ну, давай же!

— А почему я должна вам доверять?

Он пожал плечами.

— А почему ты должна доверять им? Или вообще кому-то? И если кому-то, почему не мне?

— Логично, — прошептала я.

— Не выбрасывай, — услышала я тихий голос справа. — Никогда себе не простишь.

Незнакомец слева зашипел, что кот — и впрямь оскалился, сжался весь, сгруппировался. Раз! — и здоровенный чёрный котище сиганул мимо ног, на секунду задержавшись подхвостьем у коленей. Пометил меня что ли, гад?

— Пометил, хороший котик, — прошептали справа, и рядом со мной материализовался большой пёс. Я всегда шарахалась от любых собак, даже от маленьких, и этот не был исключением.

— Вот, не тот образ, — собака на моих глазах потянулась, словно её растягивали — ну чисто мультик! — поднялась на задние лапы, шерсть «всосалась» в кожу, пёс превратился в приятного светловолосого мужчину лет тридцати.

Странно, никто вокруг не визжит истошно. Такое творится!..

«Ангелы и демоны», здрасьте, приехали. Ряженые? Настоящие?

Я сидела и думала, что ангел и демон так стандартны, картиночно-привычны, ну как в кино. И хорошо, если бы я на самом деле сериал смотрела. Но я-то что в этом кино делаю?!

— Мы могли, конечно, явиться сразу в обликах людей, но, — пояснил ангел, — так всё быстро завертелось. Когда душа на кону, некогда планы оттачивать. А так… люди не удивляются, увидев нас кошками или собаками. Скорее, удивятся внезапному появлению человека рядом. А зверики — дело такое… мягкое да душу ласкающее.

— Ага, давай, объясняй, — заржал демон, обернувшись человеком. И снова котом. И снова человеком. В глазах зарябило. Зачем, издевается, что ли? — Сам же говоришь «времени нет», а туда же — объяснять…

Я встала и, покачиваясь, прижимая к груди бутылку, двинулась прочь. Идти куда-нибудь, всё равно куда — лишь бы подальше от этих двоих.

И сосуд не выпускать.

Где это видано, бред такой — чтоб душа в чужих руках находилось, да ещё и в бутылках?! А у него тогда внутри — что?

— А у него сейчас ничего, — услужливо подсказал демон, появившись слева. — Не до души ему. Трахается как кролик с очередной прости-хосподи-и-и.

На ангела покосился, а сам ухмыляется.

— Уже второй час трахается, — добавил многозначительно, и бровями этак сделал, вверх-вниз, вверх-вниз.

У меня покатились слёзы.

Такой же, как все. Господи, противно до безобразия.

— Не плачь, — ангел тихонько коснулся руки. — Оступился, со всеми бывает. Пропадёт он без тебя. В прямом смысле пропадёт.

— Ага, пропадёт, сотрётся весь! — демон прямо расцвёл. — Правильно! Успокой её, скажи, что он — человек искусства, ему необходимы встряска, вдохновение, сильные эмоции. Иначе он не сможет писать, да что там — существовать не сможет! Жить не сможет! Бедола-а-ага!

Последнее слово он протянул жалостливо, но, в то же время, с издёвкой.

По моим щекам слёзы катились уже с добрый горох.

А я что — не в состоянии дать эмоций? Я такие истерики могу устроить, век помнить будет… игрища сексуальные — тоже фантазии хватит. Хватало же. У меня всегда было столько эмоций… раньше.

Он сам не хочет — ни в каком виде. Вот и хожу тише воды, ниже травы. А теперь — нате вам, держи, храни! Душа, Старик Хоттабыч, блин.

— Не-а, тут, понимаешь ли, три-не три — не встанет! — снова заржал демон. — Э-э-э… в смысле не поднимется! Как ни натирай!

— Делай что хочешь, но сохрани, — попросил ангел, проявляя именно что ангельское терпение, игнорируя того, другого.

— Оставьте меня, — слабо произнесла я. — Я… я домой пойду.

Прийти и упасть, накрыться с головой одеялом, и чтобы ни-ко-го.

Ангел и демон, наверное, смотрели мне вслед.

Неделей раньше

— Что ты пишешь? — я подошла к нему, опустила руки на плечи. Он дёрнулся. Хотела погладить, сжала ладони. Хотела поцеловать в макушку. Удержалась. Руки убрала, себя обхватила. Холодно.

Чужой такой.

— Так… ничего, — ответил он с нескрываемым раздражением.

И попытался захлопнуть крышку ноута.

— Погоди… — я попыталась остановить его. — Ты не пишешь «ничего»… никогда… можно, я посмотрю? Пожалуйста.

— Как хочешь.

Он встал, закурил, вышел на балкон и прикрыл за собой дверь.

Облокотился на перила и замер, только иногда подносил руку с сигаретой к губам. В комнате остался едва уловимый запах табачного дыма.

Я села за его ноут.

Начала читать.

«…Здравствуй, Аурелия.

Ты пришла.

Я знаю, что это — ты. Кто ты? Ты единственная.

Ты — моя Аурелия, но это не имя, это суть.

Твоя суть. Ты — Аурелия, и я не знаю, зачем ты приходишь ко мне. Твоя суть — одиночество. Оно ощутимо, его можно черпать ложками и так же ложками — отправлять в рот. Его отчаянно хочется есть, пить, поглощать и всё равно чувствовать жажду и неутолимое желание. Я все время ощущаю голод и жажду. Ты чувствуешь то же самое? Я так одинок, Аурелия… Мы одиноки вместе. Ты хранительница моего одиночества.

…Привет, Аурелия.

Я рад тебе. Приходишь, как всегда, молча, садишься на мою постель. Я говорю с тобой. Говорю долго, обо всем, о чём только можно. Говорю, ещё не поднимаясь с кровати. Ты так прекрасна и завораживающа одновременно, и мне трудно не то, что подняться — трудно дышать. Разговор успокаивает сердце, а душа… души давно нет. Где она, моя душа? У тебя есть душа, Аурелия?

Поднимаюсь в конце концов, не касаюсь тебя, боюсь разрушить магию. Иду на кухню, завариваю крепкий чай. Знаю, что больше не усну… буду пить чай, знать, что ты ждёшь, аккуратно и восхитительно прямо сидя на краю кровати. Ты всегда держишься так прямо, что в твоем присутствии кажется стыдным сгибать спину — в прямом и переносном смысле. А выражение лица заставляет мысли кружить и кружить, я не могу разгадать, что оно означает.

Ты такая странная, Аурелия.

Над твоей головой вьются мухи, почему?..

…Не усну сегодня. Не допив чай, загляну в спальню, кивком головы позову тебя с собой.

Сяду за пишущую машинку… за компьютер, конечно.

Но допотопная машинка вот, рядом стоит. Я пробовал.

Мой предшественник, который жил в этом доме, набивал романы именно на ней. Как, интересно, ему удавалось… печатать — сразу — начисто, не переписывая. Сразу начисто… никаких сомнений в написанном.

Не переписывая.

Никаких сомнений.

Начисто.

Какие же мы теперь писатели?..

Ты читаешь то, что я пишу?

Ну хоть ты читаешь?..

…Помню, как, наивный, предложил тебе чаю.

Ты не улыбнулась, не засмеялась и не покачала головой. Но я сразу понял, что моя мысль глупа и предложение бессмысленно.

…Привет, Аурелия, ты снова здесь.

…Сто лет одиночества — ни каплей меньше. Сто тогда, сто сейчас и после…

Бесконечность одиночества.

Я бесконечно одинок, хотя вокруг меня столько людей. Где все сейчас? Все ушли, все оставили меня, Аурелия. Одна ты верна мне. Мне и моим историям. Я всё время пишу. Ты всё время рядом.

…Привет, Аурелия. Как тебе нравится этот дождь?

Впрочем, я знаю, что ты не ответишь, но мне всё равно. Мне нравится.

Знаю, он как-то связан с тобой. Ты всегда приходишь, когда дождь. И никогда — когда ясно. Я молю днём, чтобы дождь пошёл ночью.

Пусть он будет сегодня, я жду тебя, Аурелия. Я жду тебя даже когда ты рядом. Мне так хорошо пишется с тобой. Я скоро закончу роман, и пусть всё закончится тоже, Аурелия.

Даже если после меня останется единственный роман.

Он будет велик, я знаю.

Почему так много мух вокруг?

Так странно, правда, Аурелия?..»

Я читала и не могла понять. Было жутко. Волосы на голове шевелились, кожа покрылась холодным потом — о, теперь я понимала, что это не метафора, пот действительно леденящий и отвратительно липкий.

Что за отрывки? О ком это? Такое чувство, что он записывал собственные мысли.

Он вернулся в комнату, посмотрел внимательно. Изучающе. Уничижительно. С насмешкой.

— Спорим, ты ничего не поняла.

— Не поняла, — тихо согласилась я. — Но оно… оно жуткое и завораживает.

Я говорила чистую правду.

— А ты представь, — внезапно воодушевился он, — писателя. Известного, который круто взлетел, у него было всё — слава, деньги, тиражи, поклонники и поклонницы. А потом пришли новые, ушлые, активные писаки, и про него стали забывать. И вот в результате к нему ходит одна-единственная поклонница — он всячески приваживает её, чтобы не переметнулась к другим. А потом оказывается, что она мертва. Нет, не банально умерла из-за него — вовсе нет! Ей нужно другое. Она просто с той стороны… И…

Меня передёрнуло. Он заметил. Мгновенно остыл, но всё же продолжил. Словно считал объяснить — мне, глупой — своим долгом.

— Она назвалась Аурелией. Вернее, это он назвал её и придумал, что она так назвала себя. Он был помешан на Маркесе и игрался, что его крест — одиночество, не меньше ста лет, и вот… он уже даже не может кутить днём, проститутки случаются редко, секс теряет смысл — только если он не пьян до скотского состояния. Теперь он на самом деле одинок, и только она приходит к нему. Его тянет к ней, и он пишет, пишет что-то страшное и прекрасное одновременно. Но нужны ли ей его тексты? Нужен ли он ей как писатель, как человек, как мужчина?.. Нет. На самом деле ей нужна его душа. Она — даже не Смерть. Она — нечто страшнее.

Мне стало совсем дурно. Моя собственная душа протестовала — отвратительно, мерзко и тошно, а он… ему, казалось, это нравится. Его душа…

Где его душа?

Я была готова поверить, что у него внутри нет ничего, я не узнавала этого человека. Мне хотелось верить, что его душа — та спокойная белая субстанция в бутылочке, которую надо просто вернуть ему, и всё будет хорошо, и над которой я периодически лью горючие слёзы. А этого человека я не знала. И не хотела знать.

Он подошёл ко мне — я почувствовала запах не сигарет. Тлена.

Он протянул ко мне руки — я отшатнулась.

— Ты чего?

— Ты… сменил марку сигарет?

— Да, а что? Не нравится?

— Не-а… — я, еле сдерживая рвотный позыв, метнулась в ванную.

Только не это. Только не беременность — не сейчас. Не хочу.

Я знала, что он помешан на Маркесе и хотел быть вторым таким — а я не хотела. Я бы хотела, чтобы он писал что-нибудь попроще. Понятнее. И добрее. То, что читать не страшно. Не скажу, что читать Маркеса страшно — но «Сто лет одиночества» всегда вызывало необъяснимую дрожь.

Вышла из ванной я в ещё худшем состоянии, чем влетела туда. Меня мутило, кружило, кожа была мокрой и липкой от пота. Дыхание участилось. Сердце билось так, что больно.

В ногах появилась слабость, я чуть не упала. Мне было страшно.

Страшно с ним рядом. Настолько, чтобы бежать отсюда, куда глаза глядят.

— Я не останусь у тебя сегодня, хорошо? Поеду к родителям. Обещала… маме… — я врала. Но там, у мамы, была спрятана бутылка с его душой.

В тот вечер я уронила её. Ходила, как сомнамбула, по дому и не выпускала из рук. Всё думала — каким образом её содержимое совместить с человеком, которому оно принадлежит? Не внутривенно же вводить в процедурном кабинете в поликлинике.

И она выпала — меня повело, выронила прямо на плиточный пол в ванной. Бутылочка оказалась на удивление прочной. Не разбилась. С тех пор я была очень, очень осторожна с ней. Брала в постель. И засыпала, прижимая к сердцу, перед этим омывая слезами и покрывая поцелуями. Но могу сказать, что верила во всё это — но не избавилась бы от неё ни за какие коврижки.

За пару дней до

И всё у нас было хорошо. Когда-то. Казалось, что могло нас связывать? Успешного писателя, на которого гроздьями вешались женщины любого возраста и статуса, стоило ему наклонить голову и посмотреть сквозь упавшую на глаза длинную чёлку, и меня — серенькую простушку с последнего курса филфака. Только что я тоже немного писала. Но что мои малюпусенькие зарисовочки по сравнению с его романами! А потом что-то сломалось. Его перестали печатать, приглашать выступать, брать интервью. О нём стали забывать, а если и упоминали, то в связи с прошлыми заслугами. Я знала, он переживает ужасно. Что могла сделать? Просто верить и быть рядом? Этого мало.

И тогда я перестала писать. Мне стало стыдно писать, раз у него не ладится. И ещё…

Писать стало страшно. Я всё думала о том, что «слово материально», о том, что мы, писате… «писатели» (себя-то я серьезно к ним не причисляла!) притягиваем в мир то, о чём пишем. Притягиваем к себе или к близким… или наоборот, пишем то, что нам кто-то подсказывает. То, что так или иначе может произойти. Лёгкие и светлые недописушки у меня больше не получались, а мрачные идеи воплощать не хотелось. Написать бы что-то прекрасное, про него и себя, переломить судьбу! Не получалось. Немота напала. Наоборот, хотелось не придумывать ничего.

Он был неплохим человеком. Поначалу. Или не был, а я его придумала? Сама написала… намечтала и поверила… В общем, для того, чтобы более-менее спокойно спать — ни ангелы, надо признать, ни демоны меня не тревожили, словно позабыли обо мне, как бутылку всучили — нужно было ничего не фантазировать. Так странно — люди же мечтают! Женщины уж точно мечтают обо всяком перед сном… а мне наоборот — голова должна быть пустой до звона, чтоб уснуть.

А он пишет какой-то ужас. Что он притягивает к себе?..

На моё счастье, я не знала, что она на самом деле приходит к нему.

Может, не ушла бы в ту ночь.

А может, свихнулась бы.

Сегодня

Надо отдать ему эту бутылку. Я не знаю, что с ней делать, хранительница из меня никакая. Эти двое больше не появляются. Интересно, как он на меня посмотрит.

«Понимаешь, дорогой, вот твоя душа. Мне её ангел и демон вручили, а сами пропали. Без неё ты злой и жестокий, такой, как сейчас… Ты её или выпей, или на голову себе вылей! Мне она ни к чему. Ты меня выгнал вчера и ударил, но мне было больно не столько физически, сколько морально, но это же был не ты, понимаешь…»

Бред.

Я пришла с работы, открыла дверь своим ключом и замерла. Из нашей спальни раздавались женские стоны. И скрипела кровать.

Что там происходит и дураку ясно. Такие звуки может издавать только женщина, которая испытывает неописуемое удовольствие — стонет, вскрикивает, то коротко, то протяжно. Хоть на диктофон записывай — песня.

Или классно симулирует.

Я прислонилась к стене спиной, прикрыла глаза. Что делать, непонятно. Хотела зажать уши руками, но в этот момент женщина издала особо виртуозный звук, и он отозвался внизу живота острой болью. Меня скрутило так, что не вздохнуть, на глазах выступили слёзы, в груди больно. Мамочки… я стояла у стены, согнувшись в пояс и стараясь выровнять дыхание.

Стоны в спальне зазвучали выше, отрывистее и почти без промежутков.

Отстранённо я отметила, сойдет ли она на ультразвук, или нет?

И почувствовала ужасную усталость и безразличие.

Что ни делается, всё к лучшему. Прежде чем уйти, хочу, чтобы видел, что я всё знаю. Он, всё-таки, когда-то меня любил.

Я двинулась в спальню.

…На стройке сваи забивают, наверное, полегче.

Я сделала шаг назад и кинулась прочь.

Странно, но далеко уйти не смогла. Ходила. Сидела на лавочке.

Вернулась.

Мне навстречу по лестнице спускалась девица — лёгкого, нелёгкого поведения, не важно. Я отметила, что это, видимо, она, и продолжила подниматься. Нам друг до друга не было дела.

Открыла дверь ключом и испытала жутчайшее дежа вю.

Из спальни не доносилось ни звука. Человеческого. Но точно так же явственно скрипела кровать.

Я медленно двинулась туда. И застыла в дверях.

То, что я увидела, не могла представить и в кошмарном сне.

Это не было нашей спальней. Оно было чёрно-красным — и стены, и мебель, на страшно-грязных простынях — двое. Мужчина лежал на спине, верхом на нем восседало странное существо, отдаленно напоминавшее женщину. Но оно было жутким. Неживым.

Женщина повернулась и, не прекращая двигаться, уставилась на меня пустыми глазницами.

Меня прошибло потом и будто сразу шандарахнуло током.

— Что ты будешь делать с его душой, если умрёт тело? — а вот и голубчик, у которого пропасть в глазах, явился.

— Я… я не знаю.

— Не трогай её, она всё сделает правильно.

Пропастеглазый фыркнул, провел сомкнутыми большим и указательным пальцем по губам, символизируя молчание и замер у стены, сложив руки на груди.

— Пока душа у тебя в руках, она не получит его, — послышался голос ангела.

— Она не получит его никогда, — дрожа, прошептала я.

— Держись… Ты можешь пройти через это. Спасти его душу можно ещё одним способом — поместив в себя.

Пропастеглазый оживился и отклеился от стены.

— А с ним что будет?

— Ничего. Душеедка не сможет с него ничего взять. Тело-то у него будет женское. И она закончить свой обед не сможет.

Я с благодарностью кивнула ангелу. Из сумки достала бутылку и, показав жуткой твари, прошептала: «не получишь».

Её рот искривился в немом крике, скрюченные пальцы вытянулись в мою сторону, она свалилась на пол и на прямых руках и ногах, как паучиха, ринулась ко мне. Он остался на кровати недвижим.

Я обхватила бутылку двумя ладонями, подняла вверх и выкрикнула:

— Я сохраню!

Существо беззвучно взвыло. Оно корчилось в метре от меня, тянуло руки, но не могло прикоснуться — почему? Не успев предположить, я почувствовала удар.

Из меня вышибли дух.

Сейчас

…И я провалилась в пропасть. Я маленькая, такая маленькая, мне страшно! Попыталась открыть глаза, не получается, хоть пальцами веки поднимай. Но и руки тяжёлые, не пошевелиться… открыла-таки… темно… Как же темно, мамочки-и-и! Cловно в пузырёк с чернилами нырнула.

Свет. Вдалеке — свет. Яркий такой. Туда, да?..

Моё тело открыло глаза.

Меня в нём не было.

Я неслась к свету.

Его недвижимое тело лежало на кровати.

Его душа в моём теле сходила с ума от ужаса и нереальности происходящего.

Тварь корчилась на полу.

Там

Я светлая-светлая, прозрачная-прозрачная, так легко! Ангел подхватил меня, закружил. Держа его за руку, я летела. Смеясь. Нет боли, нет ничего. Всё правильно.

— У всех есть шанс. И не один, и не два, — услышала я голос ангела. Да, он явно любил объяснять. — Но у него шанс оставался единственный. Последний шанс сберечь душу — отдать её на хранение тому, кто любит, если сам не в состоянии справиться. Когда у него было просветление — одно из последних — он, сам того не ведая, запустил твою работу, как хранительницы. Помнишь, все повторял, мол, спасительница моя, что бы я без тебя делал, ты одна меня спасёшь, в меня веришь… Мол, будешь верить в меня, несмотря ни на что? Любить меня, несмотря ни на что? Будешь моей хранительницей души?

— Помню… Но это же просто слова!

— Слова. Произнесенные в тот момент, сработали как… заклинание, если так понятнее. И его больная душа с радостью переместилась в сосуд, который я успел подхватить и тебе передать. Вот тебе и выпала — честь ли, работа… считай, как хочешь. На самом деле многие являются хранителями душ. Просто не знают и несут свой крест.

— А почему вы оба оставили меня?

— Ты сама справлялась. Да и должна была справиться сама. С другой стороны, раз не появлялся я, не появлялся и мой… коллега с той стороны.

— Но он теперь тоже там, что он…

Я испугалась не на шутку.

— …сделает с ним?

— Скорее, с ней. Оба — зло, но враждующее. Она чуждое создание — всему на свете чуждое. Паразит, которого мыслями создают сами люди. Есть эти твари могут только того, кто их создал. Не других. Сначала должны сожрать создателя. Тогда оживают. Мы над ними практически не властны. Вы их создаёте — вы и должны побеждать. Или они вас… будут есть. Он сам вызвал её, понимаешь? Пообещав всё и душу в придачу взамен на популярность себя, как писателя. Не знал, что она заберет и душу, и жизнь, сожрёт заживо.

Я подумала, что всё это чудно и страшно. И что, как ни странно, ни демон, ловец душ, ни ангел, хранитель, не пытались его душу забрать. Они пытались не дать той, другой, её выпить. Демон, может, и рад бы, но в данном случае цель была иной.

— А при чём тут Маркес?

— Маркес совершенно ни при чём. С таким успехом он мог повернуться на Гоголе или Ниле Геймане. У каждого своя жизнь, своя ответственность и свои, как вы говорите, тараканы. И у него — свои. Книга совершенно ни в чём не виновата. Всё в голове.

Что-то дёрнулось.

Какого… чёрта… это не конец…

Меня рвануло — грубо выхватило и втянуло обратно в тело.

Что… где… Я закашлялась, попыталась подняться, дышалось тяжело.

Тот, за кого я, оказывается, давно уже сражаюсь, застонал на кровати. Жив.

Аурелия — или как её? — беззвучно выла и билась на полу в конвульсиях. За то время, пока меня не было, она стала меньше — сморщилась, ссохлась, посерела. Но, почувствовав в нём его душу, пыталась ползти к нему.

И вдруг затихла. Её тело оплывало, превращаясь в копошащуюся и колыхающую массу, осело, превратилось в горки мокрой шипящей земли, земля стала пеплом… и растаяла. Она была голодна. Ей нужна была еда. Она сдохла. Исчезла.

Эта тварь издохла! Так просто!

Он лежал на кровати, из уголка рта текла струйка крови.

— Что за… что… — повернулся, упал с кровати, пытался встать.

— Мне нужно молоко, — прошептал, стоя на четвереньках. — Молоко… Я хочу молока.

«Молоком лечат отравление ядом, — осенило меня, — отравление этой тварью!»

Я, плохо соображая, опустилась рядом, усадила его, прислонив спиной к кровати, запрокинула голову, поднесла к губам бутылку.

И вылила содержимое ему в рот.

Прошло время

Не поверите, но я больше не пишу. А он, говорят, пишет. Говорят, пережил нечто вроде клинической смерти, уверовал в переселение душ — чуть ли не сам побывал в другом теле, потом в свое вернулся. Я стараюсь об этом не думать и не вспоминать. И, конечно, ничего никому не рассказывать.

Он снова стал популярным — у него фантастическое городское фэнтези с приключениями, книги выходят одна за другой. Персонажи как живые, и достается им много. Но какие бы злоключения ни выпадали на долю героев, критики отмечают, что в его историях всегда есть капелька надежды. И послевкусие особое — типа лучик света вдали брезжит, и сияет, и зовет, и все обязательно будет хорошо. Может, не сразу. Но будет.

Не знаю.

Он просил меня вернуться. Умолял. Много раз. До сих пор просит.

Может быть, я вернусь к нему, если… если снова начну писать.

Но пока не получается. Ни строчки. Не могу слова в предложения складывать. Нет, на работе всё нормально. А тексты… Всё закончилось.

Ну и ладно. Не всем быть писателями.

Да и некогда мне. Работа, дочка… Она и не знает, что у неё есть отец. Да еще такой известный отец. Мне пришлось соврать, сказать, что его больше нет. В каком-то смысле это так. Он уже другой человек. Он мог бы дать ей столько… Да всё мог бы дать. Как в сказке — яхты, пальмы, самолеты… А я не хочу.

Мужчины у меня нет, но я и этого больше не хочу. Мы живём в маминой квартирке — три женщины — и счастливы.

А дальше поглядим.

Ангел меня не бросил — всё у нас получается не то, чтобы легко, даже, может, где-то и трудно, но результат всегда себя оправдывает. Когда дочка болела маленькая — врачи попадались, как один, высококвалифицированные и внимательные. Работу я сменила — устаю, но и денег больше. Помню, как с детским садиком пришлось побегать — никто не верил, что в этот попадем. И возле дома, и хороший очень. Попали. А потом в школу моя дочь как кукла пошла — самая красивая. Первая учительница у неё чудо и умница, не знаю, как благодарить.

Только вот что… У нас собака, здоровенный добрейший рыжий пёс, а дочка недавно котёнка притащила. Чёрненького. Хорошенький, паразит. Глаза умные-умные. А ещё… Она очень любит молоко. И больше всего на свете обожает выдумывать разные истории.

А значит, мне хранить.

Людмила Хозей

Публиковалась ещё в «Пионерской правде» и дальше в периодических изданиях как внештатник по культурной тематике. Попала с подборкой стихотворений в коллективный сборник Центрально-Черноземного региона, от Курского литобъединения (при Союзе). Работаю кризисным психологом методы — ломка жизненных стереотипов и выработка нестандартного мышления, вожу психически больных людей в экстремальные походы, откуда они возвращаются здоровыми и весёлыми. В настоящее время в творчестве интересуют темы внутренних поисков личности, чёрный юмор, выживание в трудных обстоятельствах. В планах — книга об онкобольных, об их оптимизме, борьбе и новых стартах.

Картина с собакой

Как ни прячься, а настигнет.

Просочится сквозь кожу, глаза, позвоночник — затопит, как трюм, и расплющит.

Оно опять внутри. И я сдаюсь, потому что сопротивление убьёт ещё быстрее.

Дед мой спасался жесточайшими запоями и однажды не выполз. То ли из запоя, то ли из этого…

Бабушка рассказывала, что предка нашего чужедальнего тоже заматывало это состояние. Выгоняли беса, возили по вещуньям-ворожеям. Он поставил точку сам.

Душевная хворь бездумно и безумно раз в столетие выхватывала мужчин нашего рода. Сначала — уход в себя, окаменелость, бесчувствие. Потом — эмоциональное оцепенение и отсутствие реакций, обездвиженность и смерть без видимых физических нарушений. Исцелиться не смог никто. Когда втянуло меня, я ушёл от мира в свою полуподвальную мастерскую. Ждать конца.

Когда уходят желания и ощущения, ты становишься… нет, не каменным. В камень можно постучать — и он откликнется. Твоя кровь заполняется шерстью. Густой чёрной шерстью, тянущейся по венам, прорастающей в душу, забивающей глаза и уши.

И было уже не достучаться сквозь неё ни снаружи, ни изнутри.

Как художник, я был уже не востребован, заброшенные картины умирали вместе со мной. Оставалось имя, но уже без успеха и репутации. Сообщество художников выделило самого сердобольного коллегу досмотреть меня.

Я практически не выходил из полуподвальной мастерской, лежал и обречённо ждал.

Однажды в дверь постучали.

На пороге стоял и тяжело смотрел на меня ротвейлер.

— Вы художник N? — мужской голос с другого конца поводка. — Вы мне нужны.

Я стал закрывать дверь.

Отрывистая команда. Пёс телом надавил на дверь, и они вошли.

Там, откуда я на них смотрел, не было ни интереса, ни страха.

— Мне нужна картина с этой собакой.

Монотонность голоса высокой сутулой фигуры не нарушила безжизненность мастерской.

— Деньги и адрес на столе. Зак, место!

Я лёг, отвернулся от них и поглотился тьмой…

Глубокой ночью что-то в темноте напомнило мне, что я есть. Я услышал дыхание собаки. Живое ритмичное дыхание животного: вдох — и кислород в кровь, выдох — и я чувствую тёплый воздух.

— За-а-а-а-а-к… — я себя давно не слышал. Протянул руку и нащупал крупную голову, влажный нос. Он лизнул мою руку. Я ещё жив. Зажёг свечу. Пёс встал, и короткая шерсть блеснула в полумраке угольным блеском, синева пробежала волной по мощной спине.

Шерсть сияла. Это должно быть масло и глянцевый акрил…

Я дотащил своё тело к мольберту и нанёс первый мазок последней картины в своей жизни.

Иногда я проваливался в свое ничто и находил себя лежащим у мольберта рядом со спокойной мощью собаки. Зак постепенно оживал на картине. Я не рисовал его, а создавал из своей чёрной шерсти, которая уже почти не оставила внутри меня места. Отрывал, рвал клочья от обросшего сердца, чтобы оно, обнажённое, ещё продолжало биться.

Хозяин не приходил, и сюжет был полностью в моей воле. Большая собака, стремительно бегущая навстречу идущему по ненастной дороге человеку.

Однажды из очередного бессознания меня стал тянуть какой-то звук. Я долго всплывал вверх на его живую болезненность, тяжело борясь с оцепенением.

Зак выл.

Моё тело, отвыкшее от ощущений, пронзила боль от тревожно-надрывного плача зверя. Он выл так, как выл бы я, исторгая из себя свою мёртвую мучительную жизнь! Рыдал над несбывшимся, невыносимым криком проклиная день, выплюнувший меня в безысходную юдоль…

В темноте я подполз к Заку. Его могучее напряжённое тело дрожало, запрокинутая вверх морда была мокрой. Рвущийся из него воющий крик переходил в стон. Я прижался к нему всем телом и зарыдал вместе с ним.

Зак выл на картину.

Утром он сбежал.

Пустота, которая стала для меня привычным местом внутреннего обитания, без Зака выползла из меня наружу и слепо смотрела отовсюду.

Холст я закрыл тканью: боялся, что меня покинет даже нарисованный Зак.

Дом по указанному адресу был недалеко, и я смог дотащить себя к порогу. Картина должна была продолжать жить после меня.

Дверь открыла немолодая женщина. В глубине дома залаял Зак. Я прохрипел причину своего появления.

Клиент умер прошедшей ночью. Женщина пришлёт за картиной.

… Я освободил мольберт от ткани.

Большая прекрасная собака бежала к своему человеку.

Я стоял на коленях и дорисовывал ему этюдник и тёплый шарф.

А потом — свою жизнь, которой у меня никогда не было.

Мои состояния всегда были преддверием какой-то бесконечности. Я чувствовал эту затягивающую невозвратимую даль и с тоскливым ужасом старался отползти подальше от края.

Сейчас я перестану удерживать своё сознание.

Впервые я жаждал сделать шаг дальше.

Туда, где мне навстречу радостно бежало любящее существо.

Впервые я призывал свой ад. Шерсть быстрым ползущим движением бесшумно поглотила ошмётки того, что раньше называлось душой.

…Увернуться от лап Зака я не успел и еле устоял ногах.

Невдалеке у дороги стоял дом под красной черепичной крышей.

В окне тепло горел свет.

И мы вдвоем по ветреной дороге пошли на этот свет.

Лада Кутузова

Мы старательно делаем вид, что в нашей жизни не происходит ничего мистического. Мы смотрим в упор и не замечаем ничего странного. Мы отворачиваемся, когда рядом происходят чудеса. Плотно закрываем глаза, когда чудеса случаются с нами.

Я пишу правду о нас с вами. Прочтите и поверьте — невероятное совсем близко.

Финалист премии сайта Лайвлиб "Книга года. Выбор читателей — 2017", номинация: "Ужасы, мистика" (книга "Темногорье"). Финалист премии "My Like. Книга года", номинация "Русское фэнтези" (книга "Изгнанники Темногорья"). Лауреат премии "Бегущая по волнам" за лучший женский образ в фантастике (книга "Темногорье"). Дважды финалист конкурса фантастических миниатюр, проводимого журналом "Химия и жизнь". На данный момент вышло шесть книг. Страничка на ЛитРес: https://www.litres.ru/lada-kutuzova-13084528/

Снегурочка

Ветер всю ночь бился в замерзшие стекла, рассерженно тряс ветви деревьев, крутил снежный хоровод, а под утро выдохся и исчез, оставив на память украшенные ажуром окна.

Вероника носилась по квартире: уже следовало выходить, а она, как обычно, прокопалась со сборами. Сергей терпеливо ждал, с удовольствием наблюдая за суетой. Его умиляла ее удивительная особенность при таком энергичном темпе жизни так мало успевать. Даже на работу Вероника умудрялась выскочить в самый последний момент, хотя каждое утро Сергей будил ее за час до выхода. «Много шума из ничего», — поддразнивал он ее. Вместе с Сергеем за Вероникой наблюдал расписной клоун, весь мягкий, с бубенцами на колпаке. Клоун был разделен на две половины: грустную и веселую. Радостная окрасилась в малиновый цвет, половина ее лица беспечно улыбалась, печальная — носила серебряные цвета, уголки рта и глаза на ее стороне были скорбно опущены. Клоуна звали Петруша.

Иногда Сергею казалось, что клоун снисходительно смотрит на него: мол, все веселишься, брат? А порой Петруша довольно улыбался и как будто задирал большой палец вверх в знак одобрения. За ужином Вероника в лицах рассказывала о прошедшем дне, передразнивала противную начальницу, горячо сочувствовала коллеге, недавно разведшейся с мужем, и говорила, говорила, говорила. Сергей слушал, не вникая в смысл, а просто наслаждаясь потоком речи.

Они познакомились в институте. Высокий юноша сразу же отметил среди сокурсников изящную девушку с длинными черными волосами — полную противоположность себе. Полгода они пересекались на лекциях, ограничиваясь лишь приветствием. Накануне Нового года студенты начали готовить капустник. И Сергей, и Вероника оба оказались в инициативной группе. Придумывали сценки, розыгрыши, готовили костюмы. Однажды засиделись до одиннадцати вечера, и Сергей пошел провожать Веронику до общежития. Почему-то тот вечер остался в памяти сплошным белым пятном. Лишь через два года Вероника призналась, что именно те проводы заставили посмотреть на Сергея другим взглядом.

Сергей смутился, когда узнал, что всю дорогу он рассказывал о разнице между картинами «Снятие с креста» Рубенса и Рембрандта, о вечном споре между ними. О противопоставлении великих людей в глубокой скорби и мятущейся толпы, возвышенного катарсиса и обычных, пусть и сильных чувств. Что Рембрандт своей картиной бросил вызов великому фламандцу. Для Вероники все это было в новинку. Именно нестандартность кругозора Сергея и заинтриговала ее в тот вечер. Сергей так и не признался после, что о картинах великих художников он знал понаслышке от школьного приятеля Леся, который учился в художественном училище. Именно к нему они и собирались сегодняшним вечером.

Добирались на такси. Лесь заранее предупредил, что сегодня состоится текила-вечеринка и лучше приехать без руля. Сергей загодя купил две палки сырокопченой колбасы, три бутылки водки, несколько рыбных консервов и черный хлеб, пояснив для удивленной Вероники, что художники — народ странный и бедный. И что текила-вечеринка вполне может обернуться единственной бутылкой мексиканской самогонки, совсем не рассчитанной на кучу народа. Сам Сергей уже не раз участвовал в подобных сборищах, Веронику же он захватил впервые, собираясь представить ее в качестве официальной невесты. Свадьба была запланирована на начало лето, и они хотели позвать Леся в качестве свидетеля.

Машина медленно ползла по заснеженным улицам, суженных с двух сторон огромными сугробами. Сквозь замерзшее окно проплывали искаженные тени серых домов с низкими балконами, украшенными лепниной, с большими торжественными окнами — Лесь проживал в центре, где сохранились еще старомосковские дома с высокими потолками.

Как и предполагал Сергей, в квартире у приятеля было много людей и мало еды. Лесь с благодарностью принял продовольственное подкрепление и передал его какой-то девице. Уже через полчаса гости подъели и колбасу, и водку. После начались горячие споры о гениях и бездарностях, о неблагодарных обывателях, ничего не понимающих в высоком искусстве и гоняющихся за громкими именами. Лесь отозвал Сергея с Вероникой и повел их по длинному коридору в дальнюю комнату, где хранились картины.

Вероника подошла к одной из них, стоявшей на потемневшем от времени стуле. На полотне было изображено заледеневшее окно, сквозь которое просвечивал терракотовый кувшин. Его очертания смазывались, лишь отчетливо выделялся круглый бок.

— Это важно, что кувшин круглый и кирпичного цвета? — спросила она.

Лесь торжествующе улыбнулся и быстро заговорил:

— Так ведь это я и хотел показать. В каждом из насесть основная суть, фундамент. В кувшине это его крутобедрость и глина, из которой он сделан. Вот.

— А в домах — окна? Так? — уточнила Вероника.

— Да. Вы замечали, что горящее окно, если смотреть на него через лед, светится в одной точке, из которой распространяются лучи по всему периметру окна? А темное, наоборот, расползается за свои рамки, пытается отхапать кусок побольше. Вот.

У Леся обнаружилась еще одна милая особенность. Помимо того, что в минуты волнения он начинал частить, он каждую фразу заканчивал емким «вот», словно бы подводя итог. Сам Лесь был среднего роста, немного курнос, слегка веснушчат, светло-рыж и голубоглаз. Лицо Леся из-за светлых бровей и ресниц казалось блеклым, и только выразительная мимика делала его на время привлекательным. Он все доставал и доставал новые полотна, где вещи обнажали свою суть сквозь морозное окно.

— Вот она, с окнами, — Лесь предъявил холст с изображением дома.

Рядом с темными дырами сияли рассеянным светом окна, на которые хотелось лететь легкомысленным мотыльком.

— Наверное, главное здесь даже не окна, а то, что за ними, — предположила Вероника. — Мне кажется, что выключенные символизируют собой неустроенность и несчастье, а рядом с освещенными хочется отогреться.

— Слушай, а твои картины покупают? — неуместно вмешался Сергей, которому совсем не нравились шумные восторги Вероники. — Много платят?

И Лесь, и Вероника уставились на него так, словно он спросил о чем-то совершенно неприличном.

Айсблюмен разглядывала свой сад: пышные перья папоротников соседствовали с опахалами пальм, веселая поросль травы пробивалась сквозь заросли чертополоха, в воздухе парили тяжелые лапы елей. Кристаллы росли быстро, стараясь упорядочить свободное пространство стекла. Айсблюмен подумала и разбавила колючие ветки легким пухом одуванчиков. Теперь сад был закончен и совершенен.

Искусству морозных узоров учили с младых лет: поднять температуру немного выше нуля градусов, затем опустить, соблюсти нужную влажность, правильно поймать точку росы, аккуратно вытянуть кристалл с нижней части окна к верхней, словно дерево, у которого, чем ближе к земле, тем толще и сильней ствол. После многовекового обучения сады росли быстро, как будто сами собой, совсем не напоминая собой первые тонкие иглы кристаллов на осколке стекла.

Айсблюмен прошла среди цветов, посильнее взбила листья пальм, изогнула ветку папоротника. Она собралась уже уходить, как неясное беспокойство овладело ею: через окно квартиры Айсблюмен увидела полотно с морозным узором, сквозь которое ярко светила свеча. В том месте, где пламя пробивалось сквозь наледь, кристаллы оплыли и потекли, уродуя идеальный порядок. Айсблюмен испытала тревогу за свой совершенный, но такой хрупкий мир.

Вероника с восторгом разглядывала новую картину Леся, где огонь свечи праздновал победу над безупречным холодом изморози.

— Значит, пламя настолько важно в свече? Несмотря на то, что он ее и губит?

— Да. Огонь согревает, разгоняет мрак, зовет к себе. Недаром свеча на окне была знаком для запоздавших путников.

— Странно выходит, — Вероника обошла картину со всех сторон. — Главное для свечи — ее смерть?

— Скорее, то, как она жила, — улыбнулся Лесь. — Вот.

— Она могла рассыпаться от вечности или ярко прожить несколько ночей…

— Так и люди. Одни существуют тихо и незаметно, другие живут на пределе своих сил.

Вероника молчала, отрешенно глядя на холст. Уже несколько дней она втайне от Сергея приезжала к его другу. Девушка не смогла бы объяснить, что именно ее влечет к художнику и его картинам. Ее отношение к Лесю совсем не походило на чувства к Сергею. С тем было сразу все ясно — они предназначены друг другу, она выйдет за него замуж и родит двоих детей, мальчика и девочку. С Лесем же Ника испытала потрясающее ощущение родственности, своей второй половины. Они совершенно одинаково думали, чувствовали, смотрели на мир. Только Сергей эту близость не понял бы и не принял, поэтому Вероника скрывала свои визиты.

Айсблюмен всю неделю наблюдала за квартирой художника и даже запомнила его имя, Лесь. Она расписала узорами окна трешки и подъезда, не стесняясь подглядывать за ним и его гостями. Все дело было несомненно в этой вертлявой девице, с подвижным лицом и быстрым ртом, который постоянно нарушал тишину. Именно она заставила Леся нарушить идеальную красоту кристаллов в его картине в погоне за меняющимся пламенем. Айсблюмен ощутила неясную ревность: этот мастер должен принадлежать ее миру, он же видит изящество и торжество совершенства, а эта девка забивает его голову обычным, проходящим.

Данный холст и девица как будто напоминали о том времени, когда Айсблюмен не существует, когда ее нет в их мире, и самого мира Айсблюмен тоже нет. Каждую зиму она бережно выращивает свои сады и парки, заселяет их идеальными цветами и узорами, а весна из года в год губит их безжалостным теплом и солнцем. Этот парень может подарить вечность ее вселенной на своих полотнах, а он использует мир Айсблюмен, чтобы подчеркнуть красоту собственного.

Стояла середина января. Вероника по обыкновению забежала после работы к Лесю, который заканчивал очередную картину. На привычном постаменте девушка увидела холст с уже знакомым морозным узором: веер из хвоста жар-птицы с вкраплениями лучистых звезд и тонких игл. Поверх ажура Лесь изобразил часть лица: большие глаза темно-стального цвета, с высокой складкой верхнего века, изломанные тонкие брови.

— Какие красивые глаза, — Вероника ткнула пальцем в изображение. — Это твоя девушка?

— Она смотрит из окна, — Лесь взъерошил волосы.

— Ну, я поняла, что девушка отражается в окне, — Вероника улыбнулась. — Я ее знаю?

— Нет, не знаешь. Она все время молчит, только наблюдает.

Вероника смешалась:

— Лесь, подожди. Это настоящая девушка или ты ее выдумал?

