Доменика де Роза

Секрет виллы «Серена»

Моей маме и сестрам Джулии и Шейле

Впервые опубликовано на английском языке в 2007 году издательством Headline Review.

All Rights Reserved including the rights for reproduction in whole or in part in any form.

Все права защищены, включая право на воспроизведение целиком или частично в любом виде.

Данное произведение является художественным вымыслом.

Любое сходство с реальными людьми, компаниями, событиями или местами случайно.

DOMENICA DE ROSA

THE SECRET OF VILLA SERENA

Text copyright © 2007 by Domenica de Rosa

© Влада Гоголадзе, перевод, 2021

© ООО «Феникс», оформление, 2022

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Часть I

Лето

Глава 1

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Сегодня я вспоминала час пик. Как добиралась до работы в Лондоне: освежающая прогулка с ароматом выхлопных газов, мешки для мусора, хлопающие на ветру; недолгая, но жестокая борьба за место в метро, всю дорогу в котором я провожу, уютно уткнувшись в чью-то подмышку, извиняясь каждый раз, когда кто-то на меня наступает; подъем по эскалатору, и в конце концов я, измученная, на своем рабочем месте.

Сейчас же мой путь на работу выглядит следующим образом: проснуться под оперное пение нового петуха соседей, распахнуть тяжелые ставни, чтобы утреннее солнце осветило каждый сантиметр спальни с деревянными балками и каменным полом. Спуститься вниз на чашечку эспрессо с кусочком свежей дыни и инжиром; принять душ в ванной с захватывающим видом на бескрайние холмы Тосканы; надеть тонкую хлопковую юбку с футболкой, затем медленно прогуляться к своему столу на террасе под оливковыми деревьями. Сесть. Думать. Дышать.

В такие дни я не переживаю из-за последней идеи супруга купить свинью и стать охотником за трюфелями. Я не переживаю, что старшая дочь взяла привычку сидеть на площади и строить глазки молодым итальянцам; что младшая дочь отказывается есть что-то помимо очищенного винограда и батончиков Mars. Я не переживаю из-за того, что, как сказал дорогой старина Романо, мы должны начинать сбор оливок, когда Луна в Тельце, или что acqua minerale[1], которая (что потрясающе) проведена из нашего собственного колодца, превратилась в жалкую струйку. Нет, я не переживаю ни о чем. Я сижу и думаю.

И когда я думаю про час пик, то улыбаюсь.

– Мам, воды опять нет.

Эмили Робертсон смотрит на свою старшую дочь, которая стоит в лучах золотого солнца. Позади нее серебристая оливковая роща сливается с бледно-желтыми холмами, превращаясь в охру там, где встречается с небом.

Сосны стали завораживающе темными, а сам дом, терракотовый в сумерках, сейчас выцвел до бледно-розового. Все это до невозможности красиво – и совершенно ее не трогает.

– О господи, – говорит она слабо. На столе перед ней сверкает экран ноутбука, и она нажимает «Отправить». Еще одни «Мысли из Тосканы» готовы.

– О господи? И все? О господи? Это все, что ты можешь мне сказать? – Праведный гнев Сиены вот-вот поднимет ее в воздух, вознесет как современную Богородицу. – Мне через час идти к Джанкарло, а я не могу даже волосы вымыть. Потому что в этом чертовом доме нигде нет воды. Господи! Неудивительно, что папа здесь не бывает.

– Он завтра приезжает, – говорит Эмили, испытывая совсем маленький, крошечный укол страха.

Сиена пропускает это мимо ушей.

– Что мне делать с волосами?

– В чайнике оставалась вода, – вспоминает Эмили. – Я принесу.

Она встает из-за стола и морщится, выходя из-под тени террасы. Уже почти полдень, и солнце жарит вовсю. Эмили чувствует, как оно бьет ей в голову, пока она идет по выжженной траве и поднимается по узким каменным ступеням к двери кухни. Сиена следует за ней молча и настороженно, не желая успокаиваться.

В кухне темно и прохладно. Босые ноги Эмили сжимаются от удовольствия, коснувшись холодного каменного пола. Остатки завтрака – хлопья, паста Marmite[2], коробка Coco Pops, привезенные из Англии, – так и лежат на столе. Чайник на газовой плите (в Италии невозможно найти электрические) наполнен наполовину. Эмили робко протягивает его Сиене.

Сиена сквозь зубы бормочет: «Спасибо» – и идет к узкой лестнице, ведущей в спальни. В дверях она останавливается. Эффектно уходить – ее фишка.

– Кстати, мам, – говорит она, – у тебя юбка сзади порвана. Видела?

Младшая дочь Эмили, Пэрис, пишет в дневнике: «О мрак, бескрайний мрак среди сияния полудня…» Она останавливается на секунду, чтобы взглянуть на черные слова на белоснежной странице и подумать, что, скорее всего, в мире нет другой тринадцатилетней девчонки, которая бы цитировала «Самсона-борца»[3] запросто и так к месту. В конце концов, вот она сидит под этим ужасным, добела раскаленным итальянским солнцем, льющимся в окно (не совсем, конечно, полуденное сияние, но все великие писатели позволяют себе немного вольностей с фактами), и она, совершенно очевидно, в черном отчаянии.

Немножко успокоившись от мыслей о черноте своего отчаяния, Пэрис переворачивается на спину и смотрит в потолок. На ней только белая майка и футбольные шорты, но все равно безумно жарко. Девочка чувствует себя вялой и вымотанной от духоты. Мама дала ей в комнату вентилятор, но, кажется, он только и делает, что гоняет горячий воздух по углам. Потолки в доме – гордость и радость Эмили: темные, изогнутые арками балки тянутся вдоль необычной кирпичной кладки – как в соборе, по ее словам. Но Пэрис, глядящей вверх, кажется, что она находится в грудной клетке какого-то доисторического монстра. «Все так сохранилось, – говорит мама, – словно мы вернулись в прошлое». Так и есть: возвращаешься все дальше и дальше в прошлое, пока в конце концов не превратишься в ничто, плавающее в какой-то ужасной темной материи. Солнце светит, трещат кузнечики, и ничего никогда не происходит. Кроме того, что она, Пэрис, становится все более несчастной, и никто этого не замечает.

«Я ненавижу этот дом, – пишет она в миллионный, как ей кажется, раз. – Я ненавижу Тоскану, и я ненавижу Италию, и я ненавижу, что у меня нет друзей и мне нечем заняться, кроме как лежать и ждать, пока станет прохладнее, чтобы я могла, может быть, пойти погулять». Она останавливается, задумываясь, как сильно ненавидит фразу «пойти погулять». Ее мама так говорила, когда они еще жили в Лондоне: вечер воскресенья, сытный обед, футбол по телику, «Давайте пойдем погулять». Папа всегда очень уставал после рабочей недели, Чарли был слишком маленький, а просить Сиену о чем-то отдаленно напоминающем физическую нагрузку было себе дороже. Поэтому они с мамой всегда гуляли вдвоем. Они долго и муторно тащились мимо закрытых магазинов к паркам, где семьи пытались запускать воздушных змеев в безветренный воздух, а маленькие бритые мальчишки играли в футбол с какой-то необычной жестокостью. Будь у них собака, все могло бы быть по-другому, у прогулки появилась бы цель; но у Чарли (разумеется!) была астма. «Еще одна причина переехать в теплый климат», – заливалась соловьем мама. Еще одна причина ненавидеть Чарли.

«Прогулка, – пишет она. – Тут даже не погуляешь по этим дурацким холмам, потому что на них полно всяких камней и торчат корни деревьев; и как только ты добираешься до подножия одного, перед тобой уже следующий. Во всей Тоскане нет даже кусочка нормальной плоской земли, а если бы была, мальчики из школы построили бы там футбольное поле, потому что ни о чем другом они вообще не думают».

Она откидывается назад, устав все ненавидеть. Открывается дверь (без стука, конечно), и вплывает Сиена с раскиданными по плечам мокрыми волосами.

– Пэрис, можно взять твою красную резинку?

– Нет, – отвечает Пэрис с закрытыми глазами.

– Да господи! – Сиена в ярости, хотя в глубине души даже не удивилась. – Зачем она тебе вообще? У тебя теперь короткие волосы, ты ею не пользуешься.

– Храню как украшение, – говорит Пэрис, не открывая глаз.

– Боже, вот ты больная. – Сиена уходит к двери и пробует последний, отчаянный способ: – Я маме расскажу.

Пэрис издает презрительный смешок, показывая Сиене, что разговор окончен, и это срабатывает.

Олимпия, уборщица и по совместительству няня, паркует свой хрипящий трехколесный фургон у открытой двери кухни. Затем нежно достает трехлетнего Чарли, который успел задремать по дороге из детского сада. Он ходит туда по утрам три раза в неделю, чтобы петь итальянские песенки и делать картинки из сухих макарон и клея с блестками.

– Carissimo[4]. – Олимпия чмокает его взъерошенную светлую голову. Чарли просыпается и раздраженно отпихивается. Иногда, когда он в хорошем настроении или хочет побесить свою маму, он сидит у Олимпии на коленях и позволяет ей петь ему песни про свадьбу сверчка и кузнечика. В остальных случаях он холодный и отстраненный как с мамой, так и с Олимпией, которые все равно души в нем не чают.

– Дело даже не в том, что он как-то по-особенному интересен, – Сиена и Пэрис в этом вопросе солидарны друг с другом как никогда.

– В нем нет ничего особенного, он просто маленький, – подчеркивает Пэрис. – Карлики тоже маленькие.

– Он мальчик, – мрачно отвечает Сиена.

На кухне Эмили удрученно зашивает дырку на юбке. Она не удосужилась снять ее, поэтому выкрутила подол и делает крупные, неровные стежки. Олимпия с Чарли на руках критически на это смотрит.

– Uno strappo[5], — объясняет Эмили сконфуженно. Ей кажется, что итальянки никогда бы не порвали свою одежду, а если бы такое случилось, у них были бы маленькие женщины (возможно, албанки), чтобы ее починить. Да и вообще, итальянки скорее умрут, чем согласятся облачиться во что-то из хлопка с цветочками длиной по щиколотку.

– Carlito é stanco[6], – вставляет Олимпия. Иногда она говорит с Эмили только по-итальянски, а иногда демонстрирует довольно неплохое владение английским, хоть и разговорным.

– Чарли! Малыш! – Голос Эмили мгновенно меняется. Пэрис, наблюдающая за этим с порога, думает, что лицо мамы всегда становится безвольным и повисшим, как мешок, когда она смотрит на своего младшего ребенка. Пэрис больше устраивает, когда оно напряженное и оживленное, а все эмоции на нем заранее известны, как это было в золотую пору до рождения Чарли. Когда они жили в Лондоне.

– Хочу шоколад, – требует Чарли тем жалобным тоном, который, как оказалось, работает на двух языках.

– Малыш, – говорит Эмили, – мы договаривались: один маленький кусочек после обеда. А что у нас на обед? Паста? Яичница?

Это бесполезно. Рот Чарли становится квадратным, и он начинает выть в недавно отреставрированный потолок, что ему нужен шоколад и он хочет его сейчас, сейчас, сейчас. Ни он, ни Олимпия не считают нужным упомянуть два батончика Kit-Kat, которые он съел в машине.

Пэрис выскальзывает из комнаты как привидение. Когда она была маленькой, шоколад они получали только как угощение на день рождения или Рождество. Она все еще помнит вкус шоколадных монет, которые они находили в рождественских чулках. Молочный, странный, вообще непохожий на нормальный шоколад. Если подумать, он мало чем отличался от итальянского. Мама говорит, что итальянский шоколад лучше, чем английский, потому что в нем меньше добавок. И Пэрис понимает, что именно добавки делают его вкусным. Она представляет итальянский шоколад, упакованный в синие и серебряные мешочки, перевязанные бантами, и батончики Mars, такие же твердые и яркие в своем черно-красном наряде, как сам бог войны. Аж слюнки текут. Кажется, что завтрак (три идеально очищенные виноградинки и хлебная палочка) был очень давно, но она пообещала себе больше ничего не есть. Более того, это такая сделка. Если она не будет есть, все станет лучше. Мама перестанет трястись над Чарли и игнорировать всех вокруг, папа будет приезжать домой чаще, а Сиена просто куда-нибудь уедет. Все это связано каким-то сложным образом, который она не очень понимает из-за этого грызущего чувства голода в животе. Чувства, которое, каким бы неприятным оно ни было, стало ей почти компанией, почти другом.

Пэрис подходит к двери кухни, когда комариный писк «веспы»[7] возвещает о прибытии Джанкарло. Худой и почти пугающе темный, он ухмыляется Пэрис, прежде чем громко позвать Сиену. «Не беги, – молча наставляет она сестру, – заставь его хотя бы слезть с этого чертова мопеда». Но восторженное Pronta[8] уже разносится по дому, и Сиена появляется в облаке лучшего парфюма мамы. Когда «веспа» с визгом съезжает с дорожки, в воздухе мелькает украденная красная резинка.

На кухне счастливый Чарли ест шоколадный батончик. Напротив сидит Эмили и режет томаты. Олимпия шумно подметает коридор.

– Что будем есть на обед, Пэрис? Как насчет вкусного салата?

– Я ненавижу салат.

– О, дорогая. – Снова это лицо. – А раньше ты так любила. Помнишь, как ты пошла к Ребекке на чай и попросила салат? Я так гордилась тобой.

– Мам, мне было пять.

– Потому это и было необычно, – искренне говорит Эмили. – Если подумать, что обычно едят дети в пятилетнем возрасте.

– Стараюсь об этом не думать, – отвечает Пэрис, многозначительно глядя на измазанное шоколадом лицо Чарли.

– А как насчет пиццы? – не успокаивается мама, совсем не понимая ее.

– Мам, я просто не голодная. Слишком жарко, чтобы есть.

– Хотя бы выпей чего-нибудь холодного.

Чтобы утихомирить мать, Пэрис подходит к раковине в фермерском стиле, спроектированной в Милане и заказанной через интернет. Кран плюет в нее грустной струйкой коричневой воды.

– Мам! Воды опять нет.

Далеко отсюда – хотя, может, и не так далеко, как кажется, – Петра Маккалистер сидит в подвальной кухне своего дома в Брайтоне и читает газету. Снаружи серый ливень хлещет по безлюдной набережной. Те немногие отдыхающие, которые осмелились выйти на пирс, теперь жмутся друг к другу под его фигурными викторианскими навесами. Огни аттракционов едва видно в тумане, а вездесущая музыка пляжного диджея придает всему странный, сюрреалистический вид. Из колонок звучат жизнерадостные летние песни о веселье, смехе и бесплатных напитках. Тем временем дождь неумолимо льется из низких туч.

Петру едва ли волнуют дождь, пирс или промокшие туристы. Она привыкла к летнему Брайтону. К тому же из своего подземного окна она видит только ноги, спешащие прочь. Мокрые ноги, замерзшие в надетых не по погоде босоножках, самодовольные ноги в резиновых сапогах, а иногда и босые ноги армии бездомных, спящих на площади неподалеку.

Петра наливает себе еще одну кружку кофе и расстилает газету на столе. Она слышит мальчиков в детской наверху, и, хотя их голоса повышены, она понимает, что так задумано для игры.

– Как ты посмел сломать мою дорожку?! – вопит Джек, но Гарри, не дрогнув, продолжает носовое исполнение мелодии из «Паровозика Томаса». Значит, все в порядке.

По привычке она сразу пролистывает газету до «Мыслей из Тосканы». Рядом с колонкой элегантно изображена тосканская вилла на склоне холма с одним идеальным оливковым деревом рядом. Петра ставит кружку на крышу тосканского дома, с удовольствием замечая, что немного кофе пролилось на его живописную пологую крышу.

«У лета на вилле “Серена” свой особый ритм, – читает она. – Я просыпаюсь в шесть в мерцающей красоте рассвета, съедаю кусочек прохладного арбуза, делаю столько дел, сколько мне хочется, и к полудню я готова к сиесте. В эти несколько часов я сплю лучше, чем когда-либо в Лондоне. Это глубокий упоительный сон под колыбельную сверчков снаружи и металлическое жужжание вентилятора в моей спальне. Я просыпаюсь в конце дня, а когда наконец наступает ночь, мы едим первый раз за день, сидя на террасе под звездами».

Петра вздыхает. Она и не помнит, когда последний раз у нее был хороший сон, упоительный или нет. Она думает об Эмили Робертсон, с которой они дружат еще с университета. С одной стороны, Петра счастлива, что Эмили так прекрасно живется в Италии, а с другой – ей хочется хорошенько ударить ту по поцелованной солнцем щеке. Еще она по ней очень скучает.

Петра лениво листает страницы. Это воскресная газета (хотя сегодня вторник), и страницы огромные и нескладные. Ее кот, которого Гарри нарек Томасом, а остальные члены семьи прозвали Толстым Контролером, прыгает на газету. Петра отталкивает его и начинает читать статью об опасностях кофе. Потом останавливается. Двигает пушистую тушку Томаса дальше и видит под его левой лапой фотографию мужчины лет сорока, симпатичного, с полуулыбкой. «Доктор Майкл Бартницки, – читает она, – консультант по неврологии в Королевском колледже Лондона…» Затем читает еще раз.

– Майкл, – вслух говорит она. – Так вот куда тебя занесло.

В Тоскане Эмили безуспешно пытается разобраться с водой уже пару часов. Сначала она звонит в «Идраулику», компанию по водоснабжению, расположенную посреди футуристического великолепия всего в паре холмов от дома. Но, несмотря на то что она тщательно составила в голове предложение на итальянском (non abbiamo acqua[9]), женщина на другом конце провода, видимо, понятия не имеет, о чем она говорит, и хранит скептическое молчание. В конце концов Эмили хватает Чарли (Олимпия уже ушла домой) и с трудом тащится к своему крошечному «фиату».

– Пэрис! – зовет она. – Не хочешь прокатиться?

Ответом ей служит скептическая тишина, а затем раздается фырканье, которое Эмили принимает (и правильно) за отрицательный ответ.

Машина раскалена. Чарли визжит, когда касается кресла голыми ногами. Эмили суматошно опускает окна.

– Будет получше, когда поедем, – обещает она. Чарли угрюмо смотрит на нее. В машине Пола есть кондиционер, но она в аэропорту Пизы, ждет возвращения своего хозяина. «Сама подумай, дорогая, – сказал Пол. – Я же не могу встречаться с клиентами на “Фиате-панда”». Эмили сдалась без разговоров. Он призвал себе на помощь слово на «к», а клиенты в их семье священны.

Теперь, пока они съезжают с дорожки, горячий воздух дует через окна, как будто на них направлен гигантский фен. Зато Чарли немного веселеет, особенно когда Эмили включает его любимую кассету – детские песенки в исполнении невероятно веселого трио с успокаивающим северным акцентом. Дома Чарли презирал эту кассету как безнадежно детскую, а здесь цепляется за нее как за звуковой эквивалент одеяла безопасности. Может, дело в голосах, таких веселых, которые поют на английском с носовыми гласными и с придыханием. Эмили нехотя признает, что и ей голоса кажутся необъяснимо утешительными.

«Идраулика» всего в нескольких милях от виллы «Серена», но из-за того, что оба здания стоят на вершинах холмов, нужно спуститься с одного и подняться как минимум по трем другим. Эта местность называется Альп-делла-Луна, Лунные горы. Холмы здесь густо поросли лесом, в котором изредка мелькают белые скалы, плоские равнины и раскиданные по верхушкам городки, обнесенные стенами, как крепости. Ближайший к вилле город – Монте-Альбано, средневековая цитадель, построенная вокруг квадратной башни и живописной мощеной пьяццы[10]. Эмили с трудом ведет машину по узким улочкам, минуя низкую каменную арку и толпу туристов, когда понимает, что проехала с нарушением несколько улиц со знаками senso unico[11] (она живет в Италии достаточно давно, чтобы знать, что это не просто допустимо, но даже необходимо). Затем спускается с другой стороны через другую арку, вниз по холму через цепь пыльных и резких поворотов, на каждом из которых мелькает захватывающий, невероятной красоты вид. На кассете счастливые голоса распевают про двухэтажные автобусы. Кажется, что все это в миллионах миль отсюда.

Держась за руль мокрыми от пота руками, она проезжает несколько одинаково красивых городков на холмах, каждый с библейским пейзажем из кипарисов и гор. Едет мимо бесчисленных церквей и придорожных гротов, мимо одного прекрасного вида за другим. Когда они впервые были в Тоскане, Эмили восторгалась каждой полуразрушенной аркой или лазурно-голубой Мадонной, пока Сиена и Пэрис не начали ее грубо передразнивать: «О, смотрите! Мусорный ящик. Как очаровательно! O, а вот типичный итальянский наркоман. Che carina![12]» Пол тогда рассмеялся, и Эмили оскорбленно замолчала.

Она все еще считает итальянские пейзажи невероятно красивыми, это правда; но приходится признать, что и к красоте можно привыкнуть настолько, что она превращается в очередную ежедневную рутину: заправить кровать, приготовить обед, подмести полы, повосхищаться видом.

«Идраулику» видно за несколько миль, она выглядит как современный замок с новыми белыми стенами, ослепительно сверкающими на солнце. Azienda Idraulica Comunale[13] – написано на вывеске маленькими неприветливыми буквами. Эмили проезжает ряды автоцистерн и паркует машину перед царственным входом из мрамора. Пока она вытаскивает Чарли, он с благоговением смотрит вверх.

– Это дворец? – спрашивает он.

После полуденной жары холл «Идраулики» кажется морозным. «Как странно, – думает Эмили, начиная дрожать, – что тело за секунду может забыть, как ему когда-то было жарко». Они пересекают, кажется, километры оранжевого мрамора и останавливаются у стойки, гротескно украшенной бронзовыми змеями. Изысканная мебель и ледяной холод создают ощущение, словно она в гробнице. Эффектная женщина-администратор без интереса смотрит на них из-за змеиных баррикад.

Эмили нерешительно начинает:

– Scusi. Abito a Villa Serena. Non abbiamo acqua[14].

– Вы оплатили счет? – спрашивает администратор на безупречном английском, постукивая изящными ноготками.

– Да, – отвечает Эмили, послушно переходя на английский, – мы платим прямо…

Девушка вводит данные в компьютер.

– Платеж за последний месяц просрочен, – говорит она без улыбки.

– Разве? Но банк…

– Лучше заплатите мне сейчас, – категорично отвечает администратор, – а с банком потом разберетесь.

Эмили опустошает свою поношенную сумочку (чувствуя, как девушка смотрит на нее с ужасом; наверное, она бы предпочла минималистичную сумочку от Gucci, сделанную из какого-нибудь животного на грани вымирания) и наконец откапывает чековую книжку. Она выписывает чек на головокружительную сумму и протягивает через стойку. Все это время Чарли наблюдает за происходящим с открытым ртом.

Администратор печатает чек.

– Carino[15], – говорит она, указывая на Чарли, и снова возвращается к своему компьютеру. Кажется, разговор окончен.

Когда они возвращаются, на вилле «Серена» из кранов победоносно льется вода. В порыве радости Эмили принимает душ и купает Чарли. Затем сидит на террасе и наблюдает, как он играет на пыльной земле под оливковыми деревьями. Легчайший порыв ветерка приподнимает ее мокрые волосы. Она закрывает глаза и чувствует, что, наверное, это и есть рай. Проходит несколько секунд, прежде чем она понимает, что Пэрис разговаривает с ней.

– Мам? У тебя телефон пищал. Сообщение пришло.

Эмили тянется за телефоном. «Должно быть, это Пол, – думает она, – он зависим от сообщений и вообще всех форм электронной коммуникации». Она надеется, что завтра он не привезет с собой клиентов. Эмили сомневается, что сможет вынести несколько часов за готовкой кростини[16] и сальтимбокки[17], пока немецкие бизнесмены пьют монтепульчано[18] и обсуждают автомагистрали. «Я должна быть более хорошей женой, – упрекает она себя. – Я должна приветствовать людей в своем милом доме, теплом от домашней еды и семейной жизни. Никому не станет плохо, если будет чуть не прибрано. Нельзя так нервничать».

Она нажимает на значок сообщения. Оно довольно краткое: «Извини, дорогая, не приеду домой, ухожу от тебя. П.».

Глава 2

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Вечер пятницы – это вечер пасты фаджоли. В Италии все еще принято отказываться от мяса по пятницам. У местного торговца рыбой быстро раскупают креветки, гребешки и маленькую серую рыбешку, похожую на сардины. Даже некоторые рестораны отказываются подавать мясо, что, честно говоря, в стране с таким богатым разнообразием кулинарных изысков не такая большая потеря. Италия – настоящий рай для вегетарианцев. Даже Дочь Номер 2, которая в Англии мрачно ела консервированную фасоль с тостом на обед, внезапно уминает пиццу неаполитана и спагетти.

Паста фаджоли – национальное тосканское блюдо (в Италии тосканцев называют бобоедами), которым мы обязаны Олимпии, нашему сокровищу. Олимпия – наш ангел в платке и фартучке, которая пришла еще в самый первый день, чтобы «выручить нас», и стала частью семьи. Она готовит, убирает и ворчит на нас без перерыва, но не знаю, что бы мы без нее делали. Она невероятно изменила нашу жизнь, причем сильнее всего – рецептом пасты фаджоли, этой пьянящей смеси фасоли борлотти, томатов, чеснока и трав. В оригинальном рецепте еще есть бекон, который Олимпия упорно не добавляет по пятницам. Иногда я тайком кладу чуточку жира от панчетты[19] и не говорю Номеру 2.

Итак, вечером пятницы паста фаджоли томится на плите. Керамический кувшин местного кьянти[20] стоит на вымытом деревянном столе. Хрустящая чиабатта[21] (по-итальянски это, кстати, значит «тапочки»), только что из духовки, остывает в плетеной корзинке. Супруг, который уезжал в командировку на неделю, стоит в дверях и одобрительно принюхивается. «Теперь я точно дома», – говорит он.

Кому: Петра Маккалистер

От: Эмили Робертсон

Тема: не заполнено

Пол ушел от меня. Козел.

Кому: Петра Маккалистер

От: Эмили Робертсон

Тема: Спасибо

Спасибо тебе большое за то, что позвонила вчера. Мне правда нужно было услышать человеческий голос. Конечно, дети тоже люди, но с ними о таком не поговоришь. Только что сказала им, что папу задерживают на работе, и, бог свидетель, они уже так к этому привыкли. Думаю, Сиена понимает, что что-то не так. Она постоянно задает вопросы, что очень на нее непохоже. Обычно она сосредоточена на своей жизни: Джанкарло, школе, шмотках и так далее. А сейчас постоянно интересуется, когда папа вернется, почему не звонил, что за важная встреча у него. И так без конца. Это сводит меня с ума. Пэрис ничего не говорит, но она всегда такая.

Ты спросила, ожидала ли я этого, и я сказала: «Нет конечно». Я даже разозлилась на тебя за такие вопросы. Но на самом деле не думаю, что это правда. В смысле, я не думала, что Пол уйдет от меня вот так, без какого-либо предупреждения, но я уже давно чувствовала, что что-то происходит. Прошлой ночью я не могла уснуть, поэтому просто сидела на террасе всю ночь и размышляла. В какой-то момент я услышала вой совсем неподалеку (ты знаешь, что в Италии до сих пор есть волки?) и подумала: «Вот Пол получит по заслугам, если меня съест волк, и он будет виноват». Но на самом деле он совсем не получил бы по заслугам, это только облегчило бы ему начало новой жизни с той… кем бы она ни была. И да, я уверена, что есть какая-то «она». Я просто знаю его очень хорошо. Возможно, он был сыт мною по горло, но никогда бы не ввязался во все эти перипетии с расставанием, если бы у него не было варианта получше. Помню, когда мы только познакомились, у него всегда были планы на вечер субботы. И если ему попадался более лакомый кусочек, он отменял первое свидание, но никогда не делал этого без веской причины. Поэтому я уверена, что он бы не ушел от одной женщины, если б его не ждала другая, получше.

О господи, Пит, какое длинное, депрессивное письмо. Я бы его удалила на твоем месте. Мне бы хотелось удалить весь вчерашний день, все последние пять лет, если бы это не значило потерять моего дорогого Чарли. Как говорится, жизнь – дерьмо. Помнишь, Майкл раньше говорил: «Жизнь – это пляж, а потом ты поджариваешься»? Иногда воспоминания ранят больнее всего.

Береги себя.

Целую.

Эм.

В понедельник утром Эмили сидит на террасе, стараясь не обращать внимания на Олимпию, которая ходит по дому и ворчит о грязных привычках англичан («Что такое биде?» – передразнивает она злобным фальцетом). Эмили уставилась в ноутбук. Файл в верхней части экрана называется «МыслиизТосканы50». Ее пятидесятая колонка о прелестях тосканской жизни. Она уныло печатает заголовок «Летние ночи на вилле “Серена”» и нажимает на значок, чтобы его подчеркнуть. Вздыхает. В голову не приходит ни единой мысли о летних ночах на вилле «Серена». В доме шумит пылесос Олимпии. Флаг Microsoft весело машет ей с экрана.

Сиена и Пэрис ушли в местный бассейн (Пэрис нехотя составила им с Джанкарло компанию). У Чарли сиеста. Эмили нужно сдать колонку завтра, а в голове огромная пустота с одной крошечной царапающей мыслью: «Пол бросил меня, Пол бросил меня». Она так привыкла, что его нет рядом, что его отсутствие никак не влияет на ее распорядок дня. Поэтому она не то чтобы скучает по его обуви под кроватью, по его телу в ду́ше, шепоту в ночи. Эта нелепая мысль нужна ей просто для того, чтобы напомнить, насколько все серьезно: «Пол ушел от меня, он ушел от меня».

В отчаянии Эмили печатает цепочку ключевых слов о Тоскане: свет, жара, оливковое масло, высушенный на солнце, вино, терракота, холмы, виноградные лозы, пьяцца, антипасто[22], пасторальный, нетронутый, капучино. Потом она пытается собрать их в изящные, мечтательно-грустные предложения: «Мы ели антипасто под виноградными лозами на пасторальной пьяцце», «Высушенные на солнце томаты с каплей оливкового масла первого отжима – это идеальное антипасто», «Капучино на утренней жаре посреди красивой местной пьяццы». Она стонет и нажимает «Удалить», «Удалить», «Удалить». Потом печатает другой набор слов: дерьмо, козел, мерзавец, ублюдок, идиот.

Солнце печет ей шею сзади, поэтому она крутится в кресле, пока не оказывается в тени прекрасной, пасторальной и так далее и тому подобное виноградной лозы. Гроздья болтаются перед ней словно иллюстрация изобилия (хотя она знает, что на самом деле их еще нельзя есть, потому что они кислые и твердые). Две охотничьи собаки с колокольчиками на шеях продираются сквозь подлесок и исчезают за стеной дома, занятые своими делами. Ящерица загорает на раскаленных камнях, прикрыв глаза в доисторическом спокойствии. Эмили тоже закрывает глаза и думает о муже: «Он бросил меня, он бросил меня».

– Я не бросаю детей, – любезно объяснил Пол, когда она наконец дозвонилась до него поздно ночью в пятницу. – Я бросаю тебя.

– Но почему? – спросила Эмили в сотый раз.

– Наш брак окончен, – произнес Пол так, словно это был неоспоримый факт, который Эмили упорно отрицала уже какое-то время.

– Как ты можешь так говорить? Мы еще даже не выяснили всего.

– Эмили, – сказал Пол внушительным голосом, – я не хочу больше это обсуждать.

– Не хочешь? Ну а я хочу! Ведь это ты только что говорил мне, что семнадцать лет нашей совместной жизни окончены. Не думаешь, что я заслуживаю объяснений?

– Не впадай в истерику, Эмили.

– Я не истерю, – сказала Эмили. – Я, черт возьми, в ярости.

Затем она бросила трубку и следующие два часа провела в попытках дозвониться до него опять. Его телефон был выключен. В панике она позвонила его родителям в Портсмут – «Ни Дерек, ни Антея не могут ответить на ваш звонок в данный момент», – потом его брату в Грейвсенд.

– Но сейчас глубокая ночь, Эмили, – повторял Энтони.

– Я знаю. Твой брат только что ушел от меня. Мне нужно поговорить с ним. Ты знаешь, где он?

– Но сейчас глубокая…

Она повесила трубку и села в темной, с открытыми балками и гигантским камином, гостиной виллы «Серена», пытаясь ровно дышать. Затем Эмили отправила Полу (ублюдок!) сообщение и написала ему письмо на почту. Потом удалила его и отправила письмо Петре. Пошла на кухню и налила себе большой бокал вина. Пить было трудно, потому что горло словно сжалось, но она продолжала, глоток за глотком. Почему Пол ушел от нее? Они были счастливы вместе, разве нет? «Конечно, переехать в другую страну было непросто, ведь это было ожидаемо», – повторяла она себе. Ладно, Италия была ее идеей, но ведь Пол определенно задолжал ей после интрижки? И он выглядел довольно счастливым; это вполне совпадало с его представлениями о жизни (вилла в Тоскане, лыжи в Клостерсе[23], рождественский шопинг в Нью-Йорке). Пол даже открыл собственную компанию по продаже итальянской недвижимости английским семьям, мечтающим о сельской романтике. А она получила работу, где нужно было писать о том, как все прекрасно. Полу повезло с ней. Она присматривала за детьми, преобразила дом, именно она торчала здесь все чертово время. Жалеть себя было опасно. Она сделала глубокий вдох. Что будет с ней теперь?

Телефон зазвонил, и она метнулась отвечать через коридор. За эти пару секунд она уже пережила полное примирение: слезливые извинения Пола, ее собственное благородное понимание, их восхитительное воссоединение. Второй (или третий) медовый месяц в каком-нибудь экзотичном месте (не в Италии), подальше от детей. Начать все заново. Может, даже завести четвертого ребенка.

Но звонил не Пол, звонила Петра.

Теперь Эмили сидит, застыв на солнце, и думает, что, возможно, уже никогда не увидит Пола.

Увидит, конечно. Пол наконец перезвонил вечером в субботу и предложил прилететь в Италию на следующих выходных, чтобы они могли «разумно все обсудить».

– Обсудить что?

– Ну, доступ к детям, адвокатов, все эти вещи.

Эмили потеряла дар речи. Слово «доступ» прозвучало так избито и формально. Как мог Пол, который однажды сравнил ее с Венерой Боттичелли в гостиничном номере Сиены, говорить с ней о доступе?

– Эмили? Ты тут?

– Да. Тебе не кажется, что ты торопишься? Еще вчера я была без понятия, что что-то не так, а сейчас ты говоришь со мной о доступе и адвокатах.

– Эмили. – Глубокий вдох. – Ты должна была уже несколько лет знать, что что-то не так.

– Тем не менее я не знала.

Эмили выводит свое имя пальцем на пыльной стене террасы, размышляя, действительно ли ей было все известно о Поле в течение их семейной жизни. Ладно, у них было то, что они всегда называли «непростыми временами». Сиене исполнилось двенадцать, Пэрис десять, и Эмили просто смирилась с тем фактом, что у нее больше не будет детей. Пол сутками пропадал в своей новой компании, а Эмили чувствовала себя одинокой и отвергнутой. Сиена училась в средней школе, и Пэрис предстояло пойти туда в следующем году. Эмили помнит, как сильно не хотела расставаться с приятными школьными хлопотами в конце учебного года. Но потом выяснилось, что Пол скучает по школе еще больше, так как успел завести роман с учительницей, с которой познакомился на одном из родительских собраний. Тогда Эмили уехала в Брайтон и потребовала развод. Но потом они сошлись. «В тот раз именно Пол хотел помириться», – кисло думает она. Он тогда примчался за ней, умоляя вернуться. Она помнит, что чувствовала себя сильной и решительной. Собиралась с ним развестись и начать новую жизнь с девочками.

Но Пол приехал и умолял дать ему второй шанс, и она сдалась. «В этот раз должно получиться», – сказала она себе. И какое-то время все получалось. Пол был мил с ней, окружил ухаживаниями, и в конечном итоге она снова начала его любить. Она внезапно захотела третьего ребенка, и Пол согласился – даже не пришлось уговаривать. У них родился ненаглядный Чарли, и они оба души в нем не чаяли. И тогда Эмили пришла в голову потрясающая идея. Нужно поехать в Италию, начать новую жизнь, им впятером. Идеальную новую жизнь под солнцем. Она помнит, как картинки этой идеальной новой жизни (дети, играющие под оливковыми деревьями, спокойные вечера в прохладе террасы, виды холмов на восходе) поддерживали ее месяцами, помогали пройти через все ужасы переезда, истерики детей, скуку Пола, ее собственное подавленное чувство паники и неадекватности. Только сейчас она всерьез задумалась, разделял ли когда-нибудь ее муж эти мечты.

Хотя дом он любил. Они влюбились в него вместе во время волшебного отдыха в Сиене. Оставив детей с родителями Эмили, они отправились во второй медовый месяц: днем посещали полуразрушенные достопримечательности, вечером ужинали на знаменитой пьяцце, занимались любовью всю ночь под звуки Тосканы: церковные колокола, проезжающие мимо скутеры, крики итальянской молодежи на прогулке. Одним вечером они увидели виллу «Серена», темно-розовую в вечернем солнце, и поняли, что нашли свой дом. Но когда они действительно переехали в Тоскану, их идиллические дни в качестве туристов закончились. Эмили с головой погрузилась в ремонт, хотя знала, что Пола раздражали беспорядок и хаос, царившие на вилле «Серена», пока она превращалась в тосканский рай. Он все больше времени проводил на работе, возвращаясь, чтобы пожаловаться на рабочих, а затем и на Тоскану. Слишком поздно Эмили поняла, что Пол, городской воротила, никогда не чувствовал себя уверенно в этой стране.

Да, конечно, она знала.

Эмили снова вздыхает и отворачивает ноутбук от солнца. Она открывает «МыслиизТосканы50» еще раз и пишет: «Летними вечерами в Тоскане пить холодное белое вино и наблюдать, как звезды появляются над дальними холмами…»

Пэрис сидит у бассейна в единственной, имеющейся от половины зонтика тени. Она поправляет кепку и натягивает футболку ниже колен. Ей совсем не нужен рак кожи, большое спасибо, она же не идиотка Сиена, которая сидит на горячем бетоне в ярком свете солнца, стянув лямки купальника с плеч. «Прямо выпрашивает меланому», – мрачно думает Пэрис; она уверена, что той родинки не было на прошлой неделе. Пятнышко красоты, как называет ее Сиена. «Озерный край – пятнышко красоты, – передразнивает вечный комментатор в голове Пэрис, – а это – смерть с косой, моя милая». Озерный край – это звучит так замечательно прохладно и так по-английски, что она на секунду закрывает глаза, чтоб остановить головокружение от тоски по дому.

Над ней склоняется Сиена: ее голубой купальник прикрывает уже только нижнюю половину груди. Пэрис даже не понимала раньше, как сильно Сиена толстеет. У нее огромная грудь, вся потная и блестит от масла для загара, а над плавками явная складка. Даже не складка, почти что спасательный круг. Пэрис закрывает глаза.

– Пэрис! Хочешь мороженое?

– Нет, спасибо, – отвечает она с закрытыми глазами.

– Тогда нужно что-нибудь попить. Очень жарко.

– Спасибо, нет.

– Нужно, – настаивает Сиена.

– Ладно, – говорит Пэрис, чтобы она отстала. – Воды.

– Con gas?[24] – спрашивает Сиена, пытаясь изобразить итальянский акцент.

– Без, – отвечает Пэрис сквозь зубы.

Сиена идет в кафе, где к ней присоединяются Джанкарло и его друзья. Потом они начинают делать эту громкую штуку, которую все итальянцы совершают как по сигналу: все эти гортанные крики («Э-э-эй! Хай!»), выразительные жесты руками, толчки и смех. «Черт возьми, – думает Пэрис, – над чем они вообще смеются?» Джанкарло, сын шефа-кондитера, обречен всю жизнь печь бискотти на девяностоградусной жаре. Массимо – сын фермера, и его родители никогда не выезжали за пределы Тосканы. Милашка Франческа уже помолвлена с мрачным Мауро, который работает механиком. Умник Андреа, скорее всего, никогда не поступит в Пизанский университет, чтобы изучать медицину. Какого черта они выглядят такими довольными собой, борются друг с другом у края бассейна, все в каплях воды, которые сияют на их смуглых руках и ногах, как драгоценности? Окей, выглядят они хорошо, если вы, в отличие от Пэрис, любите самодовольных и упитанных. Но разве это все? Разве этого достаточно?

Если бы они были англичанами, она бы подумала, что они пьяные, как папа с друзьями иногда по воскресеньям, после регби. Но итальянцы, кажется, вообще не пьют. Она слышала, как мама сказала, что в Италии женщине невозможно дождаться второго бокала вина. Это неплохо. Она ненавидит, когда мама пьет вино. Это делает ее лицо еще более мягким и расплывчатым, чем обычно. А когда мама с папой пили вино вдвоем, это было невыносимо. Они либо ругались, либо начинали целоваться и дурачиться. Но Джанкарло и его друзья начинали себя так вести после двух банок лимонада и acqua minerale. Странно.

Сиена протягивает ей мокрую после холодильника бутылку минералки. Пэрис открывает ее и делает маленький глоток. Она экспериментирует, употребляя все меньше и меньше еды и напитков. Пэрис буквально чувствует, как вода медленно стекает по гортани и мягко скользит по горлу, капля за каплей.

– Эй, Париджи! – Это Джанкарло, он называет ее так, как она терпеть не может. Она не обращает на него внимания. – Хочешь поплавать?

Он стоит перед ней: тощее коричневое тело в мешковатых плавках и ожерелье из бусин. Как Сиена может считать его симпатичным?

– Нет, спасибо, – отвечает она.

Джанкарло поднимает обе ладони в жесте капитуляции. Он поворачивается к Сиене, и Пэрис слышит, как он говорит: «Твоя сестра. Она ненавидит меня».

Она не может разобрать ответ Сиены, но слышит хихиканье и видит, как они кивают. Пэрис ложится в тень зонта и закрывает глаза.

На вилле «Серена» Эмили делает яичницу и пытается привести в порядок мысли.

«Пол ушел от меня, – начинает она бодро. – Что нужно сделать:

1. Продать дом.

2. Вернуться в Англию.

3. Найти нормальную работу.

4. Организовать присмотр за детьми.

5. Развестись».

Она останавливается, потому что начинает плакать. Чарли, который невозмутимо сидит за столом в ожидании своей яичницы, говорит:

– У мамочки лицо мокрое.

– Это из-за печки, – отвечает Эмили. Чарли смотрит на нее так, словно этот ответ недостоин даже его презрения. Эмили перемешивает яйца деревянной ложкой и добавляет соль с перцем.

– Никаких черных кусочков, – резко говорит Чарли.

Эмили начинает вытаскивать кусочки перца.

«Пол ушел от меня, – снова начинает она. – У меня трое детей без отца. Ничего кардинально не поменялось, – думает она. – Пол отсутствовал большую часть времени, уезжая в Лондон или Франкфурт по делам. Я привыкла жить без него, – говорит она себе, – и вряд ли буду скучать».

Но затем она себя останавливает и неотрывно смотрит на застывающее яйцо, бледно-желтое на фоне тяжелой железной сковороды. Есть большая разница между тем, что твой муж уехал по делам, и тем, что он тебя бросил. Гигантская, зияющая пропасть разницы. Пол, может, и не был с ней рядом физически в эти длинные жаркие дни, когда стиральная машинка вышла из строя, а Пэрис сломала руку, прыгнув с террасы; но он был где-то там, на заднем фоне, на расстоянии телефонного звонка. Кем-то, кому можно пожаловаться на детей, не беспокоясь ни о чем; ведь он был единственным человеком, который любил их так же сильно, как она.

Эмили сокрушенно кладет яичницу на тарелку с нарисованным на ней Почтальоном Пэтом. «Выглядит отвратительно», – думает она, но Чарли, наблюдающий за ней сквозь прищуренные глаза, соглашается съесть целую ложку. Она вовсе не голодна. Ей кажется, она вообще больше никогда не захочет есть. По крайней мере, тогда она похудеет. Просто где-то в глубине души она знает, что Пол ушел к кому-то постройнее.

Она уверена, что у него есть другая женщина, так же как, еще глубже в душе, уверена, что интрижка с учительницей была не единственной. Пол притягивает женщин своими завораживающими голубыми глазами и привычкой садиться очень близко. Она слишком часто наблюдала это: с незнакомками, коллегами, даже с ее подругами, которые критиковали Пола за его спиной («Он не заслуживает тебя, Эмили»), но в его присутствии начинали странно нервничать и кокетничать.

Чарли неторопливо выпивает напиток. Наклоняясь, чтобы убрать пустой стакан, Эмили весело говорит:

– Что будем делать сегодня, Мишка Чарли? Может, поиграем с твоей железной дорогой?

– Никакой железной дороги.

– А как насчет того, чтобы мило прогуляться? Мы могли бы пойти посмотреть на курочек Анны-Луизы.

– Никакой прогулки. Ужасные куры.

Вечера в Италии без парков, игровых площадок и детского телевидения начинают казаться Эмили все более ужасными. Час за часом идти пешком по жаре, чтобы смотреть на кур или бесконечные гонки деревянных машинок по каменным полам. Она глядела на часы тысячи раз лишь для того, чтоб обнаружить, что прошло всего каких-то десять минут. Все эти слезы, истерики и смирения. Эмили вздыхает:

– Как насчет видео?

Десять минут спустя они сидят в прохладной гостиной с высоким потолком и смотрят «Книгу джунглей». Чарли отрывает взгляд от экрана на моменте, когда волки принимают Маугли в стаю. Папа Волк стоит на скале, провозглашая какой-то закон, а мама Волчица смотрит на него с тревогой.

– Когда папа приедет домой? – спрашивает Чарли.

Глава 3

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Летние вечера в Тоскане с холодным белым вином, со звездами, которые зажигаются над дальними холмами, – это то, ради чего стоит жить. Летние дни могут быть жаркими и полными ссор; дети ругаются; супруг охвачен сумасшедшей идеей создать заливной луг на нижнем поле (в месте, где дождей летом выпадает не больше чайной чашки); в супермаркете полно туристов, покупающих низкокачественные сосиски для своих вездесущих барбекю. После обеда все замедляется и угнетает, тяготит сожалениями о лишнем бокале вина за обедом, но вечера – вечера идеальны. Запах лимонов, доносящийся из цитрусовой рощи; аромат жареного розмарина; стаи птиц, возвращающихся домой, в Торре-Альбано, чтобы гнездиться. Именно за этим мы приехали в Италию.

Эмили сидит на террасе со стаканом теплого безалкогольного пива в руке и думает о том, что застряла в чужой стране с тремя детьми, без мужа, без денег и с больной на голову уборщицей. И запах лимонов из цитрусовой рощи уже совсем ее не утешает.

Тосканская ночь темна, полна тяжелой пульсирующей черноты, которая никак не связана с отсутствием света – скорее вызвана присутствием тьмы. Надрывный стрекот сверчков звучит как глубокое дыхание, хриплое и спокойное. За оливковыми деревьями, там, где строят бассейн, виднеется отблеск белых камней. Что будет теперь с ним, любимым символом экспатриантской жизни Пола? Рабочие, кажется, на лето объявили забастовку, но что будет, когда они вернутся осенью? Эмили не под силу будет контролировать строительство бассейна в римском стиле, с мозаичной плиткой и терракотовым обрамлением. И есть ли у них вообще деньги, чтобы за него заплатить? Она должна поговорить с Полом о деньгах.

Слабый ветерок шелестит сквозь виноградные лозы склоном ниже. Эмили дрожит, но не возвращается в дом. После дневной жары холод бодрит. Ей сложно думать днем; мозг, расслабленный и вялый, волочится по тому же утомительному кругу идей, пока она таскает свое тело по дому и саду, от тени до тени. Сейчас она почти чувствует, как в голове затрепетала жизнь.

Что ей теперь делать? Неужели правда продать все и вернуться в Англию? На секунду она позволяет себе подумать об этом. Квартира в Брайтоне, со светлыми полами из дерева и блестящей мебелью. Она каждый день маршем шагает на трудную, но действительно творческую работу. Дети, счастливые и уверенные, скачут рысью в чудесную английскую общеобразовательную школу (ту самую, которая по-настоящему заботится о духовном воспитании ребенка, оставаясь верной своим социалистическим принципам; ту, которой не существует). Она даже видит эту квартиру, открытое лицо их датской au pair[25], ее опытную веснушчатую руку в руке Чарли, когда она ведет его на пляж после детского сада. Они будут собирать камешки, а потом раскрашивать их; на сосновом столе будет лежать The Guardian. Боже, как же она соскучилась по английским газетам.

В этой яркой фантазии нет места мужчине. Она правда думает, что Пол ушел навсегда? В тот раз, когда у него была интрижка, она уехала в Брайтон, но он пришел за ней. Он умолял ее вернуться. Она помнит слезы, такие непривычные в его самоуверенных голубых глазах. Помнит, как они гуляли по ветреному пляжу, как Пол сказал: «Я был бы никем без тебя. Ты для меня все. Если ты уйдешь, я не знаю, как буду жить дальше». Она помнит отчетливый мыльный вкус кофе, который они пили в кафе на берегу, чашки из толстого фарфора со следами ее губной помады, бродягу за соседним столом, который медленно разворачивал газетные свертки со своими пожитками. Она помнит, как Пол вздохнул с облегчением, когда она сказала: «Что ж, ладно, давай попробуем еще раз…»

Она видит все это, сидя на террасе в чужой стране, но не видит Пола. Слышит его голос: «Наш брак окончен», но его лицо как будто в тумане. Мужчина, за которым она была замужем семнадцать лет (уже в прошедшем времени), который подарил ей троих детей, который любил ее и которого любила она, – она совсем не может его вспомнить. Смутно видятся темные волосы, широкая талия, белые зубы, грубая утренняя щетина. Она может почувствовать, как его лицо прижималось к ее, когда они последний раз прощались. «Не забудь позвонить Романо насчет подъездной дорожки». Сказал бы он это, если бы хотел уйти от нее? Неужели он так и думал бы о своей ссоре с соседом-фермером из-за права доступа к дороге? Не было ни подсказки, ни намека, что они в последний раз обнимали друг друга вот так, с такой обычной интимностью, легким прикосновением к щеке, едва заметным поглаживанием. Если бы она знала, она бы что-то сделала, изменилась, стала бы более живой, менее мечтательной. Конечно, она не позвонила Романо насчет дорожки.

Неужели это и правда все? Так заканчиваются отношения? Она вспоминает, что, когда рассталась с Майклом, большой любовью ее студенческих лет, она чувствовала неимоверное отчаяние. Разве она сможет встретить кого-нибудь почти настолько же идеального? А ведь ей было всего двадцать два, черт возьми. Теперь ей сорок один, и если Пол ушел от нее, она даже представить не может, что когда-нибудь встретит другого мужчину. Не то чтобы ей и хотелось. Прошлое, где она вечно молода и летит через весь квартал, чтобы встретиться с Майклом; прошлое, в котором длинные волосы развеваются за спиной, а стройные ноги в выцветших джинсах еле касаются травы, – это прошлое гораздо более привлекательно. Ей хотелось бы открыть компьютер и просто вернуться в юность. Один клик, и она там. Она могла бы найти в соцсети имя Майкла и вернуться в прошлое по этой знакомой комбинации букв.

Ей нужно ложиться, иначе завтра она будет соображать еще хуже. Может, последнее письмо Петре? Одним глазком посмотреть аккаунт? Она так близко к нему, всего один клик. Но она колеблется, не делает этого. Пока нет.

Наверху, в комнате с высоким аутентичным потолком, Пэрис тоже вспоминает прошлое. «Магазин Carphone Warehouse, – перечисляет она, – отель Bedford Arms, закусочная Bilal’s Burgers, супермаркет Tesco Metro, ресторан Sinatra’s Wine Bar, банк HSBC». Медленно, от здания к зданию, она воссоздает в памяти путь от их лондонского дома до станции метро. Если сильно сосредоточиться, можно увидеть коробки из-под бургеров, выброшенные листовки («Похудеть за две недели! Узнай как!»), хромированные столики возле кафе, ожидающие того самого мифического солнечного дня. Она видит пыльные платаны и заколоченные окна офиса такси. Видит кафе, где они с Кэсси однажды встретили кого-то, кто бывал в Ист-Энде. Видит магазин, где ей купили первый велосипед, на котором торжествующе ехала домой по собачьему дерьму и битому стеклу. Она видит станцию метро со знакомым красно-голубым знаком, который пронзает ей сердце стрелой. Станция «Клэпхэм Коммон».

Она лежит и тихо льет слезы по Северной линии[26].

Дальше по Северной линии, в Кеннингтоне, Майкл Бартницки быстро одевается, собираясь на работу. Меньше чем через час он будет проводить экстренную операцию восемнадцатилетней девушке, которая попала в аварию. Однако этот факт не сильно его беспокоит, когда он натягивает толстый свитер (летняя ночь холодна) и наклоняется завязать шнурки. Такие ночные вызовы – обычное дело. К тому же доктору нельзя думать о таких вещах, как молодость, перепуганные родители, кошмарная кровь на дороге; он может думать только об операции, хирургическом разрезе, столе в сиянии искусственного света. Майкл тихо напевает, берет телефон и ключи от машины с прикроватного столика.

Он застегивает часы и смотрит на крепко спящую жену. Может, стоит ее разбудить, чтобы напомнить, что им с Джессикой утром к врачу? Он решает, что не стоит: она только устроит истерику и скажет, что он ей не доверяет. Джессика вспомнит. Майкл смотрит на часы. Три сорок пять. Час, которого страшатся врачи; час, в который умирает большинство пациентов.

На кухне темно, тихонько жужжат электроприборы. Майкл берет бутылку воды из холодильника и пьет большими глотками. Времени поесть нет. На микроволновке горит зеленым «03:55». На секунду он замирает в темноте, глядя прямо перед собой.

А в Тоскане, в паре километров от виллы «Серена», мужчина по имени Рафаэль смотрит в могилу и улыбается.

Глава 4

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Наконец у меня есть собственный садик с травами. Когда-то я очень любила покупать эти маленькие горшочки с базиликом в супермаркетах. Примерно неделю они придавали моим салатам настоящий привкус Италии, а затем неизбежно увядали и умирали. Словно маленькие растения говорили мне: «Кого ты пытаешься обмануть? Это Клэпхэм, а не Кьянти».

Что ж, теперь у меня есть собственный базилик. Он широко разросся прямо за дверью кухни. Когда я готовлю салат, мне стоит всего лишь протянуть руку, чтобы сжать эти ароматные листочки в пальцах. Я стала расточительной. Я крошу измельченный базилик в супы, картофель, на брускетты и свежие томаты. Супруг говорит, что живет в страхе найти однажды базилик в пиве. Но мне никогда не надоест. Для меня это самая суть Италии.

Эмили уныло выдирает траву в огороде, когда слышит жужжание приближающейся «веспы». Романо, сосед-фермер, рассказал ей, что сухую траву нужно срезать, иначе может случиться пожар. Вся местность здесь сухая, с пепельно-белой травой, которая рассыпается в ладони. Эмили представляет, как все это вспыхивает пламенем, пожирая виллу «Серена», как в средневековом изображении ада. Выполняя свой долг, она тащит мотыгу по каменистой земле; футболка прилипает к спине.

Пол был убежден, что им нужно выращивать собственные овощи. На заднем дворе, рядом с кухней, есть идеальное место, солнечное и ровное, затененное живописно изогнутыми кронами фиговых деревьев. Романо говорит, здесь когда-то был сад с травами, все заросло розмарином и тмином – огромными серо-зелеными пахучими монстрами. Но Пол выдернул и розмарин, и тмин и, как типичный житель южной части Лондона, посадил салат и томаты. Салат вырос до огромных размеров, но поскольку никто из детей его не любил, а Пол предпочел более интересные варианты, купленные в кадках в КООПе[27], то салатные грядки очень быстро были съедены гусеницами. Томаты уродились красивые: маленькие и твердые, с ароматными листьями, но Эмили вскоре перестала их собирать и консервировать. Так что их тоже поклевали птицы.

Эмили выдергивает еще один гнилой куст салата и бросает в кучу для костра. Она слышит голос позади, пожилой, но на удивление звонкий, который привык быть услышанным.

– Basilico, – говорит он. Потом по-английски: – Вам нужен базилик у двери кухни. Чтобы мухи держались подальше.

Эмили выпрямляет спину и оглядывается. Перед ней оказывается священник в черной рубашке и грязных белых кедах, сидящий верхом на «веспе». Он стар, густые белые волосы выглядят как судейский парик, лицо пересекают морщины, но когда он ловко спрыгивает с мотоцикла и подходит поздороваться, то двигается так, словно он гораздо моложе. А его приветственное рукопожатие достаточно сильное, чтоб заставить ее поморщиться.

– Дон Анджело, – представляется он.

– Эмили Робертсон, – мямлит Эмили, вытирая потную ладонь о шорты.

– Слишком жарко для работы, – твердо говорит дон Анджело. – Вам нужно отдохнуть и выпить чего-нибудь холодного.

– Не хотите ли чашку чая? – спрашивает Эмили. Она ничего не знает о католических священниках, но наверняка чай – обязательная часть любого подобного визита.

– Чай? Никогда! – Дона Анджело передергивает. – Acqua minerale — да.

– Не хотите ли вы стакан acqua minerale? – послушно спрашивает Эмили.

– Grazie[28], – любезно соглашается дон Анджело, словно это была не его собственная идея.

Они сидят на террасе у заросшего кухонного сада. Дон Анджело пьет свою воду и привычно тянется к белому персику на одном из нависающих деревьев.

– Не хотите? – спрашивает он вежливо.

– О нет… спасибо. Угощайтесь.

Он просит нож и режет персик на идеальные дольки, похожие на маленькие сияющие части луны. Косточку он кидает в траву.

– Теперь у вас будет еще одно дерево. Да?

– Через несколько сотен лет.

– Несколько сотен лет? – священник пожимает плечами. – Это ничто.

– Для Бога, может, и ничто, – говорит Эмили довольно смело.

Священник от души смеется.

– Да! Для Бога ничто. – Она замечает, что у него идеальные зубы.

– Так вот. – Разобравшись с персиком, дон Анджело направляет на нее взгляд своих глубоко посаженных карих глаз. – Я думаю, вы не католичка.

– Нет, – признается Эмили, словно извиняясь. – Мы не ходим в церковь.

– Это так, – подтверждает дон Анджело. – Я не видел вас в церкви.

Церковь в Монте-Альбано – довольно хороший образец средневековой архитектуры. Эмили припоминает, что ее построили, кажется, в двенадцатом веке, по слухам, на останках этрусских поселений.

– Помнится, там есть прекрасная фреска с Благовещением…

Но дона Анджело совсем не интересуют достоинства фрески.

– Да. Прекрасная. Да. Вы не бываете в городе?

– О, бываю, – горячо возражает Эмили. – Я езжу на рынок каждый вторник…

– Рынок! – презрительно произносит дон Анджело. – Это для туристов. Ходите в КООП. Там намного дешевле. Вы никогда не приезжаете в город вечером на пасседжату?

Пасседжата – итальянский ритуал. Каждый вечер, как только воздух начинает остывать, итальянцы выбираются из своих закрытых ставнями домов, чтобы прогуляться по площади – на мир посмотреть и себя показать. Эмили нравится то, как старики сидят на кухонных стульях у дверей и беззастенчиво за всеми наблюдают. Тем не менее она никогда не выезжала на такую вечернюю прогулку.

– Ну, по вечерам это сложно, у меня же дети.

– Дети! Приводите детей. Мы любим детей.

Эмили не упоминает, что Чарли ложится спать в семь, тогда как итальянские дети обычно не спят до полуночи.

– Я часто вижу вашу дочь на пьяцце, – продолжает священник.

– Сиену? – спрашивает Эмили, и сердце у нее падает. – Да. Вполне может быть.

– Она красивая девочка, – говорит дон Анджело с куда большим энтузиазмом, чем про фреску. – Она провожает Джанкарло из pasticceria[29]. Да?

– Провожает? Ах да. Думаю, что да.

– Он хороший мальчик. Диковатый, но хороший.

– Да, – соглашается Эмили без особого энтузиазма.

– Так вот. Вы приезжаете в город на Феррагосто. Да?

Феррагосто – праздник в честь Вознесения, отмечается в Италии пятнадцатого августа с размахом, не имеющим ничего общего с религией. Это радостный, анархичный карнавал неположенного удовольствия, что-то вроде летней Двенадцатой ночи. Эмили писала о нем специальный репортаж на две страницы в прошлом году.

– Вы ни разу не были на Феррагосто?

– О, мы были, – говорит Эмили немного обиженно, – в прошлом году.

Она вспоминает, что в то время у них гостили клиенты Пола из Германии, которых они взяли с собой в город посмотреть фейерверки. Хельмут записал двухчасовое видео и до сих пор развлекает им жителей Висбадена.

– Нет, не на пару часов. И не с какими-то stranieri[30], – фыркает дон Анджело.

Эмили удивлена. Откуда мог священник знать, как они провели Феррагосто? Он что, замаскировался под одного из гуляк, шествовавших под средневеко-выми знаменами? И слово, которое он использует, stranieri, дословно – «чужестранцы», звучит враждебно. Звучит как «чужаки». Если немцы чужаки, то кто тогда они? Она начинает править статью, которую пишет в своей голове («дон Анджело, мнимый ангел в грязных белых кедах»), и немного испуганно смотрит на своего гостя.

– Феррагосто празднуют два дня, – продолжает священник. – Вам следует быть там. Готовить еду вместе со всеми.

Эмили смотрит на него с сомнением. Она помнит гигантское барбекю на пьяцце, достаточно большое, чтобы зажарить целую свинью. Помнит женщин, которые готовили стейки с поркеттой[31] как настоящие профессионалки. Она чувствует себя польщенной, но в то же время немного оскорбленной тем, что ее пригласили к ним присоединиться.

– Я… я не знаю как, – говорит она наконец. – Я… я вообще-то писатель…

Ее объяснения прерываются воем из глубины дома.

– Чарли! – Она вскакивает на ноги. Сиена, которая неохотно согласилась присматривать за братом, врывается в поле зрения, держа Чарли у бедра. Он орет, лицо красное. – Чарли! Малыш! Что случилось?

– Его что-то ужалило, – говорит запыхавшаяся Сиена. – Я не знаю что.

Боковым зрением Эмили замечает, как дон Анджело сбегает по ступенькам террасы и пробирается сквозь заросший травой садик. Через пару минут он возвращается с какими-то листьями в руке. Он резко хватает Чарли за ногу и прикладывает листья к коже.

На секунду повисает молчание. В воздухе начинает витать пряный запах. И Чарли, которого на полпути между матерью и сестрой держит за ногу незнакомец в черном костюме, перестает плакать.

– Basilico, – объясняет дон Анджело. – Хорошо помогает от укусов.

– Я сегодня познакомилась со священником, – рассказывает Эмили за ужином Пэрис.

– Я знаю, – говорит Пэрис. – Я видела его в окно.

Она берет крошечный кусочек хлеба и разрезает на два треугольника. Только минуту спустя до Эмили доходит смысл слов дочери.

– Что? Ты видела, как Чарли поранился, и не спустилась вниз?

Пэрис вздыхает, делая из хлеба танграм[32].

– Он не поранился. Его ужалили. В любом случае ведьмодоктор его вылечил.

Эмили смеется, но затем говорит серьезно:

– Он не ведьмодоктор, но довольно пугающий. Кажется, он о нас все знает.

– Например? – спрашивает Сиена, которая одной рукой отправляет сообщения, а другой ест.

– Например, он знал, что ты встречаешься с Джанкарло. Кажется, одобряет.

– Класс, – Сиена выглядит довольной. – Может, расскажет маме Джанни. Уверена, я ей не нравлюсь.

– Ох, матери и сыновья, – туманно говорит Эмили. – Уверена, с Чарли я буду вести себя так же.

Сиена и Пэрис переглядываются. Чарли только что отправили в кровать на несколько часов позже, чем положено, – гораздо позднее, чем их обычно укладывали спать.

Но Эмили все еще думает о священнике.

– Он довольно забавно выглядит, этот маленький человечек, – говорит она. – Но что-то в нем не так. Эти его темные глаза. Как будто он может заглянуть прямо в душу.

– Он пытался убедить тебя ходить в церковь? – спрашивает Сиена.

– Не то чтобы убедить. Кажется, его больше беспокоило, что мы не ходим в город по вечерам.

– Я хожу.

– Да, я знаю. И он тоже. Он хочет, чтобы мы пошли на Феррагосто. И чтобы я помогла с готовкой.

Сиена с Пэрис грубо смеются. Семья Эмили не всегда ценит ее эксперименты с провинциальной итальянской кухней. Сегодня они едят пиццу из КООПа. Эмили вызывающе жует их собственный салат с листьями, погрызенными гусеницами.

– Я иду на Феррагосто, – говорит Сиена. – Группа Джанни будет выступать.

Вдобавок к другим недостаткам Джанкарло – барабанщик в громкой и совершенно бесталанной рок-группе. Эмили стонет.

– Почему бы не послушать милую традиционную итальянскую музыку? – спрашивает она. Сиена вздыхает.

– Потому что она скучная и грустная, мам. – Она встает и с хлопком закрывает мобильник. – Я пойду смотреть телевизор.

– Я тоже, – тут же говорит Пэрис.

– Ты не доела пиццу, – замечает Эмили.

– В ней какие-то кусочки.

– Это травы.

Когда девочки уходят, Эмили доедает пиццу Пэрис. Ей и правда пора перестать есть так много. «И пить тоже», – думает она, наливая еще один бокал красного. Такими темпами она скоро будет такой же огромной, как этот дом, когда увидит Пола в субботу. Она должна впечатлить его своей стройной фигурой и полным отказом винить кого-либо за проблемы в их браке. Она будет понимающей, мудрой и немного сексуальной. Она еще раз откусывает пиццу.

Когда они с Полом начали встречаться, он водил ее в лучшие рестораны, но она всегда была слишком взволнована, чтобы есть. Такой она была в те дни: напряженной, вечно на нервах, всегда с узлом в животе, словно ее укачало. Она так усердно работала в газете, что обычно не успевала пообедать. Сидя за рабочим столом, она выпивала колу, закусывая странной едой вроде оливок или зеленых перцев из бумажных пакетов. И она курила не меньше двадцати сигарет в день. Бросила, только когда забеременела Сиеной.

Она встретила Пола в Брайтоне. Эмили переехала туда после расставания с Майклом – отчасти из-за того, что Петра, ее университетская подруга, жила там, а еще потому, что ей всегда нравилось это место. В студенчестве они иногда после вечеринки ездили в древней машине Петры к морю встречать рассвет: брали в ночном кафе чай, сидели с ним на пляже и смотрели, как встает солнце. Брайтон казался оптимистичным, полным потрепанного очарования и нахальной уверенности. После стресса от расставания с мужчиной, с которым, она думала, ей суждено провести жизнь, немного оптимизма было как раз тем, что нужно.

Эмили и Петра снимали обветшалую квартиру на набережной; под их мансардными окнами летали чайки, а шум моря усыплял по ночам. Даже сейчас Эмили иногда убаюкивает себя, представляя то мягкое шипение волн, разбивающихся о камни. Если бы кто-то мог его запатентовать, то заработал бы целое состояние. Она нашла работу в местной газете, завела новых друзей, ходила на вечеринки, на барбекю на пляже. Это было странное, чудесное, ужасное время. Эмили все еще плакала всякий раз, когда видела имя «Майкл», но еще она была той девушкой, что танцевала на пляже в одном белье и плавала в море без купальника. Она была той девушкой, которая усердно трудилась, чтобы стать репортером, и которая иногда появлялась на работе в той же одежде, что и вчера. Она была той девушкой, которая получила пять валентинок и присоединилась к партии лейбористов и которая все еще мечтала, как одержимая, стать миссис Бартницки.

Пол и Эмили познакомились, когда ее отправили взять у него интервью для газеты. Пол был местным бизнесменом с довольно сомнительной репутацией. Его последняя афера заключалась в том, что он купил несколько зданий 1930-х годов, сдал их в аренду студентам и оставил тихонько гнить в море. Его план раскрылся, когда одна из квартир почти дотла сгорела во время несчастного случая, причиной которого стал бракованный газовый бойлер. Семьи студентов угрожали подать в суд.

Эмили приехала на интервью с опозданием, ужасно нервная. По пути с остановки у нее отвалился каблук, и ей пришлось хромать. Жуткий штормовой ветер на берегу сбил ее волосы в колтуны, к тому же она так устала от трех вечеринок подряд… Пол жил в большом, но довольно мрачном доме в Хоуве, и, когда Эмили позвонила в домофон, она думала, что ее не впустят из-за непрезентабельного вида. Она еще не знала, что Полу нравились женщины с растрепанными волосами и к тому же молодые.

Он был само очарование. Пол починил ее каблук каким-то суперклеем, и вид его, сосредоточенно склонившегося над потертой коричневой кожей, наполнил ее необъяснимой нежностью. Он угостил ее кофе и круассанами. Потом они гуляли по набережной и кормили крошками птиц. Пол пригласил ее на обед, сводил куда-то на ужин и между делом затащил в постель.

Секс с Полом был открытием. После Майкла Эмили думала, что никогда не сможет заниматься любовью с другим мужчиной. Конечно, она занималась, с разной степенью успеха, но после всегда чувствовала, сильнее, чем когда-либо, что никогда не будет счастлива в постели хоть с кем-то кроме Майкла. Но Пол был… что ж, по-другому не скажешь: Пол был лучше Майкла. Она не всегда испытывала оргазмы с Майклом, а с Полом они случались с той же быстротой и надежностью, которых он требовал от всех сфер своей жизни. Впоследствии она задавалась вопросом, были ли у нее оргазмы именно потому, что она не любила Пола так сильно, как любила Майкла.

Но она действительно любила его. Пол всегда находился в центре внимания, заставляя весь мир крутиться вокруг него: чайки слетались к нему по первому зову, официанты вскакивали при звуке его голоса; он мог превратить скучный вечер в головокружительный калейдоскоп возможностей. Пол взял ее во Францию – они вылетели из аэропорта Шорхэм на самолете друга; он показывал ей элегантные отели, брал на картинг, выиграл для нее пушистую игрушку на брайтонском пирсе.

Когда Пол предложил Эмили выйти за него, она не колебалась.

– Ты уверена? – спросила ее Петра перед самым загсом.

– О да, – сказала Эмили мечтательно. Конечно, она была уверена. В этом был весь Пол: он думал, что она должна выйти за него, и она вышла.

Эмили допивает вино большим глотком. Затем она расчищает стол и загружает посудомойку (даже в провинциальных итальянских домах есть посудомойки). Судя по звукам из гостиной, Сиена и Пэрис смотрят «Папашину армию». Вилла «Серена» находится слишком далеко для спутникового или кабельного телевидения, поэтому вся надежда только на диски из Англии; и, что весьма странно, больше всего им нравятся старые: «Папашина армия», «Удачливые парни», «Отель “Фолти Тауэрс”», «Спасибо за покупку». О, этот успокаивающий звук студийного смеха, нелепые повороты сюжета, вечный идиотизм Пайка и самомнение Мэйнверинга[33]. Эмили сочувственно улыбается, выбрасывая черствый хлеб через заднюю дверь. Ей кажется, она отдала бы все на свете за то, чтобы увидеть чайку, которая со знакомым хриплым криком жадности набрасывается на крошки.

Эмили идет проверить Чарли, который мирно спит. Запах базилика все еще стоит в воздухе. Эмили думает о священнике. Почему он пришел навестить их через столько времени? Ведь они живут в этом доме уже почти два года. Он слышал сплетни о том, что Пол бросил ее? Она уверена, что Олимпия растрезвонит об этом всему миру. Неприязнь уборщицы достигла в последнее время новых высот. Олимпии нравился Пол; он нахваливал ее и называл signorina. Может, Олимпия рассказала дону Анджело, что Эмили – злобная разрушительница брака? Или он пришел посмотреть, как выглядит краснолицая женщина? (Она и правда была вся красная после копания в саду.) Действительно ли он хотел соблазнить ее выйти из одинокой виллы на теплую пьяццу? Или ему просто нужна была пара лишних рук, чтобы готовить поркетту?

Она спускается вниз, но вместо того чтобы присоединиться к дочерям в гостиной, выходит на террасу и вдыхает ночной воздух. И думает о том, как Майкл впервые взял ее в «Витторио», – о моменте, когда она навсегда влюбилась в Италию.

Глава 5

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Ходить по ресторанам в Италии – занятие поучительное. В тосканских ресторанах кухня всегда расположена у входа, так что вам придется пройти через нее, прежде чем сесть за столик. Ее чистота и сверкающий блеск вполне способны вызвать у вас приступ чувства неполноценности. Пиццы скользят в большие каменные печи и обратно, пасту готовят до идеальной консистенции (аль денте, что значит «на зубок»[34]), приправы брошены, масло шипит, мясо заворачивается и закрепляется листьями шалфея. Все делается на максимальной скорости, но при этом никто не спешит.

Затем, когда ты подходишь к столику, тебя встречают как любимого родственника. Открывают вино, брускетта появляется перед тобой, словно ты блудный сын во плоти. А как приветствуют детей! После Англии, страны, где выйти в люди в компании кого-то ниже метра – это почти оскорбление, итальянское отношение к детям – просто бальзам с небес. Высокий стул? Без проблем. Паста без соуса? С удовольствием. Хочет порисовать на скатерти? На здоровье. И как насчет специальных антипасто от шефа, чтобы соблазнить маленького bimba[35]?

– Когда ты встречаешься со своим бывшим мужем? – спрашивает Петра.

– Он не бывший.

– Пока что, – сухо отвечает Петра.

– В субботу. Он говорит, что придет все обсудить.

– Что ж, главное – не сдавайся слишком легко.

– Что ты имеешь в виду? – уязвленно спрашивает Эмили.

– Я тебя знаю, Эм. Ты обязательно впадешь в одно из своих «как скажешь» состояний. Пол бросил тебя, помни. С него объяснения. Не позволяй ему вернуться с танцами обратно, как в прошлый раз.

– Ты думаешь, он хочет вернуться?

– Господи, я не знаю. Ты хочешь, чтоб он вернулся?

– Да. Нет. Я не знаю.

– Ну, как я уже сказала, не давай ему командовать. Я знаю, какой он. Никогда не забуду, как он выселял всех жильцов, чтобы продать их квартиры застройщикам торгового центра.

– Он безжалостный. Раньше мне это казалось привлекательным.

– Упаси господи.

В трубке что-то гудит, когда Петра на секунду замолкает. Эмили слышит глубокий вдох.

– Ты куришь? – спрашивает она.

– Всего одну или две в день. После еды.

– Сейчас десять вечера.

– Я поздно ела.

– Из-за чего начала? – спрашивает Эмили.

– Ну не знаю. Беспокоюсь о детях, о работе, о деньгах…

– Разве Эд не помогает?

– Я даже не знаю, где он. Последнее, что от него получала, – это открытка на день рождения Джейка. На два месяца позже.

Еще одна затяжка. Потом Петра внезапно говорит:

– У меня есть фото Майкла.

Эмили вдруг понимает, что затаила дыхание, словно ожидала этого; как будто каким-то образом все события прошлой недели вели именно к нему. К Майклу. Ее первой любви.

– Фото? – шепчет она.

– Да. Оно было в газете. Что-то про суперкрутую операцию на мозге, которую он проводил. Хочешь, отправлю тебе статью?

Сердце Эмили бьется так, что она удивляется, как Петра в своем Брайтоне его не слышит.

– Да, – говорит она. – Да, пожалуйста.

Эмили встретила Майкла в Лондоне, в университете. Она изучала английский в Университетском колледже Лондона, а он был студентом-медиком. Стоял летний вечер, и она играла в невероятно напыщенной постановке «Бури» на Гордон-сквер – одной из тех потаенных маленьких лондонских площадей, окруженных высокими зданиями университета. Когда она закрывает глаза, то все еще чувствует запах пыльных платанов и мягкий гул лондонских дорог. И видит тот самый металлический отблеск светлых волос Майкла, когда он повернулся к ней и сказал:

– Ты участвуешь в этом дерьме?

Учитывая, что в тот момент на ней было неудач-ное платье елизаветинской эпохи и она предлагала ему символическую чашу с водой, чтобы «очиститься», вопрос был явно излишним. Но как хорошо она помнит свое жалкое стремление отречься от этой постановки.

– Вроде того, – сказала она, стоя на одной ноге под тяжелыми юбками. Роль Миранды, за которую жестоко боролись десять с лишним более уверенных и симпатичных девчонок, внезапно стала незначительной, даже постыдной. – «О дивный новый мир, в котором есть такие люди».

После выступления (режиссер не разрешил им выходить на поклон, заявив, что это «разрушит чары пьесы») Эмили снова увидела Майкла. Публика расходилась, кидая бычки в очищающую чашу, но Майкл все еще был там – сидел один во втором ряду, с той самой улыбкой, которая стала ей такой близкой: наполовину ироничной, наполовину очаровательной.

– Поздравляю, – сказал он торжественно.

– Я была ужасна.

– Ты была чудесна. Фердинанд был ужасен.

– Он никак не мог запомнить слова.

– Нет, но мог бы интересоваться Ариэлем больше, чем тобой.

Ариэля играл («вопреки канону», объяснил режиссер) крепкий игрок в регби из Солфорда. Майкл был прав в отношении наклонностей Фердинанда.

Эмили помнит, как стояла в тенистом саду, чувствуя последние лучи солнца на лице и слушая, как голоса последних зрителей отдаляются и отдаляются, пока не превращаются в еле слышный припев для основного действия. Она помнит, как стояла там в своем дурацком парчовом платье (где Миранда нашла такое?) и чувствовала себя нелепо, головокружительно счастливой. Она ничего не сказала, потому что знала, что Майкл вот-вот полностью захватит ее жизнь. Это было потрясающе успокаивающее чувство.

Майкл встал и, наклонясь к ней, нежно убрал прядь волос с ее лба.

– Можно? – вежливо спросил он.

Что бы случилось, думает Эмили, если бы она сказала «нет»? Скажи она «нет», у нее бы был бойфренд весом в сто килограммов, который ждал бы ее в Холлсе? Или она дала бы обет добрачного целомудрия? Или с криком побежала бы обратно на вечеринку после спектакля, чтобы послушать, как режиссер читает вслух свои экспериментальные поэмы? Но конечно, она ничего этого не сделала.

Когда Пол в субботу приезжает на виллу «Серена», то поначалу выглядит напряженным. Пока он, аккуратно одетый в рубашку поло и чиносы (Пол – один из тех мужчин, которые чувствуют себя по-настоящему удобно только в костюме), идет в дом, то выглядит как и любой другой мужчина средних лет: седеющие волосы, держит талию в форме, не упуская возможности показать ее в любом фитнес-клубе, на любом вокзале, стоя в очереди у любой стойки отправления. Как он мог сделать ее такой несчастной? Но потом он улыбается давно знакомой, белозубой коварной улыбкой Пола, и ее сердце сжимается. Она знает его, знает так хорошо; знает, что у него аллергия на мед; что книга «Дети железной дороги»[36] доводит его до слез; что он думает, будто Луиджи Рива[37] играл в футбол лучше, чем Пеле[38]. Как он может от нее уйти? Это, должно быть, какая-то ошибка, должно быть, ошибка.

Пол приближается к входной двери, наступая по пути на шишки. Гости на виллу «Серена» обычно проходят через кухню, которая ближе к подъездной дорожке, но этот визит почему-то должен быть абсолютно официальным – включая парадную дверь. Эмили стоит в коридоре в белом свободном платье. Она уложила волосы и потратила целый час на лицо. Даже ногти на ногах накрасила (хотя и забыла надеть обувь).

– Здравствуй, Пол.

– Эмили. – Он идет поцеловать ее, но, очевидно, передумывает. Ставит чемодан на каменный пол.

– Ты останешься? – спрашивает Эмили, глядя на чемодан, смутно понимая, что это звучит двусмысленно.

– Он пустой, – говорит Пол. Он чувствует себя некомфортно и напряжен. Почему Эмили в этом дурацком белом платье и почему, черт возьми, без обуви?

– Где дети? – интересуется он после паузы.

– Ушли на ферму. Они вернутся через минуту.

– Хорошо, – говорит он серьезно. – Я скучал по ним.

Эмили молчит. Будь она проклята, если скажет, что они тоже скучали.

Они идут в гостиную. Обычно они сидят в кухне, удобной и уютной, с вымытым деревянным столом и мягкими стульями, но Эмили кажется, что прямо сейчас ей нужно чувство дискомфорта. Она сидит на одном диване, Пол на другом, и их разделяет чудовищный камин. В коридоре тикают гигантские напольные часы.

– Ну, – беспомощно спрашивает Эмили, – о чем ты хотел поговорить?

Пол включает разумный тон.

– Эмили, ты знаешь, о чем мы должны поговорить.

– Нет, не знаю. О чем?

– Не нужно усложнять это еще больше.

– А почему, черт возьми, не нужно?

Следует долгая тишина. С улицы доносится стрекот сверчков. Пчелы громко жужжат, пролетая через заросший травой сад. Часы тяжело тикают.

– Эмили, – наконец произносит Пол, – ты знаешь, что наш брак уже давно изжил себя.

– Нет, не знаю, – сразу же отвечает Эмили.

– Да знаешь, еще с тех пор… с тех пор…

– С тех пор, как у тебя была интрижка.

Пол выглядит уязвленным.

– Ну если ты хочешь это так назвать.

– Хочу.

– С тех пор, как мы… разошлись… я уверен, ты знала, что что-то не так.

– Но мы сошлись! – Это звучит почти как вопль. – Мы сошлись, и у нас родился Чарли, и мы переехали сюда, и… – Эмили уже плачет большими, неромантичными слезами, которые она сглатывает, шмыгая носом. Она вытирает глаза подолом широкой юбки.

Пол беспомощно разводит руки, но не подходит ее утешить. Он словно прирос к другой стороне комнаты, и кажется, что между ними пролегли километры холодной тосканской плитки.

– Мне жаль, – говорит он наконец.

– Тебе жаль, – отвечает Эмили, фыркая и сглатывая. – Тебе жаль…

В этот момент врываются дети. Моргая в темноте гостиной, они внезапно осознают присутствие папы и набрасываются на него. Эмили, всеми забытая на своем диване, снова вытирает глаза. «Если бы только дети его не любили», – думает она.

– Папочка! Ты приехал на выходные? – спрашивает Сиена.

– Ты пойдешь с нами на Феррагосто? – интересуется Пэрис. – Можешь даже с клиентами, – смело добавляет она.

– Подарок, – требует Чарли, забираясь на колени к Полу. – Подарок для Чарли.

– Вообще-то, – говорит Эмили резким голосом, – папочка не останется надолго.

Она смотрит на Пола, и он отворачивается.

– Дело в том, что… – начинает Пол неловко. – Вы знаете, что папа всегда будет любить вас…

«Он действительно собирается это сказать», – думает Эмили. Вплоть до этого момента она надеялась, что, может быть, это все же неправда, что это тщательно продуманный розыгрыш или наказание ей за то, что она слишком занята детьми и домом. Она все еще не может поверить, что Пол действительно сейчас скажет детям, что их родители разводятся. Но когда он произносит эти слова, которые витали несказанными в воздухе во время множества брачных ссор, она понимает, что это правда. Ее брак окончен.

Но прежде чем Пол успевает сказать что-то еще, Сиена отшатывается от него с выражением отвращения.

– О боже, – говорит она. – Это один из тех разговоров в стиле «Мамочка и папочка все еще любят друг друга, но будут жить в разных домах»?

Эмили и Пол смотрят друг на друга. Внезапно вся злость вытекает из Эмили, оставляя ее просто очень грустной и очень уставшей.

– Видимо, да, – произносит она наконец.

Пэрис в ужасе смотрит на родителей.

– Нет, – произносит она. – Нет! Нет! Нет!

– Пэрис. Милая. – Эмили делает шаг в ее сторону.

– Не трогай меня! – визжит Пэрис и выбегает из комнаты. Через секунду за ней уходит Сиена.

– Папочка, – говорит Чарли, – где мой подарок?

Эмили впервые познакомилась с Италией в лондонском ресторане. Она встречалась с Майклом шесть кружащих голову недель и все еще была в той стадии, когда нужно постоянно прикасаться к нему, чтобы убедиться, что он реальный. Они петляли по Шарлот-стрит, уворачиваясь от толп иностранных студентов и стариков с плакатами о спасении душ, когда Майкл сказал:

– Пойдем обедать в «Витторио».

– «Витторио»?

– Ты знаешь «Витторио». Все знают «Витторио».

Эмили ничего не ответила. В отношениях с Майклом она уже столкнулась с несколькими вещами, которые «все знают», а она нет. Ей не хотелось, чтобы Майкл думал, что она полная дура.

– Мы не можем туда пойти, – сказала Эмили. Она увидела меню, висящее, как икона, за стеклом, и знала, что не сможет себе позволить даже хлебную палочку.

– Можем, конечно, – возразил Майкл, подталкивая ее к тяжелым стеклянным дверям. – Это ничего не будет стоить.

Она вспоминает, как резко очутилась в полутьме ресторана рядом с фигурной викторианской вешалкой и как Майкл крикнул:

– Мам! Мама! Твой любимый сын пришел.

Мам?

Из мрака вынырнула фигура. У нее были яркие рыжие волосы, большой белый фартук и бесконечно радушная улыбка.

– Мишель! Мой ангел! Почему так долго?

– Мам, познакомься с Эмили. Моей девушкой.

Джина посмотрела на Эмили, медленная улыбка расплылась по темному лицу.

– Милая, – наконец сказала она. – Она милая, Мишель. Молодец.

«Молодец?» – подумала Эмили, когда они сели за столик в углу и Джина щелкнула пальцами, подзывая официанта. Что это значило? Она знала, что со своими лохматыми волосами и неряшливой одеждой и в подметки не годится эффектному Майклу. Его бывшая девушка, титулованная студентка из Кинга, – она действительно была призом, который стоило принести в «Витторио». Он водил ее сюда? Может, это такой обряд посвящения, своеобразное испытание ризотто?

– Ты всех своих девушек сюда приводишь? – спросила она, когда они ели хлеб, окуная его в зеленое оливковое масло, и пили холодное просекко.

– Конечно нет, – ответил Майкл. – Ты первая.

– Почему?

– Потому что я знал, что ты понравишься маме, – сказал он, осушая бокал и протягивая его проходящему мимо официанту.

– Ну вот еще, – возмутился официант. – Сам отнесешь.

Ухмыляясь и бормоча что-то по-итальянски, Майкл прогулялся к бару и вернулся с бутылкой.

– Я не могу, – сказала Эмили. – У меня занятие в два.

– Прогуляй, – ответил Майкл. – Когда ешь в «Витторио», торопиться нельзя.

– Этот ресторан принадлежит твоей маме?

– Она им управляет. Принадлежит он моему дедушке, Нонно Витторио. У него есть еще один в Лондоне.

– Я думала, ты поляк.

– Мой папа поляк. Мама итальянка. Ее родители приехали сюда до войны. Она родилась в Лондоне.

– Так она настоящая англичанка.

– Эмили, – сказал Майкл серьезно, наполняя ее бокал, – никогда, никогда не говори этого моей матери.

Потом она так и не смогла вспомнить точно, что ела в этот первый раз. Блюд, казалось, было невероятно много, но подавали их без определенного порядка. Несколько зерен черного ризотто; три порции пасты в восхитительном сливочном соусе; мясо с травами и чесноком; хлеб с блестящими ломтиками печени; сочная, нежная отбивная, которая, со слов Майкла, была из кролика; оливки с начинкой из анчоусов; томаты, фаршированные каперсами; равиоли с трюфелями.

– Я это все не съем, – продолжала повторять Эмили.

– Конечно съешь, – уверил Майкл, сверкая глазами в пламени свечи. – Просто не спеши.

Он потянулся и снова наполнил ее бокал.

Два часа уже давно прошли. Три часа, четыре часа, пять часов. В конце концов пришла Джина и посидела с ними, пока они пили горький черный кофе из крошечных золотых чашек. Майкл поджег этикетку от амаретто и смотрел, как она поднимается к потолку, роняя хлопья пепла. «Если упадет на тебя, то это к счастью», – сказал он, и Эмили помнит, как немного расстроилась, когда ниточки пепла упали не на нее, а на Джину, ее сияющие волосы и усыпанные драгоценностями руки. Джина наливала им крепкий красный ликер из запыленной бутылки. Это было похоже на чародейный напиток, и к этому моменту Эмили была уже совершенно очарована.

– Так ты любишь моего сына? – спросила Джина, взлохмачивая Майклу волосы.

– О да, – радостно ответила Эмили. – Я очень его люблю.

– Это хорошо, – сказала Джина, – потому что это значит, что и я тебя полюблю.

Глава 6

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Для feste нет подходящего английского слова. Это занятное итальянское изобретение, комбинация религиозного пира и вечеринки до самого утра. Иногда в Тоскане его также называют sagra. Sagra della bistecca, пир бифштексов; sagra della lumaca, пир улиток. Только в Италии у еды может быть собственный день пиршеств.

Феррагосто в августе – это festa, чтобы закончить все festas. Предполагается, что праздник в честь Вознесения отмечается пятнадцатого числа, но на самом деле длится почти весь август. Вся Италия в августе уходит на каникулы и предается удовольствиям день за днем.

В этом году меня попросили помочь с готовкой для празднования Феррагосто в нашем маленьком городке. И пока я стояла у жаркой печи, я наконец почувствовала себя настоящей частью семьи.

– Porchetta per favore[39].

– Aspetta uno momentino[40].

Эмили с мокрыми от пота волосами пытается ловко переложить стейки с поркеттой на гигантскую булочку. Они падают обратно на гриль, угли шипят. Ее соседка, черноволосая женщина, которая и словом с Эмили не перекинулась, профессионально переворачивает стейки на хлеб, добавляет соль и перец и шлепает сэндвич на ожидающую тарелку.

– Grazie, – слабо говорит Эмили. Женщина не отвечает.

Уже десять вечера, а люди все еще едят. На площади под гигантским навесом расставили столы, и семьи смеются, болтают и едят в свете сотен фонарей, установленных вокруг. Но семья Эмили не вместе. Чарли с Олимпией, сидит у нее на коленях и ест мороженое с фундуком. Сиена, скорее всего, где-то с Джанкарло. «Я с группой», – объявила она раньше полушутя. А Пэрис? Эмили не видела Пэрис с тех пор, как та с содроганием отказалась от поркетты и исчезла в шумной, полной дыма ночи.

Эмили жарко и скучно, она вся пропиталась запахом свиного жира и уже сыта всем этим по горло. Она уже собирается снять фартук и пойти на поиски Пэрис, когда чей-то голос произносит:

– Brava, миссис Робертсон. Спасибо, что присоединились к нам.

Это дон Анджело. Он держит бутылку вина (без этикетки, очевидно, не магазинного) и десяток пластиковых стаканов. Черноволосая соседка Эмили начинает приглаживать волосы и встряхивать ими, как подросток.

– Don Angelo! Troppo gentile[41].

Дон Анджело наливает вино в два стакана и протягивает их Эмили и ее соседке. Эмили делает осторожный глоток. Красное, молодое и немного игристое.

– É buono[42], – хвалит она.

– Мое собственное, – говорит священник самодовольно.

– Buonissimo[43], – подхватывает соседка, не желая отставать.

Еще одна женщина претендует на внимание дона Анджело, и какое-то время Эмили просто стоит, попивая прохладное вино и позволяя разговору литься без ее участия. Очередь рассосалась; многие семьи сидят на площади, пьют вино, пока дети как ненормальные бегают вокруг. Эмили видит, как Чарли гонится за маленькой девочкой с косичками, и она цепляется за край барбекю, чтобы невольно не протянуть руки и не схватить его. Она знает, что Олимпия хорошо о нем заботится (слышны постоянные крики Carlito! Fai attenzione![44]), но как раз это Эмили выносит с трудом.

Затем она слышит слова «Вилла “Серена”» и поворачивается к дону Анджело и его собеседницам. К ним присоединилась еще одна женщина, и они все оживленно разговаривают. Дон Анджело размахивает руками, проливая вино.

– Scusi[45], – говорит Эмили. Они не обращают внимания. – Прошу прощения, – повторяет она по-английски. Отец Анджело поворачивается к ней. – Вы говорили о моем доме?

– Вашем доме? Ах да. Мы говорим о раскопках.

– Раскопках?

– О… как же это слово… об археологии.

– Археологии?

– Да, в полях за вашим домом ведутся раскопки. Кажется, там этрусское campo santo… могильник.

– Правда? Как интересно!

Дон Анджело вопросительно смотрит на нее.

– Многим из нас это вовсе не кажется интересным, миссис Робертсон. Мертвых следует оставить в покое.

– Но что, если это важно для истории?

– Для истории! – Дон Анджело широко разводит руки в жесте абсолютного презрения. – Какая от истории польза?

Эмили не знает, как на это отвечать. К счастью, одна из женщин склоняется перед священником. Эмили слышит имя – Рафаэль.

Думая о художнике, она восторженно спрашивает:

– Рафаэль? Они обнаружили что-то из Рафаэля?

Дон Анджело поворачивается к ней с мрачной улыбкой.

– Мы говорим об археологе Рафаэле Мурелло. Он хорошо известен в этих краях.

– Он дьявол, – говорит черноволосая женщина, переходя на английский.

Пэрис уже больше чем сыта по горло. Она буквально одеревенела от скуки. Она сидит за столом в дальнем конце пьяццы рядом с семьей, набивающей щеки едой, и ее одолевают мрачные мысли. Мама все еще готовит это отвратительное мясо, все в крови, с комками жира и мерзкими белыми жилистыми кусочками. Пэрис не стала бы его есть, даже если бы ей заплатили миллион фунтов, а вот семья по соседству, кажется, не устает им наслаждаться; противные капли соуса падают на скатерть, пока они запихивают все больше и больше еды за свои толстые щеки. Пэрис бросает на них убийственный взгляд.

Сиена ушла куда-то с дурацким Джанкарло, который без устали трещал о саундчеках и соло на барабанах, словно он Брюс Спрингстин[46] какой-нибудь. Олимпия балует Чарли по-черному; Пэрис слышно, как он с другого конца площади пронзительно воет на двух языках, требуя мороженого. Только она одна уставшая, голодная и сама по себе. Она достает Mars из кармана и начинает медленно есть. Если постараться, то можно растянуть его на час. «Я жизнь свою по Mars’у отмеряю», – думает Пэрис. Господи! Все, она пропала. Кто еще читает Т. С. Элиота[47] просто для развлечения, как она? Сиена заинтересовалась им лишь однажды, когда Пэрис ей рассказала, что имя писателя – анаграмма из слова toilets. Господи! Ее семья так невежественна!

– Ciao[48], Пэрис.

Она, нахмурившись, смотрит вверх. Это Андреа, сын учительницы, который хочет поступить в Пизанский университет. Андреа ей всегда нравился больше других друзей Джанкарло. Он блондин и довольно тихий. А еще он из неполной семьи, что делает его довольно необычным для Тосканы и успокаивающе похожим на ее друзей из Лондона.

– Ciao, – говорит Пэрис, почти улыбаясь.

– Почему ты сидишь здесь одна? – спрашивает Андреа по-итальянски.

Пэрис, чей итальянский значительно лучше, чем у Эмили, отвечает:

– Мне скучно.

– Скучно? Почему?

– Я не знаю. Просто скучно.

И к ее ужасу, Пэрис чувствует, как слезы начинают обжигать ей глаза. Она опускает голову, чтобы Андреа не увидел.

Он смотрит на нее, а затем кладет ладонь ей на руку.

– Хочешь, я отвезу тебя домой?

– Да, – говорит Пэрис. – Да, пожалуйста.

Она почти уходит, не предупредив Эмили, просто чтобы та получила по заслугам. Пэрис видит маму у барбекю: та смеется и болтает со священником. Он пьет вино и размахивает руками. Честное слово! В Англии невозможно найти приходского священника, который так бы себя вел. Если бы Пэрис исчезла в ночи, мать бы получила по заслугам. Но потом она передумывает. Увидев неподалеку Олимпию, нежно держащую на руках уже сонного Чарли, она решает оставить послание для Эмили. Может ли Олимпия сказать маме, что она устала и ушла домой? Друг подвезет ее. Grazie.

Поездка домой на мотоцикле Андреа довольно захватывающая. Ночной воздух холодит лицо, и ей, прижавшейся к кожаной куртке Андреа, не нужно разговаривать. Когда они подъезжают к вилле «Серена», небо взрывается фейерверками. Они стоят секунду на ступеньках террасы и смотрят на них.

– Красиво, – произносит Андреа.

– На Клэпхэм Коммон лучше, – говорит Пэрис. Она помнит ночь фейерверков, когда ходила в дурацком светящемся ожерелье и пугала Чарли бенгальским огнем. Она почти чувствует запах жареного лука. В те дни от еды ее так не тошнило.

– Ты будешь в порядке одна? – спрашивает Андреа, когда Пэрис распахивает незапертую входную дверь.

На секунду Пэрис думает попросить его остаться. Дом выглядит очень темным, а часы зловеще тикают, как в фильме ужасов. Но он может подумать, что нравится ей, может наброситься на нее и попытаться поцеловать. Она смотрит на его крепкое тело в байкерской куртке и представляет, как оно прижимает ее к полу, как она кричит, пытаясь вырваться. Представляет, как его бледное умное лицо багровеет так же сильно, как у Джанкарло иногда, когда он целует Сиену. Никогда, никогда, никогда. Уж лучше сразиться с волками.

– Я буду в порядке, – говорит она.

– Va bene[49], – спокойно отвечает Андреа. Он не из тех парней, что начнут спорить. Она смотрит, как он сбегает по ступенькам, и слышит рев его мотоцикла. Фары на секунду освещают фиговые деревья, а потом все погружается во тьму.

Пэрис закрывает дверь. Потом что-то заставляет ее взять тяжелый железный ключ и осторожно повернуть его в замке. Но вместо того чтобы почувствовать себя в безопасности, она понимает, что напугана больше, чем когда-либо. Не так ли это происходит в каждом фильме ужасов? Девочка, оставшаяся одна в большом доме, запирается на ключ и оборачивается, чтобы обнаружить психа в капюшоне прямо за спиной. Пэрис разворачивается. Там никого нет, только маячат часы с их призрачным тиканьем и вешалка с безголовыми пальто, страшно свисающими с крюков. Она вспоминает городскую легенду, которая была очень популярна в ее старой школе в Клэпхэме. Няня остается одна в доме, берет трубку и слышит, как псих говорит ей, что собирается ее убить, и она понимает, что это внутренняя линия. Ужас внутри дома. Псих на чердаке. «Перестань, – говорит себе Пэрис, – ты же получила лучшую оценку за работу по логике на уроке мистера Диксона, ты не веришь, что наверху ждет псих с топором. Ты абсолютно спокойна и все контролируешь».

Не без усилия она поворачивается спиной к двери и целенаправленно идет в гостиную. Здесь получше. Один из диванов придвинули к телевизору. Пэрис включает везде свет и выбирает «Папашину армию». Потом садится на пол, достает свой недоеденный Mars, снимая тонкий слой шоколада передними зубами. В следующий момент приятный голос спрашивает: «Кого вы обманываете, по-вашему, мистер Гитлер?», и она переносится в Уилмингтон, чудесный мир фургона мясника Джонса, шарфа Пайка и Годфри[50], которому нужно в туалет. Пэрис вытягивается в полный рост на каменном полу с подушкой под головой, откусывая все меньшие кусочки шоколада. Потом, без предупреждения, Фрейзер, Джонс и Годфри решают, что уже слишком старые для народного ополчения, и Фрейзер ведет их в логово своего гробовщика, чтобы омолодить. Жуткий шепот Фрейзера с шотландским акцентом предлагает им забраться на плиту. Пэрис вздрагивает и нажимает «Стоп».

Она просматривает другие диски. Она должна найти что-то максимально далекое от Тосканы, заброшенных домов и сумасшедших с топорами, подстерегающих наверху. Она выбирает другой диск и снова ложится на пол. На экране прыгает безумный усатый мужчина, вскидывая ноги и истерически крича о немцах.

Пэрис расслабляется, успокоенная гневом и предрассудками Бэзила Фолти[51].

Эмили с нарастающей паникой ищет Пэрис. Она находит Сиену, которая танцует, как зомби, перед группой; светлые волосы закрывают ее лицо, точно занавеска. Эмили хватает ее за руку.

– Ты видела Пэрис?

Сиена показывает пальцем куда-то в пространство.

– Она вон там. За одним из столов. Дуется.

– Где?

Но Сиена продолжает танцевать, волосы развеваются вокруг. На сцене Джанкарло тоже неистово трясет волосами, барабанных палочек даже не видно. Эмили уходит, в ушах у нее звенит.

Она кружит вокруг столов, спрашивая снова и снова о своей дочери. Люди показывают на Сиену (ее невозможно не заметить, танцующую в одиночестве возле сцены) и Чарли, спящего у Олимпии на руках. Но, кажется, никто не видел Пэрис. Одна женщина даже выглядит удивленной, когда слышит о другой дочери. «Una tipa differente»[52], – объясняет кто-то еще, кивая на Сиену. Но Эмили уже перебегает к следующему столу. Ее сердце стучит, ее самый страшный кошмар становится явью. Она потеряла одного из своих детей. Она кошмарная, кошмарная мать. Пол никогда не простит ее, если что-то случится с Пэрис (его товарищем по футболу, его любимым сорванцом); она сама себя никогда не простит. Мир превратился в калейдоскоп из ночных кошмаров: мертвая Пэрис, маленький белый гроб, пустая спальня, ее собственный крик ужаса, холодная ненависть Пола. «Господи, пожалуйста, помоги мне найти Пэрис!» – в который раз повторяет она про себя.

В конце поисков она подходит к столику Олимпии. Олимпия безразлично смотрит на нее, скрестив руки на груди. Она явно видела, как Эмили лихорадочно расспрашивала всех за другими столами, но даже не попыталась ее успокоить. «Она ненавидит меня, она совершенно ненавидит меня», – думает Эмили.

– Олимпия, – начинает она умоляюще, – вы не видели Пэрис? Я нигде не могу ее найти. Думаю, она заблудилась.

Голос Эмили срывается, и ей приходится держаться за стол, чтоб ее не трясло.

– О, Пэрис, – спокойно говорит Олимпия, делая глоток вина. – Она давно ушла. С Андреа.

– Андреа?

– Да, сыном учительницы. Он хороший мальчик, но его мать… ну, я помню ее еще ребенком. Красивая, но своенравная. Отца нет, понимаете.

– Куда они пошли? – перебивает Эмили. Олимпия пожимает плечами.

– К вам домой, я думаю.

Эмили без слов хватает спящего Чарли и бежит, положив его голову себе на плечо, к Сиене.

– Мы идем домой, – говорит она, задыхаясь.

– Я нет, – спокойно отвечает Сиена, раскачиваясь. – Джанни привезет меня позже.

Эмили вынуждена сдаться. Она не может спорить с Сиеной в таком состоянии; не с Чарли, лежащим мертвым грузом на руках; не с пропавшей Пэрис, которая исчезла в ночи с таинственным Андреа. Она выбивает из Сиены обещание быть дома к полуночи и убегает к своей машине.

В городе так людно из-за Феррагосто, что Эмили пришлось парковаться за стенами, на полпути к следующему холму. Пока она добирается до «Фиата-панды», ее руки с трудом держат сына. Она кладет Чарли на заднее сиденье, забирается на водительское кресло и заводит машину. «Пожалуйста, заводись!» – умоляет она. Боги «фиата» на ее стороне, и двигатель самодовольно урчит. Пока она вписывается в сложный поворот, начинаются фейерверки, которые освещают небо красным и золотым. Грохот стоит невероятный, и Эмили думает, что именно так, должно быть, жили люди во время блица[53].

Растерянная, в панике, она вставляет диск. Дружелюбный северный голос поет о колесах автобуса. Эмили глубоко дышит. Она должна сконцентрироваться, ей нельзя попасть в аварию.

После трех детских песенок она въезжает через ржавые ворота виллы «Серена». Слава богу, там горит свет. Подняв еще спящего Чарли, она идет, спотыкаясь, по подъездной дорожке. Дверь заперта. О господи, у нее есть ключ? Балансируя с Чарли на бедре, она нащупывает сумку. Тампакс, деньги и помада падают на землю, но Эмили не замечает этого. Она находит ключ, к которому все еще прикреплена записка агента по недвижимости: «Вилла “Серена”, возле Сансеполькро».

В доме слышен гневный мужской голос. На мгновение она напрягается, потом узнает голос и расслабляется. Она входит в комнату и видит Пэрис, спящую на полу, и Бэзила Фолти, разглагольствующего по телевизору. Она кладет Чарли на диван, опускается на пол и берет на руки костлявое тело дочки.

– Ох, моя дорогая, – говорит она. – Слава богу, ты цела.

Пока Бэзил Фолти разбирает вещи в поисках жареной утки, Эмили качает дочь на руках.

Глава 7

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Очень сложно описать английскую приморскую жизнь итальянцу. «Почему, – спросил меня недавно знакомый итальянец, – англичане берут фляжки на пляж?» «Чтобы можно было выпить чего-нибудь горячего (предпочтительно боврил[54]) после плавания», – объяснила я. «É vero?[55] Почему им хочется горячего в жаркий день?» Я довольно мягко открыла ему истину. Английское море совсем нежаркое. Чтобы залезть в ледяную воду, нужен олимпийский уровень выносливости. Чтобы ковылять по крошечным острым камням, нужны сверхчеловеческие медитативные способности индийского факира. А после, когда сидишь на гальке с мокрым полотенцем на плечах, нужно влить какую-нибудь горячую жидкость меж дрожащих губ. «Что такое боврил?» – спросил он. «Даже не спрашивай», – сказала я.

Дневник Пэрис

Я пишу это в Англии. В Брайтоне, если быть точной. Я сижу в спальне Петры, наблюдаю, как мужчина в мансардной спальне напротив упражняется в жонглировании. Так ПОТРЯСАЮЩЕ быть здесь! Когда самолет пролетал над Англией, я заплакала. Честно. Я правда заплакала. Просто она выглядела такой красивой, такой невероятно зеленой, с маленькими домиками и полями вокруг – нормальными, плоскими полями, не дурацкими террасами на склоне горы. Ладно, ладно, я знаю, что она зеленая, потому что дождь идет все время, – Сиена мне сказала это как минимум миллион раз. Но мне нравится дождь. Мне больше нравится носить флис и чувствовать себя уютно, чем постоянно плавиться от жары. Мне нравится, что не нужен крем от загара. Мне нравится обнимать теплое одеяло всю ночь, когда уши замерзли, а тело согрето. Мне нравится утро, когда все выглядит начисто вымытым дождем. Мне нравится всегда говорить по-английски.

А Сиене все это не нравится. Она безумно мрачная из-за того, что оставила Джан-проклятого-карло. Она плакала всю дорогу в аэропорт. Такая жалкая! В конце концов, она увидит его снова через неделю. Но она не переставала твердить, что осталось всего две недели каникул, что Джи собирался взять ее с собой в квартиру в Форте-деи-Марми. Мама довольно быстро заткнула ее. «Я бы все равно ни за что тебя не отпустила», – сказала она. Я заметила, что маме, кажется, немного разонравился Джанкарло. А еще она стала раздражительнее со всеми. Даже с Дорогим Маленьким Чарли. Ура!

Петра встретила нас в Гатвике, и мама прямо упала ей в руки и плакала, плакала, плакала. Мы с Сиеной здорово смутились. Петра (она мне правда нравится) успокоила маму и разобралась с нашими сумками и вещами. С ней были ее дети. Джейк, которого я вроде как помню, и Гарри, одногодка Дорогого Маленького Чарли. Мама говорила, что Гарри и ДМЧ смогут играть вместе, и это будет так хорошо и т. д. и т. п. Но первое, что сделал Гарри, – пнул Чарли, второе – укусил его за ногу. Думаю, мне понравится Гарри.

В первый вечер мама и Петра просто разговаривали и разговаривали. Мы с Сиеной спросили, можем ли мы пойти на пирс, и, к нашему удивлению, мама разрешила. Это было невероятно. Столько огней, и шум от аттракционов. Сотни людей повсюду, таких разных. Стиляги, рокеры, панки, геи, натуралы. Не то что в Италии, где все выглядят одинаково. Все загорелые, аккуратные, в белых рубашках и лоферах без носков. Здесь все выглядели небрежно, а в конце пирса пьяные распевали караоке. Я так люблю Брайтон.

На быстрое решение Эмили съездить в Англию повлияли несколько вещей. Во-первых, после жуткой паники в ночь Феррагосто она просто чувствовала, что ей нужно выбраться из Тосканы на какое-то время. Вспоминая, как бежала по площади со спящим Чарли на руках (который в ее воображении буквально превратился в безжизненный труп) в отчаянных поисках Пэрис, она все еще леденела от ужаса. Бег в темноте, с фейерверками, что взрывались вокруг, представлялся ей настоящим кошмаром, несмотря на то что в конце она обнаружила Пэрис в безопасности, под присмотром Бэзила Фолти. А еще отвратительный Джанкарло крутился вокруг Сиены даже больше, чем обычно, и теперь она требовала отпустить ее пожить в его квартире в курортной зоне (кажется, даже у самых бедных итальянцев есть эти квартиры, обычно у моря или в горах). Эмили быстро раздавила эту идею. Она не доверяла Джанкарло в Монте-Альбано и еще меньше доверяла бы в квартире где-то далеко, за много километров от ее бдительного ока. Лучше Сиене недолго побыть от него подальше.

Во-вторых, ей нужно было увидеться со своим бухгалтером и адвокатом, и оба они были в Лондоне. В-третьих, она очень хотела снова встретиться с Петрой. А в-четвертых… в-четвертых, был кусочек смятой газеты, отправленный Петрой, с нацарапанной подписью: «Это фотография М. Все еще милый, а? Иззи и Рут устраивают встречу выпускников 22-го. Сможешь приехать?» Так что утром 16 августа Эмили сидела за компьютером с чашкой черного кофе на столе и бронировала билеты в Гатвик.

Было чудесно снова увидеть Петру. Она выглядела так же, а может, даже худее; стояла, словно аист, в выцветшей джинсе, выглядывая над головами толпы. Джейк, выросший в мальчика серьезного вида, с длинными, как у Петры, ногами и светлыми волосами, толкал багажную тележку. Гарри, темноволосый и голубоглазый (как Эд), стоял рядом с Петрой, двумя руками закрывая уши.

– Пит! – Эмили обняла подругу. Жесткая и несгибаемая Петра не привыкла к объятиям, но поцеловала Эмили в щеку и сказала с искренней нежностью:

– Эм! Как я рада тебя видеть.

Эмили залилась слезами.

Пока Петра и Джейк разбирались с багажом, Эмили познакомила детей.

– Вы, конечно, помните Сиену и Пэрис? А это Чарли.

Гарри сделал шаг вперед, убрал руки от ушей и пнул Чарли, притом очень сильно, по ногам.

Чарли был слишком шокирован, чтобы даже закричать.

– Гарри, – сказала Петра устало, но без настоящей злости или даже удивления. Эмили инстинктивно придвинула Чарли поближе к себе. Гарри бесстрастно посмотрел на них, прежде чем опять закрыть уши.

– Понимаете, он не любит шум, – объяснила Петра, идя с ними быстрой рысью к автостоянке.

– Я понимаю, – слабо сказала Эмили.

– Он ненавидит самолеты, – сообщил Джейк, все еще толкавший тележку. – Он любит только Томаса.

– Томаса?

– Паровозик.

– Понятно.

В обшарпанном минивэне Эмили устроилась в среднем ряду, взяв на колени Чарли. Петра наградила Сиену местом на переднем сиденье, а Пэрис устроилась сзади с Джейком. Страшный Гарри был в детском кресле рядом с Эмили. Чарли вытянул загорелую ножку, чтоб коснуться сиденья впереди. Гарри наклонился вперед и укусил его.

На этот раз Чарли все-таки закричал. Петра обернулась.

– Гарри, – произнесла она тем же тоном, что и в прошлый раз. – Извини, – сказала она Эмили.

– Все в порядке, – сухо ответила Эмили. Она была в ярости оттого, что Сиена и Пэрис смеялись. У Чарли на ноге остались следы от зубов.

Дом Петры находится в Кемптауне, нужно только немного пройти вдоль прибрежной дороги от их прежней квартиры (которая сейчас, по словам Петры, превратилась в «представительские апартаменты»). Это узкое четырехэтажное строение, с покатым деревянным полом, как на борту корабля. Сиена и Пэрис были счастливы заполучить верхний этаж, где с кроватей можно видеть облачное небо. Крик чаек заставил Эмили вздрогнуть от чего-то похожего на страх.

Эмили и Чарли поселились этажом ниже. Им придется делить двуспальную кровать, и Эмили немного стыдно за то, с каким нетерпением она ждет возможности обнимать теплое тело Чарли по ночам и вдыхать его детский запах. Почему-то она никогда не жаждала так же обнимать Пола ночью. Она помнила только его раздражающие привычки: забирать все одеяло и включать верхний свет в пять тридцать, когда ему нужно было успеть на ранний самолет. И определенно не могла припомнить той животной радости от близости другого человеческого тела рядом; эти чувства были теперь ограничены ее детьми, воспоминаниями о том, как она обвивалась вокруг них по ночам, словно кошка со своими котятами. Но только в те ночи, когда Пола не было: он никогда не разрешал детям спать в их постели.

Мальчики Петры разместились на одном этаже с Эмили, где также есть сад на крыше.

– Нам приходится держать его запертым, – буднично сказала Петра, – из-за Гарри.

Сама Петра устроилась в кабинете ниже, рядом с гостиной.

– Я не могу занять твою кровать, – в ужасе запротестовала Эмили.

– Ой, все в порядке, – успокоила ее Петра. – Я мало сплю.

Эмили смотрела на подругу, пока та передвигалась по кухне: делала чай, готовила пиццу, кормила кота, аккуратно убирала острые предметы подальше от Гарри. Она выглядела не столько уставшей, сколько вымотанной, почти прозрачной, с бесцветными волосами, с кожей, сквозь которую видны кости. Когда она повернулась, чтобы накрыть стол, рассеянный свет из низкого окна, казалось, почти светил сквозь нее, словно она была из стекла.

– Помочь? – спросила Эмили, сидя с Чарли на руках (он боялся даже близко подходить к Гарри).

– Да, – сказала Петра. – Ты можешь открыть вино.

После ужина девочки захотели пойти на пирс; Эмили слишком устала, чтобы им запрещать.

– Все хорошо, – успокоила ее Петра. – Это удивительно безопасное место – Брайтон. Все его недостатки, если можно так сказать, на поверхности.

– Не разговаривайте со странными людьми! – крикнула Эмили, когда дочери направились к двери.

– Это Брайтон, помнишь? – сказала Петра. – Тут все странные.

Петра и Эмили сидели у открытого окна, пили вино и слушали, как город оживает к вечеру: безжалостный ритм музыки с пирса, крики людей, гуляющих по набережной, вой машин и за этим всем – бесконечный шум моря.

– Я скучала по морю.

Петра сделала глоток вина.

– Я думала, в Тоскане все просто чудесно, – сказала она. – И солнце, и еда, и обаятельные провинциалы.

Эмили подумала о вилле «Серена», фиговых деревьях и террасе. Она подумала о доне Анджело, разрезающем персик, и о Джанкарло на его «веспе». О черноволосой женщине, которая готовила сэндвичи с поркеттой, не перекинувшись с ней и словом; и о пустых лицах соседей, когда она спрашивала, не видели ли они Пэрис. Она подумала об Олимпии с Чарли на руках и о Пэрис, спящей на каменном полу.

– Не все так, – сказала она наконец. – Это то, о чем людям хочется читать. Это Тоскана, которую они хотят. Но если копнуть глубже, все не так.

– Если копнуть глубже – все как?

– Я не знаю. Я недостаточно долго там живу.

Внезапно в голове возник образ женщин с Феррагосто, которые шептались о таинственном Рафаэле: «Он дьявол».

– Есть вещи, которые я не возьму в толк, – продолжила она. – Подводные течения. Мой итальянский не настолько хорош, чтоб понимать, что происходит.

– Я уж думала, ты достаточно хорошо подтянула итальянский.

– Нормально. Сиена и Пэрис справляются лучше. Особенно Пэрис. Но даже если бы я владела итальянским в совершенстве, я бы все равно была аутсайдером. Ты не знаешь, каково это. Даже люди из деревни за два километра уже аутсайдеры. Stranieri, как они говорят. Чужаки.

– А девочки? Они тоже чувствуют себя аутсайдерами?

– Сиена нет, скорее всего, потому, что у нее парень-итальянец. А Пэрис да. Потому что она ненавидит Италию. Я беспокоюсь за нее. Она никогда ничего не говорит, только пишет что-то в дневнике. И она такая худенькая.

– Может, она просто из тех людей, которые не толстеют, – сказала Петра, протягивая за стаканом свою похожую на палочку руку.

– Да, может. Как ты. И не как я. Я за последние недели, должно быть, килограммов пять набрала. Все это заедание горя. И алкоголь. Жизнь в раю. Если б они только знали!

– Тебе нужно написать настоящую историю, – посоветовала Петра. – Не эту чушь про закаты и росу ранним утром.

Эмили вздохнула.

– Я не могу. Люди перестанут читать колонку, а сейчас это мой единственный источник дохода.

– Но Пол же богатый, разве нет? Он не оставит тебя без средств к существованию.

– Я не знаю. Поэтому я хочу встретиться со своим бухгалтером. Ты знаешь Пола. Это все показуха: занял здесь, занял там. Он кажется успешным бизнесменом, но я не знаю, так ли это на самом деле.

Петра признала, что Пол был именно таким, припомнив его в былые времена, с его спортивными машинами и дизайнерскими костюмами.

– Его манжеты, – вспомнила она, – всегда были белоснежными.

– С запонками, – добавила Эмили.

– Да, с запонками, – согласилась Петра. Наклонившись, она подняла Гарри, который спал на диване. Эмили недоумевала, почему Петра не уложила Гарри спать, когда она унесла Чарли наверх. Джейк, довольно счастливый, ушел спать один, сказав, что будет читать до самого отбоя, но Гарри разрешили играть внизу, что он и делал, пока не уснул, сжимая в ладошке игрушку – «Паровозик Томас». На щеках остались крошечные ямки от колес.

Когда Петра спустилась вниз, Эмили задала вопрос. Тактично, как она надеялась.

Прежде чем ответить, Петра налила себе еще вина.

– Гарри особый ребенок. Ты, должно быть, заметила.

Эмили, которая думала о Гарри только как об угрозе для Чарли, смогла лишь слабо повторить:

– Особый?

– Аутизм, – кратко сказала Петра.

– Не может быть!

– Да.

Петра опустилась на колени и начала убирать железную дорогу. Когда она заговорила, голос звучал устало, словно она это повторяла уже тысячу раз.

– Видимо, одержимость паровозиком – уже почти диагноз аутизма. Говорят, дело в больших пустых лицах. Детям с аутизмом их легче воспринимать. Легче, чем человеческие, во всяком случае.

Эмили не знала, что сказать, поэтому она опустилась к Петре и помогла разобрать дорогу и разложить вагоны по коробкам.

– Смотри, чтобы все лежало в определенной коробке, – предупредила Петра. – Он с ума сходит, если это не так. Это тоже из мультика про Томаса. Все на своем месте, у всего есть имя и номер. Аутистам это нравится.

– Как давно ты узнала об этом? – спросила Эмили, спешно вытаскивая вагончики Энни и Кларабель из коробки.

– Около шести месяцев.

– Почему не сказала мне?

– Ну, это не то, о чем говорят по телефону, не думаешь? Или по почте.

– Я рассказала тебе о разводе.

– Это другое. Люди разводятся постоянно. Я развелась. Не то чтобы это был именно развод, но все равно. Дети – это другое. Все хотят, чтобы их отпрыски были идеальными. Лучшими, умнейшими, милейшими. Я помню, как гордилась Джейком, когда он научился читать в четыре. Гарри даже не знает, с какой буквы начинается его имя.

– Но дети с аутизмом иногда… – Эмили остановилась, не зная, как продолжить, чтобы успокоить ее и не читать нотации.

– Умные? – мрачно улыбнулась Петра. – Хороши в математике? Только, пожалуйста, бога ради, не говори ничего про «Человека дождя»[56].

– Я не собиралась.

– Хорошо, – сказала Петра уже более дружелюбным тоном. – Кстати, Гарри правда хорошо разбирается с числами. И он довольно нежный, со мной, во всяком случае. Так что могло быть хуже.

Эмили, сидящая на полу в окружении аккуратно подписанных коробок, промолчала.

– Это просто… о, Эм… это просто трудности. Когда я думаю обо всех трудностях, что ждут Гарри, что ждут меня, я готова рыдать. Я правда готова рыдать.

Эмили встала и, взяв бутылку вина, наполнила бокал Петры. Впервые за три недели ей самой рыдать не хотелось.

Глава 8

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Одно из удовольствий жизни в Тоскане – приглашать друзей с ночевкой. В Англии я виделась с друзьями постоянно. Мы ходили обедать или в кино, мы перехватывали по кружке кофе в середине занятого дня, мы разговаривали вечерами по телефону. Время от времени ходили на ужин в гости друг к другу; и хоть это довольно приятное времяпрепровождение, оно всегда неизбежно заканчивалось разочарованием. Супруг влезал в бесконечные дебаты о ценах на недвижимость, все пили слишком много и засыпали в десерте, а около одиннадцати страшная тень такси знаменовала окончание вечера.

Но здесь, в Тоскане, я могу приглашать друзей остаться на ночь. Мы можем завтракать кусочками дыни и золотыми круассанами вместе на террасе. Можем обедать белым вином, моцареллой и кусочками томатов, сидя под виноградной лозой. Можем есть вместе по вечерам, пока дети играют рядом, а тени становятся длиннее. Внезапно все время в мире – для того, чтобы наслаждаться дружбой.

Эмили в поезде, едет в Лондон. Ей нужно увидеться с бухгалтером, и она оставила детей в Брайтоне с Петрой. Она немного беспокоится о Чарли: он стал очень привязчивым и все еще шарахается от Гарри. Но побыть одной для разнообразия – абсолютное блаженство. Она смотрит в окно (поезд по какой-то причине остановился сразу за станцией) и задается вопросом, когда в последний раз она могла так расслабиться, прижавшись лбом к грязному стеклу, не думая ни о чем. Но потом, конечно, все тревоги возвращаются. Что она будет делать в Италии без Пола? Ей придется продать дом? Придется вернуться в Англию?

Поезд трогается с места, но тревоги Эмили легко поспевают за ней; бегут по рельсам, перепрыгивая через шпалы; несутся, перескакивая через дома с террасами на окраинах Лондона. Неужели ей правда придется вернуться в Англию? Пэрис была бы в восторге, но, несмотря на ее фантазии о жизни в Брайтоне, для Эмили это было бы как поражение – бежать домой, поджав хвост. Они с Полом так много говорили о переезде, как они оставят старую жизнь позади и отправятся в новое приключение. Как ей теперь признать, что приключение оказалось жутким провалом? Но сможет ли она себе позволить остаться в Тоскане? Ей нужно обязательно слушать своего бухгалтера, а не клевать носом, как обычно, когда речь идет о деньгах.

Лондон удивителен. Темза ослепительно сверкает, а на пристани Баттерси появились новые шикарные квартиры. Гигантское колесо обозрения «Лондонский глаз», возвышающееся над городом, создает этому месту атмосферу беззаботности и праздника. Хотя Эмили училась в университете в Лондоне и жила в Клэпхэме почти двенадцать лет, прошло много времени с тех пор, как она была в центре, где много туристов. Красные автобусы и черные такси кажутся слишком яркими, чтобы быть настоящими, и, когда с верхнего этажа автобуса она видит Биг-Бен и здание парламента, ей приходится ущипнуть себя, чтобы убедиться в их реальности. Быть может, она очутилась в центре сюжета на открытке? Быть может, вот-вот посыплется снег из невидимого стеклянного шейкера? И кто-то сейчас напишет «Привет из Лондона» поперек невероятно голубого неба.

Офис ее бухгалтера на Оксфорд-стрит возвращает ее в реальность. Это грязно-коричневое здание с черными мешками для мусора, приставленными друг к другу на ступеньках крыльца. Кондиционер не работает, и Дермот, бухгалтер Эмили, всю встречу безуспешно разгоняет воздух номером «Бухгалтерия сегодня».

Эмили знает Дермота с университета. Сейчас он бизнес-партнер и на самом деле уже слишком важный человек для такой работы; но он согласился, потому что они друзья. Так он говорит, слащаво улыбаясь ей через стол. Но Эмили не чувствует, что они с этим лысеющим мужчиной в мятом бежевом костюме почти ровесники. Он выглядит для нее взрослым, папой, учителем. Она поверить не может, что ей самой за сорок («Сорок один», – поправляет она сама себя в защиту). Ей не верится, что где-то в Лондоне под руку с Майклом уже не пройдет та молодая стройная Эмили, с волосами до талии, в джинсах и футболке Live Aid.

Они так долго говорят об университете, общих знакомых и семьях, что возвращать разговор обратно к финансам кажется почти неприличным. В конце концов Эмили произносит извиняющимся тоном:

– А что о моем финансовом положении?

Дермот сдвигает бумаги и пару раз взмахивает журналом «Бухгалтерия сегодня».

– Да, – говорит он. – Да, конечно.

Следует долгая пауза, в течение которой Эмили думает, понимает ли Дермот, что она приехала к нему по делу, а не тащилась сюда аж из Тосканы, просто чтобы поболтать. Она чувствует себя липкой и потной, и ей не терпится выпить стакан воды.

– Дом в Тоскане, – наконец говорит Дермот, – оформлен на твое имя?

– Да, – отвечает Эмили, радуясь, что ей задали вопрос, к тому же тот, на который она знает ответ. – Пол подумал, так будет лучше. Дом в Лондоне оформлен на него, конечно.

– Дом в Лондоне конфискуют за долги, – сообщает Дермот, не глядя ей в глаза.

– Что?

– Насколько я понимаю, – Дермот говорит быстро и все еще избегает зрительного контакта, – твой муж повторно заложил дом, чтобы профинансировать свое последнее предприятие. – Он сверяется с бумагами. – «Итальянская недвижимость для вас».

Эмили теряет дар речи.

– Я не знала, – произносит она наконец.

– Нет, – соглашается Дермот. – Похоже, его компания, которая занимается итальянской недвижимостью, испытывает финансовые затруднения… – он тактично покашливает, – уже какое-то время.

– Я не знала, – снова говорит Эмили.

– И другие компании по недвижимости, – продолжает Дермот, – тоже работают на пределе.

– На пределе?

– Уже вызваны ликвидаторы.

– Боже мой. – У Эмили нет слов. Хоть она и знает, что большая часть его богатства – лишь фасад, она просто не может примириться с мыслью о Поле без гроша в кармане. Как ни странно, проще представить бедной себя, чем Пола.

– Что мне делать? – спрашивает она.

Дермот воодушевляется, словно он ждал, пока она это скажет. Он даже достает новую папку с аккуратной надписью: «Эмили Робертсон».

– Мой тебе совет, – говорит он, – оставить итальянский дом. Он оформлен на твое имя и потому не может рассматриваться как часть процедуры банкротства. Кроме того, это ценный актив. На тебя могут давить, чтобы ты его продала, но в сложившихся обстоятельствах…

– Пол хочет, чтобы я его продала, – перебивает Эмили.

– Я бы советовал не делать этого, по крайней мере до завершения процедуры банкротства. Это безопасность твоя и твоих детей.

Он смотрит вниз, его лысая голова краснеет.

– Я правильно понимаю, что вы разводитесь?

– Да.

– Что ж, в сложившихся обстоятельствах стоит сохранить дом в качестве алиментов, в появлении которых я сомневаюсь. У тебя есть какие-нибудь другие активы?

– Активы? – Эмили вспоминает «Фиат-панду», тихо ржавеющий под фиговыми деревьями. – Нет, не думаю.

– Что насчет писательства?

– Писательства?

– Как дела с доходом от твоей колонки?

– А, это, – говорит Эмили. – В основном все идет на еду, одежду для детей – всякое такое.

– То есть деньги поступают прямо на твой счет?

– Да.

– Хорошо, – мрачно произносит Дермот. Затем, когда мысли Эмили начинают блуждать по дому в Тоскане – кажется, теперь единственной ее собственности в мире, – Дермот внезапно говорит: – Я всегда читаю твою колонку. Для меня это и есть Италия.

Сиена на пляже. Они все на пляже: Пэрис, Чарли, Джейк, Гарри и Петра. Пэрис помогает Гарри построить замок из песка без песка (брайтонский пляж полностью усыпан гладкой серой галькой). Никого из них, кажется, не беспокоит обреченность этой затеи; на лице Пэрис выражение нежной сосредоточенности, которое Сиена никогда не видела раньше. К тому же на ней оранжевая футболка, и это настолько сильно контрастирует с ее фирменным черным цветом, что глазам Сиены аж больно на нее смотреть.

Джейк и Чарли стоят, держась за руки, у кромки воды, как в рекламе обуви Start-rite. Петра в потрепанной джинсовой юбке и топе без рукавов сидит рядом, наблюдая за ними. Сиена безмерно восхищена чувст-вом стиля Петры («Маме никогда бы не пошла юбка такой длины, да и в любом случае она бы, скорее всего, все испортила, надев ее с ужасными босоножками на маленьком тонком каблучке»), но она находит ее довольно грозной. Только этим утром Петра прервала монолог Сиены о том, как она скучает по Джанкарло, резким:

– Бога ради, Сиена, ты не умрешь лишь потому, что уехала от парня на пару дней.

Пэрис засмеялась, но Сиене было обидно. Конечно, она знала, что не умирает, но она была действительно расстроена, любому ясно. Она правда любила Джанни, это не просто подростковое увлечение. Петра, наверное, уже забыла, что такое настоящая любовь, если вообще когда-то знала. Сиена помнит, как Эмили говорила об Эде, отце Джейка и Гарри; она сказала, что он «боится обязательств». Вот и доказательство: Петра понятия не имела, как удержать мужчину.

Сиена удержит Джанни, она уверена в этом. Она пытается представить себе его темные глаза, его гладкую смуглую кожу, его поразительно белоснежную улыбку, но ей удается лишь услышать, как он в присущей только ему особой манере произносит имя «Сиена». До поездки в Италию она ненавидела свое имя. «Почему нас с Пэрис назвали в честь каких-то мест? – вопила она раньше. – Это так несправедливо». Она заметила, что проблем с именем для Чарли у них не возникло. Но в Италии быть названной в честь итальянского города уже не казалось такой плохой идеей. Для начала там ее имя произносили правильно – не говорили «Сьена», как ее друзья в Лондоне; а еще каким-то образом то, что ее назвали в честь города в Тоскане, тем более красивого, помогло ей почувствовать себя на своем месте.

Влюбленность в Джанни тоже помогла ей в этом. Она помнит, как впервые увидела его, развозящего хлеб на своей «веспе». Он свистнул и окликнул ее, но она привыкла к такому – все так делали. «Это потому, что ты блондинка», – говорили окружающие, но ей казалось, что дело не только в этом. В Италии по какой-то причине все ценили настоящую Сиену, видели, какая она особенная. Она всегда знала, что мама с папой не считают ее такой же умной, как Пэрис, а после того как родился Чарли, никто ее и вовсе не замечал. В Италии ее замечали все. Однажды она почти остановила движение транспорта в Сансеполькро, когда переходила улицу в обтягивающем розовом топе.

– Перестань привлекать к себе внимание, – прошипела Пэрис.

– Ничего не могу поделать, – просто ответила Сиена.

Поэтому когда Джанни крикнул ей, что она bambola[57], она просто взмахнула волосами и продолжила путь. Она была так довольна своей крутостью, что прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что «веспа» Джанкарло преградила ей путь. Он просто сидел и широко улыбался, слишком смуглый даже для итальянца, с черными бровями и бездонными глазами; просто улыбался ей, словно, как она думала после их знакомства, уже знал о ней все, что можно было знать.

– Permesso[58], – чопорно сказала Сиена.

Джанни просто сидел, широко улыбаясь, и, несмотря на то что она легко могла пройти мимо, она не стала этого делать. Тогда он вытянул руку и произнес безупречным голосом принца Чарльза:

– Очень рад познакомиться.

Потом она узнала, что Джанкарло знал всего несколько стандартных английских фраз, которые произносил голосом с диска Би-би-си; но в тот момент показалось чудом услышать идеальный английский из уст этого очень смуглого улыбчивого незнакомца.

– Как ты узнал, что я англичанка? – спросила она, когда десять минут спустя они сидели на пьяцце и пили лимонад. Джанкарло пожал плечами:

– Все знают. Англичане переехали на виллу «Серена». Двое родителей, трое детей, одна bambola. Все знают.

Сиена вздыхает, устраиваясь поудобнее на гальке. Было так опьяняюще приятно слышать от Джанкарло, что в этом городе она была самой важной из ее семьи. Здесь по-другому. Она смотрит, как Пэрис и Гарри отбирают камни с предельной концентрацией. Она знает, Петра в восторге от Пэрис из-за того, что та проявляет интерес к Гарри. Она смотрит, как Джейк подбадривает Чарли перепрыгивать через волны. Сиена по-своему любит Чарли, просто они с Пэрис не одобряют то, как Эмили балует его, и, чтобы выразить свое неодобрение, обычно дружно его игнорируют. Сейчас она удивлена тем, что завидует Джейку и Петре, которая присоединилась к мальчикам в волнах и совсем не беспокоится, что намочит одежду.

Сиена лежит на необычайно удобных, как дорогое массажное кресло, камнях и слушает восторженные крики Джейка и Чарли, когда ледяные волны разбиваются об их ноги. Позади нее завораживающе печально дребезжит карусель. Она на ней уже каталась, делая вид, что только ради Чарли, но на самом деле – наслаждаясь ощущением полета над толпой на своей улыбающейся лошади по имени Джози (если верить ее повязке на голове) и слушая эту душераздирающую веселую мелодию. Она садится. Компания мальчиков подначивает друг друга спрыгнуть с пирса. Один прыгает, разведя руки и ноги в воздухе, и падает с плеском, взметнув фонтан брызг, которые почти долетают до его ухмыляющихся товарищей, держащихся за ржавые балки наверху. Прибегает спасатель. Мальчики спускаются.

Сиена оглядывается на набережную с ее зонтиками и магазинами, торгующими украшениями из ракушек и прибитых к берегу коряг. Мужчина на одноколесном велосипеде прокладывает себе путь сквозь толпу. Неподалеку проходит чей-то девичник: все девочки в кроличьих ушках, хихикают и, держась за руки, хромают по камням на шпильках. «Европейцы, – говорят люди. – Прямо как в Италии». Но нет, это совсем не так. Сиена снова ложится и мечтает выйти замуж за Джанкарло.

Петра сидит у самого моря и смотрит, как мальчики прыгают в волнах. Каждая седьмая волна накатывает с огромной силой, но на самом деле врасплох их застают именно маленькие и ловкие. Водоворот сбоку, внезапный всплеск пены. Мальчики радостно смеются, хотя Чарли выглядит немного нервным. Джейк смело смотрит на море – настоящий брайтонский мальчик, – но Чарли привык к спокойному Средиземному, без волн. «Он избалованный, – думает Петра, погружая пальцы ног в мокрую гальку у кромки воды, яркую, как маленькие драгоценные камни. – Эмили этого не видит, но она совершенно его душит. А еще он плакса; любому ясно, что Гарри не хочет больше делать ему больно».

Петра беспокоится об Эмили. Она такая наивная, так легко поддается влиянию. Петра помнит, как в старые времена, когда Эмили только встретила Майкла, все, что он говорил и делал, было для нее идеальным. Буквально за ночь из тихой англичанки из Суррея Эмили превратилась в яростную италофилку, рассказывающую о том, как итальянец изобрел телефон еще до того, как Александр Грэхэм Бэлл только задумался об этом, и называющую людей simpatico[59]. Петре нравился Майкл, хотя она помнит, как ее слегка бросало в дрожь от его глаз. Они были красивыми, но странно пустыми, как у фарфоровой куклы. Но Эмили обожала его. Майкл и его семья стали центром ее жизни. Петра помнит бесчисленные истории о Джине: ее потрясающей еде, ее красивой одежде, ее доброте, ее щедрости. Все это привело к тому, что Петре захотелось пойти в этот мерзкий переоцененный ресторан Джины и плюнуть в еду.

Но потом Майкл и Эмили разошлись, и Петре пришлось собирать осколки. Именно так оно и было: жизнь Эмили разлетелась на тысячу крошечных кусочков, и именно Петра, надрываясь в поте лица, пыталась сложить их в какую-то цельную форму. Все эти бесконечные ночные разговоры, в которых Эмили обязательно умудрялась убедить себя, что она сама виновата («Я была слишком навязчивой»), и все те разы, когда Эмили просто падала, всхлипывая: «Но я люблю его!» Даже в разгар их новой, захватывающей жизни в Брайтоне тень Майкла заставляла Эмили горько рыдать, если другой мужчина приглашал ее на свидание, потому что он никогда не был и никогда бы не смог стать Майклом. «Забудь его! – говорила Петра. – Его нет. Забудь его». И Эмили смотрела на нее со слезами на глазах, неизменно, безумно преданная. «Я просто не могу», – говорила она.

Потом Эмили встретила Пола – и все изменилось. Пол был новым, он был другим, абсолютно уверенным в себе. Поначалу Петра совсем его не одобряла: она считала Пола капиталистической свиньей и слишком старым для Эмили. Потом они познакомились, и она сразу поняла, в чем его очарование. Пол был капиталистической свиньей, но при этом весьма обаятельной, готовой всегда тебя выслушать и похохотать над твоими шутками. Она все еще думала, что Эмили сошла с ума, решив выйти за него замуж, но она понимала. Конечно, понимала. Они жили в мире уродливых коек, косматых и бородатых студентов-социологов, грязного постельного белья и кислого молока на завтрак. Пол был красив, богат и пах лучше любого человека, которого Петра когда-либо встречала. Конечно, она понимала.

Петра еще больше забеспокоилась, когда после свадьбы Эмили и Пол уехали в Лондон и Эмили почти сразу же забеременела. Но к тому времени Петра встретила Эда, лектора из университета. Эд был женат, и они годами сражались, ссорясь и примиряясь, пока Эд наконец не оставил свою жену и не съехался с Петрой. Именно в это время Эмили появилась на пороге Петры с двумя девочками в придачу и объявила, что ушла от Пола. Петра виновато вспоминает, как ее первой реакцией было раздражение, что, наконец заполучив Эда, она должна делить его (и свою квартиру) с тремя другими людьми. Но потом приехал Пол, само обаяние и раскаяние, и Эмили снова исчезла. Следующей новостью, которую узнала Петра, было их намерение уехать жить в Италию.

«Вернулась бы она к нему, если бы я была более гостеприимной?» – задавалась вопросом Петра. Сейчас ей хотелось бы, чтобы она тогда села и поговорила с Эмили, спросила, что та действительно думает о своем браке, спросила, любит ли она Пола до сих пор. Но она была так рада, что ее оставили наедине с Эдом, что лишь сказала: «Ты уверена?», прежде чем отправить подругу с Полом в закат. «Но даже если бы я это спросила, – рассуждает она, пробираясь по сверкающей гальке, – послушала бы меня Эмили?» Люди никогда не прислушиваются к советам – это первая вещь, которую она узнала, когда стала учительницей. И если бы Эмили не вернулась к Полу, у нее никогда бы не было Италии. Или Чарли. Поэтому, может, так все и должно было случиться. Петра морщится. Она не верит в судьбу. Как она может, когда с Гарри случилось то, что случилось?