— Настоящая! Она смотрит на меня изо всех окон, днем и ночью. Представляешь, ее на самом деле нет, но она есть. Думаю, скоро я увижу ее лицо полностью, — юноша устало вздохнул и, немного помолчав, добавил, — вот.

— А когда ты в первый раз ее увидел?

— Под Новый год. Вы с Сержей укатили в Прагу, а я решил, что никого звать не буду, посижу один. Часы начали бить полночь, какие-то придурки фейерверк во дворе запустили, так что даже сигнализация заорала. Я сунулся в окно посмотреть и увидел ее. Сначала такая неясная тень, решил, что мерещится. А потом с каждым днем все яснее. Вот.

— Лесь, ты ко врачу не ходил? Зрение не проверял?

— Я здоров, Ника. Здоров! Я понимаю, что ты мне не веришь. Мне никто не верит. А она все время глядит. Изо всех окон. Я даже спать не могу.

— Хочешь, я останусь? Лесь, ты только ничего не бойся и не возражай!

Вероника вышла в коридор и набрала домашний номер Сергея:

— Слушай, тут вот такое дело… Я у Леся.

На том конце телефонного провода застыла тишина. Ника, боясь, что ее не услышат, начала сбивчиво кричать в трубку:

— Я не могу его оставить, он болен. Да, я давно навещаю его. Да, скрывала от тебя, потому что ты бы не понял.

Ника продолжала говорить на автомате в молчащий телефон:

— Если бы ты только знал! Сереж, я люблю тебя. Но я не могу бросить Леся, он мне совсем как родной.

Трубка отозвалась чужим, незнакомым голосом:

— Я привезу твои вещи.

Сергей осторожно, словно телефон был сделан из тонкого стекла, положил трубку, взял сочувствующего Петрушу, прижал к себе и совершенно не по-мужски разрыдался. В тот же вечер он на такси перевез Никины вещи, оставив себе только клоуна. С Петрушей расстаться он был не в состоянии.

Дни полетели с пугающей быстротой, словно киномеханик запустил фильм на большой скорости. Когда Вероника каждый день уезжала на работу, Лесь еще спал. Он почему-то стал бояться засыпать в обычное время и ложился лишь под утро. Не смотря на ревность и подозрения Сергея, отношения Вероники и Леся не изменились. Они были друг для друга как брат с сестрой, сама мысль переступить через родство душ к близости плоти казалась противоестественной.

Картина продвигалась. На полотне проступили очертания губ, небольшой волевой подбородок, высокие скулы, длинные волосы пепельного цвета. Вместе с картиной менялся и Лесь. Он стал суше, словно вся его энергия выплеснулась в новое полотно, мало говорил. Вероника пыталась узнать что-то новое о холсте.

— Красивая девушка, — словно невзначай заметила она. — Она тебе никого не напоминает?

— Нет, — односложно ответил Лесь.

— Она похожа на Снегурочку. Не ту, которую мы знаем по мультфильмам и кино, а другую — из мифов. Такая же холодная и строгая. Истинная дочь зимы и мороза.

Лесь возразил:

— Она не Снегурочка. Ее зовут не так.

— А как ее зовут? — постаралась выведать Ника.

— Она не сказала.

— Она умеет говорить?

— Умеет, — Лесь взглянул на нее потемневшими от постоянного недосыпа глазами. — Но я еще не научился ее понимать.

Вероника нервно прошлась по комнате. Ситуация ухудшалась. Начальство не соглашалось предоставить отпуск — случился аврал, и каждый работник был на счету. К неврологу Лесь идти наотрез отказывался. Обратиться же с просьбой о помощи к Сергею Вероника никак не решалась.

«Это все зима, длинная, затяжная зима. Скоро придет весна, и ему полегчает», — мысленно уговаривала себя она. Но лучше не становилось.

В последнее время Лесь перестал пускать ее в свою комнату. Каждый раз, перед тем как выйти, он осторожно выглядывал, чтобы убедиться, что Вероники поблизости нет, а после запирал дверь за собой на ключ. Ключ он повесил на веревку и носил на шее. Ел Лесь быстро и неаккуратно, стремясь быстрее вернуться к себе. Он еще сильнее исхудал, отросшие волосы сальными прядями свисали с головы, глаза покраснели от бессонных ночей.

— Пойдем погуляем? — предложила Вероника в один из вечеров.

— Она не любит оставаться одна.

— Снегурочка?

Лесь оторвался от тарелки и с ненавистью прошептал:

— Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь.

Он смотрел на Веронику с такой неприкрытой злобой, что ей стало холодно. Девушка зябко поежилась, а Лесь отшвырнул тарелку и убежал в комнату. Ночью Вероника проснулась от пронизывающего мороза. Из-под двери ощутимо несло холодом. Она вышла в коридор, дверь комнаты Леся была приоткрыта. Вероника опасливо заглянула туда. Художник стоял около открытого окна и при слабом свете свечи смотрел на картину. Девушка на ней казалась живой: бледно-фарфоровый цвет лица, розовые приоткрытые губы, словно что-то говорящие собеседнику, удивленный взгляд. Веронике стало не по себе. Собрав волю в кулак, она прошла к окну и захлопнула его. Лесь не реагировал. Тогда Вероника подскочила к нему и затрясла за плечо:

— Лесь, дурак, ты же замерзнешь! Ну, очнись же.

Она все плакала и плакала у него на груди, а он не отрывал взгляд от полотна. Потом произнес:

— Это Айсблюмен — ледяной цветок.

— Она не настоящая!

Тогда Лесь отодвинул Веронику от себя и, пристально взглянув, ответил:

— Настоящая, просто ты никак не поймешь. Теперь она будет всегда. Никакое уродливое солнце не убьет ее.

Вероника не выдержала и завыла в голос. Лесь продолжал смотреть на нее с пугающей пустотой в глазах, после сказал:

— Уходи. Ты мне не нужна.

Она лихорадочно побросала вещи в сумку и выбежала на лестничную площадку, откуда позвонила Сергею: «Ты мне нужен. Ты мне очень нужен, забери меня, пожалуйста». Он приехал через полчаса.

Вероника и Сергей тихо расписались в конце марта в обычном загсе. Гостей они не приглашали. Через неделю в квартире Леся произошел пожар, выгорела только комната с картинами. Самого художника удалось спасти. Он долго лежал в психиатрическом отделении лицом к стене, не желая ни с кем разговаривать. Кормили его принудительно. Лишь на исходе лета Лесь произнес первые слова: «Она растаяла». После выписки из больницы Лесь продал квартиру, пожертвовав деньги монастырю, в который вскоре он и сам перебрался. Там он начал писать лики строгих женщин в темном покрывале с запавшими от горя глазами. Клоун Петруша в последнее время постоянно доволен и радостен, и готовится к роли любимой игрушки для будущего ребенка Вероники и Сергея.

Стояла поздняя осень. Лужи покрылись слабой корочкой льда, жухлая трава поседела за одну ночь. На замерзшем окне протянулась тонкая игольчатая линия: Айсблюмен начала выращивать свои сады.

Проклятье дороги

Ночь выдалась беспокойная. Лишь под утро удалось ненадолго провалиться в забытье, но отдохнуть не получилось: приснился стук копыт — жуткий, размеренный, словно кто-то вбивал гвозди в крышку гроба. Я в ужасе вскочила, усилием воли погасив нарождающийся крик — это всего лишь сон! Но какой явный, пугающий до холодного пота. Светало… В приговоре звучало, что нельзя дважды проводить ночь в одном и том же месте. Но нельзя два раза подряд или вразнобой тоже включается в счет? Проверять не хотелось. Все равно не помню, была ли здесь раньше. За десять лет дороги нашего королевства сплелись в нескончаемый клубок. Я выбралась из кибитки и пошла на конюшню. Заспанный слуга вывел лошадь из стойла и предложил перекусить. Но завтрак не лез в горло — сон оставил после себя липкое послевкусие, поэтому я отправилась в путь на голодный желудок.

Кобылка медленно трусила по заснеженному тракту, мимо проплывали бескрайние поля. Подобный сковывающий ужас выдалось пережить пару лет назад, так же зимой. Тогда меня занесло в забытую Богом деревушку. Отдохнула днем в местном постоялом дворе, на ночь перебралась в повозку. Поутру же обнаружилось, что всю ночь шел сильный снег, редкий для нашей южной зимы, и дороги замело. Хозяин сообщил, что путь расчистят не ранее третьего дня, и я почувствовала, что пол уходит из-под ног. На счастье, тракт освободили от заносов к вечеру — ждали важную особу, и ночь я встретила в пути. Повторения подобного не хотелось. А для этого стоило рискнуть, тем более, у меня в рукаве припрятан Джокер, который может оказаться козырным тузом.

…Зима выбросила белый флаг и капитулировала на милость неприятеля. Снег почти весь растаял, но дороги не успели подсохнуть. Молодые листочки только начали вылезать из набухших почек. Наступило то странное время, когда точно не уверен: поздняя осень или ранняя весна? Потому что нет никаких подсказок на этот счет. Кибитка мелко тряслась по лесной тропе, меланхоличная лошадь никак не проявляла прыти, невзирая на понукания. Замок появился после поворота: потемневший от времени, с квадратными башнями по бокам. Во время моего последнего визита здание было обнесено по периметру высокой крепостной стеной и глубоким рвом, из которого воняло протухшей водой. Теперь же декорации выглядели по-другому. Ров засыпали, караульные на стене отсутствовали. Лишь огромные ворота оставались по-прежнему закрытыми.

Я постучала. Звякнул засов, из ворот выглянул маленький человек и тут же скривился, словно от зубной боли.

— Маршель, хозяин дома?

— Не уверен, мадам, что господин сможет уделить вам внимание, — он тоже узнал меня.

— А давай, ты это спросишь у него самого? — я вошла во внутренний двор.

Ворчащий слуга брел позади, волоча ногу. Ждать пришлось недолго, тот, к кому я приехала, стремительно спустился вниз. Время и на нем оставило свой след: поперечные складки на лбу, пробивающаяся седина на висках.

— Ты совсем не изменилась, — низким от волнения голосом произнес он.

— Да. Как-то так вышло, — я пожала плечами. В последний мы встречались очень давно, тогда мне было всего двадцать пять лет. Сейчас мне внешне столько же. А внутренне… Черт с ним!

— Зачем ты здесь?

— Приехала за своим. Хочу проверить, все ли в порядке.

Он сделал шаг назад:

— Проходи.

Мы сидели в банкетном зале за огромным узким столом. Горели факелы, от них на стенах оставались следы копоти. По помещению гулял сквозняк, и даже жар камина не согревал. Я украдкой осматривала замок: похоже, он переживал не лучшие времена. Гобелены истерлись, плитка на камине местами потрескалась и осыпалась. Род приходил в упадок.

Чтоб услышать друг друга, пришлось бы кричать, но нас не тянуло говорить. Я не знала, что сказать, да и надо ли. Мы виделись в последний раз десять лет назад. Он всегда сторонился нашей компании, держался подчеркнуто отстраненно и холодно. Маршал его величества, герцог Сальвос де Труен, древнейший род нашего королевства. Сальвос оставил службу тогда же, жил уединенно, не женился и не завел детей. Он всегда вызывал неподдельный интерес — мужчина, не обращавший на меня внимание. Но именно к герцогу я обратилась, когда тринадцать лет назад моей сестре приспичило родить внебрачного ребенка. И он не отказал в помощи.

— А где Маршель? — поинтересовалась я.

— Я отослал его и всех остальных тоже. А девочка спит в гостевом доме. Можешь остаться.

— Не собираюсь ночевать у тебя.

Зачем подвергать себя опасности?

— Оставайся, — повторил герцог, — я не боюсь проклятья.

За него и мне не было страшно, я волновалась за себя. Не стоило принимать чей-либо кров, особенно сейчас, когда риск оступиться возрос. Но слишком много времени прошло в пути, слишком давно у меня не было мужчины. Я поняла, что не могу противиться своему желанию. Глядя герцогу в глаза, медленно распустила шнуровку платья. Лишь бы Сальвос не оттолкнул меня, и он не отверг, как сделал бы это раньше.

— Почему ты игнорировал меня? — мы лежали на огромной кровати, за окном сгущался вечерний сумрак.

— Твои увлечения были слишком пугающими. Хотя я, дурак, верил, что ты одумаешься.

— Сальвос, ты же знал про меня всё. И надеялся, что я изменюсь? Выйду замуж, нарожаю детей? Я?!

— Любовь нелогична, а я влюбился в тебя в первую же встречу.

Я легко подула, и он уснул — нам, ведьмам не надо пускаться в долгие объяснения. Мне не хотелось подвергать себя напрасному риску, поэтому я быстро собралась и спустилась в правое крыло. Вышла из боковой двери и дошла до гостевого домика. Племянница спала, укрывшись с головой одеялом.

Я не понимала, зачем сестра решила родить ребенка, для чего решила испортить фигуру беременностью и родами. Возможно, она догадывалась о чем-то, потому что могла урывками видеть будущее. Тогда же я ее отговаривала, но именно к Труену обратилась, когда подошел день родов. Он приютил сестру, а после и ребенка. Племяшка не походила на нас: медно-рыжие волосы, светло-розовая кожа, опалявшаяся от малейшего смущения, вздернутый нос. Интересно, в кого она такая уродилась? Если сравнивать обеих, то сестра походила на персик: сочный, со сладкой мякотью и нежным пушком. Племянница казалась косточкой от него: худая, с выпирающими ключицами. Впрочем, кровь все равно наша. Сейчас это главное.

— Кто вы? — пролепетала девочка, испуганно вытаращив глаза.

— Я твоя тетя. Герцог не предупредил тебя?

Девочка смахивала на тощую лисицу, голодную и настороженную.

— Нет. А вы действительно моя тетя?

— Конечно. Приехала, чтобы забрать тебя.

Она поверила: когда надо, я могу быть убедительной.

Косточка, так я решила называть племянницу, быстро собралась. Запасную одежду убрали в небольшой узел. Племяшка дичилась — ведь я была незнакомкой, которая забирает ее из дома, ставшего родным.

«Может, это не будет считаться предоставлением крова? Я не осталась ночевать», — я ничем не могла помочь герцогу, бывшему маршалу его величества. Оставалось лишь надеяться, что условия соблюдены.

"Главные условия: не принимать чужой кров и не оставаться на одном месте более одной ночи. За вами ведется охота", — инквизитор, произносивший приговор, казался серьезным. Мне же хотелось смеяться: «Какая ерунда! Я буду жить!» В тот момент мне было неизвестно, что можно устать от этой круговерти. Читающий приговор смотрел в сторону, где остывало аутодафе. Его, как и меня, занимал один вопрос: «Почему такое легкое наказание?» Тогда и я не подозревала, что скрывается за этой мягкостью. Быстро раздобыла теплую кибитку с жаровней, выносливую лошадь и отправилась в путь.

Ночью снова привиделся кошмар. Люди медленно шли по дороге в едином ритме. Их тела образовывали общую массу, похожую на длинную змею, чьи голова и хвост терялись за горизонтом. Вокруг пути клубился туман. Идущие сторонились его, не решаясь приблизиться даже к обочине. Внезапно строй разрушился. Парень, похожий на деревенского дурачка, катился на стуле с колесами. Во сне я знала название этого сооружения — инвалидная коляска. Он пытался пробиться вперед потока, расталкивая людей, что-то мычал на своем птичьем языке и размахивал руками. Один из мужчин резко развернулся после толчка коляски и ударил парня. Тот схватил лежащего на коленях мертвого котенка и бросил в обидчика. Мужчина вытряхнул дурачка из сиденья и кинул на обочину. Строй сомкнулся, люди обходили перевернутую коляску. Потом ее подобрала семейная пара, усадила туда своих сыновей-близнецов и так покатила дальше. Инвалид полз по обочине и плакал. Из тумана дернулся отросток и накрыл его.

Я проснулась, рубашка оказалась липкой от пота. «Куда шли эти люди? От кого они убегали? А куда убегаю я?» Весь день прошел в подавленном состоянии, племянница робко молчала. Лишь к концу следующего дня Косточка осмелела:

— Тетя, мы скоро приедем?

— Я же попросила тебя называть меня «мадам». Ясно?

Девочка испуганно кивнула.

«Все равно, в ее жилах течет наша кровь», — еще раз напомнила я себе.

— Мадам, мы скоро приедем?

— Считай, что мы путешествуем, Косточка.

Не принимать кров — условие не только для меня, но и для принимающей стороны. Сальвос де Труен — смелый мужчина, но и он не сможет противостоять псам Господним. Они слетались на запах. Один раз я уже нарушила уговор. Это произошло через год после оглашения приговора. Стояло позднее лето, я остановилась на ночлег около дороги. Не спалось, я решила прогуляться в кусты. Как потом оказалось, за ними скрывался крутой склон. В полной темноте я сорвалась с обрыва и скатилась вниз по каменистой насыпи. Как всегда, отделалась лишь разорванной одеждой, на теле не осталось даже синяка. Впрочем, в свое время и пытки тоже не доставили неудобств. Вот тогда я и решила рискнуть — проверить свою неуязвимость к болезням. Ведь что я теряю?

Лепрозорий никто не охранял, желающих подцепить проказу не находилось. Единственной связью с окружающим миром была повозка с едой, ее доставлял старый инвалид. Существовало солдатское братство, не позволявшее бросать попавших в беду товарищей. Большинство из обитателей убежища раньше служили на восточных землях, теперь же догнивали, забытые родными и близкими. В обычных домах я нежеланный гость — приговор накладывает печать на его носителя. Люди не знали, но чувствовали, что оставлять меня на ночь — занятие небезопасное. Здесь же меня не гнали прочь. В лепрозории я провела две ночи.

Псы Господни появились на рассвете второго дня. Семеро всадников на иссиня-черных лошадях. Я смотрела и чувствовала, как внутренности скручиваются в тугой узел, а ноги становятся ватными от ужаса. У седоков не было лиц — на их месте находилась гладкая фарфоровая поверхность. Но испугало меня не это. Мне чудилось, что я вижу проступающий на маске окровавленный рот моей сестры, темные подтеки вместо глаз, слышу, как она пытается сказать лишенным языка ртом: «Покайся…» До сих пор не могу понять, как оказалась в кибитке. Лишь вспоминаю вой, который издали прокаженные, кинувшись на всадников. Они хотели умереть в бою, как подобает воинам.

Внешне я совсем не изменилась. На лицо осталась юной девушкой, но внутренне казалась дряхлой старухой — проклятье дорог вымотало меня. Все думаю, как бы сложились наши с сестрой судьбы, если бы я не открыла тому человеку дверь? Или если бы он прошел мимо?

Наши родители умерли двумя годами ранее. Мать сожгли на костре. Она была очень красивой женщиной, мы с сестрой не годились ей и в подметки. Но красота — не самая уважительная причина для костра для дамы из знатного рода. Мама умела лечить. Отец до последнего надеялся, что ее оправдают, ведь она никому не сделала зла. Когда же понял, что справедливого суда не будет, то набросился на судей. Его убили на месте, а нас с сестрой не тронули.

Прошло время. В тот день ударил сильный мороз, мы завтракали в малой столовой — дров не хватало, чтобы протопить парадную. Слуга сказал, что со мной, как со старшей в роду, хочет переговорить человек, знавший моих родителей. Гость прошел в зал и остановился возле стены, в руках он держал широкополую шляпу.

— Помню вашу матушку, — проговорил он. — В молодости она была очень хорошенькой. Жаль, что после костра такое уже не скажешь.

Я попыталась вымолвить хоть слово в ответ, но спазм сжал горло мертвой хваткой.

— Мило у вас, — человек снисходительно осмотрел обстановку комнаты. — Смотрю, обшивка у стульев еще не протерлась.

— Что вам надо? — холодно произнесла я.

— Мне — ничего. Но возможно надо вам? Вы не хотите отомстить за смерть родителей? Или гордость вашего рода потрепалась со временем, как эта мебель?

Рядом со мной встала Эсмилла, она сильнее переживала потерю родителей.

— Что для этого нужно? — спросила сестра.

— Пара пустяков, — гость взмахнул шляпой. — Вы же знаете, что ваша матушка была ведьмой?

— Нет! — горячо запротестовала сестра. — Она была хорошей.

— Да, она была хорошей ведьмой, — человек сделал ударение на последнем слове. — Ведь она лечила не травами, а заговорами, наложением рук. Ведьма… Просто она доверилась не тому, думала, что если не связать себя уговором, то можно остаться чистенькой. А вон как все обернулось.

— Что за уговор? — мне удалось выхватить основное.

Шляпа маятником качнулась в обратную сторону, я, как завороженная, проследила ее путь. Казалось, она гипнотизирует.

— С дьяволом, — спокойно произнес гость, — всего лишь и требуется — признать его над собой.

— Нет! — я в ужасе отшатнулась.

— Вот-вот, ваша матушка тоже отказалась. И где она теперь? Что же Бог не защитил ее?

Нам с сестрой нечего было ответить. Все эти годы я спрашивала: за что? И не находила ответа. Посланник попал в цель. Сестра крепко сжала мою руку.

— Я не предлагаю вам продать души, — продолжил он, видя наши колебания. — Это такая малость — всего лишь признать Его вместо вашего равнодушного Бога.

— И что тогда? — уточнила сестра.

— Покровительство. Вас никто не посмеет тронуть, хотя возможностей для этого море. Никогда не задумывались, почему о вас забыли?

— И почему? — эхом отозвалась я.

Гость проникновенно ответил:

— Потому что ему не все равно, что погибнут его, кхм, дети, которых он любит. Вот чтобы ты хотела для себя помимо мести?

Мне было всего пятнадцать лет — легкая добыча для ловца душ. Какой ум в таком возрасте? Да и жажда справедливости лишила остатков рассудительности. Я пожелала всегда оставаться молодой и красивой, несмотря ни на что. Четырнадцатилетняя Эсмилла захотела видеть будущее.

— По мере возможностей, — добавил посланник.

Я так и не услышала его имени, да и сильно сомневаюсь в том, что он нашего племени. Мы с сестрой называли его между собой Черным человеком.

Вскоре так и вышло и с местью (и судьи, и доносчик умерли в течение месяца), и со способностями. Сестра могла прорицать крайне редко и невнятно. Лишь иногда ее прорывало на внятное предсказание, но в основном о неважном. Мне же мое умение далось легко.

Когда связываешь себя уговором, внешне вроде бы ничего не меняется. Только со временем обнаруживаешь, что любовь подменяется похотью, гордость — честолюбием, живость характера — распущенностью. Часть души безвозвратно теряется. День встречи с Черным человеком стал точкой невозврата. Дальше все катилось нарастающим комом. Сестра, не получившая в дар молодость, выглядела ужасно. Веселый образ жизни оставил несмываемое клеймо на ее лице: тяжелые мешки под глазами, обвисшие брыли, пожелтевшая кожа. Она плохо спала в последнее время. Ей снился нескончаемый кошмар, который она никак не могла вспомнить. Я все думаю, может, во сне она видела свою смерть? Темные провалы на месте глаз, лопающиеся красные пузыри вместо рта, обугливающаяся от нестерпимого жара кожа.

…Прошло несколько месяцев. Косточка привыкла к калейдоскопу мест, немного осмелела. Как-то притащила маленького ежонка, и я согласилась его оставить. Мне-то все равно, а ей — хоть какое-то занятие. Было смешно наблюдать, как она ловит ему насекомых, поит подогретым молоком, лезет в колючий малинник за ягодами. Племяшка умела слушать сказки, удивляться всему новому, играть в дочки-матери.

— Мадам, вы не расскажете о маме? Какой она была? — спросила она однажды.

По напряженному взгляду стало понятно, насколько ей это важно.

— Очень красивой, Косточка. В нее всегда влюблялись мужчины.

— И доброй?

Я внутренне усмехнулась. Когда-то давным-давно мы были добрыми и наивными, какими ветрами все это унесло?

— Да, — и добавила то, что так хотела услышать племяшка: — она любила тебя.

Девочка уставилась в окно, обдумывая услышанное, затем повернулась ко мне:

— А как умерла мама? Я спрашивала его светлость, но он не сказал. Никто в замке не хотел говорить об этом.

Пришлось выдумывать.

— Ее оболгали враги, сказали, что она ведьма. Твоей маме пришлось скрываться, поэтому она и не могла остаться рядом с тобой. А потом ее нашли и казнили.

Косточка долго разглядывала меня, затем схватила за руку и испуганно поинтересовалась:

— Вы тоже прячетесь? Из-за этого мы всегда куда-то переезжаем?!

— Да, убегаю. Вот только сильно скучала по тебе, поэтому и решила забрать с собой.

Я фальшивила каждым словом, стараясь привязать Косточку к себе, чтобы в одну из ночей племянница не сбежала.

Перед сном я вышла, чтобы размять ноги. Когда вернулась, увидела, что на пыльной дверце кибитки нарисована кудрявая девушка, а рядом неровные буквы: «мама». Я застыла, уставившись на рисунок. Интересно, какая бы мать вышла из меня? Как могла измениться моя жизнь, если бы Черный человек прошел мимо нашего дома? Я вышла бы замуж за Труена… Да, наверное, у нас могло получиться. Родились бы дети… Впервые я думала о детях без отвращения. Вечно орущие беспомощные существа — слишком долго приходится ждать, пока из них вырастут люди.

Простолюдины часто продавали своих отпрысков, особо не интересуясь, что их ждет. Им хватало слов, что бездетная пара хочет усыновить хорошенького младенчика. Наверное, искренне верили, что обеспечат ребенку надежное будущее, а себя избавят от лишнего рта. Иногда такое случалось, но чаще всего детей приносили в жертву на черной мессе. Среди высшего света это было модным увлечением.

Его величество закрывал глаза на причуды придворных. Еще бы, в наш круг входил брат короля. Никто не осмеливался встать на его пути: особа королевских кровей — это не провинциальная дворянка, за которую некому заступиться. В тот день мы с сестрой не хотели идти на мессу — предстоял обряд продажи души в обмен на услугу. Эсмилла всю неделю мучилась от кошмаров, содержание которых ускользало от нее поутру. Но для действа нужны были тринадцать высших адептов.

Любой в королевстве знает, что «каждый брат короля желает стать королем». Принц решил принести в жертву свою беременную жену и бессмертную душу, чтобы получить престол. В центральном храме на алтаре лежала орущая женщина. Ее огромный живот ходил ходуном, словно ребенок старался выбраться наружу. Брат короля стоял возле жены, капюшон скрывал его лицо, виднелась только жидкая козлиная бородка. Первый адепт подал огромный тесак, его высочество замахнулся, и в этот момент в церковь ворвалась гвардия короля вместе с епископом. Короли не спешат лишаться своих тронов. После устроили судилище. От обвиняемых требовалось одно — раскаяться, отречься от грехов через боль и кровь. А мне удавалось ускользнуть от палачей Господа.

Минуло еще несколько недель. Ночи стали по-осеннему прохладными, и племянница заболела. Она начала тяжело кашлять, продолжительные приступы выматывали ее, не давая уснуть хотя бы на пару часов. В ближайшем городке я нашла лекаря.

— Огненная лихорадка, — его лицо не выражало ничего хорошего.

— Я заплачу, сколько надо.

Врач пожал плечами:

— Как хотите. Но поручиться, что лечение подействует, не могу — девочка плоха.

Всю ночь я провела возле изголовья лавки, меняя полотенце на лбу Косточки. Племяшка бредила. Может, бросить ее, чтобы спасти свою шкуру? Но я не решалась — зря, что ли, я утащила девчонку из замка герцога? Давно надо было привести план в действие. Только страх, что все сорвется и пойдет не так, как хотелось, удерживал меня.

К утру Косточке стало лучше.

— Ёжка здесь? — первым делом поинтересовалась она.

— Здесь, — я погладила ее по голове. — Уже дала ему молока, так что не беспокойся.

Лекарь оставался немногословным:

— Ей надо остаться хотя бы еще на один день. Она очень слаба.

Мне хотелось ударить его наотмашь и заорать: «А что будет со мной?!» А потом долго-долго трясти, как перезревшую грушу, но пришлось сдержаться, хотя знобило от ужаса за себя вперемешку с волнением за девочку. День стремительно ускользал в ночь, все звуки вечернего города заглушал воображаемый топот копыт. Завтра может быть совсем поздно. А вдруг есть возможность изменить предначертанное? Ведь сестра не случайно решила родить ребенка, может, в племяннице моя надежда на спасение? Но смогу ли совершить задуманное? Ни на один вопрос не было ответа, но всё же я решила задержаться.

Вновь снился сон, связанный с проклятыми дорогой людьми. Все те же странники брели по нескончаемому пути. Пока они двигались, туман не осмеливался спуститься на тракт. Но ночью путники останавливались на отдых. Я увидела ту семейную пару, которая подобрала коляску. Муж с женой сели кружком, внутри которого находились их сыновья, и раскинули руки, словно оберегая от опасности. Рядом молодая пара отталкивала от себя плачущую девочку лет трех. Удивительно, что все происходило молча. Малышка пыталась вклиниться между ними, но парень с девушкой каждый раз грубо выпихивали ее, словно готовили в жертву. Тогда женщина из супружеской пары знаком позвала девочку к себе и впустила внутрь к мальчишкам. Утром юноши и девушки не было, остальные отправились в путь.

От лекаря мы выехали рано, едва заалела заря, взяв запас лекарств. Я нахлестывала лошадь, постоянно оборачиваясь назад. Но опоздала. Опоздала… И еще поняла, что не способна сделать то, что замышляла. Я собиралась подсунуть девчонку вместо себя. Запах крови… На нее летят псы Господни. Косточка чудесно подходила на роль жертвы, но что-то изменилось во мне.

— Бери ежика и прячься в кустах. И не смей оттуда уходить! — я прикрикнула на племянницу нарочито грубо.

Косточка выскочила, как ошпаренная, и побежала к укрытию. Я принялась погонять лошадь. Но они настигали. Из-под копыт скакунов вырывались комья земли, плащи реяли на ветру. Я остановила повозку. Как же страшно. В нашем роду нет трусов, но я закрыла глаза. Какая тишина, только бешеный стук сердца раздается в ушах. И лишь слышен слабый девичий крик:

— Не трогайте ее! Она добрая!

***

День выдался морозным. Окна украсились замысловатым узором, снег прикрыл уродство голой земли. Молодая девушка стояла в дверях и смотрела на мужчину. На него падала тень, и он казался совершенно черным.

— И в третий раз я отвечу: «Нам от вас ничего не надо».

Вероника Князева

Сетевой ник — Нерея, писатель и критик Синего сайта. Участник и призёр сетевых конкурсов. Рассказы опубликованы в сборнике «Синяя Книга» (2014, издательство «Дятловы горы»), итоговом сборнике рассказов «Кубка Брэдбери-2019» (2019, издательство «Перископ Волга», сборниках «Непростые истории: о самом главном», «Непростые истории: дороги звёздных миров», «Непростые истории: в стране чудес», «Непростые истории: печальные звёзды, счастливые звёзды».

Пишу прозу, в основном повседневность, иногда с нотами мистики, горячо люблю фантастику и фэнтези.

Профиль на Синем сайте: https://ficwriter.info/component/comprofiler/userprofile/Нерея. html

Хозяйка

Время застыло. Мгновение растянулось в бесконечные часы. Казалось, мир теперь состоит лишь из нестерпимого жара и неестественной боли.

В самом начале, когда похищение виделось нелепой шуткой, а сырая средневековая камера — местом розыгрыша, она лишь стояла и напряжённо следила взглядом за холодным лезвием скальпеля. Не пыталась вырваться или кричать, просто смотрела и не верила, что он погрузится в её плоть и заставит выть от боли.

Сейчас девушка уже ничего не видела из-за опухших раздражённых полумраком и слезами глаз — да и не хотела видеть; стискивала зубы так, что крошились передние резцы, впивалась пальцами в камень и выгибалась, изо всех сил пытаясь натянуть цепь и вырваться. Правая нога от бедра до стопы горела, словно её одновременно рвали на части зубами, насквозь протыкали острыми иглами и поливали кислотой.

Лучше бы она попала в лапы самому ужасному монстру из кошмаров, чем этому… человеку.

— Вот и всё, моя хорошая, ещё чуть-чуть — и всё, — тихо сказал мужчина, склоняясь над изуродованной освежёванной ногой. — Добровольная жертва — это почётно…

— Ааа! Ненавижу! — во рту ощущалась солоноватая кровь; она и не заметила, как прокусила губы.

— Не сомневаюсь, — белой рукой в перчатке он снова взял пинцет, подцепил край кожи и резко дёрнул вверх, — её крики метались от одной стены до другой, она билась затылком о камни до тех пор, пока свет не померк.

Когда она снова пришла в сознание, мужчина возился рядом со столиком, укутывая что-то в марлю. Девушка старалась держать взгляд на лампе, жёлтой пыльной лампе с приставшей к цоколю паутиной, и не обращать внимания на кровоточащий кусок мяса с белеющими участками чуть ниже пояса. Когда она не сдержалась в прошлый раз, её моментально вырвало. Освобождённая от кожи и мышц стопа начала мёрзнуть, и меньше всего хотелось думать о том, что начался некроз.

— Я бы дал тебе обезболивающее, но мне запретили, — мнимое сочувствие в его голосе перекрывалось затаённой гордостью. Натуральный психопат. В этом есть что-то обречённое, когда понимаешь, что можно просить, умолять, кричать, угрожать — что угодно; это не поможет. — Вот-вот всё закончится.

Он загородил лампу, нависая сверху, его душная тень прижала к стене. Где-то сквозь затуманенное сознание мелькнула мысль о смерти, и на секунду девушка испытала облегчение от того, что это конец. Однако холод скальпеля не коснулся шеи, мужчина всего лишь как-то бережно и почти нежно приподнял её руки. Послышался скрежет ключа в скважине наручников, грохот цепей — и всё замерло. Она хотела что-то сказать, и из горла вырвался хриплый стон. Холод от стопы поднимался выше и выше, пока ужом не скользнул вверх по позвоночнику и не воткнулся ледяной иглой в мозг.

Пространство в камере заволокло тьмой, едва слышно захлопали крылья, и в нос ударил сокрушительный запах можжевельника… смерти.

Прошла минута, две, три. Вспыхнула лампа. Молодая женщина медленно встала и выпрямилась, смахнула с глаз влагу, оглядела камеру и склонившегося к её ногам мужчину.

— Я — добровольная жертва, хозяйка, — он не смел поднять взгляд, поэтому она сама схватила его за волосы, оттянула голову назад и спокойно полоснула по горлу предложенным скальпелем.

— Пусть так.

На пол хлынула горячая кровь. Она прошла по ней к двери, прихрамывая на правую ногу. Каждый шаг четко выделялся в тишине глухим ударом пяточной кости о пол.

Снаружи камеры на бархатном толстом пуфе аккуратной стопкой лежали полотенце, чёрное хлопковое платье и серебряный пояс. На столике стоял таз с водой, от которой поднимался пар. Молоденькая служанка подала зажжённую сигарету, скользнула за спину, собирая длинные чёрные волосы в хвост. Со всех сторон — от стен и потолка, от каждого живого и неживого существа в доме — прошелестело:

— С возвращением в мир живых, хозяйка Яга.

***

Сияющий зал тонул в роскоши. Если на нижних ярусах царило безусловное средневековье с камерами и пыточными, с грубыми ритуальными залами и каменными идолами, то наверху — современное великолепие XXI века, когда белокаменные колонны и пушистые ковры соседствовали с цифровой техникой и круглосуточной охраной.

Яга потёрла точку между бровей, выдохнула дым и с тщательно скрываемым удовольствием от приглушённой боли в ноге прошествовала босиком по толстым коврам. Каждое перерождение — это пытка, наказание Чернобога за то, что когда-то они, «нечисть», посмели поймать его в ловушку обетов.

С тех пор он и Мара обязаны на каждые полгода принимать во владения мировую ось и защищать в студёную жестокую ледяную пору людей от нападок злых духов и прочих сущностей.

Смертная жизнь таяла остатками сновидений, чувства исчезали, будто их никогда и не было, прошлое забывалось. Яга прожила и забыла очередную жизнь по эту сторону. Ведьме, хозяйке леса, охранительнице границ царства Смерти, не пристало привязываться к кому-либо, не пристало иметь слабости или надеяться на счастливый конец.

Виски заломило от боли, перед глазами вспыхнула картинка: чьё-то лицо, голубые глаза и тысячи веснушек… она смотрела и не видела, слишком много солнца…

Будущее нельзя изменить, потому что его ещё нет. И всё же зачем-то к ней иногда являются эти видения. Что оно значит в этот раз? Кто это, друг или враг?

— Рад приветствовать, хозяйка, — Алексей тяжело поднялся из-за дубового стола ей навстречу, кустистая рыжая борода свесилась почти до пола

— Леший, тут как тут, старый хрыч, — колдовской взгляд на мгновение уколол; впрочем, Яга быстро взяла себя в руки: союзниками не разбрасываются. — Чем обязана?

— Не сочти за вопиющую наглость, но дело безотлагательной срочности, — он махнул мощной рукой, и служанка, которая тенью следовала за своей госпожой, после её одобрительного кивка скрылась за дверью.

Яга прислушалась к окружающему миру, провела языком между губ, словно пробуя воздух на вкус: несколько часов до осеннего равноденствия, места крайнего севера, погода нелётная.

— Конец мира наступает?

— Не скалься раньше времени, — леший нахмурился, кинул взгляд на часы и тяжело выдохнул: — Магический огонь пропал. Незнамо как, взял и пропал. Скоро Чернобог с Марой явятся, а костра нет, и мировую ось во владения им не отдать. Вот тогда-то аккурат все вместе и поскалимся в поисках пятого угла.

Яга передёрнулась от фантомной боли в ноге, невольно сжала пальцами костлявое бедро.

— А эта тут на что? — ведьма пренебрежительно кивнула в сторону худющей бледной девушки в обтягивающем зелёном платье; узкий подол так и лип к ногам, словно вторая кожа.

— Свидетельница. Она и притащила этого Ваньку. Ему, значит, велели всё как по уму сделать, а он спокойненько пролежал ушибленный возле дровишек, и того… — Алексей грузно опустился на стул, махнул рукой: — Марфа, не сиди, тащи сюда мальчишку.

Не гневайся, хозяйка, дело было так.

За три дня до праздника мы, честь по чести, нашли деревенского простачка — тьфу ты, героя — Ивана. Мальчишка смышлёный, но ленивый и, как сейчас говорят, инфантильный. Нам-то без разницы. Сказали, что работу предлагаем, всё подготовили. Всего-то и нужно было три дня в деревянном домишке на заговоренной еде посидеть, в баньке очиститься, из деревяшек огонь высечь да костёр поджечь. На деревяшки любо-дорого смотреть было! Беленькие, ровненькие, на одной девица повесилась, другая мальчишку из болота на себе вытащила. Лично выбрал по лесу-то. Так вот, сначала всё хорошо было. Дурачок — тьфу ты, герой! — согласился; три дня прошло, в баньке омылся, огонь высек. Мы, стало быть, всех отогнали — людей и нелюдей, — сами невдалеке периметр охраняли, как вдруг — крик! Глядь — Марфа стоит над мальчонкой, надрывается, а тот возле костра с ушибленной головой. Факел в двух шагах, огня нет.

Выручай, Яга, сама знаешь: житья нам не будет спокойного, коль эти явятся, а мы их лесом пошлём, пропади пропадом, вот такая вот несмешная шутка.

— Что вы мне голову морочите?! — накопившееся раздражение вспыхнуло, словно сухой хворост летом. — Мальчишка и украл поди или потерял, да прикинулся идиотом. А вы уши-то развесили и под носом ничего не нашли.

Алексей посуровел, но возражать ведьме не стал. Он-то сам нечасто из людского мира отлучается, да и то вспоминать лишний раз перерождение — страх за душу хватает: больно, мерзко, студёно. А Яга туда-обратно волей-неволей частенько переходит, и проклятье каждый раз подбирает новый сценарий: ногу то кромсают, то сжигают, то отпиливают наживую.

— Прости дураков, хозяйка, не смогли.

Марфа тихо скользнула в зал, втягивая за собой мальчишку лет тринадцати-четырнадцати. Да где мальчишка-то, право слово? Какой-то недокормленный ребёнок — без слёз смотреть невозможно. В былые времена такого даже на лопату сажать смысла не находилось, обуглится в печи до косточек и всё. Разве что в суп…

Ведьма отмахнулась от приятных воспоминаний, ухватила мальчишку за плечо и пригвоздила его к месту взглядом.

— Где огонь? — спросила мягко и тихо, однако возникло ощущение иголочки под ногтем, которая пока только примеривается к уколу. — Куда дел?

— Не помню, тётенька, — мальчишка паясничал и как будто не ощущал гнетущей атмосферы. — Кто-то по голове ударил, наверное, поэтому не помню.

— Надо же, как удобно.

Худой, жилистый, угловатый. Вихры во все стороны торчат. И во взгляде что-то мелькает такое — непростое. Знает, паршивец, что-то. Знает и молчит. Мальчик с привкусом виски и льда.

Яга топнула костью о пол, и мальчишка кулем свалился ей в ноги. Она топнула ещё раз, и он застонал, будто на него сверху наваливают тысячи камней.

— За что, тётенька?! — Иван судорожно дёргался, то ли пытаясь поднять руку, то ли отползти.

— Я задала вопрос, изволь ответить, — она равнодушно скользнула взглядом по распростёртому телу и топнула ещё раз.

Послышался хруст костей, и мальчик закричал во всю мощь лёгких. Ведьма потёрла виски и махнула рукой, ослабляя заклятье.

— Ещё одна попытка?

— П-правда… н-не з-знаю… — герой дрожал и кусал губы, из уголков глаз к вискам скатывались слёзы, сжался весь в ожидании удара.

Как бы там ни было, а встречать Чернобога и Мару, оправдываться перед ними и гнуть спину она не хотела куда больше, чем кто-либо из присутствующих. Унизительное дело. С костром она благополучно избежит неприятной встречи и продолжит заниматься своими делами, без костра рискует влезть в новые проблемы. Что ж, будет вам огонь.

— Герой, ты со мной. Марфа тоже. Посмотрим на место преступления, расскажете подробно, что вспомните.

В ту же секунду на плечи опустился тяжёлый меховой плащ с пушистым чёрным воротом и глубоким капюшоном. Служанка отступила на шаг, протянула перчатки.

— Ты, — палец с острым ногтем указал на лешего, — без дела не сидеть. Когда я найду огонь, а я его найду, все должны быть в сборе и ждать у костра.

— Всё, о чём попросишь, хозяйка.

— Я это запомню.

***

На улице кусался мороз. И не скажешь, что всего треть осени позади — кажется, что зима давно властвует на сверкающих льдом улицах. В воздухе кружатся редкие мелкие снежинки, по обледенелой дороге осторожно катятся машины, зеркальные витрины утопают в ворохе товарного хлама, а укутанные по уши люди снуют туда-сюда — им до осеннего равноденствия и дела нет.

— Ох, какие облака! Вот бы на них попрыгать, летишь — и на такую перину! — Ваня размахивает руками, красный шарф ещё больше разматывается, оголяя какую-то тощую птичью шею. И ведь полчаса назад стонал от боли, а сейчас резво скачет, как козлик.

— Люди не летают — и хорошо. Иначе бы небо их сломило, — Яга махнула рукой, загоняя их в недра тёмно-серой машины.

— Почему не летают? Есть же самолеты, — уверенно вздернул подбородок мальчишка, упрямо сверкнули зелёные глаза. Почему в разговоре с ней он всё время словно бросается в бой?

— Самолёты? А. Погремушки. Чем бы дитя ни тешилось.

Доехали до места в тишине. Марфе в присутствии ведьмы лишний раз открывать рот не хотелось, а Иван, видно, обдумывал новую мысль. Краем глаза Яга нет-нет перехватывала его внимательный изучающий взгляд.

На правом берегу реки никого не видать. Только в центре белой равнины высится башня из поленьев, да вокруг сотни и сотни чужих следов. Ничего не разобрать.

Яга пригибается к земле, водит пальцами над отдельными следами, что-то ищет, принюхивается. Вспыхивают зелёные искры, стелется серый дым.

— Иди с другой стороны, — Марфа дёрнула мальчишку за рукав. — Не видишь, что ли? Плащ за ней следы заметает.

— Да? Зачем это? — Иван пнул снег возле костра, сковырнул щепку с полена, вспоминая запах волшебного огня.

— Дурачок, что ли? Если наступишь в ведьмин след, она тебя сразу почует и выследит. А если в её след забить зачарованный гвоздь, она с места сдвинуться не сможет. Так что ни одна из них свои следы на земле не оставляет.

— Оставьте ведьмологию на более спокойные времена, — Яга резко подхватилась с места, широким шагом направляясь к реке. — Кажется, что-то подо льдом. Или что-то там было… не так.

Ведьма прищурилась, хрипло каркнула пару слов-заклинаний, и взмыли тысячи снежинок вверх, за минуту очищая лёд, сверкнувший хрустальной гладью.

— А, вот оно что, — она ступала босыми ногами по сплавленному излому. — Видите? Лёд сначала опалили, а затем он вновь сомкнулся.

— И что делать? — Иван оттолкнулся ногой от берега, нелепо растопырил руки и подкатился ближе.

— Как — что? — ведьма изогнула бровь, ухватив его за ворот куртки. — Нырять.

Лёд треснул и разошёлся, чёрная вода хлынула наверх, словно каждый миг ждала освобождения. Ведьма чиркнула ему острым ногтем по шее, наколдовывая жабры. Иван и вскрикнуть не успел, как волны сомкнулись у него над головой.

— Что стоишь? Ступай следом. Хочу знать, что видели утопленники.

Марфа неуверенно покосилась на Ягу, скинула ботинки и не по размеру большой пуховик, подошла ближе к краю и без единого всплеска неожиданно ловко погрузилась в воду.

— К водяному идти, что ли? — Яга задумчиво поглядела в небо, где нет-нет да проплывали разноцветные огоньки далёких самолётов. — Колдовство под водой — это его вотчина. Попробуй тут с наскока угадать вектор магической силы, длительность воздействия и амортизацию для смертного тела.

Странный мальчишка казался смутно знакомым. Яга приглядывалась и так, и эдак, но сходства с видениями будущего не видела. Паранойя, возможно? Или она просто устала? Ведьма поёжилась, оглядываясь на голые чёрные стволы деревьев.

Не прошло и получаса, как из-под воды показались бледные бесцветные руки. Они цеплялись за лёд, соскальзывали и снова цеплялись, как малолетние щенки, которые не могут справиться с простой задачей.

Иван, будто бы и не в ледяной воде купался, выскочил, отряхиваясь и потирая шею, где исчезали наколдованные ведьмой жабры, а затем подполз к краю и начал руками тянуть на себя ближайшую нечисть. Марфа вынырнула и поглядела на Ягу, словно ожидая окрика, а следом начала помогать мальчишке. Они смогли найти пять трупов, которые под колдовским взглядом чуть ли не падали, жутко съёживаясь, а на лицах читалось желание провалиться сквозь землю.

— С удовольствием помогу, — для Яги секретом их мысли вовсе не были. — Однако жду ответов. Всем немедленно отвечать, что видели!

— Да ничего не видел, говорю же! Шёл к костру, темнота, провал…

Яга отмахнулась от назойливого мальчишки, впилась взглядом в нечисть. С них вода всё бежала и бежала, слова растворялись в прозрачных потоках, однако ведьма прекрасно понимала суть — то ли слышала иначе, то ли мёртвые говорили на её языке, а может и вовсе она просто читала их мысли.

***

— Куда мы теперь? — Иван в упор смотрел на ведьму, насупленный и хмурый, обиженный, что его отчитали, как несмышлёныша, когда он укутал в свою куртку мёртвого ребёнка.

— К дедушке, — Марфа чуть улыбнулась, отвлекая неугомонного мальчишку на себя. — Всё, что происходит под водой — его дела и его проблемы.

— Дедушка? Водяной, что ли?

— Ваня, давай не фамильярничай! Где твои манеры? — Яга усмехнулась, приоткрыла окно и вновь зажгла сигарету. — Владимир Николаевич тебе не дедушка, — пока, во всяком случае, — а серьёзный уважаемый человек, бизнесмен и меценат.

— Пока? — Иван задумался, как можно стать родственником такому человеку.

— Да уймись ты! — Марфа дёрнула его за рукав. — Мечтаешь утопнуть?

— Понял, заткнулся.

Высокий аквариум во всю стену пестрел маленькими рыбками и рыбёшками, кораллами и водорослями, морскими ежами и креветками. Можно было вечность наблюдать за этим суетным миром — впрочем, наверное, так древние идолы смотрят на мир людей.

— Яга, вот так неприятный сюрприз! — высокий подтянутый мужчина с седыми волосами вышел навстречу, вопреки словам радостно улыбаясь.

— Оставь формальности, — Яга сжала плечо мальчишки, подводя его к креслу. — Найти огонь я нашла, а вот как выцарапать его из этого тела, будь добр, придумай.

Иван застыл под взглядами нескольких людей и нелюдей. Он кожей чувствовал удивление, задумчивость, надменность, злость, неприятие, равнодушие. Зажмурился, пытаясь осознать слова Яги. Он — украл? Зачем ему? И куда спрятал? Что происходит?

— Не знаю, помнишь ты или нет, но постарайся зацепиться за мой рассказ.

Ты действительно попытался зажечь костёр, но капризное волшебное пламя — по своей воле или по твоей неуклюжести — перекинулось на тебя. И эта вот синтетическая одежда вспыхнула, словно ждала приказа. Ты бросился к реке, и чёрные волны погасили пламя… снаружи. Но оно не может погаснуть. И всё, что ему оставалось — это спрятаться в тебе.

Из реки ты выбрался уже другим. Не живым, пробыв подо льдом больше часа, но и не мёртвым, ведь пламя не сохранится в нечисти.

Ты всё же его украл, хоть и неосознанно.

— Я правда этого не помню, — растерянно развёл руками мальчик.

Яга пожала плечами, достала из кармана сигарету, и вновь запахло полынью:

— Без разницы. Только если его из тебя не вынуть, он сожжёт тебя изнутри.

— Сложный случай, — водяной невесело ухмыльнулся. — Не уверен, что получится.

— Уж постарайся, — ведьма сложила руки за спиной, по памяти цитируя то, что сообщили утопленники: для колдовства такого уровня нет незначительных деталей.

— Как вы поняли? — Ваня схватился за её мантию, перебивая, его волнение выплёскивалось в хаотичных суетных жестах рук. — Как вы это поняли?

— Не сразу, но детали вставали одна к другой. Ты пах льдом. Ты не мёрз. Ты купался в мёртвой реке. Ты повиновался моим приказам… а я не могу приказывать живым.

— Зачем мы сюда приехали? Зачем вот это всё?. — он резко опустил руки, откидываясь на спинку кресла, словно в одну секунду потерял интерес к своей судьбе.

— Чем тебе плохо? Я хотела знать, стоит ли кто-то за тобой, или ты просто такой вот… бестолковый и несчастливый.

— И что?

— Второе. И всё же… я хочу придумать, как тебя спасти.

Яга приподняла пальцами его подбородок: бледный, как сама Смерть, какие уж тут веснушки. Она задумчиво покачала головой и отошла к водяному, который пытался подобрать нужную формулу, чтобы рассчитать воздействие заклинания без серьёзного урона для человека. Всё же смертные так слабы.

***

Десятки нелюдей стояли вокруг костра.

Внутренний круг замкнулся, как только прибыл водяной.

Иван шел сбоку от ведьмы, — отдельно отметил, что она ни в один круг не встала, — оглядываясь на торжественно разодетых господ. Красные цвета, чёрные, белые и серые, но всё же больше чёрных. Кажется, все приготовились к траурной церемонии. Никто не верил, что Яга отыщет огонь?

Утопленники ледяными статуями стояли позади всех. Марфа переминалась с ноги на ногу, не зная, куда приткнуться.

— Нам уже падать ниц или ты порадуешь нас сегодня? — ведьма из третьего круга неприятно скривилась в усмешке, её ядовитый голос громко разнёсся над рядами.

— Падайте. Меня порадуете, — Яга отмахнулась от неё, как от насекомого. — Как всегда, вы не видите дальше своего носа, а я вынуждена убирать за вами. Жаль.

— Нашёлся огонь? — леший от облегчения выдохнул так, что покачнулась бы и гора.

— Я сказала сразу, что его украли. И это сделал мальчишка. До сих пор понять не могу, почему вам надо разжёвывать элементарные вещи. Огонь спрятался в нём.

Мальчик вздрогнул, когда перед ним кто-то встал. Он открыл глаза и понял, что утопленники заслонили его собой ото всех.

— Как мило.

Ведьма шагнула к нему, и трупы не посмели встать у неё на пути, но всё-таки даже знать, что они стоят за спиной и хотят его защитить — уже больше, чем ничего.

— Ну, чего ждём? — со всех сторон послышались нетерпеливые возгласы. — Разжигайте костёр!

Яга на секунду замялась, словно бы хотела сказать что-то иное, но в итоге покачала головой и произнесла:

— Разжигайте. Мальчишка уже почти горит, всё же смертное тело для огня не прочный сосуд, — узкая ладонь коснулась лба. — Пока ты был ледышкой, ты этого не чувствовал, но сейчас… прислушайся к себе.

— Я готов вцепиться в любую соломинку, — Иван боится, дрожит и переступает с ноги на ногу, но не сдаётся.

Марфа подошла сзади, вцепившись до побелевших пальцев в два поленья. Сухие, ровные, идеальные — всё как леший и говорил.

— Мне-то что, мальчик? Пробуй.

Он на негнущихся ногах подошёл к костру, представил на миг, что если не выйдет, гореть ему самому синим пламенем на этих поленьях.

— Хватит трястись, — приказ Яги прокрался сквозь страх и выдернул наружу. — Вспомни, что тебе растолковывал водяной, и просто сделай это.

Он сжал пальцы и принялся за работу. Как будто не было этих суток, как будто бы вообще ничего не было, и он просто такой вот шалопай, который взялся за непыльную работку в своё удовольствие.

Минута, другая. Пять. Нетерпеливый шёпот ползал змеями, но стоило Яге оглянуться, как повисла мёртвая тишина. А затем вспыхнула искра, и разгорелось пламя. Оно стекало с рук Ивана прямо на поленья и вилось, вилось всё выше, жадно заглатывая куски дерева. В какой-то момент он покачнулся, ведьма дёрнулась вперёд, но поймала лишь воздух, а смертное тело уже полыхало, что те дрова.

Истошные крики потонули в радостном визге нечисти. Ведьмы, кикиморы, мавки, ведуны, домовые — все наслаждались видом того, что в кой-то веки не их сжигают или топят. Сильнее жертва — сильнее огонь. А значит, и защита на остальном человеческом мире будет не в пример прочнее.

Яга не отрываясь смотрела на почерневшее тело. Перед глазами на миг стало так ярко, будто смотришь на солнце. Костёр вспыхнул искрами, и на снег выпал не совсем невредимый, но живой мальчишка.

— Живой, хозяйка, живой, — Марфа дрожащими руками стряхивала с него пепел и укутывала в свой пуховик.

— Скорее, не мёртвый… и всё же не нечисть. Повезло? — Яга наклонилась над бессознательным телом, коснулась груди напротив сердца.

— Или огонь счёл его достойным… — водяной задумчиво глянул на ведьму.

— Чего? Жизни в немёртвом краю?

Он пожал плечами, как бы не смея спорить с хозяйкой тех краёв, кто достоин там жить, а кто — нет.

Яга приподняла веко и обомлела, быстро скользнула взглядом по лицу: голубые глаза и тысячи веснушек, бесконечная небесная синева и яркая улыбка. Это не видения будущего! Это её прошлое, настолько далёкое, что не дойти, даже сносив семь пар железных сапог. Невозможно. Солнце. Брат. Как он смог переродиться? И как смогла вновь соединиться их судьба? Не важно! Она больше его не отпустит!

— Интересное приобретение, не терпится его изучить! — вновь вставила свои пять копеек неугомонная ведьма: от её кровожадных планов на мальчишку передёрнуло даже утопленников.

Яга глянула на снег, где её следы таяли и стирались, на чёрное небо и холодную луну, на жаркий волшебный огонь. Вот-вот явятся Чернобог с Марой, и ей бы не хотелось это видеть. А ещё Солнце, пять утопленников и Марфа, что за плодотворный день!

— Алексей, желаю забрать мальчишку с собой, — Яга бросила слова лениво, словно бы безделицу, однако все поняли, что это не просьба.

— Да как ты смеешь! Вылезла из своей норы на пару часов, палец о палец не ударила и тут вдруг — мальчишку ей подавай! — визг нарастал, подхваченный другими ведьмами.

— Всё, о чём попросишь, хозяйка, — Алексей глянул на водяного, словно бы не замечая возмущений толпы; тот в ответ пожал плечами, словно его это не касается. — Кто-нибудь желает оспорить моё решение? — самоубийц не нашлось, как ни странно: вглядываясь в резкие каменные черты лица, никто не хотел увидеть в них свою смерть.

— Вот и чудно. Марфа, тащи героя за мной. Разберёмся.

Она, насмешничая, склонилась в полупоклоне перед господами из внутреннего круга, резко развернулась и пошла прочь, и все остальные нелюди в кругах расступались перед ней и смыкались за ней, не смея встать на пути.

Елена Радковская

Живу в Екатеринбурге. Преподаю в университете. К.э.н., доцент. Пишу недавно, поэтому работ пока немного. Надеюсь, будет больше. Кое-что здесь: https://ficwriter.info/polzovateli/userprofile/SBF.html

Мусорный ветер

— Надо… Надо!.. Надо!!!

Никита вздрогнул, отгоняя наваждение. Слова не рассыпались вместе с отлетающим сном, продолжили звенеть внутри черепной коробки требовательным рефреном:

— Надо. Надо!

От последнего вопля парня подбросило, словно на пружинах, он скатился с дивана и сжал руками голову. Голос как будто стал тише. На подрагивающих ногах Никита приблизился к окну. Размытая луна холодно безмолвствовала. Внизу, насколько можно было разобрать с одиннадцатого этажа, тоже никто не кричал. Впрочем, он с самого начала понимал, что голос — у него в голове.

— Надо! Одевайся. Иди. Надо.

Подавив невольную дрожь, он пробормотал:

— Что «надо»? Кому надо? — вышло хрипло. Никита строптиво дёрнул плечом. — Единственное, что мне надо — вернуться в собственную постель.

— Ты не сможешь. Пока не сделаешь, что надо.

Молодой человек решительно повернулся к дивану. И застыл в ужасе. Диван проседал, стекал, словно расплавленный пластилин. Жидкий коричневый язык пледа лизнул пол.

Никита попятился. Будучи студентом второго курса физфака, он твёрдо знал, что стационарный процесс не нарушается самопроизвольно. Что-то изменилось — то ли в мире, то ли в его восприятии мира.

— Тихо!

А он и не заметил, что издаёт какие-то звуки! Юноша оглянулся на дверь: не стоит тревожить родителей. Его это мысль или навеянная?

— Оденься.

— Да, — бездумно пробормотал Никита, нашаривая одежду.

— Теперь иди. Иди сюда.

Словно во сне, молодой человек подошёл к окну и распахнул створку.

— Иди ко мне!

Никита взобрался на подоконник и, не раздумывая, шагнул.

Упругая воздушная волна толкнула его в грудь, не дав полететь. Створка окна вырвалась из рук и с силой захлопнулась. Он опрокинулся навзничь и свалился на пол. Странно, но не услышал ни звука удара, ни боли в ушибленном теле.

— Вот как, — хмыкнул голос. — Ладно, можно иначе… Иди через дверь. Выходи на улицу… Придётся немного пройтись.

Даже в состоянии транса Никита понял, что нельзя доводить родителей до инфаркта, просто бесследно исчезнув. Дрожащей рукой выдрал из конспекта по теормеху листок, накарябал: «Пошёл прогуляться. Скоро вернусь». Потом взял куртку и вышел из квартиры.

Ночная осенняя сырость отрезвила до состояния, в котором он уже мог соображать. Никита раздвинул губы.

— Ты… кто? Что тебе от меня надо?

— Не замедляй ход.

Только тут Никита осознал, что целеустремлённо шагает куда-то.

— Куда ты меня ведёшь?!

Вместо ответа перед глазами всплыло лицо. Бывшая одноклассница. Её имя было Марина, но все звали её Мара, а чаще — Хмара из-за хмурого выражения на вытянутом лице, обрамлённом в начальной школе дурацкими косичками, а позже — дурацкими хвостиками мышиного цвета. Ещё она носила ужасные очки в коричневой пластмассовой оправе и самотканую торбу в качестве школьной сумки.

Вообще, Хмару стоило бы пожалеть: она была сиротой и жила, насколько помнил Никита, то ли с тёткой, то ли с бабкой. И вроде бы не чуралась одноклассников, не противопоставлялась, старалась вписаться и даже шутить, но почему-то ничего не получалось: реплики звучали невпопад, шутки оказывались не смешными и даже сам её вид вызывал раздражение. Её не травили, и всё же она была изгоем и, конечно, страдала из-за этого. С прошлого июня — после выпускного — Никита её ни разу не видел.

— Узнаёшь?

— Д-да, но…

— Не понимаешь?

— Нет.

— Поймёшь. Шагай.

Под кроссовками чавкали лужи. Чёрные горы опавших листьев шевелились, словно переползающие с места на место чудовища. Никита сжал зубы. С какой стати он шляется ночью под дождём, выполняя неизвестно чьи приказы? Он попытался развернуться или хотя бы остановиться — и не смог. Ноги, независимо от его желания, продолжали механически двигаться. Ветер издевательски бросил в лицо пригоршню мусора и брызг. Никита разозлился.

— Что тебе нужно? Какое отношение имеет ко мне Хмара? Я с ней и не общался практически! Она меня не интересует!

— Вот именно. Просто скажи ей об этом.

— Что-о?!

— Скажи ей, что она никогда не была тебе нужна. И сейчас не нужна, и потом не будет.

— Зачем? — поразился Никита.

— Какая тебе разница? Просто скажи ей правду — и всё. Твоё дело на этом будет закончено, и ты сможешь вернуться домой.

— Ничего не понимаю, — пробормотал юноша. — Зачем это тебе? Ты кто вообще?

— Это тебя не касается. Просто сделай.

Голос замолчал. Никита тоже — обдумывая то, что услышал. Если это действительно всё, что требуется, то ничего страшного ему не предлагают. Он-то уже успел передумать всякие ужасы. А всего-то: дойти (тем более, ведут) и сказать (тем более, правду). После чего развернуться, уйти и забыть. Ничего сложного. И ничего плохого, верно? И всё-таки что-то царапало его.

Кому и зачем надо, чтобы Хмара узнала о его равнодушии? Как будто она не догадывалась! И почему именно о его?

Почти исключительно из чувства противоречия Никита поинтересовался:

— А если я откажусь?

Перед мысленным взором вспыхнула картинка: оплывающий диван, превращающаяся в гадкое коричневое месиво дорожка на полу подбирается к двери в спальню родителей. Вот дорожка достигает двери, та корёжится и обугливается. Отливающая ртутным блеском лужа втекает в спальню и неотвратимо ползёт к родительской кровати, к свесившейся во сне почти до пола маминой руке…

— Не-ет! — закричал Никита. В груди бухал набат.

— Нет?

— Не делай этого!

— Ты выполнишь, что нужно?

— Да… да.

Он задыхался, словно вырывающийся из ловчей сети зверь. Всё что угодно — лишь бы родители… лишь бы с родителями ничего не случилось.

— Хорошо. Уже близко.

Под унылой моросью Никита достиг чернеющего среди голых кустов здания своей бывшей школы и быстрым шагом миновал его. Дальше дорожка почти не освещалась. Странно, вроде бы не маленький город, а фонари не горят, да и нет их почти. Собственно, и дома скоро закончились — по крайней мере, многоэтажки. Не сдерживаемый стенами ветер стал пронзительнее. Парень поёжился, но шага не сбавил. Сердце колотилось неровно, как будто само не уверенное, чего ждать.

Одноэтажная деревянная хибара выглядела тоскливо и как-то обособленно — словно стояла не посреди улицы, а в некоем изолированном пространстве. Покосившиеся доски низкого забора, безрадостно-коричневые стены, наглухо запертые ставни, покрытая копотью труба. Ноги довели юношу до границы запущенного участка.

Несмотря на затмевающую разум тревогу, Никита поразился: он и представить не мог, что Хмара живёт в таких условиях. Вспомнились её блёклые бесформенные платья, старомодные тупоносые туфли. Никита тряхнул головой, отгоняя не вовремя нахлынувшую жалость. Он должен защитить родителей. Да и не собирается он делать Хмаре ничего плохого! Подумаешь, несколько слов… Под ложечкой засосало.

Никита мужественно толкнул калитку. Из-под ног метнулось что-то чёрное, мазнуло по джинсам и скрылось в темноте. Из горла вырвался истерический смешок: всего лишь кот. Чёрный кот, перебежавший дорогу. Почти бегом, чтоб не дать себе времени засомневаться, студент преодолел несколько метров по раскисшей тропинке и громко постучал. Дверь отворилась почти мгновенно — как будто Хмара стояла с другой стороны и ждала его.

Никита набрал воздуха, готовясь выпалить заготовленную речь, поднял глаза на бывшую одноклассницу, и слова застряли в горле. Стоящая в полутёмной прихожей, бледная почти до синевы, испуганная и потерянная Хмара уставилась на него, приоткрыв рот. Вместо идиотских хвостиков лохматились короткие волосы, оказавшиеся вдруг светлыми. Уродливые очки тоже исчезли, и большие, ярко-зелёные глаза Хмары блестели, отражая свет горевшей вдалеке лампы. Она почему-то была босиком, в какой-то совсем лёгкой кофточке, потёртые голубые джинсы обтягивали ноги, едва прикрывая голени. Взгляд парня упёрся в голые лодыжки с трогательно выпирающими косточками.

Хмара переступила босыми ногами.

— Никита? Ты пришёл… ко мне?

Голос её прозвучал растерянно, но вспыхнувшее в глазах сияние буквально ослепило Никиту. Он словно проглотил язык и лишь пялился на неё, не в силах признать в этой взволнованной худенькой девушке угрюмую Хмару, вечно обряженную в безразмерные, бесформенные балахоны.

Она вдруг напряглась и, дёрнув шеей куда-то вглубь коридора, хрипло произнесла:

— Или ты к ней? Тогда ты опоздал.

Хмара отступила, обвиняюще-гневные нотки в её голосе отчего-то больно задели Никиту, хотя он понятия не имел, о чём речь.

— Я к тебе, — деревянным голосом сказал он.

— Правда? — прошептала она. — Ко мне?.. Но откуда ты…

На щеках девушки выступил румянец, и она сделала несмелый шаг навстречу ему.

— Ну!

От загремевшего в голове голоса Никита дёрнулся. Он почти забыл, что привело его в этот тёмный покосившийся дом.

— Ну!!!

Хмара в замешательстве остановилась, глядя на внезапно посеревшего одноклассника. Она, конечно, не слышала никакого голоса. Никита же почувствовал, как покрылся холодным по́том. Родители…

— Слушай, — просипел он, — я должен тебе сказать…

Она прервала его, схватив за руку:

— Подожди, — и потащила его за собой по коридору.

Пальцы её были холодными, и Никита поразился: как она не замёрзла в такой лёгкой одежде? От растерянности он, не сопротивляясь, посеменил за ней. Она обернулась и шепнула:

— Здесь надо тихо.

Она прижала к губам палец и дальше пошла на цыпочках. Непонятно почему подчиняясь ей, Никита тоже стал двигаться крадучись. Они преодолели длинную кишку коридора, миновав несколько закрытых дверей, и, наконец, вошли в единственное освещённое помещение: кухню. Большая, квадратная, с некрашеным деревянным столом, парой шкафов и — Никита вытаращил глаза — настоящей печью у стены.

Хмара, внезапно смутившись, выпустила его руку и подошла к печке. Достала из подпечья пару поленьев, открыла заслонку и сунула их внутрь. Никита смотрел на её узкую спину и чувствовал, что, несмотря на царящее в кухне тепло, его пробирает озноб, не имеющий никакого отношения к температуре.

Девушка выпрямилась и повернулась. От жара печки она раскраснелась и выглядела оживлённее. Никита сглотнул и от неловкости ляпнул совсем не то, что хотел:

— Почему ты без очков?

Она делано-небрежно бросила:

— Линзы.

— Цветные?

— Почему? — удивилась она. — Прозрачные.

— А… где твоя обувь?

— Обувь? — Хмара опустила взгляд на свои ноги, будто только теперь заметила, что они босые. — Обувь, да… я сняла.

Она бросила взгляд куда-то за стол. Никита посмотрел туда же. Под окном валялась пара поношенных кроссовок. Рядом на стареньком венском стуле висел голубой свитер, а на сиденье притулились толстые вязаные носки. Ей что, было так жарко? Никита сморщил лоб и твёрдо сказал себе, что это не его дело. Он здесь не для того, чтобы гадать. Ему не важно, почему эта странная, удивительным образом преобразившаяся девчонка решила раздеться в собственном доме. Может, она хотела принять ванну? Никита сообразил, что мысли забрели не туда, а воображение уже рисует картины довольно разнузданные. Он помотал головой. Перед глазами возникла спальня родителей. Сцепив зубы, Никита удержался и не застонал, лишь протяжно выдохнул.

— Хма… — решительно начал он и осёкся.

Нет, не мог он называть её Хмарой!

— Марина!

Она вскинула на него изумлённо-радостные глаза.

— Да, Никита, конечно! Сейчас.

Она подхватилась, стремительно обула кроссовки и надела свитер — как будто нырнула. Её движения, несмотря на порывистость, были удивительно изящны. Никита следил за ней распахнутыми глазами, в голове шумело.

— Скажи ей.

Никита почувствовал, как задрожали руки, притянул к себе ближайший стул и рухнул на него.

— Ну же!

— Я… не могу, — прошептал Никита, обессилено мотая головой.

В мозгу раздалось разъярённое шипение. Желудок скрутило — как будто раскалённая колючая проволока взрезала его изнутри.

— Что не можешь, Никита? — удивлённо спросила Марина.

— Я…

Налетевший порыв ветра ударил в окно — словно камнем. Даже за закрытыми ставнями было слышно, как лупит по железной крыше внезапно хлынувший ливень. В трубе загудело, облачко сажи вырвалось из-под вьюшки. Марина вздрогнула и бессознательным жестом протянула руки к Никите. Синяя жилка на тонкой белой шее билась загнанной птицей. Он, задыхаясь, вскочил со стула.

— А-а-у-а! — оглушительный, страшный вой дьявольским соло ворвался в демоническую симфонию бури.

Сердце заколотилось, словно решило внести свою лепту, исполнив партию тамтама. Никита оглянулся. Вой нёсся из-за закрытой двери в середине коридора.

— Что… кто там? — прохрипел он.

Побледневшая Марина зажимала рот кулаком.

— А-а-и-а! — вновь грянул вой.

Никита похолодел: он узнал голос. Именно он хозяйничал в голове этой ночью! Да что здесь происходит?!

— А-и-на! — пронзительно взвыло за дверью.

Снаружи раздался грохот, сквозь щели в ставнях ослепительно блеснул свет молнии. Лучи будто прорезали пространство кухни и торжествующе заплясали в тёмном коридоре. Марина всхлипнула.

В Никите что-то перевернулось. Он вдруг понял, что её испуг значит для него больше, чем его собственная боль, едкой кислотой обжигающая внутренности. С ошеломляющей ясностью он осознал, что хочет — должен! — защитить её.

Принятое решение как будто заставило боль отступить. Словно со стороны, Никита увидел, как испуг на его лице сменяется мрачной решимостью, как расправляются плечи и сжимаются кулаки. Неизвестно откуда взявшимся покровительственным, властным жестом он отодвинул с дороги Марину и шагнул к дьявольской двери.

— Нет, Никита, стой! — взвизгнула Марина и бросилась к нему.

Он подхватил её и прижал к себе. Надеясь, что она не заметит бьющей тело дрожи, Никита веско сказал:

— Надо выяснить, что там.

— Не надо, — пролепетала она. — Я и так знаю.

Она знает, что за чертовщина творится? Нет, конечно, девчонка просто в шоке. В комнате наверняка какая-то… дыра в стене, к примеру. Ветер туда влетает и воет. А страшно — потому что гроза. Может, в дыре ещё что-то застряло и вибрирует. Никита положил руку на голову Марины и осторожно погладил.

— Это бабушка, — сказала она, пряча лицо в ворот его куртки.

— Какая… бабушка? — опешил Никита.

— Моя. Родная бабушка. Она растила меня с тех пор, как родители погибли, — сквозь ткань куртки просочились горячие слёзы. — А сейчас она умирает… И зовёт меня.

Никита поперхнулся, голова пошла кругом. Бабушка? Что за бред? И тут же похолодел: а голос в голове? Тоже ветер?

— А-а-и-на!

Никита подумал, что так должна звучать сама тоска. Смертельная тоска. И боль.

— Она тебя зовёт, — медленно произнёс он. — А ты не идёшь…

Невысказанный вопрос «почему?» повис в воздухе, но она поняла его. Оторвалась от куртки и вскинула блестящие от слёз, ярко-зелёные глаза. Её лицо было совсем близко.

— Но ведь ты пришёл.

Он ничего не понял.

— Ты пришёл, — повторила она, — и удержал меня.

Никита хотел возразить, но она прижала ладонь к его губам.

— Бабушка умирает третий день. И всё время зовёт. Это… очень трудно вынести. Я чуть не сошла с ума.

Никита почувствовал, как зашевелились на голове волосы. Марина кивнула и заторопилась:

— Я страшно мучилась, очень боялась. Думала, думала, всю жизнь вспомнила. И почти решилась… Даже нет, совсем решилась, — она прикрыла глаза, голос стал бесцветным. — Я решила, что бабушка права, я должна пойти к ней. И уже начала раздеваться… а тут пришёл ты. Ты сказал, что пришёл ко мне, именно ко мне, это правда?

Никита без слов осторожно наклонил голову.

— Ну вот, — тихо сказала Марина. — Значит, бабушка всё-таки ошибалась, и я кому-то нужна в этой жизни.

— Но я не понимаю…

— Она ведьма, — просто сказала девушка.

Никиту словно обухом по голове ударили. Ведьма?! Разве они бывают?.. Он в замешательстве взглянул на застывшую Марину, и все сомнения разлетелись как от порыва бури. Бабушка — ведьма, а он не выполнил её приказ! Никиту обдало холодом и тут же накрыло волной жара. Ах, идиот, играющий в благородство! За себя решил, а как же родители?!

Пальцы конвульсивно стиснулись на плечах бывшей одноклассницы. Она вздрогнула и отстранилась.

— Люди всегда её боялись, — тихонько сказала девушка. — Бабушка мастерица… была мастерица наводить иллюзии, страшные в том числе.

— Иллюзии? — хрипло переспросил Никита.

— Ну, — Марина опустила глаза, — не только.

Никиту затрясло. В животе ожил ядовитый клубок. Надо бежать домой, спасать! Только вот… успеет ли он? Да и как противостоять ведьминому проклятию? Никита с силой прижал руки к сведённому судорогой животу. Попробовать… как-то разобраться с ведьмой?

Марина будто бы почувствовала его страх.

— Сейчас она очень ослабла и мало что может…

Никита закусил губу.

— Зачем она зовёт тебя?

— Ну, — Марина нахмурилась, — когда ведьма умирает, ей необходимо передать кому-то свою силу… свой дух. Обычно принимающий дар — кто-то из родственников.

— Она хочет сделать ведьмой тебя? Тебя?! А ты…

— А я не хочу. Никогда не хотела, но всё-таки почти решилась. Это ведь очень страшно: день за днём слушать предсмертные крики ведьмы… И потом, бабушка меня почти убедила, что моё предназначение именно в этом, что я здесь никому не нужна. Если бы не ты… — и добавила, зардевшись: — я всегда тебя ждала.

Никита смутился.

— Но я же вроде… никогда особо…

— Никогда, — легко подтвердила Марина. — Но я всё равно надеялась.

Жаркий румянец затопил лицо и шею Никиты — смесь потрясения, стыда и… радости. Он прокашлялся.

— В общем, — тем же нарочито лёгким тоном сказала она, — если бы тебя не было в моей жизни — хотя бы просто где-то рядом…

«Если бы я выпал из окна, например», — мелькнула мысль.

— …то сегодня я приняла бы бабушкин дар.

— Хорошо, что я успел вовремя, — выпалил Никита, даже не успев подумать. И тут же понял, что это правда. Ему трудно было представить, что ещё утром он вообще не вспоминал о ней, а её судьба была ему глубоко безразлична.

— Спасибо, — шепнула Марина, зарываясь в его куртку.

Вместо ответа Никита сжал её локоть и увёл обратно в кухню. Он всё ещё не был уверен, что не должен мчаться домой, но сомневался, что это чем-то поможет. И потом… разве он может оставить Марину?

Дождь неистово барабанил по крыше, свистящий ветер пытался оторвать ставни. Из-за бабушкиной двери неслись хриплые стоны и крики.

— Надо что-то делать, — скрывая нервозность, Никита присел на корточки у печки и открыл заслонку. Языки пламени заплясали красноватыми отблесками на его лице.

— Что? — спросила Марина, пристраиваясь рядом.

— Я слышал, — неуверенно произнёс он, — что когда ведьма умирает, то разбирают крышу. Вроде, это помогает душе отлететь. Мы можем попробовать… У тебя есть топор?

Марина со снисходительной грустью посмотрела на него.

— И куда же отлетит её душа?

— Я не знаю, — растерялся Никита. — Но ведь так делают.

— Вырвавшись на свободу, душа ведьмы будет искать пристанище. И вселится в первого, кого найдёт. То есть, в человека неподготовленного. Что с ним будет, можешь представить?

— Ну, примерно. Он или она станет ведьмой. Или ведьмаком.

— А его собственная душа куда денется?

— Куда?

— В том-то и дело, что никуда. Она останется в том же теле и будет бороться с подселённой. Ни одна из них не захочет уступать, так что борьба будет очень жестокой, — Марина вздохнула. — Как правило, человек не выдерживает и сходит с ума. То, что называется «бесы вселились». Человек начинает творить страшные вещи, не осознавая, что делает. И часто погибает.

Марина произнесла всё это безо всякой рисовки, не отрывая взгляда от огня.

— Так уж и погибает? — пробормотал Никита, нервно почесав руку.

— Сто процентов, если душа ведьмы вселится в мужское тело. Чересчур много противоречий. Да и женщине придётся несладко. Некоторые тоже не выдерживают.

Никиту пробрала дрожь. Вон как, а он-то собрался предложить себя, чтобы зайти в комнату вместо Марины. Ему казалось, что у молодого сильного парня гораздо больше шансов справиться с ситуацией, чем у хрупкой испуганной девушки. Марина подбросила в топку ещё полено.

— Даже если неподготовленная избранница переживёт период, скажем так, адаптации, из неё выйдет только чёрная колдунья: слишком много страшных эмоций она испытает, пока достигнет равновесия. Правда, жить будет долго… очень долго, гораздо больше отпущенных человеку лет.

— Значит, если бабка, — Марина сердито сверкнула на него глазами, и Никита поспешно поправился, — если бабушка тебя достанет, то ты или погибнешь или станешь злой колдуньей?

— Ну, у меня гораздо больше шансов на благополучный исход, — усмехнулась внучка ведьмы. — Я ведь живу с ней с детства… Только я всё равно не хочу. Особенно, когда вспомню, как люди к ней относились. Даже те, кто приходил за помощью, — она безнадёжно махнула рукой.

Марина поднялась и отошла к окну, слепо глядя в тёмное окно. Никита, помедлив, подошёл сзади и осторожно обнял. Она замерла в его руках, как испуганная птичка.

— Что же делать? — тихо спросил Никита.

Марина пожала плечами:

— Ждать.

— Чего ждать?

— Так или иначе, это закончится.

В Никите проснулся протест:

— Как? И когда?

— Через трое суток. То есть, сегодня на рассвете.

— И что произойдёт? — Никита непроизвольно повысил голос.

Марина осторожно высвободилась, присела на ближайший стул и сложила ладошки между коленями, словно озябла. Никита приткнулся на соседний.

— Я не знаю точно. Но душа потеряет связь с телом. А вселиться в другое существо она может, только если эта связь ещё не прервалась. Понимаешь, это как нить, которая привязывает душу к земле. Если нить не разорвана, то происходит просто подмена тела… Ведьмина нить удерживается три дня, потом рвётся.

— То есть бабушка… просто умрёт?

Марина покачала головой:

— Душа не может умереть. Любая душа бессмертна, даже душа ведьмы.

— Куда же она денется?

Марина опять пожала плечами. Никита подавил подступающее раздражение: она не виновата, эта худенькая девчонка, с торчащими лопатками, огромными газами и такими нежными губами.

— Наверное, туда, куда отправляются все души после смерти тела, — тихо произнесла она. — И там ей придётся ответить за всё, что творила в жизни, или даже не в одной… Ведьмы боятся этого суда больше всего. Поэтому и пытаются всеми силами остаться на земле в другом теле, потом ещё в одном, и ещё…

— Они что, живут вечно?

— Нет, конечно. В конце концов все уходят.

— Но тогда какая разница? Всё равно ведь придётся ответить за всё. А чем больше, м-м, жизней будет прожито, тем за большее придётся отвечать, разве не так?

— Так, — задумчиво произнесла Марина. — Они понимают это. Со временем. Поэтому большинство старых ведьм, по-настоящему старых, переходит на сторону света. Те, кто слишком много грешил, бывает, даже переселяются в тела животных — тех, которые служат человеку и преданы ему. Ну, там собак или лошадей.

— Пытаются загладить? — скептически поинтересовался Никита. — Надеются, что на суде зачтётся?

— Возмещают, — поправила Марина.

Бывшая одноклассница неожиданно показалась взрослее и мудрее. Никита вскинул брови:

— А молодые, получается, творят только зло? Почему нельзя сразу делать добрые дела?

Она невесело усмехнулась:

— В нашей жизни страх — гораздо более сильный источник, чем благодарность.

— Источник чего?

— Эмоций. Энергии. Силы… Людской страх даёт ведьме власть над окружающими. Очень сладкую.

— А-а… — Никита помолчал. — А твоя бабушка… уже много прожила?

— Много. Но недостаточно. К сожалению.

— Понятно, — Никита потёр переносицу. Значит, замолить грехи не успела.

Но это не повод коверкать жизнь внучки!

Никита хмыкнул, энергично хлопнул себя по коленям и поднялся:

— Ладно, не важно. Куда отправится душа ведьмы — её дело. А мы уходим.

— Куда? — вскинулась Марина.

— Для начала — отсюда. После решим.

Он протянул ей руку, но она покачала головой:

— Я не могу.

— Да почему?!

— Я не выполнила просьбу бабушки, хотя она обо мне всю жизнь заботилась. Но я не брошу её в последние часы… Даже уже минуты.

— Ты же всё равно не зайдёшь туда! — почти закричал Никита.

— Но я всё-таки рядом, и она это чувствует, — возразила Марина.

Никита открыл было рот, но она добавила:

— Представляешь, как ей плохо? Гораздо хуже, чем мне, чем нам. Больно, страшно, невыносимо… Я не могу оставить её. Прости.

Она замолчала, снова подошла к печке и присела, уставившись в пламя. Никита напряжённо думал.

— Ты, конечно, можешь уйти, — дрогнувшим голосом, не оборачиваясь, сказала она.

Никита долгим взглядом посмотрел на её подрагивающую спину, запахнул куртку и, не сказав ни слова, вышел.

Серое предрассветное небо хмурилось тучами. Дождь не прекратился, даже, кажется, стал сильнее. Всполохи молний сверкали очень близко, оставляя яркие следы на сетчатке. Грянул гром, ветер взбесившимся скакуном пронёсся по улице, подняв листья и мусор, закружился над тёмной покосившейся избой, образовав гигантскую воронку.

Оглянувшись, Никита замер: ему показалось, что из трубы вырываются красные искры. Он покачал головой и отвернулся. В едва начинающей отступать темноте почти ничего не было видно, подошвы скользили по мокрой земле, мусорный ветер хлестал по лицу колючей песчаной лапой, но Никита, щурясь, упрямо пробирался вперёд.

Через двадцать минут, весь мокрый и исцарапанный, он ввалился в избу, едва не снеся дверь. В нос ударил запах гари, глаза заслезились от слепящего красного света. В проёме виднелась маленькая стройная фигурка, напряжённо застывшая посреди кухни.

— А-у-а! — взвыло за дверью.

— М-ма-у-а! — раздался ответный вопль из-за пазухи у Никиты.

Никита решительно подошёл к ведьминой двери, выволок из-за пазухи отчаянно сопротивляющегося кота, пинком распахнул дверь и закинул кота внутрь.

Торжествующий вопль, грянувший из-за двери, оглушил парня и, наверное, разбудил всю улицу. В ту же секунду взъярившийся ветер сорвал ставни с кухонного окна, и в стёкла брызнул первый рассветный луч солнца.