Петра встает и машет мальчикам.

– Пойдем, мам! – кричит Джейк.

Сердце Петры сжимается оттого, что она видит, как счастлив Джейк провести немного времени без Гарри, от перспективы получить хотя бы несколько минут ее внимания. В голове быстро и горько мелькает мысль об Эде, который видится с сыновьями всего пару раз в год, а потом винит Петру в «трудностях» Гарри. «Ты превращаешь его в маменькиного сынка», – однажды сказал Эд, политкорректный преподаватель социологии. Эд, мама которого до сих пор вяжет ему носки на Рождество и ни разу не произнесла имя Петры правильно. «Мужчины – это сплошное расстройство», – думает она. Если бы для того, чтобы стать лесбиянкой, было достаточно надеть мартенсы[60], она бы тут же это сделала.

– Пойдем, мам! – снова кричит Джейк. Петра усмехается и шагает в сверкающее море.

У офиса Дермота Эмили достает телефон и набирает номер, который дал ей Пол в последнюю их встречу. «Странно, что у него новый номер. Ноль два ноль семь – где-то в центре Лондона. Где-то, где очень дорого», – злобно думает она. Она уверена, что даже банкротство не заставит Пола отказаться от привычных удобств. Идет звонок, а затем телефон переключается на автоответчик: «Пол и Фиона сейчас недоступны…» Она задумчиво нажимает «Удалить».

Чарли с Джейком копают ров. Очень важно сделать все правильно, потому что потом море наполнит его до самых-самых-самых краев. Во всяком случае, так говорит Джейк. Прямо у кромки воды есть песок, хотя вокруг повсюду каменистая, жесткая, скользкая галька. Чарли нравится, как море делает маленькие реки на влажном песке. Как будто он гигант, который создает гигантские рвы. Если бы он бросил большой камень, он бы раздавил всех маленьких людей, но он этого не будет делать, конечно. Он не злодей, как Гарри. Гарри прямо как Груффало[61], только хуже, потому что тебе никогда его не обмануть, даже если ты очень, очень умная мышка. Он никогда даже не смотрит на тебя, так что его ни за что не обманешь. Все знают, что нужно посмотреть на кого-то, чтоб тебя обманули.

Чарли глубже зарывается в камни. Под ними вода. Он собирает маленькие блестящие камешки руками. Они пахнут солью, как чипсы. Он любит чипсы. Он попросит мамочку купить ему огромную пачку чипсов; только мамочки здесь нет, лишь эта женщина Петра. Папочка купил бы ему чипсов. Папочка любит бургеры и чипсы и всю чудесную еду, которую, по словам мамочки, очень вредно есть. Почему папочки здесь нет? Он спросил вчера у Сиены, но она просто сказала «Скоро увидитесь» таким голосом, которым обычно прощаются. Он вообще попрощался с папочкой в прошлый раз? Поцеловал и обнял? Он не помнит. Слеза падает на песок, и он смотрит, как она исчезает.

– Молодец, Чарли! – кричит Джейк. Чарли снова начинает копать. Его слезы на вкус соленые, как море. Он хотел бы, чтобы Джейк был его братом. Очень-очень. Звездочка яркая… Не помнит, как дальше. Он продолжает копать, прямо до центра земли.

Пэрис ни о чем не думает, выстраивая камешки по размеру. Как у ребенка, у нее в голове только то, чем заняты руки. Ей всегда нравилось расставлять вещи по местам. В своем дневнике она бережно хранит списки любимых книг, фильмов и музыки, обновляя их раз в несколько месяцев. Она хранит книги и диски в алфавитном порядке и приходит в ярость, когда Сиена берет что-то без спроса. Гарри для нее – отличный напарник. Он тоже расставляет и собирает без слов. Иногда она протягивает ему камень, и он внимательно, оценивающе его изучает. В его коллекцию допускаются только идеально круглые экземпляры. Пэрис это уважает. Она напевает себе под нос, пока сортирует свои камешки.

Быстрым шагом Эмили идет по Оксфорд-стрит, лавируя меж студентов, которые предлагают ей листовки с рекламой языковых курсов, и американских сайентологов, желающих оценить ее характер. Будто во сне она проходит по маленьким переулкам с тайными зелеными скверами, так напоминающими ей об университете. Туристы с неоновыми рюкзаками стоят на углах улиц, и она проходит компанию кришнаитов в оранжевых мантиях, которые распевают без особого энтузиазма. Эмили, как сомнамбула, пробирается по лабиринту улиц, пока не находит то, что искала, – витиеватую вывеску из золота и красного дерева с надписью: «Витторио».

На пляже все обедают. Петра взяла с собой самую разную еду: оливки, жареную курицу, салат в маленьких пластиковых контейнерах, но Гарри ест только сэндвичи с пастой Marmite, нарезанные треугольниками. Пэрис этим восхищается, ей тоже нравится Marmite, только тонким слоем и без ужасного жирного масла. Она откидывается назад, наслаждаясь отсутствием голоса, который повторяет: «Пэрис, ты ничего не съела! Как насчет крошечного кусочка этого… только попробуй чуть-чуть это… всего несколько глотков этого…» Она ненавидит все слова, связанные с едой: попробуй, прожуй, проглоти, откуси… Откуси! Это вообще похоже на слово «усы» с каким-то странным акцентом. Абсолютно непривлекательная вещь. Пэрис усмехается и, сама того не замечая, съедает оливку.

Эмили стоит у «Витторио», смотрит в меню с его тонким, паутинным шрифтом и изогнутыми золотыми краями. Linguine con vongole, costolette alla Milanese, scaloppini al marsala, bistecchine alla pizzaiola[62]. Она позволяет этим словам прокатиться по ней, как заклинание, вспоминая бесконечные трапезы в «Витторио» и дома у Джины в Хайгейте: жирная паста с начинкой, блестящие соусы, бесчисленные бокалы вина, разного для каждого блюда. Нигде в Италии она не пробовала ничего подобного. Тосканская еда, как правило, простая, из свежих местных продуктов. В ней нет сокровенной атмосферы старинной кухни Джины, где чеснок ожерельями свисает с потолка, напоминая огромные бусины, и Майкл всегда шутил, что его матери точно можно не бояться вампиров. «О, Майкл, в своем белом халате со стетоскопом, где ты сейчас?» Она смотрит, как бизнесмены в подтяжках усаживаются за столиками снаружи, потеют и смеются, пока официанты разливают вино. Она знает, что у нее не хватит смелости войти.

Сразу после обеда в море нельзя, поэтому Сиена берет детей на пирс. Джейк, Пэрис и Чарли идут на автодром, но Гарри кричит и закрывает уши. Потом, слава богу, он находит аттракцион «Паровозик Томас» и радостно на него запрыгивает. Сиена кидает одну пятидесятипенсовую монету за другой (разменивать деньги было все равно что выиграть в один из автоматов: чудесный поток серебра льется прямо в ладони) и стоит, наблюдая за ним. У него сосредоточенное, серьезное лицо, пока синий паровозик движется вперед и назад, а дребезжащая музыка бесконечно повторяется. Почему ему он так нравится? Почему не Почтальон Пэт или Боб Строитель, пустующие рядом?

– Я хочу на Томаса!

Это Чарли, который сузил глаза, словно подумывает закатить истерику.

– Ты можешь покататься в фургоне Почтальона Пэта.

– Не хочу. Я хочу Томаса. Почему он постоянно катается на Томасе?

– Потому что ему нравится только Томас.

Сиена сует Чарли в красный фургон и опускает еще пятьдесят пенсов. К музыке Томаса присоединяется веселая мелодия Пэта.

– Сиена, где папочка? – внезапно спрашивает Чарли, выглядывая с водительского кресла.

– Он работает, – быстро отвечает Сиена. – Ты же знаешь.

– Да, но… – Чарли выпячивает нижнюю губу в попытке заставить ее понять. – Где он? Почему он не с нами?

– Это сложно, – говорит Сиена. С того кошмарного дня, когда папа внезапно появился в Италии и сказал, что они с мамой всегда будут их любить, но больше не будут жить вместе, у нее возникло ужасное чувство, что она никогда не увидит его. Конечно, люди постоянно разводятся. Она знает об этом. Она не собирается впадать в истерику, как Пэрис. Просто она не осознавала, насколько странным будет это чувство. Она привыкла, что папа в отъезде, но в этот раз все по-другому, словно он действительно бросил их и даже не является больше частью семьи. Мама говорит: «Вы скоро с ним увидитесь», но всем понятно, что она не знает когда.

Она поворачивается к Чарли. Что она может ему сказать? Как его подбодрить, если она сама не знает ответов?

– Ты скоро увидишься с ним, – говорит она наконец. – Я обещаю.

Но Чарли уже занялся гудком и, кажется, даже не услышал ее.

Пэрис и Джейк катаются на «Вальцере». Как только вам кажется, что он не может крутиться быстрее, появляется мальчик в татуировках и раскручивает его сильнее, так быстро, что голова вжимается в мягкую спинку и перехватывает дыхание.

– Быстрее! Быстрее! – кричит Пэрис, хотя на самом деле уже хочет, чтобы все остановилось.

– Быстрее! – кричит Джейк. Ему все это ненавистно, но он скорее умрет, чем признается Пэрис.

Петра наслаждается редкими минутами покоя. Ей продолжает казаться, что Гарри зовет ее. Его голос, низкий, но пронзительный, словно отпечатался в мозговых импульсах. Она заставляет себя лежать дальше. С ним все будет в порядке, он с Сиеной. Она очень способная, гораздо способнее, чем она сама в шестнадцать лет. Петра вспоминает себя в шестнадцать, одетую в черное, читающую «Жестяной барабан»[63]. Она бы никогда не стала присматривать за чужими детьми, но, с другой стороны, никто и не собирался ее об этом просить. Соседи считали ее странной, а из родственников поблизости никто не жил.

Они с мамой жили вдвоем. Петра усмехается, вспоминая, какими разными они были: ее строгая и правильная мама и она со своей любовью к эпатажу. Может, это досталось ей от отца, который умер, когда ей было шесть? Ее мать очень мало о нем рассказывала; он служил в армии и погиб в Северной Ирландии. Петра всегда думала, что он, должно быть, был мерзавцем, просто потому, что был солдатом, но иногда ей кажется, что она помнит, как кто-то мягким шотландским голосом читал ей вслух. Это был ее отец? Что он читал? «Винни-Пуха», – думает она; у нее сохранилось расплывчатое воспоминание о том, как он изображал Иа. Слыша в голове его милый хмурый голос, она улыбается и закрывает глаза.

Эмили уходит прочь от «Витторио», по щекам текут слезы. «Возьми себя в руки», – твердо говорит она себе. Она заходит в кафе, покупает булочку и воду. Ест на Фитцрой-сквер, наблюдая, как голуби окружают туристов, достаточно глупых, чтобы их кормить.

Почему она плачет? Ну, она плачет потому, что ее брак распался, у нее нет ни копейки, а Пол живет с какой-то шлюхой по имени Фиона. «Этого что, мало?» – спрашивает она себя, выбрасывая остатки булочки в переполненную урну. Голуби мгновенно бросают туристов и собираются вокруг ее ног, ругаясь и толкаясь. Они напоминают ее детей. Но все же она знает, что слезы эти не только из-за Пола. Они еще и из-за Майкла, из-за «Витторио», из-за Джины. Из-за ее утраченной молодости.

Сиена возвращается с пляжа и тянет Чарли за руку. Детям жарко, и они устали, ноют из-за ходьбы, жалуются, что болят ноги. Кожу на плечах Сиены стянуло от солнечных ожогов, а ноги болят в новых, расшитых бисером шлепанцах. Но есть что-то приятное, что-то традиционное в этом нытье, в том, как тащишься домой после целого дня на солнце. В Италии люди не тащатся. Они сидят дома в дневную жару и выходят, свежие и отдохнувшие, по вечерам. Сиена знает, что к вечеру у нее заболят плечи и она будет мечтать о прохладной ванне и ночи райского британского телевидения.

– Давай, Чарли, – уговаривает она. – Мы почти на месте.

– Понеси меня, – ноет Чарли. – Я хочу к мамочке.

– Я расскажу тебе историю, – говорит Сиена, усиленно соображая. Чарли молчит, выпятив нижнюю губу, и ждет, пока она что-нибудь придумает.

– Жил однажды мальчик по имени Чарли.

– И Гарри, – неожиданно говорит Гарри. Он идет с Пэрис, и Сиена не заметила, что он слушает.

– И Гарри, – соглашается она. – И Джейк, – добавляет Сиена для большей убедительности. – Однажды они пошли на пляж и нашли волшебный камень. Сначала они не знали, что он волшебный, но, когда вынесли его на свет, он начал мерцать и светиться. Чарли потер камень и услышал тоненький голосок, который сказал: «Киньте меня обратно в море, и я исполню три ваших желания…»

Ее голос, медленный и ритмичный, ведет их по ступенькам с пляжа, через разрозненную толпу, к дому.

– Так что я стою там, просто глядя на ресторан. Я читаю меню, словно это любовное письмо. Я, должно быть, с ума схожу. – Эмили делает глоток вина и отправляет в рот особый жареный рис. Они с Петрой сидят в подвальной кухне, с китайской едой. Дети наверху смотрят «Скуби Ду» (один из немногих дисков, который, кажется, удовлетворяет запросы всех возрастных групп). Гарри, который обычно воет, чтобы включили «Паровозик Томас», радостно сидит на коленках у Пэрис и пародирует Скуби. Чарли почти спит, зажатый между Сиеной и Джейком на диване.

– Ты не сходишь с ума, – успокаивает Петра, наполняя ее бокал (но не ее тарелку, замечает Эмили). – Это соблазн прошлого. Оно всех нас догоняет. Ты хочешь вернуться в то время, когда была счастлива.

– И молода, – мрачно отвечает Эмили, делая еще глоток. Она понимает, что немного пьяна. – Иногда я просто не выношу, что я больше не молодая. Почему никто не сказал, что, когда нам будет сорок, мы будем чувствовать себя точно так же, как и в восемнадцать?

– Мы бы им не поверили, – говорит Петра. – Я думала, что, когда мне будет сорок, я уже вроде как… определюсь со всем. Ну, знаешь, привыкну сидеть дома, жить скучной жизнью, никогда больше не влюбляясь. Но в глубине души я до сих пор думаю, что со мной еще будут случаться захватывающие вещи.

– Вполне может быть, – лояльно говорит Эмили.

Петра издает короткий смешок.

– Я мать-одиночка двоих детей, один из которых – аутист. Я преподаю в общеобразовательной школе. Что захватывающего со мной может произойти?

– Никогда не знаешь, – возражает Эмили. – Может, Джордж Клуни устроится к вам учителем.

Петра смеется.

– Думаю, мне лучше составить план действий на случай непредвиденных обстоятельств, если вдруг выяснится, что я не героиня дерьмового американского фильма.

Затем, не глядя на Эмили, она говорит:

– Что бы ты сделала, если бы он вышел из ресторана?

– Кто? – спрашивает Эмили, все еще думая о Джордже Клуни.

– Майкл. Что, если бы он вышел из ресторана и увидел тебя? Что бы ты сделала?

Эмили думает, собирая последние зерна риса на тарелке.

– Я не знаю, – наконец отвечает она. – Засмеялась бы. Заплакала. Поздоровалась. Кинулась бы к нему в объятия. Я не знаю. Я так далеко не заходила. Снова бы вернулась в свои восемнадцать. Сидела бы в ресторане с Майклом, пока Джина приносит нам вкусную еду. Господи, Джина! Я бы все отдала, чтобы снова ее увидеть.

– Я всегда считала ее немного пугающей. Все эти украшения и крашеные волосы. И как она постоянно носилась с Майклом!

– Я любила ее, – мечтательно произносит Эмили. – Она всегда говорила, что я единственная девушка Майкла, которая ей понравилась. Она сделала нам астрологические карты и сказала, что мы поженимся, у нас будет пятеро детей и мы будем жить счастливо.

– Что ж, тут она ошиблась, не так ли? – бодро говорит Петра, отмывая тарелки. Она чувствует своим долгом привнести немного реализма.

– Да, ошиблась, – со вздохом соглашается Эмили.

– Ничего не слышала о ней?

– Нет. Она отправляла мне открытки на Рождество несколько лет, но потом перестала, когда я вышла замуж. У меня не было на нее прав. Она же не была моей свекровью.

– У меня никогда не было свекрови, – говорит Петра. – Одно из преимуществ незамужней жизни. Какой была мама Пола?

– О, нормальной. Очень приличная, очень светская. Немного похожа на мою маму, кстати. Не могу понять, как у нее получился Пол.

Они обе молчат и думают о Поле. Петра вспоминает тот раз, когда он вздумал к ней приставать однажды вечером, когда Эмили ушла спать и они остались вдвоем пить бренди. Она помнит его на удивление простодушные голубые глаза и бесстыжую улыбку. «Почему нет? – спросил он. – Удиви себя». Она помнит, что на секунду действительно почти поддалась искушению. Эмили думает о таинственной Фионе. Может быть, она богатая. Это довольно богатое имя, мажорское имя. Имя для бархатной повязки для волос, для загородного дома.

– Это странно, – говорит она вслух. – Я не завидую новой женщине Пола, но я завидую жене Майкла. До сих пор, спустя столько лет.

– Ну, – Петра наполняет оба бокала, – завтра ты, может быть, ее увидишь. И его. По-настоящему.

Глава 9

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Вечеринки в Италии ни на что не похожи. Для начала никому бы и в голову не пришло принести вино. Прийти на итальянскую вечеринку с бутылкой значило бы, что, во-первых, вы думаете, что хозяева – алкоголики, и, во-вторых, что у них в подвале нет хорошего вина, а это непростительное оскорбление в Италии. Потому что хоть итальянцы, с точки зрения британцев, и пьют очень мало, для них виноделие – священное искусство. Например, просекко, вкусное местное игристое вино, должно быть разлито по бутылкам на нарастающей луне. По всей Тоскане виноделы сверяются с лунными картами. Даже наш чудесный местный священник дон Анджело делает вино с лунной картой в одной руке и Святым Джакомо, покровителем виноделия, – в другой.

Итальянцы на вечеринки приносят торты или глазированные пудинги. Все наряжаются: женщины – в платья с цветами, мужчины – в костюмы. Ну а дети закутаны во столько слоев атласа и кружева, что кажется чудом, что они могут двигаться. Девочки одеты в плотные хлопковые платья с огромными бантами на талии, мальчики – в темные шорты и белые носки до колен. Как только вечеринка начинается, все разбиваются строго по гендерному принципу: мужчины обсуждают футбол и политику, женщины – детей и моду. Мужчины могут пропустить два или три небольших бокала вина. Женщинам повезет, если им предложат второй. «Basta, basta, – говорят они чопорно, накрывая бокал ладонью. – Одного достаточно». Однажды я в отчаянии сама налила себе вина и с тех пор известна как «англичанка, которая пьет».

– Эмили!

– Иззи!

Эмили обнимает старую подругу на пороге ее лондонского дома с террасой. Они с Петрой вышли из автобуса не в том конце зеленой ветки и прошли несколько километров, чтобы добраться до места. От непривычно высоких каблуков у Эмили болят ноги. Петра, в кожаных сандалиях на плоской подошве, шагала вперед, как подросток, останавливаясь подождать Эмили на перекрестках, не давая ей времени отдышаться.

На то, чтобы выбрать одежду на вечеринку Иззи и Рут, ушли часы. Что-то не слишком нарядное. Она не хотела, чтобы они – чтобы он – думали, что она отчаялась. И не слишком обычное. Она уже не так молода, чтобы обойтись джинсами и не краситься. Вместо этого она провела несколько часов, накладывая легкий макияж, который выглядит так, словно ты вовсе без макияжа. Она рано встала, чтобы вымыть голову под капризным душем Петры. Она попыталась высушить волосы феном, но проснулся Чарли и потребовал завтрак. Когда она добралась до зеркала, ее волосы уже превратились в дикие кудри, а не гладкие волны, которые она собиралась сделать. Ну что ж, по крайней мере, у нее нет седины. Эмили поклялась покраситься в ту же минуту, как появится первый седой волос. Она согласна с итальянцами в том, что в отношении волос естественность не всегда красива. Встретить компанию итальянок среднего возраста – значит увидеть целый калейдоскоп цветов: фиолетовый, красный, оранжевый, светлый, рыжевато-коричневый и черный. Но никогда ни у одной женщины не будет седых волос.

Эмили вдруг вспоминает непослушные неестественно рыжие волосы Джины, которые, казалось, жили собственной жизнью, переливаясь в темноте ресторана. «В тот год, когда итальянская сборная проиграла Северной Корее, – говорила она, – я порыжела от горя».

В конце концов Эмили остановилась на черных брюках, сшитых на заказ, и свободном белом топе (было прохладно и пасмурно). Но потом Петра все испортила, надев выцветшие джинсы с футболкой без рукавов и обнажив накачанные и почти такие же смуглые, как у Джанкарло, руки. «Мне все еще приходится частенько поднимать Гарри, – пожала плечами Петра. – Потрясающее упражнение для бицепсов». «Должно быть, у нее восьмой размер», – подумала Эмили, наблюдая за спускающейся по лестнице Петрой в обтянутых джинсах. Сама она еще помнила унизительное разжалование из размера 10–12 в 12–14. Теперь, возможно, ее ждет тихий ужас 14–16. Она втянула живот и еще больше подкрасила губы.

Теперь Иззи обнимает Петру и восхищается ее худобой.

– Ты выглядишь потрясающе, Пит! Посмотри, Рут, ну разве Пит не потрясающе выглядит?

Эмили плетется вслед за ними, чувствуя себя женщиной-слонихой.

С Иззи она познакомилась в свой первый день в Университетском колледже Лондона. Это было на вечеринке первокурсников, ужасно веселом мероприятии в баре Union. Все напитки стоили пятьдесят пенсов, а новичкам предлагали прицепить бейджи с именем, возрастом и увлечениями. У Эмили было написано: «Эмили Робертсон, 18 лет, чтение, плавание и рисование». Больше всего на свете ей хотелось, чтобы она могла придумать что-то поинтереснее. Чтение! Кто вообще бы подошел поговорить с человеком, который в свои хобби записал чтение? И рисование! Это даже не было правдой. В детстве у нее была мания раскрашивать картины по номерам (эти милые маленькие тюбики краски, эти сложные рисунки, аккуратно рассеченные сотнями цифр), но она не делала этого уже много лет. По правде говоря, ей было очень сложно придумать третье хобби, а два выглядели слишком жалко. Она была уверена, что у всех остальных сотни увлекательных занятий: дельтапланеризм, альпинизм, подводное плавание, марафонский бег, операции на открытом сердце…

– Привет. – Эмили обернулась и уперлась лицом в бейдж с надписью: «Иззи Голдсмит, 18 лет, лесбиянство, каннибализм и вышивание». Она молча подняла глаза и увидела маленькую темноволосую девушку в огромных армейских штанах.

– Ты не лесбиянка, да? – спросила девушка.

– Нет, – сказала Эмили. И добавила: – Извини.

Девушка широко улыбнулась.

– Не стоит извиняться. Даже я не всегда лесбиянка.

Для Эмили Иззи была существом из другого мира. Кем-то, кто ничего не боялся, кто собирался сопроводить ее через хитросплетения университетской жизни и триумфально подвести к новому, более клевому, взрослому «я». В тот вечер, за ужином в индийском ресторане, Иззи рассказала Эмили, что она бисексуалка, что провела год в кибуце[64] и что у нее есть тату на левой ягодице. Эмили ничего не рассказывала, испугавшись, что Иззи узнает, что она родилась и выросла в Адлстоне, Суррей; что самым смелым поступком за всю ее жизнь был пропуск урока игры на скрипке (в пользу прогулки с мальчиком в парке); и испарится, оставив за собой облачко дыма, а Эмили – одну и без друзей на следующие три года.

За эти три года, в которые Эмили встретила Майкла и больше не чувствовала себя такой брошенной на произвол судьбы, Иззи пыталась быть и натуралкой, и бисексуалкой, не особо наслаждаясь ни одной из ролей. Затем она встретила Рут, застенчивую светловолосую студентку-юриста из Эдинбурга, и это было оно. Как сказала Петра, это одни из тех отношений, которые просто складываются вне зависимости от пола. И сейчас, двадцать лет спустя, Рут – адвокат, а Иззи – лектор, и они живут в этом завидном доме в Сток-Ньюингтоне, с викторианскими каминами, мягкими белыми диванами и гектарами книг. Эмили, проходя за Петрой и Иззи в кухню-гостиную открытой планировки, чувствует укол чистой зависти: Иззи и Рут не просто до сих пор вместе, но у них есть кухня в стиле шейкер[65] и холодильник из нержавеющей стали. У нее самой даже нет дома, кроме виллы «Серена», которую на данный момент она не считает своим жильем. Рут, уже не застенчивая, но все еще блондинка, ласково ее приветствует.

– Эмили, как я рада тебя видеть. Отлично выглядишь. Петра, – она не замечает, как ее голос переходит в искреннее удивление, – ты выглядишь потрясающе. Как ты это делаешь?

– И я об этом же! – поддерживает Иззи. – Она такая худая!

– Не ем, – сухо говорит Петра.

– Ты невероятная. Так, вы хотите пиммса[66] или шампанского?

Выбрав пиммс (чуть больше шансов остаться трезвой), Эмили пересиливает себя и оглядывает комнату. Вот Джек, который раньше был рокером, а теперь теряет волосы и носит дорогой костюм. Вот Белла, когда-то бунтарка с волосами синего цвета, а теперь мать двоих детей, с короткой стрижкой, гордо показывает фотографии. Вот Мартин, который никогда не мог найти себе девушку, крепко держится за улыбающуюся блондинку, словно чтобы доказать, что наконец добился своего. Вон Дженни и Тим. Боже, до сих пор вместе? Нет, судя по их печальным улыбкам и ярко выраженному языку тела, ведут цивилизованную дискуссию о том, что могло бы быть. И, о господи, вон Чед. Чед, который был лучшим другом Майкла. Чед, который жил в Бэлхэме. Чед, который называл ее Эмми Лу с протяжным техасским акцентом и однажды поцеловал ее в канун Нового года. Чед, с которым она разговаривала последний раз среди ночи, умоляя дать ей номер Майкла. «Мне правда жаль, Эмми. Я правда не могу. Майкл хочет… ну, знаешь, подвести черту».

Цепляясь за свой пиммс, как за щит, Эмили минует стильный кухонный островок и подходит к Чеду. Раньше он выглядел довольно неотесанным, с усами, как у Че Гевары, и спутанными черными волосами. Сейчас его черные волосы собраны в конский хвост, и он похож на речного картежника. Хоть он уже почти староват, чтобы ходить с хвостом, все равно выглядит хорошо, гораздо лучше большинства людей в комнате. Он тоже подтянутый, в обтягивающей белой футболке и джинсах. Как и Петре, ему нет нужды наряжаться, чтобы скрыть появившиеся недостатки. Он держит стакан апельсинового сока и серьезно разговаривает с человеком, которого Эмили не узнает.

– Чед, – у нее пересыхает во рту. Он разворачивается.

– Боже мой. Эмми Лу.

Это прозвище – уже слишком. К своему ужасу, она думает, что вот-вот заплачет. Но вместо этого она говорит ясным и сильным голосом, который поначалу кажется ей чужим:

– Привет, Чед. Рада тебя видеть.

Чед наклоняется, чтоб поцеловать ее в щеку. Здесь все так здороваются. «Привет. Рада снова тебя видеть». Чмок. Чмок. Забавно, они никогда не целовались во времена колледжа, когда были настоящими друзьями. Губы Чеда почти не касаются ее щеки.

– Ты помнишь Гэри? – Чед жестом указывает на мужчину рядом.

– Гэри! Конечно.

Эмили изумлена. Она помнит Гэри худым, манерным и двадцатиоднолетним. Теперь он толстый, манерный и ему сорок один, но, как ни трудно в это поверить, он женат и у него двое детей.

– У тебя есть дети? – спрашивает она Чеда. Это кажется менее бестактным, чем спрашивать, женат ли он.

– Ага, – широко улыбается он. – Три девочки. Я в меньшинстве.

– У меня две девочки и мальчик, – докладывает Эмили, хотя никто ее не спрашивал. По крайней мере, в разговоре о детях она не чувствует себя неполноценной. Разумеется, ни у кого нет такой красивой дочери, как Сиена, такой умницы, как Пэрис, или такого очаровательного сына, как Чарли.

– Иззи сказала, ты живешь в Тоскане, – говорит Гэри.

– Да. На границе Тосканы и Умбрии вообще-то. В месте под названием Лунные горы.

– Вау. Прекрасное название.

– Правда же? Это немного в стороне от привычного маршрута. Совсем неподалеку от Сансеполькро, знаете, где родился Пьеро делла Франческа[67].

– Я читал твою колонку, – вставляет Чед. Он не говорит, что ему понравилось, и это довольно сильно раздражает Эмили.

– О, ты правда ведешь колонку? – спрашивает Гэри.

– Да. В «Воскресных новостях».

– Вот уж не думал, что ты стал бы читать «Воскресные новости», Чед, – хихикает Гэри. Неужели он правда женат?

– Моя жена читает ее, – убийственным тоном отвечает Чед.

– Очевидно, она женщина с хорошим вкусом, – огрызается Эмили.

– Очевидно, – ухмыляется Чед.

– Ну а где ты сейчас работаешь? – спрашивает Эмили сквозь зубы.

– В Модсли. Я психиатр.

– Оу, – слабо отвечает Эмили. Она не может представить себе, что Чед, который утверждал, что за ним гнался инопланетянин в Гластонбери, теперь психиатр. Люди что, правда ложатся на диванчик и рассказывают ему свои сны? Ее представления о психиатрии взяты в основном из повторов «Клана Сопрано». Ей кажется, что этот конский хвост отпугнул бы даже главного мафиози.

– Я хотел бы, чтобы меня кто-нибудь проанализировал, – говорит Гэри. – Это могло бы вылечить меня от клаустрофобии.

– Я полагаю, ты имеешь в виду психотерапевта, – слегка улыбается Чед.

– В чем разница? – спрашивает Эмили. Она умирает от желания быстрее перевести разговор на Майкла. Как бы спросить, чем он сейчас занимается? Быть может, через минуту или две она его увидит. Возможно, даже сейчас он колесит на элегантной итальянской машине по Грин Лейнс в поисках парковочного места. Нет, теперь у него есть дети. И он сидит за рулем минивэна, скорее всего, серебристого, с выпуклыми фарами. Эмили не может представить Майкла, которого волнуют вопросы засорения выхлопными газами.

– Это довольно сложно объяснить, – начинает Чед, но потом, к счастью, Белла зовет их посмотреть на фотографии. Все с облегчением уходят от темы психиатрии.

Просмотр фотографий для Эмили – сущее мучение. Макияж в стиле восьмидесятых, рубашки с рюшами и гетры. Вьетнамки и шорты на пляже в Греции. Она в розовом платье без бретелек держит за руку Майкла. У него в руке сигарета, и он обернулся посмотреть на кого-то за кадром, но Эмили смотрит прямо вперед простодушными, широко распахнутыми глазами.

– О, Эмили, ты так мило выглядишь, – произносит кто-то.

– А вот Майкл, – еще чей-то голос, – старый хрыч. Интересно, чем сейчас занимается?

– Я пригласила его, – говорит Иззи, – но он не ответил.

Эмили чувствует, как надежда буквально вытекает из тела. Она не увидит его снова. Возможно, не увидит больше никогда. Страницы альбома переворачиваются. Вот они в чьей-то комнате. Майкл держит гитару, а Эмили, кажется, поет. Чед на переднем плане одет во что-то вроде балетной пачки. Да поможет бог его пациентам.

Эмили и Петра в форме официанток для какого-то дурацкого студенческого номера. (Петра ни капельки не изменилась. Она до сих пор такая худая!) Иззи готовит спагетти. Компания медиков в баре на Хантли-стрит. Вечеринка в тогах. Эмили кажется, что она узнает себя в лиловой простыне. Кто-то обнимает ее за талию. Майкл? Другая вечеринка. Дженни и Тим щека к щеке. Гэри в светлом парике. Эмили в черном платье снова широко распахнула глаза. Белла с развевающимися синими волосами, рука об руку с мужчиной, которого никто не помнит. Чед и Майкл в смокингах спят на Гордон-сквер. Эмили, Петра и Иззи в Лондонском зоопарке. Майкл в футболке с надписью «Италия» стоит у «Витторио».

– О боже! «Витторио», – говорит Белла. – Вы туда заходили хоть раз? Еда была фантастическая.

– Это ресторан мамы Майкла, разве нет? – спрашивает Иззи. – Она была немного странной. Со своими рыжими волосами и сумасшедшей одеждой. Выглядела так, как будто может отравить тебя пастой, если ты ей не понравишься. Лукреция Борджиа[68] и все такое.

Никто не спрашивает Эмили о Джине, хотя когда-то они были ближе, чем Эмили с собственной матерью. Она вспоминает дом Джины в Хайгейте, возвышенно хаотичный, полный книг, детей и животных, вина и хорошей еды. Она вспоминает, как сидела на террасе, ела спагетти с моллюсками и выкидывала ракушки в сад, потому что Джина сказала, что они полезны для цветов. Она вспоминает тот раз, когда болела, а Джина кормила ее минестроне[69] и рассказывала ей истории о своей жизни в Непале. Она вспоминает, как потянула лодыжку, играя в футбол в саду с Майклом и его братьями (Энрико и Марио, где бы они ни были); Майкл поднял ее на руки и отнес в дом, словно она была ребенком. Боже, как бы ей хотелось иметь ребенка от Майкла.

Она проходит через французские окна во внутренний дворик. Петра в саду, сидит на лавочке и разговаривает с Рут. Эмили машет им рукой, но не подходит; она потерялась на страницах фотоальбома. В эйфории. В ловушке за клейкой бумагой. На этих страницах Майкл все еще любит ее.

– Эмили!

Это Чед. Эмили не может поверить в то, что он ищет ее, и оборачивается посмотреть, есть ли в саду что поинтереснее. Но, кроме Петры и Рут, здесь никого нет. Это типичный лондонский сад, длинный, узкий и темный из-за платанов. Внутренний дворик обставлен дорогой мебелью, а еще здесь один из тех обогревателей, которые обычно стоят на летних площадках ресторанов. Чед несет бутылку вина и два бокала. Он аккуратно ставит их на кованый стол и наполняет оба.

– Вот, – он протягивает один Эмили.

– Спасибо.

Они с минуту смотрят друг на друга. При свете дня Чед не выглядит таким молодым. В хвосте виднеются серебряные нити, вокруг рта – глубокие морщины.

– Господи, – говорит Чед, – эти фотографии.

– Да.

– Ты и Майкл. Я и забыл.

– Забыл?

– Это было что-то настоящее, да? Ты и Майкл.

Защита Эмили рушится. Забывая о чувстве достоинства, о своих прекрасных детях, о своем доме в Тоскане, она хватает Чеда за руку и почти скулит:

– Пожалуйста, Чед! Расскажи мне, как у него дела.

Часть II

Осень

Глава 1

Первое, что встречает Эмили по возвращении на виллу «Серена», – огромная куча булыжников и земли на подъездной дорожке. Вилла «Серена» расположена на вершине холма, в двух километрах от Монте-Альбано по насыпной дороге. Она вспоминает, как они с Полом впервые читали, как проехать к ней: «После выезда из Монте-Альбано поверните на Сансеполькро. Примерно через два километра вы проедете храм Санта-Мария-делла-Монтанья. Сверните налево между ним и итальянскими соснами и езжайте вверх по неровной дороге со знаком “Опасность падения камней”. Следуйте до конца дороги, вилла на вершине холма».

«Сверните налево между монастырем и итальянскими соснами» было их любимой фразой все лето.

Сейчас дорога заблокирована кучей земли и камней. Обвал? Но выглядит слишком аккуратно. Рядом с дорогой появились две аккуратно выкопанные траншеи, одна даже прикрыта брезентом. Эмили останавливает серую «альфу» и беспомощно смотрит на все это. Чарли просыпается и начинает плакать.

Машина была единственным, с чем повезло за це-лый день. Прибыв в крошечный аэропорт Форли, они обнаружили, что в этом районе была всеобщая забастовка, что значило – никаких такси, автобусов или поездов. Эмили стояла там минут десять, окруженная сумками, думая, что же теперь, черт возьми, делать. Мужчина, который мог бы сыграть Горбуна из Нотр-Дама даже без грима, неуклюже подошел к ним и предложил подвезти. Эмили нервно отказалась. Чарли ныл, Пэрис в наушниках отказывалась контактировать с внешним миром, Сиена проверяла сообщения. Пока Эмили рылась в сумке в поисках номера Олимпии (последнего средства в безвыходной ситуации), ее пальцы схватили что-то холодное и твердое на ощупь. Она вытянула это наружу, и ей подмигнул логотип «Альфа Ромео». Запасные ключи Пола! Она совершенно забыла про «альфу», оставленную ждать возвращения Пола, словно боевой конь без всадника. Эмили искренне вскрикнула от счастья.

– Идем, народ! Мы поедем домой с шиком.

В роскоши салона «альфы», обдуваемого кондиционером, они все немного развеселились. Сиена, зацикленная на мысли о том, что снова увидит Джанкарло («Почему он не встретил нас в аэропорту?»), была на грани истерики. Чарли вопил «Е-е-е!», когда они вылетели на автостраду. Даже Пэрис, которая была пугающе замкнутой с момента отъезда из Англии, пришла в себя настолько, что кричала «Мечтай, сосунок!» каждой машине, которой не удавалось их обогнать.

Но теперь, кажется, удача оставила их прежде, чем они дошли до входной двери.

– Почему мы остановились? – спрашивает Сиена, начиная злиться. Эмили молча показывает рукой на гору земли. – Что это?

– Я не знаю.

– Может быть, случилось землетрясение? – предполагает Пэрис, голос которой звучит бодрее, чем за весь день. Чарли начинает плакать всерьез.

Желая сбежать от них хотя бы на минуту, Эмили вылезает из машины. После кондиционера жар окутывает ее словно одеяло. На улице тяжелый, душный, безветренный день, небо белое, деревья не шелохнутся. Эмили смотрит на груду красноватой земли, и ей трудно дышать. Что это здесь делает? Приехали рабочие и перекрыли подачу воды? Теперь придется потратить миллионы, чтобы все восстановить? Она слышала, что такое бывает. Что ждет ее за углом? Может, вилла «Серена» исчезла в еще большей дыре?

– Я думаю, мы можем пройтись пешком, – произносит голос Сиены у ее уха. Эмили вздыхает:

– Думаю, да.

Взяв только маленькую сумку с туалетными принадлежностями и всем необходимым для Чарли, Эмили собирает детей, чтобы вместе подняться вверх по холму. Медленно, неохотно они плетутся за ней: Чарли – тихо плача себе под нос, Пэрис – с усталым терпением мученицы, Сиена – все еще дрожа от радости (возможно, он будет ждать у дома).

Подъем мимо серебристых оливковых деревьев и виноградных лоз Романо, ряд за рядом, кажется бесконечным. Хотя уже давно за шесть, солнце неумолимо палит с молочно-белого неба; даже птицы и насекомые замерли. Кажется, что спустя целые часы они проходят мимо заброшенного колодца и первых фиговых деревьев, и показывается вилла, все еще на своем месте, сверкающая на солнце терракотовыми стенами.

Дети бегут в тень террасы, а Эмили стоит минуту с впивающейся в плечо сумкой и мыслью: это дом? Рада ли я вернуться?

– Зачем ты возвращаешься? – спросила ее Петра.

– Мы там живем. Это мой единственный актив, – ответила Эмили, цитируя Дермота. За день до отъезда она встретилась со своим адвокатом, Джейн, которая подтвердила, что Пол подал на развод, сославшись на «непримиримые разногласия». «Он не будет оспаривать опеку, – сказала Джейн доброжелательно, – но считает, что медиация[70] бесполезна». «Компромисс, – мрачно подумала Эмили, вспоминая выселенных жильцов, – никогда не был сильной стороной Пола».

– Так продай дом и купи другой, в Брайтоне, – посоветовала Петра. – Он, должно быть, стоит как ядерная бомба.

– Но мы теперь живем в Италии. Мы переехали. Детям нравится.

– Пэрис – нет.

– Вообще-то да, – огрызается Эмили; ее уже начинало тошнить от пристрастного отношения Петры к Пэрис. – Она больше выступает.

Когда она сказала детям, что они едут обратно в Тоскану, Пэрис разразилась слезами:

– Ой, пожалуйста, разреши мне остаться с Петрой. Я могу ходить в школу в Брайтоне. Здесь есть хорошая общеобразовательная в Хоуве. Пожалуйста!

– Разумеется, нет, – сказала Эмили, полная чувства вины и ревности. – Твое место с семьей.

Теперь Эмили стоит, смотрит на тосканский дом своей мечты и думает: «А что мы здесь делаем?»

Издалека слышится слабый раскат грома.

– Давайте, – говорит она, – пойдем в дом.

В доме Эмили делает тосты с пастой Marmite. По пути она зашла в КООП, но Marmite привезла из Англии. В своей черно-желтой обертке паста выглядит столь же британской, как Beefeater[71], и такой же неуместной в тосканской кухне с деревянными балками и каменным полом. Подкрепившийся тостами Чарли воодушевляется и отправляется искать свои машинки. Сиена выскальзывает из кухни, чтобы почитать сообщения без посторонних. Остается только Пэрис, задумчиво крошащая свой тост на мельчайшие частицы.

– Пэрис, – внезапно говорит Эмили, – ты правда здесь все ненавидишь?

Пэрис, удивленная, поднимает голову. Ее лицо кажется странно пустым, словно она специально стерла с него все эмоции. Широко посаженные голубые глаза невинно смотрят на Эмили. В детстве Пэрис, худышка с тонкими каштановыми волосами, зачастую выглядела комично рядом с Сиеной, хорошенькой блондинкой словно с глянцевой обложки; но теперь Эмили понимает, что у нее своя красота. Белая, почти прозрачная кожа (не тронутая тосканским или брайтонским солнцем), короткие темные волосы, эти завораживающие глаза, обрамленные черными ресницами. Она похожа на переодетую шекспировскую героиню, может, Виолу или Розалинду. Из тех, что никогда по-настоящему не выглядят как мальчики, неважно, насколько у них короткие волосы или узкие бриджи.

– Ты правда здесь все ненавидишь? – снова спрашивает Эмили.

– Да, – просто отвечает Пэрис.

– Но почему? – Эмили почти стонет, понимая, что у них уже был этот разговор много раз. Это старая почва для ссор, такая старая, что на ней тоже должны быть захоронения этрусков. – Здесь так красиво. И ты так хорошо говоришь по-итальянски. Знаешь, это отличная возможность.

– Возможность для чего? – спрашивает Пэрис, словно бросая слова в холодный глубокий бассейн.

Но Эмили продолжает уже на полном автопилоте.

– Боже, как бы мне здесь понравилось в твоем возрасте, – говорит она. – Я торчала в Адлстоне и ничего не делала. Даже за границей не была до девятнадцати.

Следует тишина. Эмили вспоминает, как впервые поехала за границу. В Италию, конечно. В летний дом Джины в Позитано. Она помнит сияющую голубизну моря, домики, громоздящиеся друг на друга, балансирующие на розовых, желтых и голубых камнях. Казалось, кто-то приоткрыл окошко в рай. Пэрис вспоминает брайтонский пирс, караоке-бар и цыганский караван, где тебе могут предсказать будущее, визжащие аттракционы и серебряные водопады десятипенсовых монет, навсегда застывших в падении в ледяной лавине.

– В таком случае, – произносит наконец Пэрис вежливым тоном, – очень жаль, что мы не можем поменяться местами. Я была бы счастлива больше никогда не ездить за границу.

* * *

Адлстон на самом деле был не так уж и плох. Когда Эмили думала о нем, что случалось довольно часто в последние дни, самым ярким впечатлением было то, что все здесь казалось взаимосвязанным: маленькие дороги, впадающие в большие; аккуратные подъездные дорожки, пересекающие тротуары; светофоры; маленькие кольцевые развязки; зебры, мосты и пешеходные дорожки. В ее воображении не возникало ни тупиков, ни улиц с односторонним движением – все было связано с чем-то еще. Это была довольно утешительная мысль. Эмили вспоминает, как ребенком одиноко возилась с игрушечной железной дорогой, тщетно пытаясь соединить все ее кусочки, чтобы у всех мостов были проложены рельсы над и под ними, чтобы на всех перекрестках можно было отправиться в четыре направления, чтобы все кольца смыкались. Ей это так и не удалось, но она помнит, как пыталась это сделать часами, увлеченная процессом. Адлстон ассоциировался с безопасностью железнодорожной колеи, где все точки соединены. Невозможно потеряться. Невозможно, понимает она теперь, куда-то уехать.

Дорога, по всей видимости, принадлежала одному из ее братьев, Алану или Дэвиду, так как ее родители были не из тех, кто бросает вызов гендерным стереотипам. Алан и Дэвид были на десять и двенадцать лет старше нее, и она не помнит, чтобы они много играли вместе. На самом деле казалось, что они были из другой семьи. Когда она поступила в среднюю школу, они ее уже окончили (и особого впечатления, судя по всему, на учителей не произвели). Она смутно помнит мотоцикл в коридоре, экипировку для регби, которая сохнет над батареей, большие неуклюжие мужские тела, снующие по дому; но как бы она ни старалась, никак не может вспомнить хоть один нормальный разговор с братьями. Алан однажды купил ей куклу в национальном уэльском костюме, а Дэвид как-то раз взял ее с собой на ярмарку (она помнит, как перепугалась на большом колесе обозрения), и кроме этого больше нечего вспомнить. Алан женился в двадцать и теперь живет в Австралии. Дэвид был женат дважды, но сейчас живет с женщиной, которая не нравится родителям. Они отправляют Эмили открытки на Рождество и неизменно пишут имя Сиены неправильно.

«Она не такая, как братья, правда?» – постоянно слышала Эмили. Было непонятно, комплимент это или оскорбление. Одно можно было сказать наверняка: ее родители уже привыкли к ее братьям (равнодушным к школе, помешанным на машинах и жестоких видах спорта); Эмили же была другой целиком и полностью. «Почему ты все время читаешь?» – раздраженно спрашивала ее мать. (Теперь Эмили виновато ловит себя на том, что говорит Пэрис то же самое.) Она даже не может вспомнить, почему ей всегда и всюду хотелось читать: в автобусе, в ванне, когда она мыла посуду, когда шла в школу; один раз даже, к ее стыду, когда должна была быть аутфилдером в английской лапте[72]. Диккенс, Оруэлл, Джилли Купер – на самом деле не особо имело значение, что именно, – ей просто важно было постоянно читать, иначе случилось бы что-то ужасное. Она вспоминает, как шла по этим маленьким взаимосвязанным улочкам, уткнувшись в страницу, боясь взглянуть на мир вокруг нее.

Первым, кто предложил ей поступить в университет, был учитель. Ее родители, которым, казалось, было стыдно за хорошие оценки Эмили по английскому, сначала пытались разубедить ее. «Но что ты там будешь делать?» – спрашивала ее мама. «Читать, учиться, играть в спектаклях», – беззаботно говорила Эмили. Конечно, она отвечала наобум. «Играть в спектаклях?» – в ужасе повторяла ее мама. Никто из их семьи никогда не играл в спектаклях, если не считать катастрофической роли Дэвида в школьной постановке рождественской сценки, где он играл Иосифа: тогда он наступил на платок Марии, и она расплакалась.

Что ж, она все-таки поступила в университет, и играла в спектаклях, и встретила Майкла Бартницки на Гордон-сквер, и влюбилась в него, и он ушел от нее, и теперь вся ее жизнь была совершенно другой. Эмили, закрывая ставни в комнате Чарли, под раскаты грома над долиной размышляла: это университет разлучил ее с семьей или же этот процесс уже начался много лет назад в Адлстоне?

Конечно, университет был ни при чем. По крайней мере, она уехала в Лондон; не в Оксфорд или Кембридж, а в Университетский колледж Лондона, с его солидным неоклассическим фасадом, и библиотеками, и колоннадами; и он казался довольно чужим. Она вспоминает, как папа стоял в библиотеке, глядя вверх на многочисленные ряды томов в кожаных переплетах. «Все эти книги! – выдохнул он. – Что с ними делают?» «Читают, пап», – живо ответила Эмили, но Дагу библиотека вряд ли могла показаться более экзотичной, даже если бы все ее содержимое было написано на санскрите или линейным письмом. Все книги стояли на своих местах (он всегда брал почитать Дика Фрэнсиса на Рождество), но для отца было что-то избыточное, что-то нездоровое во всем этом обучении.

Ее родители не понимали, зачем ей университет, и в то время Эмили почему-то тоже всегда чувствовала себя некомфортно в более привилегированных студенческих кругах колледжа (эти студенты изучали классику, сидели во дворе, делая вид, что они в Баллиол-колледже[73]). Нет, это именно Майкл оказался тем, кто в конечном счете забрал ее из мира родителей в другое, но роскошное существование. Она в красках помнит, как пыталась описать Джину своей маме, а та просто не могла понять ее рокового очарования.

– Она управляющая рестораном, говоришь?

– Ну, дело не только в ресторане, скорее в опыте.

– Понимаю, дорогая. Полагаю, она неплохо на этом зарабатывает?

Нет, это безнадежно.

Снова грохочет гром, на этот раз ближе.

Эмили закрывает дверь Чарли, молясь, чтобы он не проснулся. Пэрис появляется на лестнице в пижаме со Снупи.

– Это шторм? – спрашивает она.

– Похоже на то, – отвечает Эмили. – Не бойся. Здесь вполне безопасно. Будет весело слушать гром.

Она говорит с нарочитой веселостью, но на самом деле ей довольно страшно. Эмили еще ни разу не пережидала шторм на вилле «Серена» и теперь с тревогой понимает, насколько они изолированы. Кто услышит, если в них ударит молния? Бунгало Романо – у подножия холма, но он ложится спать в восемь, с курами.

– Я не боюсь, – презрительно отвечает Пэрис, но спускается вниз.

– Посмотрим «Папашину армию»? – предлагает Эмили. Пэрис кивает. Они идут в гостиную, где Сиена свернулась на одном из диванов, сжимая телефон.

– Он звонил? – спрашивает Эмили. И тут же понимает, что это было бестактно.

– Связь не ловит, – отвечает Сиена.

– Тогда почему ты до сих пор держишь телефон? – спрашивает Пэрис. Сиена молчит, только сильнее сворачивается на диване. Она выглядит настороженной и ершистой, но хотя бы не отодвигается, когда Эмили садится рядом с ней. Пэрис устроилась по другую сторону от мамы, и на мгновение Эмили наслаждается ощущением того, что сидит так близко со своими дочерьми. Если не шевелиться и не нарушать это, то действительно можно почувствовать, как они обе к ней прижимаются.

Начинается фильм. Капитан Мэйнверинг и его взвод поднимаются на церковную башню и пытаются разобраться в работе часов.

Огромная молния освещает небо. Джонс на экране садится на механического коня и призывает всех не впадать в панику.

Гром ударяет в дом чудовищной звуковой волной. Пэрис придвигается к Эмили поближе.

На этот раз гром разражается почти одновременно с молнией.

– Мы в эпицентре бури, – произносит Сиена.

– Разве это не интересно? – неубедительно говорит Эмили. В Уолмингтоне Мэйнверинга тычут металлическим копьем в зад.

С последним решительным раскатом грома экран с народными ополченцами гаснет. Дом погружается во тьму. Сиена кричит.

– Что произошло? – шепчет Пэрис.

– Электричество отключилось, – успокаивает Эмили. – Должно быть, кабель повредило. Я схожу за спичками.

– Мам! – хватает ее Пэрис. – Не ходи!

– Тогда пошли со мной.

Как участники парного забега, они крадутся, цепляясь друг за друга, к двери. В коридоре без окон темно, хоть глаз выколи. Эмили нащупывает стол, на котором, она уверена, оставила спички. Она даже видит их сейчас, в маленькой китайской чаше. Она тянется дальше. Раздается грохот, очень похожий на удар китайской чаши о каменный пол.

– Черт! – ругается Эмили.

– Где спички? – стонет Сиена.

– Я их уронила.

Затем, когда Эмили начинает лихорадочно шарить руками по полу, раздается громкий стук в дверь. Все замирают, боясь признать, что ситуация внезапно ужасающе ухудшилась.

– Что это? – шепотом спрашивает Пэрис.

Стук раздается снова. Такой же мрачный и тяжелый, как набат. Каждая из них борется с собственным демоном, представляя, что же такое может находиться по ту сторону двери, да еще и во время шторма. Эмили вспоминает об «Обезьяньей лапке»[74], этом невидимом, ужасном присутствии. Сиена думает о вампирах и оборотнях и задается вопросом, почему ей когда-то казалось, что Баффи крутая. Для Пэрис все страхи просто соединились в один. Это Италия мстит ей. Это сама смерть.

– Кто там? – спрашивает Эмили по-английски.

Раздается неразборчивый вскрик на итальянском, а потом звук настолько пугающий, что Эмили с дочерьми только смотрят друг на друга, потеряв дар речи от ужаса. Это что-то среднее между стоном и воем, звук прямо со съемочной площадки фильма ужасов. Странно, но этот сильный испуг придает Эмили храбрости. Очень медленно она движется к двери.

– Мам! Не надо!

В трансе она поднимает железную защелку и толкает тяжелую дверь. Девочки хнычут чуть позади. Еще одна вспышка молнии разрезает небо и освещает высокого смуглого мужчину на их пороге с чьим-то телом на руках.

Глава 2

Девочки кричат. Молния снова сверкает и освещает искаженную, пугающую тень. Эмили тоже хочется кричать, но каким-то образом ей удается сдержаться. Вместо этого она отступает назад, инстинктивно защищая дочерей. Она думает о Чарли, невинно спящем наверху. Если этот монстр убьет ее и девочек, пойдет ли он наверх за мальчиком?

И тут тень начинает говорить.

– Извините, – произносит она на итальянском, – но ваш дом здесь единственный. Эта собака ранена.

И тут Эмили видит, что зловещий сверток в руках мужчины – это не чей-то труп, а пес с неуклюже перевязанной лапой. А еще видит, что мужчина огромный и с черной бородой, в одежде рабочего, а его волосы залиты дождем. Но его голос звучит интеллигентно, и почти бессознательно она отступает, чтобы пропустить его.

Позже Рафаэль сказал ей, что она проявила типично английскую реакцию при виде бедного животного.

– Любой итальянец предложил бы мне отнести паршивую псину в ближайший приют.

– Но где бы вы нашли его среди ночи?

Рафаэль пожимает плечами.

– Это была бы не их проблема.

Мужчина вступает в зал, капая водой на каменный пол. В этот же момент Пэрис находит спички и умудряется зажечь одну. Эмили видит ее перепуганное белое лицо в свете крошечного пламени; позади нее Сиена крепко вцепилась в руку сестры (хотя Эмили не понимает, для храбрости или чтобы поддержать Пэрис).

– Найдите свечку, – командует она.

– Фонарик, – коротко говорит мужчина по-английски. – Передний карман.

К собственному удивлению, Эмили обнаруживает, что подошла к незнакомцу и шарит в его кармане в поисках фонарика, достаточно близко, чтобы почувствовать запах его волос и кожи. И действительно, в переднем кармане его непромокаемой куртки есть большой рабочий фонарь. В темном коридоре он светит, как прожектор. Эмили направляет его на дверь кухни.

– Собаку лучше занести сюда, – говорит она.

Мужчина кладет пса на кухонный стол.

– Повредил лапу, – объясняет незнакомец. – Я его нашел в одной из пещер.

Он хорошо говорит по-английски, с едва заметным американским акцентом.

У Эмили мелькает мысль спросить его о том, что он делал в пещерах, но потом она решает, что лучше сосредоточиться на раненом животном. На самом деле она на удивление спокойна, почти торжествует. Она столкнулась с худшими своими страхами, монстром в дверном проеме, кошмаром в ночи, и, похоже, в конечном счете их все-таки не убьют. Направив свет фонарика на пыльную черную лапу, она разматывает повязку, для которой, вероятно, незнакомец оторвал клок от своей рубашки. Собака скулит, но не пытается укусить.

– Выглядит неплохо, – уверенно говорит она, хотя у нее никогда в жизни не было животных и вообще она побаивалась собак. – Я сделаю чистую повязку.

– Нет! – одновременно восклицают Пэрис и Сиена. – Не уходи.

Мужчина смеется, показывая ослепительно-белые зубы:

– Не волнуйтесь. Я не убийца. Меня зовут Рафаэль Мурелло. Я археолог.

Звучит знакомо. Эмили слышит слова женщины с Феррагосто: «Он дьявол».

– Да, – произносит она невозмутимо, – я о вас слышала.

Пока Рафаэль стоит и гладит собаку, Сиена находит коробку свечей в одном из кухонных шкафчиков. Они ароматизированные и красиво упакованные, с бантиками – подарок Петры. Эмили зажигает все три и расставляет их вокруг собаки, так что это начинает напоминать алтарь для жертвоприношений. Потом чудесным образом находит аптечку первой помощи, промывает рану и накладывает чистую повязку. «Дьявол» Рафаэль молча за ней наблюдает.

Как только повязка готова, Рафаэль снимает пса со стола. Это большая собака, немецкая овчарка. Эмили думает о том, как легко он поднимает ее.

– Надо помыть стол, – говорит он.

– Я знаю, – резко отвечает Эмили. Итальянцы постоянно твердят о мытье, они просто помешаны на чистоте.

Внезапно Сиена предлагает:

– Мам? Может, чай?

Рафаэль откидывает голову и заливается смехом:

– Чай! Сразу понятно, что я с англичанами.

Так они и поступают. Эмили зажигает газовую плиту (слава богу, у них есть обычный чайник) и готовит чай. Еще она делает сэндвичи с пастой Marmite для себя и девочек. Рафаэль, столкнувшись с пастой впервые, выглядит смущенным.

– Это едят? О господи! Я лучше буду голодать.

Потом они сидят за столом при свете свечей, едят и пьют. Свечи и собака, лежащая у ног, создают удивительный уют. Эмили вспоминает времена, когда была ребенком и не могла уснуть, а мама спускалась с ней вниз за неположенной чашечкой какао. Это было совсем не в стиле ее матери – делать что-то неположенное, наверное, поэтому и отпечаталось в памяти.

– Итак, синьор Мурелло, – говорит Эмили, – что вы вообще делали в пещере?

Рафаэль усмехается. Сейчас его волосы высохли и обрамляют лицо непослушными кудрями. Он не похож на убийцу, но ужасно смахивает на пирата.

– Я веду раскопки поблизости, – отвечает он. – Мы копали траншеи возле пещер…

«Так вот из-за кого дорога завалена», – сердито думает Эмили.

– Когда начался шторм, – продолжает Рафаэль, – я подумал, что лучше проверить раскопки, убедиться, что траншеи не разрушились. Услышал скулеж из пещеры и пошел проверить.

– И вы не испугались? – спрашивает Сиена.

Рафаэль пожимает плечами.

– Нет. Чего мне бояться? Понятно было, что это какое-то животное. Поэтому я пошел в пещеру и нашел там этого малого. Я думаю, что это просто щенок. Он повредил себе лапу и, кажется, очень испугался грозы. Я нес его к своей машине, но оставил ее слишком далеко. Увидел ваш дом. Я слышал, что здесь живет английская семья, подумал, вдруг они хотят собаку. – Он беззастенчиво улыбается Эмили.

Лицо Пэрис мгновенно светлеет.

– Ой, мам! Можно мы его оставим?

– Не говори глупости, – отвечает Эмили. – Наверняка у него уже есть хозяин.

– Не думаю, – возражает Рафаэль. – Мне кажется, он жил в пещерах. Скорее всего, бродячий.

– Мы не хотим бродячего пса, – говорит Эмили. – Он, наверное, полудикий.

Они все смотрят на собаку, которая смирно сидит на полу у миски с водой.

– Да, – соглашается Рафаэль. – Правда похож на адскую зверюгу?

Пес виляет хвостом.

Поскольку снаружи бушует шторм, Эмили кажется, что стоит предложить Рафаэлю и собаке остаться на ночь. Света все еще нет, пламя свечей дергается, когда ветер сквозит из продуваемых (аутентичных) окон.

– Не нужно кровати, – говорит Рафаэль, – я посплю на диване, с адским псом.

Сиена с сомнением смотрит на него. Он вроде ничего, но было бы хорошо, если бы он перестал болтать про ад.

Рафаэль широко улыбается ей из-за стопки постельного белья, выданного Эмили.

– Не беспокойтесь, мисс Сиена. Я постараюсь не убить никого из вас ночью.

Эмили просыпается удивительно прекрасным ясным утром. Когда она открывает ставни, туман все еще лежит в долине внизу, верхушки деревьев торчат словно доисторические чудовища на заре времен. Небо после вчерашнего дождя вымыто до бледно-голубого, сладко пахнущий ветерок веет из оливковой рощи. Эмили понимает, что еще очень рано.

Она заворачивается в свой старый китайский халатик и на цыпочках идет вниз. Почти впервые с момента его рождения она встала раньше Чарли, и ей не хочется, чтобы что-то нарушило ее покой. У двери в гостиную она останавливается, а потом мягко открывает ее.

Щенок немецкой овчарки лежит на полу, на одеяле, взятом с постели Пэрис. Лапы, одна из которых аккуратно перевязана, подергиваются во сне. Рядом с ним, вытянувшись на диване, спит Рафаэль. Диван огромный, но все равно слишком короткий для Рафаэля; он лежит, развалившись, закинув руки за голову, согнув ноги, словно бежит во сне; одна касается пола, вторая свисает с края дивана.

Эмили на мгновение задерживает на нем взгляд, думая о прошлой ночи. Она все еще не может понять, как ей удалось оставаться такой спокойной. Для человека, который обычно паникует из-за любого мелкого домашнего кризиса (скажем, закончилось молоко или забыли про стоматолога), она без особых усилий справилась с ситуацией, достойной фильма ужасов. Эмили никогда не могла похвастаться хладнокровием. Майкл считал ее милой, наивной, мечтательной и непрактичной (до тех пор, пока не начал считать ее надоедливой, глупой и раздражающе непрактичной). Поначалу Пол находил ее мечтательный вид привлекательным, но спустя несколько лет брака пришел к выводу, что это надоедает. Почему она не могла понять, к чему все идет? Почему она никогда ни до чего не додумывалась вовремя? Почему она относилась к жизни как к настольной игре, чьи правила не удосужилась выучить? Так где же она нашла достаточно выдержки, чтобы пригласить в дом незнакомого человека в разгар грозы? Положить раненую собаку на кухонный стол и лечить ее? Предложить и мужчине, и собаке остаться на ночь, а потом спокойно проспать десять часов без снов и кошмаров?

Эмили смотрит на спящего Рафаэля и думает, как хорошо, что они незнакомы и она, возможно, никогда его больше не увидит. Он не знает, что она страдает от головокружений. Он не знает знаменитой истории о том, как она поехала в Мейденхед и попала в Мейдстон. Для него она закаленная и эксцентричная англичанка. Из тех, у кого в спальне живет целая армия бродячих собак, названных в честь рыцарей Круглого стола. Эмили усмехается; ей очень нравится такой ее образ. Собака внезапно просыпается и слабо, заискивающе виляет хвостом. Эмили вздыхает. У нее есть ощущение, что с этой собакой она теперь на всю жизнь.

Рафаэль тоже шевелится. Потом зевает, потягивается и чуть не падает в этой позе на пол. Приподнявшись на локте, он смотрит на Эмили сквозь спутанные черные кудри.

– Доброе утро, миссис Робертсон. Время полного английского завтрака[75]?

«Майкл был бы удивлен, увидев спокойную, управляющуюся с собакой Эмили», – думает она, пока заваривает кофе и возится с хлебом, джемом и Marmite (полный английский завтрак, как и просили). Она вспоминает, как собака Джины, итальянская борзая по кличке Пикки, так к ней привязалась, что спала возле ее комнаты всю ночь, а Эмили по утрам была слишком напугана, чтобы выйти. И это еще был скорее крохотный дрожащий кролик, а не собака, «гав-нюк в шотландке», как назвал его Майкл, – а тут была огромная лохматая немецкая овчарка. Годами Эмили пыталась меньше думать в стиле «Что бы сказал Майкл, если бы увидел это?» или «Если бы Майкл видел меня сейчас, он бы пожалел, что бросил меня». Ей горько и стыдно за то, что одной из первых мыслей после рождения Сиены было: «Что бы сказал Майкл, если бы увидел меня с ребенком?» Она даже помнит, что у нее было нездоровое убеждение, что такой светловолосый и голубоглазый ребенок больше походит на Майкла, чем на Пола.

«Майкл ушел, – говорит она себе, швыряя ножи на стол, – он в прошлом. Настоящее полно странных мужчин с бородой и раненых животных». Но даже сейчас она как наяву видит тесный лондонский сад Иззи и слышит, как спрашивает у Чеда:

– Как он?

– Он в порядке, – грубовато отвечает Чед. – Живет в Южном Лондоне, в Кеннингтоне. Работает в Кингсе. Его жена – скульптор. Ты знала, что он женат?

– Да, – сказала Эмили. Она все еще помнила острую физическую боль, которую буквально почувствовала в сердце, когда узнала, что Майкл женился – не прошло и года после их расставания. Не прошло и года после того, как он назвал одними из причин разрыва потребность в «личном пространстве» и желание «побыть наедине со всем тем одиночеством, которое это влечет». Господи. И он еще считал ее напыщенной.

– Мара. Она американка. Она училась на врача, но теперь делает очень странные скульптуры из старых телевизоров и кусочков рулонов туалетной бумаги. Не могу сказать, что понимаю это, но, кажется, зарабатывает она на этом довольно неплохо.

– У них есть дети? – спросила Эмили, снова чувствуя, что балансирует на краю пропасти. Как ребенок, размышляющий о любовной жизни своих родителей, она бы отказывалась признать, что они занимаются сексом, если бы у них не было детей.

– Дочь. Джессика. Ей семнадцать. – Следует пауза, затем Чед коротко добавляет: – У нее церебральный паралич. Думаю, им очень тяжело. Она замечательная девушка.

– Как ужасно. – Это действительно было ужасно, но Эмили не это хотела знать. Что ее действительно интересовало, так это думал ли Майкл когда-нибудь в своей новой жизни хотя бы раз о ней.

Рафаэль заходит на кухню с мокрыми после душа волосами и начинает расспрашивать Эмили о ее жизни.

– Что вы делаете тут целыми днями в такой глуши?

– Я пишу, – отвечает Эмили довольно уверенно, наливая себе черный кофе.

– Пишете? Книги?

– Нет. Статьи. Для английской газеты.

Ее роман, начатый в университете, все еще лежит наверху, в коробке с дипломами и любовными письмами Майкла. Это волшебная, реалистичная история любви, действие которой происходит в Италии на рубеже веков, и Эмили буквально начинает тошнить при одной мысли о нем.

– Какие статьи? – продолжает допытываться Рафаэль, жуя хлеб с ветчиной. – Как похудеть за две недели, питаясь одним шоколадом? Как превратить день в ночь с маленьким черным платьем?

– Нет, – с достоинством отвечает Эмили, хотя ей интересно, как у Рафаэля получилось так точно поиронизировать над жанром. Он же явно не читает английские дамские журналы. Может, у него жена из Англии.

– Я пишу об Италии, – наконец отвечает Эмили. – О жизни в Тоскане.

– А, – с любопытством смотрит на нее Рафаэль. – Так вы теперь эксперт по Тоскане?

– Так я ведь здесь живу.

– Люди жили здесь тысячи лет, – парирует Рафаэль, доедая остатки ветчины, – и все равно в этих холмах остались секреты.

– Конечно. Вы археолог. Кто угодно, пришедший после римлян, для вас чужой.

– Римлян! – насмешливо фыркает Рафаэль. – Они выскочки. Шарлатаны. Варвары. Мой народ – этруски.

Этруски. Эмили завораживает, как он это говорит. «Мой народ – этруски» – словно они ему почти семья, все еще живущая, населяющая регион, названный в честь них. Все, что она знает про этрусков, – это то, что они пришли до римлян. Прежде чем Рафаэль успевает что-то сказать, врываются дети в компании собаки.

– Собака! – Чарли светится от восторга. – Моя собака!

– Это не твоя собака, – рявкает Пэрис. – Ты вообще спал, когда она пришла.

– Да, – соглашается Сиена, выпучив глаза, и замогильным голосом добавляет: – Это было очень страшно. Был ужасный шторм, сверкали молнии, а потом этот жуткий, жуткий стук в дверь… – Она стучит по кухонному столу.

Чарли издает вопль и бежит, чтобы спрятаться за Эмили.

– Не обращай на них внимания, Мишка Чарли, – успокаивает Эмили. – Если хочешь знать, они сами были напуганы до ужаса.

Рафаэль сидит, откинувшись на стуле, наслаждаясь шоу. Собака тут же ковыляет к нему и кладет голову ему на колени.

– Вот видишь, – говорит Рафаэль Чарли, – это моя собака.

– Кто это? – грубо спрашивает Чарли, указывая на Рафаэля. – Он похож на пирата.

При свете дня вид у Рафаэля и правда еще более пиратский. Эмили подмечает, что у него даже есть золотая серьга в одном ухе. Рафаэль от души смеется.

– Я пират Черная Борода, – отвечает он. – Мой корабль снаружи.

– Правда? – Чарли бежит посмотреть.

– Не глупи, Чарли, – говорит Пэрис. – Там даже моря нет.

– Ага, – говорит Рафаэль, – но там есть места, города, деревни, которые когда-то были покрыты морем. Вся долина По когда-то была под водой.

– Тысячи лет назад, – возражает Пэрис.

– Ах, тысячи лет ничто для меня, – Рафаэль впечатляюще щелкает пальцами. Эмили смутно припоминает, как кто-то ей недавно сказал то же самое.

– Мистер Мурелло – археолог, – объясняет Эмили детям, ставя перед Чарли миску с Coco Pops. Затем обращается к Рафаэлю:

– Полагаю, это вас я должна благодарить за булыжники посреди дороги?

– Я прошу прощения, – серьезно говорит Рафаэль. Затем портит все, добавляя: – Хорошая «альфа».

– Моего мужа, – с нажимом произносит Эмили.

Рафаэль не отвечает, но озадаченно смотрит на нее. Его темно-карие, почти черные глаза загораются, напоминая взгляд животного или хищной птицы.

– Вы сказали, здесь неподалеку раскопки? – спрашивает Сиена, гладя собаку.

– Да. Я полагаю, что в этой области находилось этрусское поселение.

– Разве все этрусские поселения не находятся внизу, недалеко от Ареццо и Кортоны? – удивляется Эмили. Она помнит, как они ездили с Полом посмотреть на гробницы в Кортоне.

– Что ж, на востоке мы нашли их не так много, – признает Рафаэль, – но я убежден, что они были здесь. В конце концов, римляне были здесь, а они обычно строили города там, где уже было этрусское поселение. – У него такой вид, словно он презирает римлян за этот плагиат.

– Кем были этруски? – спрашивает Сиена. Пэрис насмешливо фыркает, хотя Эмили почти уверена, что она тоже не знает.

– Они были чудесными людьми, – серьезно говорит Рафаэль. – Жили здесь, в Тоскане, Умбрии и Лациуме, около двух тысяч лет назад. Тогда это называлось Этрурия.

– Я никогда не слышала об этом, – честно признается Сиена.

– Я не удивлен, – говорит Рафаэль. – Многие города потеряны. До нас дошло очень мало письменности. Не существует прямых переводов, поэтому мы до сих пор не полностью понимаем их язык.

– Что вы там ищете? – спрашивает Пэрис. – Потерянный город?

– Один из двенадцати городов Этрурии, – говорит Рафаэль, слабо улыбаясь. – Не думаю. Но я считаю, что здесь неподалеку было поселение. К сожалению, этруски строили все из дерева, поэтому от него осталось не так много.

– Так что вы хотите найти? – настаивает Пэрис.

– Единственное, что они строили из камней, – отвечает Рафаэль, сверкая глазами, – их гробницы.

– Что такое гробница? – спрашивает Чарли, поднимая голову от хлопьев, с губ в тарелку капает молоко.

– Могила, – произносит Пэрис самым пугающим своим голосом.

Чарли смотрит на Эмили, не уверенный, стоит ли заплакать.

– Скорее дом, – говорит Эмили, хмурясь на Пэрис. Рафаэль смеется.

– Твоя чудесная мама права. Этрусские гробницы очень похожи на дома. Полны резных вещей, бронзовых фигурок, обычных предметов быта. Довольно впечатляюще.

– Вы нашли какие-нибудь доказательства? – спрашивает Эмили, наливая кофе.

– Я думаю, что мы нашли ступеньки, – отвечает Рафаэль. – Это уже весьма радует. Но прежде чем мы продолжим, нам нужно получить разрешение Управления по археологии. – Он выглядит довольно удрученным из-за этой перспективы.

Пэрис наклоняется вперед.

– Когда вы найдете гробницу, можно нам посмотреть?

– Конечно. Ты будешь одной из первых.

– Круто, – радуется Пэрис и даже берет кусок хлеба и начинает есть. Эмили так приятно видеть обычное, заинтересованное выражение лица у Пэрис, что она не сразу понимает, что младшая дочь обращается к ней.

– Мам, – спрашивает она, – можно нам оставить собаку?

– Пожалуйста! – просит Сиена, стоя на коленях рядом с собакой и почесывая ее за ушами.

– Пожалуйста! – кричит Чарли, подпрыгивая, чтобы обнять пса.

Эмили начинает возражать: «Но из-за собак у Чарли астма…», а потом видит, как Чарли прижимается лицом к собачьей шерсти, не чихая и не задыхаясь и абсолютно светясь от счастья.

– Пожалуйста, – снова просит Сиена.

Эмили смотрит на их лица, почти одинаковые на секунду, объединенные простым, незамысловатым желанием. По какой-то причине на глаза накатываются слезы.

– Ох, так и быть, – отвечает она.

Глава 3

Дневник Пэрис

Вчера снова началась школа. Думаю, могло быть и хуже. Все-таки с собакой лучше. Мы еще не дали ему имя, потому что мама говорит, что у нас демократия, а у остальных такие тупые идеи (Чарли хотел Маугли!). Как бы там ни было, Пес спит на моей кровати, хотя мама сказала, что ему нельзя. Я знаю, что нравлюсь ему больше всех. Например, он постоянно крутится возле мамы, когда думает, что сейчас будет еда, но на меня прыгает абсолютно без причины, просто потому, что я ему нравлюсь. Конечно, именно я с ним гуляю чаще всех, потому что Сиена слишком ленивая, а мама постоянно пишет эти дурацкие статьи, хотя она говорит, что это стало делать сложнее с тех пор, как папа ушел. Не понимаю почему, ведь они всегда были абсолютным бредом от начала до конца. В общем, вчера я взяла Песика в то место, где Р. занимается раскопками. Там не особо есть на что смотреть – просто куски веревки, размечающие квадраты, но, когда говоришь об этом с Р., все начинает звучать вполне реально. Он говорит, вход в гробницу может быть украшен резьбой с изображением подземного мира, змей и монстров, пыток людей. Я рассказала Чарли, и он ушел с плачем к маме. Как всегда.

Короче, школа не так уж плоха. Сильвия и Паола сказали, что рады меня видеть, но так все итальянцы говорят, они постоянно все такие «чмоки-чмоки, che carina», и совсем необязательно это что-то значит. Но Сильвия на самом деле не такая. Она ходит в черной одежде и слушает рок-группу Metallica. Она мне вполне нравится. Сиену я нечасто вижу, она готовится получать Licenza Classica[76]. Она всё еще зациклена на Джанкарло, отчего мне хочется блевать. Я надеялась, что они расстанутся, когда он не написал ей по возвращении из Англии, но два дня назад он просто приехал на своем тупом мопеде и заливал, как потерял свой телефон в Форте-деи-Марми. А Сиена – можете в это поверить? – просто обхватила его руками, и всё опять по новой. Дорогой Дневник, просто унизительно иметь настолько тупую сестру.

Андреа подошел поболтать со мной в школе. Я не знаю почему. Он просто заговорил со мной у шкафчиков, спросил, хорошо ли я провела каникулы, и все такое. Я думаю, это было мило. Он мне не нравится, нет. Но это было приятно.

Во вторник Эмили гуляет по ненавистному рынку с собакой (которую теперь зовут Тотти в честь футболиста Франческо Тотти). Тотти жутко мешает, бурно и громко реагируя на других собак, делая резкие попытки вырваться на свободу, запутывая поводок вокруг ног недовольных пенсионеров; но нет никаких сомнений в том, что с ним Эмили чувствует себя больше своей. Она знает, что все еще похожа на туристку со своим школьным итальянским и слишком чистой плетеной корзинкой, но у туристки не было бы на поводке хулиганского щенка немецкой овчарки. Поэтому она извиняется, тащит скулящего Тотти мимо мясного прилавка и очень радуется возможности понимающе переглядываться с другими собачниками, скромно улыбаться, когда кто-то делает комплименты в адрес размера пса, и шутливо закатывать глаза, когда он снова атакует пекинеса цветочника.

– È un donnaiolo[77].

– Si![78] – Она радостно улыбается, хоть и поймет, что это слово значит «дамский угодник», только когда вернется домой и найдет его в словаре. Конечно, неудивительно, что у итальянцев есть такое слово; куда более удивительно, что существует английский эквивалент.

– Миссис Робертсон! Как приятно.

Она отворачивается от продавца цветов и видит улыбающегося дона Анджело. Хоть он и позволял себе до этого пренебрежительные высказывания о рынке, кажется, его совершенно не смущает, что его застукали тут с корзиной (очень потрепанной) с двумя большими баклажанами и сыром, завернутым в жиронепроницаемую бумагу.

– Хорошо ли вы провели время в Англии? – спрашивает он по-английски.

– Да. Спасибо. – Она уже даже не удивляется тому, что он знает, где она была.

– Увиделись ли вы с семьей? – Он гладит Тотти, чья голова уже на уровне талии дона Анджело.

– Ну, – Эмили злится, понимая, что краснеет, – моих родителей не было дома. Уехали отдыхать. Но я встретилась со многими друзьями.

Следует пауза, в которой она чувствует молчаливое осуждение родителей, решивших отправиться в отпуск, когда их дочь приехала в гости, и абсолютное непонимание того, что какие-то друзья сумели заменить настоящую, священную famiglia[79]. Но когда священник начинает говорить, его голос звучит добродушно:

– А с вашим мужем?

– О да. Мы встретились. – В последний их день в Брайтоне Пол приехал увидеться с детьми. У Эмили было ровно десять минут наедине с ним в лавке безделушек на брайтонском пирсе. Там, среди конфет в полоску и огромных леденцов с надписью: «Лучший друг», выведенной замысловатыми буквами, они поговорили о том, что у них нет денег и что Пол живет с двадцатидвухлетней персональной тренершей из Сайренсестера. «У нее есть немного собственных сбережений». «Да. Я так и подумала», – сказала Эмили, глядя на нелепую соску, сделанную из сахара.

«Мне очень жаль», – неловко извинился Пол, позвякивая мелочью и не глядя ей в глаза. «Все в порядке», – успокоила его Эмили. Хотя, конечно, все далеко не было в порядке.

Следует еще одна пауза, а потом дон Анджело бодро говорит:

– Сегодня вечером будет собрание. В палаццо Коммунале. Насчет scavi[80].

Scavi? Эмили мысленно быстро пробегает по скудному списку знакомых итальянских слов. Поначалу всплывают только Помпеи, а потом она вспоминает. Scavi. Руины.

– Вы о раскопках? Возле нашего дома?

– Si, – дон Анджело ободряюще улыбается. – Многим людям это не нравится. Вам следует прийти. В конце концов, работы ведутся почти в вашем саду. Вы уже познакомились с мистером Мурелло?

– Да. Мы познакомились.

Священник снова улыбается.

– Приходите на собрание, миссис Робертсон. В восемь часов. Salve![81] – Он поднимает руку в знак прощания, потом останавливается и добавляет через плечо: – Хороший пес. – Он показывает на Тотти, который глупо скалится.

– Спасибо, – слабо отвечает Эмили. И направляется к сырному прилавку, пытаясь справиться с Тотти, чьей единственной целью в жизни, видимо, стало преследовать священника, пока тот пробирается мимо прихожан к ларьку, торгующему фигурками животных из натурального меха.

В Брайтоне Петра тоже познает новое. Она бросает свою грязную спортивную сумку, полную книг, на стол в учительской и думает, что, работая учителем, не вырастаешь. Она все еще боится начала семестра; осень означает не шалости и пинание листьев, а новые учебники, новый класс, новое начало. Ей все еще приходится покупать новую обувь к сентябрю, прямо как детям. Она смотрит на свои ноги в новых блестящих мартенсах и улыбается. Она не носила каблуки с тех пор, как рассталась с Эдом.

Но в то же время есть что-то захватывающее в этом возвращении. Петра любит учительскую, чувство единства с учителями, которые наслаждаются этим единственным местом, где они защищены от врага. Ее подруга Энни машет ей рукой из другого конца комнаты. Как и дети, Петра снова увидится с друзьями, вернется к привычному ритму жизни. Из-за Гарри во время каникул она проводит не слишком много времени с другими людьми. Вот почему было так чудесно увидеться с Эмили и ее детьми. Она скучает по ним, особенно по Пэрис, больше, чем ей хотелось бы себе признаться. Петра никогда не мечтала о дочери («Просто розовый – это не мое», – говорила она); но Пэрис другая: умная, дерзкая, острая на язык, наблюдательная. Она напоминает Петре ее саму, и ей приходится отгонять мысли о том, что это она, а не Эмили (такая мягкая и фигуристая, такая полная неуверенности и других сомнительных женских добродетелей) должна бы воспитывать Пэрис.

Петра вздыхает и идет к книжному шкафу, чтобы посчитать экземпляры «Скеллига»[82] (наборы книг неизменны, как времена года). Когда она возвращается, отряхивая пыль с рук, то видит, как Энни разговаривает с не знакомым Петре мужчиной. Энни одобрительно улыбается через его плечо (он очень высокий), но, когда мужчина оборачивается, у Петры даже перехватывает дыхание. «О боже, – думает она, – Джордж Клуни».

* * *

Загрузив Тотти и свою корзину в «альфу» (она относится к ней как к своей заложнице и не собирается возвращаться к «панде»), Эмили едет в scuola materna[83]. В этом семестре она намерена самостоятельно забирать Чарли и не полагаться на Олимпию. Когда она рассказала Олимпии об этом решении, ее поразило внезапное выражение ненависти на лице пожилой женщины.

– Si, синьора Робертсон, – всего лишь и произнесла она, но та мгновенная ядовитая вспышка надолго осталась в памяти Эмили. Конечно, она знала, что Олимпия любит Чарли, но не совсем осознавала, насколько ревностной была эта любовь. Что ж, теперь Эмили собиралась восстановить права на своего сына. Она намерена забирать своего ребенка самостоятельно: на своей итальянской машине со своей итальянской собакой и полным пакетом итальянских продуктов: баклажанов, цикория Radicchio и тосканской капусты Cavolo Nero. Чтобы отпраздновать это, она ставит диск Пуччини, а не детские песенки. Поразительно красивая музыка несет ее на волне звука, серая машина едет по извилистым дорогам, словно в рекламе Италии.

Scuola materna находится на окраине города, в низком современном здании с белыми стенами, украшенными разноцветными фресками. Голубой слон и розовый жираф охраняют впечатляюще защищенный вход с домофоном и CCTV-камерами (итальянцы предпочитают не рисковать в делах, касающихся bambini[84]). Эмили впускают, и она видит, как Чарли играет с другими детьми на тенистой игровой площадке. Секунду она просто стоит и наблюдает за ними, крепко держа Тотти за ошейник. Чарли в своем красном комбинезоне и голубой рубашке совсем не отличается от других ярко одетых итальянских детей, которые носятся по «паутинке», словно стрекозы. Она слышит, как он кричит на простом, но идеальном итальянском, и ее сердце сжимается, будто она вот-вот заплачет. Он выглядит таким счастливым, таким увлеченным, таким уверенным в себе, бегая в своих маленьких белых кроссовочках. Она не хочет его звать, чтобы все не испортить, возвращая Чарли в свой клаустрофобный материнский мир.

Однако Чарли уже заметил Эмили и несется к ней, но сперва обнимает Тотти. Другие дети тоже толпятся вокруг щенка, который привлекает внимание сильнее, чем когда-либо удавалось Эмили. Чарли, как властный хозяин, берет поводок и тащит Тотти меж деревьев, а все дети идут за ним, умоляя дать им погулять с cane lupo[85]. Директриса – впечатляюще роскошная женщина по имени Моника, которая наблюдала с порога, – подходит к Эмили поговорить. Эмили съеживается, ожидая лекцию на тему собаки в школе. Она в восторге от Моники: эти ее очки в тонкой черной оправе придают ей одновременно интеллектуальный и модный вид, два качества, комбинация которых заставляет Эмили чувствовать себя безнадежно неполноценной.

– Извините за собаку, – начинает она. Моника машет рукой:

– Все хорошо. Мы рады с ним познакомиться. Чарли много о нем рассказывал.

– Я рада, – отвечает Эмили. – Значит, его итальянский улучшается?

– Он очень хорошо говорит по-итальянски, – уверяет Моника.

– Лучше, чем я.

Моника пожимает плечами:

– Так оно обычно и бывает.

Сама она говорит по-английски почти идеально. В этот момент Тотти возвращается к Эмили, волоча за собой Чарли. Моника отправляет Чарли собрать свои вещи (Эмили поражена тем, как он ее слушается), но все еще стоит рядом с ней, словно хочет что-то сказать. Эмили, выпутываясь из поводка Тотти, начинает чувствовать себя неуютно. Чарли что-то натворил? Его скоро выгонят из scuola materna?

Наконец, когда подходит Чарли, неся в руках стопку ярко раскрашенных рисунков, Моника произносит:

– Мы с моей подругой Антонеллой говорили о вас.

«О господи, – думает Эмили, – они все обсуждают меня. Тупую англичанку, которая не умеет говорить по-итальянски и которую бросил муж. Наверное, дон Анджело сказал им всем за меня помолиться». Но потом она поднимает глаза и видит умное, внимательное лицо Моники. Она не похожа на человека, который станет сплетничать со священником.

– Антонелла преподает в начальной школе, – рассказывает Моника. – У нас книжный клуб.

– Книжный клуб? – повторяет Эмили первое, что пришло в голову.

– Да. Мы встречаемся и читаем книги, – Моника широко улыбается. – А еще пьем и критикуем мужчин.

– Звучит весело.

– Да. Мы подумали, может быть, вы захотите присоединиться.

Когда они возвращаются домой по полуденной жаре, с Пуччини в проигрывателе (к большому отвращению Чарли), Тотти громко дышит на заднем сиденье, а Эмили думает о своих беседах с Моникой и доном Анджело. Случились бы такие встречи год назад? Нет, она бы сидела в своем отреставрированном гнезде и писала о радостях тосканской жизни. Повернув налево между монастырем и итальянскими соснами, она замечает, что под оливковыми деревьями поставили черные мешки, чтобы собрать урожай. Поля подсолнечника становятся бурыми. Хоть сейчас и жарко, как всегда, но что-то чувствуется в воздухе, что-то острое и бодрящее, первый слабый привкус осени.

Новое начало.

А за много миль оттуда Майкл Бартницки читает электронное письмо от Иззи Голдсмит. Он кликает на вложенные фотографии и долго-долго смотрит на них, стуча золотой ручкой по зубам.

Глава 4

Эмили приходит на собрание поздно, в последнюю минуту побоявшись оставлять Чарли с Сиеной и Пэрис.

– Он же спит, мам.

– Я знаю. А если он проснется?

– Тогда я подоткну ему одеяло, и он снова уснет.

– Что, если нет?

– Тогда он не будет спать, когда ты придешь. Ну честное слово, мам!

Сиена посмотрела на нее с ясной шестнадцатилетней уверенностью. В конце концов, что может пойти не так?

– И в любом случае, – сказала Пэрис, заходя из кухни, доедая батончик Mars на ходу, – у нас есть Тотти.

Вид Тотти, храпящего в корзине, не слишком придает Эмили уверенности, но ей не хочется сердить девочек, тем более учитывая, что они оказались такими неожиданно готовыми помочь и оптимистичными. Сиена фактически предложила посидеть с Чарли, и даже Пэрис не отпустила никаких шуток в смысле продать его первой цыганской семье, что постучит в дверь. Но даже при всем этом Эмили волновалась и суетилась так долго, что было уже семь тридцать, когда она покинула виллу, и почти восемь, когда она нашла место для парковки на извилистой средневековой улице.

В палаццо Коммунале полно людей. Это огромное, довольно красивое здание на главной площади Монте-Альбано, которое используют для всеобщих собраний и общественных встреч, коих здесь на удивление огромное количество. Комната забита зрителями, предвкушающими вечер склок из-за останков этрусков. Эмили пытается, но не может представить, чтобы подобное собрание в Англии привлекло кого-то кроме пары занудных ученых и решившего укрыться от дождя прохожего.

Эмили проскальзывает на свободное место в конце зала. В толпе она замечает своих ближайших соседей: Романо и Анну-Луизу, фермеров, которых редко встретишь в городе; а еще мрачно выглядящую Олимпию и Монику, почему-то напряженную. Рядом с Моникой сидит блондинка. Эмили интересно, не Антонелла ли это. Впереди, лицом к публике, стоит стол с перекладинами, за которым сидит дон Анджело, читая Gazetta dello Sport. Рядом – мэр Монте-Альбано, тихий коммунист по имени Умберто Бьяготти. Возле него – женщина, которую Эмили не узнает, одетая в черный костюм и в таких же строгих очках, как у Моники. Она спрашивает у своего соседа, кто эта дама, и он объясняет, что это та самая инспектор из Управления, профессор Болонского университета, ответственная за все археологические раскопки в районе.

Внезапно у главных дверей начинается какое-то движение, люди оглядываются и перешептываются. Эмили поворачивает голову и видит, как Рафаэль с кипой бумаг, сосредоточенно хмурясь, входит в зал. Он одет более элегантно, чем в их последнюю встречу, – синий костюм и рубашку с открытым воротом, – но волосы так же растрепаны, и весь вид говорит о том, что ему неуютно в закрытом пространстве. Дверь за Рафаэлем захлопывается, и в помещение врывается холодный ветер. Соседка Эмили вздрагивает и натягивает меховую куртку на плечи.

С приходом Рафаэля собрание можно начинать. Мэр Бьяготти берет слово первым, но Эмили не настолько хорошо понимает итальянский, чтобы все уловить, и к тому же у него сильный региональный акцент. Из того, что она поняла, он представляет Рафаэля как всемирно известного археолога и эксперта по этрускам. Он говорит, что находки в горах чрезвычайно важны в культурном и коммерческом смыслах. На последних словах его губы чуть кривятся: в конце концов, он все же коммунист. Он подчеркивает, что раскопки должны проводиться «демократично», и приглашает дона Анджело выразить мнение сообщества. Затем присаживается под скудные аплодисменты.

Эмили кажется, что дону Анджело не слишком по душе, что его представил атеист-коммунист, но он с искренней теплотой пожимает руку Бьяготти, называя его Умбертино. Потом поворачивается к зрителям, вздыхает и разводит руками.

– Che peccato, – начинает он, – как жаль. Как жаль, что сегодня нас объединила такая спорная тема, дорогие друзья. Как жаль, что обратно в родной город дорогого сына Монте-Альбано привел такой противоречивый повод. – Эмили вздрагивает на этом моменте. Она понятия не имела, что Рафаэль родился и вырос в этом городе. – Как жаль, что этому выдающемуся археологу приходится заниматься такими мелочами, работать в таком незначительном месте, когда где-то ждут великие дела. – Видимо, он имеет в виду, что чем дальше, тем лучше. – Как жаль, что он намеревается потревожить души тех, которые хоть и жили в языческие времена, но все еще остаются нашими соотечественниками, дорогими тосканцами, нашими братьями.

Это высший пилотаж. Он скромен, он трогателен, он необыкновенно убедителен. Он смотрит на Рафаэля, как опечаленный отец; он подмигивает публике, как хитрый сосед, что сплетничает через забор; он обращается к Бьяготти с простодушным достоинством; он с особым очарованием, присущим пожилым людям, улыбается инспектору из Управления. Хоть Эмили и понимает всего одно слово из десяти, ей ясно: дон Анджело не хочет, чтобы раскопки продолжались, и он призовет все силы, небесные и земные, чтобы те помогли ему это остановить.

Затем слово взяла инспектор. Эмили думала, что она поддержит продолжение раскопок, но она, кажется, против. Руины нужно оставить в покое. Если их раскопают, они подвергнутся ветрам, дождю и (что куда хуже) любопытным взглядам всего мира; они будут разрушены. «Археология – это исчерпываемый ресурс. Только в будущем у нас появятся необходимые навыки, чтобы проводить раскопки, не повреждая находок. Все, что мы можем сделать, – обозначить участок для будущих поколений археологов». – Она садится на место с неприветливой улыбкой. Эмили смотрит на Рафаэля и видит, как он закрывает голову руками.

Настала очередь Рафаэля высказаться. Эмили наблюдает, как он делает глубокий вдох и расправляет плечи, поворачиваясь лицом к публике.

К своему удивлению, она замечает, что подается вперед, крепко сцепив руки. Почему вообще она на его стороне? Он тот, кто хочет перелопатить ее землю, превратить ее дом в стройку и, скорее всего, откопать огромное жуткое кладбище как раз в том месте, где она хочет посадить персиковые деревья. На самом деле, она должна быть на стороне заносчивого инспектора, которая просто хочет оставить все в покое. Но, несмотря на это, ей хочется, чтобы Рафаэль устроил хорошее шоу.

Он делает все, что в его силах. У него есть презентация, есть находки, есть его особенное пиратское обаяние. Он подчеркивает важность объекта, статус, который тот принесет Монте-Альбано. Он объясняет, что это редкость – обнаружить останки этрусков так далеко на востоке, так близко к Альпе-делла-Луна. Он указывает на коммерческую выгоду от туристов, что съедутся в город (Бьяготти неуютно ерзает в кресле). Он останавливается на мастерстве и таланте этрусков и напоминает всем, что они – их потомки. Он напоминает им о гробницах в Кортоне, огромных изогнутых потолках, глиняных лошадях, бронзовых фигурках. «Мы так мало знаем об этих людях, давайте же узнаем больше, – умоляет он. – Давайте прольем свет на прошлое. Знать и понимать свое прошлое – это, в конце концов, лучший способ понимать свое будущее».

Рафаэль садится, проводя рукой по непослушным волосам. Бьяготти снова встает. Он устало приглашает слушателей задать вопросы выступающим. Эмили не удивлена, что Моника встает, спокойная и сдержанная.

– Я бы хотела спросить нашего священника, – говорит она, – почему он так не хочет приумножить человеческие знания.

Дон Анджело широко улыбается.

– Ах, – произносит он, разводя руки, – человеческие знания.

Эмили терпеливо ждет, но, видимо, это весь ответ, который получит Моника. Священник блаженно улыбается; Моника садится, рассерженная, но Эмили не сильно удивлена. Пожилая женщина встает и разглагольствует о таком зле, как туризм. Дон Анджело энергично кивает. Рафаэль деликатно улыбается. Другая женщина спрашивает, прокляты ли гробницы этрусков. «Очень может быть», – мягко отвечает дон Анджело. Рафаэль фыркает. Затем, к удивлению Эмили, поднимается Олимпия. Большая и спокойная, в платье в цветочек, она обращается к Рафаэлю без видимых эмоций.

– Доктор Мурелло, – говорит она, – мы удивлены снова встретить вас в месте, связанном с такими, должно быть, трагичными для вас воспоминаниями.

Волна шепота прокатилась по залу. Эмили видит Романо, шепчущего что-то Анне-Луизе, и блеск очков Моники, когда она поднимает голову.

– Не думает ли доктор Мурелло, – любезно спрашивает Олимпия, – что мертвых стоит оставить в покое?

Она произносит последние слова так страстно, что это поражает Эмили. Она смотрит на Рафаэля и осознает, что он тоже потрясен. Он снова проводит рукой по волосам, начинает говорить и затем останавливается. Он смотрит на дона Анджело почти умоляюще.

Священник машет рукой в сторону Олимпии (что-то между сочувствием и порицанием) и затем тихо произносит:

– Я уверен, что синьор Мурелло знает о воспоминаниях, что населяют это место. Я уверен, мы можем положиться на его понимание того, что правильно, а что нет.

– Спасибо, – многозначительно говорит Рафаэль. Бьяготти встает и объявляет собрание законченным.

Эмили остается с чувством разочарования. Что в итоге было решено? Продолжатся раскопки или нет? Рафаэль уберет груду камней с ее подъездной дорожки? Почему дон Анджело так категорически против раскопок и почему все равно пришел на помощь Рафаэлю? И что, черт возьми, так расстроило Олимпию? Эмили очень хочется кого-нибудь спросить, но она не настолько хорошо говорит по-итальянски, чтоб понимать такие тонкости. Она улыбается и машет Романо и Анне-Луизе, а затем поворачивается, чтобы выйти из зала. Дон Анджело идет среди людей, смеясь и жестикулируя, но Рафаэль все еще сидит на возвышении, собирая свои бумаги. Руки у него не дрожат, но Эмили видит, как на щеке пульсирует жилка. Осмелится ли она подойти и поговорить с ним? В любом случае что бы она сказала? Она все еще колеблется, когда слышит свое имя.

– Эмили! – Это Моника, в блестящих очках и с большой дорогой сумкой на локте. – Я хотела познакомить вас с Антонеллой ди Лука. – Она жестом представляет блондинку.

– Piacere[86].

– Piacere.

– Кажется, мой сын – друг вашей дочери, – улыбается Антонелла.

– Сиены?

Эмили знает, что каждый мускулистый парень в городе – друг Сиены. Ей интересно, каково быть такой популярной. Она внимательно изучила свои чувства и знает, что не завидует, как иногда, по ее мнению, завидуют матери. Скорее опасается за Сиену. Она знает, что у красоты своя цена.

– Нет. Пэрис.

– О. – Она с интересом смотрит на Антонеллу. По словам Пэрис, у нее нет друзей в городе и уж точно нет друзей-мальчиков. «Итальянские мальчики, – говорит она, – жалкие».

– Так, – вставляет Моника, – как вам сегодняшнее развлечение?

– Боюсь, я не до конца все поняла.

Моника издает смешок.

– Нужно целую жизнь прожить в маленьком тосканском городке, чтобы все до конца понять.

– Почему дон Анджело против раскопок?

Моника пожимает плечами.

– Суеверия. Суеверия ограниченных католиков. Что еще тут нужно знать?

– А Олимпия… Моя… эм… collaboratrice domestica…[87] Ощущение, что она за что-то обижена на Рафаэля… Синьора Мурелло.

Антонелла отвечает ей мягким голосом:

– Что ж, многим людям в городе не нравится синьор Мурелло.

– Почему?

– Они думают, что он убил свою жену, – произносит Моника.

Глава 5

– Он здесь, – говорит Петра.

– Кто? – озадаченно спрашивает Эмили. Сейчас раннее утро, и ее разбудил голос Петры, очень громкий и очень английский этим туманным итальянским утром. Эмили садится в кровати, волосы растрепаны, на ногах лежит Тотти, исступленно виляя хвостом. С улицы слышно петуха Анны-Луизы.

– Джордж Клуни здесь. У меня в школе.

– Что?

– Ну, не настоящий, конечно. – Эмили слышно, как Петра затягивается сигаретой. – Но он новый учитель информатики, и он просто изумительный. Совсем не похож ни на кого из реальной жизни.

Эмили пытается посмотреть время на часах, но они упали на пол.

– Петра, который час в Англии?

– О, – расплывчато говорит Петра, – около шести. Мне пришлось позвонить, пока мальчики не проснулись. Гарри терпеть не может, когда я говорю по телефону.

Эмили ногой переворачивает часы. Без пяти семь. Она падает обратно на подушки. Тотти подпрыгивает и с надеждой смотрит на дверь, слабо поскуливая.

– Ш-ш-ш, Тотти, – говорит Эмили.

– C кем ты разговариваешь?

– С собакой.

– У тебя есть собака?

– Да, – гордо отвечает Эмили. – Немецкая овчарка.

– Что? Это та женщина, которая однажды перешла на другую сторону дороги из-за пуделя?

– Это был большой пудель, – в свою защиту говорит Эмили. – А Тотти очень милый и совсем не страшный.

– Как-как его зовут?

– Тотти. Как итальянского футболиста.

– Господи.

Следует пауза, а потом Петра произносит довольно мечтательно:

– В общем, я просто хотела рассказать тебе про Джорджа.

– Это прекрасно! Даже не верится, – Эмили пытается говорить с энтузиазмом. Тотти, уловив смену интонации, начинает бешено прыгать. – И он не женат?

– Нет. Даже не разведен.

– Гей?

– По всей видимости, нет. Он только расстался со своей девушкой.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мы вчера после работы сходили выпить.

– Пит! Ты была на свидании?!

– Не совсем. В смысле, поначалу были еще другие люди.

– Но не в конце?

– Да, – признает Петра. – В конце мы были только вдвоем.

– И?

– И ничего. Мы просто разговаривали, а потом мне нужно было идти забирать мальчиков у няни.

– Вы еще будете встречаться?

– Да. Каждое утро в учительской.

– Ты понимаешь, о чем я.

Опять следует тишина и затяжка дымом. Даже за тысячи миль Эмили чувствует, как горло Петры сжимается от огорчения.

– Я не знаю, – наконец говорит Петра. – Это сложно. В смысле, он говорил вещи вроде… мы разговаривали про Вуди Аллена, и он сказал, что хотел бы посмотреть его новый фильм, и я ответила, что я тоже, и он спросил: «Почему бы нам не сходить вместе?»

– Звучит так, словно он приглашал тебя на свидание.

– Но потом мы начали обсуждать что-то еще. Он не достал ежедневник и не сказал: «Давай назначим дату».

– Похоже, что ты ему позвонишь и назначишь свидание.

– Я не знаю, Эм, – признается Петра. – Это все так хлопотно. Я не уверена, стоит ли с этим заморачиваться?

– Ради Джорджа? Конечно стоит.

Петра смеется.

– На самом деле его зовут Даррен.

– О боже.

– Я знаю.

– Даже если так, все равно стоит. В смысле, симпатичный одинокий мужчина сорока…

– Ему тридцать девять.

– Даже лучше. Мужчина помоложе.

Петра снова смеется.

– Я подумаю об этом, – обещает она. – В общем, как ты там? Какие новости?

– Я в порядке, – медленно отвечает Эмили. Она рассказывает Петре о шторме и появлении Рафаэля с собакой на руках, но умалчивает о проходившем во вторник вечером собрании. Они думают, что он убил свою жену.

– Боже, звучит как что-то из «Грозового перевала». Какой он из себя, этот археолог?

– Нормальный. Не мой типаж. Черные кудрявые волосы и борода.

– Борода? Фу. Но он всегда может ее сбрить.

– Может, но все равно это не мой формат.

– Как дети? Как Пэрис?

– Пэрис в порядке. Даже чуть счастливее, с тех пор как мы завели собаку. Она обожает Тотти. Сиена все так же со своим ужасным парнем. Чарли – душка. Его астма, кажется, совсем прошла, и аллергия уже так не беспокоит.

– Что ж, скажи им, что я их люблю. Слушай, мне пора идти. Слышу, как Гарри ходит наверху. Пока, Эм.

– Пока.

И только потом, когда Эмили спустилась вниз и выпустила Тотти побегать галопом среди фиговых деревьев, она поняла, что не спросила Петру о Гарри. Или Джейке.

Сиена просыпается из-за Тотти, лающего в деревьях. «Тупой пес», – думает она, ложась обратно и глядя на полоски солнечного утреннего света, проникающего через ставни. Тотти становится почти таким же невыносимым, как Пэрис. Как там Пэрис назвала Джанкарло в последнюю их встречу? Да, libertine. Какое нелепое слово. Сиене пришлось проверить его в словаре, потому что сначала она его не поняла. Она отдает должное Пэрис, та знает много слов. И к счастью, Джанни ничего не понял. Но libertine? «Распущенный человек» – вот что сказал словарь. Пришлось заодно посмотреть, что такое «распущенный».

Сиена лежит в постели, чувствуя свое тело под простыней и одеялом. Прошлой ночью ей впервые за несколько месяцев понадобилось одеяло. Лето, должно быть, почти закончилось. Она дрожит (хотя на самом деле сейчас жарко), когда солнце светит на кровать. Она ощущает, как дрожь пробегает по всему телу прямо до накрашенных серебряным лаком ногтей на ногах. Она чувствует все: тепло солнца, прохладную простыню, пчел, жужжащих где-то под карнизами, лай Тотти в саду. Может ли быть это чувство, это неловкое, покалывающее осознание собственного тела знаком, что она готова к сексу? Джанни сказал бы, что это так, – уже сказал и снова скажет это сегодня вечером и завтра. «Если бы ты меня любила, ты бы переспала со мной», – говорит он, слегка выпячивая нижнюю губу, обвиняюще глядя на нее темными глазами. Но она правда любит его, она чуть не умерла, когда они вернулись в Италию, ведь она думала, что потеряла его. Она ни на секунду не поверила истории о пропавшем телефоне. Неужели он считает ее настолько тупой? Но она понимала: ей дали еще один шанс.

Если она переспит с ним, конечно, это будет означать, что они вместе навсегда. Не то чтобы люди всегда женились на своих первых любовниках – она знает. Даже мама поведала ей эту очень деликатную историю про ее первого парня, какого-то студента-медика по имени Майкл. Хоть она прямо и не говорила, подразумевалось, что Сиена поймет, что мама спала с этим Майклом. «Я думала, он тот самый», – сказала она с легкой, очень грустной улыбкой. Хорошо, но давайте посмотрим, сколько мама знает о мужчинах. Она потеряла этого Майкла и теперь потеряла папу. И Сиена знает (хотя Пэрис – нет), что папа нашел новую женщину. Она однажды звонила ему, и эта женщина подняла трубку. Довольно милый, пафосный голос звучал молодо.

В общем, она спросила у мамы, и мама сказала, что да, папочка нашел себе девушку, но не стоит рассказывать остальным, потому что они не поймут. Сиена была этому рада (Пэрис и правда ничего не понимала), но немного жалела маму. Бедняжка, теперь она слишком старая, чтобы найти другого мужчину. Но теперь у нее есть Тотти, а все знают, что собака – это хорошая компания.

Поэтому от мамы толку не было. Иногда Сиене даже хотелось поговорить об этом с Петрой, потому что Петра почему-то казалась более современной, чем мама. Она понимала, как устроен мир, не просто потому, что носила одежду моднее, а потому, что ее жизнь выглядела более современной: учительница, мать-одиночка и все такое. Мама, казалось, застряла в каком-то ужасном временном искажении: парит по этому старому дому, покупает продукты на рынке, пытается заниматься садом, пишет эти сентиментальные статьи.

Пару дней назад Эмили пыталась поговорить с ней о Джанкарло.

– Я понимаю, – начала она, – что тебе очень нравится Джанкарло, и он очень симпатичный…

– Ты сказала Пэрис, что он выглядит как ящерица в чиносах.

Эмили хватило воспитания покраснеть.

– Пэрис вырвала из контекста. Дело в том, что я знаю, что тебе он нравится, и я волнуюсь, что он будет давить на тебя, чтобы ты сделала что-то, к чему не готова.

– Например, мам? – Сиена не собиралась упрощать ей задачу.

– Ну, знаешь, секс и все такое.

– Секс и все такое? Что еще за такое?

– Ты понимаешь, – раздраженно сказала Эмили. – Я переживаю, что он будет склонять тебя переспать с ним и что ты об этом пожалеешь.

– Что, если я пересплю с ним и не пожалею? – спросила Сиена.

Но теперь Сиене приходится признать, что она волнуется из-за необратимости этого. Если она переспит с ним, то на этом все закончится и ей больше нечем будет его удерживать. А что, если он все равно бросит ее? Боже, если бы только можно было потерять девственность текстовым сообщением, она бы сделала это в секунду. Отправить Джанни: «Трахни меня», и дело с концом. Но опять-таки: перезвонит ли он ей когда-нибудь?

В душе, под сильным напором горячей воды, она думает: «Да, я определенно сделаю это». Кажется глупым мучиться из-за этого. В конце концов, господи, ей скоро семнадцать. И часть ее жаждет с ним спать. Проблема в том, что спать – это единственное, чего ей действительно хочется. Она хочет лечь на его красивую загорелую грудь и чувствовать, как он дышит. Она хочет, чтобы он обнимал ее всю ночь и разбудил поцелуем в шею. Если бы только ему этого было достаточно. Но ему хочется секса, и теперь каждый раз, когда он ее целует, она чувствует, что разочаровывает его. Она ведет себя глупо, по-детски и, прости господи, по-английски. «Англичанки очень жестокие», – сказал он ей вчера вечером. Она прекрасно поняла, что он имел в виду. Рано или поздно он найдет себе девушку, которая не будет такой жестокой и такой англичанкой. Такую, которая займется сексом не раздумывая. Какую-то другую.

Медленно спускаясь вниз, она думает: «Если бы он любил меня, то не стал бы давить». Но затем ее мысли улетают прочь из этого замкнутого круга, в котором бились, словно мотылек, угодивший за стекло. Она знает, что за те два дня, пока он не писал ей, баланс сил в отношениях поменялся. И она понимает это каждый раз, когда он смеется и шутит с Анджелой из кафе. Она понимает это каждый раз, когда он говорит, что Пэрис хорошеет. Она понимает это каждый раз, когда он не отвечает на ее сообщения; каждый раз, когда он теряет свой телефон; каждый раз, когда хочет встретиться с ней на пьяцце, а не забрать ее из дома. Она понимает, что он не любит ее, но, как бы это ни было странно и страшно, это не мешает ей его любить. Это только усиливает ее решимость удержать его. Чего бы это ни стоило.

Они завтракают, сидя на террасе. Листья плюща желтеют, но солнце все еще греет, пробиваясь через навес виноградных листьев. Виноград уже готов к сбору, Сиена срывает одну штучку и съедает с хлопьями.

– Нам правда стоит делать вино, – неопределенно говорит Эмили.

– Я ненавижу вино, – ожидаемо отвечает Пэрис, скармливая Тотти корки.

– Не корми его, – бросает Эмили. – Он слишком толстеет.

– Он был голоден, – говорит Пэрис своим особым детским голосом, который предназначен исключительно для Тотти. – Не правда ли, поросеночек?

– Почему Пэрис так разговаривает с Тотти? – спрашивает Чарли, который определенно никогда не слышал этого сладкого голоса в свой адрес.

– Потому что она сумасшедшая, вот почему, – живо отзывается Сиена, откидываясь на спинку стула и позволяя солнцу согревать ее мокрые волосы.

– Кто бы говорил, – отвечает Пэрис. – Это не я пропустила фильм с Джонни Деппом на английском, просто чтобы послушать репетицию второсортной группы Джанкарло.

– Они не второсортные, – парирует Сиена. – Они почти заключили контракт на запись.

– Ага, а я почти Папа Римский.

– Девочки, – предостерегающе говорит Эмили, хотя слушает вполуха. Она читает статью этой недели и думает, как скучно та звучит. И кого, кроме бабушек, сейчас интересует рецепт torta della nonna[88]?

– Мам, Рафаэль, – произносит Пэрис.

– Что?

– Рафаэль. Смотри, по холму поднимается.

Эмили встает и видит, как Рафаэль идет к дому меж оливковых деревьев. Он отодвигает серебряные ветки, как исследователь, пробирающийся через джунгли. На нем бейсбольная кепка, ему жарко, и выглядит он довольно злым.

– Привет, – говорит Эмили. – Будете кофе?

– Просто воды, пожалуйста, – отвечает Рафаэль, добравшись до террасы. Он стягивает кепку, и его волосы тут же начинают дико топорщиться. Обе руки исцарапаны, а футболка изорвана. Он опускается на каменную лавку, и Тотти тут же подходит и кладет голову ему на колени.

– Хорошая собака, – Рафаэль улыбается Пэрис. – Знает своего настоящего хозяина.

– Это теперь наша собака, – возражает Пэрис. – У него есть ошейник.

– И у него есть имя?

– Тотти. В честь Франческо Тотти.

– Тотти! Этот любитель. Что не так с Алессандро дель Пьеро?

– Его имя не похоже на кличку собаки, вот что.

– Справедливо, – признает Рафаэль. Эмили ставит перед ним стакан воды и спрашивает:

– Что вы здесь делаете так рано?

Рафаэль отпивает глоток воды.

– Думаю, я нашел кое-что, – отвечает он. – Наверху, у пещер.

Он залпом выпивает воду и протягивает стакан за добавкой.

– Что? – взволнованно спрашивает Пэрис. – Гробницу?

– Не думаю, – говорит Рафаэль. – Но я нашел чьи-то тела.

Глава 6

Эмили немного нервничает, когда едет в Монте-Альбано на вечернее собрание книжного клуба. Что, если Моника на самом деле пригласила ее, только чтобы поспрашивать о Поле и ее неудавшемся браке? Как по-итальянски сказать «неверный ублюдок»? Что, если все там – невозможно красивые итальянки с идеальными ногтями и в дизайнерской одежде? Руки Эмили, сжимающие руль, все еще немного грязные из-за того, что она собирала оливки. А еще она в джинсах. «В джинсах 14-го размера», – в отчаянии добавляет она мысленно. Она уверена, что там про 14-й размер никто даже не слышал.

Квартира Моники на верхнем этаже палаццо в самом центре Монте-Альбано. К тому моменту как Эмили достигает последней ступеньки винтовой лестницы, она уже совсем задыхается. «Принесла тебе цветы», – умудряется она выдохнуть и сует Монике в лицо несколько увядших роз (у нее хватило познаний, чтобы не принести лилии: в Италии считается, что это к невезению).

– Grazie, – благодарит Моника. – Как мило.

Она ведет Эмили в длинную гостиную, которая, кажется, вся заставлена цветами и антиквариатом. В конце комнаты – открытые двери, ведущие на крошечный балкон над пьяццей. Вечерний свет отбрасывает длинные тени на пианино, резной деревянный стол, сервированный впечатляющей едой, и множество маленьких столиков, уставленных фотографиями в серебряных рамках.

– Мои nipoti… – объясняет Моника, увидев, что Эмили смотрит. – Как вы это называете? Племянники.

Эмили, которая никогда не представляла Монику настолько домашней, чтоб иметь племянников, издает возгласы умиления. Антонелла, сидящая на диване в окружении бархатных подушек, говорит:

– Моника – идеальная тетушка. Хотела бы я, чтобы у Андреа была такая.

– Я у него тоже есть, – отвечает Моника, входя с подносом, полным блестящих кростини.

– Это правда. Повезло ему.

Моника знакомит Эмили с четвертой женщиной в комнате, которую зовут Лючия. Эмили с облегчением видит, что Лючия премилая, а не пугающая, одетая с иголочки мегера. Она вообще в джинсах, хоть они, кажется, и удручающе маленького размера. Лючия – архитектор, и она работает над реставрацией церкви Святого Франциска Ассизского.

– Какая трата денег! – фыркает Моника, которая явно питает личную неприязнь к церкви. – Лучше бы ты строила больницы и школы для детей.

– Что ж, это наше наследие, – мягко говорит Лючия. – Все эти прекрасные фрески.

– Фрески! В Италии слишком много фресок. Тут шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на дурацкое изображение святой семьи.

Эмили вспоминается, как дон Анджело отмахнулся от фрески Благовещения, хотя она не решается привести это в пример Монике.

– Но это действительно проблема, – признает Лючия. – Каждый раз, когда мы откапываем фундамент для нового здания, мы находим еще кучу римских останков. Это все замедляет работу.

«И тела», – думает Эмили, вспоминая об ужасной находке Рафаэля. На секунду перед глазами встает кошмарная картинка Италии, построенной на человеческих останках; этруски, римляне, дворяне эпохи Возрождения и английские эмигранты возводят свои тщеславные сооружения на костях мертвецов. Вслух она спрашивает:

– Что происходит, когда вы находите останки? Приходится прекращать строительство?

– Только если находка действительно значимая, – отвечает Лючия, аккуратно откусывая кусочек хлебной палочки. – Обычно мы просто фиксируем находки, фотографируем и потом строим поверх них.

Эмили вспоминается собрание в comune[89] и позиция инспектора из Управления: оставить все в покое.

– То есть под всеми нашими многоэтажными парковками покоятся римские амфитеатры, – произносит Антонелла.

– Лучшее место для них, – говорит Моника.

– Тут все дело в слоях, – поясняет Лючия. – Если все слои на месте, будущие археологи смогут их разрабатывать. Технологии сильно улучшатся; может, им даже не придется копать.

Книга, которую они читают – Va’ dove ti porta il cuore[90], – довольно приторная и занимает их ненадолго. С точки зрения Эмили, лучшее в книге – ее краткость и относительная легкость чтения. Они коротко обсуждают брак, неверность и важность семьи, прежде чем приступают к куда более захватывающей дискуссии – о мужчинах, работе и важности секса. Эмили не всегда легко следить за ходом разговора (читать по-итальянски ей легче, чем говорить), но она вполне способна энергично кивать, когда Моника рассуждает, что предпочла бы быть в одиночестве, чем с неправильным мужчиной, и сочувственно вздыхать, когда Антонелла рассказывает, что не общалась с отцом Андреа с тех пор, как объявила ему о своей беременности шестнадцать лет назад.

К ее облегчению, никто не спрашивает о Поле.

Моника рассказывает про своего бывшего парня, художника, который утверждал, что должен быть свободен во имя искусства, а теперь женат и с четырьмя детьми. Эмили думает о Майкле и о том, как пошатнула ее новость, что он женат.

– Я все еще думаю о своем старом… amico speciale[91], – говорит она, – а мы не общались с ним уже двадцать лет.

– Двадцать лет! – изумляется Моника. – Должно быть, он был особенным.

– Да, был, – соглашается Эмили, делая глоток вина. – Он был моим первым… ну, вы понимаете.

Женщины согласно кивают. Оказывается, что Лючия замужем, но ее муж работает в Риме («здесь совсем нет работы»), поэтому всех четырех объединяет одиночество.

– Сложно познакомиться с кем-то новым, – сетует Моника, – особенно когда живешь в такой консервной банке, как наш город. Особенно когда работаешь с детьми. Неделю за неделей единственные мужчины, которых я вижу, – это тот сумасшедший священник и парень, который доставляет мне пиццу по пятницам.

– О, Дженнаро. Он довольно милый, – говорит Антонелла.

– Мне это знакомо, – присоединяется Эмили. – Единственный мужчина, которого я недавно видела, – это Рафаэль, и тот хочет разговаривать только о мертвецах.

Так как она немного устала и выпила, то не сразу понимает, какой эффект произвели ее слова. Эмили делает еще глоток вина (она должна перестать пить, ей нужно ехать домой) и поднимает глаза; все три на нее глазеют.

– Рафаэль Мурелло? – спрашивает Моника. – Археолог?

– Да.

– Когда ты видишься с ним?

– Он ведет раскопки возле моего дома, – отвечает Эмили, словно защищаясь.

– Я думала, что раскопки не одобрили, – удивляется Лючия.

– Это так, и Рафаэль в этом признался. Он оправдывает продолжение работ тем, что, если ждать официального разрешения, человечество скорее вымрет, чем он сможет начать раскопки, – говорит Эмили.

– Он тебе нравится? – с любопытством спрашивает Моника.

Эмили думает какое-то время, прежде чем ответить. Вспоминает, как Рафаэль появился на ее пороге, огромный и зловещий силуэт на фоне бури. Как он сидел у нее на кухне, пил кофе и поддразнивал Пэрис насчет собаки. Вспоминает его на собрании, в одиночестве на возвышении, и думает о его странно уязвленном взгляде, когда Олимпия начала нападать на него.

– Да, – наконец отвечает она, – он мне нравится.

– Он довольно сексуальный, стоит признать, – говорит Антонелла. – Но вся эта история с Киарой заставляет меня его немного побаиваться.

– Кто такая Киара? – спрашивает Эмили, хотя, кажется, догадалась.

– Его жена, – произносит Моника после небольшой паузы. – Она была из Монте-Альбано, племянница твоей уборщицы, Олимпии. Они с детства были вместе, поженились, но Рафаэль часто был в разъездах; раскопки там и тут. Понимаешь? В общем, Киара заболела и не выходила из дома, и в конце концов, ну…

– Она умерла, – сказала Антонелла. – Она умерла от голода.

– Что? – вскрикивает Эмили. Слова Антонеллы звучат слишком мрачно, слишком готично для такой обстановки. Для антиквариата и цветов на балконе и тарелок с изысканной закуской. Люди не умирают от голода в эти дни и в этом веке. Во всяком случае, не в Италии.

– Ее никто не хватился, – говорит Моника, – не одну неделю. Пока Рафаэль не вернулся с раскопок, где бы они ни были.

– Так он нашел ее?

– Да.

– Как ужасно.

– Да, – соглашается Моника, задумчиво очищая персик. Потом добавляет: – Но многие люди обвинили его, как видишь. Она болела, а он не оказывал ей помощи. Некоторые люди говорили…

– Вернее, Олимпия говорила, – поправляет Антонелла.

– Да, Олимпия точно не была его главной фанаткой все эти годы. В общем, она сказала, что он держал ее взаперти.

– Что? – снова спрашивает Эмили.

– Олимпия очень любила Киару. Она была хорошей девочкой. Я помню ее со школы. В общем, она говорит, и многие ей верят, что Рафаэль свел ее с ума, а потом держал под замком и оставил умирать.

– Зачем ему это делать? – спрашивает Эмили.

Моника пожимает плечами:

– Я не знаю. Может, у него была другая женщина. У большинства есть.

– Большинства археологов?

– Мужчин.

Эмили думает о Поле, о его бегстве в объятия обеспеченной фитнес-тренерши из Сайренсестера.

– Удивительно, что он вернулся, – говорит она по-английски. – Рафаэль, я имею в виду.

– О, он вернулся за этрусками, – объясняет Моника. – Он одержим поиском этих останков.

– Но на собрании, – замечает Эмили, – ты была на его стороне.

– Ну да, я всегда на стороне науки в противостоянии с религией, – говорит Моника довольно гордо. – Я думаю, последнее, что нужно этому городу, – это груда древних камней, но если этот старый псих дон Анджело против, то я за.

– Но ты знаешь, – мягким голосом возражает Антонелла, – что дон Анджело всегда был на стороне Рафаэля. Он не верит, что тот убил Киару.

Эмили вспоминает о том, как дон Анджело пришел на помощь Рафаэлю на собрании, и о тихой благодарности во взгляде последнего.

– Но люди, кажется, больше верят Олимпии, – говорит она, вспоминая лица горожан, когда Олимпия встала и обратилась к Рафаэлю. И женщину на Феррагосто, которая сказала: «Он дьявол».

– Ну, знаешь, Олимпия имеет большое влияние. Ее сын – местный врач, а отец был предводителем партизан во время войны. Многие люди уважают ее семью.

– Война была много лет назад.

Моника невесело смеется:

– Поверь мне, не для итальянцев.

Сиена и Пэрис играют в карты. Второй раз за две недели Эмили оставляет Чарли под их присмотром, и они от души наслаждаются этим. У Сиены были собственные причины подписаться на такое домашнее развлечение в субботу вечером; к тому же они больше не боятся оставаться дома одни. Конечно, присутствие Тотти, храпящего у телевизора, помогает, но, хоть никто из них об этом не говорит, обе чувствуют, что раз уж сумели пережить ночь в шторм, то теперь им ничего не страшно.

Они включили «Папашину армию» скорее по привычке, чем для чего-либо еще, но так как обе знают ее наизусть, то убавили звук и играют в двойного «Пьяницу» за огромным обеденным столом в дальнем конце комнаты. Крошечное окно с решеткой выходит на темную долину, а свет от люстры (современной и очень дорогой) бросает заговорщические блики на стол. Пэрис кладет свои карты с профессиональной важностью.

– Я выиграла.

– Пэрис! Как?

– Я играю лучше, чем ты, – просто отвечает Пэрис. – Может, еще разок?

– Хорошо, – говорит Сиена, хотя проиграла уже три партии подряд. Она начинает мешать карты, замечая, что Чарли раскрасил червового туза в зеленый. «Это поможет мне узнать его», – думает она. Из нее получился бы прожженный карточный шулер.

– Как думаешь, почему она больше не просит Олимпию посидеть с Чарли? – спрашивает она Пэрис, энергично раздавая карты.

Пэрис пожимает плечами.

– Она не очень любит Олимпию, разве нет? И, может, она думает, что мы уже достаточно взрослые, чтобы присматривать за Дорогим Маленьким Чарли.

Сиена усмехается:

– Дорогой Маленький Чарли.

Это начало одной из их любимых старых игр.

– Он такой милый.

– Такой ангел.

– Совсем никаких проблем.

– Мой малыш!

– Он само совершенство. Конечно, он все еще ходит в подгузнике в три года и начинает истерить, если ты не даешь ему делать что-то так, как он хочет, но он действительно абсолютное совершенство.

Последняя фраза принадлежит Пэрис, которой всегда нужно переборщить.

– Но на самом деле, – говорит Сиена, украдкой глядя на свои карты, – мне кажется, он стал чуточку лучше.

– Это в чем?

– Ну, он не закатил истерику, когда мы ему не разрешили не спать сегодня. И он довольно мило ведет себя с Тотти.

– Поверю тебе на слово, – говорит Пэрис и эффектно кладет свои карты на стол. – Я выиграла.

Чарли лежит в своей кровати, но не спит. Ему слышно, как девочки внизу играют в одну из своих дурацких карточных игр. Они никогда не хотят делать интересные вещи с картами, например строить маленькие домики и прятать под ними игрушечных солдатиков. Они хотят просто говорить глупые выдуманные слова и думают, что они очень умные; всякие «уловки», и «козыри», и «червибубныкрестипики». Мамочка просит их научить Чарли, но Пэрис говорит, что он слишком тупой для этого. Но он не тупой. Он знает самые разные вещи. Он знает, что Тотти любит его больше всех; он знает, что мамочка иногда плачет по ночам; он знает, что Пэрис прячет батончики Mars в старой духовке; и он знает, что в доме есть мужчина, прямо в эту минуту, который наблюдает за ними.

Эмили уходит от Моники уже за полночь. Она не понимает, как так быстро пролетело время. Но, по крайней мере, это дало ей возможность немного протрезветь. Она выпила три эспрессо, и ее голова гудит. Она обнимает Монику в коридоре, уставленном антиквариатом, в числе которого – изогнутая стойка для шляп, напоминающая Эмили о «Витторио».

– Это был чудесный вечер. Спасибо.

Моника улыбается немного язвительно.

– Не стоит благодарности.

Пока Эмили едет домой в эту чернильно-черную ночь, она чувствует себя счастливее, чем за долгое время до этого. Она наконец нашла подруг в Италии. Конечно, они никогда не заменят Петру и ее английских друзей (и она понимает всего одно слово из семи, что они произносят), однако для начала неплохо. Но как сильно ей не хватало друзей, с которыми можно поговорить! Электронная почта – это, конечно, очень хорошо, но она скучала по этому уютному удовольствию – сидеть с подругами и просто болтать. Chiacchierata – так по-итальянски будет «болтать». Это слово очень похоже по звучанию на английское и очень подходящее, ведь итальянцы проводят за болтовней больше времени, чем любые другие известные ей люди. Стоя на углу улицы, сидя в летних кафе, задерживая движение на светофоре, высовываясь из окон, крича с одного балкона на другой. Chiacchierata, chiacchierata, chiacchierata.

Но, несмотря на то что ей это нравилось, в разговоре было несколько мрачных моментов. Ее беспокоит история Рафаэля и Кияры. В ней есть все более тревожные элементы сказки. Прекрасная принцесса, запертая в башне, прядет золото из тишины. Злой король, барон-разбойник, ускакал в горы и бросил ее. Верит ли она, что Рафаэль способен на это? Она не знает, она только понимает, что ей очень хочется думать о Рафаэле хорошо: он спасатель собак, принесший столь необходимое облегчение ее семье; единственный мужчина в мире, который считает, что она организованна. Она очень хочет, чтобы он остался на стороне ангелов.

Сворачивая на насыпную дорогу, она видит груду булыжников под брезентом, сдвинутую в сторону, похожую на призрака, и задается вопросом, чем именно занят Рафаэль там, на холмах. Раскопки кажутся вполне организованными: каждый день приезжают команды новых студентов Болонского университета со своими лопатами, совками и радиоприемниками. «Интересно, кто им платит?» – думает Эмили. Или они это делают исключительно для того, чтобы «приумножить человеческие знания»?

Вилла «Серена» погружена в темноту, сверчки стрекочут, как сумасшедшие. Эмили останавливается на минуту, чтобы вдохнуть аромат базилика, мелиссы и тимьяна из сада. Она понимает, что смирилась с тем, что травы растут там, где им вздумается, и что у нее никогда не будет идеального травяного садика. Пока она идет к задней двери, Тотти безумно лает. Глупая собака. Знает же, что это всего лишь она. Почему он себя так ведет?

– Ш-ш-ш, Тотти, – шикает она, открывая дверь, которая, как обычно, не заперта. Тотти восторженно приветствует ее, подпрыгивая и облизывая ей лицо, но тут же направляется через дом к парадной двери и снова начинает лаять.

– Тотти! – Эмили бежит за ним. – Тише! Ты разбудишь детей.

Тотти перестает лаять, но продолжает смотреть на дверь, скуля, склонив голову набок.

– В чем дело? – спрашивает его Эмили.

Входная дверь заперта (она знает, что это глупо, если задняя дверь открыта), а в холле темнота, в которой неприятно вырисовывается мебель из темного дерева. Она вспоминает ночь грозы и свои лихорадочные попытки найти спички. Эмили быстро включает верхний свет. Теперь все выглядит лучше, а мебель снова превращается в обычную, но Тотти продолжает смотреть на дверь и скулить. В раздражении Эмили поднимает тяжелую железную защелку и открывает входную дверь. Тотти с лаем вылетает в темноту, но в зоне видимости нет ничего, кроме подъездной дорожки, ее припаркованной машины и кипарисов – сплошная чернота.

– Видишь, Тотти, – говорит Эмили, выходя, чтобы позвать собаку. – Здесь ничего нет.

И только повернувшись к дому, она видит череп на своем крыльце.

Глава 7

В эту ночь Эмили снится Майкл. В этом нет ничего удивительного: с тех пор, как они расстались, он снился ей каждую ночь почти год. Ужасные, душераздирающие сны, где они снова вместе. Эмили просыпалась, окутанная счастьем, понимала, что все это было неправдой, и чувствовала, как реальность пробирается обратно с холодным рассветным солнцем.

Но в этот раз она просыпается странно напуганной. Комната выглядит холодной, пустой, на белые стены резкими полосами падает свет утреннего солнца. Муха, одна из последних, которые остались от этого лета, беспомощно жужжит между балок. Все так, как и должно быть. Так почему она так нервничает, словно ждет, что что-то случится?

Церковные колокола, звенящие по всей долине, заставляют ее подпрыгнуть. Конечно, сегодня воскресенье. События прошлой ночи медленно возвращаются к ней. Книжный клуб; радость разговоров и смеха с другими женщинами; поездка домой; дом, такой спокойный в лунном свете; Тотти, лающий на дверь; череп на крыльце.

Она не знала, что делать с черепом. Она не хотела заносить его в дом и не хотела, чтобы дети нашли его утром. В конце концов она подняла его и отнесла на террасу, где стояло барбекю, прикрытое брезентом. Дорогое черное, блестящее барбекю было одним из приобретений Пола, но Эмили никогда им не пользовалась. У них была уличная печь для пиццы, гораздо более простая в обращении, и ее не нужно было бес-конечно чистить и смазывать. Поэтому Эмили подняла череп (он оказался на удивление легким), положила его в барбекю под брезент и отправилась обратно в дом в компании счастливого Тотти, скачущего рядом с ней.

Кто мог положить его туда? Черепа там не было, когда она уезжала в книжный клуб, потому что она увидела бы его, когда садилась в машину. Мысли о том, что кто-то проник в темноте в дом, пока дети были одни, и оставил на крыльце череп, навевали ужас. Зачем? Это было предупреждение? И если да, то о чем? Внезапно она вспоминает Рафаэля. Он думает, что нашел чьи-то тела. Имел ли он в виду скелеты? Этот череп из той недавней мрачной находки или же он этрусский? Она понятия не имеет, как отличить древние кости от современных. Сверкающий в темноте череп явно выглядел чистым и белым. Стоит ли рассказать Рафаэлю? Она слышит в голове голос Моники, ясный, как колокольный звон: «Рафаэль свел ее с ума, держал взаперти, оставил умирать». Насколько она доверяет Рафаэлю?

Дрожа, Эмили встает и принимает горячий душ. Пока она моется, вламывается Чарли и требует, чтобы она пустила его к себе. Держа его скользкое мокрое тело под струями воды, она думает, кто же ненавидит ее настолько, чтобы попытаться напугать ее и детей до смерти. Олимпия? Ей определенно не нравится Эмили, но Эмили кажется, что Олимпия не стала бы пугать своего любимого Чарли. И почему череп? Есть ли в этом какой-то зловещий смысл, о котором она не подозревает? Пол был большим поклонником «Крестного отца», и она вспоминает, как персонаж одного из фильмов получил послание в виде дохлой рыбы. По-видимому, это значило, что какой-то бандит «уснул с рыбами»[92]. Был ли череп предупреждением, что она скоро умрет? Пепел к пеплу, прах к праху?

«Чушь», – говорит она себе, бодро вытирая Чарли; она увлеклась зловещими фантазиями на тему мафиози. Ведь это Тоскана, а не Сицилия. Череп, скорее всего, был шуткой из-за всех этих археологических работ на ее землях. «Не очень смешная шутка, – мрачно думает она, спускаясь вниз с Чарли, – но все равно шутка».

Она делает Чарли завтрак и, пока он радостно играет с машинками, быстро выходит на террасу. Девочки еще спят, Тотти гоняет кроликов в оливковой роще. Прекрасное утро, спокойное и золотистое, еще немного туманное в долине и свежее из-за первой слабой осенней прохлады. Колокола весело звонят, когда Эмили приближается к жуткому зеленому брезенту. Может быть, его там не будет. Может быть, это все был сон. Она осторожно приподнимает край брезента.

– Миссис Робертсон!

Эмили вскрикивает и роняет брезент. Рафаэль стоит, усмехаясь, под виноградными листьями, рядом с Тотти.

– Что такое? – спрашивает он. – Совесть нечиста?

– Ты просто напугал меня, вот и все.

– Я думал, мы договорились, что я не убийца с топором.

Эмили громко смеется:

– Не глупи. Просто удивилась, увидев тебя так рано.

Рафаэль смотрит на свои часы.

– Не так уж и рано. Я на раскопках с восьми.

– Сегодня воскресенье, – говорит Эмили. – День отдыха и все такое.

– По моему мнению, отдых переоценен, – отвечает Рафаэль. – Теперь ты мне расскажешь, что под тем брезентом?

Пожав плечами, Эмили откидывает брезент, показывая череп, злобно ухмыляющийся в утреннем солнце.

– Dio mio[93], – выдыхает Рафаэль. – Где ты это взяла?

– Кто-то оставил его на крыльце вчера ночью.

– Мой бог, – он подходит ближе, с минуту смотрит на череп, а затем, словно итальянский Гамлет, поднимает и крутит его в руках.

– Он этрусский? – спрашивает Эмили. Рафаэль смеется.

– Этрусский! Боже, нет, он современный. Сотня лет максимум.

Эмили снова поражается его пониманию слова «современный».

– Может, он… ну, знаешь… от других тел? Тех, которые ты нашел.

Рафаэль качает головой.

– Откуда ты знаешь? Ты проверял?

Вместо ответа Рафаэль протягивает ей череп. Внизу стоит штампик с крошечным номером 192.

– Что это? – спрашивает Эмили, дрожа при мысли о концентрационных лагерях, где у узников были татуировки с номерами на руках.

– Я думаю, что это экспонат. Из медицинского колледжа или музея. Понимаешь, они ставят номера только на части скелетов.

– Но как он попал сюда? – почти скулит Эмили.

– Я не знаю, – говорит Рафаэль, – но у меня есть догадки.

Днем Эмили сидит на террасе, отвернувшись от брезента, и пытается писать свои «Мысли из Тосканы». «Воскресное утро на вилле “Серена”…» – печатает она и останавливается, чтобы глотнуть воды. Боже, она совершенно обезвожена. Должно быть, дело в эспрессо, что она выпила вчера вечером после вина. Ей слышно, как Чарли возится с плюшевыми игрушками. Он заставляет тигра съесть Маугли, что весьма тревожит Эмили. Сиена ушла куда-то с Джанкарло, а Пэрис повела Тотти на прогулку.

«Воскресное утро на вилле “Серена”, – печатает она. – Колокола звонят по всей долине…» «И буквально раскалывают мне голову, потому что у меня похмелье», – добавляет она мысленно с сухой иронией. Что, черт возьми, она может рассказать о воскресеньях в Италии? Колокола звонят весь день, а КООП закрыт, поэтому у тебя заканчивается хлеб, а твои дети ходят мрачные, так как не хотят сэндвичи с Marmite? Нет, не очень-то лирично. Давно ли она писала про закат? Должно быть, настала пора хорошего заката.

– Мам! – неожиданно рядом с ней появляется Чарли – загорелые голые ноги и взлохмаченные волосы. Эмили тянется его обнять, но он ловко уклоняется.

– Мам! Мне скучно!

– Почему бы тебе не поиграть со своими зверятами?

– Их всех съели. Тигр съел.

– Какой ужас.

– Нет, им нравится, что их съели.

Эмили вздыхает и закрывает ноутбук.

– Может, пойдем прогуляться? – предлагает она. – Прогуляться и покормить кур?

У Анны-Луизы есть куры, которые свободно бегают по саду, иногда устраиваясь в оливковых деревьях, как неуклюжие певчие птички. А еще у нее есть стадо белых коров, которыми славятся Лунные горы. Эмили всегда надеется, что Чарли не станет спрашивать о том, что случается с их милыми белыми телятами.

– Ну ладно, – неохотно соглашается Чарли.

Эмили выпивает еще немного воды и берет несколько корок для кур. Чарли надевает свой полицейский шлем и говорит, что он космонавт. Вместе они спускаются по крутой каменистой дорожке, которая ведет к ферме Романо и Анны-Луизы.

– Мам, ты веришь в зубную фею? – заинтересованно спрашивает Чарли, пока они спускаются с холма и камни разлетаются под их ногами.

Эмили смотрит на него. У Чарли недавно выпал зуб, и она оставила ему под подушкой евро и записку от феи. Может, Пэрис рассказала ему, что фей не существует? Иногда она действительно ведет себя очень гадко.

– Конечно верю, – тут же отвечает она.

– Как она попадает в дом?

– С помощью магии, конечно.

– Она смотрит на меня, когда я сплю?

Эмили останавливается.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она.

Лицо Чарли абсолютно равнодушное.

– Ничего. В следующий раз можно мне два евро?