Никита бросился вперёд. Кухня пылала. То ли выскочившие из печи угли, то ли ищущая выхода ведьминская сила подожгли деревянный пол, который тлел, разгораясь. Обугленный стол накренился, один из стульев полыхал, треща старым лаком. На глазах у Никиты вспыхнули занавески, мгновенно превратившись в чёрные лоскуты.

В центре, в огненном кольце, неподвижно стояла Марина. Снова босиком. Голубой свитер валялся у её ног, и искры уже прожгли в нём дыру.

— Марина! — крикнул Никита и закашлялся от едкого дыма.

Она не слышала его. Запрокинутое лицо, устремлённый вверх неподвижный взгляд, бессильно свисающие тонкие белые руки — она как будто не замечала бушующего вокруг неё пожара. А, может, наоборот, видела нечто большее, чем Никита.

— Марина!

Он перепрыгнул через горящий стул и попытался схватить девушку, выволочь её из беснующейся стихии. Прямо перед ним взметнулся к потолку язык огненного кольца, едва не опалив лицо. Он отшатнулся и бросился в другую сторону — там, где горело не так сильно. Однако огненное кольцо вновь не пропустило его.

— Марина!

Она стояла безучастная, спокойная и бледная. Никита лихорадочно сорвал с себя куртку и начал сбивать огонь, стараясь потушить хотя бы отдельные очаги, пока они не превратились во всепожирающую стену. Если удастся загасить тлеющий пол, он сможет подобраться к ней. Никита не замечал ни вспухших волдырей на руках, ни прожжённой одежды, ни катящихся по чёрным от сажи щекам горячих слёз.

— А-а-у-а-муа!

Долетевший из коридора звук разительно отличался от раздававшихся раньше. В нём слышалась не тоска, а умиротворение. Боль и ужас сменились радостным ликованием. Он звучал почти как песня.

От этого звука Марина вдруг очнулась. Она встрепенулась, вытянула шею к двери, губы шевельнулась.

Лихорадочно шаривший возле шкафов Никита увидел, наконец, что искал — бадью с водой. Выворачивая суставы, он выволок бадью к столу и с размаху опрокинул под ноги Марине. Та взвизгнула. Никита подскочил:

— Марина!

Он бросился к ней, перепрыгивая злобно зашипевшие угли, и в клубах вздыбившегося пара нашарил её руку. Мокрые пальцы крепко стиснули его ладонь. От облегчения он даже застонал.

— М-ма-у-а-у!

— Она… мурлычет? — изумлённо выдохнула Марина.

— Скорее, он, — отдуваясь, поправил Никита, оттаскивая её от дотлевающих головёшек.

— Какой… он?

Никита кивнул на дверь, всю ночь нагонявшую на них ужас. Дверь с тихим скрипом приотворилась и закачалась на петлях.

— Пилат?! — ахнула Марина. — Откуда ты? Он пропал три дня назад, — задыхаясь, пояснила она Никите, — как раз тогда, когда бабушка….

Огромный чёрный кот, распушив хвост, вышел в коридор, остановился напротив Марины и, не мигая, уставился ей в глаза. Она застыла, как под гипнозом. Никита кашлянул.

— Хм, Марина, а как звали твою бабушку?

— Пел… Пелагея.

Кот величественно повернул голову и долгим пристальным взглядом посмотрел на Никиту. Потом сощурил глаза и направился к выходу.

— Пилатик, — дрожащим голосом позвала Марина, но кот уже скользнул на крыльцо. — Он же опять пропадёт.

— Мне кажется, он никуда отсюда не уйдёт, — проговорил Никита. — Ещё много, много лет.

Он взял её за руку и вывел из дома. На пороге они, не сговариваясь, обернулись. Пожар погас сам собой, хотя кухня ещё была полна остаточного жара и копоти. У Никиты мелькнула странная мысль, что его потушил солнечный свет.

На крыльце в торжественной позе сфинкса сидел Пилат и щурился на разгорающийся рассвет. Они тихонько уселись рядом.

Дождь прекратился, оставив в наследство прохладную свежесть. Сбежавший ветер, похоже, забрал с собой кучи мусора, которые вздымал ночью. Умытый дом смотрел на мир безмятежно и доброжелательно.

После довольно продолжительной паузы Марина спросила:

— Как ты додумался?

— Ты сказала про вселение в «другое существо». Не в человека, а в существо, понимаешь? Это и навело меня на мысль, — Никита сжал её пальцы в своих и усмехнулся, — я, вообще-то умный.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Ты успел в последний момент. Если бы солнце взошло…

— Я знаю, — улыбнулся он.

Они ещё помолчали.

— И что дальше? — Марина оглянулась на закопчённую дверь.

Никита поднял голову к высокому голубому небу, улыбнулся и хозяйским жестом обнял её за плечи:

— Всё будет хорошо.

Хвост Пилата взметнулся, как чёрный пиратский флаг.

— Д-а-а-у!

Кирилл Токарев

Родился в 1984-м году, в г. Тарту, Эстония. До последнего времени проживал в Беларуси, не так давно переехал в Варшаву, Польша. Женат, есть дочь.

Образование высшее, по специальности я — инженер-химик-технолог.

Литературой пытаюсь заниматься в той или иной форме с 2003–2004 года, а где-то с 2010-го года наконец нашел себя в жанре темного фэнтези. Каких-то прям крупных прорывов нет, ибо все эти штудии пока что исключительно хобби, но, что называется, уже "широко известен в узких кругах".

Надежда на невозможное

Я так не могу жить!

Тени дарить.

Понять не успеваю.

Я — жизнь. Я — смерть.

Там-то все уже знают.

Кукрыниксы, «Никто»

Песчаный скат издыхал. Тяжёлый хвост, усаженный острыми шипами, лоснящимися от яда, бессильно бил по земле, вздымая тучи мелкой пыли. Подергивались мощные крылья-плавники, сухо и страшно щёлкали хитиновые отростки, заменяющие скату зубы, но всё это уже ничего не значило. С разрубленным вдоль брюхом, с вываленными на землю мотками кишок не живут. И правило это непреложно и для человекоподобных, и для самой разной нечисти, коей в избытке расплодилось за последние три столетия.

Поразивший тварь сидел, привалившись спиной к тёплой поверхности одинокого валуна. Острые черты лица и иссиня-чёрные волосы выдавали в нем уроженца северных равнин Йоно-Шу — места, где никогда не стихают войны. Он тоже был мёртв и прекрасно знал об этом: ядовитый шип песчаного ската рассёк кольчужный чулок чуть выше колена, и теперь отрава медленно, но верно делала свое дело.

— Глупо, правда? — победитель песчаного ската виновато усмехнулся. — Если б я не бросился наперерез гадине, а ударил сбоку…

— …То скат снёс бы голову Беатрикс. Или достал бы Козмо. Или убил бы их обоих, — воин в тяжёлом пластинчатом доспехе тяжело вздохнул. — Выбора не было. И ты всё сделал правильно, Рикард.

— Я рад, что ты одобряешь, Роланд, — в голосе Рикарда звучал сарказм. — Что ж. Приятно знать, что я подох не напрасно. Хотя…

— Что — «хотя»?

— Роланд, не надо, — рыжая девушка в пёстром наряде Вольных Рот положила было руку на плечо воителя, но тот дёрнулся, словно вырываясь из смертельной хватки.

— Так что ты там говорил насчет «хотя», а, Рикард?

— Ты прекрасно всё знаешь и сам. Наш поход. Глупость ведь, а, Роланд? Ну, признай это хоть сейчас. Хоть для меня. — Победитель песчаного ската натужно закашлялся, по его подбородку потекла тоненькая струя чёрной, как смола, крови. Яд уже действовал.

— Значит, глупость? — лицо воина потемнело от гнева. — Глупость, да? Почему же ты не сказал этого раньше? Тогда, в грязной кантине на рынке Тултубаша? Почему ты молчал, когда я разрушал свою жизнь? Когда рвал старые связи? Когда создавал себе новых врагов? Почему ты молчал тогда, а, кусок смердящего дерьма?

— Роланд! — рыжая Беатрикс попыталась ухватить своего спутника за плечо, но её оттащили в сторону. Козмо, молчаливый и угрюмый, слишком хорошо знал лидера их маленькой группы и не хотел рисковать.

— Так почему ты молчал, а? — в голосе Роланда уже не оставалось ничего человеческого. Это был рык разъяренного зверя. Хуже того: и Беатрикс, и Козмо прекрасно видели, как сквозь человеческую сущность проступают изменения. — Давай, скажи мне. Ты же всё равно мертвец.

Рикард попытался рассмеяться, но поперхнулся кровью.

— Я молчал, потому что хотел верить. Посмотри вокруг, Роланд. Кругом война, дерьмо и демоны. Мы служим им. Принимаем их метки. И вдруг — надежда! Слабая, призрачная, но — надежда! Ангел, Роланд! Ангел, который прошёл горнило Бесконечной Войны и спустился на твердь Брунре! Я убедил себя… Но сейчас вижу, что всё это просто бредни обречённых. Нет никакого ангела, Роланд. А мы все — говнюки, вполне заслужившие вечные муки.

Тяжелый копеш огненным росчерком мелькнул в лучах заходящего солнца. Хруст разрубаемых рёбер, фонтан отравленной крови, запоздалый крик Беатрикс и… всё закончилось.

Роланд повернулся к спутникам. Изменения исчезали на глазах, к воителю возвращался человеческий облик.

— Вы можете меня осуждать. Но я подарил ему быструю смерть. Только и всего. Быстрая смерть. Хорошая смерть. Лучше, чем мучительное угасание здесь, на краю пустыни. И ещё одно, — воин помедлил, подбирая слова: — если кто-то считает, что наш поход — глупость… В общем, я никого не держу.

Затянувшуюся паузу нарушила Беатрикс.

— Я с тобой. Как бы то ни было, я верю.

— Пожалуй, я тоже иду с тобой, Роланд, — на костлявом лице Козмо, как всегда, не отражалось ни одной эмоции. — Не знаю, к чему мы придём, но мне кажется, жребий брошен давно. Пути назад нет.

…Трое уходили на запад, навстречу алым лучам заходящего солнца. А тот, кого при жизни звали Рикардом, смотрел им вслед невидящими глазами и улыбался. Так, как может улыбаться только мертвец.

Каменные глыбы торчали из песчаной почвы, словно кости давно поверженного исполинского зверя.

— Хорошее место. Крепкое, — Роланд скинул поклажу на землю. — Окрестности — как на ладони, зато нас так просто не разглядишь. Даже огонь можно развести. Внизу, в распадке. Козмо, займёшься?

Худощавый наёмник сухо кивнул. А Роланд расслабился: как бы то ни было, случившееся несколькими часами ранее не поколебало его авторитета. Он всё ещё лидер, и это главное. Он — лидер, и цель достижима. Остаётся, конечно, ещё очень много «если». Если они сумеют добраться до Санкто Ди Песте. Если сумеют найти человека, которого Роланд мог с некоторой натяжкой считать своим другом. Если воины Франческо ди Сангвинары потеряли след после того, как маленький отряд Роланда свернул на нехоженую тропу, ведущую через пески. Если… Во имя всех владык Ледяного Ада и Лимба, сколько же их, этих «если»… Об одном из них Роланд запрещал себе думать. О том, что их поход — несусветная глупость, а жертвы принесены зря. Если, конечно, оставшийся в песках Рикард был прав.

Воитель до хруста сжал зубы, запрещая себе даже тень такой мысли. Нет. Ошибки быть не может. Огненный болид, расчертивший небеса несколько месяцев назад. Странные знамения. Беспокойство Князей-Демонов, причём, далеко не последних в адской «табели о рангах». Пророки… Скольких он, Роланд, своими руками принёс в жертву покровителю рода — Багрянорукому Дальциану? Пятерых? Шестерых? А набеги Лишённых Покровительства? Совпадения? Не слишком ли много совпадений?

«Я прав. А Рикард дель Ферро ошибался. Он… Он хотел, чтобы его слова оказались правдой».

Вспышка ярости накрыла воителя словно осенняя буря. В глазах потемнело, а тело, повинуясь памяти крови, стало изменяться. Роговые пластины выступили на месте бровей, скулы сдвинулись, превратившись в подобие костяного забрала, кости черепа пришли в движение, формируя рога и острый продольный гребень.

«Нет… Нет… О, Дальциан, не сейчас… Не дай мне повторить судьбу отца… Н-н-нет…»

Безумие не желало отступать. Теперь уже изменялись рёбра и остистые отростки позвоночника. Боль текущей плоти усиливала ярость, а ярость усиливала боль. И вдруг — тёплая ладонь на лбу, звуки странной, запретной уже три столетия мелодии… церковный хорал, исполняемый высоким женским голосом. Прикосновение… Сочувствие… Сопереживание? С глухим хрипом Роланд упал на колени. Кровавая пелена рассеивалась, каждый дюйм тела пронизывала нечеловеческая боль — плата за несостоявшееся изменение.

«Кто? — ответ был как на ладони. — Беатрикс. Козмо не смог бы. Не смог и не захотел бы. Риск слишком велик».

— Спасибо тебе.

Девушка пожала плечами.

— Не за что. Я сделала то, что должна. Как и ты. Тогда. В пустыне.

Роланд скрежетнул зубами. Багрянорукий! Теперь он не сможет обманывать себя.

— Тогда я… Впрочем, не важно. Рикард был хорошим бойцом. И мне его будет не хватать. Остановимся на этом.

Откинув со лба непослушную рыжую прядь, девушка кивнула.

— Как скажешь. Ты — командир.

Роланд промолчал.

— Если тебе будет интересно знать, то слова дель Ферро меня тоже задели. У всех должен быть шанс. У всех. Даже у конченных говнюков. Так что ангел существует, и мы отыщем его. Слышишь, командир? Обязательно отыщем. Чего бы нам это не стоило.

Повернувшись спиной к воителю, Беатрикс зашагала вниз, в распадок, где Козмо продолжал возиться с едва занявшимся огнем. Роланд задумчиво смотрел ей вслед, тщетно пытаясь понять, что же такого неправильного в его спутнице. И что именно в ней вызывает неясную оторопь и страх.

К середине следующего дня они добрались до предгорий Сьерра-блу-Ланси. Как-то незаметно песчаные дюны и каменистые осыпи сменились сначала поросшими колючим кустарником холмами, затем кустарник стал гуще, а холмы — выше. На горизонте замаячили серые пики, а вокруг вдруг взметнулись старые, как мир, леса.

— Успеем пройти перевал — считай, ускользнули от Сангвинары и его головорезов, — Роланд щурился, вдыхая пахнущий хвоей воздух. — Хоть они большей частью и верхом, но времени потеряли куда больше нашего. Да и переход через пески дал нам добрую фору.

— Не считай Сангвинару дураком. Ты ведь сражался с ним плечом к плечу. И не раз, — бесцветный и невыносимо спокойный голос Козмо разрушил временное спокойствие, охватившее воителя. — Уверен, на перевале нас будут ждать. Так что… Лучше подготовиться к проблемам.

Лесная тропа и окружающее буйство жизни тут же утратили для Роланда привлекательность. За каждым кустом мог таиться враг, с каждого дерева, того и гляди, могла прилететь смертельная стрела. Но хуже всего то, что им придётся сбавить темп. А значит, кто-то, за кем не охотятся слуги князей-демонов, может добраться до ангела раньше… Или ангел может вознестись сквозь тонкую плоть мира. В конце-то концов, Брунре — всего лишь аванпост Пандемониума в вечной войне с Небесами, так что ангелам тут не место. И что тогда?

«Рикард был прав… Прав… Твоя цель — призрак, дым, морок…»

Знакомая пелена перед глазами, дрожь и озноб. Усилием воли Роланд подавил первые признаки надвигающегося изменения.

— Козмо! Помнится, где-то тут была деревня? Можно остановиться там.

— А заодно и прикупить у местных снеди. Сушёное мясо и уксус, по недоразумению называемый вином, несколько надоели, — на сей раз в голосе Козмо улавливались одобрительные нотки. — Если к деревне — то нам на север. Прямо по тропе, потом направо на первой же развилке.

Путь оказался правильным. Свернув на упомянутой Козмо развилке, они шли по лесной чаще около часа, затем лес стал заметно редеть. Вскоре в просветах между деревьев замелькали поля, а тропа превратилась в добротную просёлочную дорогу.

Когда впереди уже виднелись приземистые крестьянские дома, крытые грубой глиняной черепицей, отряд вошел в странную рощу, неуловимо отличавшуюся от всего, что путники видели до того. Кроны деревьев были гуще, кора — темнее, а ветер, который шелестел в ветвях, словно пытался что-то рассказать, о чём-то напомнить. В следующее мгновение Роланд понял, что он различает голоса и обрывки фраз: спорили между собой глубокие старики, болтала друг с другом подвыпившая молодежь, пели что-то протяжное и заунывное деревенские молодки… Шаг — и всё стихло. Еще шаг — голоса вернулись. Бурчание, бормотание, пение, ругань… Вдруг ни с того ни с сего испуганно вскрикнула Беатрикс.

— Т-там… — рукой в кожаной перчатке девушка указывала на ближайшее к дороге дерево.

Присмотревшись, Роланд невольно вздрогнул: с древесного ствола на него смотрело сморщенное лицо пожилого крестьянина. Лицо было живое: трещина в коре, заменявшая старику рот, изгибалась и кривилась, сучки-глаза шевелились, стараясь повнимательнее «рассмотреть» незваных гостей.

Смех Козмо походил на перестук сухих костей.

— Крестьяне, мессир. Обычные крестьяне. Не все в нашем несчастном мире носят гордые фамилии, навроде Спатаров или Сангвинаро. Не все мечтают переродиться в демонов-воителей и отправиться на Бесконечную Войну с Обетованным.

— Иштарта. Они поклоняются Князю Плодородия, — Беатрикс невольно усмехнулась. — А эта роща…

— Всего лишь кладбище. Это — их посмертие. Живёшь с земли. Уйдёшь в землю. Прорастёшь из неё. В целом, не самый плохой финал. Куда лучше того, что, возможно, ожидает меня. Или Роланда. Я не знаю, чью метку носишь ты, лучница.

— Это неважно, — оборвала наёмника девушка. На взгляд Роланда — излишне резко. Что-то тут было такое, в чём не мешало бы разобраться. — Важно иное. Местные. Они должны были видеть вооружённых людей. Полукровки и твари, которые служат Франческо — публика заметная. Так что…

Деревенский староста был весь какой-то искорёженный и скрученный. Ни дать ни взять — согнутый бурей вяз или ясень, который так и не сумел распрямиться. На вопросы он отвечал вроде бы и с охоткой, но что-то в его манере держаться откровенно не нравилось Роланду. Были ли в деревне чужие? Нет, уже давно никого. Разве что полтора месяца назад приходила дружина герцога за оброком. Зерно для «говорящего мяса» забирать. Да-да, именно. Демоны-то человечинкой пробавляются. А человечинка хлебушка просит. Без подробностей? Воля ваша. В общем, не было никого. Снеди купить? Почему бы и нет. И переночевать — всегда пожалуйста. На северной окраине как раз домишко ничейный имеется. И стоит обособленно — никто благородным не помешает, сон не потревожит. Показать? Покажу, чего б и нет.

Отведённый для ночлега дом стоял не просто на окраине, а откровенно на отшибе.

— Лет триста назад тут, очевидно, жил священник. Вон тот пустырь — старое деревенское кладбище. Ещё тех времен. А вот тут была церквушка. Фундамент да часть стены до сих пор сохранились, — в голосе Беатрикс звучала потаённая тоска.

— А потом оказалось, что Откровения Конца Времен правдивы, в Брунре пришли демоны, и церкви вместе со священниками вдруг оказались не нужны, — Козмо бросил дорожную сумку на кровать и с громким хрустом потянулся. — Но это дела дней минувших. А если говорить о делах нынешних… Скажи-ка, герцог Спатар, не показался ли тебе подозрительным этот простолюдин? Не кричит ли твоя благородная кровь о возможном предательстве?

— В деревне было подозрительно мало народа. А ведь сейчас вечер, все должны уже вернуться с полей. Дом, который нам отвели для ночлега… Может, и совпадение, но к нему добно подобраться незамеченным. Заросли, руины церкви, лес недалеко.

— А еще, мессир, его кости буквально вопили о лжи и о страхе. А я-то в таких вещах не ошибаюсь, о нет, — Козмо сухо хохотнул.

Роланд вздрогнул. Козмо Пиетра редко упоминал о своей метке. И ещё реже пускал в ход свои пугающие способности, предпочитая до последнего носить маску обыкновенного рубаки. Сабанак, владыка костей и разложения, щедро давал своим миньонам толику истинной силы. Однако потом, когда наступал момент расплаты… Собственно, для Козмо расплата была совсем не за горами.

«Потому-то он и будет со мной до конца. Терять ему нечего».

— Значит, нас уже ждут, — бывший герцог присел на трёхногую табуретку. — Что ж. Нельзя сказать, что я удивлён. У ди Сангвинаро достаточно людей, чтобы послать часть из них вокруг пустыни, часть отправить следом за нами, а ещё один отряд посадить на корабли и оказаться в этих краях раньше нашего.

— Вряд ли они будут нападать сразу и без оглядки, мессир, — Беатрикс постучала ногтем по пузатой винной бутылке, купленной у местных. — Пошлют пару-тройку псов на разведку. Разузнать что тут и к чему. А вот уже потом…

— В любом случае, у нас есть пара часов покоя. Так что проведем их с пользой. Козмо! Ты будешь дежурить первым.

Они пришли ближе к полуночи. Двое проникли через окна, виртуозно подняв оконные рамы с помощью узких клинков. Ещё один с едва слышным скрипом зашёл через дверь.

Беатрикс кивнула в сторону глухой стены и показала три пальца. Ага. Значит, еще трое снаружи. Прикрывают. Что ж. Придётся действовать по возможности тихо.

Первый из вошедших в дом удивленно присвистнул, обнаружив пустую постель. В следующее мгновение он уже сползал по стене, тщетно пытаясь остановить хлещущую из горла кровь. Второй обернулся на шорох. Как раз вовремя, чтобы поймать глазницей арбалетный болт. Третий лазутчик оказался проворнее и сообразительнее. А может, он просто заметил блеск стали. Как бы там ни было, человек ди Сангвинаро метнулся в сторону окна.

— Проклятье! — Роланд бросился следом. Весь план летел псу под хвост. — Стой, ублюдок!

Как ни странно, «ублюдок» остановился. И даже попытался выхватить из ножен разбойничий клинок, похожий на осиное жало. А вот времени осознать свою ошибку у него уже не хватило: копеш ударил, словно молния, легко отделив голову от тела.

— За остальными! Скорее! Они не должны уйти!

Спутники Спатара знали, что от них требуется. Короткий взвизг — и из-за ограды вывалилось дёргающееся в агонии тело. В следующее мгновение Козмо Пиетра прыгнул в тёмные заросли. Помочь? Нет времени. Где-то тут третий… Но где? Заполошно захрипела верховая тварь. Ну конечно! За дом, быстрее! Всадник направил зверя прямо на Роланда. Замах — и тёмный от крови копеш перерубил все четыре передних конечности твари, а беглец летит на землю. Всё. Кончено. Они сумели победить. На этот раз.

Роскошные чёрные волосы. Тонкие черты лица, чувственные губы и вздёрнутый нос. Высокая грудь и широкие бёдра. Пленник (или, скорее, пленница?) был больше похож на наложницу, чем на предводителя разведчиков. Впрочем, как помнилось Роланду, ди Сангвинаро ценил тех, кто был хорош и в бою, и в постели.

— Поговорим начистоту, красотка? — копеш Спатара воткнулся в землю. — Или желаешь поюлить?

Ответом Роланду послужил глубокий грудной смех.

— С каких это пор Франческо стал отправлять женщин командовать своими головорезами? — Беатрикс удивлённо покачала головой.

— Женщин? — бывший герцог усмехнулся. — Знакомься. Это — Трисс. Герольд и правая рука ди Сангвинаро. Да, оно греет нашему общему другу постель. Но оно не является женщиной. Разве что только наполовину. Блюдо на любителя. Тут тебе и курочка, тут и петушок.

— А ведь ты завидуешь, Спатар, — подало голос пленённое существо. — Завидуешь и боишься. Завидуешь — потому что никогда не мог позволить себе то, что позволяли себе представители рода Сангвинаро. А боишься того, что с тобой сделает мой Франческо, когда ты попадёшь ему в руки.

— Твой господин далеко, — Роланд деланно зевнул. — А я рядом. И, видишь ли, Трисс, я не в настроении шутить. Посему перейдём к делу. Где остальные из тех, кто пришли с тобой?

— Считаешь, я с тобой поделюсь? — пленник облизнул полные губы. — А что взамен? Только не обещай жизнь и свободу. Я слишком хорошо тебя знаю.

Воитель пожал плечами.

— Смерть бывает разной. Но выбор в этот раз за тобой.

— Что ж, это, пожалуй, справедливо, — в глазах у Трисс впервые мелькнул призрак страха. — Выбор между быстрой и медленной смертью? О, я даже не знаю. Иногда боль бывает сродни наслаждению, а смертную муку можно сравнить с мигом наивысшей страсти на любовном ложе… Как же сложно… Впрочем, я бы предпочла старую добрую оргию. Примешь мое предложение?

Тело Трисс призывно изогнулось. Взмах ресниц, поворот головы, капельки пота на тонкой шее. Часто вздымающаяся от прерывистого дыхания грудь и восставший в предвкушении фаллос. Роланда передёрнуло. О придворном гермафродите ди Сангвинаро ходило много слухов. Часть из них определенно соответствовали истине.

— Метка Астариотты тебе сегодня не поможет. Смирись и сделай выбор. Говоришь где остальные по-хорошему — подарю чистую смерть от стали. Упорствуешь? Тогда с тобой пообщается Козмо. Можешь мне поверить, боль, которую ты испытаешь, будет далека от наслаждения. Ну так что?

— Свой выбор я сделала давно, — голос Трисс дрожал. — Хочешь что-то узнать? Отсоси у меня, Спатар!

Махнув рукой Козмо, бывший герцог отошёл от пленника. Очень скоро глумливый смех гермафродита сменился протяжным визгом. Дар Владыки Костей не знал пощады.

Хлипкая дверь в доме деревенского старосты вылетела от первого же пинка. Испуганно заголосила женщина, в глубине дома разрыдался ребенок. Кто-то рослый, но неуклюжий попытался пырнуть Роланда дрянным кухонным ножом — лезвие с гадким скрипом скользнуло по стальным пластинам доспеха. В ответ Спатар ударил тяжелым навершием копеша и хмыкнул, услышав протяжный стон. Убивать бывшему герцогу не хотелось. По крайней мере, сверх необходимого. Кровь уже и без того кипела в предвкушении изменений.

— Ты знаешь, почему я пришел.

Староста обречённо кивнул. Выдержка у крестьянина была железная.

— Убивать тебя здесь я не буду. Это не принесёт пользы… а за предательство ты должен расплатиться. Так или иначе. Вижу, ты прекрасно осознаёшь свое положение. Надеюсь, его осознают и твои домочадцы?

Старик нервно дёрнулся.

— Осознают, господин. Ну а кто нет… Уже осознал.

— Тем лучше для них. Мы ждём тебя во дворе, — бывший герцог демонстративно повернулся спиной к неудачливому предателю.

«И тем лучше для меня. Больше шансов, что я останусь человеком до самого конца. До того, как мы отыщем ангела».

До лагеря людей Сангвинаро они добрались меньше чем за час — спасибо скакунам, оставшимся от разведчиков Трисс. Твари, похожие на помесь блохи и уховёртки неслись по лесистым холмам и заболоченным оврагам с сумасшедшей скоростью.

С каменистого, поросшего чахлыми соснами холма стоянка головорезов ди Сангвинаро была как на ладони. Роланд прекрасно видел дремавшего возле костра часового, при этом два его напарника, вместо того, чтобы обходить окрестности лагеря по периметру, резались в карты, распивая вино. Герцогу вспомнилось, сколько раз он пытался заставить Франческо навести порядок среди его людей. Что ж. Иногда постоянство идёт на пользу. Хоть порою и несколько необычным образом.

— Двадцать четыре, — Беатрикс кивнула в сторону лагеря. — Создание по имени Трисс не обмануло. Нападения они не ждут, но…

— Всех сразу мы врасплох не застанем, — закончил за разведчицу Роланд. — Впрочем, нам это и не понадобится. Козмо и наш… хм… временный «друг» подсократят число тех, кто сможет сопротивляться.

Деревенский староста тяжело вздохнул. Козмо Пиетро пожал плечами — хотя сейчас он сильнее, чем когда-либо, напоминал ожившего покойника: казалось, его кости светятся и сквозь плоть, и сквозь неказистую одежду. Плохо. Значит, скоро Сабанак позовёт его. Сила чужой жизни, конечно, поддержит Пиетро, но старик есть старик. Следовало взять вместо него ребёнка, который ещё не получил Покровительства, но что-то удержало Спатара от этого. Что-то… или… кто-то? Беатрикс смотрела на происходящее без особого одобрения, но вмешиваться не спешила.

«Я до сих пор не знаю, кому из Владык она посвящена. Какой силой владеет. Зачем идёт с нами. И… Как она сумела справиться с моим безумием?»

Отогнать ненужные сейчас мысли оказалось непросто.

— Козмо? Беатрикс? Готовы?

Короткий кивок и едва слышное «да». Старый крестьянин понял, что его час настал, дёрнулся, метнулся в сторону, но рука Роланда не знала промаха. Верный копеш рассёк рёбра, а рука в кольчужной перчатке вырвала ещё бьющееся сердце.

— Сабанак! Прими жизнь за силу! Прими дар за свободу!

В ушах Роланда Спатара взорвались адским гулом тысячи тысяч барабанов, завизжали миллионы костяных дудок. В глазах у герцога потемнело. Козмо рассмеялся, как пятилетний ребенок, которому подарили новую игрушку. Кости наёмника налились недобрым алым светом, воздух вокруг него подернулся пугающей дымкой, заметной даже в неверном звёздном свете.

— Сабанак! — Козмо подхватил клич. — Сабанак-владыка! Жизнь за силу! Жизнь за жизнь!

Дуновение бездны. Стон умирающих. Касание тлена и шелест крыльев мириадов давным-давно умерших насекомых. Боковым зрением Роланд заметил, как тело жертвы рассыпается тяжёлыми хлопьями пепла.

В следующий миг Козмо ударил. Всей силой: и своей, и заёмной. Спящего у костра стража разорвало на куски его же собственными костями: острые охвостья позвонков и неимоверно разросшиеся рёбра с алеющими на них кусками кровоточащей плоти напомнили Роланду о гигантских лилиях, растущих в джунглях далекого юга. Стражам-картёжникам повезло не больше: первый сгорел в яркой вспышке, а второй рухнул на землю бесформенной массой дымящейся плоти. Кто-то из людей Сангвинаро, почуяв неладное, выскочил из шатра, чтобы в следующее мгновение упасть на землю бесформенным костяным шаром: на этот раз сила Сабанака попросту сплющила ту материю, над которой имела власть.

Роланд ди Спатар вскочил на своего «скакуна». Жажда боя вынуждала действовать даже в том случае, если нужды лично участвовать в бою не было. Метка Багрянорукого сильнее того, кому дарована.

— Беатрикс! Бей отсюда тех, до кого не доберётся мой меч или это… чародейство. И присматривай за Козмо.

«Не дай ему соскользнуть за грань».

Схватка. Лицом к лицу. Роланду показалось, что внизу, в лагере дружины ди Сангвинаро, он оказался мгновенно. Чья-то перекошенная рожа мелькнула впереди, но бывший герцог даже не успел замахнуться: уховертко-блоха на ходу перекусила человека пополам. Натянув поводья, Роланду удалось остановить зверя и спрыгнуть с его жёсткой спины на землю. Как раз вовремя: копеш зло звякнул от столкновения с укороченной гизармой. Финт! Клинок врага устремился к земле, смертоносный серп в руках ди Спатара собрал свою жатву. Кто ещё? Ого! Сразу двое! Низкий и вертлявый, с крохотными рожками на подбородке. Второй — с лицом, словно раздёленным надвое. Этот даже доспех успел надеть. Но вот затянуть ремни не догадался. Зря. Хруст! «Двуликий» зажал бок и завалился назад. Мелкий и рогатый наступал. И сзади, сзади подбирались… Низкий гул, звук рвущейся плоти — горячая кровь во все стороны. Ну вот, сзади уже никого. Спасибо тебе, Козмо. А мелкий-то испугался! Впрочем, в руках себя держал. Ударить сверху! Отразил, хоть и поморщился. Сбоку! Снова сверху! И ещё! Вертлявый пятился, тяжёлый палаш в его руках клонился к земле. Взмах, удар — и дикий, полный боли вопль. Человек ди Сангвинаро в ужасе смотрел на два кровавых фонтана, хлещущих из обрубков рук. Кто ещё?! Кровь закипела в жилах, кожа на спине трещала и рвалась, деформировались пальцы рук, длинные когти мешали держать копеш… В сторону его! Дальциан Багрянорукий! Во имя твоё! Во славу твою!

«Я не смогу удержаться. Безумие. Изменения. Это конец. Я не смог. Я не дошёл. Я такой же, как отец».

Из последних сил Роланда попытался удержать то, что являлось его сутью, но тщетно. В следующий миг всё затопила багровая мгла.

От гор далеко на юге до голубеющего горизонта раскинулась мёртвая, враждебная всему живому долина. Поле Последней Битвы. На всём Брунре таких «полей» было несчётное количество: королевства и ханства, царства и княжества, люди и Старшие расы слишком погрязли в распрях, а когда настал час выступить единым фронтом против рвущегося из бездны зла, оказалось, что каждый мало-мальски значимый правитель сражается исключительно за себя. За тот кусок земли, который называет своей. И, как бывает в таких случаях, единая сила сломила всё и всех. Гибли под ударами адских когорт гордые рыцарские ордена, погибали наёмные роты ландскнехтов, втаптывались в жидкую грязь знамёна, увенчанные гордыми и бессмысленными ныне девизами. Твари, пришедшие из Пандемониума, легко ломали прутики, что не успели стать единой вязанкой. А ангелы, на которых призывали уповать святые отцы, так и не явились на помощь. Была ли тому причиной их собственная война? Или же Творец отвернулся от своих детей, что погрязли в пучине греха и мерзости? Кто знает… Да и важно ли это теперь, спустя три сотни лет? Легче ли будет ныне живущим от полученного ответа на давний вопрос? В конце-то концов, жизнь худо-бедно продолжалась, а старые поля кровавых сражений зарастали травой. Кроме, пожалуй, вот этого самого поля. Гигантского алтаря, что раскинулся от гор Сьерра-блу-Ланси на юге до предместий Санкто ди Песте.

— Ксафан. Раздувающий пламя Чумы. Здесь наступали его легионы, — Роланд изобразил неопределенный жест рукой, словно стараясь охватить окружающее пространство. — Говорят, чума и мириады других болезней до сих пор спят здесь… ждут своего часа.

Ехавшая рядом с ди Спатаром Беатрикс указала рукой вперед. Там, на расстоянии двух полётов стрелы из земли торчали ржавые остовы древних боевых механизмов. Творения тех, кто жил до прихода демонов, впечатляли: несмотря на вывороченные из гнёзд поршни, расколотые цилиндры и треснувшие шестерни, которые торчали из-под сместившихся броневых плит, боевые машины до сих пор внушали трепет перед былой мощью. Впрочем, триста лет назад противник им достался не менее грозный: чёрные ребра, устремившиеся в небеса острыми концами, возвышались над стальными гигантами на добрых три десятка футов. Однако наёмница указывала не на следы драмы, что разыгралась сотни лет назад: среди древних остовов мелькали едва заметные на таком расстоянии сгорбленные фигуры.

— Не стоит беспокоиться, — бывший герцог презрительно скривился. — Стервятники. Неудачники. Те, кому некуда идти и не на что надеяться. Они живут и умирают на этих равнинах. Боятся собственной тени. Стоит подъехать поближе, они сразу и разбегутся.

— Значит, тебе не придётся сражаться и убивать, — удовлетворённо сказала наемница. — Ночью я едва удержала тебя от окончательного изменения.

Роланд задумчиво сжал в кулак левую ладонь: бой не прошел для него бесследно. Плоть отозвалась на призыв Дальциана и теперь не желала принимать прежний, человеческий вид: чёрная бугристая кожа и суставчатые пальцы с когтями, острыми как бритвы, навсегда останутся с последним из ди Спатаров. Впрочем… Роланд посмотрел в сторону Козмо, который молча ехал впереди, закутавшись с головой в старый плащ. Кое-кому пришлось куда хуже. И без того не отличавшийся внешней красотой наёмник сейчас напоминал мертвеца не самой первой свежести, который зачем-то выбрался из склепа на прогулку.

«Удержала от окончательного изменения». В тот момент, когда он, Роланд ди Спатар, перешел грань. Отца, когда его душу пожрала ярость Дальциана, остановить и удержать не смог никто. И ничто. Старый герцог Корнелий, а точнее, сущность, в которую он обратился… Погибла челядь, слуги, часть наёмников и постоянной дружины. Жертвой демонического буйства пала герцогиня Люция — мать Роланда. Только слышный каждому из переродившихся зов избавил удел Спатаров от дальнейшего разрушения. А ведь отец готовился к чему-то подобному. Надеялся сохранить часть своей самости после перерождения. Роланд помнил, как часто старый герцог повторял, что Бесконечная Война и перерождение — единственный выход. «Бессмертие, сын. Бессмертие. Вот, что несёт в себе служба Даровавшим Покровительство, — любил повторять Корнелий. — Откажись от служения — и ты станешь или безмозглой тварью, или едой для воинов Пандемониума».

«Я удержался. Потому что я не такой, каким был отец. Я никогда не упивался служением Багрянорукому. Просто не видел иного выхода. Поэтому Беатрикс смогла удержать меня. Или же…»

— Ты не служишь никому, верно? — тихо, чтобы его могла услышать только наёмница, произнес Роланд. — У тебя нет метки.

— Это что-то меняет? — девушка со значением подняла брови.

— Нет. Ничего. В конце-то концов, в том, что среди Вольных рот встречаются Лишённые Покровительства, нет ничего нового. К тому же… Если говорить начистоту, Багрянорукого вряд ли можно назвать моим… покровителем. Скорее, эта сущность старается как можно скорее сожрать меня. Сделать кровожадной тварью. Нерассуждающей машиной для войны.

— Ты… — Беатрикс на мгновение замялась. — Ты поэтому ищешь ангела? Веришь в то, что он может даровать Прощение?

Роланд усмехнулся.

— А есть варианты? Я фактически отвернулся от Дальциана, когда бросил на произвол судьбы свои владения. Принести ангела в жертву во имя Багрянорукого? А что это мне даст?

— Бессмертие. Статус малого демонического князя. Не так уж мало.

Бывший герцог хмыкнул.

— Не так уж мало, верно… Но… Буду ли это я? Будет ли во мне после перерождения хоть толика меня нынешнего? Нет уж, спасибо. При любом раскладе единственный путь — это Бесконечная война, но отныне сторону я выберу самостоятельно. Козмо… Он тоже согласен с моим решением. Тебя я как-то позабыл спросить. Сомневался насчет того, чью метку носишь. Но теперь… Пожалуй, настал момент узнать твои планы.

Беатрикс пожала плечами.

— Тогда, в Тултубаше… Когда я подслушала твой разговор со своими доверенными головорезами… Ангел, настоящий ангел — это шанс для таких, как я. Не лично для меня, о нет, а для всех, кто лишён покровительства. Врать не буду: я собиралась перебить вас всех, едва цель перестанет быть маревом на горизонте. Я была уверена, что ты и твои товарищи готовы принести посланца Небес в жертву. Ради статуса демона-князя. Но теперь… — девушка замялась, но всё же закончила: — Теперь я понимаю, что один ангел в мире, где властвуют демоны, — это ничтожно мало. Это даже не тень надежды. А ещё я знаю твою цель, Роланд ди Спатар. Бесконечная война? Всё лучше, чем ничего. Те, кто сражаются за Небеса, тоже бессмертны.

Тултубаш. Городишко на далёком юге, последний аванпост перед землями фанатиков, не покорившихся демонам. Они сотворили иную сущность, мало отличающуюся от князей Пандемониума, но это детали. В Тултубаш Роланд привёл без малого четыре тысячи воинов. А затем… Он выбрал пятерых. Тех, кто, с одной стороны, был готов пойти за ним, невзирая на безумие предложенной идеи, а с другой… С другой, каждый из пятёрки сомневался в том варианте бессмертия, что даровала метка. Он ошибся тогда. Двое из пятерых, Джакомо и Клавдий, давным-давно ели с рук Сангвинаро. Ещё один, Мишель, так и не поверил ди Спатару до конца. Зато волей случая Роланду поверила Беатрикс. Наёмница, которая просто оказалась не в том месте и не в то время.

«Если бы Создатель не отвернулся от Брунре, я был бы уверен, что именно Он свёл нас тогда».

Однако вслух бывший герцог ди Спатар сказал совершенно иное:

— Бессмертие. Или небытие. Две стороны одной монеты. Посмотрим, какая из них нам выпадет. Посмотрим.

Предместий города Святой Чумы маленький отряд достиг к полудню следующего дня. Дорога запетляла между гигантскими котлованами, стены которых были изрыты норами, грязными щелями и открытыми галереями. Каждый из котлованов источал чудовищное зловоние: дно использовалось в качестве свалки отбросов.

— Нижний «город», — произнёс Роланд в ответ на невысказанный вопрос. — Тут живут те, кто слишком болен или уродлив для того, чтобы обитать в стенах. Калеки. Неизлечимо больные, или, как их тут называют «младшие дети Ксафана». Сюда же попадают те, кто нарушил местные законы.

— Живущие внизу ещё и регулярно плодятся. И мало-помалу расширяют свои ямы, — голос Козмо напоминал щёлканье сухих позвонков. — Кое-кто говорит, что скоро и Верхний город провалится в эту яму.

Над крепостной стеной Санкто ди Песто высились громады древних храмов. И пускай купола давным-давно были лишены символов власти Единого Творца, сам факт того, что храмы сохранились, вызвал у Беатрикс немалое удивление.

— Я думала, что за три сотни лет князья-демоны разрушили всё, что напоминало о Небесах.

— Как правило, так оно и есть. Но не тут. Ксафан, повелитель чумы, не похож на остальных князей Пандемониума. Ему приглянулись горгульи, которые украшали церкви и соборы. Так что он сохранил храмы. Правда, теперь там живут его крылатые болезнетворцы. Но кого волнуют такие мелочи? Храмы же стоят.