Эмили думает о красоте и смерти, о черепе под брезентом. Возможно, местные ненавидят ее за то, что она живет в прекрасном доме, а они – в крошечных квартирах в Монте-Альбано? Но она знает, что большинство итальянцев не променяют современную квартиру даже на сотню разваливающихся вилл. Итальянцы просто созданы для проживания в квартирах (еще древние римляне жили в трехэтажных многоквартирных домах) с современной ванной комнатой. Она даже не представляет, чтобы кому-то пришло в голову позавидовать ей, брошенной мужем, из последних сил пытающейся воспитывать детей. Может, череп был предупреждением о чем-то другом? Et in Arcadia ego[94]. Но тут тоже про смерть.

Когда они подходят к калитке, ведущей на ферму, Эмили слышит голоса из-за живой лавандовой изгороди.

– Тебе нужно быть осторожной, – говорит один голос. – Давай ему по чуть-чуть еды за раз.

– Я отдаю ему свою еду, – отвечает другой голос. – Я и так слишком толстая. – Это Пэрис. Пэрис и Рафаэль.

Следует пауза, а затем Рафаэль обращается к Пэрис голосом, которого Эмили раньше никогда не слышала:

– Пэрис, это опасные разговоры. Ты должна есть, и ты должна кормить свою собаку. Понятно?

Пэрис что-то мямлит в ответ, а потом Тотти лает, и Чарли кидается бежать через калитку с воплем:

– Моя собачка! Моя собачка!

Пэрис и Рафаэль стоят у аккуратно вырытой траншеи, которая идет вдоль лавандовой изгороди. Рафаэль держит ромбовидный шпатель, а Пэрис – маленький камень. У Тотти кость во рту – наверное, по этой причине они обсуждали его рацион.

– Ты уверен, что это не кость этрусков? – бодро спрашивает Эмили.

Рафаэль и Пэрис вдвоем закатывают глаза.

– Это берцовая кость коровы, – отвечает Рафаэль. – Ему не навредит.

– Мам, – говорит Пэрис, – Рафаэль сказал, что нам нужно кормить Тотти часто и по чуть-чуть.

– Вместо того чтобы кормить его постоянно, – добавляет Эмили. – Он, скорее всего, прав.

– Обычно я не ошибаюсь, – говорит Рафаэль. Эмили не отвечает.

– Ты собираешься кинуть этот камень для Тотти? – спрашивает она Пэрис.

– Это не камень, – говорит Пэрис. – Это наконечник стрелы.

Рафаэль кивает.

– Вероятно, эпоха неолита. Здесь на холмах повсюду образцы обработанного камня.

Чарли пытается отнять кость у Тотти.

– Ма-ам, – канючит он, – я хочу пойти на ферму.

Эмили дает ему пакет с корками.

– Сходите вместе с Пэрис, – говорит она. С Пэрис тут же слетает ее уставшее от жизни выражение.

– Давай! – кричит она Чарли. – Наперегонки.

Пэрис, Чарли и Тотти несутся вниз по склону: собака лает, волосы детей развеваются.

Рафаэль улыбается Эмили:

– Больше черепа не находила?

– Нет, – говорит Эмили. – Ты мне не расскажешь, кто мог его оставить?

– Только когда буду уверен, – отвечает Рафаэль. – Но не переживай, не думаю, что вы в опасности.

– Легко тебе говорить, – угрюмо произносит Эмили, проводя ногой по краю траншеи.

Рафаэль смеется:

– Я защищу вас, миссис Робертсон.

Оба ненадолго замолкают, затем Эмили торопливо спрашивает:

– Ты узнал что-то новое о своих скелетах? Тех, которые современные?

– Нет, – говорит Рафаэль, поднимая наконечник, который Пэрис уронила в спешке. – Я не хочу продолжать раскопки в том месте, пока не узнаю больше об этих телах. Я хочу, чтобы их осмотрел эксперт, не хочу тревожить слои. Для этого мне очень нужен судебный археолог. Завтра у меня встреча с одним в Бадиа-Тедальде.

Эмили никогда раньше не слышала словосочетания «судебный археолог». Оно кажется ей комбинацией двух одинаково неприятных занятий – вскрытия тел и вскрытия прошлого.

Рафаэль смотрит мимо нее, вниз в долину. Им слышны детские голоса, разбавленные тосканским рыком Романо.

– Можешь поехать со мной, если хочешь, – внезапно говорит Рафаэль.

– В Бадиа-Тедальду?

– Да. Это приятная поездка. – Он широко улыбается ей. – Вверх, в Лунные горы.

– А как же дети?

– Мы успеем туда и обратно до того, как у Чарли закончатся занятия.

Эмили не знает, что сказать. Путешествие в горы, кажется, переносит их отношения в другое измерение, подальше от безопасности виллы «Серена» и шуток про собаку. Вместо ответа она задает вопрос, над которым часто размышляла в последнее время.

– Знаешь, – говорит она, – я никогда не спрашивала. Почему они называются Лунные горы?

– Ну, – медленно произносит Рафаэль, – простое объяснение заключается в том, что горный камень, поблескивая в лунном свете, напоминает поверхность Луны. Но есть и другая история. – Он делает паузу.

– Какая?

– Сотни лет назад одна графиня встречалась со своим любовником в горах. Они встречались при свете луны. Но однажды ночью он не пришел. И тогда она бросилась в объятия смерти.

– Она покончила с собой?

– Да.

Они оба молчат. Эмили, поеживаясь, думает о запертых дверях и принцессах, умирающих в башне. Чтобы разрядить обстановку, она говорит:

– Спасибо за то, что ты сказал Пэрис.

– Что?

– Насчет еды. Я беспокоюсь за нее. Она такая худая.

– Правильно делаешь, что беспокоишься, – прямо отвечает Рафаэль. – Она слишком худая.

Эмили совсем не обижается, наоборот, скорее испытывает облегчение. Она так привыкла к людям вроде Петры, которые говорят, что с Пэрис все в порядке, просто она от природы худенькая. Эмили чувствует себя смущенно, как будто компенсирует собственный лишний вес беспокойством о Пэрис; и это невероятное облегчение услышать, как кто-то говорит: да, она правильно делает, что волнуется.

Рафаэль продолжает, отводя взгляд от Эмили и пряча лицо в тень:

– И ее самооценка не в порядке. Ей не хватает уверенности, поэтому она тренирует единственную силу, что у нее есть, отказываясь от еды.

Эмили изумленно смотрит на него. Он уже второй раз удивляет ее словами, словно взятыми из женского журнала.

– Откуда тебе знать об этом? – спрашивает она. Получается грубее, чем она хотела.

Рафаэль пожимает плечами и поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

– Моя жена умерла от анорексии, – отвечает он. – Так что насчет поездки в горы?

Эмили не сводит с него глаз. Она слышит, как Пэрис и Чарли поднимаются обратно, негромко споря. Где-то вдалеке снова начинают звонить колокола.

– Да, – говорит она, – я бы хотела поехать.

Глава 8

Мысли из Тосканы

Эмили Робертсон

Воскресное утро на вилле «Серена», колокола звонят по всей долине и отдаются эхом в моей голове, потому что у меня похмелье. Вчерашний вечер я провела с недавно открытым видом человека – итальянками, которые и не мамочки, и не мадонны. Это образованные – две учительницы и архитектор – одинокие женщины (по выбору или в силу обстоятельств), которые любят свою работу и свои семьи, но все равно хотели бы однажды встретить мужчину. Думаю, вы бы назвали их подругами.

Засиживаясь допоздна, болтая и выпивая с новыми подругами, я думала о своей жизни и решениях, которые я приняла. Переезд в Италию был только моей и больше ничьей мечтой. Я надеялась, что в этом прекрасном месте у меня будет идеальная жизнь. Что моя семья будет счастлива и едина. Что мой муж и я переосмыслим и снова откроем для себя наш брак.

Вместо этого мой средний ребенок, посреди кулинарного великолепия под названием «Италия», сражается с анорексией. Она едва весит тридцать пять килограммов, а сквозь кожу просвечивает череп. У нее на руках прекрасный светлый пушок – последняя отчаянная попытка ее тела согреться. Она не идет к врачу, но соглашается что-то съесть, правда, маленькое, каждый раз, когда ест собака. А собака ест довольно много.

Моя старшая дочь влюблена в подонка. Слово, возможно, типично английское, но этот род универсален. У него понимающие глаза и хитрая ухмылка, и я знаю, что он хочет с ней переспать. Выстоит ли она против него? Понимающие глаза и хитрая ухмылка очень привлекают, когда тебе шестнадцать. Сможет ли она это понять? Конечно нет. Я не смогла. А вы?

Мой младший ребенок до смерти избалован. Ему всего три, но он умеет устраивать истерики на двух языках. Он скучает и плачет по нашей уборщице, чудовищной Олимпии, но я не позволю ей сидеть со своим ребенком, потому что она ненавидит меня.

А я? Я сижу на террасе и пытаюсь писать колонку. Мне сорок один, и я вешу на двенадцать килограммов больше, чем должна. Мой муж ушел от меня к женщине помоложе, и у меня нет денег. Мои единственные активы – этот дом, серая «Альфа Ромео» и мое неожиданное убеждение, что я смогу справиться со всем этим беспорядком. И мои друзья.

Глава 9

Чем выше они поднимаются в горы, тем сильнее ощущается осень. Пока помятый джип Рафаэля маневрирует по ухабистой дороге к Бадиа-Тедальде, Эмили замечает, что листья на деревьях становятся все желтее с каждым смертельно опасным поворотом асфальта. Наконец они доезжают до аллеи полностью желтых деревьев, как будто проделали путешествие не только в пространстве, но и во времени.

Какое-то время Эмили развлекает себя, глядя на три дорожных знака, которые мелькают каждые несколько километров. Первый знак выглядит как пара гигантских силиконовых грудей, которые обозначают холмы. Следующий – праздничная, рождественская снежинка, которая, должно быть, предупреждает о сильных снегопадах зимой. И наконец очаровательное изображение оленя, который радостно перепрыгивает через дорогу. Груди, снежинка, олень; в конце концов в ее сознании они сливаются в одного чудовищного заснеженного оленя с силиконовой грудью. Эмили закрывает глаза. У нее заложило уши, поэтому она думает, что они уже достаточно высоко.

– Мы почти приехали? – спрашивает она, словно пародируя собственных детей.

Рафаэль бросает на нее взгляд:

– Еще десять минут. Эта дорога очень медленная.

Поскольку он вел машину как Михаэль Шумахер на подъемах, она предполагает, что это всего лишь фигура речи.

Горы покрыты густым лесом, время от времени где-то поблескивает белый камень. Тут и там видны вспаханные поля, коричневая плодородная земля и белые коровы, пасущиеся на крутом склоне холма. Далеко внизу она видит озеро, приток Тибра, между Сансеполькро и Пьеве-Санто-Стефано.

– Очень дикие земли, – говорит она Рафаэлю. – Я почти вижу бандитов, затаившихся в лесах.

Рафаэль смеется:

– В конце концов, это бандитская страна. – Потом добавляет: – Во время войны эти холмы назывались Готской линией; это была последняя линия обороны, отделявшая партизан от фашистов. Говорят, за каждым деревом прятался партизан.

Готская линия, линия Готик. Название вызывает у Эмили странную смесь страха и завороженности.

– Здесь было много сражений? – спрашивает она.

– Да, – говорит Рафаэль, ускоряясь, чтобы вписаться в поворот. – Партизаны против фашистов, берсальеры[95] против партизан, иногда партизаны против партизан.

Эмили закрыла глаза, чтобы не смотреть на дорогу. Когда она открывает их снова, они подъезжают к городу, расположенному на самой вершине холма. Мимо пролетают груди, снежинка, олень.

– Кто такие берсальеры?

– Первоклассные итальянские войска. Одни решительно оставались профашистами. Другие нет. Мой дедушка был коммунистом, воевал в Испании. Можешь представить, как это прославило мою семью.

Эмили совершенно забыла, что Рафаэль родился в Монте-Альбано. Его американский акцент, его археологический жаргон, его забавный, слегка рассеянный вид – все вместе создают образ чужака. Кого-то, кто появился из ниоткуда. Со вспышкой молнии.

– Что случилось с твоей семьей? – спрашивает Эмили.

– Ну, у моих прабабушки и прадедушки была траттория.

– Что?

Рафаэль удивленно смотрит на нее.

– Ресторан. Что в этом такого странного? Как бы там ни было, поначалу немцы приходили в ресторан поесть каждый вечер. Они были очень дружелюбны, хотя знали, что у владельцев сын – коммунист. Они всегда оставляли много чаевых. Понимаешь, у немцев были… monete di guerra… военные деньги, которые можно было потратить только в Италии. Поэтому они всегда оставляли много чаевых. Но потом немцы ушли и приехали СС. И все изменилось.

– Что произошло?

– Многие люди просто уехали из города, укрылись в холмах.

Он машет рукой в сторону леса, который возвышается, темный и неприступный, с другой стороны дороги.

– Где они прятались?

– У кого-то были охотничьи домики или просто укрытия для животных. Кто-то жил в пещерах.

– Правда?

Рафаэль смеется.

– Да, правда. Это были отчаянные времена. Тебя могли расстрелять за укрывательство партизана. Могли расстрелять за что угодно, на самом деле. Однажды утром эсэсовцы устроили облаву на всех молодых парней, включая двух младших братьев моего дедушки, и собирались расстрелять их на городской площади. Но потом пришел приказ сверху, и их отпустили. Так было всегда. Сегодня немцы делятся едой и напитками с горожанами, а в следующую минуту они в них стреляют.

– Что случилось с братьями твоего деда?

– Один стал членом «Цихеро», лучшего партизанского отряда на холмах. Его убили во время восстания в Генуе. Другой не высовывался и разбогател.

– Я никогда не слышала о восстании в Генуе.

Рафаэль смеется.

– Ничего удивительного. Историю пишут победители, и англичане искусно вычеркивают из нее любые примеры итальянского героизма.

Эмили пытается придумать, чем бы возразить, но при мысли об итальянцах на войне ей приходят на ум лишь военнопленные с грустными глазами на острове Мэн или Муссолини, висящий вверх ногами рядом со своей любовницей. Единственное, что она помнит об итальянской армии, – это анекдот про танки с пятью задними передачами. Ей кажется, что не стоит делиться этим с Рафаэлем.

– А твой дед? – спрашивает она.

– Его убили в Испании. Мой отец никогда его не знал.

– А твои родители живы?

– Нет. Отец умер около пяти лет назад, а мама в прошлом году. А твои?

– О, они еще живы. Они живут в Англии, в маленьком городке под названием Адлстон.

– Повезло тебе.

– Что? А, да, наверное, повезло, – Эмили никогда не думала об этом в таком ключе. В ее мире родители все еще живы, ходят играть в лото, возможно, имеют таймшер в Испании. Все это невероятно далеко от отчаянных партизан, сражавшихся среди холмов, от фашистов, воюющих против коммунистов, или гражданской войны в Испании. Ее дедушка был на войне; кажется, он участвовал в высадке в Нормандии. Но это больше похоже на учебники истории, чем на реальную жизнь. Она смутно помнит фотографию дедушки и других солдат возле захваченного немецкого танка и историю о том, как у него в колене осталась шрапнель («До живота дошла, – рассказывала ее бабушка, – и застряла в тонком кишечнике»).

Они добираются до города, и Рафаэль паркует джип на углу главной площади. На ней есть несколько магазинов и кафе с летними столиками, за которыми молча сидят трое пожилых мужчин и с подозрением за ними наблюдают. В дверях дома напротив женщина ощипывает курицу.

– Может, выпьем кофе? – спрашивает Эмили.

– «Кофе», – передразнивает ее Рафаэль. – Только англичане говорят «кофе». Давай выпьем капучино, – он произносит последнюю фразу высоким голосом с сильным английским акцентом. Эмили это кажется довольно обидным.

Они шагают мимо кафе (старики, как загипнотизированные, поворачиваются, чтобы посмотреть на них) навстречу современному зданию, на котором написано: «Информация». Внутри – маленький офис для туристов, с картами в рамках, фотографиями на стене и плюшевым волком в коридоре.

Рафаэль быстро и неразборчиво переговаривается о чем-то с девушкой за столом, и она выходит из комнаты.

Он поворачивается к Эмили.

– Она ушла позвать Стайн. В библиотеку.

– Стайн?

– Мой друг. Судебный археолог.

Стайн оказывается роскошной светловолосой датчанкой метр восемьдесят ростом.

Эмили, которая ожидала увидеть бородатого мужчину средних лет, на мгновение удивленно замолкает.

– Приятно познакомиться, – говорит Стайн по-английски, протягивая руку. – Ты дама со скелетами.

Эмили не очень нравится воспринимать себя в таком ключе, но ей удается улыбнуться и поздороваться.

– Строго говоря, это не мои скелеты, – произносит она.

– Но я думала, они на твоей земле, – отвечает Стайн.

Эмили поворачивается к Рафаэлю, который смотрит в сторону. Она не осознавала, что холмы с пещерами и скелетами официально находятся на ее земле. Теперь ей интересно, не по этой ли причине Рафаэль взял ее с собой сегодня.

– На границах твоей земли, – поспешно уточняет Рафаэль. Потом, поворачиваясь к Стайн, добавляет: – Я думаю, что они современные.

Эмили впервые об этом слышит.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Стайн.

Рафаэль смотрит на нее.

– Я не проводил раскопки, но нашел челюстную кость. Думаю, что видел пломбу.

– Но тогда они, должно быть, совсем недавно там появились, – говорит Эмили, вспоминая череп под номером 192, который Рафаэль унес с собой. Неудивительно, что он так быстро выяснил, что тот не от его скелетов. – Разве не следует обратиться в полицию?

Рафаэль отклоняет идею с полицией, пожимая плечами.

– Я решил, чтобы сначала на это взглянула Стайн. Не хочу, чтобы участок потревожили.

Эмили понимает, что он думает о своих этрусках. В его представлении они важнее, чем недавно умершие. Но потом Рафаэль говорит:

– А еще я думаю, что они были там похоронены.

Стайн резко охает, но Эмили не понимает, что это значит.

– Что ты хочешь сказать? – спрашивает она.

– Я думаю, что их похоронили намеренно, – объясняет Рафаэль. – Это не чья-то могила, нет никаких знаков ритуального погребения, но навряд ли они умерли от естественных причин. Их уложили в землю, засыпали сверху землей. И растительность отличается.

– А это что значит?

Ей отвечает Стайн:

– Захоронение – это повреждение, – говорит она на безупречном, мелодичном английском. – Некоторые называют это следами вмешательства. Когда копают могилу, разрушаются верхние слои почвы, глины и так далее. А когда могилу засыпают, слои смешиваются. И поведение растений меняется. Например, крапива начинает расти выше.

– Поэтому мне нужна Стайн, – объясняет Рафаэль. – Это ее специальность.

– Вы хотите сказать, что этих людей убили? – спрашивает Эмили.

– Именно, – отвечает Рафаэль, скалясь. На секунду он выглядит в точности как плюшевый волк в коридоре.

Пэрис сидит в классе и читает. Поскольку урок ведется на английском языке и ей нет необходимости изучать английский, ей разрешается спокойно читать. Она должна была читать книгу Примо Леви, но вместо этого перечитывает «Грозовой перевал». Ей нравится эта холодная, унылая английская атмосфера. Однако она видит себя Хитклиффом, а не Кэтрин, поскольку всегда отождествляет себя с персонажами мужского пола в историях. В течение многих лет у нее была тайная личность Ренни, героя книг «Джалны»[96]. До этого это был Уильям Браун.

Пэрис сползает на стуле ниже, так что из-за стола выглядывает только голова. Ей неудобно, и в животе появляется странная ноющая боль, немного похожая на боль во время месячных. Хотя прошло уже полгода с тех пор, как у нее в последний раз была менструация. Она не рассказывала об этом своей матери, но при этом весьма презирает Эмили за то, что та не заметила этого. Если она признается маме, та еще, чего доброго, нацепит это жуткое обеспокоенное лицо и спросит, не забеременела ли она случайно. От этой мысли Пэрис содрогается. Она представить себе не может, что вообще когда-нибудь займется сексом. Это нормально для мужчин, таких как Хитклифф и Ренни; они могут заниматься сексом искренне и необузданно; для них это тренировка на свежем воздухе, вроде катания без седла или рафтинга. Для женщин же секс является очень личным, интимным: нечто жуткое, влажное, неловкое, еще и грозящее потерей чего-то. Она помнит, как увидела граффити на двери туалета своей школы в Лондоне. «Девственность – как воздушный шарик: один прокол – и ее нет». Предполагается, что парни тоже теряют девственность. Но мужская девственность, видимо, не в счет. Для них это скорее вопрос завоеваний и достижений, засечек на спинке кровати и всего такого. Пэрис никогда не станет засечкой на чьей-то кровати.

Сиена переспала с Джанкарло? Пэрис надеется, что нет. Не то чтобы она беспокоилась за девственность сестры, скорее ей хочется лишить Джанкарло этой радости. Она видела это выражение на его лице, когда он с Сиеной, вроде: «Посмотрите на меня, я такой умный, у меня блондинистая английская подружка». Если он убедит свою блондинистую английскую подружку с ним переспать, он станет еще более невыносимым. «А ты хорошеешь», – как-то сказал он Пэрис. Идиот. «Не могу сказать о тебе того же», – ответила она.

Она снова ерзает на стуле. Ей хочется оказаться дома, лежать на животе. А еще, когда она придет домой, нужно пойти погулять с Тотти. Мама будет слишком уставшей после загадочной поездки с Рафаэлем «в горы». Она рассказывала об этом так, словно это должна быть полярная экспедиция, хотя горы – это те же холмы, только большие (правда, стоит признать, на них зимой есть снег). Пэрис на самом деле не против гулять с Тотти. Он такой энергичный, когда прыгает на нее, как только она входит в дом; хватает свой поводок, словно это трофей; и он отличная компания, лучше любого человека, которого она знает. Минус в том, что перед уходом его нужно покормить, и она пообещала маме тоже что-то съесть, не то та снова начнет рассказывать без остановки о расстройствах пищевого поведения и докторах и других вещах, которые ее жутко злят и заводят. Просто все это так неловко. До боли неловко. Пэрис чувствует ужасную, тошнотворную боль, что крутится у нее в животе. Она ненавидит об этом говорить. И все-таки она пообещала, и она это сделает. Пэрис гордится тем, что выполняет свои обещания. Может, съест кусочек дыни или что-то в этом роде.

Пэрис старается сконцентрироваться на смерти Кэтрин: «Вообще, она, конечно, бестолочь. Девочки в книжках всегда умирают из-за дурацких вещей типа озноба или кашля (они называют это чахоткой, но на самом деле это просто сильный кашель). Но не мужчины, нет; те никогда не умирают от такого». Пэрис вздыхает и поджимает под себя ноги, стараясь устроиться поудобнее. Она наконец нашла название для странной боли в животе – это голод.

Сиена сидит в кафе на пьяцце и знает, что Джанкарло не придет. Она написала ему сообщение, а его телефон выключен. Они договорились встретиться в час, а сейчас уже почти половина второго. Днем Сиена свободна; в теории – для работы, но обычно она встречается с Джанкарло, который должен учиться в технической школе в Сансеполькро. Он учится, чтобы стать старшим пекарем.

Сиена допивает лимонад и думает, не заказать ли еще, но ей стыдно просить Анджелу, пухленькую официантку, которая, кроме того, еще и подруга Джанкарло. Анджела подходит, по привычке вызывающе виляя бедрами.

– Finito?[97] – спрашивает она.

– Si, – говорит Сиена. – Grazie.

Потом она встает, выключает телефон, медленно уходит, растворяясь в ярком солнечном свете.

Чарли рисует картинку. Он пытается изобразить Тотти, но у него получаются только уши.

– Как мило! – говорит Моника-в-очках. – Это горы?

Горы, фонтаны, Лунные горы. Мамочка поднимается в горы с Рафаэлем-с-бородой. Ему нравится Рафаэль-с-бородой. Он может ходить на руках и умеет свистеть с двумя пальцами во рту. Он ему нравится больше, чем другой мужчина, который только смотрит. Может, они купят ему подарок. Папочка всегда приносил подарки. Такие огромные упаковки Smarties[98] с пластиковой игрушкой наверху. Он бы не отказался от Smarties прямо сейчас. Оранжевые – самые лучшие. Моника-в-очках всегда дает ему фрукты на перекус. Чарли ненавидит фрукты. Его от них тошнит. Так тошнит, что только лимонад может от этого вылечить. Нормальный лимонад, а не та ерунда, которую мамочка делает с этими ужасными плавающими кусками лимона. Нормальный лимонад из магазина.

Чарли принимается за другую картинку. Он снова рисует Тотти. Он не видит смысла в том, чтобы рисовать разные вещи. Может, на горе будет магазин сладкого.

Стайн ведет Рафаэля и Эмили посмотреть на находки, которые она изучает в Бадиа-Тедальде. Они поднимаются по крутому холму к церкви, простому романскому зданию, жмущемуся к склону горы. Вид захватывающий, хотя Эмили так запыхалась, что едва ли его замечает. Церковь называется Сан-Микеле Арканджело.

Стайн отпирает дверь, и Эмили оказывается в любопытной смеси церкви и крепости. Стены очень толстые, а окна маленькие, но на стенах повсюду керамические фрески, такие же, как в палаццо Коммунале в Монте-Альбано. Эмили поражается тому, что Рафаэль крестится, окунув пальцы в святую воду. Почему-то она никогда не думала, что он католик.

– Эта церковь была построена на месте романского храма, – говорит Рафаэль, пока они быстро идут вдоль прохода к двери за алтарем.

– Фрески очень красивые.

– Школа делла Роббиа, – бросает Рафаэль.

Дверь ведет в маленькую комнату, полную священнических облачений и чистящих средств. Здесь, среди швабр, большая каменная арка, красиво украшенная резьбой из листьев, выглядит совершенно не к месту.

– Che bello[99], – выдыхает Рафаэль. – Римские?

– Да, – говорит Стайн. – Думаю, да. Нашли, когда строили новый дом для каких-то иностранцев.

Рафаэль улыбается Эмили.

– Эти иностранцы со своими домами и бассейнами иногда очень полезны.

– Листья очень красивые, – говорит Эмили, не обращая на него внимания.

– Это листья дуба, – замечает Рафаэль. – Символ этой местности.

Эмили всегда считала дуб преимущественно английским деревом, но, присмотревшись, она видит, что между листьев виднеются желуди. И понимает, что Лунные горы действительно поросли дубами.

Когда они выходят из церкви, Стайн приглашает их остаться на обед, но Эмили говорит, что ей нужно ехать за Чарли. Рафаэль выглядит расстроенным, что несправедливо с его стороны; ведь Эмили ясно дала понять, что должна забрать Чарли из садика. И сейчас она вся на нервах: ей всегда было ужасно страшно опаздывать к своим детям.

– Va bene[100], – соглашается Рафаэль. – Стайн, спустишься взглянуть на наши скелеты?

– Если Эмили не против, – отвечает Стайн.

Эмили, которая немного удивилась на словах «наши скелеты», отвечает: «Да, конечно».

Стайн соглашается приехать через две недели, когда закончит в Бадиа-Тедальде. Они жмут друг другу руки возле кафе, где те же старики до сих пор сидят, застыв над чашками с эспрессо.

На обратном пути в Монте-Альбано Рафаэль почти все время молчит. Эмили подается вперед, боясь опоздать.

– Не волнуйся, – говорит Рафаэль, кидая на нее взгляд. – Ты слишком волнуешься.

– Ничего не могу поделать. Чарли жутко злится, когда я опаздываю.

– Чарли избалованный.

– Нет! – в ярости отвечает Эмили. Потом, чтобы ударить его ниже пояса, добавляет: – Ты не поймешь. У тебя нет детей.

– На самом деле, – ровно отвечает Рафаэль, – у меня есть дочь в Америке.

– Но я думала, твоя жена…

Рафаэль смеется:

– О, я не женат на ее матери. Но мы были вместе довольно долгое время, и в результате появилась Габриэлла.

– Габриэлла, – наконец говорит Эмили. – Красивое имя.

– Она красивая девочка. Пошла в маму, слава богу.

Эмили смотрит на непослушные волосы Рафаэля и горбатый римский нос и думает, что он прав. Не самые удачные черты для девочки. Хотя для мужчины неплохо.

– Наверно, скучаешь по ней? – говорит она. – Сколько ей?

– Семь, – отвечает Рафаэль. – Да, я скучаю по ней. Надеюсь, что увижу ее в следующем месяце.

– Ты поедешь в Америку?

– Да. Знаешь, я работал там много лет. Я был лектором в Пенн Стейт.

Это объясняет его американский акцент.

– Надолго собираешься? – спрашивает Эмили.

– Зависит от обстоятельств.

– Каких?

Рафаэль смеется, но не отвечает. Они молчат всю оставшуюся поездку вниз с горы.

Глава 10

По какой-то причине Эмили не может успокоиться в этот вечер. Тотти тоже не помогает: бродит по дому, вздрагивает, прыгает на каждую тень.

– Ты должен создавать чувство безопасности, – говорит Эмили, вытаскивая Тотти из гостиной, где он рычал на стол последние десять минут, – а не вести себя так, словно за каждым предметом мебели прячется убийца. – Она думает о Рафаэле: «Говорят, за каждым деревом прятался партизан». Неужели ее дом вдруг стал линией фронта в какой-то необъявленной войне? «Чушь, – убеждает она себя, ведя Тотти в кухню. – Череп был одноразовой акцией. Кто-то пошутил. Этого больше не повторится». Тотти застывает и начинает рычать на холодильник.

– Успокойся, Тотти, – говорит Эмили, предлагая ему еды. Жадность в глазах собаки несколько секунд борется со страхом, но потом жадность побеждает. Он устраивается поесть, мускулистый хвост колотит по стене. Эмили вздрагивает от этого звука. Боже, что за нервный вечер. Она идет к задней двери и выглядывает на улицу. В оливковой роще ухает сова, но в остальном все тихо. Эмили захлопывает дверь, а потом, подумав, запирает ее.

Чарли спит. Сиена в своей комнате, в наушниках, отгородилась от внешнего мира. Пэрис, к радости Эмили, гуляет с друзьями из школы. («Они близкие друзья, дорогая?» – «Да нет». – «Может, ты бы хотела пригласить их к нам как-нибудь?» – «Нет, спасибо».) Эмили должна писать следующие «Мысли из Тосканы», но поездка в горы, знакомство со Стайн, изумительно красивая церковь с чудесным видом и, самое главное, довольно тревожный разговор с Рафаэлем по пути домой продолжают крутиться у нее в голове. «Эти холмы назывались Готской линией… Говорят, за каждым деревом прятался партизан… Захоронение – это след повреждений слоев… На самом деле у меня есть дочь в Америке…»

Внезапно тосканские холмы (так прекрасно описанные во многих «Мыслях») кажутся кишащими отчаянными партизанами, черепами, костями, скелетами, давно мертвыми этрусками и похороненными разногласиями, полузабытыми родственными чувствами. И кем является сам Рафаэль: ее проводником по этим запутанным пейзажам, ее защитником или частью тайны, мужчиной, который бросил свою жену, у кого есть ребенок на другом конце планеты, кто больше переживает о мертвых, чем о живых? Эмили вздыхает и включает ноутбук. Как бы она хотела, чтобы жизнь была такой же простой, как колонка в газете. Она нервничает, размышляя, что подумал Джайлз, редактор, о ее последней затее.

Бешено покружившись несколько минут, Тотти наконец укладывается у печки, и Эмили кликает на «МыслиизТосканы60». В этот момент ей подмигивает иконка аккаунта. «Что в этом плохого? – думает она. – Всего один взгляд на его имя в соцсети. Всего лишь один быстрый поиск в гугле».

Она уже собирается напечатать: «Майкл Бартницки» в строке поиска, когда замечает маленький флажок внизу экрана: «1 непрочитанное письмо». Она нажимает на входящие, думая, кто бы это мог быть. Петра с последними новостями о Джордже? Ее брат Алан из Австралии?

Она читает адрес во входящих: chad.buchanan. Чед! Эмили не помнит, чтобы давала ему свою почту. На самом деле, вспоминает она, Чед ушел с вечеринки, даже не спросив ее номер телефона. Она открывает сообщение. Оно короткое:

«Эмили!

Я буду в Болонье на конференции в следующем месяце. Хочешь встретиться?

Чед».

Она долго колеблется, палец кружит над кнопкой «Удалить».

Пэрис почти наслаждается жизнью. Она дома у Сильвии, и они слушают группу The Darkness.

– Они из города неподалеку от моего в Англии, – замечает она. Хотя The Darkness из Восточной Англии, но Пэрис не думает, что остальные об этом знают.

– Круто, – говорят Сильвия и Паола с уважением. Занавески закрыты, и все три девочки одеты в черное. Единственный свет – от трех свечек, аккуратно поставленных перед плакатом Metallica. Благовония в палочках создают в комнате душную, мечтательную атмосферу, которая напоминает Пэрис о Брайтоне.

Эти очень мягкие знаки бунтовства – носить черное, жечь благовония, слушать музыку зарубежных трансвеститов – кажутся родителям Сильвии очень тревожным сигналом. С одной стороны, им нравится Пэрис; она англичанка, что, по их мнению, очень престижно; ее мать – писательница, а сестра очень красивая. С другой стороны, они думают, что она плохо влияет на Сильвию, ведь до появления Пэрис Сильвия была идеальной итальянской девочкой в плиссированной юбке и лоферах. Дошло до того, что они даже спросили совета у дона Анджело. «Как чудесно, что у Сильвии появилась новая подруга, – сказал дон Анджело, совершенно не видя проблемы. – Это замечательно – учиться новому у своих друзей».

– Ты скучаешь по Англии? – спрашивает Паола. Она красит ногти в черный, и запах лака перемешивается с запахом благовоний.

– Да, – отвечает Пэрис, повторяя то, что и всегда. – Англия такая клевая. Можно носить что хочешь, делать что хочешь. Никто не обсуждает футбол. Большинство мужчин – геи.

– Круто, – говорит Сильвия, потом добавляет с сомнением: – Но те мальчики, которые не геи, они не очень красивые, да?

– Нет, – признает Пэрис. – На мопсов похожи.

– Итальянские мальчики тупые, – говорит Паола, заканчивая маникюр. – Но некоторые очень красивые.

– Да, – соглашается Пэрис, склоняясь над черным лаком, – некоторые красивые. А есть что-нибудь перекусить?

Она вдруг очень захотела есть.

Глава 11

Эмили не собирается спать с Чедом в Болонье. Ее единственное намерение – немного отдохнуть от детей и расспросить о Майкле. Она решила провести ночь в Болонье, но, конечно, не вместе с Чедом. Сняла номер в маленьком отеле у вокзала. В итоге она в него так и не попадет.

Моника согласилась прийти к ним переночевать и присмотреть за детьми, так как Эмили считает, что целая ночь – это слишком ответственно для Сиены и Пэрис. Чарли обожает Монику, поэтому он светится счастьем. К сожалению, Монике нужно ехать на конференцию с утра, поэтому Эмили вынуждена попросить Олимпию занять ее место. В любом случае она не задержится надолго, тем более что в этот день Стайн должна приехать взглянуть на скелеты. Дети вне себя от восторга при мысли о других жутких находках. Эмили говорит Рафаэлю, что собирается уехать на ночь «увидеться с другом». Рафаэль сардонически улыбается. Эмили уверена: он знает, что это мужчина.

Эмили нравится Болонья. Терракотовый город: все здания в разных оттенках желтого, оранжевого и розового. Город колоннад, бесчисленных рядов крытых дорожек, заполненных молодыми людьми, которые отдыхают, смеются и общаются. Помимо всего это молодой город, полный студентов, гораздо более многонациональный, чем большинство итальянских городов, и гораздо более гранжевый. Вместо извечных выглаженных джинсов и белых рубашек Эмили видит кожаные куртки, пирсинг, дреды. «Пэрис бы понравилось», – думает она.

Она направляется сразу в отель Чеда, потому что вышла из дома с опозданием. Как раз перед уходом ей позвонил Джайлз, редактор ее газеты. Его голос, иногда слишком аристократичный, чтобы быть понятным, на этот раз казался чуть ли не плебейским от раздражения.

– Эмили, что за хрень ты написала в последней колонке?

– Я решила попробовать добавить немного честности для разнообразия.

– Не стоит. Наши читатели любят домашнюю пасту и кьянти под луной. Они не хотят читать про анорексию твоей дочери, ради всего святого.

– Но это правда, – недовольно отвечает Эмили.

Глубокий вдох на том конце провода. Эмили слышит, как на фоне звонят еще два телефона.

– Что ж, мне жаль, – наконец говорит Джайлз. – Можешь рассчитывать на меня и все такое. Однако напиши мне колонку про белые грибы и сбор оливкового урожая. Как хорошая девочка.

Отель Чеда, очень элегантный, располагается недалеко от пьяцца Маджоре. Эмили чувствует себя неряхой, пока ждет в фойе из хрома и мрамора, когда спустится Чед. На ней длинная красная юбка и белая футболка. В ее запятнанном от старости (аутентичном) зеркале спальни это выглядело хорошо, но здесь кажется слишком деревенским, недостаточно элегантным. Женщина на ресепшене одета в идеально пошитый льняной костюм оливкового цвета. Вот бы поменяться с ней одеждой, как раньше Сиена менялась с подругами.

– Эмили! – Чед спускается по лестнице в темном костюме в тонкую полоску и розовой рубашке. Эмили чувствует себя еще более неуютно из-за своего вида.

Они неловко целуются в щеку. На секунду Эмили становится настолько не по себе, что ей хочется выбежать прочь из позолоченных дверей отеля и никогда больше не видеть Чеда. Все это кажется неправильным – быть с ним в другой стране, краситься для него и надевать каблуки, слушать, как администратор представляет ее, немного насмешливо, как «вашу посетительницу».

– Чед… – начинает она. Она не знает, что сказать. «Я только что вспомнила, что оставила плиту включенной»? «Я вспомнила, что ты мне на самом деле никогда не нравился, ты просто был другом моего возлюбленного»? «Давай забудем это, я пойду домой, и мы еще двадцать лет не будем общаться»? Но Чед мастерски подхватывает ее под локоть и тащит через распахнутую дверь. Он деловито смотрит по сторонам улицы.

– Я забронировал столик в ресторане, – говорит он. – Мне его порекомендовали на конференции.

Эмили с удивлением замечает, что думает о том, как завышены цены в ресторане и какой он претенциозный. Может, она все-таки превращается в итальянку? Здесь нет меню, только надписи с завитушками на доске. Зато винная карта толстая, как Библия, и с кисточками, как молитвенник. Чед заказывает что-то красное и дорогое.

– Это включено в расходы? – слабым голосом спрашивает Эмили.

– Конечно, – отвечает Чед. – Фармацевтические компании заплатят.

За черным ризотто с трюфелями он рассказывает ей о своей работе («в основном частная практика»), своей жене («она прекрасная наездница») и своих дочерях («они все играют на двух инструментах и занимаются балетом, это чертов кошмар»). Эмили ест и очень мало говорит. Она начинает повествовать ему о телах на склоне холма, но он корчит гримасу, перебивая ее:

– Не самая приятная тема, не находишь?

Она-то думала, что доктора привыкли к человеческим телам.

За (его) телятиной и (ее) морским окунем Чед рассказывает ей о своем доме в Уилтшире, своей лодке в Чичестере и своем лыжном шале во Французских Альпах. Эмили ест и молчит. Он говорит ей, что любит Италию, но неисполнительность итальянцев сводит его с ума. Он признается, что считает ароматерапию, регрессии в прошлые жизни и католицизм надувательством. Он рассказывает ей, что однажды его пациентом был член кабинета министров.

Наконец за (его) тирамису и (ее) сорбетом она спрашивает у него, не рассказывал ли ему Майкл ничего в последнее время. Он поднимает голову, лицо темнеет в свете свечи.

– У него проблемы, – говорит он. – Забудь о нем.

Он оплачивает счет, кидает чек в карман и выводит ее из ресторана. На улицах полно молодежи, кто-то играет на гитаре у джелатерии[101], мимо под ручку проходят три девушки под хор одобрительного свиста. Чед ведет Эмили через беспорядочно движущиеся праздные толпы народа, а она раздумывает, стоит ли вызвать такси обратно в отель, так как она выпила довольно много (она привезла новый роман Мэриан Кейс и, может быть, удастся посмотреть новости по CNN); и тут Чед резко затягивает ее в темный проулок и страстно целует.

Эмили удивляется, пугается и заводится одновременно. Несомненно, новый, страстный Чед, прижавший ее к решетчатой витрине так, что она чувствует, как железные прутья вжимаются в спину, – это большой прогресс по сравнению с той версией, что сидела над своим ризотто, рассказывая о своей лодке. Тем не менее он женат, и она его не любит, и все это просто неправильно.

– Чед… – ей удается его оттолкнуть.

– Что? – Он смотрит на нее, его дыхание немного сбилось.

– Что ты делаешь?

Он усмехается.

– А на что это похоже?

– Ты меня пригласил сюда, просто чтобы мы переспали?

Он пожимает плечами.

– А что не так? Ты всегда мне нравилась.

Эмили знает, что это неправильно, но ей немного льстит его комплимент. Кажется, прошло так много времени с тех пор, как она кому-то нравилась, а Чед очень симпатичный. К тому же это «всегда» напомнило ей о ее любимом месте – о прошлом.

– Ты хочешь сказать, я нравилась тебе, когда мы встречались с Майклом?

– Да, – отвечает Чед. – Он всегда дразнил меня этим.

И он снова начинает ее целовать.

Потом он тянет ее прочь от железной решетки, и они идут за ручку к отелю. Эмили в трансе; она не то чтобы хочет спать с ним, но как тут устоять? Не этим ли заканчиваются подобные вечера? И приятно, очень приятно чувствовать его руку на талии и его губы на волосах. Сейчас ей понадобится куда больше силы воли, чем у нее есть, чтобы сбежать обратно в безопасность, к роману Мэриан Кейс.

В гостиничном номере Чед занимается с ней сексом в позе сверху. По какой-то причине Эмили ожидала, что он будет искушенным и изобретательным любовником. Майкл был мастером долгих прелюдий (таких долгих, надо признать, что иногда она просто хотела, чтобы все закончилось), и в ее представлении все врачи умеют одинаково искусно обращаться с человеческим телом. Но Чед, как она помнит, считает тела немного неприятными. В общем, он надевает презерватив и оказывается сверху нее и внутри нее, не сделав ничего, кроме формальных покусываний и полизываний. И после этого он еще спрашивает, хоть ей и не верится в первую секунду: «Как тебе?»

– О, буквально мир перевернулся, – отвечает она с сарказмом, но он его не распознает. Он просто выглядит довольным собой, переворачивается и засыпает.

Лежа рядом с ним, прислушиваясь к шуму машин и молодежи Болоньи, Эмили думает: «Я переспала с лучшим другом Майкла» – и удивляется, почему не чувствует себя хуже от этой мысли. Она не чувствует вины перед Полом. Он сейчас счастлив в объятиях молодой богатой фитнес-инструкторши. Она не чувствует вины перед Майклом. Он бросил ее много лет назад. На самом деле она чувствует торжество перед Майклом. «Видишь? – говорит она ему мысленно. – Не так уж я на тебе зациклена. Так же счастлива, когда сплю с твоим лучшим другом. Что ты теперь об этом думаешь?» Она подавляет чувство, что Майклу было бы все равно, если бы он узнал (да, о каких проблемах говорил Чед?). Перед кем она чувствует вину, так это перед Петрой. Та была бы в ужасе, если бы узнала, что она переспала с Чедом. Она никогда не скажет об этом Петре. С этой мыслью Эмили засыпает.

Утром все кажется другим. Эмили чувствует себя классной, уверенной светской женщиной. Она радостно подшучивает над Чедом, пока они одеваются, и отказывается от его предложения позавтракать.

– Я перехвачу что-нибудь по пути домой.

Чед удивляется и даже немного робеет.

– Эй, Эмми Лу, – говорит он в холле. – Когда мы снова увидимся?

Эмили тянется поцеловать его в щеку.

– Я напишу тебе, – отвечает она. Хотя, если подумать, она даже не знает его телефонного номера.

Она едет обратно по шоссе в необъяснимо хорошем настроении. Останавливается на автозаправке, чтобы выпить кофе и съесть корнетто (который в Италии не мороженое, а разновидность круассана). Она покупает шоколадки для Моники и Олимпии, журналы для Сиены и Пэрис и игрушечную машинку для Чарли. А еще покупает предупреждающий знак «Ученик». Сиене в ноябре исполнится семнадцать; она будет учить ее водить.

Эмили прибывает в Монте-Альбано в одиннадцать и уже через двадцать минут проезжает мимо кучи камней. Паркуется, взметнув пыль, и не спеша заходит в дом. Он пуст. Ни детей, ни Олимпии, ни Тотти, восторженно бегающего кругами. На минуту она почти впадает в панику, а потом видит записку с почерком Сиены, прилепленную к холодильнику магнитом с Экшн-Мэном: «Ушли в пещеры смотреть на скелетики. Целую, С.».

Эмили делает короткую передышку, чтобы выложить подарки на стол и попить воды, а затем собирается в пещеры. Идти туда долго, а день знойный. Небо затянуто облаками, ветра нет. Ей кажется, что надвигается еще один шторм.

Первым показывается Рафаэль. На нем красная майка, он сидит на камне, наклонившись вперед, хмурый и сосредоточенный. Позади него Сиена и Пэрис; Пэрис придерживает Тотти за ошейник. Эмили с раздражением замечает, что Олимпия держит Чарли на руках.

Все пятеро смотрят на траншею у входа в одну из пещер. В траншее стоит Стайн, очень классная в голубой рубашке и джинсах, и в хирургических перчатках просеивает землю через сито. Ту землю, что уже взята из ямы, разложили в пластиковые пакеты, а Стайн выкладывает на настил какие-то предметы. Эмили не может разглядеть, что это такое, но выглядит как камни. Время от времени Стайн останавливается и снимает их, спокойно наводя фокус и щелкая затвором, словно делает фотографии в отпуске.

В воздухе витает странное чувство предвкушения и дурного предзнаменования. Темное небо излучает необычный, театральный свет, отбрасывая длинные тени на скалы, сорняки и чахлые дубы. Все молчат. Это самое странное. Веселое приветствие Эмили, адресованное ее детям, замирает, едва не сорвавшись с губ; она лишь поднимает руку, чтобы поздороваться, и затем молча встает рядом с Олимпией, наблюдая, как Стайн просеивает, копает и щелкает камерой. Она не знает, сколько проходит времени, но внезапно атмосфера едва заметно меняется. Стайн наклоняется, чтобы что-то рассмотреть. Она смахивает землю, потом нагибается ниже, чтобы сфотографировать. Рафаэль тоже подается вперед со своей точки наблюдения, но ничего не говорит. Затем, медленно и бережно, Стайн поднимает из ямы что-то белое и кладет на подготовленный настил.

По-прежнему никто не произносит ни слова. Стайн вынимает другие кости и кусочки какого-то материала. Рафаэль издает сдавленный возглас, но потом все снова погружается в тишину. На настиле появляются все новые кости. А затем Стайн наклоняется ближе к земле, смахивает еще немного грязи и медленно, осторожно извлекает что-то, два предмета, которые ярко сверкают в зловещем свете. Она поворачивается к своим зрителям, вытягивая ладонь, чтобы показать находку.

Эмили едва успевает понять, что Чарли падает на землю и плачет, потому что Олимпия закрывает руками лицо и кричит, кричит, кричит.

Часть III

Зима

Глава 1

«…было подтверждено, что останки, обнаруженные на территории виллы “Серена”, принадлежали Карло Белотти и Пино Альбертини. Белотти, командир местной бригады партизан, исчез в 1944 году и, как предполагалось, был убит немецкими войсками СС, дислоцированными в этом районе. Альбертини был его заместителем.

В ноябре 1944 года немецкий генерал Вольфганг Рамм приказал подавить партизанское движение в этом районе, когда то помешало парашютной выброске радио и оружия. Белотти и Альбертини исчезли примерно в это время и, как предполагалось, были казнены.

Тело Белотти было опознано его дочерью, Олимпией Гацци. Синьора Гацци сказала, что узнала обнаруженное возле тела золотое кольцо, которое всегда носил ее отец. Протокол вскрытия показал, что оба мужчины скончались от огнестрельных ранений в голову. Свидетельства судебного археолога Стайн Нильсон подтвердили, что тела намеренно закопали на склоне холма, а поверх могил положили тяжелые камни.

Тела были обнаружены во время археологических раскопок…».

Моника делает паузу и кладет газету, которую переводила для Эмили.

– Та еще была сцена, – говорит она.

– Это было ужасно, – подтверждает Эмили. Она вспоминает, как Олимпия упала на колени и взывала к отцу. «Mio babbo», – плакала она. «Мой папочка». Эмили было невыносимо грустно, что эта пожилая женщина в своем удобном домашнем халате в цветочек зовет своего папу, как маленькая девочка. Она и была маленькой девочкой, когда он исчез, понимает Эмили.

– Она сразу узнала кольцо?

– Да, как только она его увидела, то начала кричать. Там еще был крестик, но непохоже, что она его узнала. Она просто продолжала кричать, что это было кольцо ее отца.

– Что ты сделала?

– Я попыталась ее утешить, но она просто стряхнула мою руку. Она цеплялась за Чарли и плакала в его волосы, поэтому он, конечно, тоже плакал. Даже девочки испугались. Вообще, ситуацию спасла Стайн. Она подошла к Олимпии и сказала: «Теперь вы можете его похоронить». Это действительно ее успокоило. Но потом нам нужно было как-то перевезти кости, поэтому я позвонила Романо и спросила, может ли он пригнать свой трактор.

– Ты позвонила Романо?

– Да. А почему нет? Он же наш ближайший сосед.

– Отец Романо был мэром здесь во время войны. Убежденным фашистом.

– Не может быть! Серьезно?

– Да. Это легко доказать, потому что какое-то время все фашисты называли своих детей Романо и Романа. Поэтому, если встречаешь итальянца определенного возраста по имени Романо… Понимаешь, если ты называл своих детей так же, как звали кого-то из детей Муссолини, тебе полагались выплаты, так что повсюду было много Романо, Витторио и Эддов.

– Но Романо очень уважительно обращался с телами. Перекрестился и все такое.

Моника фыркает.

– Это просто суеверный рефлекс. Они тут все это делают: крестятся, молятся Деве Марии, а потом продолжают жить как жили.

Они сидят на пьяцце за чашкой кофе. Чарли торжественно доедает мороженое. Сейчас конец октября, но еще достаточно тепло, чтобы сидеть на улице. Через площадь виднеется квартира Моники, эфемерный оазис цветов.

– Полагаю, вам пришлось вызвать полицию, – говорит Моника.

– Да, конечно, хотя Рафаэль не хотел. Он беспокоился о своих драгоценных раскопках, но Стайн настояла.

Моника улыбается.

– У него очень авторитарные настроения, у этого Рафаэля.

– Как и у всех итальянцев, – парирует Эмили.

Моника весьма самодовольно улыбается.

– Это правда. И что полиция сказала?

– О, они нам задали много вопросов. Рафаэль не показал виду, что знал о телах еще за несколько недель до этого. Они решили, что он их только что обнаружил. Он, кажется, знал кого-то из полицейских, все время называл его Тино.

– Агостино Пьери. Они в школе вместе учились.

– Господи, Моника, всех-то ты знаешь.

Моника вздыхает.

– Это самый большой минус жизни в городе, где родился. Ну, один из самых больших, по крайней мере.

– В общем, полиция увезла тела. Олимпия немного успокоилась, поэтому я предложила ее подвезти, но она ответила, что хочет пойти в церковь.

– Само собой! Надеюсь, ты все же подвезла ее.

– Конечно. Я подвезла ее до церкви. Дон Анджело был там, поэтому я оставила их наедине.

– Уверена, что старый псих был вне себя от счастья.

– Вообще, он выглядел довольно потрясенным. Я осознала, насколько он стар.

– О, он еще миллион лет протянет, эти религиозные психи всегда долго живут.

– В общем, он на следующей неделе похоронит тела. Будет погребальная месса. Уверена, ты тоже приедешь.

Моника качает головой.

– Лучше пусть меня закопают. Только не говори, что ты идешь.

Эмили становится неловко.

– Ну, я подумала, что должна.

– Эмили! – взрывается Моника.

Чарли с чавканьем доедает мороженое и смотрит на маму, чтобы проверить, заметила ли она. Нет, слишком занята болтовней. Слова, слова, слова. Слова, голова, трава, дрова. Английские слова забавные, когда их рифмуешь. Итальянские слова рифмуются постоянно. Bello bimbo[102]. Ему постоянно это говорят. Пэрис смеется, но она просто вонючка. Только что зашел парень Сиены. Чарли он не нравится, хотя однажды тот дал ему жвачку, которую ему нельзя. Он спрятал ее в надежное место. Вот только не может вспомнить куда. Парень Сиены разговаривает с милой девушкой, которая всегда приносит ему особенные трубочки. Она говорит, что Чарли – ее особенный парень. А не он. Он просто вонючка. Вонючка, кучка, колючка.

– Разве это не парень Сиены? – спрашивает Моника.

– Нет, – отвечает Эмили. – Они расстались. Она говорит, что не хочет это обсуждать.

Когда Эмили возвращается домой, там стоит тишина. Сиены нет дома, а Пэрис, видимо, отправилась погулять с Тотти. После теплого утра воздух стал свежее и дует холодный ветер, более известный здесь как трамонтана. Эмили готовит обед для Чарли и для себя и включает центральное отопление. На самом деле в Италии запрещено законом включать отопление до первого ноября, но никто не обращает на это внимания. Эмили слышит, как котел оживает, и представляет, как она включит фильм и прижмется к Чарли на диване. Особое удовольствие. Может, она даже поспит десять минут.

В гостиной Эмили видит, как что-то яркое блестит на каминной полке. С мыслью, что это могут быть деньги (у нее вечно нет евро на тележку в супермаркете), она подходит ближе и видит, что это крестик, тот самый крестик, который нашли на теле Карло Белотти. Должно быть, полицейские оставили его здесь. Она вспоминает, как они спрашивали у Олимпии, нужен ли он ей, и та сказала «нет», она хотела оставить только кольцо.

Эмили стоит с крестиком в руке несколько минут. Он маленький и выглядит так, словно был когда-то прикреплен к чему-то еще, может, к четкам. Очевидно, что он недорогой: металл заржавел, эмаль местами откололась. Пусть так, но Эмили все равно задается вопросом, почему Олимпия, которая держала кольцо отца так, словно это была святая реликвия, совершенно не заинтересовалась крестиком. Для католиков ведь важны такие вещи. А Олимпия весьма убежденная католичка; Эмили видела, как она ходит на мессу в полном облачении: в платке, с молитвенником и гигантскими четками. Почему она не оценила это доказательство веры ее отца?

Эмили снова смотрит на крестик. Он аккуратно помещается в ее ладони и довольно красивый. У него изогнутые углы, как у коптского креста, но украшений на нем нет. (Она вспоминает английский рассказ о двух девочках, которые сравнивали распятия и недоумевали, почему «то, что с маленьким человечком», дороже.) На этом кресте нет страдающего и умирающего маленького человека. И все равно Эмили кажется, что он заслуживает некоторого уважения. Она кладет его на верхнюю полку, подальше от Чарли и Тотти, рядом с фотографией девочек в Хэмптон-Корт.

Эмили и Чарли успели посмотреть половину «Книги джунглей», когда дверь с грохотом распахивается и в гостиную влетает Тотти, запрыгивая на диван.

– Лежать! – приказывает Эмили, стараясь звучать строго.

Тотти просто глупо скалится. Чарли его обнимает.

– Ему нравится на диване, мам.

– У него есть собственная прекрасная корзинка.

– Ему нравится здесь. – Тотти и Чарли вместе устраиваются смотреть фильм. Через пару минут приходит Пэрис.

– Привет, милая, – говорит Эмили. – Ты кормила Тотти?

Пэрис пристально смотрит на нее.

– Да, – отвечает она.

Эмили отчаянно пытается выглядеть непринужденно.

– А сама что-нибудь ела?

– Да, – говорит Пэрис. – Я поела хлеба.

– Как насчет холодной пиццы? Там осталось немного в холодильнике.

– Я поела хлеба, – спокойно повторяет Пэрис. Эмили решает не давить. За последние несколько недель Пэрис стала есть намного лучше. У Эмили даже появилась надежда, что Пэрис наберет пару килограммов.

– Вы хорошо погуляли? – спрашивает она.

– Да, – отвечает Пэрис, ложась на пол, чтобы посмотреть видео. – Я встретила Рафаэля.

– Да? Чем он занимался?

– Он осматривал место раскопок. Сказал, что хочет еще покопать, прежде чем дожди начнутся, но он уезжает на следующей неделе.

– На следующей неделе? – Эмили не очень понимает, почему так поражена. Она знала, что Рафаэль собирается в Америку, просто не думала, что так скоро. А еще она чувствует себя глубоко оскорбленной тем, что он не поделился с ней своими планами; просто позволил ей узнать об этом из чужих уст – от Пэрис.

– Да. После похорон. Ну, тех похорон известных скелетов.

Сиена и Пэрис заняли полуироничную позицию собственниц по отношению к скелетам, найденным на их земле. Они называют их Луиджи и Марио – в честь двух персонажей с телевидения.

– Я сегодня узнала их настоящие имена, – говорит Эмили и рассказывает Пэрис о статье из газеты.

Пэрис впечатлена.

– Круто. Значит, они были настоящими борцами за свободу.

– Да, полагаю, что так.

– Я бы тоже занималась чем-то таким, если бы родилась в те времена.

Эмили вздыхает.

– А я уверена, что была бы слишком напугана. Мы просто не можем себе представить, каково это, когда твой город захвачен вот так.

– Лондонцы пережили Большой блиц, – отмечает Пэрис. Она изучала Вторую мировую войну, еще когда училась в английской школе.

– Это, должно быть, тоже ужасно. Но страшнее, кажется, знать, что враг живет прямо в твоем городе, и не понимать, кто друг, а кто предатель. Не знать, соглашаться на сотрудничество или сражаться.

– Я бы сражалась.

– Я так и думала. – Эмили боится, что сама она – прирожденная соглашательница.

– Сражаться нехорошо, – вставляет Чарли добродетельным голосом, не отрывая глаз от экрана.

– Да, все правильно, Чарли, – говорит Эмили. – Просто иногда все намного сложнее.

Сиена в церкви. Она не совсем понимает, как так получилось. Знает только, что не хотела идти домой после школы и особенно не хотела идти на пьяццу, где, скорее всего, увидела бы, как Джанкарло пускает слюни на Анджелу. Она думала просто прогуляться, но резко похолодало, а Сиена никогда не была поклонницей активности на свежем воздухе, в отличие от Пэрис. Она хотела пойти в какое-нибудь тихое и теплое место, а потом каким-то образом очутилась на узких ступеньках, что вели от пьяццы к церкви.

Церковь пахнет свечами и цветами. Красный свет мерцает на алтаре, который, как думает Сиена, должен символизировать что-то важное, но она не знает что. Здесь темно и пусто, если не считать пожилого мужчину, стоящего на коленях у перил алтаря. Сиена проскальзывает на скамью. Она не становится на колени; для нее это слишком неловко, хоть здесь боль-ше никого и нет. Она просто садится, закутываясь в свою красную куртку, думает о Джанкарло и о пугающей пустоте в том месте, где раньше были ее чувства к нему.

Кажется, что хуже этого ничего не может быть. Когда Джанкарло не пришел к ней в кафе, она вышла на пьяццу и внезапно, просто так, разлюбила его. Площадь со своими булыжниками, бревенчатыми магазинчиками и плакатами Festa dei Porcini[103] ничуть не изменилась, но она, Сиена, изменилась совершенно. На мгновение она ощутила панику, и ей больше всего на свете захотелось вернуться в кафе и все еще быть влюбленной в Джанкарло. Потому что даже если бы он продолжал динамить ее и плохо с ней обращаться, то, если бы она его любила, она бы знала, кто она такая. Но это невозможно. Сиена стояла там, вокруг носились «веспы» и «фиаты»; и она поняла, что это все. Любовь умерла.

Джанкарло пришел к ней увидеться на следующий день, и извинился, и сказал, что все еще любит ее. Но Сиена была весьма спокойна. «Прости, – ответила она. – Я тебя больше не люблю». Джанкарло даже заплакал, но Сиена выглядела отстраненной, и из ее глаз не выкатилось и слезинки.

Она смотрела на Джанкарло в модных джинсах, свисающих с его тощих бедер, и недоумевала: как она вообще когда-то могла думать о том, чтобы с ним переспать? Единственное, что она могла делать теперь без содрогания, – это просто смотреть на него. И в конце концов Джанкарло это понял.

Пэрис была очень рада. «Молодец, – сказала она с редкой теплотой. – Не знала, что в тебе это есть». Но Сиена не чувствовала торжества. Она все еще кажется себе неудачницей, потому что больше не влюблена. Все-таки жизнь – она именно про это, разве нет? Про любовь. Ей было шестнадцать, и она знала, что она красивая. Она должна быть влюблена. Она должна кататься повсюду на чьем-то мотоцикле, с ветром в волосах и сладким предвкушением в сердце. Но теперь она чувствует себя пустой. Пустой, холодной и постаревшей. Что, если она больше никогда не влюбится? Что, если Джанкарло был ее единственным шансом и она его упустила? Она умрет старой девой, а дети Пэрис и Чарли будут ее жалеть, и она никогда не наденет свадебное платье.

Сиена встает. Все тело затекло после долгого сидения, но ей кажется, что посещение церкви заслуживает более официального жеста. Какого-то символа. «Католики знают толк в символах», – думает она, глядя на Крестный путь (мрачные иллюстрации страданий, написанные блестящей масляной краской), статуи, выцветающую фреску на стене главного алтаря, святую воду, наборы свечей. Вот оно. Она поставит свечку.

Медленно, нерешительно Сиена подходит к боковому алтарю, где стоит дружелюбная статуя Марии из гипса, бело-голубая, с удивительно светлыми волосами. Она даже немного похожа на Сиену. Сиена зажигает свечу (так же, как те свечи-таблетки, что Эмили раскидывает по всему дому) и ставит ее на одну из подставок. Там уже горят четыре или пять свечей. «Кто их зажег, интересно?» – думает она.

Сиена поднимает взгляд на Марию и мысленно обращается к ней: «Дорогая Мария, помоги мне однажды снова влюбиться. Спасибо». Мария ласково ей улыбается. В одной руке у нее четки, а одна голая нога, замечает Сиена, прижимает к земле змею. «Аминь», – добавляет она. Интересно, почему Мария давит ногами живность. Как-то это не очень правильно по отношению к окружающей среде.

Выходя из церкви, она минует человека у алтарных перил. И только снаружи, в сгущающихся сумерках, понимает, что знает его. Это был дон Анджело.

И он плакал.

Этой ночью Эмили получает два довольно странных звонка. Один от Петры, которая рассказывает, что была на свидании с Джорджем-Дарреном. Эмили удивлена. В последних разговорах Петра вроде бы отказалась от Джорджа-Даррена из-за явных логистических трудностей, которые предполагают «отношения». Она не может найти няню, которая справится с Гарри, не может парковаться в центре города и не может позволить себе такси; и она точно не собирается брить ноги. И вот Петра заявляет, что они собираются на спектакль в Королевский театр, а после – на ужин. «Он сам все это организовал, – объясняет она, словно оправдываясь. – Я не могла отказать». Эмили считает, что, конечно, Петра должна пойти, хорошо провести время, не совершать ничего такого, чего бы не стала делать она, и так далее. Она кладет трубку, чувствуя легкий, совсем невесомый укол зависти. Она так и не рассказала Петре про вечер с Чедом.

Второй звонок – от мамы. Это еще более необычно. Эмили всегда звонит матери воскресным утром; она знает, что мама любит заведенный порядок и предпочитает не разговаривать по телефону до окончания «Арчеров». Но вот ее мама звонит во вторник, всего через два дня после прошлой беседы. Что-то явно произошло.

– Что-то случилось? – первым делом спрашивает Эмили.

– Нет, – говорит ее мама довольно обиженно. – Мне нельзя позвонить собственной дочери?

– Можно, конечно. Я рада тебя слышать. Что-нибудь не так?

Конечно, что-то не так. Родители Эмили собирались провести Рождество с Дэвидом и его партнершей, Келли. Но Келли (разумеется) все перепутала и пригласила еще и своих родителей из Ньюкасла.

– А вы не можете поехать вместе? – прямо спрашивает Эмили.

– Да в этом крошечном домике едва ли всем хватит места, помнишь? – Мама Эмили возлагает полную ответственность за финансовую несостоятельность сына на Келли, несмотря на то что у Дэвида были точно так же плохи дела с его первой женой, Сью (местной девушкой), и его второй женой, Линдой (лучшей подругой Сью). Действительно, все стало хуже с тех пор, как он ушел от Линды к Келли, но, по мнению Эмили, не совсем ясно, почему в этом целиком и полностью виновата Келли. Эмили Келли нравится; она косметолог и всегда обещает «привести в порядок» ее брови.

– Это все из-за нее, – говорит мама Эмили. – Она не хочет нас видеть.

– Я уверена, что это неправда.

– Конечно правда. Она лучше пригласит своих родителей с их караоке и разноцветными коктейлями. И они привезут ее сестру. Ты знала, что она беременна?

– Келли?

– Нет, ее сестра. Ее зовут Линн, по-моему.

– Я думала, Линн еще в школе учится.

– Она и учится. Вот такая у них семья.

– Ты поговорила с Дэвидом? – спрашивает Эмили без особой надежды. По ее опыту, мама не особенно много общается с сыновьями. И, несмотря на это, все равно ладит с ними лучше, чем с Эмили.

– Нет смысла с ним разговаривать. Он всегда на ее стороне.

– Так она же его жена.

– Она ему не жена, – шипит мама Эмили.

– Тогда его гражданская жена.

– И этим все сказано, – фыркает мама.

– Мам! Келли нормальная. Она любит Дэвида и хорошо обращается с детьми.

Мама молчит. Это гудящее, многозначительное молчание. Потом она говорит:

– Я и не ждала, что ты поймешь. Все-таки у тебя классный большой дом в Италии.

И Эмили произносит то, чего, наверное, от нее и ждали с самого начала:

– Почему бы вам не приехать к нам на Рождество?

Глава 2

В день похорон Карло Белотти и Пино Альбертини церковь полна людей. Это еще и День Всех Святых, праздник, который до настоящего времени никогда Эмили не касался (в Англии важным считается предшествующий ему день, Хэллоуин), но который, несомненно, имеет большое значение в Италии. Все статуи почистили и вынесли на обозрение церковную реликвию (один из ногтей святого Антония), заключенную в золотую шкатулку. Обилие цветов наполняет церковь тошнотворным ароматом, от которого кружится голова, а на алтаре горят свечи. Даже дон Анджело одет в великолепную пурпурную мантию, которая, по мнению Эмили, больше подошла бы какому-нибудь императору, чем приходскому священнику.

Эмили проскальзывает на заднюю скамью. Передние ряды, кажется, целиком заняты семьей Олимпии. Сама она, в черном с головы до пят, скрытая черной вуалью, сидит в окружении мужа, двух сыновей и их семейств. Эмили знает, что Олимпия – младшая из семи детей и единственная девочка, поэтому предполагает, что некоторые из пожилых мужчин в первых рядах, должно быть, ее братья, хотя наверняка уже не все из них живы. Но и молодых людей тоже много: слишком возбужденные дети в своих лучших выходных нарядах; малыши, чей внезапный плач быстро смолкает; угрюмые длинноволосые подростки в кожаных куртках.

У Пино Альбертини не осталось живых родственников, не считая дальнего кузена, который нервно сидит со своей женой в окружении клана Белотти. Моника рассказала Эмили, что семья Олимпии оплатила похороны, достойные героя, ее мертвого отца.

Гробы, оба накрытые итальянскими флагами, в церковь вносят гробовщики в черных костюмах. Царит абсолютная тишина, которую нарушают только шаги по каменному полу. Эта тишина удивляет Эмили: она ждала музыки, гимнов, общего религиозного подъема. А вместо этого – тишина, неподвижность всех пришедших, черные перчатки носильщиков гробов. Все это кажется ей глубоко зловещим. Внезапно ей, хоть из всех прихожан она причастна к трагедии, наверное, меньше всего, хочется громко заплакать, сделать что угодно, чтобы снять это ужасное напряжение. Она переводит взгляд на руки и с удивлением замечает, что стиснула спинку скамьи перед собой.

Наконец дон Анджело начинает говорить. Он брызгает святой водой из серебряного сосуда и приглашает Олимпию и кузена Альбертини выйти вперед и положить Библии и распятия на гробы. Олимпия выполняет все должным театральным образом; кузен же просто сконфужен. Потом начинаются похороны.

Эмили с облегчением понимает, что служба точно такая же, как обычная католическая месса, хоть и с некоторыми изысками. Хор довольно красиво поет на латыни, а один представитель угрюмой молодежи встает и что-то читает (что-то из святого Павла, как ей кажется). Потом дон Анджело подходит к кафедре для проповеди.

Эмили не может не восхищаться его стилем. Целую минуту он просто стоит, пока пурпурные одежды сияют в свете свечей. Потом он поднимает ладонь и говорит: «Дорогие люди…» Эмили вспоминается его выступление, когда он убеждал горожан не позволять Рафаэлю продолжить раскопки.

– Дорогие люди, – произносит дон Анджело, – сегодня печальный день для всех нас. Сегодня мы должны разбередить раны прошлого. Должны воскресить в памяти времена, которые кто-то из нас застал и о которых слышали мы все. Времена, когда ближний шел на ближнего, а в наших сердцах таились сильный страх и смятение. Но сегодня и счастливый день. Сегодня мы снова принимаем наших дорогих ушедших братьев в свои ряды. Сегодня мы вспоминаем их с огромным уважением и любовью, сегодня мы сможем помолиться за их души и вручить их Господу нашему Иисусу Христу. Сегодня мы сможем похоронить наших возлюбленных братьев на священной земле церковного кладбища, куда можно будет прийти, чтобы вспомнить их и помолиться за их души. Для семей, которые, я знаю, молились за своих любимых каждый день на протяжении шестидесяти лет, это будет последним пристанищем. Пристанищем, где они смогут оставить тяжелое бремя горя.

С первого ряда раздается громкий всхлип, и Эмили уверена, что это Олимпия. Она опустила голову, ее плечи вздымаются и опускаются. Муж неуверенно гладит ее по спине.

Дон Анджело продолжает. Его голос такой медленный и размеренный, что в кои-то веки Эмили понимает каждое слово.

– Дорогие люди. Они оба были выдающимися мужчинами. Во времена, когда участие в партизанской бригаде каралось смертью, эти двое направляли и организовывали вооруженное сопротивление врагу. Они оба были людьми без страха, без… – он делает секундную паузу и смотрит на семью Олимпии, – …без привычных человеческих сомнений, – он снова делает паузу и опускает взгляд, кажется, впервые запнувшись. Проводит рукой по лбу. Вся церковь замерла в ожидании. В воздухе танцуют пылинки, а Эмили наблюдает, как ее соседка перебирает четки между пальцами. Щелк, щелк, щелк.

Затем дон Анджело поднимает голову.

– Я знал их обоих, – говорит он. – Не очень хорошо. Я был еще мальчиком; но я знал об их репутации, знал их семьи, знал, на какой риск они идут. И я горжусь ими.

На этих словах по церкви пробегает легкое волнение. Эмили оглядывается и замечает Романо и Анну-Луизу, которые сидят в паре рядов слева от нее. Зачем Романо, сыну фашиста, приходить на похороны командира партизанского отряда? Эмили не понимает, но на лице Романо, спокойном и уважительном, нет никаких признаков напряжения. Он выглядит точно так же, как когда крестился, забирая тела с земель Эмили. Суеверия, сказала бы Моника. Но Эмили кажется, что сегодня в церкви действует что-то посильнее суеверий. Возможно, что-то такое же темное и непознаваемое, но при этом связывающее этих людей: какие-то общие воспоминания, общая вера, может быть, даже общий страх. Оно в свечах и реликвиях святых. Оно на лице дона Анджело, когда он обращается к людям в своих пурпурных одеждах; оно в голосе угрюмого юноши, когда он читает что-то из святого Павла; оно в сцепленных руках Романо, когда он молится за врага своего отца; оно было и, понимает Эмили, в словах Рафаэля, когда тот рассказывал про партизан, что прятались на холмах.

Дон Анджело продолжает уже громче, так что его слова долетают до задних рядов церкви.

– Я уважаю их, – говорит он, – не только за неоспоримую смелость, но и за их уверенность. Их не мучили сомнения и страхи, охватившие многих из нас в то время. У них была уверенность, поэтому они оставались честными до самого конца. И мы молимся, дорогие люди, мы молимся нашему Господу Иисусу Христу, который тоже жил на оккупированной земле, мы молимся Ему о том, чтобы никогда больше не наступили такие времена. Мы молимся о том, чтобы нам больше никогда не пришлось хоронить своих братьев, товарищей в таких обстоятельствах. Мы молимся о том, чтобы нас не подвергали таким испытаниям. Мы молимся о том, чтобы ангелы забрали их души в рай, где они будут сидеть по правую руку от Отца. И мы молимся о том, чтобы мы присоединились к ним, когда придет наше время, когда все раны исцелятся и наступит мир во всем мире. – Он говорит что-то еще, но так тихо, что Эмили поначалу не может разобрать. Потом, словно перематывая кассету, ее мозг улавливает слова и проигрывает их ей сначала на итальянском, потом на английском. – Мы молимся, – продолжает дон Анджело, – о том, чтобы это забыть.

Дон Анджело склоняет голову, и Эмили не уверена, закончил он или нет. Но потом он поднимает руки и говорит: “Credo…”

Все прихожане, как одно целое, встают и скандируют вслед за ним: “Credo in un solo Dio…”[104] Эмили с трудом поднимается на ноги. Она никогда не сможет привыкнуть к тому, что католики все делают в унисон. Это, кажется, продолжается вечно; женщина рядом с ней раскачивается взад и вперед с закрытыми глазами. Обернувшись, Эмили видит Антонеллу, которая стоит со своим сыном Андреа. Антонелла усмехается, отчего Эмили становится гораздо легче.

Они еще скандируют, еще поют, еще молятся. Воздух загустел от ладана, и у Эмили начинает болеть голова. «В загробной жизни есть только два запаха, – вспоминает она слова одного священника из Оксфорда, – сера и ладан». Она начинает думать, что сера даже предпочтительнее. Затем, по какому-то невидимому сигналу, все поднимаются и начинают продвигаться вперед для причастия. Для этого им нужно пройти прямо мимо двух гробов, что стоят в центральном проходе. Эмили смотрит, как шествуют Романо и Анна-Луиза. Когда они приближаются к итальянским флагам, Романо кладет одну руку на гроб Карло Белотти, и его губы бесшумно двигаются. Анна-Луиза равнодушно смотрит.

Эмили замечает, что Антонелла единственная, не считая ее самой, кто не идет причащаться. Неужели ее отлучили от церкви за то, что она незамужняя мать? Но такое ведь уже невозможно в наши дни? Эмили вспоминает, как впервые пошла в церковь с Майклом. Он перекрестился, когда они проходили мимо алтаря, и она подумала, каким далеким он выглядит в этот момент и каким итальянцем и, несмотря на это, все равно очаровательным. Подумать только, этот мужчина, ее парень, был частью этой скрытной, замкнутой религии. Он делил свои загадочные католические гены с Грэмом Грином, и Эвелин Во, и поэтом Гавейном. Она вспоминает, что была сильно впечатлена и почувствовала себя глубоко неполноценной. Ее собственные родители ходили в церковь только на свадьбы и похороны; у них никогда не было чего-то столь романтичного, как сомнения. Грех, таинство, сомнение, спасение – у нее такое чувство, что все это до сих пор ей недоступно.

Сомнения. Дон Анджело много говорил о сомнениях. Странно, наверное, для похоронной мессы. «Я уважал умерших за их уверенность», – сказал он. Уверенность в чем? В существовании загробной жизни? Но, как священник, дон Анджело наверняка ее разделяет. Уверенность, что сражаться с немцами было правильным решением? Но разве не все были в этом уверены? То есть все, кроме фашистов. Она провожает глазами Романо, который проходит мимо семьи Олимпии. Он останавливается и нежно обнимает ее. То же самое делает Анна-Луиза. Голова у Эмили начинает идти кругом.

Еще один гимн, и гробы выносят из церкви. Люди склоняют перед ними головы, и Эмили с удивлением слышит хлопки (Антоннела объясняет потом, что это знак уважения на итальянских похоронах). Эмили выходит с остальной частью прихожан. Она пытается остановиться, чтобы найти Антонеллу, но толпа уносит ее прочь от церкви, к кладбищу.

На улице дует сильный ветер, и пурпурные одежды дона Анджело развеваются позади него, как рекламный баннер. Высокий переносной крест яростно шатается из стороны в сторону. Слова дона Анджело у открытых могил уносит ветер. Но в конце толпы Эмили слышит вздох, похожий на еще один порыв ветра, который проходит по собравшимся людям, когда Олимпия и ее братья бросают землю на гроб своего отца. Итальянские флаги сняли, и один из помощников дона Анджело (Эмили не уверена, как их называют) складывает их и благоговейно передает семьям. Потом все заканчивается, и люди начинают расходиться, уже смеясь, шутя и закуривая сигареты. Заклятие снято.

Когда толпа редеет, Эмили с удивлением замечает Рафаэля, который стоит у могил, непривычно элегантный в длинном черном пальто. Эмили идет ему навстречу, стараясь не смотреть на две новые могилы, где гробовщики уже принялись за работу.

– Я не видела тебя в церкви, – говорит она.

Рафаэль пожимает плечами.

– Я не заходил. Я… Я не очень люблю похороны.

У Эмили на языке крутится ответ, что их никто не любит, но потом она вспоминает. Его жена. Рафаэль похоронил свою жену, когда ей было всего лишь около двадцати. Неудивительно, что он не любит все эти церемонии прощания.

– Я ждал снаружи, – говорит Рафаэль после паузы. – Хотел выразить дань уважения. Ведь я был женат на одной из семьи Белотти.

Ну конечно, жена Рафаэля, Киара, была племянницей Олимпии. Карло Белотти был ее двоюродным дедом.

– Это все так странно, – наконец произносит Эмили.

– Что именно?

– Все. Эти похороны. Эти люди умерли шестьдесят лет назад, но все выглядит таким… свежим, так причиняет боль.

– Шестьдесят лет, – пожимает плечами Рафаэль. – Это ничто.

– Для археолога.

– Не только для археолога. – Он останавливается и показывает на кладбище, где Олимпия и ее братья стоят у могилы своего отца. – Для этих людей. Еще многие живы из тех, кто помнит войну. Они помнят, кто на чьей стороне был, кто кого предал. И когда они умрут, их семьи будут помнить.

– Дон Анджело сказал, мы должны молиться о том, чтобы это забыть.

– Он мудрый человек.

Они уже подошли к ступенькам, что ведут к дороге.

Эмили видит, как Антонелла и Андреа разговаривают с родителями Джанкарло. Антонелла поднимает руку, чтобы позвать Эмили.

– Антонелла ди Лука, – говорит Рафаэль. – Она приятная женщина.

– Да, это правда. – Эмили колеблется, не зная, что еще сказать. Потом произносит: – Пэрис сказала, что ты уезжаешь в Америку.

– Да. Через несколько дней.

– Когда ты приедешь обратно? – Произнеся эти слова, Эмили тут же себя проклинает. Как она могла спросить у него такое? Но Рафаэль только улыбается.

– Я буду дома к Рождеству, – отвечает он.

Глядя, как Рафаэль размашистым шагом уходит, а черное пальто развевается за его спиной, Эмили думает над его словами. «Дома, – сказал он. – Я буду дома к Рождеству». Где у Рафаэля дом? В Монте-Альбано, где половина населения считает его воплощением дьявола? Или на холмах с его этрусскими гробницами? Эмили встряхивает головой, чтобы избавиться от этих мыслей, и медленно идет к Антонелле.

Глава 3

Через три дня наступает семнадцатый день рождения Сиены. Она ведет себя так странно в последнее время, что Эмили совершенно не знает, как им его отпраздновать. В прошлом году у Сиены была вечеринка дома, и Джанкарло разбил драгоценное венецианское зеркало Эмили (она надеется, что за это его будут преследовать семь лет неудач). Но когда Эмили спрашивает, не хочет ли Сиена пригласить друзей, та отказывается, а на вопрос, не хочет ли она поехать куда-нибудь, во Флоренцию или Пизу например, отвечает: «Нет, спасибо». В конце концов Сиена заявляет, что не прочь сходить куда-нибудь поужинать.

– С друзьями? – спрашивает Эмили.

– Нет, – говорит Сиена. – С тобой и Пэрис.

Эмили изумляется. На секунду она пугается, что заплачет. Сиена, которая обычно обращается с ней так, словно Эмили не очень умная сестра какого-нибудь деревенского идиота, правда хочет провести с ней время. Сиена, которая всегда в центре смеющихся, уверенных друзей, на самом деле предпочла бы выйти куда-то с мамой и сестрой (хотя, конечно, не со своим братом). Почти сразу же Эмили начинает переживать. Значит ли это, что Сиена перестала общаться со своими итальянскими друзьями? Значит ли это, что теперь ее затравят в Монте-Альбано за разрыв с Джанкарло? Ей требуются нечеловеческие усилия, чтобы не вылить все это на Сиену.

– Это чудесная идея, милая, – говорит она. – Куда ты хочешь пойти?

Сиена пожимает плечами.

– Мне все равно, – отвечает она обычным равнодушным тоном, который использует в разговорах с мамой. Но Эмили от ее слов становится легче. В Монте-Альбано есть три ресторана. Первый – просторная пиццерия, куда ходит молодежь. На улице стоят столики, а внутри – огромная дровяная печь. Там можно купить кувшин вина за три евро, а пицца – размером с чайный поднос. Это оживленное, дружелюбное место, и Эмили с детьми были там много раз. Но ей кажется, что на день рождения Сиены нужно что-то особенное. К тому же в пиццерии, скорее всего, будет Джанкарло.

Второй ресторан прячется в темном переулке недалеко от главной пьяццы. Он упоминается в нескольких путеводителях, и говорят, что их утка с инжиром – это нечто неземное. Но столиков всего шесть, и Эмили всегда чувствует себя как на сцене, когда ест там. Жена шеф-повара приносит одну за другой тарелки с красивой едой, и приходится охать, ахать и говорить, как все изумительно. Еда, безусловно, замечательная, но в целом поход туда довольно утомляет. Когда Эмили и Пол впервые там побывали, у Эмили было болезненное ощущение, что им не выбраться живыми. Наевшись до отвала, она уже начала бояться стука высоких каблуков жены шефа, которые возвещали о прибытии нового блюда. Еда из удовольствия превратилась в пытку. Эмили вспомнились Гензель и Гретель, которых ведьма откармливала на съедение. Если подумать, было что-то леденцовое в этом зале с клубничными стенами и изогнутыми стульями в конфетную полоску. Когда Эмили и Полу все же позволили уйти, жена повара сунула им в руки пакет домашнего печенья, на случай если они проголодаются по пути домой. На салфетке остался помадный поцелуй.

Третий ресторан, «Ла Фореста»[105], пользуется популярностью у семей Монте-Альбано. Это старомодное место, все в темном дереве с позолотой; на деревянной веранде снаружи стоит парочка столиков. О нем ничего не написано в путеводителях, но Эмили слышала, что кормят там вкусно, поэтому она решает на день рождения Сиены отправиться туда. Она не думает, что нужно бронировать столик на вечер четверга. Этот ресторан тоже находится на пьяцце, напротив пиццерии, поэтому они смогут сначала насладиться маленькой пасседжатой. Она надеется, что Пэрис не будет сильно привередничать по поводу еды.

В день рождения Сиены все утро идет дождь. «Ноябрьские дожди», – объясняет Олимпия Эмили с мрачным удовольствием. Олимпия все еще приходит дважды в неделю, чтобы убрать дом, хотя ее отношения с Эмили изменились с тех пор, как нашли тела. Дело не в том, что Эмили стала ей больше нравиться (вообще, Эмили заметила, что Олимпия смотрит на нее с чем-то похожим на ненависть), а скорее в том, что она теперь не любит ее как равную себе, а не как глупую иностранку. Теперь она всегда разговаривает с Эмили по-итальянски, что часто приводит к недопониманию, но все равно выглядит жестом принятия. И хотя она по-прежнему не одобряет чайник Эмили и ее привычку оставлять грязные полотенца на биде, слова tipicamente Inglese[106] звучат гораздо реже.

Сиена открывает подарки, когда приходит домой из школы. Она сказала, что ей так больше нравится, и Эмили счастлива, увидев у нее в руках несколько пакетиков и открыток от друзей из школы. Она так же радовалась пару дней назад, когда пришла посылка, адресованная Сиене, с почерком Пола. А ведь она ему даже не напоминала. Может, фитнес-инструктор и правда оказывает на него хорошее влияние.

Пол прислал ей чек и сумочку (маленькую и модную, свидетельство вкуса новой женщины). Эмили подарила новые джинсы и браслет, Пэрис – пену для ванны («Ее не тестировали на животных»). Сиена объявляет, что довольна подарками, надевает джинсы и браслет и кидает телефон в сумку. Пока все идет хорошо.

Вдобавок ко всему прекращается дождь, когда они въезжают в Монте-Альбано. Чарли весьма счастлив остаться с Моникой, и даже Тотти выл всего пару минут (или ровно столько, сколько Моника открывала собачью еду). Эмили паркуется у городских стен, и они втроем идут по темным улочкам к пьяцце. Эмили любит зимние вечера в Италии: освещенные магазины выглядят как маленькие драгоценные камни, а мощеные улочки сверкают после дневного дождя. Итальянские магазины относятся к Рождеству более сдержанно. Несмотря на то что сейчас ноябрь, в витринах все еще можно увидеть урожайные венки, горки грецких и каштановых орехов и корзины с крошечными мандаринами. Даже в декабре, как знает Эмили, украшения будут состоять только из панеттоне[107] в ярких коробках и, конечно, вездесущих детских колыбелек.

На пьяцце в деревьях сверкают фонарики и играет какая-то группа. Сиена сжимает руку Эмили.

– Разве не чудесно, мам?

– Чудесно, – соглашается Эмили, сжимая ее руку в ответ.

Даже Пэрис соглашается, что музыка неплохая.

– Лучше, чем то, что играет Джанкарло, в любом случае.

– Синьора Робертсон и ее прекрасные дочери!

Эмили разворачивается. Возле одного из кафе сидит Рафаэль; волосы растрепаны, в ухе блестит серьга. Он в компании мужчин, из которых Эмили узнает только Тино, полицейского, который приезжал, когда они нашли тела.

– Привет, – говорит Эмили довольно нервно.

– Чем обязан Монте-Альбано такой чести? – Рафаэль выглядит весьма довольным собой. Остальные мужчины смеются, наслаждаясь, по-видимому, его умением болтать с Inglese.

– Сегодня день рождения Сиены.

– О, с днем рождения, мисс Сиена.

– Спасибо, – застенчиво отвечает Сиена.

– Сладкие шестнадцать?[108]

– Семнадцать! – Ему это так с рук не сойдет.

– Извини, семнадцать. Даже слаще. Вы собираетесь на ужин?

– Да, мы идем в «Ла Форесту».

Тино смеется и что-то произносит по-итальянски. Но Рафаэль только серьезно кивает:

– Прекрасный выбор.

– Нам пора идти, – говорит Эмили.

– Buon appetito[109].

– Спасибо.

Они уходят, и Эмили кажется, что они опять смеются. Итальянцы иногда так раздражают.

В пиццерии на противоположной стороне пьяццы полно людей. Эмили кажется, что она видит Джанкарло за одним из столиков, среди ревущей, жестикулирующей толпы. Она не знает, заметила ли Сиена. Несмотря на то что снова пошел дождь, площадь заполняется людьми, «веспами» и даже парой незаконно припаркованных машин. Пасседжата в самом разгаре. Эмили испытывает облегчение, когда они ныряют в приветливый сумрак «Ла Форесты».

Но тут происходит катастрофа. Ресторан переполнен. Видимо, в нем проходит собрание каччиатори (охотников), и все столики заняты бородатыми мужчинами, которые обсуждают ружья и снаряжение. Официант им сочувствует, но беспомощно разводит руки:

– Тысяча извинений, синьора, но что поделать?

Эмили в нерешительности стоит в дверях. Пэрис начинает бормотать что-то под нос, а Сиена, кажется, в отчаянии. Как они могут вернуться на улицу, к смеющейся толпе и сидящему в той пиццерии Джанкарло? Еще и дождь идет. Ну почему она не забронировала столик?

– Что будем делать, мам? – спрашивает Пэрис.

– Придется пойти домой, – говорит Сиена. – Прекрасный день рождения получается.

– Прости… – начинает Эмили, кажется, в миллионный раз в своей жизни.

Но тут позади раздается голос:

– Я могу помочь?

Это Рафаэль, закрыв собой дверной проем, стряхивает капли дождя с волос. Эмили начинает объяснять ему про охотников, и про пиццерию, и про то, что она не забронировала столик, но потом видит, что Рафаэль смотрит не на нее, а на официанта.

– Синьор Рафаэль! – радостно восклицает официант. – Почему вы не сказали, что придете?

– Я не останусь, – говорит Рафаэль. – Но у тебя найдется столик для моих друзей?

– Si, si, – не моргнув глазом отвечает официант. – Если подождете минутку, я найду.

И он улетает искать столик, видимо собираясь сотворить его из воздуха. Эмили с открытым ртом поворачивается к Рафаэлю.

– Как тебе это удалось?

Рафаэль улыбается.

– Помнишь, я говорил, что у моей семьи есть ресторан?

– Это он?

– Да. «Ла Фореста» уже несколько поколений принадлежит семье Мурелло.

Эмили вспоминает историю о немцах, которые оставляли в ресторанах большие чаевые. Она оглядывает шумные столики, представляя, что за ними сидят нацисты в униформе, а прабабушка Рафаэля готовит на кухне, чтобы выжить.

– И твоя семья все еще владеет рестораном?

– Да. Помнишь, я рассказывал, что один из моих двоюродных дядюшек вел себя тихо и разбогател?

– Да.

– Вот он и получил его в наследство.

– Он еще жив?

– Еще как. Зио Вирджилио. Ему уже под восемьдесят, но соображает он лучше, чем когда-либо. Его внук Ренато уже должен управлять делами, но Зио Вирджилио не сдает позиций. Вон Ренато стоит. – Он показывает на молодого темноволосого мужчину, который болтает с парой охотников. Тот машет рукой, но не подходит к ним. Он ниже Рафаэля и почему-то выглядит менее солидно.

Официант спешит обратно.

– Я приготовил прекрасный столик, – гордо произносит он, показывая на маленький столик, который волшебным образом появился у окна. Вокруг суетятся другие официанты, с бокалами и приборами.

– Большое вам спасибо, – благодарит Эмили. – И спасибо тебе! – поворачивается она к Рафаэлю. – Ты к нам не присоединишься?

– Нет, это семейный ужин. Но я приду к вам пить кофе, если можно. – Он наклоняется и шепчет что-то официанту, а потом уходит, махнув рукой на прощание.

Еда чудесна. Каким-то образом едва не случившаяся катастрофа делает все еще более захватывающим. Они наслаждаются рестораном, головами оленей на стенах и фотографиями Лунных гор в рамках. Наслаждаются даже охотниками, которые то и дело разражаются хриплыми песнями и бросают на Сиену одобрительные взгляды. Наслаждаются едой, простыми и вкусными традиционными блюдами тосканской кухни: ribollita[110] и tortellone in brodo[111]. Эмили и Сиена уплетают за обе щеки, и даже Пэрис соглашается съесть почти всю тарелку ризотто.

К тому времени как они добираются до dolci[112], живот Эмили уже полон, но Сиена уговаривает ее разделить профитроли («Ну давай, мам, это же мой день рождения»). Официант, сама любезность, куда-то уносится, и Эмили только успевает повернуться к Пэрис – спросить, точно ли она не хочет кусок шоколадного торта, – как внезапно гаснет свет. Сиена вскрикивает, а Пэрис спрашивает усталым тоном:

– Ну а теперь что случилось?

– С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, Си-е-на, с днем рожденья тебя, – с акцентом поет официант на английском, а ему страстно вторят охотники, пока он несет между столиков торт, на котором горят семнадцать свечей.

Смех, аплодисменты, смущение (счастливое) Сиены. Она задувает свечи, и весь ресторан награждает ее одобрительными возгласами и аплодисментами. Охотники снова начинают петь.

– Но как же он узнал? – спрашивает Эмили.

– Птичка нашептала, – говорит голос позади нее. Это, конечно, Рафаэль.

– Это вы сказали ему, что у меня день рождения? – спрашивает Сиена, ставшая ярко-розовой.

Рафаэль смеется, но не отвечает. Когда он садится за их столик, как по волшебству появляются бокалы игристого вина.

– Я ненавижу вино, – замечает Пэрис. Но она произносит это тихо, почти как во сне.

– Тогда я выпью твое, – говорит Сиена, которую к этому времени уже переполняют эмоции.

– Ты как волшебник, – обращается Эмили к Рафаэлю. Она и сама еле справляется с эмоциями.

– Почему? Потому что могу наколдовать стол?

– Стол, и праздничный торт, и вино.

– И собак, – добавляет Пэрис, – и скелеты.

– И собак, и скелеты, – соглашается Рафаэль. – Я и в самом деле некромант.

«Не некромант, – думает Эмили, – а скорее заклинатель». С появлением Рафаэля их жизнь каким-то образом изменилась. Теперь они семья с собакой, семья с друзьями. Они в центре открытия и тайны, которая, кажется, все еще звенит в городском воздухе. Она женщина, переспавшая с мужчиной, которого не любит, и не стыдится этого. Сиена – женщина (теперь-то, в семнадцать, уже да?), которая сумела бросить парня и пойти на праздничный ужин, не оглядываясь на прошлое. Пэрис – девочка, которая может съесть почти нормальную порцию еды в ресторане. Не то чтобы это все заслуга Рафаэля, конечно, но его появление, кажется, сделало все вокруг возможным. Он открыл двери не только в этот ресторан, но и в прошлое. Он заставил Эмили посмотреть на Тоскану не только как на идеальный курорт для среднего класса, но и как на место загадок, давно погребенных костей, дверных проемов в холмах. Он показал ей смерть, предательство, убийство – и почему-то не напугал, а придал этим сил.

Они ужинают в ресторане: со знакомыми официантами, бесплатными напитками и чувством, словно в общественном месте они дома. Эмили удивляется, почему все это не напоминает ей о Майкле. Когда Майкл привел ее в «Витторио», это был обряд посвящения, ключ к потаенному миру. Но как бы ни была она очарована Майклом и Джиной, она никогда не чувствовала себя там как дома. Майкл мог сидеть и болтать с официантами, а она продолжала волноваться о своей учебе. Майкл мог растянуться на солнышке в доме Джины в Позитано, а Эмили слишком стеснялась загорать топлес. Но Рафаэль – аутсайдер. Да, он родился и вырос в этом городе; он может выпивать с местным полицейским, и его семья владеет рестораном. Но он все равно аутсайдер, мужчина, который женился на местной красавице и оставил ее умирать, мужчина с американским акцентом и американским ребенком. Рафаэль преподнес Эмили «Ла Форесту», словно это был подарок от одного иностранца другому. И она почувствовала себя значимой, а не изгоем.

К их столику наконец подходит Ренато, и Рафаэль знакомит его с Эмили и девочками.

– Вы из Англии? – спрашивает Ренато на беглом английском. – Я провел пару лет на южном побережье Англии.

– Я раньше жила в Брайтоне.

– Брайтон! Я хорошо его знаю – он обаятельный и гостеприимный (заказывает кофе и digestivi[113], спрашивает у Пэрис, хочет ли она еще колы), но у Эмили возникает чувство, что ему не нравится Рафаэль и, что еще более удивительно, он боится его.

В конце вечера Рафаэль провожает их к машине. Они стоят и разговаривают под древними стенами, пока вокруг приветливо шумит дождь.

– Спасибо за все, – говорит Эмили.

– Не за что. Я рад, что вам понравился вечер.

– Все было прекрасно. У Сиены получился чудесный день рождения.

– Я рад.

Следует пауза, а затем Эмили поспешно предлагает:

– Может быть, ты зайдешь к нам как-нибудь вечером на ужин?

Рафаэль делает маленький странный поклон.

– К сожалению, завтра я уезжаю в Америку.

– Завтра?

– Да. Пятое ноября. Ночь фейерверков в Англии. – И, улыбаясь своей пиратской улыбкой, поднимает руку и исчезает в ночи.

Дневник Пэрис

День рождения Сиены. Нормальный вечер. С. довольна моим подарком (и правильно, он стоил 10 евро!), и нам даже не пришлось терпеть мерзкого Джанкарло, пускающего на нее слюни. Все еще не могу поверить, что у С. хватило мужества его отшить. Она уверяет, что не скучает по нему, но не хочет об этом говорить. Я не видела, прислал ли он ей открытку. Хотя Андреа прислал.

Мы ходили на ужин. Я ненавижу рестораны (все эти жуткие люди, жующие, чавкающие, издающие отвратительные звуки), но этот был не так уж плох. Для начала там было так темно, что никого не было видно, а еще там были охотники, которые устроили такой гомон, что слышно тоже никого не было. Я поела немного риса, и мама меня не сильно доставала. Сначала нам сказали, что в ресторане нет мест, и я подумала, что мама устроит трагедию на пустом месте, но потом пришел Р. и все решил. Оказывается, владелец ресторана – его кузен или что-то в этом роде. Он потом подошел к нам и был такой скользкий. Р. довольно смешно шутил, дразня его, что ресторан старомодный, и предлагал поставить караоке и подавать бургеры. Судя по виду, кузен здорово разозлился.

Когда мы вернулись в машину, мама и Р. целую вечность стояли и разговаривали под дождем. Так тупо. Мама не разговаривает с ним, когда у нее есть возможность, а потом стоит там на холоде и треплется, треплется. Мы с Сиеной кричали ей, чтобы она поскорее залезала в машину, но она не слушала.

По дороге домой мама сказала, что бабушка с дедушкой приедут на Рождество. Черт побери.

Глава 4

Родители Эмили прибывают в аэропорт Форли двадцать третьего декабря. Эмили встречает их, печально думая о том, что самолет опаздывает, а значит, для ее матери этот отпуск уже катастрофа. Преодолимая, но все-таки катастрофа. Эмили взяла с собой Чарли (ну Чарли-то точно всех развеселит!), а девочки остались дома с инструкциями по приготовлению приветственного ужина. Так как Сиена была занята своим айфоном и выпрямлением волос, а Пэрис завершала работу над рождественским чулком Тотти, в еде она не слишком уверена. Но, по крайней мере, дом выглядит чудесно. На каждой двери висит венок из плюща, в гостиной стоит гигантская елка, а на всех возможных поверхностях – ароматические свечи. С потолка свисают еловые ветки, и она сделала настоящий тосканский рождественский торт. Определенно даже ее родители будут впечатлены.

Когда родители наконец появляются в зоне прилета, толкая аккуратные чемоданы на колесиках, Эмили понимает, что ошиблась. Конечно, их ничего не впечатлит. Как она вообще могла так подумать? Первые слова ее матери – это «Опоздали на пятьдесят пять минут и даже не предложили бесплатной чашки чая». А отца – «Мы привезли свой чай в пакетиках. Он в сумках».

– Рада вас видеть, – говорит Эмили, целуя их. – Смотрите, здесь Чарли. Правда же, он подрос?

Ее родители пессимистически изучают Чарли.

– Он не такой высокий, как Эшли, – наконец выдает мама. Эшли – младший ребенок Алана. Родители навещали Алана и Дебби в Австралии в прошлом году.

– Нет, – со злостью отвечает Эмили. – К тому же Дебби чуть ли не гигант, не так ли? Пойдемте искать машину.

Мама Эмили, Вирджиния (или Джинни), из тех женщин, для которых придумали слово «женственность». Она маленькая, изящная и обожает всем рассказывать, что покупает одежду из линейки «для миниатюрных». Эмили тоже невысокая, но рядом с мамой всегда чувствует себя грязной, неухоженной крестьянской девкой с растрепанными волосами и пятнами от еды на блузке. Одежда Джинни Робертсон всегда безупречна. Во время путешествий она заворачивает свои джемпера в косметическую бумагу, а обувь укладывает в специальные сумки. Она красит волосы в светло-русый и всегда, всегда носит каблуки. И теперь она вышагивает по дороге, мужественно перенеся то, что на багажной карусели ей поцарапали чемодан, и сетует, что Эмили все время носит джинсы.

Эмили идет впереди, чувствуя себя мужеподобной и непривлекательной рядом с матерью. Она тянет за собой абсурдно маленький чемоданчик под легкое хныканье Джинни. Чарли бежит вприпрыжку, поспевая за ними; он ни слова не сказал ни бабушке, ни дедушке.

Когда они подходят к «альфе», отец Эмили, Даг, демонстрирует ей, как правильно складывать чемоданы в багажник.

– Тебе нравится машина, пап? – спрашивает Эмили.

– «Альфа», – с сомнением тянет Даг. – Я слышал, они очень ненадежные.

– Вообще, – говорит Эмили, – это лучшая машина, которая у нас была. Это был автомобиль года. – Она всегда разговаривает с отцом на такие темы.

Даг Робертсон родился в Глазго. Он познакомился с Джинни, когда проходил обучающий курс в Гилфорде (оба работали в супермаркете: он – стажером в отделе менеджмента, она – на кассе в аптеке). Она быстро убедила его перевестись в Суррей, взять ипотеку на небольшой дом и жениться на ней. Конечно, его не нужно было долго уговаривать: Джинни была красивой девушкой восемнадцати лет, а ее знаменитая женственность была в полном расцвете. И Даг охотно перебрался из Глазго на юг. Сегодня последнее, что в нем осталось от шотландца, – это умеренное пристрастие к виски и легкая картавость.

В детстве Эмили любила проводить время с отцом. Она была его маленькой принцессой, его долгожданной дочерью после двух сыновей, и хоть она и не могла этого сформулировать, но уже тогда чувствовала, что разочаровала свою мать. «Я хотела дочь, – говорила Джинни, – чтобы заплетать ей французские косы». Но непослушные вьющиеся волосы Эмили не желали лежать в гладкой косе, и вскоре она научилась убегать и прятаться каждый раз, стоило ей увидеть мать со щеткой, расческой и розовыми резинками. Джинни водила ее на уроки балета, но Эмили предпочитала читать. Джинни купила ей домик для Барби, но Эмили играла с разбитой железной дорогой своих братьев. Джинни шила Эмили красивые платья с оборками и вышивкой, но Эмили любила джинсы. Уже тогда.

В молодости Эмили воспринимала молчание Дага как товарищество. Время от времени он называл ее «голубушкой» (еще один признак шотландского происхождения) и делал ей маленьких человечков из бутылок от очистителя для труб. Но когда Эмили стала старше, ей захотелось кого-то, с кем можно поговорить, а от Дага в этом было так же мало толку, как и от матери. «Наша Эмили могла бы болтать за всю Англию», – говорил он, но Эмили знала, что, несмотря на его любовь, это был не комплимент. Именно тогда, предположительно, она начала запоминать кусочки информации, чтобы сообщать ему, думая, что он предпочитает факты вымыслам. Но информация, облеченная в слова, каким-то образом теряла свою способность доставлять удовольствие, и Даг казался не слишком заинтересованным в том, сколько стран в Африке или спутников у Сатурна. Постепенно Эмили тоже стала погружаться в молчание, почти полностью променяв реальный мир на книжный. Когда она пыталась время от времени поделиться впечатлениями от книг с родителями, то никак не могла им что-то объяснить. Она помнит, как однажды попробовала рассказать Джинни сюжет книги «Убить пересмешника». «И потом Бу Рэдли, он был тоже вроде пересмешника, понимаешь, и если бы его показали людям, это было бы то же самое, что убить его…» «Бу Рэдли? – спросила Джинни, останавливаясь с метелкой из перьев на лестнице. – Это что за имя такое?»

Даг и Джинни молчат, пока Эмили преодолевает дороги вокруг аэропорта и наконец выезжает на автостраду. Ее отец напряженно сидит впереди, скрестив руки на коленях, а в зеркале видно маму, закрывшую глаза.

– Все в порядке, мам?

– Эти дороги! Как ты это выносишь?

– Выношу что?

– Все эти машины, которые едут по неправильной стороне.

– Так для них же это правильная сторона. К этому привыкаешь, – объясняет Эмили, ускоряясь, чтобы обогнать грузовик. – Итальянцы на самом деле отлично водят. Здесь меньше аварий, чем в любой другой европейской стране.

Наступает скептическое молчание. Потом Даг говорит:

– Возможно, они просто не сообщают никуда об авариях…

– Да, – подтверждает Эмили, охотно пользуясь случаем, чтобы поделиться фактом. – О шестидесяти процентах мелких происшествий ни в какие службы не сообщается.

– Ну вот, – говорит Даг с удовлетворением. Джинни сзади морщится, когда их обгоняет «феррари».

Они добираются до виллы «Серена» в сумерках. Родители Эмили уже приезжали в гости два года назад, как только закончился ремонт. Было лето, и Джинни без конца стонала из-за жары и комаров. А Даг уснул на солнце и проснулся с таким обгоревшим лицом, что пришлось ехать к врачу. Эмили ждет не дождется, когда они увидят дом в приветливой прохладе.

Они подскакивают на насыпной дороге («Что за дорога, Эмили! Ты что, не можешь сказать совету?»), минуют завалы Рафаэля и наконец подъезжают к дому, очень красивому в мягком коричневом закате. Эмили достает чемоданы, а потом идет будить Чарли. Он заснул в своем кресле.

– Хочешь понести его, мам?

– Он слишком тяжелый для меня с моей спиной.

«А мне казалось, он такой маленький по сравнению с Эшли», – сердито думает Эмили, прижимая к себе Чарли одной рукой и поднимая чемодан матери второй.

– Осторожнее с этим чемоданом, Эмили. Там мои лекарства. – Джинни диабетик, поэтому постоянно твердит про свои лекарства. С тех пор как дети разъехались, она устроилась на неполный рабочий день помощницей к врачу и считает себя почти квалифицированной медработницей. Она никогда не болеет простудой – только «ангиной» и любую тошноту без исключения называет «ротавирусом».

Сиена и Пэрис выходят из дома, чтобы встретить их, и Джинни заметно расцветает. Сиена – ее любимая внучка. Она блондинка, красивая, а ее волосы определенно можно заплести во французскую косичку.

– Сиена! Ты отрастила волосы. Выглядит очень хорошо.

– Привет, ба.

– Привет, Пэрис. Боже, какая ты худая.

– Спасибо, бабуля, – говорит Пэрис, изящно затыкая Джинни, которая совсем не собиралась делать комплимент. А еще Джинни ненавидит, когда ее называют бабулей.

Они входят в дом, и их встречает чудесный запах хвои и лазаньи. К сожалению, к этому добавляется еще и Тотти, чье присутствие в доме родителям Эмили пока не объяснили. Он радостно прыгает на Джинни, высунув язык и забросив гигантские лапы ей на плечи.

– Уберите это с меня! – визжит Джинни.

– Лежать, Тотти, – командует Эмили, хватая его за ошейник и дергая.

– О моя спина, мои нервы… – Джинни падает на деревянную скамью в коридоре.

– Что это за существо? – слабым голосом спрашивает Даг.

– Наше, – отвечает Пэрис. – Его зовут Тотти.

– Ты никогда не говорила, что у тебя есть собака, – укоризненно произносит Джинни. – Ты же знаешь, что у меня аллергия.

– Я не знала, что у тебя действительно аллергия, – отвечает Эмили, выталкивая Тотти в кухню. – Я думала, ты просто не любишь собак.

– Нет, у меня аллергия, – настаивает Джинни. Она жутко гордится своими аллергиями, которые множатся с каждым днем. – А еще у меня астма, ты же знаешь.

– Что ж, воздух здесь для астматиков чудесный, – говорит Эмили, помогая маме подняться. – Чарли ни разу не хрипел с тех пор, как мы приехали в Италию, а ты помнишь, каково ему было в Лондоне.

Ужин проходит со средним успехом. Сиена и Пэрис поставили лазанью в духовку, хотя не сделали салат и не разогрели хлеб. Джинни ест очень мало, оправдывая это разнообразными аллергиями, нервным истощением и травматичным опытом в объятиях Тотти. Даг, напротив, веселеет после пары бокалов кьянти и говорит, что дом выглядит мило, что Эмили – талантливая женщина, а Пол, должно быть, сошел с ума.

– Он в порядке, – делится Эмили, накладывая себе еще лазаньи. – У него теперь новая девушка.

Джинни слабо стонет. Ей нравился Пол; он был воплощением ее мыслей об идеальном зяте: симпатичный, обаятельный и богатый. Ей кажется, что Эмили должна была совершить что-то ужасное, чтобы он вот так ушел. Пэрис с интересом поднимает голову. Она впервые слышит о другой девушке.

– Как насчет тебя, Сиена? – спрашивает Даг. – Все еще разбиваешь сердца итальянских мальчиков?

– Нет. У меня был парень, но мы расстались.

– Их будет еще пруд пруди, – благодушно успокаивает Даг. – А ты, Пэрис?

– Вообще-то, – отвечает Пэрис, – я лесбиянка.

Дневник Пэрис

Очень странный день. Утро было классным. Мы украшали елку, а я делала чулок для Тотти со всеми его любимыми вещами: «Бонио»[114], резиновым мячом и старыми мамиными колготками. Потом мама поехала встречать Б. и Д., и мы с Сиеной играли в карты и смотрели рождественский выпуск «Папашиной армии». Затем приехали Б. и Д., и началось: «О, Сиена, ты идеальна. О, Пэрис, ты как худой пацан». Но я постояла за себя. За ужином рассказала им, что я лесбиянка. Это было потрясающе! Я думала, у бабули будет припадок. Мама визжала «Конечно, она не лесбиянка!», что, по моему мнению, звучало довольно гомофобно. Дедушка вообще, по-моему, ничего не понял. Наверное, у них в Глазго нет лесбиянок.

Я абсолютно уверена, что я не лесбиянка. Скорее даже наоборот. Я не очень люблю женщин. Они постоянно обсуждают всякие жалкие вещи вроде шмоток, волос и кто кому что сказал. А когда им исполняется примерно шестнадцать, они отказываются заниматься чем-то интересным вроде бега, или верховой езды, или плавания. «О, я не могу. Сейчас то самое время месяца». «О, я не могу. У меня нога отвалится». «О, я не могу. У меня аллергия на хлорку / траву / лошадей / развлечения».

Петра – единственная женщина, которая отличается от них. Она ходит на пробежку каждое утро, а еще плавает в море. «Разве оно не ужасно холодное?» – спросила мама. Честное слово! Мне иногда за нее стыдно.

В общем, мама проговорилась об одной интересной вещи за ужином. У папы есть девушка! Я уже догадывалась об этом по некоторым словам Сиены, но мне хочется узнать больше. Кто она? Мы познакомимся, когда поедем к папе на Новый год? Надо поймать завтра маму и заставить ее все рассказать.

Я пока не понимаю, что чувствую по этому поводу. С одной стороны, кто-то же должен за ним ухаживать. Сам он не в состоянии за собой следить. С другой стороны, почему он не мог остаться здесь, чтобы о нем заботилась мама? Она это хорошо умеет. Я думаю, тут дело в сексе, или деньгах, или всех тех штуках, для понимания которых я, как предполагается, еще слишком молода. Но я прекрасно все понимаю. Я считаю, что это грустно, и жалко, и жутко эгоистично. Но я понимаю.

Глава 5

Сочельник начинается неплохо. Все просыпаются морозным утром, и на Лунных горах лежит снег.

– Снег! – в восторге выдыхает Чарли, высовываясь из окна в спальне Эмили.

– Это не снег, это иней, – разочаровывает его Пэрис, стоя в дверях.

– Но это так же хорошо, как и снег, правда, Мишка Чарли? – спрашивает Эмили, обнимая его. Его щека гладкая и холодная.

– У меня ноги замерзли, – говорит Пэрис, показывая на босые ноги на каменном полу. – Можно включить отопление?

– Сначала носки надень, – советует Эмили, натягивая свитер. – К тому же отопление уже включено. Мы позже разожжем камин. Красиво и по-рождественски.

Пэрис фыркает, как Скрудж, но приходит обратно в красных носках с маленькими Сантами.

– Рождественские носки, – говорит она.

– Я тоже хочу! – взвывает Чарли. – Я хочу носки с Сантой.

Эмили смотрит на праздничные носки Пэрис, и внезапно к глазам подступают слезы. В прошлом году Пэрис в это время не надела бы их, как бы сильно ни замерзла. Не стала бы делать рождественский чулок для Тотти, не стала бы помогать с елкой. В прошлом году она в это время куталась в свою черную одежду и жаловалась, что в Италии нет нормальных рождественских открыток. Но при этом в прошлом году Пол был здесь, и они были настоящей семьей. Все это очень запутанно.

Джинни и Даг приходят на завтрак, жалуясь на холод.

– Я не знала, что в Италии бывает так холодно, – раздраженно говорит Джинни, кутаясь в розовую пашмину.

– Это просто такие дома, – объясняет Эмили, которая стоит у плиты и жарит бекон (она знает, что им потребуется нормальный английский завтрак). – У них толстые стены и каменные полы, понимаешь ли.

– Тебе нужен ковролин, – говорит Даг. – Я могу помочь все сделать, если хочешь.

– В Италии даже слова такого нет, – отвечает Эмили. Она помнит, как узнала об этом на вечерних занятиях в Клэпхэме. – Только tapetto, что значит «ковер».

Сиена входит с мокрыми волосами, и Джинни начинает громко волноваться, что она простынет.

– Все в порядке, ба, – успокаивает Сиена. – Я ни разу не болела за все время в Италии. – Эмили старается не выглядеть торжествующе.

Она подает яичницу, бекон и поджаренный хлеб родителям, вареное яйцо – Чарли и сэндвич с беконом – Сиене. Смотрит, как Пэрис молча тянется за сэндвичем с Marmite.

– Поешь яичницы с беконом, Пэрис, – говорит Джинни. – Видит бог, тебе не помешает набрать пару килограммов.

Пэрис кладет себе хлеб и Marmite и удаляется. Эмили в ярости.

– Мам! Посмотри, что ты наделала!

– А что я сказала? – жалобно спрашивает Джинни, оборачиваясь к Дагу за поддержкой. – Может мне кто-нибудь сказать, что я сделала не так?

– Ничего, – цедит Эмили, сваливая тарелки в посудомойку. – Абсолютно ничего. – У нее предчувствие, что день будет долгим.

После завтрака они идут в Монте-Альбано посмотреть на магазины. Эмили немного удивляется, когда Сиена и Пэрис решают поехать с ними, втиснувшись на заднее сиденье «альфы». Чарли у Сиены на коленках («Здесь это законно?»). Тотти оставили дома из-за аллергии Джинни, и его вой сопровождает их весь путь по насыпной дороге.

В Монте-Альбано полно народу. Кажется, что все отложили поход за покупками на последний момент. На прилавках вдоль пьяццы продаются каштаны, оливки, панеттоне и сумасшедшее разнообразие мяса: индейка, утка, гусь и тысячи говяжьих вырезок. Несмотря на толкучку, атмосфера веселая. Из одного магазина доносится звонкая мелодия традиционной Viva, viva, Natale arriva[115], но нигде не слышны записи рождественских мелодий и эти ужасные подборки песен в исполнении Mud, Slade и Wombles, которые Эмили помнит по рождественскому шопингу в Англии. Люди останавливаются каждые несколько метров, чтобы обменяться праздничными приветствиями: Auguri! Auguri! Buon Natale![116] Все одеты в свои лучшие наряды. Узкие средневековые улочки превратились в шевелящуюся пушистую массу, где женщины демонстрируют свои меха: норка, соболь и лиса (как не существует итальянок с седыми волосами, не существует и итальянских женщин определенного возраста, которые зимой гуляли бы без шубы).

Джинни очарована сценами Рождества в витринах. В булочной – Мадонна, выполненная из батона, и младенец лежит в корзинке из плетеного хлеба. В магазине одежды – три короля в искусных драпировках и Дева Мария в шокирующе розовом одеянии. Одна из мясных лавок украшена (довольно безвкусно) лохматыми фигурками животных, которые молятся в конюшне из палочек для леденцов.

– Посмотри, Эмили! – Джинни показывает на магазин сувениров, в котором Мария, вся целиком из ракушек, смотрит на вязаного младенца Иисуса. – У кого-то золотые руки.

– Мне нравится, – говорит Даг. – Не как в Англии, с огромными шумными игрушками в каждой витрине.

– Большую часть подарков дети в Италии получают в январе, в день Крещения Господня или в день святой Лючии, – рассказывает Эмили. – Рождество здесь больше религиозный праздник.

– Но свои мы получим завтра, да? – с тревогой спрашивает Пэрис.

Чарли открывает рот:

– Хочу подарки!

– Да, да, – торопливо отвечает Эмили. – Вы получите свои завтра.

Детям только дай повод выставить ее в плохом свете.

После двух кругов по пьяцце они заходят в кафе выпить кофе и горячего шоколада. Окна запотели, а внутри очень красиво и уютно.

– Почему все стоят? – спрашивает Джинни. – Тут куча свободных столиков.

– Кофе стоит дороже, если пить его за столиком, – объясняет Эмили. – Большинство итальянцев пьют кофе стоя. – Она произносит это и почти слышит голос Рафаэля: «Только англичане говорят “кофе”». Где же Рафаэль? Разве он не сказал, что будет дома к Рождеству?

Они присаживаются, и Анджела, великолепная в алом кашемире, приносит им напитки. Сиена хладнокровно здоровается с ней и хвалит ее джемпер. Джинни без особого энтузиазма жалуется, что кофе холодный. Она в удивительно хорошем настроении.

– Эмили! – через толпу шуб Эмили видит, как к ним идет Антонелла. На ней красивая замшевая куртка, а щеки порозовели от холода. Она выглядит невероятно очаровательной.

– Антонелла! – Они целуются в щечки, и Эмили представляет своих родителей. Она замечает, как мама кидает одобрительный взгляд на куртку Антонеллы и ее ботинки на высоком каблуке. – Может быть, присоединишься к нам?

– Только на секундочку. Спасибо. – Даг, как настоящий джентльмен, приносит ей стул, и Антонелла благодарит его с чарующей улыбкой. Даг аж розовеет. – Я хотела увидеться с тобой, – говорит Антонелла, переключаясь на английский из уважения к Джинни и Дагу. – У меня есть маленький… regalo[117]… для тебя, – она достает небольшую, красиво упакованную коробочку.

– О боже… не стоило… – в смущении запинается Эмили, потому что она не подумала о подарке для Антонеллы.

– Да ладно тебе! Тут ничего особенного. И Андреа… мой сын… попросил меня отдать это Пэрис. – И она протягивает еще одну, уже не так красиво упакованную, коробочку Пэрис. Пэрис становится красной, как «феррари».

– Пэрис! – Джинни всегда быстро улавливает смущение. – У тебя что, есть кавалер?

Пэрис опускает голову и в ярости бормочет:

– Нет! Конечно нет!

– Это от школьного друга, – приходит на помощь Сиена. – Здесь это что-то вроде традиции.

– А, – отвечает Джинни, но звучит неубедительно.

Антонелла поворачивается к Эмили.

– Я получила открытку от Рафаэля сегодня, – сообщает она.

– Да? – говорит Эмили, но чувствует, как во рту по какой-то причине становится сухо.

– Да. Он останется в Америке на Рождество, но вернется к Новому году. Он передает вам привет.

– А, – произносит Эмили. Но на протяжении всего последующего разговора – пока Антонелла добродушно пытается расспросить об английских рождественских традициях, а ее родители восхищаются красивой итальянкой; пока Пэрис все еще борется со смущением, а Чарли уже извивается от скуки, – все, что она слышит, это голос Рафаэля: «Антонелла ди Лука. Она приятная женщина». Видимо, такая приятная, что заслуживает открытку, в отличие от Эмили. Такая приятная, что принесла Эмили подарок; и даже ее сын, видимо, настолько приятный, что заставил Пэрис краснеть целых двадцать минут. Такая приятная, что весь остаток дня Эмили атакуют крошечные, но жестокие стрелы чистой ревности.

* * *

Петра делает рождественские пирожки. Хотя мальчики их ненавидят, ей кажется, что это правильное занятие в Рождество, к тому же днем их навестит ее мама. Петра не очень ладит с матерью, волевой женщиной из Йоркшира, которая была директором школы и объявила Гарри «избалованным», но это тоже кажется правильным в Рождество. И вообще, Рождество втроем с мальчиками – это слишком грустно. Индейку мальчики тоже не любят, поэтому в прошлом году у них были паштет из тунца и мороженое. Джейк и Гарри смаковали каждую крошку с истинным наслаждением, но Петре, которая потом убирала со стола, все казалось неправильным: она должна заворачивать остатки индейки в пищевую пленку и жаловаться, что теперь придется есть холодную птицу целую неделю; она должна подметать гофрированную бумагу и вкладыши с шуточными вопросами из хлопушек, которых в доме тоже нет, потому что они пугают Гарри; она должна устраивать Рождество как любая другая мама на свете. Итак, в этом году они с мамой будут готовить индейку из продмага M&S, и она, черт побери, испечет эти пирожки.

Звонит телефон, и Петра берет его рукой, испачканной в муке. У нее смутное ощущение, что это звонит Эд, чтобы пожелать мальчикам счастливого Рождества. Ради них ей хочется, чтобы это был Эд, но сама она уже страшится неизбежного сражения с Гарри, чтобы уговорить его взять трубку. Он ненавидит телефон, но Эд никогда этого не понимал и неизменно обвиняет Петру в том, что она настраивает сына против него. По крайней мере, у Джейка с этим нет проблем. Он любит своего отца. «Бог знает почему», – грустно думает Петра.

– Алло?

– Привет, Петра. Это Даррен.

Даррен. Джордж Клуни. Петра отодвигает стул, засыпая его мукой и оставляя крошечные кусочки теста висеть на челке. Этого она меньше всего ожидала. После похода в театр они с Дарреном почти не общались из-за всей этой суеты по поводу окончания семестра. Он ей даже открытку не подарил. Единственный подарок в школе она получила в «Тайном Санте» (покупаешь подарок за пять фунтов и кладешь в лотерейный мешок; Петре досталась пара колготок в сетку), поэтому она не ждала от него никакого презента. На самом деле она вообще ничего не ждала. Они чудесно провели вечер. Сидели высоко, смотрели вниз на золото и багрянец кресел; пьеса была забавной (Алана Эйкборна) и хорошо сыгранной; они чудесно поужинали в итальянском ресторане, чокнулись бокалами, и Даррен сказал, как ему очень понравился вечер. А потом – ничего. Он к ней даже не прикоснулся, если не считать помощи с надеванием пальто. Может, он гей или подумал, что ей неинтересны мужчины? Надо было надеть каблуки хотя бы в этот раз. Они прошлись до ее дома, и он протянул руку, почти, но не до конца, прикоснувшись к ней. «Спокойной ночи, – сказал он. – Спасибо». Вот и все.

– Даррен! Привет.

– Счастливого Рождества и все такое.

– И тебе того же, – с замирающим сердцем Петра видит, что на кухню забрел Гарри. Если и было что-то на свете, что он ненавидел больше, чем телефон, так это ее, разговаривающую по нему.

– Я хотел спросить, не хочешь ли ты пойти со мной на вечеринку сегодня?

– Вечеринку? – Если бы он сказал: «На человеческое жертвоприношение с ритуальными плясками», Петра бы удивилась не так сильно.

– Да. Алан из научного отдела устраивает рождественский вечер. Как тебе идея?

Петра сдерживает смех. У Алана из научного отдела борода на все лицо, и он коллекционирует фигурки из «Звездных войн». Более непривлекательной идеи она представить себе не может. Гарри начинает дергать ее за рукав.

– Мам! – шипит он.

– Я, если честно, не могу, – говорит она. – Моя мама приедет.

– А как насчет того, чтобы выпить? По-быстрому.

– Извини, не думаю, что у меня получится.

– Мам! – визжит Гарри, выпучив глаза от ярости.

– Как насчет прогулки по пляжу? В десять. Я принесу шампанское.

– Ма-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ма!

– Хорошо, – наконец соглашается Петра. – Звучит мило.

И она очень аккуратно кладет трубку, словно боясь ее сломать.

Эмили и Пэрис в одной из пристроек к дому вместе собирают велосипед для Чарли. В такие моменты Эмили скучает по Полу больше всего. Он хорошо справлялся со всеми традиционными мужскими делами: вешал рождественские гирлянды, чинил предохранители, заделывал проколы, спал с женщинами вдвое моложе него. Но Эмили должна признать, что Пэрис – отличная замена. Ей самой уже давным-давно отвели роль помощницы: Эмили подает гаечный ключ, держит велосипед, бормочет тактичные слова поддержки.

– Все-таки Чарли избалованный, – неразборчиво говорит Пэрис с полным ртом гаек. – У меня не было велосипеда в три года.

– Милая! У тебя он был!

– Тот, что достался от Сиены. Это другое.

– Мы потом купили тебе собственный, – защищается Эмили. – Такой красный, четырехколесный.

– Да, – говорит Пэрис, припоминая, – я любила тот велик.

– Помнишь, как ты хотела с ним спать ложиться?

– Я даже связала ему шарф зимой.

– Ты называла его Малькольмом.

– Да. Не знаю почему.

Они умолкают на минуту. Эмили думает о доме в Клэпхэме, о его скрипучих досках и неудобных углах, о витражах на входной двери и виде на крыши из окон. «Настоящий семейный дом», – говорила она раньше (в основном когда защищала беспорядок, что добрался до каждой поверхности и осел в подвале, словно ил). Они раздали все игрушки Сиены и Пэрис к тому времени, как родился Чарли. Их запоздалый ребенок. «Это произошло случайно?» – затаив дыхание, спрашивали друзья; но нет, это было совсем не случайно. После того как Пол примчался за ней в Брайтон, заявляя о своей вечной любви, обещая ей что угодно, лишь бы она вернулась, она сказала, что хочет переехать в Италию. Ей пришлось уехать из Клэпхэма, где Другая Женщина жила всего в паре улиц. Она хотела новых сложностей, хотела начать с чистого листа, и она до сих пор, после стольких лет, была влюблена в Италию. Поэтому они с Полом приехали в Тоскану, отправились в поездку по насыпной дороге и увидели виллу «Серена». В ту ночь в отеле в Сиене был зачат Чарли.

Эмили дрожит, держа колесо велосипеда. В пристройке, в которой раньше была маслодельня, очень холодно (здесь все еще на полу лежит плитка, а решетчатые окна расположены высоко). Когда-то они с Полом планировали переоборудовать пристройки в автономные домики, чтобы их можно было сдавать в аренду и зарабатывать кучу денег. Но деньги иссякли еще до того, как закончился ремонт главного дома, и автономные домики, как и бассейн, остались недостроенными, став свидетельством их наивности.

– Мам? – ход ее мыслей нарушает обвинительный тон Пэрис. – Почему ты не сказала мне, что у папы появилась девушка?

– Извини, – говорит Эмили. – Я собиралась.

– Какая она?

– Мы не знакомы. Ее зовут Фиона. Она фитнес-консультант.

– Круто.

– Так и думала, что ты это скажешь, – кривится Эмили. Пэрис бесит ее смиренное выражение.

– Да господи! – взрывается она. – Я всего лишь сказала, что это круто, а не что мы будем лучшими подругами или что-то в этом духе. Я просто имела в виду, что было бы неплохо знать кого-то, кто любит спорт, вот и все.

– Я знаю. Прости.

– Она будет там, когда мы поедем к нему на Новый год?

Пол спрашивал, смогут ли дети в январе приехать в Англию на неделю. Эмили не понимает, как она может запретить девочкам, ведь он их отец; но она очень не хочет отправлять туда Чарли. Как она может доверить своего дорогого малыша Фионе – этой двадцатилетней селебрити в дизайнерском спортивном костюме? «Он будет на моем попечении, – сказал Пол. – Хочешь сказать, ты не доверяешь мне заботу о собственном сыне?» Вообще, да, она не доверяла, но такое лучше вслух не говорить. А потом еще расходы. Несмотря на объявление о банкротстве, у Пола все равно загадочным образом появляются деньги. Но кто будет платить за авиабилеты, не говоря уже о недельных текущих расходах на троих детей? Она представляет, как Пол разрешает им питаться в «Макдоналдсе» и пить газировку. У Чарли точно будет изжога.

– Я не знаю, – говорит она Пэрис. – А ты бы не хотела, чтобы она там была?

Пэрис пожимает плечами.

– Да не то чтобы. Просто не могу представить папу самого по себе. А ты можешь?

– Нет, – отвечает Эмили. – Я не могу. Велик готов? Может, оставим его здесь, а я приду и упакую его, как только Чарли заснет?

Эмили удивляется, когда Джинни предлагает ей пойти вместе на полуночную мессу, и еще больше удивляется, когда через пару минут Сиена вызывается составить им компанию. Даг говорит, что останется дома и присмотрит за детьми, но к десяти вечера он уже храпит в кресле; Эмили приходится смириться и положиться на сомнительные сторожевые умения Тотти, который, съев пару рождественских украшений и пять пирожков, самодовольно сидит у огня. Эмили наполняет чулок Чарли (с чулками для девочек придется разобраться позже), подкидывает полено в камин и выгоняет Пэрис спать. Потом они с Джинни и Сиеной отправляются по заледеневшим дорогам в Монте-Альбано. Небо чистое и звездное. Белые коровы на полях Романо выглядят как привидения в лунном свете, окруженные белыми облаками своего дыхания.

– Как думаешь, они становятся на колени в полночь? – спрашивает Сиена, наклоняясь вперед с заднего сиденья. – Как в стихотворении?

– Я не знаю, – отвечает Эмили. – Давай посмотрим, когда поедем обратно.

– Они выглядят опасными, – говорит Джинни, закутываясь в пальто. – Ты уверена, что это не быки?

– Знаешь, ба, в Италии есть буйволы, – сообщает Сиена.

Джинни вскрикивает.

Дневник Пэрис

Сочельник. Я сижу в кровати, пытаясь снова почувствовать себя ребенком. На улице мороз, поэтому все и правда похоже на рождественскую открытку. Перед тем как Сиена уехала на полуночную мессу, мы с ней взяли колокольчик со старого ошейника Тотти, который он не хочет носить, потому что тот звенит, и позвонили в него прямо за окном Чарли, чтобы он подумал, что это пролетел олень Санты. Было забавно, но, пока я стояла на холоде, мне и правда казалось, что это был олень Санты. Я-то знаю, что это мы звонили и что это не колокольчики саней, но все равно ощущалась какая-то магия, потому что Сочельник и все такое. Я посмотрела на Сиену и поняла, что она почувствовала то же самое, но потом она сказала какую-то глупость про Андреа, и теперь я снова ее презираю.

Я не знаю, почему Андреа подарил мне подарок. Я ему нравлюсь? А он мне нравится? Он не очень симпатичный, если честно, но у него милое лицо. У него светлые волосы, и это на самом деле приятно, потому что все вокруг такие темные. И у него очень красивые голубые глаза. Он смотрит так, словно действительно тебя слушает. Сиена говорит, он очень умный, но она не самый надежный источник информации, потому что для Сиены любой, кто может написать «суббота» без ошибок, уже умный. Но мне почему-то кажется, что он и правда умный, потому что иногда выдает что-то смешное, но никто не понимает. Его это не беспокоит, он просто шутит ради собственного удовольствия. Это как говорить: «Я знаю то, чего ты не знаешь», но только про себя, а не вслух. Но он не заставляет людей чувствовать себя глупо, как в тот раз, когда Франческа не знала, кто такой гинеколог. Он мог бы высмеять ее (особенно учитывая, что лечит этот доктор), но он не стал. Я это оценила.

Интересно, что в том подарке?

* * *

Чарли неподвижно лежит в кровати. Он их слышал, он правда их слышал. Пэрис ни за что ему не поверит, но он слышал. Какой-то волшебный звенящий звук. Это были колокольчики с саней, любой это скажет. Прямо за окном. Может, Санта сейчас здесь, оставил оленей под деревьями и прокладывает себе путь с полным мешком подарков. Придет ли он прямо в комнату к нему, как однажды пришел другой мужчина? Он прижал пальцы к губам, чтобы Чарли не шумел. Это забавно; он выглядел очень дружелюбно, когда это сделал, как Моника-в-очках, когда она говорит им вести себя потише в детском саду. Поэтому Чарли не издал ни звука. Он закрыл глаза, а когда открыл, мужчины уже не было. Вот почему он подумал, что это волшебник. Как зубная фея. Или как Санта.

Чарли на самом деле не хочет, чтобы Санта заходил к нему в комнату. На секунду он думает, что лучше останется без подарков, хотя он хочет велосипед больше всего на свете. Может, Санта подождет, пока все уснут, а потом прокрадется наверх, как грабитель. Лучше бы он не вспоминал слово «грабитель». Это страшное слово, как «привидение» или «убийца». Он однажды слышал, как Олимпия назвала Рафаэля-с-бородой «убийцей». Он не знает, что это такое, но это слово звучит ужасно, страшно и тяжело.

Он слышит, как Пэрис ходит у себя в комнате, и чувствует себя в безопасности. Даже убийца испугался бы Пэрис.

* * *

В церкви жара. Отопление включено на полную мощность, и все изнемогают в своих шубах. Эмили замечает Олимпию у входа в церковь, облаченную во что-то похожее на норку. Сиену тут же затягивает в группу подростков, разодетых в лучшие наряды. Она виновато оглядывается на Эмили, которая понимающе машет рукой. Эмили рада видеть, что Сиена все еще пользуется популярностью, хоть и рассталась с Джанкарло (который тоже здесь, робко держит Анджелу за руку).

Вспоминая, каким успехом пользовались утром рождественские сцены в витринах, Эмили ведет Джинни к presepio, яслям. Здесь сделан акцент на реализме. Горная пещера, выполненная из местных камней, приютившая Святое семейство, почти в натуральную величину. Они искусно освещены и отбрасывают длинные тени; стоящие по бокам вол и осел подозрительно смотрят на них.

– Почему они в пещере? – спрашивает Джинни.

– Ну, может, так и было, – предполагает Эмили. – Здесь, на холмах, некоторые фермеры до сих пор используют пещеры как укрытие для животных. – Ей вспоминается другая пещера, на ее собственной земле; пещера, которая многие годы укрывала тела Карло Белотти и Пино Альбертини.

Эмили наслаждается мессой. В церкви темно, единственное освещение – от свечей, которые бросают театральные тени на лицо дона Анджело, ведущего короткую проповедь о том, как быть добрым к беженцам, и превращают его помощников в зловещих существ, которые снуют туда и обратно в темноте за алтарем. Музыка прекрасна, хотя и нет того веселого всеобщего пения, которым отличались службы в Англии. Она знает, что рождественские гимны не являются частью итальянских традиций, но чувствует, что молчание прихожан глубже, чем хоралы. Один священник (тот, что с серой и ладаном) однажды сказал ей, что английские католики молчат в церкви потому, что когда-то им приходилось проводить мессы втайне. Но молчание в итальянских церквях объясняется не этим: насколько ей известно, католиков никогда не преследовали. Сама она воспринимает эту тишину как довольно враждебную. «Ну, продолжайте, – словно говорят итальянские прихожане, – развлекайте нас, веселите нас, но не ждите, что мы поможем». Поэтому хор мастерски исполняет песни, а паства ерзает в своих шубах. Эмили скучает по выкрикам: «Рожденный воскресить сынов земных, рожденный, чтобы дать им второе рождение», но, несмотря на это, она высоко оценивает высокопарный дуэт на латыни между священником и хором. Гораздо легче думать о высоком, когда не понимаешь, о чем речь.

После мессы наступает время пить кофе и вино в погребе под церковью. Эмили вспоминает шок, когда она впервые увидела эту подземную комнату, которая, по сути, является полностью оборудованной таверной с баром. Здесь еще более душно, и Джинни обмахивается меню, пока Эмили пробирается через шубы, чтобы добыть им кофе. Когда она возвращается, Романо, ее ближайший сосед, увлечен беседой со слегка завороженной Джинни.

– Просто болтаем с твоей дорогой мамой, – весело говорит Романо, когда появляется Эмили. Она уже обнаружила, что самый легкий способ заслужить местное одобрение – пригласить к себе родителей. – Мы надеемся, вы зайдете выпить в День подарков, – продолжает Романо. – У нас даже есть английское пиво.

– Мы были бы рады, – вежливо отвечает Эмили. Она не в восторге от перспективы провести целый вечер за натянутой беседой с теплым пивом, но знает, что приглашение – большая честь. Она никогда раньше не была в доме Романо.

Сбоку появляется Сиена в сопровождении двух девушек в боевой раскраске.

– Мам! Можно мне в гости к Франческе? У нее вечеринка.

– Как ты доберешься домой? – спрашивает Эмили, не обращая внимания на возмущенный взгляд Джинни.

– Я привезу ее, – говорит одна из девочек. – Я на машине.

– Только не позже двух, хорошо?

– Спасибо, мам. Счастливого Рождества!

Легкое прикосновение губ Сиены и ее невероятно счастливый вид согревают Эмили всю холодную дорогу домой, пока она слушает возмущения Джинни по поводу ее небрежного воспитания.

– Позволить ей прийти в два часа ночи! Эта девочка за рулем точно будет пьяной.

– В Италии люди не пьют много на вечеринках, – говорит Эмили, объезжая лису. – Ты бы удивилась.

– Удивилась! – повторяет Джинни, и, по ее мнению, это является блестящей ответной репликой. – Это уж точно.

Когда они приезжают на виллу «Серена», уже совсем темно. Подняв голову, Эмили видит крошечный кусочек новой луны, похожий на еле заметный призрак улыбки.

– Мам! – Она хватает руку Джинни. – Новолуние! Загадай желание.

Внезапно она понимает, что последние двадцать лет всегда загадывала одно и то же: на луну, на кость желаний, на пирожках, бросая монеты в фонтан, с первым криком петуха весной. Она всегда желала увидеть Майкла снова. Теперь, решает она, настало время перемен.

Уставившись на луну пристальным взглядом, она загадывает: «Сделай меня счастливой».

А на пляже в Брайтоне Петра и Даррен лежат в объятиях друг друга, пока в небе над ними взрываются фейерверки.

Глава 6

В День подарков у Эмили совсем нет желания тащиться по замерзшим темным полям, чтобы выпить с Романо и Анной-Луизой. В гостиной горит огонь в камине, дети свернулись на диване и смотрят новые диски. Эмили хочет просто сидеть с ними, есть шоколадные конфеты и смотреть все сезоны «Черной гадюки»[118]. Но она знает, что должна уважить приглашение (гостеприимство в Италии священно), а еще по какой-то причине Джинни и Даг очень хотят пойти вместе с ней.

«Пока что, – осторожно думает она, надевая ботинки, – Рождество прошло на ура». Всем понравились подарки (даже связанный крючком кардиган, доставшийся Сиене от Джинни, оказался верхом ретрошика), и после завтрака дети побежали играть с ними, слушать их и примерять. Эмили с родителями выпили по бокалу просекко; Джинни и Эмили приготовили обед, потратив меньше нервов, чем можно было ожидать. Она уступала маме в каждом кулинарном решении, и Джинни даже расщедрилась на комплимент, сказав, что из Эмили получилась «милая маленькая повариха». Даже телефонный звонок от Дэвида и Келли не испортил хорошего настроения Джинни; она была рада услышать, что к полудню Келли еще даже не начала чистить картошку, а новая PlayStation Линн не работает на их телевизоре («Как жаль, дорогая. Но мы можем включить запасной черно-белый телевизор, если хотите»).