Козмо осклабился лишённым губ ртом.

— Кстати, вон они, — над городом действительно мельтешили какие-то крупные крылатые существа. — Так что гулять по ночам, а тем паче приближаться к этим храмам настоятельно не рекомендую. Если, конечно, нет желания поселиться в Нижнем «городе».

Санкто ди Песто ничем не отличался от других городов: те же узкие грязные улочки, торговые ряды и спешащие по своим делам горожане. Разве что наряды тут были ярче, крысы — толще, а в небо все смотрели куда чаще, чем принято.

— Что теперь, мессир?

— Теперь мне надо найти одного моего друга.

— Друга? — Беатрикс и не думала скрывать недоверие.

— Хорошо. Не совсем друга, но этот человек мне кое-чем обязан. Его зовут Мантред. Мантред Книжник. Носит метку Морольфана.

— Слуга Дающего Знания? — наёмница скривилась. — Его господина называют Отцом Предательства. Не стоит забывать об этом.

— Я не забываю, — Роланд вздохнул. — Но, как ни крути, без его помощи мы будем тыкаться по северным землям, словно слепые котята. Ничем не отличаясь от прочих охотников, желающих найти ангела.

— А он помогает только своим… «друзьям»? — В голосе Беатрикс скепсис мешался с удивлением.

— Он помогает тем, кто хорошо платит. Или тем, перед кем у него должок. Что же касается остального… Его помощь стоит немало, но… Увидишь всё сама. Как только мы его отыщем.

Одно из пугающих Роланда ди Спатара «если» развеялось легко, словно утренний туман. Найти Мантреда Книжника оказалось не просто, а очень просто. Отмеченный Морольфаном избрал местом проживания старый городской архив, что не было удивительным. Удивительным было количество людей, которым понадобились услуги Книжника.

— Тебя это удивляет, Роланд-Старина? Ангел, мой друг. Все ищут ангела. Только и всего. А кто может указать путь лучше, чем я? — С самодовольством произнес Мантред после дежурного обмена приветствиями. — Кстати, а чем ты отличаешься от них? Кое-какие слухи до меня доходили. Опровергнешь? Или подтвердишь?

Цокая суставчатыми «ногами» из закалённой стали, Книжник спустился с возвышения, с которого приветствовал посетителей. «Ног» было то ли десять, то ли двенадцать: из-за постоянного мельтешения Роланд не мог сосчитать точное их количество. Собственные ноги Мантреда (равно как и большая часть его человеческого тела) остались в безымянной пещере, в которую Книжник забрался, чтобы проверить правдивость старой легенды.

— Всё также собираешь слухи? Времена идут. Всё меняется. Но что-то остается неизменным.

— Когда-то я уже поменялся. На мой взгляд, чересчур сильно, — книжник зашёлся булькающим смехом, и бывшего герцога передёрнуло от вида вздрагивающих и болтающихся органов в прозрачных колбах. — Если говорить серьезно, то… Информация — единственное, для чего я живу. Мой досуг. Мой хлеб. Моя любовь.

— Тогда не буду тебя мучить. Да, всё правда. Род ди Спатаров отныне в числе отступников. Франческо ди Сангвинаро вот-вот получит права на мой родовой удел, а Дальциан Багрянорукий обратит меня в безмозглую тварь. Это мои спутники, — Роланд указал на стоявших у входа в зал Беатрикс и Козмо. — Всё, что осталось от моего воинства.

— Точнее, это те, кто пошёл за тобой, — Мантред ещё раз громко булькнул. — Ты поставил на карту всё, ди Спатар. Это не может не вызывать восхищения.

— Восхищение восхищением, но мне нужна твоя помощь. За тобой должок, не забыл?

Отмеченный Морольфаном изобразил скорбную гримасу на одутловатом лице.

— О, я помню о том, чем тебе обязан каждый день. Да что там: каждую минуту. Вспоминаю всякий раз, когда приходит время откачать дерьмо из питающих трубок. Или залить питательный бульон в ёмкости, где сохраняются мои кишки и прочий ливер.

— Альтернатива была бы лучше? — Роланд вопросительно поднял брови, и Мантред, смутившись, помотал головой.

— Нет. Конечно же, нет. Даже такое… существование лучше небытия. Что ж, Роланд ди Спатар. Долги надо отдавать. Я помогу тебе.

Механические паучьи ноги снова зацокали по каменным плитам. Добравшись до дальнего конца зала, Мантред Книжник завозился с массивной резной панелью. Мгновение спустя раздался громкий щелчок, заскрипели давным-давно не смазываемые шестерни. Центральное возвышение раздалось в стороны, а на его место поднялась странная конструкция. Издали она напоминала обеденный стол, к поверхности которого тянулись трубки и провода, а под ней лязгали и крутились цепные передачи вместе со сложными системами противовесов.

— Прошу вас подойти, мои… друзья, — в последнем слове слышалась едва заметная ирония. — Это надо видеть.

Вблизи «обеденный стол» оказался механической картой Брунре. Роланд отыскал владения Спатаров и сумел бегло отследить свой собственный путь от далёкого Тултубаша до стен Санкто ди Песто.

— Принцип прост. Это — уменьшенная модель нашего мира. Если точнее — то уменьшенная модель Старого Света, ну да суть не в этом. Любое возмущение в существующей системе можно отразить здесь. Приход крылатого гостя из Обетованного — достаточно серьёзное нарушение существующего миропорядка, верно? — Мантред в очередной раз весело забулькал. — А раз так… Накладываем векторы сил, учитываем основные узлы противодействия, не забыть учесть допустимые отклонения и…

Книжник замолчал, затем дёрнул несколько рычагов на боку конструкции. Снова что-то заскрипело, грохнуло… по поверхности карты побежали ярко-голубые молнии и запахло какой-то алхимической дрянью. Миг — и металлическая пластина, изображавшая территорию Вольных Кантонов и Святую Область, замерцала дрожащим багровым светом.

— Вот, собственно, и всё. Ангел находится где-то там.

— Территория в несколько сотен миль вдоль и поперек? Да ты издеваешься! — Беатрикс не сумела удержать эмоции. — Чем ты нам помог? Все и без того знают, что ангел упал где-то на севере!

— Я сузил область поисков. Точно так же я помогал и буду помогать остальным охотникам, — Мантред обиженно поджал тонкие губы. — Это — наука. А наука далеко не всегда может дать исчерпывающий ответ. В установке используется принцип возмущения тонких потоков, а это довольно грубый способ. Есть ещё вариант с использованием принципа сродства, но… У меня нет ничего, что могло бы иметь сродство с ангелом.

— Зато это есть у меня, — с этими словами Роланд надавил на потайную пластину, расположенную на рукояти копеша. Щелчок — и рукоять раскрылась, явив миру…

— Невероятно! — сдержать эмоции Книжник не сумел. — Перо ангела! Но… Откуда?

Роланд пожал плечами.

— Кое-кто из ангелов отозвался на призыв смертных. А ди Спатары когда-то сражались с посланцами Небес лицом к лицу. Так что там с принципом сродства, а, Мантред?

Роланд стоял, прижавшись к холодному камню глухой стены, как никогда остро ощущая свою беспомощность. Копеш, верный копеш, который столько раз проливал кровь во славу Владыки Дальциана, казался ныне бесполезной и глупой игрушкой. Ибо сейчас воителю противостоял тот, кто прошёл весь путь служения Багрянорукому.

Отец.

Демоническое обличье старого герцога внушало трепет: треугольная морда с саблевидными клыками была увенчана тяжелой короной из острых рогов, тело — чёрная чешуя природной брони, когтистые лапы перевиты канатами мускулов. И плащ из сложенных крыльев за спиной.

Шансов не было. Никто из смертных не мог даже надеяться одолеть перерождённого.

— На что ты рассчитывал, сын? — голос Корнелия звучал погребальным колоколом. — Ты втоптал в прах величие нашего дома. Сбежал, как побитый пёс. Погнался за тенью, за мороком! Стоило ли оно того, сын?

Старый герцог шагнул вперёд, и Роланд неуклюже взмахнул копешем.

— Не подходи!

В горящих багряным пламенем глазах отразилось нечто, отдалённо похожее на удивление.

— Ты хочешь сражаться? Со мной? После того, как отказался от своей сути?

— Моя суть — это то, чем я являюсь сейчас. То, от чего я отказался… Путь в бездну. Путь к тому, чтобы обратиться в чудовище, в монстра!

Князь-демон расхохотался.

— О, да! Я — чудовище. А ты, очевидно, святой подвижник? Раскрой глаза, сын! Мир изменился. Изменился три сотни лет назад. В нём давным-давно действуют новые законы. А всё потому, что один Большой Ханжа, который тысячелетиями вдалбливал в наши головы свои дурацкие заповеди, в решающий момент решил, что мир не достоин помощи.

— Разве это имеет отношение ко мне? Или к тебе? Ты убил мою мать и ещё сотню людей, которые служили тебе. Это и есть твоя суть?

— А твоя, сын? Ты жил по тем самым заповедям? «Не убий». «Не возжелай». «Не что-то там ещё». Вспомни. Прочувствуй. И задай себе вопрос: превращаешься ли ты в чудовище или чудовище всегда с тобой? Задай себе этот вопрос, Роланд ди Спатар. Спроси себя, от чего ты бежишь? Надо ли тебе бежать от самого себя?

Демон склонил голову набок.

— От чего ты бежишь, сын мой?

Битвы. Кровь. Насилие. Казни. Он, Роланд ди Спатар, снова переживал каждый миг своей жизни. Первая взятая жизнь. Первый пир на поле сражения, среди трупов с развороченными животами, среди отрубленных конечностей и вываленных на землю кишок. Горящие деревни. Города, взятые на меч. Сколько их было? Скольких ты убил и изнасиловал? Как ты служил Дальциану до того, как увидел иной путь?

— Ты глупец, сын! Ты предал род не потому, что боишься стать чудовищем, а потому, что отыскал более лёгкий и быстрый путь к бессмертию. По крайней мере, тебе так кажется.

«Нет…»

— Что такое Прощение? Ангел возьмет на себя твои грехи? Вместе с памятью? В чем разница, а, сын? Ты хочешь стать чистеньким? Не поздновато ли? Ведь на тебе не только твоя ноша. На тебе весь груз рода ди Спатаров. За последние три сотни лет.

«Нет… Это не так…»

— Весь мир поражён скверной. Весь мир. Исключений нет. Глупцы — те, кто считают иначе. Лишённые Покровительства думают, что они лучше прочих. Но это не так. Великий Ханжа обрёк всех. Задай себе вопрос: откуда тебе знать, что Небеса лучше Бездны? Или ты слепо веришь красивым словам из замшелых книг?

«Нет!»

— В конце-то концов, даже если всё, что написано в книгах, которые якобы были «святыми» — правда, спроси себя: твой новый путь ведёт к тому, что мир станет лучше? Или лучше станет только тебе? Ты вернёешь жизни тем, кого возложил на алтарь Дальциана? Давай, удиви меня. Скажи, что это будет именно так.

Перед глазами Роланда шагали тени. Мужчины. В доспехах и без, с безжизненными лицами и безвольно висящими вдоль тела руками. Женщины в окровавленных платьях. Дети самого разного возраста. Старики.

«Это не я. Я всегда был воином. Воином, а не убийцей. Это сон, морок, горячечный бред. Я — не мой отец!»

— Ты — это я, мой мальчик. Ты — это я. Как бы ты далеко не убежал, чудовище всегда будет с тобой. Внутри тебя.

Не отдавая себе отчёта, Роланд метнулся вперёд, занеся копеш для безнадёжного удара. Князь-демон вскинул когтистую лапу, и сталь столкнулась с чёрной плотью, рассыпавшись на тысячи тысяч осколков. Расхохотавшись, тварь приготовилась к ответному удару и…

…задыхаясь от пережитого во сне, Роланд слепо шарил руками по смятым простыням, силясь отыскать оружие.

— Тс-с-с… Это всего лишь сон.

Беатрикс.

Практически не отдавая себе отчёта в своих действиях, ди Спатар притянул девушку к себе. Рванул завязки корсажа, обнажая острые соски грудей.

Поцелуй.

Ещё. И ещё.

Прикосновение. Объятия. Тихий вздох. Стон. Слабое сопротивление. Движения, вечные, как солнце над миром. Демоны? Ангелы? Боги? Дано ли им ощутить то, что ощущают простые смертные? Дано ли им снова и снова переживать миг Творения и миг Разрушения? Боль, горечь, страх — всё это осталось где-то далеко, в другой вселенной.

Вскрик. Вспышка. Смерть. И — возрождение.

— Зачем? — спросил Роланд после того, как все закончилось.

Сидя на краю грубой лежанки, Беатрикс пожала плечами.

— Ты нуждался во мне. Больше, чем когда-либо. Я пришла.

— Дело только в этом?

Вместо ответа наёмница повалила его на спину и, впившись в губы долгим поцелуем, оседлала сверху.

«Всё-таки, я не чудовище», — мелькнула у Роланда мысль где-то на границе сознания.

Небосвод едва-едва заалел на востоке, когда маленький отряд покинул стены Санкто ди Песто.

— Честно говоря, не думал, что от булькающего плута на паучьих лапках будет какая-то польза, — проскрежетал Козмо. — Значит, наш путь лежит в Салвеззо ди Этерна? Город Вечного Спасения?

— Значит, туда, — кивнул Роланд. — Если в машинерии Мантреда есть хоть какой-то толк. Как окажемся там, эта штука, — воитель подбросил в руке напичканную шестерёнками глобулу с заключённым внутри ангельским пером, — эта штука укажет нам путь прямиком к посланцу Небес.

— Книжный червь не продаст эти сведения другим охотникам?

— Продаст, разумеется. Более того, ещё и наведет на наш след очередную партию наёмников Франческо ди Сангвинаро. Так что двигаться придётся быстро.

Неодобрительно покачав головой, последователь Сабанака пришпорил многоногого «скакуна» и вырвался вперед, оставив Роланда наедине с Беатрикс.

— Тоже считаешь, что я зря не убил Книжника? Козмо прав: его смерть избавила бы нас от толики будущих проблем.

Девушка с сомнением посмотрела на воителя.

— В Кантонах и в окрестностях Салвеззо ди Этерна и без того десятки отрядов охотников. Ди Сангвинаро так или иначе нашёл бы способ отыскать тебя. С помощью Мантреда или без неё — неважно. Так что ты просто не сделал очередной шаг… — Поняв, что она сказала лишнее, Беатрикс замолчала.

«Не сделал шаг к сущности монстра. Или — не сделал шаг к бессмертию? Пусть не бессмертию души (а есть ли она хоть у кого-то в этом мире?), но к бессмертию тела? Если в моём сне была хоть крупица правды, то…»

Роланд мотнул головой, отгоняя непрошенные мысли. Сейчас это не поможет делу. Даже если ди Сангвинаро отступится, удовольствовавшись герцогским титулом (что вряд ли, ибо Багрянорукому угодна кровь Небес, а значит — если Франческо упустит ангела, то вместо милости заработает кару), то впереди лежит город, о котором с первых дней Конца Времен ходят пугающие легенды. И им, так или иначе, придётся войти туда.

— Что ты знаешь о Городе Вечного Спасения?

Беатрикс смешно наморщила лоб.

— Слухи ходят разные. В моей семье верили, что большая их часть — лживые сказки. Верили в то, что в Салвеззо ди Этерна ад был остановлен искренней верой и чудодейственной молитвой. Верили, что там, в соборе на главной площади открылись Небесные Врата и чистые душой смогли спастись от ужасов Пандемониума.

— Красивая легенда. В это можно было бы поверить, если бы не одно «но», — крикнул через плечо Козмо. — Я бы сказал, одно огромное «но».

— …По имени Рауль Лоренцо ди Сфорджа. Или, как его стали звать после того, как он сел на престол Иерофанта — Формоз I. Если старые хроники не врут, то большего святотатца и богохульника в те годы попросту не существовало. Кое-где прямо написано, что Формоз и его курия стали прямыми виновниками вторжения демонов.

— Как думаешь, смог бы такой иерофант призвать силы Небес?

Странно, но, как показалось Роланду, Беатрикс смутилась. Видимо, вера в старые семейные легенды в какой-то мере спасала наёмницу от ужасов настоящего. Тем не менее, сдаваться девушка не собиралась.

— Я не говорю, что спасителем мог быть Формоз. Хоть один по-настоящему святой человек тогда мог найтись.

— В тогдашнем Вечном Городе? — Козмо подавил злобный смешок. — Сомневаюсь. Зато некроманты, чернокнижники и заклинатели демонов — таких там было сколько угодно.

— Но куда исчезли все жители? Почему демоны так и не утвердили там своё господство? — не желая уступать, Беатрикс продолжала гнуть свою линию. — Десятки тысяч просто исчезли? А цветущие сады вокруг города? А до сих пор сияющие на солнце купола соборов и белые стены? То, что именно туда мы идем в поисках ангела?

Роланд вздохнул. Всё, что он видел за свою жизнь, говорило о том, что ничего хорошего в стенах Салвеззо ди Этерна их не ждёт. Но… То ли из-за близости цели, то ли из-за того, что произошло ночью, ему не хотелось разбивать хрупкую надежду на уцелевшее в Брунре добро.

— Лгут все. Но скоро мы сами увидим, чего стоят легенды. Неделя пути. Может, чуть дольше.

На шестой день они угодили в засаду. Сквозь зелёные кроны уже проглядывали ослепительно-белые башни и мозаичные купола Салвеззо ди Этерна, когда из придорожных кустов слаженно ударили десять или одиннадцать арбалетов. Роланд, ожидавший чего-то подобного уже несколько дней подряд, успел поднять ездовое насекомое на дыбы. Уховерткоблоха громко заверещала, поймав брюхом пять болтов, предназначенных для наездника. Краем глаза ди Спатар успел отметить, что Беатрикс также успела среагировать, спрыгнув со спины твари на землю. Хуже всего пришлось Козмо, который по обыкновению ехал чуть впереди: охнув, старый вояка схватился за раздробленное тяжелым наконечником плечо. В следующее мгновение на дорогу высыпало без малого четыре десятка солдат. На чёрных коттах, надетых поверх доспехов, выделялся золотой скорпион, сжимающий песочные часы. Родовой герб ди Сангвинаро.

— Бросай железяку на землю. И посоветуй то же самое сделать шлюхе и гнилой развалине, — несмотря на глухое забрало, закрывавшее лицо говорившего, Роланд узнал его. Септим Борха. Один из старших офицеров на службе у ди Сангвинаро. Значит, и сам Франческо неподалеку.

— Не хочешь забрать мой меч самостоятельно? Яйца совсем жидкими стали, а, Септ?

На поддёвку Борха не отреагировал.

— Забрать не сложно. Мне достаточно пошевелить пальцем — и ты превратишься в ежа. Беда лишь в том, что господин будет недоволен.

— Точнее сказать, Франческо снимет с тебя башку, если ты лишишь его радости лично содрать с меня кожу, — Роланд криво усмехнулся. — Ну так что, может, всё-таки потанцуем? Я не буду возражать, если пара-тройка твоих криворуких ублюдков выступят вместе с тобой.

Септим Борха заколебался, и бывший герцог понял, что попал в цель. Что ж. Пускай все потеряно, но хорошая драка напоследок — куда лучше, чем арбалетный болт в животе. «А если не будешь сдерживать свою кровь, то метка дарует тебе бессмертие». Предательская мысль была как нельзя некстати. Роланду стоило огромных усилий отогнать её прочь.

— Нет уж. Если не достигну цели, по крайней мере, умру человеком.

Борха сделал шаг вперед и обнажил полуторный меч.

— Что ты там бормочешь, Спатар? Проговариваешь собственное завещание? Зря. Заканчивай это и…

Что именно хотел сказать Септим, так и осталось загадкой, ибо в это самое мгновение его голова чудовищно сморщилась, словно горошина из сырой глины. Несколько солдат ди Сангвинаро превратились в багряные цветы из плоти и костей.

«Козмо!»

Раненый последователь Сабанака менялся на глазах. Кожа и мясо почерневшими ошмётками отваливались от его тела, а костная ткань, напротив, росла вверх и вширь. Вот одно раздувшееся ребро превратилось в деформированную конечность со множеством суставов, миг — и то же самое произошло с другим ребром.

«Бегите, мессир…» Наверное, Роланд прочитал это в глазах отдающего собственную суть товарища, так как говорить Пиетро уже не мог — угадать очертания человеческого черепа в обрётших подвижность лицевых костях можно было бы только при очень богатом воображении.

Промедление фатально. Схватив Беатрикс за руку, воитель ломанулся вперед, туда, где белели башни Вечного Города. Кто-то попытался заступить им дорогу, но взорвался изнутри, уступив напору жуткого дара Сабанака. Ещё одного солдата Роланд оглушил, изо всех сил ударив по шлему плоской стороной клинка. Путь был свободен. А за их спинами продолжалась кошмарная метаморфоза, снова и снова расцветали кровавые цветы.

Им безумно повезло. В первый раз, когда Собиратель Костей, в которого обратился Козмо, направился прочь от Вечного города — попытка убежать от посвящённой Сабанаку твари обречена на неудачу. Второй раз — когда оказалось, что они чудом вышли аккурат к распахнутым настежь воротам Салвеззо ди Этерна. И в третий раз — когда они успели затеряться в лабиринтах заброшенных улиц до того момента, как к стенам города подоспели уцелевшие головорезы ди Сангвинаро.

— Козмо… — всхлипнула наёмница. — Он…

— Его больше нет. Он отдал всё, чтобы мы смогли дойти. Смогли сделать выбор. И… он тоже его сделал.

— Я понимаю, — Беатрикс сморгнула, прогоняя непрошеную слезу. — Но вот так, в самом конце… Когда мы уже почти достигли цели… Это неправильно.

«Весь мир неправильный. Был неправильным до прихода демонов и уж, тем более, не стал правильнее сейчас. Зло, боль, кровь, жестокость. Право сильного. Право наглого. Право облечённого властью».

— До цели надо ещё дойти, — произнес вслух Роланд. — Судя по всему, сам Франческо уже здесь, возможно, на соседней улице. А ангела мы ещё не нашли. И не знаем, что именно скрывается в сердце Салвеззо ди Этерна.

Солнце клонилось к закату, когда воитель и наёмница, следуя указаниям механической глобулы, вышли на главную площадь Вечного Города.

В алых лучах уходящего за горизонт светила ряды мраморных колонн и снежно-белый камень брусчатки казались залитыми кровью.

— Это невероятно… — выдохнула Беатрикс. И на этот раз Роланд не видел причин, чтобы с ней не согласиться.

Собор всех Святых. Древнее сооружение, увенчанное символами Всеотца, словно пришло из других, куда более добрых и куда менее омерзительных времён. Статуи мучеников и апостолов, расставленные в портиках Собора, казалось, смотрели в самую душу, прозревая любую, даже едва заметную гнильцу. Наверное, последователю Багрянорукого должно было стать не по себе в таком месте. Да что там «не по себе» — по-хорошему, Роланда должно было испепелить, обратить в прах, низвергнуть в бездну, но… Ничего подобного не происходило.

И ди Спатару это страшно не нравилось.

— Нам нужно пересечь площадь. Глобула указывает куда-то восточнее этого храма. Что там, Беатрикс?

— Базилики. Часовни. Хранилища нетленных мощей. Святые места. Самое место для ангела.

Если они не осквернены, в чем Роланд сильно сомневался. Затаив дыхание, он шагнул на окрашенный алым камень и… ничего не произошло. Шаг. И ещё один. И ещё. Ни ангелов, ни демонов, ни древних проклятий.

— Пойдём. Похоже, тут безопасно. Я почти готов поверить, что в этом городе действительно кто-то сумел открыть врата на Небеса.

— Я же говорила, — девушка торжествующе улыбнулась. — Иногда легенды правдивы. И… — Беатрикс сосредоточенно нахмурилась, — кажется, я слышу пение. Псалмы! Кто-то поёт псалмы в Соборе!

Почему-то от этих слов сердце Роланда кольнуло ледяной иглой. Сгинувшие было подозрения вернулись, наполнившись новой силой.

— Глобула показывает не на Собор, а в городе рыщут враги. Отыщем ангела, а потом разберёмся, кто и что там поёт.

Через двадцать шагов пение услышал и бывший герцог. Псалмы? Возможно. Хотя, если разобраться, заунывное и протяжное песнопение походило на заклинание, призывающее… кого?

«Некроманты, чернокнижники и заклинатели демонов — таких там было сколько угодно».

Догадка заставила Роланда замереть. Не было никаких «небесных врат». И никаких святых, которые сумели их открыть. А была чудовищная гекатомба. Десятки тысяч жизней, чтобы спасти тех, кто был менее, чем кто-либо, достоин спасения. И когорты Пандемониума не случайно все эти годы обходили стороной «святой» город…

— Беатрикс! Стой! Ни шагу дальше.

— Но… — девушка с непониманием посмотрела на спутника. — Если дойти до главных врат, то вдоль стен собора куда быстрее…

— Не будем рисковать. Пойдём по улицам. Если надо — то и по крышам. И сквозь стены. Но к этом храму — ни ногой.

— Но псалмы… — память о старой легенде не отпускала, и наёмница всеми силами старалась её сохранить, — и ангел… Он же тут, рядом…

— Никакие это не псалмы! Там — Формоз I, нечестивец и богохульник. Точнее — то, во что переродился он и его слуги. Никого они не спасали, кроме самих себя. Так что хватит разговоров. Сейчас мы вернёмся и…

Прежде чем Роланд ди Спатар успел договорить, их накрыла чёрная тень.

— Отец? — удивлённо выдохнул бывший герцог, но в ту же мгновение осознал свою ошибку. — Франческо. Франческо ди Сангвинаро.

Демон тяжело приземлился в десяти шагах от Роланда и Беатрикс.

— Да. Когда-то меня звали так. Когда я был слаб. Но Багрянорукий Дальциан добр. Он убил то, что было слабым. И дал мне силу. Если бы ты не был глупцом, Роланд ди Спатар, то ты мог бы пойти моим путём. Путём своего отца, наконец.

— Я следовал этим путём. Пока не понял, что становлюсь чудовищем.

Роланд старался встать так, чтобы прикрыть собой спутницу.

— Открой глаза, дурак! — прогрохотало то, что ещё недавно носило имя ди Сангвинаро. — Этот мир принадлежит чудовищам! Ты чудовище! И если думаешь, что…

— Я не собираюсь думать! Я собираюсь убить тебя! — с диким криком Роланд метнулся вперёд, и изо всех сил ударил не озаботившегося защитой демона. На чёрной шкуре прислужника Бездны появился едва заметный чёрный шрам, а древний клинок ди Спатаров с жалобным звоном отскочил прочь, чудом не вырвавшись из рук воителя.

Роланд расхохотался, словно последний безумец. Сон повторялся наяву.

…Вот только во сне не нашлось места для Беатрикс, а здесь она была рядом. Резко дёрнув Роланда за плащ, она вытащила воителя из-под ответного удара Сангвинаро. Когтистая лапа высекла тучу искр из мостовой.

— К Собору! Что бы там ни было, вряд ли оно обрадуется вторжению!

Плохое решение — тоже решение. Особенно когда позади — обезумевшая от жажды крови тварь.

Поток воздуха едва не сбил с ног. Роланд и Беатрикс едва успели пригнуться, ускользнув от острых как бритвы когтей. Не сумев затормозить, князь-демон с грохотом врезался в колоннаду храма. Псалмы (или заклинания?) зазвучали громче. Или показалось?

— В сторону! — бросившись в разные стороны, воитель и наёмница избежали очередной атаки переродившегося Сангвинаро. Теперь демон оказался куда ближе к главным вратам Собора всех Святых.

«Если что-то тут и обитает, ему самое время явить себя», — успел подумать Роланд прежде, чем тварь атаковала снова. Едва заметный взмах и…

Беатрикс вскрикнула и, словно марионетка с подрезанными нитями, упала на ступени Собора.

— Нет! — Роланд не верил, не хотел верить своим глазам. Тварь слишком далеко, она не могла её достать… Да и сама Беатрикс… Она ловкая, быстрая, она — нить, что удерживала его в человеческом облике, она…

— …Мертва, червь! А ты последуешь за ней, — демон глумливо расхохотался.

И в это самое мгновение то, что спало три столетия, явило себя миру. Пение превратилось в колеблющийся на одной ноте вой, тяжёлые, окованные бронзой двери, оказались отброшены прочь, словно невесомые деревяшки, а из черноты портала показалось… Наверное, больше всего это было похоже на щупальца спрута. Или на множество извивающихся древесных змей, обитающих в тёплых болотах юга. Если, конечно, бывают щупальца и змеи, толщиной в добрые двадцать футов. Плоть этих змей-щупалец пульсировала и видоизменялась, на мгновение выпуская на поверхность искажённые гримасами страданий лица. В глубине храма в неверных отсветах колдовского пламени промелькнул раздувшийся донельзя труп в истлевших одеяниях Иерофанта.

Всё это Роланд успел разглядеть за те несколько мгновений, прежде чем то, что обитало в Соборе всех Святых, обрушилось на князя-демона. Не давая себе передумать, он метнулся к безжизненному телу Беатрикс, подхватил её на руки и, не оборачиваясь, бросился прочь. Туда, куда указывала пульсирующая глобула. К упавшему с Небес ангелу.

Ангел. Последняя надежда. Беатрикс ещё дышала, и розовая кровь пузырилась на её губах. На рану Роланд старался не смотреть: цветастые одежды Вольных Рот — не та защита, которая способна остановить обсидианово-чёрный коготь демона.

— Вот увидишь, всё будет хорошо. Всё будет хорошо, обещаю, — Роланд шептал слова как заклинание, прогоняя давний призрак прошлого, когда он шептал точно такие же слова матери, а в замке бесновалась сущность, в которую переродился старый герцог Корнелий.

Крипты. Базилики. Часовни. Глобула вела Роланда вперёд, и он шел, оставляя за собой кровавые следы. Вот — взломанная дверь. Спуск в катакомбы. Странное место для ангела… Впрочем, весь Брунре — странное место для того, кто живёт в вечном свете.

Ангел оказался женщиной. Она сидела, привалившись к резному камню гробницы кого-то из многочисленных святых. Чёрные волосы, чуть смуглая кожа и едва заметное сияние, которое окружало все её тело. Рядом валялись наполненные серым прахом ковчежцы, ковчеги и ладанки: очевидно, чтобы поддержать себя в этом месте, посланница Небес забирала те крохи святости, что ещё сохранялись. То, что ей пришлось не сладко, было видно с первого взгляда: иссечённые в бою доспехи, покрытый зазубринами клинок, ворох осыпавшихся с крыльев перьев.

— Мы дошли, — прошептал Роланд. — Рикард ошибался. А я верил. Я был прав. Мы дошли.

Глаза ангела распахнулись, и Роланд вздрогнул: на него смотрело усыпанное звёздами небо.

— Я… Мы не враги. Это сложно объяснить, но… — слова терялись, смысл ускользал. — Я и моя спутница. Мы искали тебя. Хотели вырваться из этого мира. Биться за Небеса в Бесконечной Войне. Ад и его владыки не дали нам выбора, и мы сделали его сами. И теперь… Мне… нам… Нам нужна твоя помощь. Беатрикс… Она умирает.

— Мне нужна твоя помощь, — эхом повторила ангел. — Нет сил. Нужна кровь.

— Кровь? Возьми мою. Только спаси…

Крылатая женщина покачала головой.

— Скверна. Грязь. Твоя кровь не годится. Печать.

— Ты сможешь её спасти? Сможешь?

— Нужна кровь, — тихо повторила посланница Небес.

У ангела оказались неожиданно острые, похожие на стилеты клыки. Аккуратно прокусив кожу, создание припало к шее умирающей наёмницы.

— Пей. Пей сколько тебе нужно. Только спаси её!

…А потом Роланд услышал тихий вздох. И понял, что для рыжеволосой наёмницы по имени Беатрикс он был последним. Чуда не случилось.

— Она всё равно бы умерла. Рана слишком тяжёлая. Чтобы исцелить её, мне пришлось бы пожертвовать большей частью собственной силы. Неприемлемо. Нерационально.

Голос ангела был одновременно и мелодичным, и безжизненным. Полностью лишённым эмоций.

— Я не из Великих. Так или иначе, не могу взять с собой двоих. Ты — воин. Ты отмечен демоном. Если приложить усилия — ты будешь великим воителем Небес. Бессмертным воителем. Тем, кто переломит ход войны. Это правильно. Это — верный выбор.

В наполненных звёздами глазах не отражалось эмоций. Роланд вдруг понял, что нет никакой разницы между Адом и Небесами. Нет добра и зла там, за гранью. Есть только выгода. Расчёт. Стратегия. Вместо игровой доски — целый мир. А вместо безымянных фигур — думающие и живущие своей жизнью люди. Люди, которых подчиняют, чтобы использовать. Одни подчиняют силой. Другие — красивыми словами и надеждой…Что хуже? Что лучше?

«Как бы далеко ты не убежал, твоё чудовище будет всегда с тобой».

Роланд горько рассмеялся. Да, его чудовище всегда с ним. И от него никуда не скрыться. Какой бы выбор он сейчас не сделал.

— Ты огорчён, человек. Чувствуешь горечь утраты. Это нормально с точки зрения смертных. После того, как ты шагнешь со мной в Обетованное, места для чувств и эмоций не останется. Отбрось всё, что было с тобой здесь. Дай мне руку. Дай мне руку, и я покажу тебе…

«Твоё чудовище будет всегда с тобой».

Рот ангела искривился, рука метнулась к мечу, но копеш оказался быстрее. Брызги бесцветной крови, стук покатившейся по полу головы и гаснущее звёздное небо в глазах.

…И следом — знакомая боль грядущего изменения. Роланд отчётливо понимал, что всё это время он был прав, и сохранить свою сущность, получив дар демонического бессмертия, он не сможет. Но сейчас бывший герцог был только рад этому.

— Да, отец. Ты был прав. Моё чудовище всегда со мной.

Копеш со звоном упал на землю. И Роланд ди Спатар, превозмогая боль в изменяющемся теле, зашагал к выходу из катакомб. Его ждала Бесконечная Война. Так или иначе, он сделал свой выбор.

Илья Объедков

О себе. Объедков Илья, начинающий автор. Проба пера была в 2013 и дальше потихоньку набираюсь опыта. Печатался в «Самой страшной книге» 2015, 2016 («АСТ»), альманахе «Квазар. Лучшее» («Квазар»), альманах «Бесконечная история» («Издательские решения»). Пишу в разных жанрах, но почему-то востребованы больше страшилки. Со скрипом, но подбираюсь к крупной прозе.

Пустота

В душе Лёхи кипели обида и злость. Он кричал в телефон — кричал, а Ритка не понимала. Упёртая овца. Он уже не раз готов был остановиться, но она снова вворачивала обидные, колючие слова. Как Лёха её ненавидел в этот момент!

— Сука, ты слышишь?! — заорал Лёха. — Я всё брошу и уеду. От тебя уеду, из города этого вонючего. Вали? Что? Вали! Да, пошла ты, тварь! Видеть тебя больше не хочу!

Парень с размаху хлестанул телефоном об асфальт. Экран моргнул среди осколков и погас. Стиснув зубы, и сжимая кулаки, Лёха еле сдерживал себя.

— Достала, сука. Я… меня… говно ни на что не пригодное. Сама, тварь, бардак в доме развела. Не нужен… сама ты… — бормотал он под нос.

Пнув осколки телефона, Лёха шагнул с трассы в сторону еле приметной тропы, петляющей среди пожелтевшей травы. Он шёл, размахивая кулаками и срывая злость на мелкой поросли кустарника.

— Тварь! Только и способна, что жизнь мою поганить. Сама-то кто? — шипел парень сквозь зубы.

Звуки музыки придорожной кафешки, оставленной позади, стихли. В сердцах Лёха ударил по пакету, трепещущему по ветру на высохшей ветке, но не попал, и удар отозвался резкой болью в локте. Боль привела Лёху в себя, и он, обхватив голову, сел прямо на землю. На глаза навернулись слёзы жалости к себе. Парень потряс головой, шмыгнул носом и достал из-за пазухи бутылку водки. Сделав несколько глотков, сморщился. Гадость.

Лёха ненавидел свою жизнь. Что бы он ни делал — всё не так. Чувствовал себя вагоном, пущенным под откос. И, наверное… Да нет, — скорее всего, падение началось, когда он встретил Ритку. Лёха любил её. Хотя порой ему казалось, что она так подстроила, или как-то заставила, чтобы Лёха так думал. Он привык к ней и к этой жизни, какой бы она не была. И всё же потерял себя. Все Лёхины мечты оказались мечтами Ритки. Она стала его жизнью, а он такой жизни не хотел. Они ругались. Постоянно. Лёха часто уходил, хлопнув дверью. Но всегда возвращался, с ужасом понимая, что за границей серой и пустой жизни он вообще никто. Возвращался к Ритке, которая прощала. Наверное, им обоим нравилась такая жизнь. Две пустоты сошлись вместе, образовав ещё большую пустоту. Чтобы хоть как-то заполнить эту бездну они ссорились, мирились, создавая видимость семейной жизни.

Вот и сегодня Ритка в очередной раз начала пилить Лёху из-за нехватки денег. Это её папаша подначивает. Тоже гад порядочный. Всё у него в жизни удалось, а в Лёхины годы он уже бригадиром на стройке был.

Парень со злостью сплюнул и вновь глотнул из бутылки. Нашли профессию — камни таскать.

Разругавшись с Риткой в хлам, Лёха сел в автобус и рванул подальше из города. Надолго не хватило. Всё ждал, что она позвонит, прощения попросит. Не дождался, сошёл на какой-то остановке рядом с кафе.

Лёха вздохнул. И водка дерьмовая, и телефон разбил. Надо назад собираться. Пару деньков у друга перекантуется, а там видно будет.

Быстро вечерело. Сумерки уже скрыли тропу, лишь вдалеке светились огоньки придорожной кафешки. Отпив ещё глоток, парень зашвырнул бутылку в кусты и двинулся обратно. В голове приятно шумело. Спиртное начинало действовать.

Со стороны забегаловки раздавалась музыка. Слышался женский смех. На душе у Лёхи потеплело. «Вот уйду, правда, от Ритки, — думал он, — будет знать». А что будет знать? Самому-то не хуже будет? На душе стало противно. Вот всегда, когда выпьет, себя винить начинает. Тряпка.

Тропа то и дело пряталась в высокой серой траве и Лёха, не глядя, брёл напрямик на свет и шум кафешки. Послышалось рычание, и парень увидел впереди что-то тёмное и приземистое. Собака! Не любил он собак. Боялся даже. Тем более — крупных.

Тёмный силуэт двинулся навстречу. Лёха остановился, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Чего ей надо? Голодная, что ли? Да ну, тут у трассы помоек немеряно. Пугнуть — убежит.

— А ну, пшла! — как можно более грозно крикнул парень, но вышло фальшиво.

Собака зарычала, из кустов показалось ещё несколько теней. Сердце у Лёхи оборвалось, и он, недолго думая, рванул через кусты. Собаки ринулись следом. Парень слышал их хриплое дыхание, ему, казалось, они вот-вот его настигнут. К людям надо бежать. Свернув в сторону трассы, он чуть не упал, запутавшись в траве, и тут же несколько чёрных силуэтов бросились наперерез. Лёха в ужасе остановился, вспоминая, что нужно делать в таких случаях, но на ум ничего не шло. Палкой махать нельзя — да и нет палки. Ключи одни в кармане. Три большие тени шли навстречу, грозно рыча. Парень с надеждой глянул в сторону кафешки.

— Помогите! — завопил он. — Кто-нибудь!

В собачьем рыке почувствовалось ещё больше угрозы. Лёха шагнул назад, холодея от странной и страшной мысли. Собаки не пускают его к людям. Они не просто гнались за ним, а, как охотники, загоняли.

И Лёха побежал снова, не разбирая дороги. Он умней этих тварей. Сейчас сделает круг побольше и вернётся. Лишь бы не догнали. Лишь бы не догнали! Слева метнулась тень. От неожиданности парень чуть не упал. Крутнувшись в сторону, он перепрыгнул через кусты и замер. Уже почти совсем стемнело, и расплывчатые силуэты собак казались чёрными пятнами в темноте. Четыре твари застыли перед ним, грозно рыча.

— Помогите! — срывающимся голосом вновь закричал Лёха.

Чёрные пятна, почти слившись в единое целое, двинулись навстречу.

— Помогите, — шёпотом повторил он, цепенея от ужаса, и шагнул назад.

Нога не ощутила опоры, и Лёха качнулся, расставив руки и пытаясь удержать равновесие. Чёрная тень бросилась на парня, обдав запахом плесени и сырости, и растворилась. Это не собака! Глюк какой-то. Рыхлая земля под ногами просела, и Лёха упал на грудь. Ноги зависли в пустоте. Вцепившись в пучки травы, он снова закричал, а, мгновением позже, рухнул вниз. Сквозь свой крик Лёха слышал, как осколками калейдоскопа рассыпается женский смех из придорожной забегаловки.

***

Больно. Болело всё тело. Будто сквозь сон, Лёха вспомнил, что куда-то упал. Он с трудом разлепил веки, но увидел только темноту. Грудь горела огнём. Твою мать! Наверное, напоролся на что-то. Сцепив от боли зубы, парень провёл по телу рукой, ожидая наткнуться на куски арматуры или обломки рёбер. Нет, ничего нет. Но, сука, как же больно! Слёзы навернулись на глаза. Нормально. Жив — хорошо. Значит, выберется. Страшная мысль обдала холодком. А вдруг что-то со спиной? Кому инвалид нужен?

Как там, в фильмах, показывают? При травме спины ноги ничего не чувствуют. Лёха протянул руку и ущипнул себя за бедро. Чувствует! Чувствует, не сломал спину. Закусив губу, попытался сесть. В голове белой вспышкой взорвалась боль….

***

…Холодно. Лёху бил озноб. Боль пульсировала в груди, ползла ледяной змеёй по телу и отдавалась в пальцах ног. Он ещё жив.

Перед лицом стена. Серая, кирпичная, отсвечивающая глянцем сырости. Наверху уже, наверное, день — свет проникает в эту яму. Парня мутило. Скорее всего, сотрясение мозга. Он поднял к глазам дрожащую руку. На ладони не хватало двух пальцев; указательного и среднего. Но не было сил сокрушаться и жалеть себя. Вот отдохнёт немного…

…Жарко. Казалось, он дышит огнём. Он — вулкан, и в венах у него пылающая кровь.

Лёха лежал в полумраке. Темнело. Ничего, скоро его найдут… скоро…

…Больно. Парень отключался от боли, и она же его приводила в чувство.

…Он в аду. Как же он хотел домой…

Где-то надрывно смеялась женщина. Ничего… надо поспать… и станет легче…

***

Боль — как спящий дракон. Если не шевелиться, не проснётся. Лёха приручил её… нет — приспособился.

Снова светло. Снова перед глазами стена. Лёха не знал, сколько прошло времени, но день точно провалялся в бреду. Парень нащупал под собой кучу прелого тряпья. Так это ещё мягкая посадка была. Мог ведь и голову свернуть. Он всхлипнул и поднёс ладонь к лицу. Крови не видно… он же пальцы оторвал! Рука казалась куцей рогулькой. На ней остались мизинец и большой палец. Сука! Двух же не было. Или в глазах двоилось? Высвободив из тряпок вторую руку, он всхлипнул. Не было мизинца. Как же так?! За что он так зацепился? Нахлынула жалость к себе, разбудила дракона. Он вгрызся болью в поясницу, и Лёха закричал…

Сверху моросил дождь. Капли падали на раскалённое лицо. Лёха, раскрыв рот, ловил их, пытаясь утолить жажду. Во рту такая пустыня, что, казалось, даже язык высох.

Вверху, метрах в десяти, виднелось круглое отверстие. В этот люк Лёха и провалился. И как насмерть не разбился? Высота такая. Хорошо, ворох тряпок навален. Из стены торчали ржавые скобы, ведущие вверх. Но до них ещё надо допрыгнуть. «Вот отлежусь, — успокаивал себя парень, — и вылезу по ним наверх». Лёха поднял руки навстречу дождю и в отчаянии завыл. На обеих руках остались только большие пальцы. Остальных не было. Пустое место. Ни рубцов, ни крови. Оставшиеся пальцы словно показывали: «Всё нормально. Так держать». Какое — «нормально», где пальцы!?

Крысы — первое, что пришло Лёхе на ум. Это они ему руки обгрызли, когда он в бреду валялся. Парень прижал покалеченные руки к груди и, стиснув зубы, посмотрел по сторонам. Нет, не видно. Хрена тут увидишь, в полумраке всё серое.

На глаза опять навернулись слёзы. Как же он без пальцев теперь? Может, валяются где рядом. Ведь пришивают же хирурги… Парень сам себя осадил от тупой мысли. Когда его найдут, пальцы уже сгниют… да и он сам, может быть. Комок подкатил к горлу.

***

— На помощь! Помогите! — орал Лёха, в виднеющееся в круглом отверстии небо. Но звук глох, словно в вате, и не желал отражаться даже эхом.

От крика кипели лёгкие, горело пересохшее горло. Сука, ну почему не слышит никто?! Тут же кафешка недалеко… И запах шашлыка и беляшей. Жрать охота.

— Я тут. Помогите…

Лёха тихо подвывал. Надо выбираться отсюда. Сожрут крысы… надо валить. К Ритке. Она ждёт. Обида, по любому, прошла. Она отходчивая. Теперь друзей обзванивает. Соскучилась… А тут крысы, или хер его знает, кто ещё. Бред какой-то. Если бы пальцы кто отожрал, кровь была бы, ну или больно, что ли. А тут всё болит, кроме рук, и даже шрамов нет. Гладкое место, как и не было пальцев никогда. Крыша едет. Да, скорее всего. Наверное, головой хорошо воткнулся в тряпки.

Парень попытался встать, приподнялся на локтях и протянул руку к кирпичной стене, но от боли в пояснице повалился лицом вниз, зубами вцепившись в гнилое тряпьё.

Когда боль отступает, приходит ужасная слабость. Хочется свернуться клубком, зарыться в ветошь и уснуть, чтобы ничего не видеть. Как же Лёха устал…

Не спать. Леха кусал себе губы и озирался по сторонам. Кто бы это ни был, он приходит, когда парень в отрубе. Пока Лёха тайком наблюдал, ни одна сука не появилась. Хрен вам, а не пальцы. Лёха запихал под себя покалеченные руки и стал ждать. В яме стало темно — снаружи наступила ночь. Сверху доносилась музыка и опять этот смех. Парень стиснул зубы. Что ты там, сука, ржёшь каждую ночь?

…Мысли Лёхе в голову лезли разные. Что с ним не так? Почему он такой невезучий? Ну, поругался с Риткой. В первый раз, что ли? Нахера в этот автобус полез? А если уж и полез, то ехал бы до конца. И телефон, мудак, разбил. Сейчас бы вызвал помощь. Нет, неспроста это. В маршрутке словно дёрнуло Лёху — надо сойти. И в поле ноги будто сами несли. Психовал, ругался и шагал, хрен знает куда. А собаки? Ведь это не собаки были. Гнали его в эту яму. Как есть — гнали. Если бы собаки, то не так страшно. А это — какая-то херня потусторонняя. Вот угораздило. И тут Лёху, как кипятком обдало. А ведь он не первый в эту яму свалился. Тряпки под ним — это же одежда чья-то. Старая, прелая одежда. Кому надо было этот хлам в поле тащить и в яму бросать?

Парень вздрогнул, опять резануло в пояснице. Уткнувшись носом в гнилые лохмотья, он переждал боль. Лежал и представлял, что там, под ним, под этой одеждой, спрятана куча костей. Человеческих костей. Лёха выругался. Твою мать, ну, бред же! Напридумывал себе. С водки палёной тени всякие привиделись. А тут… бомжи жили. Всё, сука, сходится, кроме самого главного — что с его руками?

Задержав дыхание, Лёха стал вворачивать кулак в тряпьё. Отсутствие пальцев сделало руку абсолютно неудобной. Он с трудом протискивал её сквозь отсыревшие куски ткани. «Никаких там костей нет, — твердил парень себе. — Нихрена там нет».

Сердце билось всё чаще. А вдруг… а вдруг там не кости, а те, кто его пальцы сожрал. Сам им в пасть добычу пихает. За мгновение до того, когда Лёха был готов отдёрнуть руку, она уткнулась в землю.

Ничего там нет.

Он, закусив губу, перекатился на спину. С ума он сходит. Люди, помогите. Сил кричать не было…

…Не спать… Но не спать — нельзя. Становится хуже. Он лишь вздремнёт, но начеку будет. Если что, сразу…

***

Лёхе снилась Ритка. Их первая встреча. Солнце бросало сквозь листву зелёные блики на её платье. Она смеялась, он был счастлив и вдыхал почему-то кофейный аромат её волос…

Парень вздрогнул и проснулся. Вверху ярко светил голубой пятак неба, перечёркнутый белым следом пролетевшего самолёта. Лёха осторожно вдохнул полной грудью. Боли в лёгких почти не было, да и в спине она поутихла. Правая рука немного затекла.

Сегодня Лёха выберется наружу. Сегодня… он непонимающе глядел на обвисший правый рукав рубашки. В мозг словно кислоты налили. И он закричал…

Лёха сипло выл, прижав к груди оставшуюся руку. За что? Кто? Как? Он ведь ничего не почувствовал. Твою мать, он и сейчас ничего не чувствует! Нет руки. Чуть ниже локтя — будто отбрило. Гладкое место!

Парень прижимал к себе обрубок и вертел головой по сторонам. Где ты, тварь? Что тебе нужно?

Солнце достаточно освещало Лёхину тюрьму, было видно всё или почти всё. На кирпичной стене темнело небольшое пятно или густая тень. Будто нарисованный вход в тоннель. На мгновение почудилось, что оттуда веет холодком.

— Вот где ты, сука, прячешься! — истерично закричал Лёха. — Выходи.

Он вырвал из-под себя кусок тряпки и бросил в пятно, но не попал. Перебирая локтями, осторожно продвинулся к стене и протянул руку. Его била ледяная дрожь. Кулак упёрся в кирпичную стену. Тень. Просто тень. Лёхе показалось, он услышал тихий смешок.

Надо уползать. Надо постараться… Скобы высоко. Как он — с одной рукой!? Ничего, надо только встать. Надо встать…

Дракон впивался зубами изнутри. Он, так же, как и Лёха, хотел на волю. Он жёг и жрал внутренности. Но Лёха всё же сел. Он сидел и плакал, по подбородку текла кровь из прокушенной губы. Скобы прямо над ним. Нужно только встать и дотянуться. Вот только боль утихнет. И тогда Лёха услыхал голос. Или даже несколько, но они говорили одно и то же. Тихо, почти шёпотом, вразноброд.

— Пустота-а. Мы-ы. Слыши-ишь. Темно-о-о…

Парень зажмурил глаза и потряс головой. Всё, крыша поехала.

«Ну, куда же ты? — прозвучал голос прямо в его голове, и другие голоса, шурша, стихли. — Мы к тебе привыкли».

Страшный голос, настойчивый.

— Кто здесь?! — заорал Лёха. — Кто здесь?

«Ты никому не нужен. Она тебя забыла».

Это он про Ритку, что ли?

— Она любит меня, и я её люблю. Кто ты, сука?!

Сердце ухало, как молот. Страшно-то как. Тварь, которая руку до локтя обглодала, ещё и говорит.

«Твоя жизнь пустая и бесполезная, как мыльный пузырь. Ты здесь, потому что там тебе нет места».

— А-а! Заткнись!

Он стиснул зубы и привстал, спиной опираясь на стену. Перебирая культёй и лопатками, Лёха полз всё выше и уже почти встал в полный рост. В голове раздался гомон шуршащих голосов.

«С-с-стой. Ос-станься. Мы — пус-с-стота…»

В пояснице хрустнуло, и дракон ринулся вновь за добычей. Ноги парня подкосились, и он, ревя от боли, сполз по стене. Голоса стихли и, теряя сознание, Лёха увидел, как опустели штанины брюк ниже колен. Боли было достаточно, но в ногах её не было…

***

— Ты никто. Ты всем портишь жизнь, — голос уже не упрашивал, а утверждал. Он громко звучал, отражаясь от стен и умножаясь эхом. Знакомый голос. Голос Лёхи.

Эта тварь стирает его по кускам, а теперь и говорит, как он. Лёхе было плохо. Ему было больно. Не было сил поднять голову. Что-то мешало дышать и куском свесилось на грудь. Лёха протянул дрожащий обрубок руки. Это был язык. Его язык. Нижней челюсти не было. Лёха не кричал. Он устал…

В яме темнело, пятно на стене разрослось. Оно расползлось в стороны и расплескалось по тряпью.

Голос не умолкал ни на секунду.

— Ты — пустое место. Ты — пустота. Ты и её заразил пустотой.

Парень тяжело сопел и вяло кивал головой. Может, и так. Может, всё правда. И давно надо было исчезнуть из жизни Ритки. Он — пустота.

Голос захихикал, словно ждал этого признания.

Пятно доползло до Лёхи. Прокралось в штанину. На этот раз тварь не церемонилась, ей незачем уже было скрывать своё присутствие. Тысячи зубов впились в остатки ноги. И боль в пояснице была ничто по сравнению с этой болью. Лёха выл и мотал головой, а его язык безвольно болтался по сторонам. Зубы тени вгрызлись в таз, и тот исчез. Парень повалился на бок, угребая рукой. Вскоре пятно добралось и до неё, стерев до локтя. Лёха упал обглоданным лицом вниз, почувствовав на вывалившимся языке вкус плесени. Чёрная тень ползла и пузырилась у самых глаз, ещё мгновение — и оно сожрало Лёхе голову…

***

«…Мы — пустота, — стонали голоса. — Мы — никто…»

— Мы — пустота, — вторил он им. — Никто.

Он был пустотой. Его не осталось. Ему было плохо и одиноко. Он смотрел отовсюду сразу и видел округлое дно ямы, заваленное тряпьём. На тряпье лежал голый человек. Словно почувствовав его взгляд, человек поднялся. Это был он, но… другой. Другой Лёха потянулся и начал надевать разбросанную одежду. Затем ловко подпрыгнул и уцепился за скобы. Перед тем, как карабкаться наверх, обернулся. Злой взгляд, холодный. Другой Лёха уползал вверх на свет. Лёха знал, зачем. Твари мало его тела, она хочет его жизнь. Она заберёт его Ритку. Нет! Ритка не такая, как Лёха!

«Мы — пустота», — выли голоса.

— …Пустота, — повторил Лёха, забывая, о чём думал.

Не покидай!

Наст скрипел под ногами. Он бежал через лес, минуя поваленные деревья, засыпанные снегом. Его била дрожь от воя чёрной своры, идущей следом. Внезапно снег просел, и он рухнул вниз, зависнув на локтях. В нос пахнуло спёртым, звериным смрадом… Когти, зубы, разбуженная ярость, крошащая снежные стены, окрашивая их в цвет крови.

— Стой, — раздался женский тихий, но властный голос, и смерть в зверином обличье отступила…

***

Костя вскрикнул и проснулся. Боль в разорванной груди, ещё мгновение назад такая настоящая, таяла с остатками сна. Подождав, когда сердцебиение успокоится, Костя стал выбираться из спального мешка. Спальник Вована пустовал. Не было и Иваныча. Костёр догорел, угли подёрнулись пеплом. Было светло, хотя серое покрывало облаков скрывало солнце.

Поёжившись от утренней прохлады, Костя потянулся и огляделся. Всё-таки, здесь хорошо. В конце концов, когда он ещё сможет вот так, вдали от городской суеты насладиться красотами нетронутой природы? Костя усмехнулся. Вот ведь как. Сегодня наслаждаешься, а послезавтра — контракт заключать о заготовке этого самого леса.

Костя до последнего сомневался, ехать сюда или нет, но Вован уговорил. Хотя Вован давно не подросток, у Кости язык не поворачивался его Владимиром Геннадьевичем называть. Несмотря на бесшабашность, имел тот влияние на друга. С самого детства — в какие только неприятности не втягивал.

У Вована отец занимался производством мебели и решил дать сыну-балбесу шанс себя проявить, договориться о поставке сырья. Вован же решил оставить без хлеба посредников и отправился к чёрту на кулички сам. Костя до сих пор не мог понять, как согласился на уговоры. Ведь он без города дышать не мог, а тут — тайга.

Из темноты выскользнула огромная ветвистая фигура. Вован, кряхтя, уронил возле костра чуть ли не полдерева.

— Проснулся, Костян. А я тут дрова заготавливаю. Замёрз ночью, как собака. Иваныч куда-то пропал. Может, на охоту ушёл?

— Ты хоть на помощь позвал бы, — расслабленно проговорил Костя, хотя идти явно никуда не хотел.

— Да, ну, — отмахнулся Вован. — Ты и так полночи стонал и вскрикивал. Приснилось чего?

Костя растерянно дотронулся до груди.

— Да, так — кошмар какой-то. К медведю в берлогу провалился. Здоровый такой… Я в цирке маленьких видел.

Вован усмехнулся.

— Это ты свежим воздухом передышал, и сны природные стали сниться. — Парень кинул мелких веток на костровище и попытался их поджечь зажигалкой, но только пальцы припалил. В сердцах пнув ветки, заорал в сторону леса:

— Иваныч! Ты где? — и, послушав, как умолкает эхо, тихо добавил. — Жрать охота.

— Куда он делся? — спросил Костя, тоже пытаясь запалить костёр. — Ты, может, ему чего с пьяни вчера сказал?

— Чего сразу я?.. Вроде, нет. Вроде, мужик нормальный.

Костя вздохнул. Действительно, пока утрясалась бумажная волокита, он думал, что от скуки сдохнет в этом городишке. А когда сидели в кафе, Вован приволок с улицы мужика. Этакий мужичок-лесовичок лет шестидесяти. Коренастый, борода окладистая с проседью. Это и был Иваныч, егерь местный. Выпил, разговорился. Простой и незатейливый человек оказался. Смешно озирался, морщился, говорил, к лесу привык. В городе запах неприятный. Иваныч обещал все красоты таёжные показать. Ну и дичи настрелять, естественно. Так и забрели в лес.

Что Костя не только пить толком не умеет, но и охотник никудышный, он и сам понял сразу. Однако Иваныч старательно водил горе-туристов по лесу. Вован балагурил, выёживался перед егерем, показывая себя бывалым охотником, но тот только посмеивался в бороду. Нормальный мужик. А тут — раз! — и пропал.

***

— С-сука! — в тысячный раз выругался Костя.

Это касалось всего — и ситуации, и промокших ног, но в первую очередь — Вована.

— Хорош бурчать. Минут через двадцать до железки дойдём.

— Ты это час назад говорил.

Костя недовольно сопел и топал по влажному мху. Прождав Иваныча до полудня, Вован засобирался в дорогу, уверив Костю, что помнит путь по старой карте, что у егеря была. До железной дороги добраться — а там и до города недалеко. И, не найдя никакой железки, Костя уже жалел, что повёлся на уговоры друга. Телефон в этих дебрях не ловил, на чью-то помощь можно было не надеяться.

— Слышь, ты, путешественник! — Костя остановился. — Поворачиваем, наверное, назад. На хрен заблудимся. Подождём Иваныча.

— Костей, — тихо проговорил Вован.

— Чего — Костей?

— Под ноги погляди.

Костя опустил взгляд. У самых ног, почти утонув во мху, лежала ржавая полоса рельсы.

— Пришли, дедуля. Хорош бурчать, — повеселел Вован.

— Да пошёл ты.

Дорожное полотно оказалось зарощено мелкими деревцами и, видимо, этой дорогой не пользовались много лет. Шпал не было видно, да и рельсы местами засыпало землёй.

— Ну и куда теперь? — устало проговорил Костя.

— Давай отдохнём и двинем дальше. — Вован улыбался. — Я говорил, что выведу.

Костя скрипнул зубами. Он злился на друга и нехотя признавал его правоту.

Костёр с трудом, но развели и, наскоро перекусив консервами, устроились на отдых. Спальники бросили прямо на рельсы. От усталости не хотелось заморачиваться с вырубкой поросли, а там место оказалось более-менее чистое.

Костя поёжился. В памяти пронеслись смутные отголоски сна: волки гнали его по лесу. Он выбивался из сил. Бежал навстречу окровавленным клыкам, таящимися в берлоге. Но что-то более страшное ворочалось за этой болью. То, что он забыл…

Костерок трещал, рядом бубнил Вован, и это навевало дремоту.

— Не уходи. Останься, — протяжный голос звал обратно. Она плакала.

— Не уходи, — туманом растаял голос, а он, немного помедлив, зашагал под свод тёмного леса, похожего на огромную пасть, оскалившуюся сухими ветвями.

Резкий звон вырвал его из сна. Костя открыл глаза и сразу схватился за телефон, но тот молчал. Звук не утихал. Металлический гул вибрировал под спальным мешком. Рельсы! Вован дремал рядом, сунув ноги почти в самый костёр.

— Вован. Вован, просыпайся.

— Чего? Куда вставать?

— Ты звон слышал?

Парень сонно поморгал глазами.

— Где?

— В голове! Просыпайся.

— Всё, всё. Не ори.

И тут — снова удар по рельсам. Костя выругался.

— Откуда звенело? — спросил Вован.

— Да, хрен его знает.

Вован прислонил руку к рельсе, когда снова раздался удар. Вован отпрыгнул, но Костя уже не смотрел на него, сверлил взглядом заросли на дорожном полотне.

— Оттуда звук, — сказал он, указывая пальцем в сторону.

— Ну, вот — нам туда, — с настороженностью сказал Вован. — Посмотрим. Может, там церковь какая?

— Прихожан из леса зазывают, — Костя усмехнулся. — Слышь? А может, это Иваныч нас ищет? По следам прошёл. Он же следопыт, а?

Эта мысль показалась Косте вполне реальной.

— Может, ему в ответ постучим?

— Чем?

Вован пошарил вокруг взглядом.

— Ложкой, — нашёлся он.

— Лбом постучи. Услышит он твою ложку, — огрызнулся Костя. — Давай быстрее собираться, пока он не ушёл.

***

Бежали быстро, огибая деревца и не замечая мелких веток, цепляющихся за рюкзаки и одежду. Костя чуть отстал от длинноногого Вована. Отвлекшись, с разбегу влепился в рюкзак друга, застывшего столбом.

Перед ними стоял покосившийся столб с перемычкой, к которой цепью был приделан кусок рельсы. Столб накренился, выворотив основание из сырой земли, и висящая рельса касалась железной дороги.

— Вот тебе и Иваныч, — пробормотал Вован. — Ветром, наверное, рельсу шатало.

Костя подозрительно прислушался.

— Нет ветра.

Вован оттянул висячую железяку и отпустил. Она со звоном врезалась в рельсу.

— Во, понял? — сказал Вован и вдруг заорал. — Лю-юди! Мы здесь!

— Ты чего орёшь?

— Ну, кто-то же стучал. Она, падла, тяжёлая. Сама не могла.

— Кабан жопой потёрся.

Вован усмехнулся.

— Костян, глянь! Дом за деревьями.

Костя пригляделся. Действительно, среди серых сухих стволов притулился такой же серый покосившийся дом.

— …Не уходи…

Костя поморщился и потёр воображаемые шрамы на груди.

— Пойдём, посмотрим? — предложил Вован, и Костя растерянно кивнул.

Вблизи домик походил на заброшенный сарай. Сгнившее крыльцо, оторванные ставни, стёкла окон покрыты мутным бурым налётом. Костя потянул скрипучую дверь и застыл на пороге.

— Погоди, сейчас посвечу, — сказал Вован, зажигая фонарик на телефоне.

Рассеянный луч скользнул по дальней стене, осветил сундук с дырой в крышке, ворох сена в углу и пучки осыпавшихся трав под потолком.

— Чулан, — многозначительно протянул Вован и шагнул внутрь.

Костя последовал за ним. Следующая дверь открылась хуже. Парням пришлось попотеть, прежде чем они попали в дом. Комната была довольно светлой и, на удивление, сухой. Четверть комнаты занимала печь. У окна стоял массивный стол, покрытый слоем пыли. Вообще пылью было затянуто всё, даже паутина, обильно свисающая по углам.

— Походу, старинный домик, — сказал Вован и, оставляя следы на полу, пошёл в угол.

— Чего ищешь? — спросил Костя, видя, как друг начал шарить под потолком, обдирая пыльную бахрому.

— Может, иконы старые остались. Прикинь, чего-нибудь такое найти.

— Ну да. Обшарили уж давно всё. Белку сушёную найдёшь, а не иконы старинные.

— Да мало ли? Слышь, Костей, а золото? Золото же может быть?

— Ага, сокровища Али Бабы.

— Обломщик ты, — проворчал Вован. — Не даёшь в археолога поиграть… Твою мать!

От крика Вована сердце у Кости ёкнуло. Оправившись, хотел дать ему подзатыльник. Вован частенько так неожиданно пугал. Ребёнок великорослый. Но в этот раз Вован, кажется, не шутил. У печки на неширокой лавке валялась груда тряпья. Так из-за обилия пыли показалось. На лавке лежало иссушенное тело женщины, серое, в полуистлевшем платье, со скрещёнными на груди руками.

— Вот тебе и мумия, археолог, — прошептал Костя.

Оцепенение Вована длилось недолго. Он достал смартфон и сфотографировал мумию.

— Прикинь, Костей. Трупак сушёный, — восхищённо заговорил он. — Вот приключение. Походу, бабка давно померла. Гляди, сколько пыли на ней. Слышь, Костей? Сфоткай меня с ней.

— Ты чего?

— А, чего? Прикольно. Домой приеду, фотки в интернет выложу. Давай.

— Да хорош тебе.

— Чего?

— Я не знаю. С мертвецом… глум какой-то.

— Да иди ты, — пробурчал Вован

Он припал на колено перед лавкой, головой почти коснувшись спутанных волос мумии.

— Улыбнись, моя любовь, — пропел Вован, вытягивая руку со смартфоном.

Костя вздрогнул от пробежавших по спине мурашек. Представилось, что сейчас высушенная старуха повернёт голову и растянет серые губы в страшной улыбке.

— Хорош тебе, Вован, — он пытался урезонить позирующего друга. Тот явно заигрался. Внезапно у Кости возникло желание ударить Вована. Чтобы он успокоился, чтобы отошёл от неё… чтобы не смел…

Костя потряс головой, прогоняя наваждение.

— Прекрати, Вован, не лезь к ней. А то мало ли… трупный яд какой.

Неожиданно Вован замер, вглядываясь на скрещённые пальцы мёртвой хозяйки дома.

— Смотри, у неё чего-то в руках, — и полез пальцем выковыривать это «что-то».

Костю охватила паника.

— Не надо, Вован. Слышишь? — Костя поймал себя на мысли, что сам хочет… сам должен достать…

— Не ссы, Костей. Гляди, — Вован подбросил на ладони грубо сделанный перстень мутно-жёлтого цвета в зелёных пятнах.

— Брось, — у Кости при взгляде на перстень пересохло во рту. Он где-то его уже видел. — Это же не золото.

— Да понятно. Латунь, наверное. Гляди, из гайки латунной выточили.

— Ладно, — махнул рукой Костя. — Закончил селфи. Пошли отсюда, а то от пыли горло першит.

— А ты знаешь, что пыль на шестьдесят процентов состоит из отслоившейся человеческой кожи? Мы дышим бабкой, Костян.

— Иди в жопу, — раздражённо отмахнулся Костя, с опаской поглядывая на перстень.

***

Дальше шли бодрее, хотя Вован то и дело оглядывался и прислушивался.

— Ты чего? — спросил Костя.

— Да так. Шорохи какие-то. Не слышишь, что ли?

— Нет.

— Прикинь, Костей, перстень с пальца не снимается, — растерянно проговорил Вован, показывая безымянный палец.

— Ты зачем его надел, придурок?

— Не знаю. Машинально.

— Точно — придурок. С трупа снял и на себя напялил. В город придём, в полицию надо заявить. Мало ли, может, убил кто бабулю. Так что перстенёк лучше закинуть.

— Не снимается, сука. Нахрена в полицию? До нас бабка лежала и после полежит. Другой кто-нибудь найдёт и заявит.

Вован резко обернулся.

— Слышал?

— Чего?

— Кричал кто-то. Хорош прикалываться. Серьёзно — не слышал?

— Слышь, Вован. Тебя, походу, глючит. Плесени бабкиной надышался.

— Да? — встревоженно проговорил он. — Костей, помоги перстень снять. Чего-то я очкую.

Но все попытки избавиться от перстня потерпели неудачу. Он как будто въелся в палец.

— Вован, давай так. До города доберёмся, а там перепилим или перекусим перстень. Чего время терять? В полевых условиях нихрена не получится. Потерпишь?

Вован кивнул. Но дальше стало хуже. Парень отставал, спотыкался, и это мало походило на простой испуг. Вован обливался потом, хотя было совсем не жарко.

— Слышь, Костей. Погоди. У меня палец болит. Слышь, правда, жжёт будто, — хныкал он.

— Успокойся. Это мы натёрли, пока снять пытались, — ответил Костя, сам себе не очень веря.

Он остановился и ещё раз посмотрел на палец Вована. Кожа под пальцем почернела, и чернота поползла в стороны мелкими прожилками. Вован часто моргал, вытирая со лба пот.

— Костей, у меня в глазах мутняк какой-то. Может, отравленный перстень? А? — парень тяжело дышал. — Или радиоактивный. Бабка то от него, наверно, и померла… Не кричи… Не кричи на меня! — вдруг заорал он.

— Да, я молчу, Вован.

— А-а-а! — Вован заткнул уши и повалился на колени. — Не ори, сука!

Внезапно он замер и огляделся, как будто пришёл в себя.

— Кончилось всё, — прошептал он. — Отпустило. Костей. Это бабка всё. Это она кричит. Назад меня зовёт.

— Хорош, Вован. Чего несёшь?

— Не, правда. Я его перстень надел… Ну, которого она любила… Нельзя было. Снять его надо, а то не отпустит ведьма. Не отпустит.

— Отпустит. Тут херня осталось идти.

Вован словно не слышал. Он мелко дрожал и шарил рукой в рюкзаке.

— О, нашёл, — парень держал в руке складной нож. — Поможешь мне, Костей? Подрезать кожу надо на пальце и тогда снимется… подрезать надо.

Костя растерялся, глядя на друга круглыми глазами.

— У тебя чего, сука, крыша поехала?! Кого подрезать? Я говорю, скоро доберёмся и снимем перстень.

— Я не дойду, — жалобно проговорил Вован.

Костя никогда не видел друга таким испуганным и жалким.

— Отдай нож! — он бросился к Вовану, но тот прижал руку к груди.

С трудом Костя вырвал у него нож и, мгновение подумав, забросил в кусты.

— Успокойся, придурок.

Вован хныкая, ползал по земле, скуля и разгребая палые листья.

— Она в голове меня зовёт. Страшным голосом. В лесу воет.

— Всё, привал. Вован, сейчас погреемся, отдохнём и дальше решим, что делать.

Парень затравленно смотрел на друга и дрожал. Костя вздохнул, вспоминая, что же это за перстень такой. На мгновение в памяти проскользнуло заплаканное лицо девушки.

— Не уходи.

Не могла крыша у Вована так резко съехать. Скулит, как побитая собака, озирается по сторонам.

Костёр в этот раз разгорелся мгновенно. Костя присел у дерева, прижав к себе трясущегося друга. Тот шмыгал носом, но, по крайней мере, молчал. Усталость разливалась по телу вместе с теплом, и Костя на мгновение закрыл глаза.

Голос, похожий на рокот. Древний язык гремел у подножия гранитного идола. Огромный каменный рот, забитый землёй, требовал пищи. А в провалах глаз кипела тьма. Каменная Мама…

Костя дёрнулся и проснулся. Вована рядом не было. Костёр почти догорел. И тут совсем рядом закричал Вован. Костя бросился на голос. Вован сидел метрах в десяти у большого дерева.

— Что случилось? — крикнул Костя, но тут же отшатнулся.

Вован, засунув палец с кольцом себе в рот, яростно жевал его, пуская кровавые пузыри. Он поднял безумный взгляд на Костю, тому стало страшно.

— Вова, успокойся, — как можно сдержанней проговорил он. — Ты просто заболел. Пойдём… в больницу, к врачам. Слышишь, Вован? Всё пройдёт. Ты перестань палец… жевать.

Раздался хруст, и Вован, вздрагивая, вытащил висящий на куске кожи палец изо рта. Костя побледнел. Он до жути боялся вида крови. Вован, закусив губу, оторвал совсем палец и выронил его на землю.

— Всё, Костей… всё. Отвязался я от ведьмы.

Он прижал покалеченную руку к груди, и кровь капельками стекала по куртке на серую листву.

— Сдохла, тварь, и меня к себе утащить хотела. Пусть, сука, палец себе забирает.

Костя, не веря глазам, переводил взгляд с оторванного пальца на ухмыляющегося окровавленными зубами друга и не мог поверить в происходящее. Во что превратилась их прогулка по лесу? Что Костя теперь отцу Вована скажет? Может, пришить назад можно палец? Костя, не слушая бормотание друга, достал платок из кармана и несмело нагнулся за валяющимся пальцем.

— Не трогай! — заорал Вован.

Крик потонул в диком рёве, вспыхнувшем в голове Кости. Звуки стонущего леса и воя зверей на мгновение затмили собой всё. Косте показалось, что он сейчас потеряет сознание от резкой боли. Будто палец, лежащий на ладони, воткнулся в мозг и червем извивался в нём. Секунда — и наступила тишина. Неожиданная, звенящая. Рядом, пытаясь подняться с земли, с искажённым лицом беззвучно шевелил губами Вован. Сквозь тишину пробивался далёкий крик, постепенно набирающий силу.

— Выброси его… Костей, выброси!

Костя растерянно посмотрел на палец и, словно опомнившись, размахнулся и забросил его в лес. Сразу стало всё на свои места. Оцепенение прошло. Вован тяжело дышал, пытаясь зажать льющуюся с руки кровь.

— Вован, что ты наделал? — хрипло проговорил Костя, сдерживая тошноту.

— Всё, Костя… всё. Не достанет теперь меня ведьма. Пусть себе другого жениха ищет. Нет перстня. Нет, сука! — крикнул он и заплакал, глядя на покалеченную руку.

— Что ты наделал?

И вдруг Вован закричал. Страшно и как-то визгливо. Он прижал здоровую руку к лицу, между пальцев хлынула кровь. На Костю обрушилась паника. Он не знал, что делать. Что опять с собой сотворил друг? Когда Вован убрал руку, Костя покачнулся. На месте правого глаза зияла кровавая рана. Костю скрутило пополам. Его вырвало на листву и он, стоя на коленях, тупо смотрел на свою блевотину. В рвотной массе лежал глаз. Костя поднял взгляд на воющего Вована, и тот снова дико заревел. Сквозь застилающую глаза пелену слёз Костя видел, как вокруг друга металась чёрная тень. Мгновение — и у Вована исчезла нижняя губа, обнажив окровавленные зубы. Костю снова стошнило, и он с ужасом увидел перед собой в лужице крови куски кожи. Крик Вована перешёл в булькающий стон — и с новой порцией рвоты перед Костей оказался язык. Парня как прорвало. Нескончаемый поток кровавой блевотины хлынул изо рта. Костя давился, с трудом выталкивая из себя новые и новые куски. Сквозь слёзы он уже не смотрел на внезапно утихшего Вована. Задыхаясь, Костя отползал от растущей кровавой кучи. И когда уже почти потерял сознание, всё прекратилось. Костя лежал на земле, с трудом дыша и размазывая кровь по лицу. Во рту стоял солоновато-кислый привкус.

Парень поднял голову и посмотрел на лежащего Вована. Тот завалился за дерево и только ноги в изорванных джинсах торчали из-за ствола. Костя потряс головой. Бред. Видимо, он тоже перстнем отравился. Так не бывает. Глюки.

— Вован, — тихо позвал он, медленно подходя к дереву.

Костя зажмурился и, стиснув зубы, опустился на землю, когда увидел, что осталось от его друга. В густой тени дерева лежало освежеванное человеческое тело. Кожи не было, а сквозь вырванные куски мяса белели кости. Клочья одежды, разбросанные кругом, пропитались кровью и походили на лохмотья плоти. Глубоко вдохнув, Костя открыл глаза и отполз в сторону. Его колотило, мысли путались, сознание отказывалось принимать происходящее.

— Это медведь, — прошептал Костя. — Медведь… я не при чём.

Вкус крови во рту сводил с ума. «Бред какой-то», — думал Костя. Как его могло вырвать мясом, если он его не… ел?

Послышался шорох, и у Кости зашевелились волосы на голове. Тень дерева, в которой лежали останки Вована, сгустилась, почернела. Она двигалась, постепенно закрывая мраком лежащее тело. Тень на мгновение замерла. Тело шевельнулось, и Костя в ужасе попятился. Резкий рывок — и Вован исчез, оставив в земле борозды от ног, будто его втянули на верёвке. Секунда тишины, а затем раздался хруст.

Костя оцепенел и, как кролик под взглядом удава, не мог пошевельнуться. Тьма вновь ожила. В сторону Кости по земле заструились чёрные ручейки, похожие на щупальца. В голове раздался тихий женский голос.

— Не уходи.

Для Кости это было сигналом. Он встряхнул головой и бросился бежать. Без оглядки, не разбирая дороги и не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. Он сам не знал, сколько бежал. Сердце пульсировало где-то в голове, лёгкие горели огнём.

Наконец, Костя вырвался на поляну и застыл, как вкопанный. Он вновь выбежал к дому. Тому самому, в котором лежала мёртвая бабка. Костя замялся, не зная, что делать.

— Не уходи, — раздался голос, и дверь со скрипом отворилась.

— Да пошла ты! — крикнул Костя и снова рванул в лес.

Позади трещали и ломались деревья. Костя бежал и боялся обернуться. Казалось, великан шагал по лесу, сокрушая преграды. А, может, это дом нёсся вслед за Костей?

Внезапно земля ушла из-под ног, и парень кувырком покатился вниз. Пока летел, ударился головой. Наконец, Костя остановился, уткнувшись в ствол поваленного дерева. Изогнутая, сломленная ветка застыла у самого горла, оскалившись белой щепой. Костя судорожно вдохнул, отстранился и посмотрел по сторонам. Он был на дне глубокого оврага, поросшего мелкими кустами и усыпанного палой листвой. Навязчивый прелый запах кружил голову. В овраге было тихо. Тишина царила и наверху, будто погоня причудилась Косте. Он попытался встать и скривился от боли в голове. Видимо, хорошо приложился при падении. В глазах двоилось.

Сзади раздался шорох, и Костя обернулся, едва снова не упав. Метрах в двадцати стоял человек. Костя всхлипнул. Это был Вован. Живой. Ну конечно же. Всё привиделось. Костя шагнул навстречу и замер. Нет, не привиделось. Вован стоял по пояс обнажённый, а тело его было слеплено из кровоточащих кусков плоти, плохо подогнанных друг другу. Вован протянул руку и захрипел.

— Не уходи… не бросай меня.

Костя медленно отступал назад. Нет, это не Вован. Это всё проклятая ведьма.

— Не уходи…

От щеки Вована отпал кусок кожи, затем сползло пол-лица.

— Не уходи, — хрипел распадающийся на куски Вован.

Костя отступал, с ужасом глядя на груду подрагивающих человеческих останков оставшихся от Вована, пока спиной не упёрся во что-то. Медленно обернувшись, Костя замер. Жуткая фигура из сна, метра два с половиной в высоту, сделанная из грубо обтёсанного камня. Пародия на матрёшку. Грушевидное тело с массивной грудью, которую поддерживали каменные руки. Безносая голова с тремя отверстиями — двумя поменьше — глазами, и большим — видимо, ртом. Статую оплетали, как плющом, мелкие корни деревьев, она казалась монолитом, вросшим в овраг. Хотя Костя мог поклясться, что её здесь не было минуту назад.

Костя заворожённо смотрел на изваяние — из глаз статуи полилась чёрная жижа. Сначала тонкой струйкой, слезами. Потом поток стал больше. Чернота лилась на каменную грудь и капала на листву. Костя опустил взгляд — мелкие корешки, извиваясь словно живые, оплетали ботинки. Парень вскрикнул и побежал. Он карабкался на склон оврага, ощущая спиной прожигающий взгляд. Сердце рвалось из груди. Костя думал, что вот сейчас статуя схватит его и раздавит каменной лапой. Но овраг отпустил его.

Парень бежал без оглядки, спотыкался, падал, не замечая ссадин. Бежал подальше от этого кошмара. Казалось, конца не будет лесу. Преследования не было, но остановиться Костя не мог. «Не отпустит она», — вспоминал он слова Вована. «Нет! Ни хрена!» — молотом стучало в висках. Пока он бежит — не возьмёт его лесная тварь.

Лес расступился, и перед Костей раскинулся широкий луг, покрытый травяными кочками и россыпью зеркальных луж. Болото!

Костя несмело ступил на траву. Почва под ней была мягкая, но вполне держала человека. Метров через сто болото переходило в редкий лесок. Выбора не было. И Костя побежал.

Старался прыгать с кочки на кочку, часто оступался, но глубже, чем по щиколотку, не проваливался. Осмелев, Костя прибавил шагу, даже как-то повеселел. Тучи разошлись, пропустив свет солнца.

Оступившись на сырой кочке, Костя с размаху рухнул на живот, пропахав носом траву. Когда поднялся, увидел метрах в двадцати возвышающийся каменный островок. Парень застыл на четвереньках.

— Не отпустит, — шептали голоса в голове.

Костя оглянулся. Сзади мрачной стеной высился лес, и туда парень совсем не хотел возвращаться. Надо пробираться. Ведь совсем немного осталось до края болота. Вдруг глаз уловил движение. Между деревьев мелькали тени. Чёрные, приземистые, со сверкающими глазами. Волки. Кажется, Иваныч говорил, что волки летом не трогают.

Послышался вой. Точно — волки. Тени остановились, сбившись чёрной массой у края болота. Костя махнул на волков рукой.

— Пошли, твари. Вас ещё, сука, не хватало.

И тут тени стали подниматься. Фигуры вытянулись и теперь напоминали человеческие, только руки свисали почти до земли и глаза светились белыми дырами.

Костя рванул к островку. Трава под ногами расступилась, и черная жижа с чавканьем ухватила за кроссовки. Он попытался выбраться, но провалился ещё глубже. Грязь шевельнулась, и Костя мог поклясться, что увидел человеческую руку со сползающей чёрной плотью, тянущуюся к нему. Парень подался назад, и болотная жижа неохотно отпустила. Ещё рывок — и Костя вновь выполз на остров.

Слёзы навернулись на глаза. Не отпустит. Не отпустит ведьма. Обложила нечистью. А, может, кажется? Глюки всё это? Только Вована не глюки на части порвали. До сих пор во рту привкус крови.

Вдруг Костя увидал Иваныча. Тот вышел из леса чуть в стороне от чёрной воющей стаи. Старик, не спеша, пробуя длинной палкой глубину, направлялся к Косте. Сердце у парня бешено заколотилось.

— Иваныч, беги! — заорал Костя. — Там волки! Беги!

Чёрные тени метнулись в сторону егеря. Но тот не подал виду. Наоборот, когда одна приземистая тварь подбежала к нему, потрепал её по холке. Костя похолодел. Неужели… Иваныч заодно с ними! Тварь старая! Заманил в лес.

— Вот ты прыткий, Костюша, — насмешливым голосом крикнул егерь. — Ты чего удумал бегать-то? Лес кругом. Не дай Бог, зверь какой порвёт.

Спокойный тон Иваныча озадачил Костю. На мгновение происходящее ему показалось кошмарным сном. Может, съели чего в лесу? Вот и мерещится.

— Ты чего перстенёк-то не взял? Ведь Мама тебя в женихи приметила.

Перстень! Костя задохнулся.

— Ты… ты… Вована на куски порвало. Я… меня… Чего тебе надо от меня?

Иваныч остановился. Волки бегали у края болота, словно боясь залезть в трясину.

— Вовка — дурак. Не следовало хватать, чего ему не положено. А ты погоди. Я вот тебе принёс.

Егерь порылся в кармане и достал тот самый перстень. Чёрные твари зарычали и вновь стали подыматься на задние лапы, но Иваныч грозно оглянулся — и те притихли.

Костя затряс головой. Нет. Нет! Бред какой-то. В голове всё перемешалось. Страшный сон и ещё более страшная реальность. Нет. Бежать!

И Костя вновь побежал. Грунт за островком был посуше, парень с лёгкостью добрался до края болота и нырнул в редкий лесок. Дорога пошла на подъём, в сопку. Костя не замечал этого. Никогда не думал он, что может так быстро бежать. Страх гнал его прочь от этого места. Достигнув вершины сопки, Костя оглянулся и замер. Внизу лежала огромная, поросшая лесом каменная статуя. Каменная Мама колоссальных размеров. Болото внизу было её ртом, а в озёрах-глазах отражалось серое небо.