После обеда Эмили с Пэрис пошли прогуляться с Тотти в оливковой роще. Было уже темно, и Эмили освещала дорогу фонариком (фонариком Рафаэля, внезапно поняла она, тем самым, что она вытащила из его кармана в ночь, когда он появился на пороге с Тотти на руках).

– Прямо как в Клэпхэме, – сказала Пэрис, дрожа в своей новой черной юбке.

– Ты про что?

– Ну, гулять ходили только мы вдвоем. Я всегда хотела, чтобы у нас была собака, чтобы прогулки стали веселее.

Эмили ждала комментария о том, как лондонские парки превосходят тосканские оливковые рощи, но, к удивлению, его не последовало. Эмили споткнулась о камни, и Пэрис схватила ее за руку.

– Полегче, мам. Хорошо, что у нас теперь она есть, правда?

– Кто она? – глупо спросила Эмили. По ощущениям, она вывернула лодыжку.

– Собака, конечно. – И Пэрис отпустила ее, чтобы встретить Тотти восторженными объятиями. Но это все равно был хороший момент.

Пэрис, Сиена и Чарли даже не отрываются от экрана, когда Эмили прощается с ними.

– Я ненадолго. Звоните, если что-то будет нужно.

– Ага, хорошо, – бормочет Сиена, не сводя глаз с Болдрика[119] в костюме овоща с гигантской репой на голове.

Снаружи очень темно, и Эмили освещает землю перед Джинни, потому что та, конечно же, на каблуках. Джинни пищит и хватается за руку Дага, пока они пробираются по каменистой дорожке между оливковыми деревьями.

– Эмили, здесь нужно проложить асфальт, – говорит она уже не в первый раз.

– М-м-м, – мычит Эмили, не слушая Джинни. Она думает о сериале, о Рождестве, о том, что Пэрис съела целую ножку индейки, о лице Рафаэля, когда он сказал, что уезжает в Америку. «Я буду дома к Рождеству». Ее преследует ужасное чувство, что она никогда его больше не увидит.

На другом конце оливковой рощи расположены маленькие белые ворота, что ведут на земли Романо. Его дом относительно новый, из белого кирпича, с низкой покатой крышей. Когда-то вилла «Серена» была фермой, окруженной конюшнями, маслобойнями и амбарами, а сейчас Романо управляет фермой из этого скромного бунгало. Он арендует большую часть земли Эмили, за которую платит очень мало, зато обеспечивает ее бутылками собственного оливкового масла, мутного и зеленого, как ведьминское зелье, и вином из собственных виноградников. Эмили это кажется идеальным сотрудничеством. Хотя Пола это сводило с ума.

Они стучат в дверь, и им почти сразу открывает Анна-Луиза, которая выглядит великолепно в расшитом халате. Романо кружит рядом, без пиджака и в подтяжках. Они приветствуют родителей Эмили как королевских особ и усаживают их на лучшие стулья в гостиной. Эмили с интересом оглядывается. Она думает, что никогда не видела места, менее похожего на фермерский дом. Во время ремонта на вилле «Серена» она позаботилась о том, чтобы сохранить дровяную печь, сельскохозяйственные приспособления, корзины для тростника, крючки для подвешивания и хранения мяса. Она обнажила кирпичи и оставила неровные полы и низкие потолки. А здесь главенствуют современность и комфорт. Бархатные диваны, мебель из черного ясеня, гигантский плазменный телевизор, люстры, бесконечные стеклянные шкафы с фотографиями и фигурками. Они стоят целыми рядами, в основном религиозные: Мадонны, кресты из слоновой кости, молитвы в рамках, деревянные вертепы, святая вода из Лурда, святая земля из Иерусалима, кусочек священного дерева из гроба святой Франчески Римской (завернут в кружево и в золотой рамке).

Анна-Луиза обещает «настоящий английский чай» и появляется с подносом, настолько нагруженным различными принадлежностями для чая, что сам чай среди них найти практически невозможно: тут и чашки с блюдцами из тонкого фарфора, и щипцы для сахара, и ситечко для чая в отдельном футляре, и расписной чайник, и ложки с изображениями апостолов, и три вида разноцветного сахара. Джинни очарована. Эмили прямо чувствует, как мать сравнивает все это с ее собственными кружками с трещинами и единственной погнутой чайной ложкой (дети все время оставляют их в стаканчиках из-под йогурта). Анна-Луиза предлагает торт, biscotti[120] и специальное рождественское amoretti[121]. Джинни мурлычет от удовольствия и поручает Эмили переводить ее комплименты.

– Какие чудесные чашки. Скажи ей, Эмили. Чудесные чашки! Я в восторге от миндального печенья, честно, Эмили. Эмили, скажи ей, как мне нравится это печенье. – Эмили подчиняется, улыбаясь так широко, что с трудом может засунуть торт себе в рот. Анна-Луиза сияет; она ничего не ест, но наполняет их тарелки с убийственной частотой.

Тем временем Романо расспрашивает Дага о британской политике. У Эмили опускается сердце. Даг может бесконечно рассуждать о беззаконии премьер-министра; она лишь надеется, что ее не попросят переводить. Да и как вообще на итальянском сказать «самодовольный ублюдок»?

– Ты предпочитаешь, как ее там, Маргарет Тэтчер? – спрашивает Романо, макая печенье в чай.

– О да, – говорит Даг в блаженном неведении, что его отец-судостроитель сейчас бешено крутится в своей могиле. – Она была сильной женщиной.

– Сильной. Si, – соглашается Романо.

– Что нужно Англии, – продолжает Даг тему, которая прекрасно подходит для яхт-клуба, – так это диктатор.

Он не мог предвидеть эффект, который произведет эта фраза. Романо бросает чашку и вскакивает на ноги. Он пересекает комнату, чтобы схватить Дага за руку.

– Si, мой друг, si. Диктатор. Ты мудр, очень мудр. Когда Италия была сильнее всего? Когда Италию сильнее всех боялись? Когда Италия процветала? Когда у нас был Il Duce[122], конечно. Когда у власти был Муссолини.

– Муссолини, – слабым голосом повторяет Даг.

– Si, si. Он осушил болота. Он построил дороги. Он уничтожил мафию. Он вернул нам нашу империю. Нас боялись. Рим снова ожил.

Даг в недоумении смотрит на Эмили. Что он несет? Все знают, что Муссолини был клоуном и даже не вызывал благоговейного ужаса, как настоящие монстры вроде Гитлера и Сталина. И вообще, разве итальянцы не сами убили Муссолини? Как так получилось, что этот парень распевает ему дифирамбы, приносит фотографию этого толстого фашиста, сидящего на лошади?

– Потрясающий наездник. Si, si. Великий фехтовальщик. Образованный лингвист. Да, потрясающий человек. А знаете, кто еще так думал?

– Н-нет, – запинается Даг.

– Ваш Черчилль! Сам Уинстон Черчилль. Он обожал Муссолини. На самом деле… – Романо театрально понижает тон, – он говорил своей жене: «Муссолини – один из самых потрясающих людей своего времени». Черчилль нуждался в друге на стороне «оси», если вдруг «ось» выиграет войну. О да, все это правда, мой друг.

Даг выглядит пораженным.

– Черчилль? Правда?

– О да, мой друг.

Эмили пытается прийти отцу на помощь:

– У вас, должно быть, много интересных историй про Монте-Альбано во время войны.

– Ха, – говорит Романо. Он мешкает с фотографией в руке, потом благоговейно целует ее и ставит обратно на полку. Кажется, он внезапно загрустил. Возбуждение, с которым он вспоминал Муссолини, исчезло.

– Наверняка вы слишком молоды, чтоб такое помнить, – делает комплимент Джинни.

Романо улыбается, показывая зубы, часть из которых отсутствует.

– Нет. Я помню. Я был маленьким. Но я помню. Мой отец был мэром. Он служил Il Duce. Да, до самого конца. Но остальные! Один день они кричали: «Duce! Duce!», а на следующий плевали на его могилу.

– Здесь было много партизан, да?

Романо с ревом оживает.

– Партизаны! Па! Я плевал на них! Италия меняет сторону, и внезапно каждый мужчина, женщина и ребенок становятся партизанами. Но не мой отец. Нет. Он сказал: «Я человек Муссолини до самой моей смерти». Американцы его арестовали. А все остальные говорили: «Нет, нет, я с партизанами. Боже, благослови Америку». Па!

– Вы знали Карло Белотти? – спрашивает Эмили, которой становится действительно интересно, хоть она и замечает пустой взгляд Джинни и явную неловкость Дага.

– Si, – говорит Романо. – Да, я знал его. Смелый человек, я признаю. Я хорошо знаю эту семью. Олимпия, она мой друг. Да, Карло Белотти был смелым человеком, но, в конце концов, ему платили американцы. Оккупант. Поэтому для меня он предатель. Земля ему пухом, – добавляет он набожно.

Анна-Луиза, которая слушала все это со спокойным и загадочным выражением лица, встает и предлагает выпить: «Бокал просекко? Граппа? Английское пиво?» Эмили с мамой соглашаются на бокал просекко (хотя Эмили знает, что из-за него идти обратно потом будет еще труднее), а Даг на пиво. Романо, попивающий граппу, возвращается к прежнему дружелюбному молчанию. Анна-Луиза приносит фотографии своих детей и внуков. На одной из них сын, которого зовут Бенито (ха!); он помогает с делами на ферме, но живет в Монте-Альбано и сейчас уехал навестить родственников жены. На другой – дочь по имени Италия, которая живет в Риме. На остальных фотографиях многочисленные внуки во время крещения и причастия.

Спустя полчаса Эмили предпринимает попытку уйти. Уже поздно, и ей хочется обратно к Чарли. Ее клонит в сон от вина и жаркой комнаты, и ей хочется сбежать, прежде чем Романо вернется к обсуждению Il Duce. Ее родители медленно поднимаются, Джинни все еще восклицает по поводу фотографий и пирогов. Анна-Луиза благодарно улыбается. Эмили определенно может сказать, что мама произвела идеальное впечатление.

Они толпятся в коридоре и обмениваются неуклюжими любезностями на ломаном итальянском. Здесь еще больше религиозных вещей: кропила, гипсовые святые и огромная картина маслом – портрет Папы. Анна-Луиза показывает на крохотную Мадонну из дерева, привезенную из Меджугорья – поселка в Хорватии, где Дева Мария являлась к разным детям в видениях («каждый день в двадцать минут седьмого»). Джинни и Даг послушно поворачиваются к изваянию, но Эмили смотрит на кое-что другое. На основании фигурки висят четки. Керамические четки с крестом с изогнутыми коптскими углами.

– Милые четки, – говорит она. Романо выглядит довольным.

– Да, – соглашается он. – Когда я учился в школе, всем нам давали четки. Знаете кто?

Эмили догадывается.

– Il Duce! Муссолини подарил четки каждому школьнику. Он вернул кресты в школу. В каждом кабинете было распятие, а у каждого школьника – четки. Такие же, как эти.

По пути домой Джинни и Даг без конца обсуждают Романо и Анну-Луизу. Они очарованы и слегка поражены этим знакомством с итальянской жизнью.

– Подумать только, самой приготовить все эти пироги!

– Он тот еще фашист. Видела, как он целовал фотографию?

Но Эмили молчит. Она размышляет: если четки давали всем школьникам, тогда крест на теле Карло Белотти не мог быть его. Он должен был принадлежать кому-то гораздо моложе. Кому-то, кто учился в школе во время войны. Кому-то, кто учился в школе с Романо.

Глава 7

Buona fine, buon principio — счастливый конец, счастливое начало. Эмили слышит эту фразу повсюду в преддверии Нового года, и она всегда срабатывает, вызывая удивление и осознание момента. Ее жизнь внезапно стала полной начинаний, концовок, и ее эмоции, кажется, тоже колеблются между крайними значениями счастья и печали. Довольно часто она чувствует то и другое одновременно, балансируя на этих шизофренических качелях.

Пару дней назад родители вернулись в Англию. Эмили обняла их, снова разрываясь между грустью и одновременно невероятным облегчением оттого, что они уезжают. На самом деле все прошло не так уж и плохо. По крайней мере, в этот раз Джинни и Дагу действительно понравилась Италия. Джинни, например, пришлись по душе магазины и причудливые городки на холмах. Она сдружилась с Анной-Луизой, и они провели целое утро, делая gnocchi[123], и Джинни пришла домой с полным пакетом домашней пасты, пирогов и салями. Даг избегал Романо, не желая быть втянутым в очередной разговор в стиле «фашисты должны держаться вместе», но несколько раз гулял с Пэрис и говорил с ней о футболе. А еще он, к собственному удовлетворению, починил душ Эмили и приколотил ставни, которые своим стуком сводили всех с ума по ночам. Он даже смягчился по отношению к Тотти, шутливо с ним боролся, называя его «огромным мягким псом» и рыча своим шотландским «р».

Но, даже несмотря на это, прощание с ними оказалось большим облегчением. Эмили уже начала бояться разговоров матери о том, что Пэрис худая; что Тотти грязный (отношение Джинни к Тотти не изме-нилось: она обходила его стороной, словно он был собакой Баскервилей); что Эмили, возможно, стоит вернуться к Полу. «Но я не хочу возвращаться к нему», – простонала Эмили в конце концов. Губы Джинни буквально исчезли с лица от неодобрения: «Что ж, извини. Я воспитывала тебя по-другому». Эмили что-то не припоминает, чтобы Дэвиду досталось хоть вполовину так же, когда он ушел к Линде от Сью (или к Келли от Линды).

Дети тоже с облегчением помахали бабушке с дедушкой. Надо признать, они вели себя очень хорошо. Сиене, конечно, это было несложно. Она всегда была любимицей Джинни, и ей достаточно было только улыбаться и красиво выглядеть, чтобы удержать свои позиции. Но Пэрис проявила поистине ангельское терпение к постоянным комментариям по поводу ее веса, угрюмости и ее загадочного «кавалера». Здесь снова помог Тотти. Как только бабули становилось слишком много, Пэрис хватала собаку и шла гулять. Уходить гулять в одиночестве – это истерика, а вот с собакой – просто обычное полезное дело. Чарли же постоянно спрашивали: «А волшебное слово?» – и сравнивали (не в его пользу) с Эшли. Но ему было все равно. Он был слишком занят, катаясь на велосипеде (колеса-стабилизаторы уже отвалились) и играя с гигантским говорящим Барни, – ужасно раздражающим подарком от Пола.

Пол был единственной ложкой дегтя. Эмили пришлось согласиться, чтобы дети приехали к нему на неделю в конце января. По-видимому, за все платит Пол; Эмили не стала спрашивать, откуда у него деньги. Она боится поднимать эту тему. Пол пообещал приехать в Форли, чтобы забрать детей, но расстаться с ними (пусть и на неделю) будет в сто раз тяжелее, чем с родителями. Тут смешанных чувств у нее не будет.

Когда она проводила родителей и вернулась, то обнаружила записку, что нужно перезвонить Джайлзу из газеты («Какой-то напыщенный козел звонил, можешь перезвонить ему?» – дословная формулировка Пэрис). Она перезвонила и получила неприятную, можно даже сказать, совершенно неожиданную новость, что газета отказывается от ее колонки.

– Но почему? – спросила она, одновременно мысленно твердя себе: «Только не принимай близко к сердцу».

– Если честно, дорогая, она себя изжила.

– Изжила?

– Да, знаешь. Немного утратила свою магию.

Эмили знала. Она очень старалась оставаться лиричной, рассказывая о грибах porcini и закатах над оливковой рощей, но реальность настойчиво продолжала пробираться в ее рассказы.

– Например, – продолжил Джайлз, – когда ты написала о своем разводе.

– Ну я же не могла притворяться, что ничего не происходит? Продолжать писать о супруге, словно он милый маленький беспомощный человечек, когда он все это время проводил со своей новой пассией.

– Не понимаю, почему нет. Многие так и делают.

– Ну а я – нет.

– В общем, дорогая, я думаю, что вся эта история с Тосканой уже некоторое время как сдулась. Сегодня в моде Словакия. Без обид и все такое.

Без обид. Да, наверное. Теперь, когда она сняла розовые очки, писать колонку становилось все труднее. Ей хотелось поведать о телах на склоне холма, об отчаянных поисках Моникой мужчины, о проблемах женщин с анорексией в стране изобилия. Было сложно продолжать писать про те же старые воскресенья, когда ей хотелось рассказывать о правдивой жизни в Италии: намного богаче, глубже и мрачнее, чем она могла себе представить, когда начинала вести колонку «Мысли из Тосканы» два года назад.

Деньги – вот настоящая проблема. Колонка была единственным источником дохода Эмили. Джайлз, успокаивая свою совесть, предложил ей пару обзоров и специальную статью на тему «Жизнь в Тоскане два года спустя», но на этом все. У нее в банке десять тысяч фунтов; хватит на полгода, если быть разумной (вилла «Серена» не в ипотеке, но коммунальные счета огромны). Ее вторым новогодним пожеланием себе (после похудения) становится найти новую работу. И побыстрее.

Эмили стоит у зеркала, собираясь на новогоднюю вечеринку у Антонеллы. Кажется, прошло много времени с тех пор, как она себя рассматривала, если не считать испуганных взглядов на свое отражение в витринах магазинов: растрепанные волосы, юбка неправильной длины. Сейчас она рассматривает себя почти с научным интересом. Ее волосы все еще не тронуты сединой – она считает, что в сорок один год это неплохо, – но они лохматые и давно требуют стрижки. К тому же ее темные кудри невыгодно контрастируют с белым тревожным лицом. Когда она успела стать такой бледной? Летом она была очень загорелой (Эмили старомодно считает, что загар – это очень красиво). Но сейчас она похожа на привидение. Глаза слишком темные, как, к сожалению, и круги под ними. Откуда они взялись? Она всегда гордилась своим свежим, здоровым лицом, которому почти не нужен был макияж, только тушь и помада. Теперь, кажется, ей понадобятся вся косметика Elizabeth Arden и целый чан масла OLAY. Кожа выглядит сухой и похожей на мел, вокруг рта и в уголках глаз появились новые морщины. «О господи, – думает она, рассматривая себя ближе, – я наконец превратилась в свою мать».

Она делает шаг назад, и отражение в зеркале шокирует ее еще больше. Как, черт побери, она умудрилась так растолстеть? Она смутно понимала уже какое-то время, что пора сесть на диету, но в отсутствие весов ей удавалось закрывать глаза на ужасную действительность. Вокруг живота собрались настоящие складки жира. Настоящие складки! И с рук свисает кожа. Грудь, которая всегда была ее главным достоинством, все еще красивая, но теперь не просто мило округлая, она кажется огромной. Чудовищно. Для такой понадобится лифчик с косточками из закаленной стали. Она позирует перед зеркалом, как модель Playboy. Нелепая женщина средних лет ухмыляется ей в ответ.

– Маму-у-у-уль! – зовет Чарли снизу. Эмили кидается одеваться. В конце концов, она же не хочет, чтобы Чарли потом всю жизнь питал отвращение к женщинам. Как она вообще могла переспать с Чедом? Более того, как Чед мог с ней переспать? (К своему удивлению, Эмили получила несколько электронных писем от Чеда после их встречи в Болонье. Он даже отправил ей рождественскую открытку, написав, что надеется скоро увидеться. Она не ответила.) Возможно, стоит уже навсегда отказаться от мужчин и просто толстеть и толстеть, пока ее не придется вытаскивать из виллы «Серена» старым фермерским подъемником. Эмили подходит к зеркалу и начинает тщательно краситься. К такому она пока не готова.

Маскируя темные круги под глазами, она думает о вечеринке Антонеллы. Она надела серьги (крошечные янтарные гвоздики), которые Антонелла подарила ей на Рождество. Эмили испытывает чувство вины за то, что ее благодарность омрачается чем-то, что, хоть она и не хочет этого признавать, похоже на ревность. Совершенно естественно, что Рафаэля привлекает Антонелла – красивая свободная женщина из его родного города.

Будем честны, в его фантазиях нет места толстой англичанке с тремя неуправляемыми детьми. Он явно был обходительным просто потому, что хотел заполучить останки этрусков. «Приходи посмотреть на мои гравюры» и все такое. «Ну, – произносит упрямый голос в ее голове, – а как же столик на день рождения Сиены? А как же то, что он помог Пэрис начать есть?» «Да ладно, – отвечает другой голос (отдаленно напоминающий Петру), – он просто проявил дружелюбие, вот и все. Друзья всегда делают подобное друг для друга. Надо признать, он ни разу не выказал ни малейших признаков симпатии, разве нет?» «Нет, – грустно говорит Эмили сама себе, нанося румяна на скулы, – не выказал». Она так давно никому не нравилась, что ей кажется, она бы этого даже не поняла. Чед не считается.

В День подарков ей позвонила Петра с неожиданными и немного выбивающими из колеи новостями.

– Угадай что, – Петра затаила дыхание, и ее голос звучал неуместно посреди печальных остатков Рождества (пакетов с оберточной бумагой, потрепанной мишуры, тарелок с остатками еды). – Я сделала это!

– Сделала что?

– Переспала с Дарреном. Помнишь – Джордж Клуни?

– Да ладно?

– Да, – торжествующе произнесла Петра, – на брайтонском пляже. Мы пошли гулять в ночь перед Рождеством, пили шампанское, разговаривали, он поцеловал меня, и вот.

– Что значит «и вот»?

– Ну, ты понимаешь, – засмеялась Петра. – Это было невероятно. Знаешь, такой секс, который бывает, когда ты подросток! Страстный и даже опасный. Это было потрясающе.

Эмили постаралась изобразить энтузиазм, но на самом деле это ее пошатнуло. У нее не было страстного, опасного секса, когда она была подростком. Майкл был первым мужчиной, с которым она переспала, а к тому времени она была девятнадцатилетней – уже не подростком. И секс с Майклом, конечно, был чудесным, но не страстным. Она была слишком неопытной, и ей почему-то никогда не хватало смелости прерывать его виртуозные действия своими просьбами. С Полом… что ж, с Полом секс с самого начала был страстным. Она вспоминает, как ее поразило чувство одиночества, появляющееся в постели с человеком, которого не любишь по-настоящему. А потом, когда она его полюбила, секс стал менее интересным. К тому времени как родились дети, он стал чем-то вроде домашнего тенниса: веселый, полезный, но не потрясающий. Она представить не может, чтобы даже в свои дни разврата после расставания с Майклом она занялась сексом на брайтонском пляже.

Эмили вздыхает и начинает одеваться. Она слишком опечалена для чего-то нарядного, поэтому останавливает выбор на любимых черных брюках и рубашке с оборками. По крайней мере, брюки стройнят, а рубашка открывает декольте, единственное место, где лишний жирок смотрится уместно. Она опрыскивается духами и снова оглядывает себя в зеркале. Нормально, если не подходить близко. «Как, скорее всего, и будет», – мрачно думает она, спускаясь вниз за Пэрис и Чарли. Сиена ушла гулять с друзьями, но Пэрис и Чарли идут на вечеринку вместе с ней. Антонелла сказала, что будет много молодежи. Эмили должна признать, что Пэрис восприняла приглашение довольно сносно: она почти не жаловалась.

Пэрис тоже смотрит в зеркало. Она делает это так редко, что в ее спальне даже нет зеркала. Пришлось пойти в комнату Сиены (жуткая мешанина из пушистых подушек и дурацких фотографий Сиены с друзьями из фотобудок). Сейчас она смотрит на себя в зеркало на туалетном столике сестры (туалетный столик – как это печально). Короткие каштановые волосы, бледная кожа, голубые глаза. Она красивая? Мама говорит, что да, но она бы другого и не сказала. Она уверена, что Чарли великолепно выглядит, а он похож на тролля. Сиена красивая, но с ней все просто. Она выглядит как девушки из журналов: светлые волосы, загорелая кожа, бедра, грудь и все дела. А Пэрис, напротив, вся состоит из прямых линий: плоская грудь, худые ноги, никаких выступающих частей. Однажды она посмотрела в зеркало и увидела толстуху. Хотя в глубине души Пэрис знала, что не толстая, она увидела себя именно такой. Сейчас ей кажется, что это (чем бы это ни было, она отказывается давать ему название) закончилось. Все, что она видит сейчас в зеркале, – худую девочку с короткими волосами. Вопрос в том, что увидит он.

– Увидимся вечером, – сказал Андреа, когда она встретила его на рынке в то утро. Он был с друзьями и не стал подходить к ней и все такое. Просто улыбнулся, помахал и произнес это. Пэрис почувствовала, что краснеет так, словно кожа горит. Пришлось притворяться, что она смотрит на отвратительные джинсы, из тех, что с дурацкими вышитыми цветами. Когда она оторвала взгляд от джинсов, он уже ушел.

Это не свидание или что-то в этом роде, но они увидятся, проведут какое-то время вместе. Она все еще не знает, что к нему чувствует. Его подарок на Рождество, книга о дрессировке немецких овчарок, был успокаивающе неромантичным, но от самого факта, что он вообще ей что-то подарил, ее по-прежнему бросает то в жар, то в холод по нескольку раз в день. Значит, он думает о ней. Значит, он помнит, как она рассказывала ему про Тотти и как тяжело его дрессировать. Она пытается представить, как он идет в магазин и выбирает книгу, пишет ее имя на открытке («Для Пэрис. С любовью, Андреа»). С любовью. Что это значит? В какой-то момент она даже думает поговорить об этом с Эмили, но потом обрывает себя: «Бедная старушка мама, она наверняка уже давно оставила за плечами все эти любовные штучки. Да и вряд ли она вообще когда-то много о них знала».

Антонелла живет в современной квартире сразу за городскими стенами. Снаружи все выглядит довольно мрачно – все эти железные решетки и запачканная штукатурка, – но внутри квартира большая и комфортная, с блестящими деревянными полами и книжными полками, выкрашенными в белый. Антонелла, которая выглядит ошеломительно в бархатном черном платье, ласково их приветствует, усаживает Чарли перед DVD и отправляет Пэрис играть в компьютерные игры с Андреа. Эмили с удивлением замечает, что Пэрис смотрит на нее умоляюще. Она думала, что дочери нравится Андреа. Он всегда казался таким вежливым, воспитанным мальчиком. Возможно, Пэрис он кажется скучным. В любом случае она ничего не может сделать, чтобы спасти ее. Андреа уводит ее в комнату, которая, очевидно, является его спальней. Если бы это была Сиена, Эмили бы уже заволновалась.

Вечеринка в самом разгаре. Играет джаз (Эмили ненавидит джаз; ее бесит то, что непонятно, когда он закончится), а во всех комнатах полно людей. Эмили замечает в кухне Монику, поглощенную разговором с седым мужчиной в ослепительной розовой рубашке, и Лючию, сидящую на диване под ручку с темным мужчиной, должно быть, ее мужем. Антонелла приносит Эмили выпить и знакомит с гостями.

– Это Эмили. Она из Британии. Она писательница.

Эмили непрестанно улыбается, но ей сложно следить за ходом разговора, и, как только люди выясняют, что она не Дж. К. Роулинг, им уже не так сильно хочется с ней беседовать. Эмили снова улыбается и выпивает свое вино слишком быстро. Она видит, как люди выглядывают из-за нее в поисках более интересного собеседника, но держится с мрачным упорством.

– Вы давно живете в Монте-Альбано? – спрашивает она сидящую рядом спокойную блондинку, еще больше улыбаясь.

– Всю жизнь, – прохладно отвечает женщина. – А вы?

– Всего два года. Мы с мужем купили дом…

– О, Альберто! – блондинка замечает, как кто-то заходит в комнату. – Прошу меня извинить.

И Эмили остается одна, все еще улыбаясь.

– Ты в порядке, Эмили? – Это Антонелла кружит по комнате с бутылками вина.

– Да, в порядке. Спасибо. И спасибо тебе за серьги. Они чудесные, – она мотает головой, чтобы показать их.

– Я рада, что тебе понравились. Ты хорошо провела Рождество?

– Да. Ну, да и нет.

– Да и нет?

Эмили делает еще один глоток вина.

– Мы хорошо провели время с моими родителями. Ну, почти все время. Но я осталась без работы.

– О нет. – Антонелла выглядит искренне обеспокоенной. – Мне жаль.

– Да все в порядке. Мне все равно становилось труднее и труднее писать эту колонку. Но теперь мне нужно искать что-то другое.

– Почему бы тебе не преподавать английский в моей школе? – предлагает Антонелла. – Мы как раз ищем человека. Зарплата небольшая, но это хоть что-то.

– Но я ничего не знаю о преподавании.

– Тебе и не надо. Они еще маленькие. Просто пой им английские песни и что-то в этом духе.

– Я обязательно подумаю об этом, – говорит Эмили. В голове внезапно стало пусто, и единственная английская песня, что приходит на ум, – это God Save the Queen. В исполнении Sex Pistols.

К ним подходит пожилая женщина, чтобы украсть внимание Антонеллы, и Эмили отправляется искать Монику. Та все еще на кухне, разговаривает с мужчиной в розовой рубашке.

– Эмили! Ты знакома с Эмилио? Он работает в университете.

– Похоже, все работают в университете.

– Нет, – серьезно говорит Эмилио. – Только половина.

Эмили громко смеется, радуясь, что поняла шутку на итальянском. Ей нравится Эмилио; учтивый, немного женоподобный, он ассоциируется больше с Брайтоном, чем с Тосканой. Он пускается в описание своих семинаров, на которых рассказывает ленивой молодежи, одержимой спортом, про Данте. Как и многие итальянцы, он предполагает, что она в полной мере знакома с творчеством Данте.

– Боюсь, я не читала Commedia, – сконфуженно признается Эмили.

– Но я думала, ты изучала литературу, – замечает Моника.

– Изучала, но только английских писателей, – Эмили чувствует, как английские университеты падают в их глазах. И действительно, в то время как любой образованный итальянец читал Шекспира, большинство ее сверстников из Лондонского колледжа, уверена она, ничего не знают о Данте, а если и знают, то только первую строчку – ту, где про «земную жизнь пройдя до половины».

В кухню забредает Чарли, которому скучно смотреть фильм, и внезапно популярность Эмили возрастает, потому что итальянцы начинают толпиться вокруг Чарли, говоря, какой он светленький и симпатичный. Ей интересно, как там Пэрис, но она не хочет вторгаться в логово подростков. С ней должно быть все в порядке, иначе бы она уже пришла к Эмили ныть. Стрелки часов приближаются к полуночи, и в кухне начинает толпиться еще больше людей, вытесняя Эмили, Монику и Эмилио в зал.

– В Англии, – говорит Эмили, – есть поверье, что высокий темный незнакомец должен пересечь порог в полночь с куском угля в руке.

– Угля? – спрашивает Эмилио. – Почему угля?

– Я не знаю. Может, чтобы зимой было тепло.

– Я слышал, что в Англии очень холодно, – сочувственно произносит Эмилио.

Антонелла включает телевизор, чтобы смотреть на обратный отсчет секунд в Риме.

– Десять, девять, восемь, семь, шесть…

Эмили стоит у входной двери с Чарли на бедре и старается не пролить свое шампанское. Эмилио говорит с ней о мифе про Зеленого Человека, а она старается выглядеть соответствующе умной.

– Пять, четыре, три…

Вдруг раздается громкий стук в дверь. Эмили испуганно тянется ее открыть.

– Два, один…

Пока Новый год взрывается фонтанами возбужденных голосов и смеха, Эмили распахивает дверь и видит высокого темноволосого мужчину, но не незнакомца.

– Рафаэль, – произносит она.

Buona fine, buon principio.

Глава 8

Мамочка! Не уходи!

Это ужасно. Еще хуже, чем она ожидала. Словно ее сердце вырывают из груди. Она тяжело дышит, согнулась почти пополам, и кажется, словно она вот-вот умрет.

Начиналось все довольно неплохо. Дети с радостью тащили чемоданы в машину. Пол встретил их в аэропорту, широко улыбаясь, когда дети кинулись ему навстречу, и схватил Чарли на руки. «Все будет в порядке, – сказала себе Эмили, – они скучают по Полу, им нужно провести с ним время». Ей будет хорошо одной, она сможет спокойно сделать что-то по дому, по-настоящему заняться писательством (она уже должна была отправить свое сочинение про двухлетие жизни в Тоскане).

Пол выглядел хорошо. Похудевший, в куртке на молнии и в джинсах. Даже несколько спортивный, что она приписала влиянию Фионы. Он не был похож на человека, который только что обанкротился.

– Эмили, – сказал он.

– Привет, Пол.

– Хорошо выглядишь. – Она знает, что это ложь, но предполагает, что он пытается быть любезным.

– И ты.

Эмили протянула ему список инструкций касательно Чарли: когда ему ложиться в кровать, что делать с астмой, какие у него любимые книжки и диски и что говорящий Барни всегда должен быть при нем. Пол, не читая, сунул инструкции в карман.

– Ты же все прочитаешь?

– Да, – ответил Пол со вздохом. Квинтэссенция сотен подобных разговоров за весь их брак.

Они ждали в кафе, когда начнется посадка, и Эмили удалось не отпустить никаких замечаний по поводу колы, которую Пол купил для детей. «Важно, чтобы они были счастливы», – сказала она себе. Чарли сидел на коленях Пола, играя с Барни и что-то напевая. Девочки слушали музыку, но выглядели довольно счастливыми. Пэрис даже заявила, что будет скучать по Тотти и Эмили (именно в таком порядке; ее список инструкций по уходу за Тотти был еще длиннее, чем список Эмили про Чарли).

Проблемы начинаются у выхода на посадку. Как только Чарли понимает, что Эмили с ними не едет, он рвется обратно.

– Мамочка! – визжит он.

– Солнышко, – Эмили приседает на корточки, чтобы быть с ним одного роста. – Я в этот раз не еду. Ты проведешь чудесные каникулы только с папочкой. Мы с тобой увидимся очень скоро.

– Нет! – кричит Чарли, отчаянно вцепившись руками в ногу Эмили.

– Пойдем, Чарли. – Пол с трудом его отрывает. – Нам будет весело. Мы пойдем в зоопарк. Помнишь зоопарк? Пойдем на ярмарку. Будем есть сахарную вату.

– Хочу к мамочке! – визжит Чарли, извиваясь в руках Пола.

– Ты увидишь мамочку очень скоро. Мы будем звонить ей, когда приедем в Англию. Как насчет того, чтобы звонить?

– Нет! Нет! Не звонить. Хочу к мамочке!

Со слезами на глазах Эмили целует дочек и прижимается губами к розовой щеке Чарли.

– Скоро увидимся, дорогой. Мамочка любит тебя.

– Нет! Нет!

– Присматривай за ними, – несчастно говорит она Полу.

– Конечно присмотрю, – нетерпеливо отвечает Пол, все еще стараясь удержать Чарли. – Слушай, так только хуже, мы пойдем.

И он шагает прочь со все еще орущим Чарли на руках, и девочки спешат за ним.

Эмили ждет, пока они скроются из виду, добирается до лавочки, садится и горько всхлипывает. Она знает, что это глупо (они уехали чуть больше чем на неделю), но ничего не может поделать. Она обнимает коленки руками на лавочке и плачет, плачет.

– Миссис Робертсон! Эмили!

Проходит несколько минут, прежде чем она понимает, что кто-то зовет ее по имени. Медленно поднимая голову, она видит потрепанные рабочие ботинки, выцветшие джинсы, красный джемпер и наконец смуглое лицо пирата. Рафаэль.

– В чем дело? – Рафаэль опускается на корточки, совсем как она, когда разговаривала с Чарли.

– Дети. Уехали. Чарли, – всхлипывает она.

– Они поехали к твоему мужу?

– Да. – Она кошмарно шмыгает носом.

– Ну, значит, они ненадолго. На неделю?

– Десять дней, – шмыгает Эмили.

– Ну что ж. – Он протягивает руку и помогает ей подняться на ноги. Она проводит ладонью по глазам, думая, как ужасно, наверное, выглядит в разводах от слез и пятнах. Рафаэль дает ей платок – настоящий, из ткани, с вышитыми инициалами.

– Давай же, – говорит он доброжелательно, – вытри глаза.

Она вытирает их и без остановки сморкается, хотя и знает, что выглядит отвратительно. Рафаэль берет ее под руку и ведет к выходу из аэропорта, мимо толпящихся туристов и полицейских, жующих жвачки.

– Ты на машине? – спрашивает Рафаэль, когда они подходят к выходу с парковки.

– Да.

– Тогда поезжай домой; будь осторожна и отдохни. Я приду попозже, и сходим поужинать.

Эмили машинально кивает. Потом ее словно ударяет током одна мысль, и она спрашивает:

– А что ты вообще здесь делаешь?

– Я здесь, чтобы забрать геофизическое оборудование, – отвечает Рафаэль. Он ей улыбается не привычной, немного поддразнивающей улыбкой, а какой-то другой, не совсем понятной. – Увидимся позже. Приду где-то к восьми. – Потом он разворачивается и исчезает в толпе.

Когда Эмили увидела Рафаэля на пороге у Антонеллы в Новый год, первое, что она поняла, – в нем что-то изменилось. Затем она подумала, что должна его поцеловать, прямо сейчас, пока у нее есть оправдание в виде боя часов на заднем фоне. Но потом Антонелла позвала их, и шанс был упущен. Рафаэля затянули на вечеринку, он только и успел ей широко улыбнуться, проходя мимо достаточно близко, чтобы она почувствовала его пальто, мокрое от ночного дождя. Провожая его взглядом, она поняла, что изменилось: он сбрил бороду.

– Что случилось с бородой? – спросила она позднее, когда они сидели на диване возле спящего Чарли. Пэрис так нигде и не видно.

– Я ее сбрил, – ответил он. – Габриэлле она не нравилась. Сказала, что она царапается.

– Как она?

– Замечательно. Болтает постоянно. У нее воображаемая собака по кличке Питер. Думает, что Италия близко к Китаю, потому что лапша очень похожа на пасту.

– Очень логично. Разве Марко Поло не привез пасту из Китая, кстати?

– Чушь! Паста – итальянское блюдо. Все остальное – ересь.

– Я думала, ты веришь в исторические факты.

– Но не тогда, когда дело касается пасты.

Тут подошли Моника и Эмилио, и разговор переключился на Америку. Через какое-то время появилась Пэрис, которая выглядела уставшей, и Эмили тут же решила, что пора домой. Рафаэль отнес Чарли в машину и сказал, что они скоро увидятся. Это было десять дней назад.

Теперь Эмили едет домой, голова слегка кружится после стольких слез. Идет дождь, а дорога на Монте-Альбано вся состоит из туннелей – коварных небольших проемов в горах, слабо освещенных и полных опасных поворотов. Эмили знает, что нужно сосредоточиться, но ее то и дело отвлекают мысли о детях (перестал ли Чарли плакать; не забудет ли Пол дать ему леденцов при посадке и взлете) и, что более тревожно, о Рафаэле. В каком смысле «сходим поужинать»? Он ее жалеет? Как она могла сморкаться в его платок?

Когда она приезжает на виллу, все еще идет дождь. Она слышит, как Тотти безумно лает внутри, и рада его присутствию, когда идет по непривычно тихому дому. Громко тикают часы, и она слышит эхо собственных шагов. Покинутый велосипед Чарли в зале заставляет ее плакать несколько минут, но в целом она слишком устала для слез. Она нервничает, не может успокоиться и тревожится, словно ее нервные окончания обнажены. Когда Тотти задевает ее, проходя мимо, это похоже на удар электрошоком. Когда она пьет воду, то представляет, как вода вытекает из ее тела, словно оно рассечено, разорвано, выставлено на обозрение. Она бродит по дому, наводит порядок, убирает тарелки. Сиена оставила на кухонном столе раскрытую книгу Джилли Купер. Черные ботинки Пэрис стоят в коридоре. Эмили все убирает, тайком обнимая ботинки; все-таки грязь и все такое. Тотти наблюдает, виляя хвостом.

Она не в силах обедать в одиночестве, но заставляет себя съесть яблоко – жует, но не чувствует вкуса. Выбрасывает сердцевину в окно. Может, через сто лет там вырастет фруктовый сад. Она слышит голос дона Анджело: «Сотня лет? Это ничто». Дом погружен в тишину, только Тотти отчаянно царапает входную дверь. Нужно будет с ним погулять. Список Пэрис (1. Гулять с Тотти каждый день) отрывает ее от дверцы холодильника. На столе лежит ноутбук. Ей правда стоит заняться статьей. Вместо этого она садится и бесцельно кликает на значок гугла. По привычке печатает «майкл б» и останавливается. Закрывает ноутбук. Дождь стучит по низкой крыше. Она надеется, что водосточная система продержится до зимы, так как не может себе позволить дополнительные расходы. Она согласилась работать преподавателем английского в начальной школе, но платят очень мало. Она могла бы сесть и спланировать свой первый урок. Вместо этого Эмили встает с неожиданным приливом энергии. Она наведет порядок наверху, а потом примет ванну.

В роскошной ванной, которая отделана натуральным камнем и мрамором (эта самая ванная их и обанкротила), Эмили лежит в ароматной воде и думает о Рафаэле. Она не думала так много о мужчине с тех пор, как преследовала Рассела Эдвардса, мальчика из ее класса: она ходила за ним до его дома каждый вечер целую неделю. С Майклом все случилось мгновенно – их внезапный взрывной роман. У нее не было времени заранее стать одержимой. Он просто появился в сумерках Гордон-сквера и завладел ее жизнью. Пол сам был одержим ею и ухаживал за ней целеустремленно и уверенно. Это дало ей возможность отдохнуть. Но теперь у нее куча времени думать над вопросами, нравится ли она ему, нравится ли он ей, любит ли он Антонеллу, любит ли он мать Габриэллы, любит ли он до сих пор свою жену, печально известную Киару. Все это ее беспокоит, но, нужно признать, вместе с тем добавляет жизни интереса. Она включает горячую воду пальцем ноги.

Звонит телефон, и она, вся розовая, идет отвечать, пока с нее стекает вода. Это Пол. Они приземлились, и дети в порядке. «Да, – с раздражением, – даже Чарли. Он вполне счастлив и играет с игрушкой из Хэппи Мил». – «Значит, вы в “Макдоналдсе”?» – «Да», – защищаясь. – «Можно ли поговорить с девочками?» Сиена берет трубку: «Да, нормально летели. В Англии хорошо, холодно, но солнечно, – она радуется, когда слышит, что в Италии дождь. – Папа сводил нас в «Макдоналдс», а потом мы пойдем по магазинам. Зачем? Ну, за всяким. Хочешь поболтать с Пэрис?» Пэрис говорит быстро и по делу: «Как там Тотти? Ты с ним уже погуляла? Англия нормально, – докладывает она, – немного грязная после Италии. И я ненавижу картошку из “Макдоналдса”, она пахнет рвотой. Пока, мам. Тоже тебя люблю».

Когда Эмили кладет трубку, она чувствует что-то очень странное. Словно кто-то еще есть в комнате, наблюдает за ней. Ощущение такое сильное, что она медленно оборачивается и видит, что спальня абсолютно пуста, не считая Тотти, с надеждой заглядывающего в глаза; но ощущение по-прежнему с ней. Заднюю часть шеи покалывает, и внезапно она чувствует себя слишком открытой: завернута в полотенце, с волос течет вода. Она включает радио, которое разражается чудовищно сладкой поп-музыкой. Идеально, никто не может бояться, слушая: “Bim bim bim, bom bom bom, ti voglio bene[124], he he he”. Она торопливо одевается. Нет смысла наряжаться во что-то откровенное для такого вечера, к тому же она чувствует, что хочет быть защищенной. Черные брюки, серый кашемировый джемпер, черные ботинки. Вот так. Готова ко всему. Она топает вниз, Тотти – за ней.

Она выпускает Тотти, но радуется, что он не уходит далеко.

– Завтра погуляю с тобой как следует, – обещает она. Тотти усердно виляет хвостом и сметает лампу с маленького столика. Сейчас половина восьмого, время для бокала вина. Эмили кажется, что она довольно спокойна, и она удивляется, когда видит, что руки трясутся, наливая вино. «Успокойся», – говорит она себе. Она поработает над статьей, а потом придет Рафаэль и увидит ее за пишущей машинкой – образец спокойной, полной самообладания женщины.

В реальности же, когда Рафаэль появляется спустя полчаса, войдя через открытую дверь, он видит, как она убирает рвоту за Тотти. Собака, которой явно скучно без Пэрис, решила побаловать себя коробкой шоколадных конфет с ликером, оставшихся с Рождества. Рвота отвратительно пахнет мятным кремом.

– А, миссис Робертсон, – говорит он, наблюдая за ней из дверного проема. – Вам не следовало так волноваться.

– Заткнись и передай мне ведро, – отвечает Эмили сквозь зубы.

Через десять минут она уже направляется к джипу Рафаэля. Дождь льет стеной, со склона ниспадает мутно-бежевый водопад.

– Очень необычно, – замечает Рафаэль, открывая перед ней дверцу машины, – что так много дождя в начале года. Должно быть, из-за теплой погоды.

– Теплой?! – дрожит Эмили, неуклюже забираясь в джип. – Такая холодрыга!

– Обычно в январе гораздо холоднее, – говорит Рафаэль, захлопывая за ней дверцу, и бежит к водительскому сиденью. Несмотря на то что идет дождь, на нем ни шапки, ни капюшона; его черные волосы промокли и распрямились. Без кудрей он выглядит иначе, каким-то более опасным.

Эмили не сомневалась, что Рафаэль отведет ее в «Ла Форесту». Как и Майкл, он, кажется, уверен, что семейный ресторан – его личная кухня. Он даже ведет себя так, словно сам готовит еду; заказывает сложные блюда, которых нет в меню, но которые повар, безусловно, будет счастлив для нее сделать.

– Мы будем знаменитую риболлиту, – сообщает он. – Ты должна это попробовать. – Потом он подробно описывает, как ее делают, хотя Эмили сомневается, что он вообще умеет готовить.

– Я люблю такую еду, – говорит она.

– Это сuсina povera, – улыбается он. – Еда бедных людей, хлеб и паста с оливковым маслом и чесноком. Ничего экзотического, ничего необычного. Не похоже на французскую еду.

Эмили кивает, думая о «Витторио» с его изысканным меню для гурманов. Когда-то «Витторио» казался ей самой сущностью Италии, но теперь, когда она действительно живет в этой стране, она знает, что Италия совсем другая. А Майкл? «Возможно, – внезапно ее осеняет, – возможно, он тоже был ненастоящим». А если так, то она наконец свободна. Чувствуя легкое головокружение, она делает глоток вина. С нотками дерева, ягод и зимы.

– Чудесное вино, – говорит она. – Как называется?

Рафаэль пожимает плечами.

– Я не знаю. Что-то местное, – он злорадно улыбается. – Мы же не хотим, чтобы всякие английские туристы без конца обсуждали вино. – Он включает ужасный английский акцент и дразнится: – Ах, смотрите, чудесное «Монтепульчано 1982». Давайте возьмем его домой и замучаем всех до смерти бессмысленными разговорами!

Эмили смеется.

– Это большая часть впечатлений людей о Тоскане, – говорит она, – еда и вино. Я где-то читала, что из-за того, что туристы мало разговаривают (поскольку обычно не знают языка), у них усиливаются другие чувства: вкус, осязание и зрение.

– Должно быть, поэтому они так любят смотреть достопримечательности, – говорит Рафаэль. – Все дело в зрении.

– И они делают фотографии, чтобы доказать, что видели это, – добавляет Эмили, чувствуя удовлетворение оттого, что она больше не турист, сидит в итальянском ресторане с племянником владельца и пьет вино, которого нет в винной карте.

– Так, значит, ты не туристка? – поддразнивает ее Рафаэль.

– Нет, – обиженно произносит Эмили. – Я здесь живу.

– Я здесь родился, – говорит Рафаэль, отодвигаясь назад, пока на стол ставят тарелки с риболлитой, – но я не чувствую себя здесь дома. Тут я все еще Рафаэль Американо. Все еще сумасшедший археолог.

– Но ты их сумасшедший археолог, – поправляет Эмили, стараясь не слишком жадно наброситься на еду. Риболлита – разновидность супа с кусочками хлеба – невероятно хороша.

– Может, – говорит Рафаэль. – Но все еще злодей, который убил свою жену.

Теперь, когда он наконец поднял эту тему, Эмили вздыхает с облегчением. Мертвая жена, красивая и обреченная, как из сказки, больше не стоит между ними.

– Они же не могут так думать всерьез?

– Разве? На годовщину ее смерти каждый год кто-то присылает мне ее фотографию. Внизу подписано: «Киара Белотти, убита Р. Мурелло в 1992».

– Не может быть! – шокировано произносит Эмили. – Кто бы стал заниматься подобным?

Рафаэль пожимает плечами, но Эмили думает, что у него есть близкая к правде догадка. Если подумать, у нее и самой есть подозрения. Рафаэль вздыхает, делает глоток вина, а затем рассказывает:

– Я поначалу не знал, что у нее анорексия. Звучит глупо теперь, но не знал. Она, конечно, была очень худой, но многие девушки худые. И мне казалось, она хорошо питается. Когда мы куда-то ходили, ей всегда нравилась еда.

– Ты приводил ее сюда? – спрашивает Эмили, зная ответ.

Рафаэль кивает. Глаза у него темные и бездонные.

– Ей нравилось здесь. И она всем нравилась тоже. Ей готовили особый пудинг, малиновый торт. Откуда мне было знать, что она вызывала рвоту, стоило ей вернуться домой?

– А после свадьбы? Ты не догадался?

– Поначалу нет. Но потом я стал что-то подозревать. Ее десны кровоточили, изо рта странно пахло. Я начал читать все книги, все статьи из журналов, пытаясь узнать об этом больше. Но я не мог с ней поговорить.

– Почему нет?

– Она просто отказывалась. Я знаю, что это звучит нелепо, но она просто вычеркнула это из своего сознания. Просто отказывалась признать, что происходит. Она была живым скелетом, черт возьми, но убеждала меня, что все в порядке. Я не знал, что делать. Если бы ее мать была жива, может быть, она бы могла помочь, но она умерла за несколько месяцев до свадьбы. Сейчас я думаю, что, возможно, тогда все и началось. Киара была очень близка с матерью.

– Ты убедил ее пойти к доктору?

– В конце концов да. Я обманул ее. Она отчаянно хотела ребенка. Господи! Она весила едва ли тридцать килограммов, менструация несколько месяцев как остановилась, а она не могла понять, почему еще не забеременела. Поэтому я сказал ей, что назначил прием у специалиста по вопросам репродуктивного здоровья. Конечно, на самом деле это был специалист по расстройствам пищевого поведения. Он бросил на нее один взгляд и сразу решил госпитализировать в свою клинику.

– Должно быть, было тяжело.

Рафаэль издает хриплый смешок.

– Она была в ярости. Сказала, что я ее предал, что она ненавидит меня. Несколько дней отказывалась меня видеть. Но ей стало лучше. Это главное. Она начала медленно поправляться. Когда она вернулась домой, то все еще была до ужаса худой, но она снова ела. Я правда думал, что все наладится.

– Что случилось потом?

– Я уехал, – говорит Рафаэль, хмурясь в бокал. – Мне предложили раскопки в Австралии, с новой техникой, и я согласился. Я знал, как она слаба, но я все равно уехал. – Он злобно смотрит на Эмили, словно это ее вина. – Наша квартира была на пятом этаже. Однажды она поднялась по лестнице, зашла, легла на нашу кровать, и ее сердце просто остановилось. Все органы были повреждены, понимаешь. Я нашел ее, когда приехал домой через неделю.

– Какой ужас.

– Ужас, да. Ее семья так и не простила меня.

– Но, Рафаэль, – возражает Эмили, озвучивая то, о чем она думала уже долгое время, – разве ее семья не могла за ней присмотреть, пока ты был в отъезде? Я считаю, это настолько же их вина, как и кого-то еще.

Рафаэль горько смеется:

– Ее семья не навещала нас. Я им не нравился, поэтому они не приходили в нашу квартиру. Она могла пойти к ним, но не они к ней.

– Ну, я думаю, что это их вина, – решительно говорит Эмили.

Рафаэль смеется и накрывает ее руку своей.

– Ты милая девочка, Эмили, ты знаешь?

Эмили смущенно смеется. Она опускает взгляд на их руки, лежащие на красной скатерти. Его – такую большую, с черными волосами и ее – белую и слабую на вид, с обкусанными ногтями.

Подходит официант со вторым блюдом, и Рафаэль внезапно спрашивает:

– Ты скучаешь по мужу? Скучаешь по мистеру Робертсону?

– Его звали не мистер Робертсон. Его звали Пол Хэнсон. То есть все еще зовут, конечно.

Рафаэль улыбается:

– Hanson is as Hanson does[125].

– Именно, – Эмили допивает вино, и Рафаэль тут же наполняет ее бокал. «Не напивайся», – говорит она себе. – Да, – произносит она после паузы. – Я скучаю иногда по тому, что дома кто-то должен быть, с кем можно поговорить о детях. Но… Я не знаю. Я постоянно думаю о тех днях, когда мы были счастливы, когда мы только поженились, когда дети были маленькими. Но я не скучаю по нему. К тому времени как мы разошлись, от нашего брака почти ничего не осталось. В смысле, мы жили вместе, когда он не работал, но мы почти не разговаривали. Только о бытовых вещах, о доме и детях. Мы были как два механика, которые обслуживают чудовищную машину, а не как два влюбленных человека. – Она в первый раз кому-то в этом признается.

– А дети? Они скучают по нему?

– Я думаю, девочки скучают. Чарли еще слишком маленький. Теоретически Пол обожал его, потому что он мальчик, но на деле это не особо проявлялось. Но Сиена скучает по нему, я думаю. Пэрис тоже. Она говорит, ему нужен кто-то, кто за ним присмотрит, и она, наверное, права.

– Наверное, да. Она очень умная девочка.

– Это точно.

Рафаэль хочет сказать что-то еще, когда в зале позади них поднимается какой-то гомон. Он оборачивается, и Эмили видит пожилого мужчину, одетого в изысканный светло-серый костюм, идущего между столиков. Это напоминает королевскую процессию: посетители тянутся к нему, чтобы поприветствовать, чтобы коснуться его. Мужчина поднимает руку в благословении, кому-то кидает слово, кого-то обнимает. Официанты кружат рядом, как прислужники в ожидании команды. Он идет медленно, опираясь на трость с золотой ручкой.

Рафаэль с улыбкой смотрит на Эмили.

– Сейчас ты познакомишься с Зио Вирджилио.

Пожилой мужчина направляется к нему. Он совсем не удивлен присутствию Рафаэля. Рафаэль поднимается.

– Зио! – Он обнимает старика, целуя в обе щеки. – Позволь мне представить Эмили Робертсон. – Эмили тоже встает, и Вирджилио протягивает руку. На ощупь она похожа на лист, хрупкий от старости.

– Не присоединишься? – спрашивает Рафаэль. Второй раз Эмили видит, как официант извлекает откуда-то стул, словно по волшебству. Вирджилио садится, протягивая трость другому кружащему рядом официанту.

– Шампанское, – говорит он. – Принесите шампанское.

– Si, синьор Вирджилио. – Официанты испаряются. Вирджилио поворачивается к Эмили. У него необычное лицо, похожее на портрет кисти Эль Греко: худое и эстетичное, с темными опасными глазами. Глазами Рафаэля.

– Так вы та дама с виллы «Серена»? – он говорит по-английски с сильным акцентом, но бегло.

– Да.

– Я много о вас слышал.

– Хорошего, я надеюсь, – нервно отвечает Эмили.

– Конечно, – Вирджилио чуть наклоняет голову. – Я слышал, что вы очень красивая, что у вас две чудесные дочери и один прекрасный маленький сын. Я слышал, что мой двоюродный племянник досаждает вам раскопками на вашей земле и заполняет ваш дом скелетами.

Официант приносит шампанское и театрально показывает его Вирджилио. Тот нетерпеливо машет рукой, чтобы его поскорее разлили.

Рафаэль смеется. Он выглядит очень расслабленным в присутствии своего пугающего двоюродного дяди.

– Да, это правда, я был жутким мучением для миссис Робертсон.

– Нет, – бормочет Эмили. – Ты был очень добр.

– Добр? – Вирджилио вопросительно смотрит на Рафаэля. – Вы говорите, был добр?

– Очень добр.

– Должно быть, он изменился, – отвечает Вирджилио просто. Он поднимает бокал. – Salute![126]

– Salute! – повторяют они хором. Такое чувство, словно они оказались в фильме; свечи на столе отбрасывают драматические тени на лицо Вирджилио и играют бликами на фужерах для шампанского. «Не хватает только музыки из “Крестного отца”», – думает Эмили.

– Какие новости про скелеты?

– Ну, ты знаешь, что мы похоронили их с почестями, – иронично улыбается Рафаэль.

– Да, – сухо отвечает Вирджилио. – Я не пришел на похороны, но Джованни и Ренато там были. Они говорят, что это было то еще зрелище. Анджело сделал честь всем нам.

– Так я слышал, – серьезно отвечает Рафаэль.

– Вы знали Карло Белотти? – спрашивает Эмили. Вирджилио широко улыбается, но несколько минут не отвечает. Затем говорит более мягким, чем за все время беседы, голосом:

– Да. Я знал его. Мы все знали его. Он был смельчаком, хотя поставил наши жизни под угрозу.

Эмили думает, что хоть все и называли Белотти храбрецом, каждый – Романо, Вирджилио, даже дон Анджело – добавил какое-то «но».

– Вы рисковали жизнью, укрывая партизан? – спрашивает она.

Вирджилио кивает, лицо его темное в полумраке.

– Да. Рамм, фашистский генерал, был ужасным человеком. Говорят, что в Лукке за восстание партизан он приказал бросить младенца в печь на городской площади. Приказал сжечь заживо, и чтобы семья смотрела.

– Господи! – в ужасе произносит Эмили.

– Да, – говорит Вирджилио с насмешливой улыбкой. – Думали, нам было легко быть зажатыми между фашистами, партизанами и американцами? Когда партизаны освободили Монте-Батталью для американцев, Рамм приказал уничтожить всю деревню. Даже я знаю, что это такое – когда тебя ведут на городскую площадь вместе с братом, чтобы там расстрелять. «Молитесь», – сказали они нам. Я помню, что просил Пресвятую Богородицу позаботиться о моей матери. Потом я гордился тем, что мои последние мысли были о матери.

– Но вас пощадили?

– Как видите. – Вирджилио делает жест, указывая на себя и, каким-то образом, на весь ресторан, на всю сияющую комнату с головами оленей и фотографиями заснеженных гор. И это тоже, словно говорит он, пережило фашистов, даже если и пришлось их сначала здесь кормить.

– Почему?

– Кто знает? Рамм, говорят, получал приказы сверху. Мы никогда не узнаем. Нас пощадили: моего брата Северино и меня. Его убили год спустя, во время восстания в Генуе.

– Ваш старший брат, дедушка Рафаэля, погиб в Испании, да?

– Да. – Вирджилио сочувственно протягивает ладонь Рафаэлю. – Да, бедняга Амадео. Это, конечно, его вина. Мы были братьями «Коммуниста». Поэтому Рамм нас так ненавидел. Даже сейчас некоторые люди в городе называют это место красным рестораном, il ristorante rosso. И все из-за Амадео. Земля ему пухом.

– Здесь ели фашисты, да? – спрашивает Эмили, думая, что красный ресторан, скорее всего, не сильно изменился за последние шестьдесят лет.

– Да. Не эсэсовцы, но первые немцы, которые пришли сюда. Моя мама всегда говорила, что они были джентльменами. Был один, которого она очень любила, он предупредил об эсэсовцах, посоветовал прятать драгоценности и уходить на холмы. Да, моей маме нравились те первые немцы. Если не считать картошку. Она всегда говорила, что они ели слишком много картошки. Так же, как итальянцы едят хлеб.

– К слову, – замечает Рафаэль, – твоя риболлита хороша как никогда. – И разговор плавно поворачивается к еде. Но Эмили, следя за жестом Вирджилио в сторону кухни, за его комплиментами повару, внезапно замечает то, что раньше ускользало от ее внимания. Между фотографией футбольной команды Монте-Альбано и пыльными бутылками кьянти на полке стоит человеческий череп.

Они едут домой сквозь ужасный дождь. Оба молчат, единственный звук – неумолимый стук дворников. Эмили рада, что они в джипе; его колеса бешено крутятся, поднимая их по насыпной дороге. Перед ее террасой образовалось озеро, и желоба прогнулись под тяжестью воды.

Рафаэль выключает мотор, но никто из них не двигается. Секунду фары освещают терракотовую виллу, мутную из-за дождя, но потом Рафаэль щелкает выключателем, и они погружаются в темноту.

– Спасибо тебе за чудесный вечер, – вдруг начинает лепетать Эмили. – Еда была прекрасной, и я была рада познакомиться с твоим дядей…

– Ш-ш-ш. – Рафаэль наклоняется к ней. – Время разговоров прошло.

Эмили открывает рот, чтобы возразить, чтобы попрощаться и выглядеть хладнокровной и полной достоинства и все такое. Вместо этого она тянется к нему и страстно, отчаянно целует, пока дождь грохочет по крыше.

Глава 9

Эмили просыпается и видит, что дождь закончился. Зимнее солнце льется сквозь окна, и Тотти храпит на кровати. Рафаэля нигде не видно. Записка на подушке, написанная на страничке из дневника, гласит: «Дорогая миссис Робертсон, ушел проверить, что дождь сделал с моими раскопками. Скоро вернусь. Р.». Эмили улыбается: мысль о том, что Рафаэль называет ее миссис Робертсон (после машины, после коридора, после лестницы, после спальни), кажется ей невероятно забавной.

Она открывает окно и вдыхает свежий холодный воздух. Все пропитано влагой, запахами травы, земли и мокрых листьев. «Я жива», – думает она радостно, глупо. Вчерашнее настроение безумного ожидания сменилось полновесным, ошеломляющим удовлетворением. «Кто бы мог подумать, – говорит Эмили себе, захлопывая окно и отправляясь в ванную, – что я ждала вот этого?» Оказаться в постели с Рафаэлем. Оказаться в постели (и на лестнице, и в коридоре, и т. д.) с Рафаэлем, и чтобы это было так откровенно превосходно. Никакой вины (она внимательно проверяет, нет ли ее признаков), никакого смущения, никакой агонии. Потом она уснула так крепко, как не спала годами, глубоким сном, который стер прошлое, настоящее и будущее, стер с лица Земли (да простит ее Бог) ее детей, ее бывшего мужа, фитнес-тренершу из Сайренсестера, мертвую жену, скелеты в пещере, выражение на лице Вирджилио, когда он рассказывал о войне.

Эмили быстро принимает душ, одевается и спускается. Тотти тревожно жмется к ее ногам (по необъяснимым причинам его забыли покормить прошлым вечером, и он хочет быть уверенным, что такого больше не повторится). Она заваривает кофе и начинает жарить бекон. «Сегодня, – радостно думает она, – сегодня настоящий английский день».

Она кормит Тотти (наконец!) и достает тарелки для завтрака. «Я должна вести себя спокойно, – говорит она себе, – нельзя отпугнуть его своей навязчивостью сразу после того, как мы переспали». Но, пока она прокручивает в голове эти мысли, сжимая апельсины с такой радостью, что зернышки выскакивают и рикошетят об стол, она сама им не верит. «На этот раз, – думает она, – я ничего не испорчу. На этот раз все будет просто идеально».

Наконец, около десяти часов, она слышит, как кто-то бежит (бежит!) по ступенькам террасы. Кухонная дверь распахивается, ударяясь о стену. Рафаэль стоит в дверях, лицо светится от счастья, от радости (она должна признать) куда большей, чем та, которую она видела вчера.

– Я нашел их! – кричит он. – Я нашел своих этрусков!

Часть IV

Весна

Глава 1

Говорят, причиной всему дождь. Дождь, который лил всю ночь и смыл камни и грязь, обнажив кости в горе. Когда Рафаэль ушел от Эмили в то январское утро и отправился проверить место раскопок, он обнаружил, что половина холма была сметена грязным водопадом, который все еще мчался вниз со склона, после того как дождь прекратился. Остались лишь белые скалы Лунных гор и зияющая дыра в холме, от которой у Рафаэля подпрыгнуло сердце.

Упав на колени, Рафаэль начал отбрасывать грязь и камни руками. Дождь сделал более аккуратную работу, чем смог бы любой археолог, и на поверхности оказалось несколько больших серых камней. Под ними, примерно в метре, было отверстие – без сомнений, некий дверной проем. Забыв об Эмили, забыв обо всем, Рафаэль скреб и копал почти час, расширяя и углубляя дыру, находя новые, регулярно расположенные камни, похожие на гигантские строительные блоки. Потом очень аккуратно (ведь он не хотел быть похороненным под грязевой лавиной) Рафаэль просунул голову и верхнюю часть тела в отверстие, которое содеял.

Потом он вспоминал слова Говарда Картера, когда тот впервые увидел гробницу Тутанхамона. «Что ты видишь? – Потрясающие вещи». Рафаэль смотрел в темноту под холмом и знал, что работа его жизни завершена. Он знал, что ничто больше не будет прежним.

Вбежав в кухню Эмили, полусмеясь, полуплача, он закричал:

– Я нашел их! Я нашел своих этрусков! – Он схватил Эмили за руку и почти потащил ее из дома, вверх по грязному холму, пока Тотти как сумасшедший скакал следом («Гулять! Наконец-то!»). На вершине холма Рафаэль величественно указал на обнажившиеся камни, белые в слабом солнечном свете.

– О господи, – медленно сказала Эмили. – Грязевая лавина.

– Это не все, – продолжил Рафаэль. – Посмотри внутрь. Вот, возьми мой фонарик.

Неохотно, потому что она была в своих лучших джинсах, Эмили встала на колени и заглянула в узкое отверстие между камнями. К своему удивлению, она обнаружила, что смотрит в комнату – квадратную каменную комнату с лавками и стульями, вырезанными в стене. Колеблющийся свет фонарика выхватил из темноты столбы, резьбу и замысловатые фрески.

– Что это? – выдохнула она наконец.

– Это этрусская гробница, – сказал Рафаэль, чуть ли не танцуя на месте.

– Но это похоже на маленький дом. Там есть сиденья и разные вещи.

– Эти сиденья ждут мертвых предков, – объяснил Рафаэль. – Я думаю, там еще есть жертвенный алтарь. Могут быть еще гробницы, возможно, целое кладбище. Мне нужна будет помощь.

С этими словами он развернулся и побежал вниз по холму, оставив Эмили стоять на коленях в грязи.

Уже вечер; Рафаэль с волонтерами копали целый день. Команда собралась разношерстная: студенты из университета, Стайн из Бадиа-Тедальды, полицейский Тино и даже маленькая толпа наблюдателей, включая мэра Умберто и сына Романо Бенито. Рафаэль всех заразил своим маниакальным энтузиазмом, выкрикивая команды, размечая сетку и раскладывая находки на пластиковом настиле. Сейчас он настраивает дуговое освещение, и ему помогает брат Тино, электрик. Видимо, раскопки продолжатся и ночью.

Эмили тоже копала большую часть дня. Ее спина болит, ноги замерзли, и она вся в грязи, но она не против. Этрусков наконец нашли, и на ее земле! На самом деле гробницы сразу за границей земель Эмили, но она этого еще не знает. Сейчас она относится к ним, как к Луиджи и Марио раньше, – словно к собственным родственникам. И это невероятно захватывающе – видеть, как земля позволяет тебе проникнуть внутрь, раскрывая свои невообразимые сокровища.

К середине утра они нашли дверь второй гробницы. Рафаэль был убежден, что их там еще много.

– Похоже, тут целая улица мертвых! – закричал он, и Эмили почувствовала, как по спине пробежал легкий холодок. Неужели она правда хочет жить по соседству с улицей мертвых? К полудню они докопали до осевшей дороги, которая, по-видимому, вела прямо в сердце холма. К вечеру раскопали третью гробницу, поменьше.

– Она принадлежала менее важной семье, – объясняет Рафаэль.

– Они были теми еще снобами, – замечает Эмили. Ее спина начинает сильно болеть, и она уже не так благожелательно настроена к строителям гробниц.

– Они были организованными, – объясняет Рафаэль. – Все было под контролем. Это многое говорит об их жизни.

– Эмили! – раздается возглас в толпе. Это Моника.

– Моника! – Эмили рада возможности сбежать из своей траншеи. Это тяжелая работа. Она всегда представляла себе археологию как осторожное, кропотливое дело, где нужно аккуратно смахивать почву щеткой или копать землю крошечными лопатками. Но весь день волонтеры работали огромными лопатами, увозя одну тачку земли за другой. Полицейский Тино разделся до пояса, как моряк, и катит тачки по импровизированному пандусу. Рафаэль в разорванной грязной рубашке буквально зарывается в холм, выбрасывая наружу фонтаны грязи и камней.

– Пойдем, – говорит Эмили Монике. – Я сделаю кофе, и мы можем принести его к месту раскопок.

– Господи, – произносит Моника. – Место раскопок. Это действительно стало местом раскопок.

В кухне их истерично приветствует Тотти. Его к месту раскопок не пускают, и, по его мнению, он проводит совершенно несправедливо много времени запертым в доме. Эмили делает кофе, а Моника начинает готовить salami panini. Эмили понимает, что, по крайней мере сегодня, ей придется кормить волонтеров.

– Боже, как же Рафаэль этим наслаждается, – говорит Моника, рассеянно съедая кусочек салями.

– Он же так долго этого ждал, – замечает Эмили. – Он думал, что здесь было большое поселение этрусков, и оказался прав.

– Ему сильно повезло, правда? – говорит Моника. – Если бы не дождь, он бы никогда их не нашел.

– Я уверена, что нашел бы в конце концов, – не соглашается Эмили, которой движет странное чувство преданности. – Я думаю, они просто далеко от изначальной стены. Видимо, гробницы строили обычно на севере и востоке города. А эта на западе.