— Не уйдёшь, — послышался шёпот.

Парень рванулся вперёд, и резкая боль выбила из него дух. Сухая ветка кривым сучком пропорола живот Кости, и он остался висеть на ней у старого покосившегося дерева, глядящего из дупла глазами филина.

— Не уйдёшь…

***

Больно. Сознание приходило по капле.

Кап. Его тащат по лесу, и он оставляет на траве следы крови.

Кап. В лицо дышит смрадом тварь, похожая на сгусток темноты с сияющими глазами.

Кап. Он в хижине. Пылинки играют в солнечном свете. Иваныч рядом на коленях перед лавкой с иссушенной мумией. Он гладит её по волосам и кладёт перстень на место.

— Ты прости, — слышится его голос. — Отпусти ты меня. Сил моих нет больше. Вот, Мама жениха прислала. Правда, не уберёг я его. Да и хилый он. Сбежал бы. А Мама всё одно подобрала бы.

Кап. Обрывки чужой памяти. Её памяти. Её сны он видел когда-то.

Она была кормилица. Раз в году, а то и чаще, просыпалась Каменная Мама, и её твари выходили на охоту. Мама — древний идол. Матерь лесов и воды. Бабий бог. По старому завету кормилица должна нести подаяние, чтобы успокоить божество и унять морок, терзающий лес. А мужиков шаталось по лесам всегда множество. Не голодала Каменная Мама.

Угораздило её встретиться взглядом с тем пареньком, в берлогу к медведю попавшему. Пуще угля калёного запекло в груди.

Не смогла она его отдать каменному идолу. Выходила парня, радуясь каждой минутке, что рядом с ним провела. А он ушёл…

Она кричала. Ползла по земле на коленях и просила.

— Не уходи. Не бросай меня.

— Я… не могу. Не для меня эта жизнь.

Он хмурился и отводил взгляд. Он умел влюблять в себя женщин, а бросать их у него не выходило.

— Не уходи, ты же обещал, — рыдала она. — Я от всего отказалась из-за тебя.

— Я не просил. Не останусь я. Нет, — отрезал он, глотая подступивший к горлу комок, и бросил ей перстень, который когда-то сам смастерил.

— Я жить без тебя не смогу, — шептала она вслед. — И ты не сможешь. Не уходи.

Слова проклятьем ложились меж строк древней молитвы.

Яд чёрных трав выпивал жизнь кормилицы, а тёмные мороки Каменной Мамы гнали по лесу глупца, посмевшему оттолкнуть любовь…

Тугие обрезанные косы упали наземь. Слова тяжелее камня слетали с её губ. Никто, даже сама Каменная Мама, не сможет нарушить древних заклятий. Никогда не уйдёт он из леса. Покуда не полюбит она другого. А она не полюбит. Горькая смерть-трава… сладкий сон о голубоглазом парне…

Кап. Он в неглубокой яме, зловонная вода сочится из земляных стен. На фоне серого неба стоит Иваныч, опершись на лопату.

— Вот так, Костюша. Ты уж не серчай. Маму надо кормить, иначе всем худо будет. Раз я по молодости сгубил кормилицу, то мне её бремя на себя и брать. Всё одно хода из лесу мне нет. В город как попаду, так среди мертвяков гниющих себя вижу.

Иваныч вздохнул.

— Тебя-то не первого Каменная Мама в женихи заманивала. Всё душу своей кормилицы освободить хочет. Только рвёт их в клочья старое заклятье… Мой грех, а сколько душ загублено.

Иваныч махнул рукой и стал бросать вниз лопатой комья грязи. Было страшно, было больно. Жижа набивалась в рот, а снизу дрожала земля, будто кто-то пробирался к нему сквозь болотную толщу…

***

Егерь стоял у края болота — пасти древнего божества. Мама приняла подаяние, теперь зверь вернётся в леса и чёрные мороки перестанут пугать охотников. Ещё год он будет ждать, когда вновь объявится призрачный дом, где лежит его спящая красавица, и её тихий голос попросит не уходить.

Евгения Кретова

Лауреат литературной премии «Электронная буква», победитель номинации «Подростковое фэнтези» национальной литературной премии «Рукопись года» и финалист Конкурса детской и юношеской книги ЛитРес и ЛайвЛиб за рукопись «Вершители: посох Велеса». Финалист конкурса «Новая детская книга» в номинации «Фэнтези. Мистика. Триллер» и победитель читательского голосования за мистический триллер «Альтераты: миссия для усопших».

Предлагаемый вниманию рассказ вошел в сборник мистических рассказов о подростках, обладающих паранормальными способностями «Дом с панорамными окнами», вышедший в издательстве «Эксмо» в 2019 году.

Автор шести романов в жанрах фантастика и детектив. Буду рада встретиться с вами на своей странице ЛитРес https://www.litres.ru/evgeniya-kretova-13071576/

Зеркала

В серебристой череде январских морозов, когда воздух прозрачен и хрупок, а человек — беспечен и неосмотрителен, грань между мирами становится особенно тонка. Её лёгкий прозрачный шлейф, словно фата ипуганной невесты, цепляется за тёмные углы, разрываясь порывами ледяного ветра.

Святки.

Пора весёлых игр и ворожбы.

И уж сколько веков христианство, а всё никак не забудутся древние обряды. Хранятся. Передаются из уст в уста. Лелеются как памятка о давно ушедших временах.

***

Неуклюже скользя по ледяному насту, коварно присыпанному пушистым снегом, перескакивая через простенькие, почти утонувшие в сугробах неказистого московского дворика пеньки и качалки, сквозь надвигающиеся синеватые сумерки пробиралась ученица десятого класса «Б» Мария Афанасьева.

Её вязаная шапка с большим помпоном съехала на макушку, выпустив на мороз тёмную пушистую прядь, шарф раскрутился и мёл дорогу, а полы коротенькой дублёнки ритмично стучали по закоченевшим коленям. Она торопливо шла, шумно шмыгала носом, поминутно поглядывая на циферблат ручных часов.

— Да, ч-черти-че! — ругалась она, в очередной раз поскользнувшись на спуске с оледенелого бордюра. — Ни фига ж не видно!

Она едва не упала на грязный автомобиль, неловко припаркованный на тротуаре, ещё раз чертыхнулась, и с силой дёрнула ручку своего подъезда. Со второй попытки дверь поддалась, протяжно скрипнув и пропуская её внутрь, в душный полумрак, пахнущий горячей сыростью и кошками.

— Дашка! Я уже тут! — проорала она вверх, на лестничную клетку, с топотом поднимаясь на свой второй этаж.

Из-за поворота показалась кислая физиономия Дашки Синицыной, её школьной подруги. Мария устало закатила глаза к потолку. Вот вечно так! Чуть что выпадает из графика — подождать пять минут или выйти раньше из дома — сразу вот такой же недовольный вид.

— Я думала, ты ушла, — тихим, бесцветным тоном пропела Дашка, поправляя очки.

— Правильно сделала, что подумала, — кивнула Афанасьева, уже напряжённо шуруя в карманах в поисках ключей.

— Мы вроде на пять договорились встретиться, — продолжала нудеть за спиной Дашка.

Сунув ключ в замочную скважину, Мария с силой толкнула входную дверь:

— А мы и встретились! — часы в комнате как раз отстукивали пять раз. Мария подняла вверх указательный палец. — Слышала? Всё по часам, всё как ты любишь!

И ворвалась внутрь квартиры, в тихий полумрак, пахнущий корицей и апельсинами, на ходу сбрасывая мягкие угги, дублёнку, шапку с шарфом и, бросая всё на пуфик у входа, потопала в кухню, по дороге нырнула в растоптанные тапочки.

В кухне она с надеждой взглянула на круглый абажур люстры, щёлкнула выключателем — лампочка не загорелась.

— Есть будешь? — крикнула она подруге.

Из коридора послышалось одобрительное бульканье. Машка выглянула: ну, естественно, мисс «красота и порядок» уже аккуратно пристроила на вешалке свою куртку и теперь разбирает брошенные Машей на пуфик вещи.

— Даш, оставь ты их в покое, — она подошла, забрала из рук подруги свою дублёнку и демонстративно бросила назад, на пуфик.

И вернулась в кухню. Даша, всё с такой же кислой миной, поплелась следом. Она плюхнулась на табурет, отрешённо наблюдая за хозяйкой: та достала из нижнего шкафчика, из самых недр его, старенький эмалированный чайник с почерневшим дном, налила в него воды и поставила на печку. Чиркнув спичками, зажгла огонь на конфорке и вытащила из холодильника большое блюдо, прикрытое полотенцем, поставила на середину обеденного стола, рядом с белой непрозрачной вазой, доверху наполненной мелкими апельсинами.

Дарья с любопытством повела носом и заглянула под накрахмаленный хлопок: пирожки.

— Маш, а ты куда бегала-то? — полюбопытствовала она, наконец. Маша как раз в этот момент вцепилась в пирожок.

— Жа-шпишками.

— Чего?

— За спичками! — пришлось повторить Марии, дожевав пирожок. — Днём со школы прихожу, а света нет. И спички заканчиваются. Вот и побежала, а то ж ни чай попить, ни свечи зажечь… Гадать-то будем?

Дашка кивнула.

— А-а, а то я думаю, чего это мы в потёмках сидим, и ты чайник доисторический достала…

— Во-во. Ирма, кстати, придёт? — это их третья подружка. Вместе с Дашкой в музыкальную школу ходит. Только Синицына — на фоно, а Ирма — на скрипке играет.

— Не, не придёт. Сказала, к концерту готовиться будет, — вздохнула подруга и тоже взяла пирожок.

Афанасьева пристально посмотрела на подругу. Та посмотрела на пирожок слева-справа, словно выбирая место, достойное её внимания, и смачно вцепилась. Ни следа волнения, переживания и прочих душевных мук. Машка почувствовала, что звереет от любопытства.

— Чего к тебе Истомин сегодня подходил? — не выдержала она.

Дарья от смущения перестала жевать. Нахмурилась и покраснела.

— Паша? В кино звал.

— Ого! — Машка округлила глаза в ожидании продолжения. Но подруга молчала, как рыба, собираясь вцепиться в пирожок с другой стороны, ближе к варенью. — А ты чего?

Та смутилась ещё больше, щёки заалели, на шее появились красно-бурые пятна.

На плите шумно засопел чайник. Дашка бросила на потрёпанную клеёнку откусанный пирожок, соскочила с табурета, заставив его жалобно скрипнуть, и, схватив с полки две кружки, сунула в них треугольные пакетики с заваркой. Залила кипятком.

— Накрыть у тебя есть чем? — повернулась она к Маше.

Та как заворожённая следила за действиями подруги, вздрагивая от грохота, их сопровождавшего.

— Чего? — переспросила она.

— Накрыть кружки есть чем? — Дашка кивнула на две цветастые ёмкости, над которыми ароматными струйками поднимался пар. — Плохо заварится…

Мария выдохнула:

— Синицына, ты заколебала уже! Нормально всё заварится! Чего ты Пашке сказала-то?!

Подруга выразительно замерла, неуклюже вытянув шею, из-за чего стала походить на гусыню:

— Сказала, что занята: уроки у меня.

Она исподлобья посмотрела на одноклассницу: округлившиеся глаза, открытый рот, из которого торчит кусок недоеденного пирожка, на носу назревший до красноты прыщик, остановившийся взгляд. Ещё понятно, что остановился он на ней, Дашке. При чём, с выражением полного и бесповоротного сочувствия.

— То есть к тебе подошёл парень, по которому ты сохнешь с шестого класса, позвал тебя в кино, а ты сказала, что у тебя, блин, «уроки», и отказалась? Так? — Дашка виновато кивнула. Афанасьева с шумом проглотила пирожок. — Ты вообще нормальная?

Она села верхом на стул, упёрлась острыми локтями в светлый пластик, по-прежнему не сводя недоумевающего взгляда с подруги.

— Маш, мы все-таки с тобой по-разному смотрим на эти вещи, — начала было Дарья давно заготовленную фразу. Но Маша икнула и развела руки:

— Да по-идиотски ты на них смотришь, понимаешь? Чего тут «такого»? — Дашка молчала. — Ты же не во времена своих менуэтов и сонатин живёшь! А во времена рейва и инди… Чуешь разницу? Там, — она показала куда-то за окно, — менуэты, а здесь, — она легонько постучала ладонями по столу, — современная жизнь, понимаешь? Ж-И-З-Н-Ь!!! И в ней есть кино, концерты, мобилки, парни. С ними можно разговаривать, гулять без опасения быть сожжённой на костре.

Дарья села напротив, тяжело вздохнула.

— Конечно, ты права, — она посмотрела в окно, — а я — старомодная дура…

— Старомодная — согласна, на счёт дуры — я этого не говорила, — на всякий случай поправила Афанасьева.

— Хорошо-хорошо, это я говорю, что я — дура. Но он подошёл ко мне, и я как-то растерялась… Не знаю, как оно у меня вырвалось — про учёбу и занятия… Я всё время кручусь между школой, репетициями и репетиторами… И вот.

Маша с сомнением и жалостью посмотрела на подругу. Вот же незадача: и умница-отличница, и талантище, и человек хороший, и симпатичная, даже симпатичнее её, Машки, вон волосы какие блондинистые и без всякого мелирования. И очки ей идут. Но вот совершенно не приспособленная к жизни. Как она будет без неё, без Машки, то есть? Ещё поступит в эту свою консерваторию, и всё, умрёт за нотами нецелованной…

— Ладно, не хнычь, — примирительно пробормотала она. Кухня окончательно утонула в сизых сумерках, и смотреть друг на друга в потёмках становилось всё труднее. Ещё и метель начиналась.

Маша достала из шкафчика связку серых свечей, зажгла их. Покапав горячим парафин на дно старенькой алюминиевой кастрюльки, установила в неё свечи.

Всё ещё обдумывая что-то, взяла кружки, от которых шёл тёплый пар и разливался аромат цитруса, поставила на стол. Дашка сразу потянулась к своей любимой, которую она же и подарила — ваниль с шоколадными нотами-восьмушками на стройном нотном стане.

— Что-нибудь придумаем.

— Что? — вздохнула Даша с отчаянием в голосе.

— Ну-у. Я приглашу его с Витькой в кино. Возьму тебя. Сходим вчетвером. Потом он тебя до дома проводит, как настоящий кавалер, а там уже, может, ты и перестанешь за уроки бросаться как в спасательную шлюпку…

Дашка хохотнула. Но в мутноватом свете свечей выглядела при этом ещё более несчастной.

— Слушай! — Маша наклонилась над столом. — Предлагаю осветить вновь открывшиеся обстоятельства в ходе сегодняшнего гадания… Ты со мной?

В подъезде гулко хлопнула дверь. Послышались торопливые шаги на лестничной площадке.

Афанасьева посмотрела на часы: почти шесть, скоро мама с работы вернётся.

— Пойдём, я тебе что-то покажу…

Она схватила кастрюльку со свечами и, проплыв мимо заинтригованной гостьи, скрылась в полумраке коридора.

Квартира у Афанасьевой была небольшая, хоть и трёшка, но в старом доме, с довольно странной, неудобной планировкой. Кухня выходила в длинный узкий коридор, на котором смыкались всё выходы из всех помещений: входная дверь, ванна и туалет, и традиционная в таких домах кладовка — с одной стороны, три двери в жилые комнаты — с другой.

Если бы ещё эти самые двери оказались со стеклянными вставками, было бы, наверно, уютнее, особенно сейчас — вечером, с отключённым электричеством и занимавшейся за окном метелью.

Осторожно двигаясь за подругой, Дарья невольно представила себя в древнем заброшенном замке — узкий проход, темнеющие проёмы комнат, томное поскрипывание паркета, и худенькая девушка со свечой впереди. В довершении картины Машке не хватало длинного, в пол, платья.

— Ты чего там плетёшься? — прошептала подруга.

— Тут я… А ты чего шепчешь? — так же тихо отозвалась Даша. Афанасьева хохотнула чуть громче, но тоже не в полный голос:

— Не знаю, всё так торжественно… Смотри!

Она отошла немного в сторону, подняв высоко свою кастрюльку со свечами и позволив Даше оглядеться.

Они оказались в спальне Машиных родителей: тяжёлые шторы плотно закрыты, широкая кровать с резным изголовьем в форме лилии, мерцающие в свете свечей бра. Слева от входа, у стены, ловило отражение двух девчонок громоздкое трюмо с массивным овалом зеркала.

— Класс, правда? — восторженно хвасталась Афанасьева. — На Новый год себе купили обновку… Круть, да?

Синицына зачарованно кивнула.

— И, прикинь, ещё что я придумала, — Маша поставила кастрюльку со свечами на трюмо, исчезла на мгновение в темноте коридора. В кладовке послышался грохот, словно свалилось что — то тяжёлое и мягкое, потом — оханье и скрип.

— Афанасьева, тебе помочь? — Даша выглянула из спальни.

— Не-е, я уже тут. Оно легкое… На колесиках…

Медленно разворачиваясь в узком коридоре, чавкая резиновыми тапками, Маша втягивала в комнату нечто высокое, плоское, в деревянной оправе и на широкой нескладной подставке.

— Это что такое?!

Но подруга не отзывалась, кряхтя и шумно вздыхая. Даша не выдержала, схватила за угол деревянной рамы, потянула её на себя. Штуковина оказалась и впрямь не столько тяжёлой, сколько неудобной и большой: в высоту едва-едва прошла в дверной проём, а в ширину — вообще пришлось втягивать по очереди в начале один угол, за ним — второй.

«Штуковина» оказалась напольным зеркалом.

Когда всё, наконец, было позади, и оно оказалось в спальне, Маша довольно подпрыгнула:

— Та-дам! — она слегка поправила деревянную раму.

Перед озадаченной Синицыной встало её собственное отражение во весь рост: растрёпанные волосы, смущённый вид, стекляшки очков в модной оправе. В несмелых бликах свечей она увидела себя странно потерянной, словно чужой.

— Здорово, да? — не унималась Афанасьева. — Это от старого гарнитура осталось, не дала продать. Буду у себя в комнате делать ремонт, его там пристрою. Раму только перекрашу, сделаю её светлой-светлой. Представляешь?

Даша представила.

— А зачем ты его сюда припёрла?

Афанасьева, любовно поглаживавшая гладкое полированное дерево, встрепенулась:

— Как «зачем»? Гадать сейчас будем!

— На зеркалах? — Дашка боязливо поёжилась.

— Конечно…

— Так вроде же в полночь надо?..

Подруга развела руками:

— Ага, в полночь такие стучимся к мамке с папкой со свечкой: пустите в зеркало потаращится, да? Синицына, не тупи!

Та пожала плечами.

— Ерунда это всё, не верю я…

Машка хитро прищурилась, приблизив лицо к самому уху подруги:

— А на суженого-ряженого? — и заглянула в глаза, прикусив нижнюю губу, томно добавила: — А если Пашка Истомин явится? А?

И гоготнула.

— А как? Ты знаешь? — с сомнением в голосе отозвалась Синицына.

Подруга вскинула подбородок, закатывая выше локтя рукава тёмной клетчатой рубашки, торжественно подняла руки над головой и громоподобным голосом провещала:

— Я, потомственная ясновидящая, маг-виртуоз в третьем поколении, властелина духов и мирских врат, ведунья Марианна, приглашаю тебя на сеанс супер-пупер магии! Один взгляд сквозь магический кристалл, и твоё будущее у меня как на ладони!

— Афанасьева! Тебе никто не говорил, что в тебе пропадает народная артистка?

Машка опять гоготнула:

— Говорили-говорили. Не отвлекайся. Ладно, давай начинать, а то скоро мамка с работы придёт, весь кайф обломает своими советами!

Она подтолкнула подругу к зеркалам.

— Слушай сюда, — скомандовала она. — Встаёшь между зеркалами, типа в коридоре таком оказываешься. Говоришь: «Суженый-ряженый покажись», и ждёшь. В конце коридора, как бы из-за твоей спины, появится фигура, как окажется у тебя за спиной — смотришь быстренько, запоминаешь и выбегаешь из коридора. Поняла? Только не оборачивайся — нельзя, говорят…

Дашка кивнула, заворожено оглядываясь вокруг:

— Кто говорит?

— Ну, бабки всякие… Гадалки. В инете прочитала.

— А-а, — понимающе протянула Синицына. — А долго ждать?

Афанасьева округлила глаза:

— Да кто ж его знает… Хорошо бы побыстрее, я ж говорю: мать скоро придет… Ну, рассказывай, что там видишь?

Дарья вглядывалась в зеркальную мглу.

Здесь, внутри бесконечного зеркального коридора, было прохладно. Она поёжилась, словно от сквозняка. Её отражение, мутное, неравномерно освещённое тусклыми восковыми свечами, казалось, начало жить своей жизнью — медленнее моргать, невпопад дышать. Или ей это только показалось?

— Даш, ну, что? — донёсся издалека голос Афанасьевой. Та только отмахнулась:

— Если ты будешь поминутно меня спрашивать, что да как, то вообще ничего не получится. Сиди смирно.

Афанасьева вздохнула. Скрипнули пружины широкой кровати — поёрзав, она всё-таки сползла на пол, на мягкий светлый ковёр, и зевнула.

Дарья тоже решила устроиться удобнее: села на пуф и прошептала: «Суженый — ряженый, покажись».

В ушах звенело. Сквозь шёпот тишины сюда, в межзеркалье, проникали странные звуки — протяжный скрип открывающейся двери, грустное завывание ветра, негромкий шелест сухих листьев, тихий стук по стеклу.

Дарья вздрогнула: в глубине помутневшего зеркала, в узком светлом прямоугольнике на линии горизонта, мелькнула фигура, крохотная, едва заметная. Она не успела разглядеть её.

Но стала приглядываться внимательнее. Очень мешал туман, отчего-то застилавший серебристую поверхность.

Девушка осторожно, чтобы не задеть свечи, провела рукой по зеркалу. Туман не рассеялся, но фигура мелькнула уже не на линии горизонта, а гораздо ближе за спиной, в нескольких метрах от неё. Невысокий человек прошагал мимо и снова исчез за сумрачными колоннами.

Дарья наклонилась ближе, напряжённо ожидая увидеть лицо незнакомца, когда он снова мелькнёт в лабиринте зеркал.

Стекло покрылось мокрым туманом. Несколько капелек стекли по гладкой поверхности. Девушка раздражённо провела рукой, в очередной попытке вытереть его, но замерла от удивления — наклонившись к зеркалу и приглядываясь, на неё смотрел молодой мужчина, лет двадцати пяти: тёмные волосы чуть ниже подбородка, нос с горбинкой, лукавый взгляд. Дашка онемела, на миг забыв, что нужно делать — фигура была настолько реалистичной, настолько отчётливой, словно… словно незнакомец и вправду стоял прямо за спиной, словно он был ею.

Не поворачиваясь, она осторожно посмотрела себе под ноги и под собственный локоть, пытаясь рассмотреть человека за спиной. Она ожидала увидеть мужские ноги, но заметила лишь тень тонкой четырёхпалой лапы.

В нос ударил резкий запах тухлых яиц и гнилого мяса.

Зажав ноздри от отвращения, она бросилась из зеркального коридора и заорала:

— Ма-ама!

Носок зацепился за витиеватую ножку пуфика, и Дарья с грохотом повалилась на пол, увлекая за собой напольное зеркало.

Тень существа, прильнувшая было к гладкой раме, метнулась к трюмо, нырнув в отражение, и в ту же секунду выскочила следом за падающей девушкой.

Со звенящим грохотом громоздкая конструкция повалилась на пол, рассыпаясь сотнями острых осколков.

Словно в замедленном кино, Даша видела: всё ещё храня отражение зеркального коридора и тёмной фигуры в нём, они разлетаются по комнате. Она прижалась к кровати, поджав под себя ноги, прикрывая голову руками. Колкая пыль окружила её туманом, острыми когтями разрывая кожу, врезаясь в плоть.

— Ма-ама-а-а, — звенело в голове.

Это Машка Афанасьева, не успев спрятаться от осколков, поймала один из них, до кости разорвав ладонь. Кровь хлынула на джинсы, клетчатую рубашку, стекая алыми пятнами на светлый ковёр. — У-е-о, — стонала подруга, прижимая к себе почерневшую руку.

Тень, перескакивая из одного осколка в другой, рассыпаясь тысячами фрагментов, пролетала над их головами, пока не накрыла чёрной звенящей пылью всё пространство. Душное мгновение — и зеркальная пыль с шелестом осела.

— Маш, ты как? — тяжело дыша, спросила Синицына.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — прижав к груди руку, словно баюкая младенца, подруга металась по комнате, наступая на осколки: те хрустели, как сухие кости. С локтя чёрным мазутом падала кровь.

— Маш, руку надо перевязать! — бросилась было на помощь Синицына.

Но подруга уже открыла шкаф и выхватила из него первую попавшуюся тонкую цветастую тряпку, полотенце, энергично наматывая его вокруг ладони:

— Ты офигела, что ли, Синицына?! — орала она, захлёбываясь от боли. — Чего ты скачешь как умалишённая!

— Маш!

— Если б я только знала, что ты такая идиотка!..

— Маш!

— Что «Маш»? — подруга повернула к ней искажённое болью и ненавистью лицо. Дарья отшатнулась, едва узнавая. — Я уже шестнадцать лет как «Маш», только с такой как ты кретинкой первый раз столкнулась…

— Маш, прекрати, — пробормотала Синицына. Её собственные руки, плечи, незащищённая шея словно паутиной были покрыты маленькими царапинами. Тонкие и прозрачные, слабо поблёскивающие в жёлтом свете свечей, осколки, размером не больше головки швейной иглы, торчали из кровоточащих ран. Она боялась пошевелиться. — Я вся в стекле, щёлкни выключателем, пожалуйста, может, дали свет…

Мария прищурилась, но не шелохнулась.

— Так тебе и надо! — отрезала она неожиданно жёстко. — Если бы не ты, ничего бы этого не случилось.

Дарья, поняла, что сейчас рассчитывать на помощь подруги не приходится, надо выкручиваться самой, и осторожно приподнялась. Тело словно огнём опалило: мелкие осколки, плотно покрывавшие руки, впились ещё глубже. Пока она не двигалась, стеклянный скафандр не причинял боль, но стоило ей пошевелиться — весь этот колкий ёжик пришёл в движение, медленно разрезая плоть.

Она тяжело дышала.

Весь пол был усеян осколками зеркала, крохотными треугольниками, преломляющими мутное пространство. В отличие от Афанасьевой, Дарья была в тонких капроновых носочках, и идти по такому опасному ковру не решалась.

Немного приподнявшись, она спустила рукава тёплого свитера так, чтобы укутать ими кисти рук. Осторожно сделала одно движение, передвигаясь на четвереньках.

Мария, прищурившись, наблюдала за стараниями подруги. В её глазах сверкало брезгливое любопытство.

Не дав Дарье доползти до двери, она утробно рыкнула, с размаху ударив её ногой под рёбра.

Та ахнула от неожиданности и завалилась на бок, прямо на острые осколки, от которых так старательно береглась:

— Афанасьева, ты чего?! — задыхаясь от боли, завопила она.

Подруга молча перешагнула через неё и вышла из спальни.

***

Когда боль немного улеглась, Даша осторожно перевернулась на живот. Куском деревянной рамы она немного расчистила пространство вокруг себя, и, наконец, смогла встать.

Дотянувшись до трюмо, на котором, подрагивая, белели свечи, она подцепила алюминиевую кастрюлю и притянула к себе, больно обжегшись каплями воска. Но это уже не имело никакого значения.

Единственное, о чём она мечтала сейчас — это убраться отсюда подальше.

Сделав широкий неуклюжий шаг, чтобы перешагнуть через поблёскивающие в свете свечей осколки, и едва не потеряв равновесие, она шагнула в коридор.

Первое, что она почувствовала — это запах.

В квартире остро воняло гнильём. Не мусором с помойки. Не пылью или сыростью.

Как-то, будучи на даче, они жарили шашлыки. Маринованное мясо, лук, специи. Убирать поручили ей. Но, подслеповатая, она пропустила лужицу крови, затёкшую между столом и мойкой. В жаре, к утру в кухне стояла точно такая же, как сейчас, вонь.

Девушка остановилась, силясь понять. Этого запаха раньше не было, когда они с Машей шли гадать.

Синицына выше подняла руку. В желтоватом круге света отразилось длинное узкое пространство. Нескончаемая галерея чернеющих проёмов, тусклые тени, оживавшие на границе света и тьмы.

И жалкие желтоватые блики вокруг.

— Ма-аш? — неуверенно позвала она в пустоту.

Голос, преломившись глухим эхо, улетел вдаль.

Она снова стояла в зеркальном коридоре. Том самом. Из которого только что едва вырвалась.

Сердце учащённо забилось и замерло. Знакомые квадратные метры выглядели совершенно иначе — обшарпанные, с крупными клочьями изрядно потрёпанных обоев, стены, выглядели заброшенно и уныло. Бесконечная череда тёмных провалов пугала. Из них тянуло холодом и плесенью. И доносились неясные звуки, словно там обитало нечто живое — дыхание, стоны, лёгкий шёпот.

Вы когда-нибудь слышали звуки собственного организма? Современное оборудование, погружаясь в глубины нашего естества, улавливают и, многократно усиливая, передают биение сердца — гигантского чавкающего монстра, работу лёгких — их необъятные меха с гулким шумом перегоняют воздух, охая и надрывно вздыхая. Из тёмных провалов доносились примерно такие же звуки.

Даша резко обернулась: за спиной тянулась та же череда тёмных проёмов, то же невнятное бормотание, словно из чрева исполинского организма.

Даже если тебя съели, у тебя есть как минимум два выхода.

Надо только их найти.

У неё саднила кожа на лице, руках. Мелкие царапины, оставленные стеклянным дождём, кровоточили. Мягкое мерцание свечей то и дело отражало кусочки зеркал, впившиеся в плоть.

Девушка с трудом вынула один из них, наиболее крупный, за который дрожащие, скользкие от крови пальцы, смогли зацепиться.

До неё донеслись жутковатые звуки: протяжно ныла скрипка, печально ухала виолончель, — за ближайшим проёмом послышался лёгкий гул. Словно настраивали небольшой оркестр. Эта знакомая, успокаивающая и понятная какофония, заставила прислушаться и сделать несмелый шаг навстречу.

Она вошла внутрь, в чернеющую пустоту одной из комнат, выходивших в галерею.

Тусклый свет свечи здесь, казалось, окреп и расширился, позволив осветить всё небольшое помещение.

Окна с торжественно-бордовыми гардинами и вуалью французских штор. Ровные ряды стульев с ажурными спинками и возвышающимися над ними шеями, головами. Впереди, на прямоугольном подиуме — хрупкая девушка с уложенными в тугие локоны волосами за концертным роялем, чёрным и величественным. Прямая спина, замершие на миг над клавишами тонкие пальцы.

И вот они коснулись их, несмело, извлекая немного траурные и торжественные звуки. Лёгкие кисти то взмывали вверх, то неистово обрушивались, завораживая.

Рахманинов. Второй концерт для фортепиано.

Она знала это произведение. Более того — это она его сейчас играла.

Это ЕЁ выступление на Рождественском концерте несколько дней назад.

Темп увеличивался. Руки, словно плетя кружева, порхали над клавишами, невесомые, волнующие, вдруг замедляясь, любовно лаская клавиши.

Но зал неистовствовал. Чем более проникновенно она играла, тем больше взрывов гомерического хохота слышалось от внешне увлечённой публики. Кто-то громко, в полный голос, разговаривал по телефону, ругаясь с тёщей. Мужик в предпоследнем ряду, с покрытой испариной красной шеей шумно сморкался в неопрятный платок. Парочка в проходе откровенно заигрывала.

— Эй, да успокойтесь вы! — не выдержала Дарья, закричала, перекрывая шум. — Вы же мешаете!

В одно мгновение музыка стихла. Почти сотня людей замерла, и, как один, повернула к ней свои лица — фарфоровые маски с чёрными провалами вместо глаз.

Парочка, целовавшаяся в проходе, привстала.

Дарья отшатнулась. В горле ежом застрял крик, словно у неё и не было того, чем кричать.

Она сделала один шаг назад, в тень спасительного коридора, всем телом чувствуя, как подалась вперёд толпа.

Синицына, опрометью выскочив из зала, бросилась прочь.

Пыльные стены мелькали вокруг, позади слышался топот и звериный, остервенелый визг, который то приближался, то отдалялся, словно играя с ней в кошки-мышки.

Краешком сознания она понимала, что бежать не куда, нужно спрятаться. Но куда?

Огромная агрессивная масса, казалось, уже была за спиной: Дарья почувствовала, как вязнут её ноги, как кто-то пытается схватить её за локоть, разрывая когтями свитер, царапая тонкую кожу.

Прикрывая голову ладонями, она бросилась в сторону и нырнула в первый попавшийся проём.

Настигающая волна отхлынула, выплюнув её в темноту, словно кита на берег.

Дарья тяжело дышала. Биение сердца разрывало рёбра, тяжёлым эхо пульсируя в барабанных перепонках. Она облизнула пересохшие губы — кожа потрескалась, и теперь солёный вкус крови, отдающей металлом, вызывал тошноту.

И она поняла, что выронила свечи.

Теперь её окружала сырая мгла: не чернильно-черная, а прозрачная, однообразно сизая, безобразная. Тусклые тени метались по стенам, выползая из дальних углов, норовили дотянуться, дотронуться до неё, проверить, жива ли.

— Ма-а-шка! — заорала она не своим голосом. Тени мелькнули и спрятались в дальнем углу, сжавшись в бесформенные комья, из которых изредка поблёскивали угольки глаз. — Ты где?! Отзови-ись!

Противоположная стена, словно сбрасывая пелену, озарилась изнутри сумеречным сиянием.

Большое окно, проявившееся на ней, манило — там выход, конец этому безумию.

Дарья шумно выдохнула, сделала решительный шаг навстречу, и тут же замерла.

В прозрачном проёме окна проявились два тёмных силуэта. Лёгкое движение, и она смогла разобрать широкую мужскую спину, сильные плечи. Сердце забилось сильнее и тревожнее, томно пульсируя под накрывающей его раскалённой карамелью — она узнала его. Он снится ей ночами с двенадцати лет. Она грезит им наяву. Паша. Истомин.

Набрав больше воздуха, она открыла было рот, чтобы окликнуть его, но имя окаменело на губах.

Он не один. В неярком прямоугольнике окна, не замечая ничего вокруг, отвечая на его ласки, темнела ещё одна фигура.

Даша пригляделась.

Неистово трепещущее сердце подсказывало: там, в объятиях парня, о котором она столько лет мечтала — она сама. Афанасьева легко съела историю про уроки. Она её за человека не считает — ещё бы, очкастая дура-зубрила с вечным комплексом отличницы и стопкой нот в портфеле. Кому она может понравиться?! Что она может сделать, кроме идиотской выходки с отказом?!

До дрожи в ногах она вспоминала Пашины руки, как они дотрагивались до неё, обжигая, его дыхание, требовательные, не позволяющие сделать шаг назад, прикосновения.

Он позвонил ей три недели назад. Вот так просто. Она взглянула на экран сотового — и села. «Паша Истомин звонит».

— Да, я слушаю, — голос срывался, язык пересох и здоровой неповоротливой тряпкой ворочался во рту.

— Здоро́во, Синицына! Чё делаешь?

— В музыкалку собираюсь, — честно призналась она, так как, кажется, мозг тоже высох и тоже ворочался в черепной коробке здоровой неповоротливой тряпкой.

— Прикольно, — хохотнул Истомин. — Чё завтра после уроков делаешь?

Она запнулась. Завтра они во вторую смену учатся, и, по-хорошему, ей ещё на репетицию успеть. Но язык с мозгом уже реабилитировались:

— Ничего.

— Круть, — опять хохотнул Истомин. — И не планируй. В кино пойдём.

Сердце сделало тройное сальто назад, с четверным тулупом. Если вообще бывает такая комбинация в фигурном катании.

— Ты меня в кино приглашаешь?

Истомин издал звук, больше похожий на хрюканье, чем смех:

— Типа того. После химии сразу не убегай, ага? Буду ждать тебя у выхода. Ну, бывай, Синицына.

И нажал «отбой».

Внутри всё клокотало. Щёки загорелись румянцем, уши, кажется, светились от счастья. Срочно позвонить! Рассказать! Прокричать!

Но — кому?

Эту тайну она будет лелеять как младенца. Она не позволит в ней копаться, оценивать, сомневаться.

Это её личное пространство. В котором она — не очкастая дура, а королева. И у неё завтра свидание с парнем её мечты!

Она бросила в портфель ноты, что-то и как-то играла на репетиции. Кажется, хормейстер осталась ею недовольна — она заметила её укоризненное поглядывание из-за круглых как у стрекозы очков, — и весь вечер и утро следующего дня провела как во сне.

— Даш, тебя ждать? — с урока химии она собиралась усиленно медленно, проверяя каждую тетрадь, и Машка нетерпеливо топталась у выхода из кабинета. — Ты копаешься, а мне на автобус надо.

Даша встрепенулась:

— Ты иди, Маш! Я не могу тут кое-что найти, — и рассеянно повела плечами, снова увлечённо копаясь в недрах школьной сумки.

Афанасьева недовольно рыкнула и помчалась по коридору.

Дарья вышла из кабинета последней, химичке даже пришлось её подгонять.

«А, что, если это шутка? Розыгрыш? И Паша не ждёт меня на выходе?» — мелькнула острой спицей отчаянная мысль.

Мимо неё бежали школьники. Но Истомина нигде не было видно.

Молниеносное движение справа заставило её пискнуть от неожиданности. Горячая ладонь на локте, мощный толчок в сторону туалета для мальчиков, и она оказалась лицом к лицу с Пашей.

— Тиш-тиш-тише, — шептал он ей на ухо, прижимая жёсткой ладонью рот. — Это же я… Ты так долго собиралась, что мне пришлось идти тебя искать.

Он потянул её за рукав, затащив в кабинку, тесную и вонючую.

Истомин оказался гораздо выше, чем она думала, на голову выше её. Сильные, накаченные руки поставили её к стене, прижав горячим телом так, что ей стало неловко дышать. Она дёрнулась, попробовав высвободить руки.

— Тиш-тише, — повторил Истомин, с силой надавив ей на плечи. Руки скользнули под её волосы, оголив тонкую шею, притянули к себе, накрыв пересохшие губы мягким и требовательным поцелуем.

Руки скользили по телу, замедляясь на бёдрах, привлекая их плотнее к сильному мужскому телу, ловкое движение пальцев, и синяя шерсть школьной юбки смялась, оголив испуганное колено.

Даша ахнула, дёрнулась, но Истомин ещё плотнее прижал её к стене. Свет в коридоре погас с хлопком.

— Не паникуй, Синицына, мы с тобой одни в школе, все ушли. Вон, видишь, охранник свет потушил.

Он подхватил её за талию, увлёк в узкое пространство за кабинкой, к широкому окну. Приподняв, словно пёрышко, он уверенно подсадил на подоконник, жарко целуя и торопливо поднимая подол юбки.

Всё произошло быстро, как весенняя гроза, неистовая, яркая и безжалостная. Острая боль перекрыла вонь из кабинок, замерев в ушах тонким и жалобным звоном. Стыд, тогда и сейчас, при взгляде на жарко обнимающуюся парочку, покрывал леопардовыми пятнами шею и щёки, прикосновения его рук саднили, словно прижжённые калёным железом.

Даше не помнила его лицо. Кажется, она всё время сидела, зажмурившись, и сейчас ей нестерпимо захотелось увидеть его глаза — что в них было в ТОТ момент. Она приблизилась, стараясь не шуметь и не привлекать внимание, боясь, что и эта парочка повернёт к ней свои неживые фарфоровые лица без глаз.

Тонкий бело-лунный луч скользнул по плечам Истомина, осветив на миг пушистые волосы его спутницы, собранные в высокий хвост.

Стоп.

У неё не такая причёска была. И волосы у неё не вьются.

Дыхание замерло.

Округлив глаза, не веря им, не веря самой себе, она приблизилась ещё на шаг.

Из-за Истоминского плеча выглянуло бледное лицо. Взгляд в упор сухой и колкий.

— Машка! — в ужасе отшатнулась она, узнав подругу. — Как ты могла! Машка! Ты же знала, что я его люблю!!! Ты же всё знала.

Афанасьева отпрянула от кавалера, легко отодвинув его в сторону. Облизнув припухшие от поцелуев губы, она оправила блузку, разгладив белоснежные рюши, отдёрнула юбку. Повела бровью, и Истомин послушно подставил широкую ладонь, чтобы помочь ей спуститься с подоконника.

— Ненавижу, — коротко прошептала Дарья, делая шаг назад.

Машка и Истомин одинаково зло ухмыльнулись:

— Да кому это интересно?

— Ненавижу, — повторила как приговор Дарья, выбегая из комнаты в затхлые трущобы коридора.

Не оглядываясь, она мчалась вперёд, смазывая с окровавленных щёк сухие солёные слёзы, и задыхаясь.

Злоба горячей испепеляющей волной накрывала её, всё глубже унося сознание.

В глубине мелькнула тень — неясное сочетание света и тьмы проскользнуло через проход из одного тёмного провала в другой.

Она скорее почувствовала, чем увидела в чернильной темноте ближайшего дверного проёма быстрое движение. Зрение выхватило из мрака светлые глаза, Машкино лицо, неестественно белое, всё в мелкой паутине сизых, как на старой эмалированной керамике, трещин.

— Ненавижу! — надрывно заорала Синицына, узнавая.

Машкины почерневшие губы сложились в кривой и равнодушной усмешке. Холодная рука схватила за шиворот и, резко потянув на себя, с силой ударила об острый угол косяка.

Перед глазами вспыхнул, многократно отражаясь, сине-зеленый, ослепительно яркий круг, и тут же погас.

Последнее, что почувствовала Дарья, падая, это острые когти, немилосердно вцепившиеся в её плечи и потянувшие её тело по пыльному, покрытому стеклянным песком полу.

***

Дарья приходила в себя медленно и мучительно.

Сквозь тугую пелену обморока, звон в ушах, она слышала завывание метели, ощущала сырость и грязь помещения, в котором находилась. Руки, насквозь исколотые и изрезанные, кровоточили и зудели.

А рядом, в метре от неё, она непрестанно чувствовало чьё-то присутствие: короткий смешок, бормотание, хруст стекла под чьими-то ногами.

— Что, не сдохла ещё? — сильный пинок под рёбра мгновенно привёл в чувство.

Маша, неестественно бледная, с посиневшими губами, низко склонилась над подругой.

— Что, счастлива? — злобно прошипела та, отворачиваясь. — Победу свою празднуешь?!

Дарья огляделась. От удара о косяк очки треснули, но в целом толстая оправа оказалась неожиданно крепкой. Даже сквозь треснувшее стекло, девушка поняла, что снова оказалась в спальне, между трюмо и завалившейся на бок и рамой напольного зеркала. Только вместо аккуратного уюта — обшарпанные стены в лохмотьях истерзанных временем обоев.

Афанасьева отошла от неё к пустой раме, из которой, словно хищные зубы, торчали острые осколки. Она их внимательно, по-хозяйски, оглядывала, некоторые, чем-то привлекавшие её внимание, осторожно вытаскивала и складывала аккуратной стопкой.

Дарья подскочила. Голова кружилась. От нестерпимой вони тошнило.

— Афанасьева, как ты могла? — Закричала. Машка только хихикнула. — Чего ты ржёшь?!

Подруга коротко на неё глянула сквозь зияющую пустотой деревянную раму, наклонила голову, неуклюже, по-кукольному, положив её на плечо:

— Ты лучше не обо мне думай, а о себе. Ведь ты сейчас умрёшь.

Дарья поправила очки. Трещина на стекле мешала ориентироваться, разделяя пространство неловкой тёмной полосой.

— С чего бы это? Или ты меня решила убить? — Дарья расправила плечи.

И одним молниеносным выпадом она схватила Афанасьеву за рукав, встряхнула и резко потянула к себе.

Тщедушная, никогда не отличавшаяся спортивными достижениями Афанасьева, легко подалась вперёд, и, вывернув локоть, резко обрушила его на Дарью, точно ударив по запястью. Та вскрикнула и разжала пальцы.

От неожиданности Синицына качнулась и с визгом повалилась на усыпанный зеркальной крошкой пол. Мария не дала ей упасть. С ловкостью кошки она перехватила подругу за плечи, одним мощным движением подняв с пола и приблизив к себе испуганное лицо:

— Не смей… Не смей ко мне прикасаться, — шипела она.

Находясь так близко от неё, Дарья чувствовала её тяжёлое дыхание, непривычно едкий запах пота, видела расширенные зрачки, тёмные и ничего не выражающие. Неведомая прежде решимость накрыла её волной. Руки перестали дрожать, сердце — судорожно, из последних сил биться. Она прошептала:

— Ошибаешься. Это ты сейчас сдохнешь, как собака.

Дарья оттолкнула от себя хищно улыбавшуюся Афанасьеву, не спуская с неё настороженных глаз, сделала шаг назад. Та скривилась.

Дарья медленно, выверяя каждое движение, наклонилась, подняла с ковра длинный, словно нож, острый осколок зеркала. Удобнее перехватив его, она направила остриё на подругу. Страх прошёл. Осталась неистовая, шальная ярость.

— Я для тебя всегда была никем. Ещё бы! Рядом с такой умницей и красавицей, как ты, должна быть страшненькая и недалёкая подруга, чтобы оттенять твои прелести, — шипела она, подходя ближе к Афанасьевой. — Я не имела право иметь своё мнение. Я всегда должна была подстраиваться под тебя: когда Машеньке вздумается выйти из дома, когда она соизволит явиться. Всё только так, как хочешь ТЫ! Тебя никогда не было рядом, когда ты мне была нужна! Ни разу… НИ РАЗУ за все семь лет в музыкальной школе, ты не была на моём экзамене, концерте, конкурсе, как бы важен он не был для меня. Всё время идиотские отговорки — мама заболела, брат в больнице, уехала в отпуск… Никогда тебе не было интересно, что со мной! О чём я думаю! О чём мечтаю! Один — единственный раз я рассказала тебе о том, что мне нравится Истомин, ты и здесь поспешила напакостить! — она исступлённо шептала, как проклятие, захлёбываясь собственной ненавистью и обидой, а подруга холодно, не мигая, смотрела на неё.

Дарья наслаждалась внезапно возникшей силой в руках, уверенностью в себе и непогрешимости. Она права во всём! Афанасьева даже не спорит. Даже не защищается.

— И сейчас я тебя убью… И ты знаешь, что я имею право!

Мария медленно покачала головой, презрительно и самоуверенно ухмыляясь. Тонкая сетка сизых трещин очертила тонкий подбородок.

— Попробуй.

Рядом с Афанасьевой, нагло скалясь, встал Истомин, а из-за его спины проявилось ещё несколько силуэтов: безразличные фарфоровые лица с пустыми глазницами — её школьные учителя, педагоги по музыке, сольфеджио, одноклассники, соседи, знакомые.

— Ты — ничтожество, — шептали они неживыми губами.

— Тебя никто не любит…

— Ты никому не нужна…

— Никому не интересно то, что с тобой происходит…

— Ты — бездарность. Тебе только в переходе милостыню собирать.

— Ты страшная очкастая дура, отдавшаяся в вонючем туалете первому встречному, — процедил Истомин, вбивая каждое слово, словно гвоздь в крышку гроба, и сплюнул ей под ноги.

Дарья дрожала перед чёрной, надвигавшейся на неё, толпой, зыбко озираясь и ловя всё новые проклятия.

Отступая шаг за шагом, съёживаясь под их равнодушными, презрительными взглядами, эхом повторявшими её страхи. Прижимая к себе длинный острый осколок, она оказалась, наконец, перед громоздким трюмо, с которого и началась эта история.

— Прекратите, прекратите, — скулила она, отворачиваясь, пока поток ругательств не превратился в бесконечный гул. Дарья истошно заорала: — МАША, ЗАМОЛЧИ-И!

Короткий взмах, и остриё осколка с хрустом врезалось тонкую кожу около уха.

Жалкая связка свечей моргнула в серебре зеркал.

***

Дверь в спальню открылась с тихим протяжным скрипом. Щёлкнул выключатель, заливая искорёженное пространство электрическим светом.

— Маша, что здесь?..

Начинающая полнеть немолодая женщина в светлом, припорошенном снегом полушубке, растерянно осеклась.

Посреди её спальни, под грудой разномастных осколков, придавленная покорёженной рамой старого напольного зеркала, широко раскинув руки и неловко подвернув под себя ноги, растянулось неживое тело, одетое в домашнюю рубашку дочери, коричневую, в знакомую крупную клетку. Немигающие светлые глаза бесцветно уставились в потолок, навстречу яркому электрическому свету. От виска, из зияющей пустотой раны, пропитывая пушистые пряди тёмным и липким, тянулась струйка неестественно алого, пугающего.

Справа от входа, перед трюмо, дико озираясь и оскаливаясь, подрагивала Машина школьная подруга, Даша Синицына, бледная, с бурыми пятнами на руках и лице.

Взглянув куда-то мимо вошедшей женщины, срывая связки, девушка заорала:

— МАША, ЗАМОЛЧИ-И!

Всхлипнув, она выбросила руку с зажатым в ней длинным осколком зеркала, и ударила им себя.

Алая кровь, пульсируя пеной, галстуком потекла по груди, тяжёлыми каплями заливая светлый, сплошь усыпанный осколками, ковёр. В глазах девушки, продираясь сквозь безумное торжество и ярость, на миг мелькнуло простое человеческое отчаяние, страх, но в следующее мгновение тоненькая фигурка качнулась, и Даша рухнула женщине под ноги, поверх битой зеркальной крошки.

Женщина не успела очнуться, закричать, позвать на помощь, не в силах оторвать взгляд от безумной мертвеющей улыбки. Но если бы она хоть на миг посмотрела в отражение, то, конечно, увидела бы сине-серое существо, тощее, с непропорционально длинными костлявыми конечностями, по-волчьи вытянутой клыкастой мордой и злорадной ухмылкой, которое уволакивало в сумрачную глубину зеркала ещё тёплые, сопротивляющиеся души.

Конечно, она бы увидела, как девочка в знакомой ей коричневой клетчатой рубашке, из последних сил вырываясь из цепких звериных лап, беззвучно кричит ей «Мама!».

Но женщина с холодеющим сердцем смотрела только на два распростёртых, пустых и безжизненных тела, позволив двум душам бесследно растаять в серебристой череде январских морозов.

Наталья Шемет

Tressomnium

Автор никогда не пил таблетки подобного действия.

Лекарства принимаются только по назначению врача!

Небольшая коробочка, способная решить все проблемы, куда-то задевалась. Которая? Мара^8 давно сбилась cо счету, но не важно же! Tressomnium^9 помогали. Это было главным. А вот теперь их нет!

— Куда, ну куда я ее положила?..

Мара бродила по квартире в тщетных поисках заветного лекарства. Она разделила утренние и вечерние таблетки, и вот последние как сквозь землю провалились! Куда-то засунула упаковку и благополучно забыла о ней — упаковку, в которой оставалось как раз две штуки. На сегодня. Заветная доза, спасение от навязчивых мыслей и надежда на сон.

Как она умудрилась это сделать?!

Завтра купит — успеет забежать перед работой в аптеку. Но сегодня, сегодня без таблеток просто не сможет уснуть! Это стало ритуалом, было необходимо физически и морально — выпить две штуки и погрузиться в спокойный, мерный, почти что мертвый сон.

Tressomnium напрочь лишил ее ночных фантазий. Но она была рада — больше не хотела их видеть. Это в детстве сновидения уносили ее в неведомые страны. Тогда сны были совершенно чудесные, цветные и яркие, и видела она в них незнакомые места, необычных существ, совершенно не похожих на людей… Порой реальные, словно настоящие, порой тени, как смутные отражения в зеркалах. Всегда хотела увидеть их наяву и ложилась спать с улыбкой, с ожиданием. Чем бы ни наполнялись дни, ночные часы были благом и возможностью окунуться в совершенно иной мир. Потом… потом стала видеть во снах только Его.

— Я так устала. У меня кружится голова. Я не могу есть. Несмотря на все обещания доброго доктора, засыпаю с трудом. Сон не приносит облегчения. И я все время хочу спать.

Но во сне я вижу Тебя.

Словно сплю и никак не могу проснуться. Мучаюсь в кошмаре, раздираемая желанием пробудиться и в то же время остаться. Мне кажется, что, поднимаясь по будильнику, я продолжаю спать — перехожу из одного сна в другой. Иногда мне хочется взвыть: «Отпусти меня». Отпусти, я снова хочу летать. Летать там, в вышине, голубой или звездной, не зная боли, которая гложет и разрывает меня изнутри, боли, которую никто не видит, кроме меня. Не зная боли, которая могильной плитой придавила меня к земле. Крылья тяжелые, видишь? Не подняться с ними в небо…

Все неизбежно. Но я не знала, что неизбежным будет то, что исчезну я, стану призраком, который ест, ходит, спит и в каждой вещи видит Тебя.

Вижу Тебя в отражении мутной реки, которая только освободилась от снега. Видела Тебя в сиянии звезд над головой, и в пении птиц слышу твой голос. Вижу везде — Ты разговариваешь со мной постоянно. Отвечаю Тебе. Никто не знает об этом, только я, Ты живешь во мне. И в то же время такая пустота… Как жить? И все же… Знаешь… Я не хочу просыпаться. Оставь мне этот сон, еще хотя бы ненадолго.

А следом не заставили себя долго ждать и кошмары. Вечерний же прием Tressomnium′а давал блаженный покой, тишину вокруг и, главное, тишину внутри ровно на восемь часов сна.

— Tressomnium. Успокоиться. Спать…

Действие утренних таблеток отличалось — сонливости не было, в голове становилось светло и пусто, охватывала странная эйфория. Cмотришь будто со стороны — все ярче, четче, радостнее. Утренней дозы хватало более, чем на восемь часов.

Правда, последнее время Мара стала замечать, что окружающий мир изменился. Он исказился, приобрел необычные очертания, ощериваясь внезапными углами. На улице она останавливалась и долго разглядывала здание, неожиданно выставившее в ее сторону самый настоящий пятый угол. Странно, но больше это никого не волновало. В отражении витрин виднелись расплывчатые фигуры, как некогда в снах, но в реальности Мары их не было рядом! И в тоже время они были близко, очень. Это пугало, но так же будоражило и подогревало интерес. Tressomnium исполнил детскую мечту — увидеть существ из снов наяву. Хотелось поскорее заглянуть в следующее зеркало или витрину. А кто там? На этот раз кто? Вдруг разглядит?..

Так можно было прожить еще один день, радуясь и играя в прятки с невидимыми спутниками и да, здорово же знать, что никогда не предугадаешь, каким углом повернутся к тебе дома в привычном, знакомом с детства городе! Страх давал о себе знать в полной мере только ночью — вернее, ближе к вечеру, к тому моменту, когда нужно было принимать следующие таблетки.

Да… Страх, паника и тени по углам к ночи оживали, расправляли плечи и высоко поднимали головы, скалились, хищно оглядываясь. Если не принять вовремя лекарство, становилось жутко заходить в пустую комнату. Предметы теряли очертания, становились расплывчатыми, некоторые — прозрачными, из-за диванов выползали бесформенные сгустки, и даже казалось, что среди серо-коричневой массы сверкают желто-красные глаза. К визуальным дефектам восприятия мира добавились слуховые галлюцинации — она слышала рычание, чавканье и стоны из-под кресел, диванов, а порой даже из открытых шкафов…

Побочные эффекты. Первые звоночки появились сразу же после начала приема препарата, но Мара не обратила внимания. Ей было все равно. Нет, даже забавно! В том состоянии, в котором она находилась, и так видела кошмары наяву — Его, в каждом отражении рядом с собой она искала и почти видела Его. Но стоило принять таблетку, как все становилось на свои места. Tressomnium исполнил вторую мечту. Тот, кого она любила и ненавидела одновременно, частично пропадал из ее мыслей. Нет, конечно, не окончательно. Но перестало быть больно.

Тени исчезали, накатывала блаженная нега — и спокойствие. Сначала. За это можно было стерпеть и монстров, прячущихся за диваном или скалящихся по углам темных комнат. А то, что появлялось потом — к счастью, это был не Он. С любыми другими призраками она заранее готова была смириться. Почти.

Но сейчас таблеток не было. Черт, черт, черт!!!

Нестись в круглосуточную аптеку? Рецепт есть, но… мысль выйти на улицу — ночью, одной — вызвала у нее состояние панического ужаса. Последний раз в темноте она бродила по городу с Ним. Шел дождь. Мелкий, моросящий, он был холодным, но в то же время таким уютным! Фонари, в капельках выглядевшие сказочными, отражались в лужах, с тихим шорохом проносились машины, и свет фар тоже был немножко размытым, приглушенным волшебством дождя. Двое под зонтом, ночной город, дождик… Она и Он.

Именно так она называла его теперь — Он. Мысленно или вслух интонационно выделяла местоимение, словно писала с большой буквы. Он навсегда останется кем-то… кем-то без ненавистного имени, которое она хотела бы стереть из памяти.

Но уравнять Его со всеми не могла. Даже после приема Tressomnium′а вспоминала Его — но хотя бы сердце не кололо так сильно. Вспоминала — даже с улыбкой… Только как же она теперь боялась темноты! Чтобы уснуть, нужно закрыть глаза! И тогда настанет тьма…

Кружа по квартире, заглядывая во все ящики и шуфлядки, зачем-то проводя руками по поверхности стола, по спинкам, подлокотникам диванов и кресел, она включала свет во всех комнатах, не забыв ни ванной, ни кухни. В голове крутилась старая считалочка, которая, к ужасу, обрастала совершенно новыми строками. То, что помнилось как: «Раз, два, три, четыре, не одна я в этом мире…» звучало совсем иначе:

Раз, два. Три, че-ты-ре.

Я одна в пустой квартире.

Тени бродят по углам.

Выходи, кто ты есть там?

В какой-то момент Мара в ужасе поняла, что повторяет вслух, чеканя ритм:

— Вы-хо-ди-кто-ты-есть-там…

Кто-то определенно был там. Там? В углу?.. Мара остановилась, зажмурилась, внутренне содрогаясь. Открыла глаза — никого, конечно. Даже теней по углам. Разбрелись, растворились, расползлись… Фууу…

— Таблетки. Где эти чертовы таблетки?!

Она взяла сумочку и вытряхнула содержимое на кровать. Стала перебирать — помада, пудреница, ключи, таблетки… наконец-то, вот же они, таблетки!.. Не те…

Со стоном смахнула все на пол одним широким движением. Посмотрела непонимающе — зачем? Зачем она это сделала? Опустилась на колени, намереваясь собрать, и замерла. В кресле напротив почудилось шевеление. Мара, не поднимая глаз, поняла, почувствовала, кто там может быть — конечно, доктор, который прописал ей это проклятое лекарство, немолодой доктор с добрыми, как у старого оленя, глазами. Прописал, сказав, что, мол, добровольно вы из этого состоянии не выйдете.

— Ах, добрый доктор, что вы знаете обо мне? Что? Что вы сказали тогда? Ха-ха-ха… Что я не выйду сама из этого состояния? Знаете ли вы, дражайший Айболит, Эскулап, Гиппократ или как вас там, я даже фамилии вашей не помню, вот так странность… знаете ли вы, как оно дорого мне, мое состояние, и я просто не хотела из него выходить? Не хотела возвращаться из воспоминаний. Если бы могла….

Мара, на коленях, медленно подняла голову и действительно встретилась взглядом с понимающими глазами доктора. Чувствуя, что сейчас завизжит, зажмурилась, помотала головой, понимая, что опять говорит вслух. Открыла глаза. Никого нет. Она одна.

Не вышла бы… Да потому что не хотела! Но, прекрасно понимая, что так больше продолжаться не может, согласилась на лечение. Уговорили — добрые друзья, дорогие родственники… разве можно оставить в покое человека?! Да ни за что! Но жить и правда как-то надо, но, черт, как же не хотелось-то!..

Пускай бы все ее оставили в покое.

Она должна была сообщить врачу, если произойдет что-то необычное — самые незначительные изменения, все, что может показаться непривычным, не таким как всегда.

Галлюцинации. Доктор сейчас тоже был галлюцинацией. Нет его в кресле. Нет!!!

— Упаковка транквилизаторов… Что может знать доктор, тот, который рассыпается в пепел, когда я смотрю на него — сквозь него — что он может знать о моей боли и о том, что я чувствую? Как он может знать, какое мне поможет лекарство и какую дозу я могу принять, чтоб помогла? Какую дозу, какую, ну какую, чтобы вернуться в то состояние, когда Тебя еще не было в моей жизни — и чтоб не убить себя? Но я же все-таки хочу жить? А хочу ли я жить?.. Сколько нужно выпить, и главное, что нужно выпить, чтобы забыть? Чтобы снова почувствовать жизнь…

Мысли скакали — неудивительно, последнее время они частенько путались. Она снова подняла глаза и посмотрела в сторону кресла — конечно, там никого не было. О чем это она?.. Ах да… Видения. За ними было так любопытно наблюдать. Tressomnium привел с собой призраков, но давал чувство неуязвимости, уверенности, что они не причинят ей зла.

На время действия таблеток.

Доктор предупредил, что может быть привыкание. На тот момент это было неважно. Она ухватилась за лекарство, как утопающий за соломинку.

Два. Три. Посмотри?

Я смотрю и мне не страшно —

Кто ты? Страх? Ну и напрасно

Ты пытаешься пугать?

Я сама себя пугаю.

Нет, не выйдет — уходи.

Не болит душа пустая.

— …Что это за слова? Это я их произношу?

Запихав все как попало в сумку, Мара начала методично пересматривать вещи, которые надевала недавно. Не найдя ничего, стала проверять карманы всего, что было в шкафу, проводила рукой под вещами на полках, пока в отчаянии не начала вываливать все на пол, перетряхивая вещи одну за другой, словно непостижимым образом упаковка таблеток могла затеряться среди одежды, которую она давно не носила. И когда она вдруг заглянула в полупустой шкаф, там, в глубине, оказалась тетрадка — черт! В мятой обложке, исписанная тонким неровным почерком… Только плотно прижимая ребро ладони к листу и делая минимальное движение кистью могла писать — так дрожали тогда руки.

Неужели она выбросила не все!.. Она же от всего избавилась?

Усевшись на груду вещей, Мара начала читать. Кому рассказать, что она, взрослый человек, будет вести — дневник — но да. Тогда вела. Записывала все, до самой последней мелочи — так было легче. О, сколько в нем откровений, мыслей, проклятий и молитв! И то, что она так хотела забыть, тоже там было. Забыла же. Ну забыла!!! Зачем?..

«…— Это не то, что ты думаешь!

Конечно. Ну просто гениальная фраза. Что тут думать-то? И дураку ясно.

— А я вообще не думаю, — как можно ровнее произнесла она. — Думать вредно.

— А что ты тогда делаешь?

— Cобираю вещи. Неужели не видно? Желаю счастья.

— Нет, ну ничего же не было! — слабо защищался он. Как-то вяло и неуверенно — хотя какая тут уверенность — доказательство нагло жмурится в их постели, даже не пытаясь прикрыть простынью обнаженный бюст. Шикарный, надо признать.

— А! Да, конечно, вы, наверное, загар друг другу показывали! Ну, надеюсь, я не сильно помешала, продолжайте, не стесняйтесь, — вложив в голос весь имеющийся в запасе сарказм, она продолжала запихивать вещи в сумку. Вот уж когда понимаешь на самом деле смысл фразы «сжать волю в кулак». Стиснув зубы и отчаянно стараясь не сорваться, она на секунду остановилась, шепча: «Только не истерика. Только не истерика! Не стать посмешищем».

«Все собрать не смогу… Придется потом еще раз приезжать…»

Почувствовав всю мерзость предстоящей встречи, задрожала. Захлопнула сумку, пошла к выходу. «А зачем я вообще это сейчас делаю, надо было просто уйти» …

— Ты куда?

— На кудыкину гору!!! — рявкнула и со всей силы ляпнула дверью» …

Сейчас Мара вспоминала произошедшее со странным чувством, как будто та женщина просто была не она. Как могла быть такой смелой, такой уверенной, что он вернется, что будет просить прощения, умолять и… быть такой самоуверенной… дурой…

Твое отпусти, и оно вернется. Отпусти, вернется. Хочешь проверить, твое ли? Отпусти! Да она бы самолично придушила всех, кто постит в соцсетях подобную ерунду! Метафорически, конечно. Только так можно проверить… Черта с два!!! Не вернется. Что, не было моим? Да было же, было!!! Отпустила. Собственноручно отдала, не боролась ни грамма — гордячка-идиотка-ненормальная…

«…Ну, вот и все. Теперь нужно как-то добраться до старой квартиры.

Бог ты мой, ведь она совсем недавно к нему переехала. Сколько времени прошло, месяц? Ну сама виновата, да. Умудрялась влюбляться в оригинальных, непредсказуемых, обалденно-невероятных, и… которые причиняли ей много боли.

Отец развелся с матерью, когда ей было лет пять, она его почти не помнит. Они больше и не встречались. Может, виделись где в толпе… и проходили мимо. Сколько раз ей твердили, что все проблемы из детства, что она подсознательно находит мужчин, которые ее бросают. Комплекс ребенка, оставленного отцом… Что нескольких неудачных романов достаточно, что пора обратиться к психотерапевту…

К доктору она, правда, таки попала в этот раз. К доброму, хорошему, понимающему доктору… впрочем, он на самом деле был хорошим, а толку…»

«…Какое счастье, что она еще не сдала эту квартиру. Просто удивительно, что за такую мизерную плату не нашелся никто, кто бы захотел здесь жить. Это, конечно, не центр, но район красивый, остановка рядом, гипермаркет… Но что ни делается, все к лучшему. Пустой дом, гулко хлопает дверь. Включить телевизор, тишина невыносима. Никто ей не позвонит сюда, никто не придет. По крайней мере, сегодня.

Телефонный звонок.

— Послушай, это не то, что ты думала. Давай поговорим.

Молча положить трубку. Меееедленно так, как в кино.

Играла.

Доигралась…

Он поначалу звонил, пытался встретиться… а потом перестал… и вдруг выяснилось, что он живет с той, другой. Как просто!

Ваше к вам вернется. Отпустите.

Отпустила. И?..»

О, какой она поначалу чувствовала себя сильной, независимой, гордой! А когда поняла, что он, вопреки словам подруг, знакомых и советам с интернет страниц с женскими «хитростями», не собирается ее добиваться, возвращать и возвращаться, поняла, что жить ей… нечем. Вся сила куда-то испарилась. Гордость исчезла, словно и не было. Она готова была на коленях ползти и умолять его вернуться — но почему-то понимала, что бесполезно.

Раз и два, четыре, три,

На меня ты посмотри.

Узнаю тебя, ты — нежность,

Только, знаешь, неизбежно

Суждено тебе сгореть,

Сгинуть-навсегда-пять-шесть…

А еще она — банально! — поняла, что умирает без него. Физически, не морально… Можно смеяться над такими, как она, ссылаться на Фрейда, Юнга, «классиков» и современных психо… гениев и шарлатанов, но если теряешь того, кто был смыслом, жить становится незачем. Можно сколь угодно взывать к разуму, чувству самосохранения, достоинства и так далее. Можно не понимать, не принимать и говорить, что это блажь. Но если совершаются подвиги во имя любви — почему бы во имя нее не совершать и глупости? И пускай это полный идиотизм, и жизнь одна, и «любовей еще на твой век хватит» — есть люди, которые не могут жить без второй половины. Мир становится не мил — и это не просто слова.

Мара была из таких. Даже именем своим поступилась…

Что там написано дальше?

«…Одиночество — оно вокруг. Я ощущаю его физически — при всех людях, даже в толпе, даже в офисе, на концерте, спектакле или на вокзале, я чувствую себя отрезанной от мира. В нем только Ты — я вижу Тебя везде. Я вижу Тебя в окне, и мне хочется распахнуть его, окликнуть… я вижу Тебя на нашей постели с ноутом, вижу сидящим за столом на кухне. И в то же время Тебя нет. Нет. И лучше бы никогда не было, уверяет разум. Забудь, забудь словно страшный сон. Сон… если бы Ты был со мной во сне, я бы предпочла не просыпаться.

Был — Ты был!

…Ты знаешь, что такое одиночество?

Знаешь ли Ты, что это такое, когда тебя раздирает изнутри, и все, что было важно до сих пор, вдруг превращается в пыль. Развевается по ветру — прахом.

Я беру в руки вещи — и не чувствую, что именно у меня в руках.

Я вижу людей вокруг. Хочу дотронуться до них, и мои руки проходят сквозь.

Я должна жить… и я настолько слаба, что не могу остановить все это. Должна делать обычные вещи, совершать сотню ненужных придуманных людьми ритуалов. Краситься, одеваться, ходить на работу, смотреть в глаза людям, которые для меня не более, чем призраки. Возвращаться туда, где все помнит Тебя. Но Тебя нет — больше нет.

И не могу оставаться с этим один на один — выхожу на улицу и бесцельно брожу, лишь бы не находиться в четырех стенах. Они убивают меня, стены.

Но это в светлое время суток.

В темноте просто страшно. Она сгущается вокруг и давит. В стенах прячется ограниченное число призраков. Тьма на улице бесконечна… и я не знаю, кто в ней…»

— «И тогда Мара согласилась пойти к доктору». Что? Я уже говорила это.

Кто это сказал? Я? Кому?

Страшно. Мара не могла понять, когда она говорит, когда думает, а когда говорит кто-то другой. Ее голосом. Озвучивает ее же мысли.

«…Tressomnium — это Ты. Ты же знаешь, что это Ты.

Мне хорошо здесь, с Тобой. О, да, это прекрасное лекарство. Нет ничего. Только Ты. Ты больше не приносишь боли. Я лгу, что Тебя больше нет. Лгу, что забыла Тебя. Лгу для всех… и даже для себя. Ты все время со мной, но сейчас мне с Тобой хорошо… Ты… здесь. И — спать…»

Только куда же запропастился этот проклятый Tressomnium?!

Она встала, покачиваясь, на ватных ногах вышла из комнаты. Снова стала методично обшаривать все. Оказалась на кухне. Открывала и закрывала ящики, заглянула в холодильник. В микроволновку — скорее, на автомате, чем ожидая увидеть там коробочку с лекарством.

Посидела минуту, и снова, по второму или третьему кругу стала маниакально открывать и закрывать кухонные шкафчики.

Нету. Нету нигде.

Она вышла в прихожую, проверила карманы в висящих на вешалке куртках. Проверила, не завалилась ли коробочка за тумбочку с обувью. Подумала — открыла, вытащила туфли, сапоги и снова загрузила обратно — сваленные как попало, они не помещались, и она не смогла закрыть. Почему-то это ужасно расстроило, и Мара, опустившись на пол, разрыдалась.

Она ревела долго и взахлеб, пока силы не закончились. Уставшая и опустошенная после короткой, но сильной истерики, встала, и…

— Меня просто больше нет. Знаешь ли Ты это? Знаешь ли Ты, как страшно, когда себя самой больше не существует? Но я больше не плачу. Совсем не плачу — правда. Я смотрю на свои руки и не вижу их. Поднимаю ладони вверх — пальцы прозрачные — сквозь них просвечиваются предметы. В зеркале нет моего отражения. Я не слышу, что мне говорят. До сих пор не знаю, почему меня не забрали в больницу, не привязали к кровати — я же опасна! Не знаю, на что способна. Может, мне просто лучше не быть? Но я не могу не быть. Если не будет меня — значит, не будет и Тебя. Это значит, что вместе со мной из этого мира — из моего мира — исчезнешь и Ты — Ты, который все еще со мной. Если бы я смогла вынуть сердце, запереть в сундук, выбросить ключ… но это невозможно. Ты со мной.

— Кто здесь? — запаниковала Мара, волосы на голове зашевелились. Она отчетливо слышала голос, но свой ли? Она не говорила этого! Схватилась за голову. Отняла руки… В руках остались пряди. Мара с ужасом смотрела на ладони и медленно падающие на пол белокурые нити… тихонько воя, снова потянула себя за волосы — опять в руках пряди… ее же, длинные и светлые! Она закричала, метнулась к зеркалу — в зеркале не было отражения, только расплывчатое пятно. Мара с воплем отшатнулась.

Все… в порядке? Вот же она. В зеркале. Высокая, стройная, и волосы… на месте… длинные светлые волосы, только спутанные ужасно… глаза страшные только…

— Я бы хотела стать убийцей воспоминаниям — но увы, это невозможно сделать. Если убью память, убью себя. А я хочу помнить — не хочу забывать.

Мара закрыла лицо руками. Внезапно почувствовала, что стены стали сдвигаться. И в то же время за спиной — на спине! — дикая, разрывающая боль. Мара попробовала заглянуть за плечо. Под разошедшейся тканью прорезывались крылья. Сначала спина опухла, потом кожа лопнула, но не было крови — только нечто сморщенное, черное, страшное нечто стало расправляться за спиной, как расправляется скомканная слюдяная упаковка для цветов… только не прозрачная, как слеза, а прозрачно-грязная… страшная. Через пару минут за спиной Мары развернулись крылья, не белые, ангельские, а похожие на крылья огромной стрекозы, черные, совсем-совсем. Мощные, метра три в размахе, раскрылись, распустились, словно лепестки цветка, и со скрежетом, словно металлом водят по стеклу, упираются в стены сжимающейся прихожей. Мара инстинктивно повернулась так, чтобы крылья расположились вдоль комнаты, а не упирались ни во что — звук был кошмарен. Но тогда крылья затрепетали, и послышался сухой стрекот, громкое, резкое шуршание, скребущее по сознанию… Мара молчала, только пыталась расправить крылья и уложить их вдоль комнаты, и не шевелить ими, ибо это было невыносимо.

— Стены давят. Крылья задевают за предметы, цепляются, и это — больно. Хочется расправить и улететь… улететь туда, где никогда не было Тебя. Туда, где память будет мертва.

Пять, шесть. Кто-то есть

Там еще. Ты — мечта?

Тьфу ты пропасть, уходи

Знаешь, что там впереди?

Я в мечтах уже была.

Ты смотрела хоть туда,

Заглянула? То-то же.

Безразличье за углом

Нагло кривит рожицу.

Мара с трудом протиснулась в дверь из прихожей в комнату, крылья застревали в узких дверях. Сделала несколько шагов, огляделась… и упала на колени, взвыла, попыталась отползти на четвереньках назад.

У противоположной стены расположился огромный черный паук с мохнатыми лапами. Клацая страшными жвалами, с которых капала слюна… или яд… он смотрел на нее оленьими глазами доброго старого доктора.

Четырьмя парами глаз доброго доктора.

Челюсти-клешни снова дернулись, и раздался чавкающий и лязгающий голос:

— Иди сюда, моя девочка. Моя Мара. Я дам тебе желанный Tressomnium!..

Паук мотнул уродливой башкой из стороны в сторону и вместо ужасающей морды насекомого у него оказалось лицо ее любимого. Его лицо.

— Ты… уходи… это не ты… хочу… Пожалуйста… не надо… я не хочу… забери меня…

Мара сама не понимала, что просила — она уже не соображала, совсем. Ей хотелось забиться в угол и не видеть никого и ничего, но даже этого сделать не могла — мешали крылья. Они все так же стрекотали за спиной, причиняя невообразимую душевную и физическую боль. Она хотела… нет, повиновалась. Смотрела в лицо того, кого так любила и ползла к нему. Крылья волочились следом. Tressomnium исполнял ее третью мечту. Он пришел за ней! Он хочет забрать ее — себе, насовсем! Она согласна.

— Я знала, ты придешь за мной.

Мара медленно двигалась вперед, еще и еще… и вдруг провалилась в темноту. Она летела вниз, летела, вокруг становилось все темнее, мысли замедлялись и исчезали, окутывало спокойствие, не было страшно. Крылья не мешали и не помогали — скорее, она не падала вниз — опускалась. Ниже, глубже, ниже… темно…

…Семь. Восемь. Кто. Бросил

Мне в окошко камушком?

Семь. Восемь. Ветер носит

Счастье мимо. Ладушки,

Ну и пусть. Девять. Десять.

Все ж еще покуролесим…

Мара очнулась на полу. Страшные крылья больше не скрежетали за спиной. Сдвигающиеся, как в дурном фильме ужасов, стены комнаты, тени по углам… Все исчезло. Все было, как и прежде. Обыкновенная комната, как множество других в самом обыкновенном доме. Никого вокруг. Никого и ничего.

Ужасно болела голова, горло, кости — все. Словно из нее вытряхнули душу вместе с внутренностями, а потом грубо запихали обратно. Она еле добралась до туалета. Ее рвало. Рвало, выкручивая, сворачивая в тугой узел все в животе, сворачивая и выталкивая наверх, а горло, как огнем, обжигало едким желудочным соком.

После стало немного легче. Мара обхватила себя руками, чувствуя, что ее трясет.

…Кто ты — боль? Я с тобой!

Да, болит душа. Страдает…

Не пуста — ну как ни бейся.

Стой, боль!.. Нет… не смейся…

Где-то там живет любовь?

Не хочу идти с тобой.

Нам с тобой не по пути —

Семь и восемь. Отпусти…

Девять. Десять. Я одна,

Душу вымотал до дна.

Нет мне места в твоем мире.

Раз. Два. Три. Четыре.

Я одна в пустой квартире.

Мара с трудом выбиралась из ванной, опираясь о стены, держась за двери и все мало-мальски устойчивые предметы, когда зазвонил телефон.

Трубку она нашла чудом. Руки тряслись, голос дрожал. Она села на пол.

— Алло?

— Маринка? — послышался голос подруги. — Какого черта не отвечаешь? Я весь вечер телефон обрываю, на мобильный, домой…

Какого черта… Мара растянула в улыбке сухие губы. Кажется, черт был сегодня тут, и, на самом деле, все демоны в нашей голове. Ада нет. Ад — это мы сами. И то, что делаем со своей жизнью…

Ее улыбка больше напоминала оскал, зато внутри было тихо. Спокойно. Прежняя Мара умерла, не вынесла отсутствия спасительного транквилизатора и потери иного, нереального мира, который он давал ей. Которого больше нет на самом деле. Нет, и с этим надо как-то жить. Жить?..

— Марин? Как ты вообще, не молчи… тебя не видно нигде несколько дней. Все нормально? — голос на том конце провода звучал обеспокоено.

— Да… нормально… — она сама ужаснулась, услышав свой голос, сухой и скрежещущий, как те крылья, что виделись ей сегодня. Ее передернуло. Мара закрыла глаза. Больше всего на свете боялась, что снова начнет мерещиться всякая дьявольщина… пока сейчас она чувствовала себя достаточно ясно, но надолго ли это? Возвращаться в кошмар не хотелось. Просто было невозможно! Страшно. Очень.

— Может, тебе в больницу надо? Маринка? Ну что с тобой, а? Знаешь, я каждое утро захожу в Интернет посмотреть, что ты разместила у себя на стене… пытаюсь понять, какое у тебя настроение… ты пугаешь меня, понимаешь? Всю неделю я звоню — ты кидаешь трубку, отделываясь сухим «все нормально». Таблетки еще эти дурацкие… ты все еще пьешь их? Понимаю, что я начиталась ерунды в Интернете, но… там пишут, что если их принимать не под строгим контролем, врача, от них… может быть… от них умирают, понимаешь?! Марин. Маринка?! Не молчи…

Марина — Мара — сидела на полу, прислонившись к стене, и плакала.

— Маринка, а помнишь, как мы считали в детстве свои мечты и думали, что вот, придет время, ты осуществишь мои, а я твои? Помнишь, как мы придумывали по три самые сокровенные, делились ими, а потом, через некоторое время меняли… Смеялись… Марин… ты моя самая близка подруга. Мы всегда были рядом, всегда, ну кто помог мне, когда я не поступила в универ, кто поддержал? Кто помогал разруливать отношения с родителями… Ты совсем отдалилась, совсем. Давно. Ну как так можно, а? Я с мамой твоей говорила, Марин. Она плачет все время. Маринка? Не конец же света… Все это не конец света! Я все знаю, все понимаю, но не повод умирать от любви — наоборот, давай жить, пускай даже назло… Маринка, я понимаю, что я болтаю чушь, прости… Давай встретимся, поговорим… мне кажется, с тобой что-то происходит, и, черт побери, пускай сейчас уже ночь, я не могла тебе не позвонить!..

Мара держала трубку чуть ниже уха, просто не было сил поднять руку. В какой-то момент, взяв себя в руки, она сказала громко, как могла, громко и отчетливо, сколько хватало сил и голоса, так, чтобы подруга услышала ее наверняка:

— Таня? Приезжай. Очень надо.

— Я сейчас! Сейчас!!! Такси… пятнадцать минут… жди меня…

— Меня зовут Марина, — прошептала Мара мимо трубки, впрочем, там уже пошли гудки. И закрыла глаза, повторяя: — Марина…

…Ну и пусть. Девять. Десять.

Все ж еще покуролесим…

Таня неслась, на ходу запахивая куртку. Подскакивая на одной ноге, застегивала молнии на сапожках… Чуть не вылетев на проезжую часть, она голосовала, махая как сумасшедшая… Да так, что остановилась первая же легковушка.

***

У каждого свой Tressomnium. Свои беды, свои зависимости и свои мечты. Но… Люди не могут оставить в покое друг друга.

Разве можно оставить в покое человека?! Да ни за что! Жить и правда как-то надо, и, черт, как же хочется-то!..

Люди же, не призраки. И это верно.

Иначе… Самолично выбранный бесконтрольный одиночный ад. Не менее страшный, чем настоящий, наверное. Кто знает?..

Примечания

1

Масса (massa) является искажённым произношением английского mаster — хозяин, господин. В XVIII–XIX вв. оно было распространено в США как обращение чернокожих рабов к белому владельцу.

2

Строки из песни «Ваше благородие, госпожа Удача!», Булата Окуджавы, к/ф «Белое солнце пустыни».

3

Строки из песни «Ваше благородие, госпожа Удача!», Булата Окуджавы, к/ф «Белое солнце пустыни».

4

Сосед Зинчи вспоминает о том, как в 1966 году ЦС ВООПИК отказался выделить финансирование на установку памятных знаков на найденных братских могилах с формулировкой: «Бородино — не кладбище, а Поле Славы». Об этом можно прочесть в заметке Н.И.Иванова «Братские могилы и другие воинские захоронения 1812 года на Бородинском поле».

5

Имохар (мн. ч.) — представители высшей касты туарегского общества, в переводе часто называются «благородными». Единственное число — амахар.

6

Мужчины туарегов носят специальное покрывало, называющееся «тагельмуст», которым традиция предписывает закрывать рот и нос перед чужаками, или в знак уважения перед старшими и женщинами, или чтоб скрыть свои чувства. Изначально строгое правило закрывать лицо существовало только у имохар, но прочие касты также переняли эту манеру, вероятно, желая уподобиться «благородным».

7

Тагельмуст мужчины туарегов начинают носить с наступлением половой зрелости, примерно в пятнадцать-шестнадцать лет.

8

Мара — у древних славян имя Мара означало "смерть" и "мор", ассоциировалось с духом смерти. В белорусском языке означает "мечта". В иврите имя Мара оно означает "горькая". В западно— и восточно-славянской традиции женский мифологический персонаж, связанный с сезонными обрядами умирания и воскресания природы. Ночной демон, призрак в скандинавской и славянской мифологии. В буддизме демон, персонифицируется как воплощение безыскусности, гибели духовной жизни.

9

Tressomnium — авторское название, такого лекарства нет. Tres Somnium — лат. три мечты (сна). Автор не знает латыни, автор создал название лекарства интуитивно по собственным правилам.

Content

Виноградова Татьяна Николаевна и др Непростые истории 5. Тайны ночных улиц

От составителя. Вместо предисловия

Наталья Ильина

Гости миссис Чандлер

Елена Румянцева

Хорошая девочка

Собиратель

Евгения Кинер

Йольская ночь

Тим Яланский, Алексей Ладо

Счастливый билет

Ксения Скворцова

Я подарю тебе имя

Алексей Ладо

По ту сторону

Страшная история

Говард Кинг

Сорок четвертый Хэллоуин

Татьяна Виноградова

Золотой ключик

Наталья Шемет

Просто тень (почти виртуальная история)

Елена Есакова, Тим Яланский

Стоп!.. Снято!

Кирилл Токарев

Твари живые и твари мертвые

Мария Анаптикс

Собака туарега

Ирина Ваганова

Соавтор

Наталья Шемет

Бутылка для души

Людмила Хозей

Картина с собакой

Лада Кутузова

Снегурочка

Проклятье дороги

Вероника Князева

Хозяйка

Елена Радковская

Мусорный ветер

Кирилл Токарев

Надежда на невозможное

Илья Объедков

Пустота

Не покидай!

Евгения Кретова

Зеркала

Наталья Шемет

Tressomnium

Примечания