– Ты, кажется, много об этом знаешь, – с любопытством замечает Моника. – Синьор Мурелло докучал тебе своими археологическими рассказами?

Эмили отворачивается, чтобы Моника не увидела, как сильно она краснеет.

– Нет, – отвечает она. – Просто я провела там целый день. Что-то да услышишь.

– А вообще, как долго это продлится? Ты не мо-жешь постоянно делать кофе и панини на двадцать человек.

– Не знаю. Зависит от того, пришлют ли им подмогу. Та женщина из университета скоро приедет. Если это будут официальные раскопки, они смогут готовить собственный ужин.

Эмили вздыхает, наполняя термос. Она думает о прошлой ночи, дожде, заливающем окна, и удивительной нежности, с которой Рафаэль смотрел на нее. «Вау, миссис Робертсон, – сказал он, лишь наполовину шутливо. – Ты прекрасна».

– Ты выглядишь уставшей, – говорит Моника. – Иди ложись. Они справятся.

– Я пойду позже, – отвечает Эмили. – Хочу еще раз взглянуть на раскопки.

В темноте гробницы выглядят скорее угрожающи-ми, чем уютными. Белые камни вырисовываются в темноте, а силуэты волонтеров на фоне дугового света кажутся искаженными. Эмили этруски представляются уже не родственниками, а скорее призраками, населившими ее дом, отбрасывающими длинные тени на ее семью.

Рафаэль стоит чуть поодаль, изучая находки, разложенные на настиле. Увидев Эмили, он подзывает ее к себе.

– Смотри, – говорит он, показывая на какие-то витиеватые ржавые куски металла, соединенные причудливыми кольцами.

– Что это? Ожерелье?

– Я думаю, это узда для лошадей. Ее нашли в одной из гробниц. Возможно, это значит, что мертвый был богатым человеком и имел много лошадей.

Эмили думает о других реликвиях мертвых – кольце и распятии, найденных в могиле Карло Белотти. Было бы хорошо, если бы их тоже можно было объяснить так легко. Она на минуту теряется в мыслях, глядя на зеленоватые кусочки металла. Потом Рафаэль быстро оглядывается через плечо и наклоняется вперед, чтобы крепко поцеловать Эмили в губы.

Она так удивлена, что почти не может говорить. Затем произносит, стараясь звучать непринужденно:

– Что это было?

– У нас есть незаконченные дела, миссис Робертсон, – отвечает он.

И ей пока придется довольствоваться этим.

Ночью, когда она наконец ложится, она все еще видит огни на холме и маленькие черные фигуры на их фоне, которые ходят туда-сюда.

Дневник Пэрис

Итак, мы вернулись, и тут все изменилось. Дом полон людей: археологов, студентов, разных чудаков, а Рафаэль расхаживает повсюду так, словно это его дом. Я поверить не могла, когда мама рассказала, что они наконец нашли этрусков. И главное, как только мы уехали! Какая наглость! Он даже сам это признал. «Извини, Пэрис, – оправдывался он. – Я хотел вас дождаться, но даже я не могу контролировать погоду». Даже я! Кем он себя возомнил? Королем Канутом?

Мама тоже изменилась. В смысле она была очень рада нас видеть и все такое, сказала, что скучала и без нас все было по-другому, но она не такая убитая, какой я ожидала ее увидеть. Я думала, она тут без нас буквально на куски распадается (мне за это стыдно, честно говоря), но она, кажется, похудела, подстриглась и купила себе новую одежду. Мы с Сиеной сразу же заметили, что она в новых джинсах клеш, куда более симпатичных, чем старые. И от нее пахло духами. Раньше она пользовалась духами, только если шла куда-то вечером с папой.

Было клево увидеться с папой. Правда. Я не вру. Он водил нас в разные классные места и купил мне кожаную куртку. Но у него теперь другая жизнь, с Фионой. Она ничего, эта Фиона. В смысле она разговаривает с сильным акцентом («О, действе-е-е-тельно») – мы с Сиеной расхохотались, когда впервые услышали это, – но она нормальная. Она хорошо обращалась с Чарли, таскала его в зоопарк и смотреть диснеевские фильмы и все такое. Нас с Сиеной она просто оставила в покое, чего, я думаю, мы и хотели. Сначала мы просто смотрели телевизор весь день. Господи, английское телевидение такое потрясающее! И у папы (разумеется) есть все эти другие каналы, поэтому мы часами смотрели MTV. Мы просто сидели перед телевизором весь день и ели Pringles. Было супер. Но потом, не знаю, мне стало скучно. Я постоянно вспоминала дом, и маму, и Тотти. Мне хотелось гулять с Тотти. Фиона отвела меня в свой суперклевый спортивный клуб, но это другое. Я ненавижу такие места со всей их дизайнерской лайкрой и зеркалами. Я просто хотела гулять с Тотти по холмам.

Случилась еще одна вещь, хорошая, но все равно странная. У меня снова начались месячные. Я была в шоке. Я переодевалась после плавания и увидела кровь на купальнике, очень яркую. В смысле я знала, что это такое (даже до того, как они вообще начались, мама постоянно говорила со мной про месячные, так что это не стало большим сюрпризом), но я успела забыть, насколько выделения яркие, как сильно похожи на настоящую кровь, словно ты действительно ранена. В общем, я заняла немного денег у Фионы и купила тампоны в торговом автомате. Если честно, было приятно говорить об этом с Фионой, как это больно и т. д. и т. п. Это заставило меня почувствовать себя такой же, как все. Не то чтобы мне хотелось быть такой, как все, конечно. Просто время от времени это не так уж и плохо.

В общем, в Англии было хорошо. Я рада, что папа счастлив с Фионой. Они постоянно обнимаются и целуются – она называет его Полли! Фу! Но через какое-то время мне просто захотелось домой. Я постоянно думала о школе и своих друзьях здесь. Ладно, признаю, я думала об Андреа.

Когда он поцеловал меня в Новый год, я так удивилась! И немного испугалась, если честно. Да, я ответила на поцелуй, но потом не знала, как себя вести: надо ли держать его за руку, или разговаривать с ним как-то иначе, или просто сделать вид, что ничего не случилось. Он тогда спросил: «Все нормально, да?», и я сказала: «Конечно», но я не совсем понимаю, что он имел в виду. Для него было нормально целовать меня, хотя в действительности это было великолепно. Я волновалась, что не знаю, как целоваться, а оказалось, что и знать нечего! Я переживала, что мой нос будет мешать, но казалось, что носов у нас вообще нет! И я не имела представления, что делать с языком (не двигать им или шевелить каким-нибудь вульгарным способом), но, в конце концов, это не имело значения. Я просто делала то, что казалось правильным, и Андреа, кажется, все устроило. Конечно, он же Мужчина Постарше (ему 16). Наверное, в этом было дело.

Андреа писал мне, когда я была в Англии, и завтра мы встретимся в кафе после школы. Но сейчас я опять в сомнениях. Мы встречаемся? Я не знаю. Жалкое зрелище, понимаю, но я никогда ни с кем не встречалась раньше. Не то что Сиена, у которой в моем возрасте уже были толпы бойфрендов. Но мне никогда не нравился ни один мальчик до этого. Знаю, что звучит глупо, но я поняла, что мне нравится Андреа, когда я увидела, как он ест пиццу на Феррагосто. Обычно я ненавижу, как едят люди. Папа хлюпает супом, Сиена жует с открытым ртом, мама ест как-то неохотно, что очень раздражает, а Чарли – Чарли просто отвратительный. Но Андреа просто ел пиццу, аккуратно и чисто, без суеты. Это было похоже на то, как едят животные. Я не имею в виду, что он пускает слюни, как мой дорогой Тотти, но он просто ел ее, понимаете, не делая из этого события. Не устраивал спектакля, хо-хо. Это была еда, и он ее ел. Я оценила.

В общем, встречаюсь ли я с ним? С одной стороны, я хочу, но с другой – боюсь. Я не знаю, как быть чьей-то девушкой (Сиена, наверное, родилась с этим знанием), и я не хочу все испортить. Возможно, лучше просто остаться его другом. В смысле я знаю, как это делать. Но в то же время я хочу его снова поцеловать. Может, мы сможем быть друзьями, которые целуются. Я бы не отказалась.

Глава 2

Тоскана, два года спустя.

Спецвыпуск раздела путешествий

Эмили Робертсон

Два года назад мы с мужем влюбились в терракотовый дом на востоке Тосканы. В месте под названием Лунные горы. Это странное место, почему-то менее ухоженное, чем запад Тосканы, с цепью холмов вокруг Сиены и живописными крышами домиков в Сан-Джиминьяно. Горы, покрытые густыми лесами – последняя линия защиты от моря и варварских орд Римини, – выглядят негостеприимно в своих зимних шапках. Во время войны именно здесь проходила линия обороны немцев, Linea Gotica, Готская линия. В этих темных лесах и на скалистых горных перевалах отчаянно сражались партизаны, защищая свою страну от немецких захватчиков. Несомненно, многие итальянцы точно так же относятся к краснолицым туристам, которые щелкают фотоаппаратами и заполняют улицы каждое лето, громко жалуясь на жару и на то, что негде выпить нормального английского чая.

Итак, мы влюбились в дом, и любовь эта пережила грандиозный ремонт, пережила одиночество и отчужденность, пережила личные и профессиональные травмы. Чего нельзя сказать о нашей любви.

Дом, который назывался вилла «Серена», поначалу не представлял собой ничего интересного. Расположенный на вершине холма, на фоне четырех чернильно-черных кипарисов, он выглядел довольно устрашающе и больше походил на крепость, чем на семейный очаг. Раньше это был дом фермера, крепкий и четырехугольный, полный пристроек, конюшен и сараев, но он простоял без особого пригляда более десяти лет, а фермер к тому времени уже жил в современном бунгало с верандой в конце дороги. Вилла «Серена» успела обветшать: в высоких потолках гнездились летучие мыши, со стен падала штукатурка, а часть крыши провалилась, обнажая кусочек невероятно голубого тосканского неба. Но когда мы стояли там в ясный весенний день, среди обломков и помета летучих мышей, мы оба почувствовали первые безошибочные признаки любви.

Покупка обернулась настоящим кошмаром. Земля продавалась отдельно от дома, и почти сразу выяснилось, что у нас не было прав даже на собственную подъездную дорогу. Здание оказалось памятником архитектуры, и местный совет сначала запретил проводить ремонт. Но наш архитектор (очаровательный флорентиец по имени Массимо) не сдавался, и в конце концов вилла «Серена» стала нашей. Потом начался еще более долгий кошмар с ремонтом: сантехник, который работал только по средам; плотник, который вообще не работал; плиточник, который был такой чувствительной натурой, что ударялся в слезы, если слышал критику в свой адрес; штукатур, который ненавидел британцев, и в особенности – британских женщин. Но со временем дом нашей мечты начал обретать форму. Темные комнаты озарились светом, на месте бельевых шкафов появились роскошные ванные, мягкое освещение подчеркнуло низкие балки и замысловатую кирпичную кладку «елочкой», характерную для этой местности.

Примерно в это время я, гордая обладательница тосканского дома мечты, начала понимать, что ничего не знаю о месте, в котором мы поселились. О, я прочла все книги. Я, наверное, знала о тосканских традициях даже больше, чем местные жители, но я все равно была не своей. В отличие от моих детей: они ходили в местные школы и вскоре хорошо заговорили на итальянском. Одна из них страстно ненавидела Италию, но все равно была своей. А я со своим итальянским разговорником и аутентичными тосканскими рецептами горохового супа была аутсайдером.

Случились две вещи. Во-первых, мой муж ушел от меня. Оглядываясь назад, я понимаю, что этого следовало ожидать. Он появлялся дома все реже и реже, иногда даже не распаковывал чемодан. Дома он вел себя как незнакомец. Постоянно получал загадочные сообщения и письма, которые сразу же удалял. Он забыл о моем дне рождения, но, кажется, помнил слова каждой сопливой песни о любви, когда-либо написанной. Он напевал в ванне и на террасе, когда был один. Когда я появлялась, он замолкал. А хуже всего то, что он, казалось, забыл о своей любви к Италии и ныл о том, что банки поздно открываются, что жители плохо паркуются. Я была в Италии чужой, но он был там чужим еще больше. Он не понимал даже простейших предложений на итальянском и упорно произносил «г» в “tagliatelle”. Очевидно, что наш брак был обречен.

Во-вторых, я завела друзей: двух очень умных подруг, учительниц; сумасшедшего друга-археолога; и, что самое странное для агностика, подружилась с местным священником. Учительницы познакомили меня с другими дамами, и я узнала, что для образованной женщины независимая жизнь в Италии – это непрекращающаяся борьба с семьей, традициями и церковью. Но я также узнала, что многим из них это удается. Археолог занимался раскопками останков этрусков на самых границах моей земли. От него я узнала, что этруски были очень организованными людьми, которые жили в хорошо спланированных городах, почитали традиционные семейные ценности, занимались прорицанием и несли воинскую повинность. Пока они выглядят как консерваторы из прошлого, но мой друг-археолог говорит мне, что они были не так плохи. Например, ко всему занимались образованием женщин.

А священник? Что ж, как ни странно, от священника я узнала, что зацикливаться на прошлом слишком опасно. И вот спустя два года я в Тоскане. Я преподаю английский в начальной школе. Дети, которых я учу, такие же, как везде, – жизнерадостные, ласковые, требовательные и часто совершенно непонятные. Мои собственные дети теперь, кажется, полностью интегрировались в тосканское общество – обе дочери обзавелись итальянскими парнями (один очаровательный, второй – полная дрянь), а мой четырехлетний сын уже разговаривает с тосканским акцентом и носит футболку с «Ювентусом». У нас есть собака. Мы ходим в гости к друзьям, а они приходят к нам. На карнавал перед Великим постом мы все наряжаемся ангелами (хотя мой сын отказывается надевать крылья). Мы если и не члены семьи, то уж точно желанные гости.

Эмили заканчивает проверять правописание и нажимает «Отправить». С самого начала ее колонка о Тоскане казалась ей сообщениями, посланиями в бутылке, отправляемыми людям, с которыми больше не могла связаться. Она думала о старых школьных друзьях, знакомых из университета, людях, с которыми работала в газете, – они читают ее колонку и с довольной улыбкой говорят: «Эмили Робертсон! Должно быть, это та Эмили Робертсон, которую я знаю. Ну разве она не отлично устроилась?» На самом деле она довольно быстро выяснила, что почти никто из всех ее знакомых не читает колонки или просто в этом не признается. И, надо признать, они скорее раскрошили бы себе зубы от ее напыщенного самодовольства, чем тепло улыбнулись и пожелали удачи. Но она все равно не могла перестать думать, что где-то есть человек, который читает ее колонку и понимает, что это послание адресовано ему лично. Майкл, конечно.

Теперь она представляет, как Майкл читает статью, узнает о ее разводе и мчится к ней. Столько лет ее поддерживала эта фантазия: Майкл, который клянется в вечной любви, признает, что его брак был ужасной ошибкой, обещает никогда ее не отпускать. Теперь она в качестве эксперимента прокручивает эту фантазию в уме. Может ли она по-прежнему заставить ее сгорать от желания? Она знает, что забыла упомянуть о том, что археолог не просто рассказал ей об этрусках, но и показал ей безумную, страстную любовь. Она не упомянула, что думает о нем почти все время, что даже от звука его голоса по телефону начинает умирать от желания. Так почему же она до сих пор хочет, чтобы Майкл решил, что его жизнь без нее не имеет смысла? Почему она не может порадоваться, что он добился успеха и состоялся в жизни? Почему он все еще важен?

«Потому что Майкл был больше, чем парень», – предполагает она. Он был ее молодостью. Годы, проведенные вместе, с ее девятнадцати до двадцати двух, были тем временем, когда она превратилась из Эмили-которая-не-сравнится-со-своими-братьями в женщину с собственным характером и мнением. Все ее вкусы – в музыке (ужасно грустной, по словам Сиены), еде, вине, книгах, во всем – сформировались в это время. Вот почему даже сейчас у нее есть тайная слабость к Soft Cell[127] и сладкому немецкому вину. И Италии. Именно в те годы, полюбив Майкла, она влюбилась в Италию. И в Джину, конечно.

Джина заставила ее поверить, что она выйдет замуж за Майкла и родит пятерых детей. Даже сейчас Эмили уверена, что Джина этого хотела. Когда Майкл расстался с ней, она помнит, как Джина звонила в ярости. «Я хочу, чтобы вы были вместе, – сказала она. – Вы будете вместе, я обещаю тебе». Эмили помнит, как много надежд она возлагала на эти слова, как поверила обещанию Джины. Но проходили недели, и она начала осознавать, что это были просто слова. Уж в этом-то случае Майкл не собирался слушаться маму. Он вычеркнул Эмили из своей жизни. Она больше никогда его не увидит.

И это правда, понимает она. Майкл испарился настолько бесследно, растворившись в своем тайном мире больницы, словно его никогда и не было. Она переехала в Брайтон, познакомилась с Полом, вышла замуж. Но даже когда они бывали в Лондоне, она ни разу не столкнулась с Майклом на улице, не встретила его в метро, не читала о нем в газетах, не видела его фотографий в журнале для выпускников. Только ресторан оставался на своем месте. «Витторио». Неизменное готическое меню, неизменный интерьер в золоте и бархате. Она никогда не заходила внутрь, но много раз стояла у входа, читала меню столько раз, что могла процитировать его во сне (Prosciutto de Melone, Risotto alla Milanese, Saltimbocca alla Romana[128]), и почему-то всегда думала, что однажды распахнет тяжелые стеклянные двери и он будет там. Ждать ее.

Итак, в каждом выпуске «Мыслей из Тосканы» она писала ему письмо. Рассказывала ему о своей жизни, о том, что она счастлива, успешна, живет в прекрасном месте. А теперь, когда правда уже не такая завидная, она понимает, что все равно хочет, чтобы он знал.

– Мам! – В комнату заходит Пэрис. На ней джинсы, майка и пара ангельских крыльев. Она хмурая, раздраженная, но очень красивая. – Мам! Этот костюм дурацкий!

– Да потому что его надо носить не с джинсами.

– Я не надену это ужасное белое платье. Я в нем выгляжу как слабоумная.

– Нам всем придется надеть их на выступление. Мы же будем райским хором.

– Райским хором, – фыркает Пэрис, опускаясь на колени, чтобы обнять Тотти. – Если хочешь знать, Моника, по-моему, окончательно сошла с ума.

Моника организовывает передвижную сцену от имени школы для карнавала, и ее тема – ангелы. Для такой убежденной атеистки это странный выбор, но Моника заявила, что костюмы несложные, а дети будут выглядеть мило с золотыми крылышками и нимбами. Некоторые взрослые, включая Эмили, помогают ей в добровольно-принудительном порядке.

Весенний карнавал – грандиозное событие в Италии. Он задумывался как последний праздничный разгул перед ограничениями Великого поста (итальянское слово carnevale, как отметила Эмили в одних из старых «Мыслей из Тосканы», дословно значит «прощай, мясо»), но в итоге превратился в длящиеся неделями феерии с передвижными платформами, пожирателями огня, акробатами, масками и костюмами. Карнавал в Ченто, маленьком городе к северу от Болоньи, фактически стал братом знаменитого фестиваля в Рио, и каждый год победившую платформу посылают в Бразилию. В Виареджо карнавал растягивается на четыре недели.

Карнавал в Монте-Альбано более скромный, но все равно требует недель на подготовку. В сумерках начнется парад со сценами, жонглерами и мимами. Знаменитый гриль с поркеттой поставят на главной пьяцце, будут бесплатные сыр и вино. Кульминацией станет потрясающий фейерверк в полночь. Эмили волнуется, потому что карнавал совпадает по времени с приездом Петры. Та урвала редкий трехдневный отпуск без детей (их отец, Эд, везет их в парижский Диснейленд. «Куда уж глупее», – говорит Петра). Эмили отчаянно хочет увидеть подругу и, надо признать, жаждет рассказать ей о Рафаэле. Наконец у нее появился собственный страстный секс, которым можно похвастаться.

Пэрис с кислым видом уходит из комнаты, сверкая крыльями. Эмили закрывает свой ноутбук, надевает пальто и решает пойти прогуляться с Тотти. Придется вести его на поводке, но ему все равно не помешает выйти на воздух. Не то чтобы она собиралась наверх, только чтобы увидеть Рафаэля; это совсем не так.

Когда она приходит к месту раскопок, то сразу понимает, что происходит что-то странное. Рафаэль стоит возле главной ямы: ноги расставлены, руки скрещены на груди. Даже за сотню метров по его позе Эмили видит, как он напряжен и враждебно настроен. Перед Рафаэлем стоит его кузен, неуместный здесь в своем дорогом костюме и начищенных туфлях, – Ренато.

Запыхавшийся Тотти тянет ее вперед, она подходит ближе и слышит, как Рафаэль говорит:

– Ты не посмеешь!

– Ты думаешь? – Ренато издает высокий неприятный смешок. – Ты думаешь, твоей подруге из университета не будет интересно узнать, как ты нашел два трупа и даже не потрудился рассказать полиции?

– Я рассказал полиции, – сквозь зубы цедит Рафаэль.

– О, своему другу Тино. Как удобно.

– Убирайся! – Рафаэль делает к нему шаг. Весь в грязи, со сжатыми кулаками, он выглядит как безумец. Эмили не удивляется, что Ренато поспешно отступает назад.

– Я вернусь, – обещает он. Повернувшись и увидев Эмили, злобно добавляет: – Добрый день, миссис Робертсон, – а потом быстро спускается с холма.

– Что это было? – спрашивает Эмили.

– Ничего, – отвечает Рафаэль, тяжело дыша.

– Рафаэль, я его слышала. Он тебе угрожал.

– Ой, просто мой кузен создает проблемы. – Рафаэль делает глубокий выдох и пытается ухмыльнуться. – Он угрожает рассказать о телах инспектору из Управления.

– Но она уже наверняка в курсе. Это было в газетах.

– Да, но не та часть, где я знал о них за две недели до обращения в полицию.

– Откуда Ренато это известно?

Рафаэль пожимает плечами.

– Я не знаю. Una bustarella[129]. — Эмили провела в Италии достаточно много времени, чтобы узнать это слово. Маленький конверт. Взятка.

– Тино?

– Нет, Тино никогда бы не стал доносить на меня. Но много кто стал бы.

Они разворачиваются и идут к вагончику, где Рафаэль хранит все археологические находки. Эмили с удивлением видит, как оттуда выходит Сиена в компании молодого человека в камуфляжной куртке (почти все волонтеры носят камуфляжные куртки; как будто вокруг целая армия). Сиена машет в стиле «не подходите ближе», поэтому Эмили не машет в ответ.

– Но, Рафаэль, – наконец говорит Эмили, – я не понимаю. Почему Ренато требует прекратить раскопки?

Рафаэль вздыхает.

– Он хочет, чтобы я уехал из Монте-Альбано.

– Но почему?

– Он знает, что я любимчик Зио Вирджилио. Он боится, что Зио оставит ресторан мне.

– Но Ренато его внук. Он управляет всем.

– Я знаю. Я думаю, Зио Вирджилио намерен оставить «Ла Форесту» ему, но старому хитрому лису нравится держать его в напряжении. Он, наверное, говорил, как приятно, что я приехал. Что-то в этом роде.

– Что случится, если он расскажет испектору?

– Я не знаю. Если ее настроят против меня, то потребуется найти затерянную Атлантиду, чтобы она одобрила раскопки.

– Рафаэль, – внезапно говорит Эмили, – ты думаешь, это Ренато оставил череп у меня на пороге?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что я видела череп в «Ла Форесте», на одной из полок.

Рафаэль смеется.

– Этот череп принадлежал другу Вирджилио, художнику. Он рисовал странные картины: черепа, из которых растут цветы, и тому подобные вещи. Ренато не имеет к нему отношения.

– Может, есть еще один череп?

– Одного достаточно, не думаешь?

– Я не знаю, – с сомнением отвечает Эмили. – Я все-таки думаю, это мог быть он. Он мог пытаться напугать меня, чтобы я остановила раскопки. Они же на моей земле, в конце концов.

– Он бы не стал впутывать в это тебя, – возражает Рафаэль. – У него разборки со мной. Он еще устроит какую-нибудь пакость, просто чтобы мне насолить, дай только время.

– Что будешь делать? – спрашивает Эмили.

Рафаэль широко улыбается, сверкая белыми зубами на фоне грязного лица.

– Я не сдамся без боя. Можешь быть уверена.

Глава 3

Первое, что замечают Эмили и Петра друг в друге при встрече, – это то, что они обе как никогда отлично выглядят. Эмили скинула килограммов шесть, подстригла и осветлила волосы (в итальянском стиле). А Петра чуть поправилась, волосы отросли длиннее, чем Эмили когда-либо видела, и почти касаются плеч.

– Я рада тебя видеть, – говорит Эмили, обнимая Петру, которая, как обычно, несколько сдержанна.

– И я тебя. Ты прекрасно выглядишь.

– И ты.

Они улыбаются друг другу, чувствуя, как много предстоит рассказать.

Но сначала они говорят о детях (Джейк играет в школьной футбольной команде, Гарри ходит на занятия с логопедом) и о том, как потрясающе быть вдвоем в Италии. Вместо того чтобы ехать сразу домой, Эмили везет Петру в Arezzo, и они обедают в крошечном ресторане в старой части города, где дома скучились вокруг веерообразной пьяццы.

– Летом здесь устраивают рыцарские турниры, – говорит Эмили. – Это часть Палио[130].

– Я думала, что Палио проходит в Сиене, – удивляется Петра, накручивая пасту на вилку.

– В каждом тосканском городе проходит Палио, – поясняет Эмили. – Даже в Монте-Альбано. Все надевают одежду эпохи Средневековья. Это удивительно.

– Расскажи мне про карнавал, – просит Петра. – Нам правда придется наряжаться?

– Нет, если не хочешь. Просто мы с детьми пообещали быть на передвижной сцене и все наряжаемся ангелами.

– Господи. Ты же неверующая?

– Нет, – отвечает Эмили, макая в соус кусочек хлеба. – Хотя я подружилась с местным священником.

– Господи, – снова говорит Петра, но без злости. Она выглядит на удивление расслабленной, в голосе отсутствует привычная напряженная смесь юмора и отчаяния.

– Итак, – произносит Эмили, когда они пьют кофе, – расскажи мне о Даррене.

Петра смеется, вздыхает, а потом снова смеется.

– Что рассказывать? Мы ходим гулять, ходим к нему, чтобы заняться любовью, потом я иду домой и делаю вид, что ничего не произошло. В школе мы стараемся друг с другом не разговаривать. Похоже на роман на стороне, только никто из нас не в браке.

– Он тебе нравится?

– Нравится? Конечно, он мне нравится. Я готова сдирать с него штаны. Но если ты спрашиваешь, люблю ли я его, то я не знаю. Честно, не знаю.

– Он познакомился с детьми?

Петра смеется, но на этот раз невесело.

– Господи, нет. Хочу нравиться ему подольше.

– А он… – начинает Эмили, но потом останавливается. Она собиралась спросить, знает ли он о Гарри, но поняла, что это прозвучит так, словно Гарри для Петры – какое-то препятствие, что довольно бестактно, мягко говоря.

Но Петра отвечает на другой вопрос.

– О да, он очень хочет с ними познакомиться. Постоянно об этом говорит. Просто я другой человек, когда я дома с детьми. Я мама. Я не уверена, хочу ли показывать ему эту свою сторону. Он меня знает как учителя, как человека. Я хочу все так и оставить.

– Разве ты не человек, когда ты с детьми? – спрашивает Эмили, хотя прекрасно понимает, о чем та говорит.

– Нет, – тут же отвечает Петра. – Я вещь. Стул, чтобы сидеть, платок, чтобы вытирать носы, магнитофон, чтобы читать рассказы, машина, чтобы готовить обед. Я не хочу, чтобы Даррен увидел меня вытирающей носы, вспыльчивой, делающей сэндвичи. Он вообще-то думает, что я классная.

– Ты классная. И ты классная мама.

– Боже, спасибо, милая, – протягивает Петра, допивая кофе. – Теперь расскажи о себе. Почему ты вся светишься, как рождественская елка?

Эмили краснеет.

– Вообще… У меня тут была интрижка. – Она нервно хихикает от неуместности этого слова. Интрижка. Звучит как какой-то странный деревенский танец. Приглашайте партнеров на Тосканскую интрижку.

– Интрижка? – повторяет Петра. – С кем?

– С Рафаэлем. Археологом, про которого я рассказывала.

– Я думала, у него борода.

– Он ее сбрил. В общем, он занимался раскопками возле нашего дома, и мы подружились; он прекрасно ладит с детьми и принес нам собаку. Помнишь, я рассказывала тебе о ней?

– Да, датского дога или что-то в этом роде.

– Немецкую овчарку. Ну вот, а когда дети были в Анг-лии с Полом, Рафаэль пригласил меня на ужин, и все.

– Вы переспали?

– Да. – Эмили думает, как плохо подходит эта фраза к их голодному, отчаянному сексу под звук дождя, бьющегося о стекло. – Да, переспали. Это было невероятно.

– Черт побери, Эм, – говорит Петра. – Ну ты темная лошадка. Так вы теперь вместе, ты и этот как-его-имя?

– Рафаэль. Я не знаю. В смысле, мы переспали, и это было чудесно, но с тех пор он одержим только своими раскопками. Понимаешь, он нашел этрусскую гробницу.

– То есть он предпочел выкапывание мертвецов сексу с тобой?

– Если так можно выразиться… – Эмили думает о мертвецах, первых двух скелетах и загадочных этрусках (хотя в гробницах нет тел; видимо, этруски сжигали своих мертвецов). Может, Рафаэль любит их больше, чем ее? Любит ли он ее вообще? Она вспоминает его лицо, когда он сказал, что не собирается сдаваться без боя. Может, она просто часть этого боя за реализацию его амбиций?

– Я не знаю, – говорит она вслух. – Я не знаю, что происходит. Но что-то происходит.

Петра улыбается. До неприятного понимающей улыбкой.

– И когда же я познакомлюсь с этим Рафаэлем?

– Не на карнавале, – отвечает Эмили. – Ангелы не совсем его тема.

* * *

Рафаэль все-таки приходит на карнавал. Сначала Эмили его не замечает, потому что занята сценой и хором гиперактивных ангелов, стараясь удержать не только Чарли, но еще и Пэрис, которая хочет улизнуть, чтобы увидеть Андреа. Ночь стала хаотичным буйством громкой музыки, мужчины в средневековых одеждах несут знамена, чудовищные макси и сигнальные огни. Когда процессия завершается, Пэрис и Сиена исчезают, а Эмили берет Чарли и идет купить сэндвич с поркеттой. Она встречает Петру у прилавка, та пьет глинтвейн из пластикового стаканчика.

– Смотри, – говорит она, – это не твой археолог там стоит?

Эмили смотрит.

– Да, – отвечает она. – Как ты узнала?

– Просто он весь в грязи.

Рафаэль и правда весь в грязи. Он в тяжелых ботинках и светоотражающей куртке, похожей на те, что носят дворники в Англии, и, видимо, только пришел с раскопок. Он наблюдает за хвостом процессии со знакомой полуироничной ухмылкой на лице.

– Рафаэль! – Эмили поднимает руку.

– Миссис Робертсон. – Он шагает им навстречу, разгоняя толпу детей в костюмах животных из джунглей.

– Хочу познакомить тебя с моей подругой Петрой.

– Счастлив познакомиться, – серьезно произносит Рафаэль.

– Вы хорошо говорите по-английски.

– К сожалению, я учился в Америке. Эмили считает, что у меня ужасный акцент.

Эмили так удивляется, что он называет ее «Эмили» вместо «миссис Робертсон», что даже подпрыгивает.

– Она жуткий сноб, – соглашается Петра.

– Я не сноб, – пылко протестует Эмили. – Это ты не даешь своим детям смотреть EastEnders.

В этот момент ребенок самой Эмили требует внимания, начиная тянуть ее к грилю с поркеттой. К тому моменту, когда они возвращаются, Петра и Рафаэль увлечены разговором. Эмили выхватывает отдельные слова: «выдающиеся находки» (Рафаэль), «превосходная еда» (Петра). Она рада, что Петра поладила с Рафаэлем (Эмили знает, что в противном случае Петра бы не стала с ним так долго болтать), но начинает чувствовать себя немного лишней. А еще она жутко замерзла. Стоит морозная февральская ночь, а на ней всего лишь белая накидка поверх джинсов и джемпера. Руки, сжимающие сэндвич с поркеттой, уже посинели от холода.

– Вот, – говорит она Петре. – Я принесла тебе один. Они очень вкусные.

– Где мой? – спрашивает Рафаэль.

– Тебе я не взяла, – отвечает Эмили. Рафаэль смеется.

– Какая вы жестокая женщина, миссис Робертсон. – Потом он снимает куртку. – Вот, – говорит Рафаэль. – Ты замерзла. – Он заворачивает Эмили в тяжелую куртку. Она так удивлена и смущена, что теряет дар речи. – Я найду нам чего-нибудь выпить, – произносит он и исчезает в разноцветной толпе.

– Повезло тебе дурехе, – медленно говорит Петра.

Потом они идут к площади, чтобы посмотреть, как средневековые шуты жонглируют огнем. Рафаэль с Чарли на шее болтает с полицейским Тино. Петра разговаривает с Моникой. Они сразу друг другу понравились; забавно, что только сейчас Эмили поняла, как они похожи. Интересно, почему ее больше тянет к язвительной Монике и Петре, чем к добродушной Антонелле? На другой стороне площади она видит Пэрис и Андреа, он ее обнимает, и даже отсюда видно, что Пэрис выглядит счастливой. Антонелла как-то спросила у Эмили, не возражает ли она, что Пэрис встречается с мальчиком на два года старше. «Возражаю? – хотела сказать Эмили. – Да я вне себя от счастья». Но она просто улыбнулась и сказала, что, конечно, не возражает, ведь Андреа такой милый мальчик. Она не думает, что причина перемен в Пэрис – это полностью заслуга Андреа (дело также в Тотти и этрусках), но он чертовски сильно помог.

Пока они смотрят на жонглеров (очень виртуозно, но через какое-то время наскучивает; самим им, конечно, такое не под силу, но не очень-то и хотелось), она слышит, как кто-то зовет ее по имени. Это дон Анджело в русской шляпе, в которой он похож на шпиона. Он окружен, как обычно, восхищенными пожилыми женщинами, среди которых и Олимпия. Эмили подходит к ним.

– Вам нравится карнавал? – спрашивает дон Анджело.

– Очень, – вежливо отвечает Эмили.

– Не такой хороший, как в прошлом году, – говорит одна из женщин.

– Я не была в прошлом году, – отвечает Эмили. А где она была в прошлом году? «Развлекала клиентов Пола, – думает она, – или писала колонку о радостях жизни в тосканской общине».

– Как проходят раскопки? – спрашивает дон Анджело. Несмотря на прошлые возражения, священник, кажется, смирился с ними и как-то раз даже удостоил своим присутствием (разбрызгав святую воду по размытой дороге и помолившись за мертвых, чем очень развлек волонтеров).

– Нормально, я думаю, – говорит Эмили.

– Их уже одобрили? – вкрадчиво спрашивает Олимпия.

– Почти, – вызывающе отвечает Эмили. – Вы можете спросить Рафаэля. Он вон там. С Чарли.

– Бедный ребенок, – бормочет Олимпия.

Оглянувшись, Эмили видит, что Рафаэль разговаривает с Ренато. Она слишком далеко, чтобы разглядеть их лица, но Ренато, кажется, выглядит примирительно: он жестикулирует и разводит руками в извинениях. Что характерно, он одет элегантно, даже официально, в длинное черное пальто и эффектный красный шарф. Рядом с ним Рафаэль выглядит чернорабочим.

Дон Анджело прерывает ее размышления, вежливо кашлянув.

– С вашего позволения, я бы хотел зайти к вам на следующей неделе, – говорит он. – Олимпия просит меня помолиться. Она переживает за дух своего отца.

– Я его почувствовала, – вдруг вставляет Олимпия. – Я чувствовала его по всему дому. Его душа не успокоилась.

– Чушь, – отрезает Эмили. Ей не нравится думать о духе Карло Белотти, шатающемся по дому без приглашения.

– Чушь, значит, да? – угрюмо спрашивает Олимпия. – Что ж, послушайте, что я вам скажу, синьора Робертсон. Я как-то подметала зал и отчетливо услышала, как кто-то насвистывал La Donna è mobile. Что вы на это скажете?

Эмили не придает этому значения, но дон Анджело мягко говорит:

– Ах, как Карло любил эту мелодию. Много, много раз я слышал, как он ее поет или насвистывает.

Олимпия, глубоко тронутая, сжимает его руку, а Эмили задумывается, откуда дон Анджело так хорошо знает музыкальные вкусы Карло Белотти, если, как он утверждал, они были едва знакомы?

Чарли засыпает на руках Рафаэля еще до фейерверка, а Эмили мерзнет, несмотря на дворницкую куртку. Она потеряла из виду Пэрис, а Сиена где-то в центре шумной компании молодых людей, толпящихся у пиццерии. Петра и Моника все еще увлеченно беседуют. Сейчас они обсуждают, как мужчины боятся сильных женщин, и, кажется, проговорят всю ночь.

Рафаэль кладет руку на плечо Эмили.

– Ты хочешь поехать домой?

– Я бы хотела, – вздыхает Эмили. – Но как же Петра и девочки?

– Петра может отвезти их на твоей машине. А я заберу вас с Чарли на джипе.

Но Петра, как ни удивительно, боится вести леворульную машину.

– Здесь так темно, – говорит она. – Я ни за что не найду поворот.

– Не волнуйся, – успокаивает Моника, – я отвезу их домой. Ты поезжай с Рафаэлем, – она пристально смотрит на Эмили.

– О, спасибо, Моника. Просто Чарли так вымотался.

– Без проблем. Можешь оставить машину здесь и забрать ее утром.

– Да, – с благодарностью отвечает Эмили. – Ты не против, Пит?

– Хорошо, – соглашается Петра. Она, кажется, замерзла, но все еще полна энергии, глаза сверкают под вязаной шапкой. – Я бы не хотела пропустить фейерверки.

– Сиена все равно, скорее всего, поедет домой с Франческой. – Франческа теперь лучшая подруга Сиены. Они часами переписываются, болтают по телефону, и, что удивительно, при этом им всегда есть о чем поговорить при встрече. Сиена уверяет, что намного круче иметь лучшую подругу, чем бойфренда.

Пэрис с Андреа стоят возле гриля с поркеттой и слушают джазовый оркестр. Эмили не напоминает ей, что на Феррагосто Пэрис заявила, что ее тошнит от запаха поркетты. Она вообще не хочет вспоминать Феррагосто, когда она думала, что потеряла Пэрис во всех возможных смыслах.

– Ты не против, дорогая? – спрашивает она, обрисовав план.

– Да, хорошо, – неопределенно отвечает Пэрис. – Я вообще еще не хочу уходить.

– Я присмотрю за ней, миссис Робертсон, – серьезно говорит Андреа. Пэрис ударяет его кулаком, в шутку, но сильно.

– Я сама могу за собой присмотреть, – парирует она.

Поднимаясь на холм с Рафаэлем, Эмили снова вспоминает ночь Феррагосто. Как она бежала через толпу с Чарли, висящим на руках мертвым грузом, в отчаянии пытаясь найти Пэрис. Она вспоминает, как устрашающе звучали фейерверки – словно выстрелы, блицкриг. Она вспоминает свое облегчение, когда увидела Пэрис дома, в безопасности, спящей в компании сумасшедшего владельца отеля в Торки. Теперь Чарли несет Рафаэль, и вес ребенка совсем не влияет на резвость его шага. Она не совсем понимает, о чем думает Рафаэль и почему он так хотел уйти с карнавала пораньше. Она знает только, что темная ночь, шум толпы и звук начавшихся на пьяцце фейерверков теперь кажутся не враждебными, а дружелюбными и очень успокаивающими.

– О чем вы говорили с Ренато? – спрашивает она, вприпрыжку поспевая за Рафаэлем.

– О, он спрашивал, что мы нашли. Делал вид, что ему интересно. Он надеется, что мы не найдем ничего серьезного. А то он никогда от меня не избавится.

– Но ты ведь уже нашел что-то серьезное.

– Да, – признает Рафаэль. – Однако люди и раньше обнаруживали гробницы. Я бы хотел найти что-то совершенно новое. Что-то, что изменит мир.

– Затерянную Атлантиду? – поддразнивает Эмили. Рафаэль смеется.

– Что-то вроде того.

Глядя на лицо Рафаэля, залитое лунным светом, Эмили чувствует в нем ту же потребность защищать, которую она испытывает к своим детям. Ей нравится, как страстно Рафаэль увлечен своими этрусками, этими загадочными людьми, которые мертвы уже почти две тысячи лет. Но еще она думает, что он хочет слишком многого. Как может подобное открытие перевернуть мир? Как может кусок старого камня сделать это?

Они подходят к джипу. Эмили берет Чарли, и из ее руки выскальзывает кусочек розовой бумаги.

– О нет, – сокрушается она. – Теперь я не выиграю в лотерею.

Рафаэль ухмыляется, его лицо освещают фары проезжающей машины.

– Ты выиграла меня, – говорит он. – Я – главный приз.

В эту ночь они занимаются любовью иначе. Без бурной лихорадки первого раза. Они держат друг друга в объятиях, не торопятся и наслаждаются друг другом. Один или два раза Эмили чувствует, что вот-вот скажет: «Я люблю…», но вовремя останавливает себя. «Я люблю это, – твердо говорит она себе. – И ничего больше».

Рафаэль уходит до того, как возвращаются девочки, но еще долгое время Эмили лежит абсолютно неподвижно, улыбаясь в темноте.

Глава 4

Письмо, которого Эмили ждала двадцать лет, приходит через неделю после начала Великого поста. День начинается как обычно. Она привычно забирает почту из ящика в конце насыпной дороги, куда ее доставляют на американский манер. Она бросает письма на переднее сиденье, спрашивает Чарли, сидящего сзади: «Все хорошо, Мишка Чарли?» – и едет в scuola materna. Играет диск с детскими песенками, и время от времени Эмили смотрит на почту, разбросанную по шикарному кожаному сиденью «альфы». Сверху лежит квитанция, чуть ниже – открытка с Королевским павильоном от Петры; остальное не видно. Она счастливо едет дальше, останавливаясь перед рыжим котом, который медленно и презрительно переходит дорогу, и аккуратно притормаживает на поворотах, потому что дорога все еще покрыта льдом.

– Мне больше не нравятся эти песни, – сообщает Чарли.

Она привозит Чарли в scuola materna, радостно замечая, как быстро его затягивает в толпу смеющихся и кричащих детей. Эмили машет Монике, которая пытается заставить шумную детскую массу тихо сидеть кружком, и идет обратно к машине. Она не открывает письма, потому что у нее всего десять минут, чтобы добраться до scuola elementare, начальной школы, где она преподает английский.

Старое каменное здание школы расположено в самом центре Монте-Альбано. Она оставляет машину на крошечной парковке и достает сумку из багажника. Подумав секунду, запихивает письма в сумку. Может, получится почитать их на перемене.

Ее первое занятие – с группой шестилеток. Они поют: One, two, three, four, five, once I caught a fish alive – так она учит их считать. Маленькая девочка по имени Шэрон (в честь Шэрон Стоун, сейчас это очень популярное имя в Италии) настаивает на том, чтобы весь урок держать Эмили за руку. Мальчик по имени Кевин (в честь Кевина Костнера) кружит рядом, изображая из себя машину. Эмили, сколько может, не обращает на это внимания, а потом сажает его рядом с собой. Он поднимает на нее трогательные глаза.

– Вы мне нравитесь, синьора Робертсон, – говорит он, не получая ответа.

Они сидят кружком, и дети, притворяясь разными животными, знакомятся друг с другом по-английски. I am a cat. I eat mouses[131]. Эмили любит детей, но они отнимают очень много сил. Она не понимает, как люди вроде Антонеллы могут заниматься этим целый день. Ближе к концу рабочего дня, в полдень, она уже так устала, что не может разговаривать.

На перемене она забывает про письма, потому что директриса, очаровательная монашка сестра Катерина, просит ее помочь перевести пасхальную песенку на английский. Эмили изо всех сил старается, но не может подобрать английский эквивалент для новены[132]. Она не первый раз чувствует себя некомфортно, встречаясь с католической частью школьной жизни, хотя сестра Катерина уверяет ее, что отсутствие веры совсем не проблема.

– Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя в нашей школьной семье как дома.

И Эмили правда чувствует. Ей нравятся остроумные перепалки коллег, идеалистичных и циничных одновременно. Ей нравится, когда дети поют с таким невинным удовольствием, смакуя слова, словно жуют торт. Она любит быть частью всего этого, любит быть синьорой Робертсон с полной сумкой английских сказок и народных песен.

Затем у нее урок с десятилетними детьми, которые пишут рассказ на английском. Это совместная работа под названием: «Робин Гуд играет за “Манчестер Юнайтед”». Ей нравится, как они смешивают старых и современных героев (Дэвид Бэкхем появляется в качестве давно потерянного близнеца Робина). После этого занятия рабочий день заканчивается, и она спешит к машине. Нужно забрать Чарли в двенадцать тридцать, и она не хочет попасть в пятничную пробку из туристов.

Ей везет. Дороги пустые, и она приезжает к scuola materna на десять минут раньше. Только тогда она вспоминает о письмах. Достает сумку из багажника и роется в ней, перебирая кучу ручек, чеков и пальчиковых кукол. Она пролистывает квитанции, улыбается открытке Петры («Дома, все хорошо. На чай были чипсы и Даррен. Привет детям и сексуальному Р.»). И тут ее сердце замирает. Последнее письмо отправлено из главного офиса газеты. Это дорогой кремовый конверт, адрес написан жирными черными чернилами. Она переворачивает и читает обратный адрес: «Миссис Джина Бартницки». Дрожащими руками Эмили открывает конверт. На колени падают письмо и рекламная листовка.

Моя дорогая Эмили!

Надеюсь, ты не против, что я пишу спустя столько времени, но я так часто вспоминала тебя все эти годы. Как ты можешь видеть, я открываю новый ресторан в Болонье, и я буду очень счастлива, если ты сможешь прийти на ночь открытия. Я уже давно хотела вернуться в Италию, и после того как в прошлом году мой дорогой Ник умер, я все-таки решилась на этот шаг.

Очень надеюсь, что у тебя все хорошо. Я читала твою колонку каждую неделю и очень радовалась, что жизнь к тебе благосклонна.

С любовью, как всегда,

Джина.

P.S. Непременно приходи на открытие. Майкл будет там. Он сейчас живет в Италии, и я знаю, что он хотел бы снова тебя увидеть.

Эмили смотрит на листовку. Глянцевый черно-золотой шрифт сообщает, что новый ресторан под названием «Витторио» откроется в Болонье в марте. Ночь открытия будет в пасхальную субботу. На обратной стороне фотография Джины с подносом брускетт[133]. Она почти не изменилась: рыжие волосы, золотые серьги, широкая приглашающая улыбка. Как же сильно нервничала Эмили, когда впервые с ней познакомилась. Как до нелепого благодарна она была, когда Джина ее приняла. Каким чудом казалось то, что эта потрясающая и шикарная Джина действительно одобрила ее в качестве жены для Майкла.

Майкл. После стольких лет она наконец снова его увидит. Вот так-то, она была права все это время. Однажды она откроет двери «Витторио», и он будет там. Пусть это другой «Витторио», но главное – результат. Она снова увидит Майкла. «Он сейчас живет в Италии, и я знаю, что он хотел бы снова тебя увидеть». Этот опустошающий постскриптум. Майкл. В Италии. Все это время она думала, что он так далеко, а он совсем рядом, здесь, в Италии. Знал ли Чед все это время? А если так, почему не сказал ей об этом в Болонье? Она видит, как Майкл медленно движется к ней, как одна из стрел в начале «Папашиной армии», неумолимо пересекающая Европу. Она вздрагивает. Да что с ней такое? Это должен был быть самый счастливый день в ее жизни.

– Мам! – Эмили подпрыгивает от неожиданности. Злой Чарли стоит у окна машины, Моника за его спиной.

– Милый! – Эмили выскакивает из машины. – Извини, пожалуйста!

– Чарли забеспокоился, когда ты не пришла к воротам, – говорит Моника. – Но я увидела твою машину и поняла, что ты здесь.

– Извини, – снова произносит Эмили. – Я читала письмо.

– Ты была в другой реальности, – говорит Моника. – Надеюсь, ничего страшного?

– Нет, – говорит Эмили. – Ничего страшного.

* * *

Неподалеку от Королевского павильона (по крайней мере, географически) по супермаркету ходит Петра. С ней Гарри, против воли втиснутый в детское сиденье на тележке. Обычно она старается не брать его в магазины, потому что свет, толпа и ошеломляющее множество товаров на полках его расстраивают. Но сегодня у нее нет выбора – завтра у Джейка день рождения, и нужно купить несколько вещей для вечеринки. У нее есть полчаса до того, как забрать Джейка из кружка. Она нервничает из-за этого, и ее беспокойство передается Гарри.

Петра пытается сделать глубокий вдох и заставляет себя успокоиться.

– Так, – говорит она Гарри фальшиво бодрым тоном. – Что дальше? Конфеты для подарков гостям. Что возьмем? – Логопед велел ей задавать открытые вопросы.

– Сыр! – отвечает Гарри громко. – Сыр! Томас!

Кажется, вопрос был слишком открытым.

– Минуту, – отвечает Петра уже не так бодро, поворачивая с тележкой за угол и почти снеся стеллаж с пасхальными яйцами.

– Сыр! Томас!

– Хорошо, хорошо. – Она делает шаг назад, берет пачку CheesStrings и дает ее Гарри. Раньше она презирала мам, которые так делали (неужели нельзя подождать, пока выйдешь из магазина?), но теперь она даже не раздумывает: что угодно, лишь бы Гарри успокоился.

Гарри благосклонно молчит и жует, а она бросает в тележку упаковки ярких пищевых добавок. Сладости, лимонад, бумажные полотенца, шарики, скатерть с принтом «Сумасшедший футбол». Гарри начинает издавать зловещий звук.

– Почти закончили, – выдыхает она, бросаясь в проход с напитками. Нужно взять что-то алкогольное, чтобы все мамы были довольны. Красное вино? Белое вино? Скипидар?

Звук, который издает Гарри, становится громче, она замечает, что на них начинают оглядываться, и шепчет: «Ш-ш-ш». Шепчет больше для людей, понимая, что это не поможет успокоить Гарри.

Резко оживает громкоговоритель. Гарри начинает кричать. Его крик – самый пронзительный звук в мире, который он издает только во время сильного стресса, и Петра знает, что если он начал, то уже не остановится.

– Ш-ш-ш, – умоляет она. Гарри продолжает кричать. На них кидают испуганные взгляды. «Он уже большой мальчик, чтобы так себя вести», – говорит кто-то осуждающе.

«Он, может, и большой, – хочет закричать Петра, – но еще у него аутизм. Оставьте нас в покое!»

Толкая тележку с кричащим пассажиром, она бежит вдоль ряда, мимо еще одного стеллажа с яйцами и лицом к лицу сталкивается с Дарреном.

Минуту они просто смотрят друг на друга. Даррен, как никогда похожий на Джорджа Клуни, держит корзинку с холостяцкими покупками: красным вином, стейком, картошкой фри. На нем спортивный костюм, и он, очевидно, зашел сразу после зала: волосы еще влажные после душа, через плечо перекинута спортивная сумка. В эту секунду от контраста между их жизнями Петру начинает физически тошнить.

– Петра, – наконец произносит Даррен.

– Привет, Даррен, – говорит Петра. – Познакомься с Гарри.

Эмили едет домой в трансе. Она снова увидит Майкла. Может, нужно написать Джине о том, что она приедет? О господи, что ей надеть? Слава небесам, она немного похудела. Она успеет сделать ботокс?

– Мамочка, – говорит Чарли с заднего сиденья, – мы сегодня выучили новую песню. Хочешь, я ее спою?

– Да, пожалуйста.

Пока Чарли немелодично напевает, Эмили думает о Майкле. Он изменился? Будет ли он таким же высокомерным, щедрым, нетерпеливым, безупречно уверенным? Он все еще красив? Эмили знает, что она уже не красавица, хотя никогда, собственно, ею и не была, но Майкл точно должен быть таким же красивым, как всегда. Она не переживет, если он потолстел или облысел.

Сзади Чарли поет про кукушку и возвращение весны.

«Весна возвращается, – думает она, – но не мой друг». Откуда это? Но он возвращается, разве нет? Чудеса случаются. Зима прошла, сошел снег, начали показываться зеленые ростки. Она снова увидит Майкла.

Когда они подъезжают к дому, возле него стоит Рафаэль. У него в руке топор, и он похож на какого-то героя из сказки – возможно, на лесоруба, который спасает Красных Шапочек.

– Я подумал нарубить вам дров, – объясняет он, указывая на ствол дерева, которое упало во время наводнения в январе. Сейчас оно превратилось в аккуратные поленья, идеальные для камина.

– Спасибо, – плоско говорит Эмили. – Это очень любезно.

– Я выучил новую песню! – вопит Чарли, когда Рафаэль вытаскивает его из машины. – Можно мне топор?

– Не в этой жизни, Carlito. Но можешь мне помочь отнести дрова.

– Спасибо большое за дрова, – снова говорит Эмили. – Не стоило.

– Без проблем, – отвечает Рафаэль с нарочитым американским акцентом, от которого она обычно смеется.

– Очень любезно, – повторяет она. Рафаэль с любопытством смотрит на нее.

– Ты в порядке?

– Да, все хорошо. Может, выпьешь кофе?

– Нет, спасибо. Мне нужно вернуться на раскопки. Мы сегодня проводим анализ почвы. О, кстати, у меня есть для тебя приглашение.

– Приглашение? – тупо повторяет Эмили.

– Да, на восьмидесятый день рождения Зио Вирджилио. В пасхальную субботу в «Ла Форесте». Придешь?

– Извини, Рафаэль, – медленно говорит Эмили. – Не думаю, что получится.

Глава 5

На смену морозному февралю приходит дождливый март, но это не то чудесное возвращение весны из песни Чарли про кукушку. Место раскопок залито водой, всюду грязь; волонтеры снуют по террасе и уже затоптали мелиссу. Эмили простудилась, а Чарли кашляет уже четвертую ночь. Но что хуже всего, Рафаэль уехал. В Рим на конференцию.

Когда она сказала, что не сможет пойти к Зио Вирджилио, он спросил почему. «Давай, – уговаривал он, – будет весело». «Я не могу, – ответила она, – я иду на открытие ресторана в Болонье». – «Открытие ресторана? Кто из твоих знакомых управляет рестораном?» – «Мама моего друга из университета». – «О боже, случайно не того глупого парня-медика, о котором ты мне рассказывала?» – «Да, так уж получилось, только теперь он всемирно известный нейрохирург». – «Тогда, возможно, они подадут к столу чьи-нибудь потроха», – проворчал Рафаэль, после чего сердито потопал прочь к своим раскопкам.

И это был их последний разговор. Она видела его издалека, когда он копал или выкрикивал команды. Один раз она наблюдала, как он играл в футбол с Чарли и его другом Эдоардо. Но когда она помахала рукой, он ее проигнорировал. Она хотела подойти и извиниться, но за что? Она имеет право встречаться с другими людьми, даже с бывшим парнем. В конце концов, Рафаэль сам на Рождество улетел в Америку, и она не ревновала, разве не так? Ладно, самую малость, но она ему об этом не говорила.

Она пытается сосредоточить мысли на потрясающей перспективе снова увидеть Майкла, но ей сложно воссоздать радость той секунды, когда она увидела имя Джины на обратной стороне. Она становится ужасно раздражительной и забывчивой. Тотти часто остается на целый день без прогулки, и она дважды забывает забрать Пэрис от Андреа (не то чтобы Пэрис сильно из-за этого переживала).

Однажды утром, доставив Чарли в scuola materna и подъезжая к дому, она видит Олимпию и дона Анджело, поджидающих ее на пороге. О господи, она забыла, что сегодня день Великого Экзорцизма. Эмили надеется, что у нее есть печенье или что-то подобное, чтобы их угостить. Она уверена, что дон Анджело не захочет изгонять демонов на голодный желудок.

– Извините, – говорит она, выпрыгивая из машины. – Вы давно ждете?

– Non fa fiente[134], – отвечает дон Анджело, царственно махая рукой. На весеннем солнышке он выглядит довольно болезненным, черное пальто свободно свисает с плеч. «Веспы» нигде нет; должно быть, он приехал с Олимпией в ее трехколесном фургончике.

Олимпия выглядит так, словно ей есть что сказать на эту тему, но она тоже любезно улыбается, когда Эмили впускает их в дом. Тотти громко приветствует гостей, с надеждой предлагая им бросить ему мячик.

– Прекрасная собака, – говорит дон Анджело, поглаживая его.

– Очень грязный, – с неодобрением в голосе произносит Олимпия. – Он должен жить на улице.

Эмили делает кофе и торопливо раскладывает на тарелке поломанное песочное печенье. Когда она возвращается в гостиную, Олимпия обвинительно смотрит на топор для рубки деревьев.

– Очень опасно, когда в доме малыш, – замечает она.

– О да, – соглашается Эмили. – Я как раз собиралась его убрать. Просто Рафаэль колол дрова для нас.

Олимпия еще сильнее хмурится, но дон Анджело говорит:

– Ах, милый Рафаэль. Как счастлив он, должно быть, что нашел останки этрусков.

– Но вы же были против раскопок, – замечает Эмили.

Дон Анджело отмахивается от прошлого широким жестом.

– Это было тогда. Я беспокоился… но сейчас все, кажется, хорошо. С мертвыми обращаются с почтением. – Он вздыхает и гладит Олимпию по руке. – А теперь, Олимпия, время для недавно почивших. Дух твоего отца. Говоришь, ты почувствовала его присутствие?

Олимпия вздрагивает. Настал ее час.

– Много-много раз, – выразительно говорит она. – Иногда в этой комнате я чувствовала его очень близко, почти возле руки. Слышала, как он дышит, хотя комната пуста. В другие разы я что-то видела уголком глаза: его красную рубашку (он был большим фанатом Гарибальди, как вы помните, дон Анджело), его черные волосы, кепку, которую он постоянно носил. И музыка! La donna è mobile звучала прямо из воздуха. Я думаю, он пытается что-то сказать мне, падре. Я думаю, его душа не упокоилась, как должна была.

Эмили поражается, каким встревоженным выглядит дон Анджело от этой суеверной чепухи. «Наверное, – думает она, – священникам нужно принимать сверхъестественное всерьез». Но она думала, что у дона Анджело останется хотя бы толика здорового скептицизма. Вместо этого он сам становится ужасно похож на привидение с белым как мел лицом. Он поднимает дрожащую руку.

– Я произнесу молитвы для изгнания духов. Мы должны вместе помолиться за его душу.

– О нет, – возражает Эмили. – Я же вам точно не нужна? Я не… ну, я не то чтобы…

– Конечно, вы нам нужны, синьора Робертсон, – говорит дон Анджело. – Это ваш дом.

– Может, у них в Англии нет привидений, – ядовито предполагает Олимпия.

Это задевает патриотические чувства Эмили.

– Конечно, у нас есть привидения, – разгорячившись, рассказывает она. – Как же Анна Болейн? Ее призрак гуляет по замку Хевер. И в Лондонском Тауэре. – Ее взгляд падает на фотографию на высокой полке. – А Хэмптон-Корт? – торжествующе спрашивает она. – Там кучи привидений. – Она тянется за фотографией Сиены и Пэрис в Хэмптон-Корт, сделанной много лет назад, когда Пэрис было всего пять. При этом она что-то смахивает, и оно падает на пол. Это крест. Крест, найденный на трупе Карло Белотти.

Дон Анджело поднимает его.

– Держи, – говорит он Олимпии. – Наверно, ты захочешь его сохранить. Он должен быть тебе дорог.

Дальнейшие события происходят так быстро, так неожиданно, что Эмили потом понадобится несколько дней, чтобы выстроить их в связную цепочку. И когда она это сделает, то поймет, что они навсегда впечатались ей в память.

Олимпия смотрит на дона Анджело. Он смотрит на нее сначала с добродушным беспокойством, а потом – с нарастающим ужасом.

– Assassino! – внезапно кричит она. – Убийца!

– Нет, – говорит священник, пятясь назад и поднимая руки в мольбе. – Нет… Я клянусь…

– Assassino! – снова кричит Олимпия. И бросается к топору.

– Нет! – вскрикивает Эмили. Слишком поздно.

Олимпия наступает на дона Анджело.

– Нет… – умоляет он со странным отчаянием. – Нет…

Она поднимает топор. Дон Анджело обрушивается на пол.

– Дон Анджело! – Эмили бежит к нему. Он лежит на боку с вывернутой рукой, лицо белое, как замазка. Проходит несколько секунд, прежде чем Эмили понимает, что топор его не тронул.

– Сердечный приступ, – доносится до нее отстраненный голос Олимпии из центра комнаты.

– Ради бога! – кричит Эмили. – Вызовите скорую!

Но Олимпия просто стоит там с топором в руке, как постаревшая Лиззи Борден[135]. Эмили хватает телефон (слава богу, он в кармане) и вызывает скорую помощь.

– Скорую. Вилла «Серена». Скорее!

Масса времени уходит на то, чтобы соблюсти все формальности, и Эмили боится, что дон Анджело умрет до того, как она закончит оформлять вызов. Но когда она кладет телефон, священник все еще дышит: ужасными хриплыми, свистящими вдохами. Олимпии нигде не видно.

– Я здесь, – говорит Эмили. – Не беспокойтесь. Все будет хорошо. Постарайтесь не разговаривать.

Дон Анджело улыбается. Задумчивая, болезненная улыбка растягивает синие губы.

– Я должен… – произносит он, – должен… рассказать кому-то. Я убил их. Понимаете? Я убил Карло и Пино. Нет… – останавливает ее священник, заметив, что Эмили хочет что-то сказать, – дайте мне закончить. О, я не нажимал на курок, но я убил их. Я был дозорным. Мне было пятнадцать. Я раньше… выполнял поручения, принимал сообщения для бригады и тому подобное. Я знал… все их секреты…

Он поверхностно дышит, веки дрожат от боли. Эмили снова пытается просить его не напрягаться, не волноваться, но он отмахивается слабой рукой.

– Я умираю, – говорит он. – Я это знаю. Я у ворот царства моего Отца. Я должен рассказать, иначе не смогу войти…

Тут Эмили внезапно понимает, что слышит исповедь священника.

– Я знал, где они прятались, – продолжает он. – Только я. Я знал, что они в пещерах. Мой отец пас овец на тех холмах. Я знал каждый сантиметр этой земли. Рамм, фашистский генерал, собрал всех горожан вместе и сказал нам… сдать партизан или умереть. Я знал, что он не лжет. Я знал, что он сделал с младенцем в Лукке. Я знал, что Рамм убьет всех нас не моргнув и глазом. Он был чудовищем.

Дон Анджело замолкает на минуту. Эмили слышит, как снаружи начинается дождь и как Тотти гремит чем-то на кухне. Она отчаянно хочет, чтобы быстрее приехала скорая.

– Я похоронил их, – говорит дон Анджело, его голос слабеет. – Я не мог оставить их там, все бы узнали, что произошло. Я похоронил их и оставил четки в могиле. Мне выдали их в школе, всем выдавали. Я положил свои четки в могилу и решил… – он снова умолкает, и Эмили наклоняется ниже.

– Что вы решили? – спрашивает она. Она знает, что он должен закончить рассказ. И знает, что осталось не так много времени.

– Стать священником, – наконец шепчет дон Анджело, – чтобы искупить то, что я натворил.

– И вы искупили, – убеждает Эмили. – Вы прожили хорошую жизнь. – Она не уверена, услышал ли он ее.

– Было тяжело, – говорит он со слабой улыбкой. – Было тяжело отказаться от всего. У меня была девушка… Олимпия.

– Что с ней?

– Она была моей девушкой. Дочь Карло. Двойное предательство. Поэтому я не хотел, чтобы Рафаэль там копал. Я знал, что он найдет.

– Но вы похоронили Карло, – мягко говорит Эмили. – Его душа упокоилась с миром.

Дон Анджело вздыхает.

– Я сделал то, что казалось мне правильным, – произносит он наконец. – Я хотел спасти город. Но я их предал. Это тяжкий грех.

– Послушайте, – говорит Эмили, склоняясь ниже, чтобы он слышал. – Вы спасли город. Вы их не убивали, их убил Рамм. Вы сделали то, что считали правильным. И вы были всего лишь ребенком.

Дон Анджело долгое время молчит, закрыв глаза. Когда он открывает рот, его голос так слаб, что Эмили едва его слышит.

– Я прошу прощения, – говорит он.

Эмили знает, что должна сказать. Наклоняясь к его уху, она произносит:

– Вы прощены.

Слабая, бледная улыбка трогает губы священника. К тому времени, как приезжает скорая, он уже мертв.

Глава 6

Дона Анджело хоронят в Страстную пятницу, и Эмили с трудом может вынести подобный символизм. Церковь со статуями, облаченными в пурпурный для Пасхальной службы, кажется, просела под тяжестью горя. Вдобавок к этому весь день идет дождь: все небо наполнено серыми слезами, непрерывно падающими вниз. Dies irae, dies illa[136], день траура, день скорби.

За несколько ужасных недель после смерти дона Анджело Эмили рассказывала свою историю много раз: полицейскому Тино, следователю, Антонелле, бессчисленным рыдающим женщинам на рынке. Подробности никогда не меняются: внезапный сердечный приступ, спокойная смерть, скорая, что приехала слишком поздно. «Che peccato[137], – говорят женщины. – Упокой Господь его душу, он был хорошим человеком, святым человеком».

Только Монике Эмили поведала правду. В ночь перед похоронами дона Анджело они пьют вино, и Эмили рассказывает подруге всю историю о том, как дон Анджело узнал крест из могилы Карло Белотти и выдал себя.

– Потому что Олимпия не узнала крест, когда впервые его увидела. Она никогда не видела его среди вещей отца. Единственным, кто мог узнать крест, был тот, кто положил его в могилу. Много лет назад.

Моника неожиданно полна сочувствия.

– Бедняга, – говорит она. – Какое бремя. Прожить всю жизнь, зная, что в пятнадцать лет был повинен в смерти двух человек, один из которых был отцом твоей девушки.

– Но он думал, что если бы не предал их, то погиб бы весь город.

– И, скорее всего, был прав. Ты слышала о Сант’Анна ди Стаццема? Это маленькая деревня неподалеку. Фашисты убили там больше пятисот человек – мужчин, женщин и детей – за укрывательство партизан. Тела нашли в конюшнях и амбарах, куда их всех сгоняли. Самым младшим был младенец – всего двадцать один день от роду.

– Это могло случиться и в Монте-Альбано.

– Да, и никого из нас бы здесь не было.

Они молчат несколько минут. В кухне тихо. Все дети спят. Тотти храпит у камина. Эмили наполняет бокалы.

– Я подозревала, что что-то тут нечисто, – говорит она наконец, – на похоронах Карло Белотти. Мне казалось, что есть какой-то секрет, но не знала какой. Я все думала о том, что сказал дон Анджело: «Мы молимся, чтобы нас не подвергали таким испытаниям». Откуда кто-то может знать, как он повел бы себя в такой ситуации? Пэрис говорит, что она сражалась бы, но я не так уверена в себе. Может, так называемые сотрудничающие просто делали все, что было в их силах.

– Может, – соглашается Моника. – Я знаю, что Вирджилио гложет то, что он прятался на холмах, а не сражался вместе с братьями, но он поддерживал семью Рафаэля. Он помог многим людям, включая мою бабушку. Мой дед попал в плен в Северной Африке. Вирджилио всегда кормил семью. Возможно, спас их жизни.

– Но все равно чувствует себя виноватым.

– Да. Это особенность католиков – вина, – она произносит это грустно и без злобы.

– Дон Анджело всю жизнь нес груз вины, – говорит Эмили. – Я надеюсь, что его душа успокоилась. – Она вспоминает последние, сказанные шепотом, слова: «Я прошу прощения». – «Вы прощены».

– Я тоже надеюсь, – мрачно соглашается Моника. – Он и правда был неплохим человеком. Всегда заступался за Рафаэля, когда Олимпия говорила о нем гадости.

– Олимпия! Она пыталась его убить. Я никогда не забуду выражение ее лица, когда она двинулась на него с топором. Она словно с ума сошла.

– Вы с ней виделись с тех пор?

– Да, но не разговаривали. Я как-то видела ее в городе, но она даже не поздоровалась.

– Должно быть, думает, что ты о ней рассказала.

– Какой смысл кому-то рассказывать? Она его не убивала.

– Но могла вызвать сердечный приступ.

– Может. Этого мы не узнаем. – Эмили на мгновение вспоминает дона Анджело: не последние мучительные минуты его жизни, но его лицо на похоронах, когда он молился за двух людей, которых предал; то, как он появился однажды у нее в саду, мнимый ангел в грязных кедах.

– Мне кажется, он знал. Знал, что ему осталось недолго, – говорит она.

– У него было слабое сердце, – отвечает Моника. – Один сердечный приступ уже был.

– Откуда ты это знаешь?

– Фабио, – издает смешок Моника. Фабио – новый парень Моники, кардиохирург из Падуи.

Эмили тоже смеется, думая о Монике и Фабио, о себе и Майкле. Она надеется, что роман Моники с врачом будет более удачным, чем ее.

– Ты можешь поверить, что Олимпия была девушкой дона Анджело? – спрашивает она. – Наверное, поэтому она была в такой ярости.

– Я слышала, что Романо тоже был в нее влюблен. Она, похоже, была той еще штучкой.

Эмили думает об Олимпии с ее бесформенным телом и крашеными черными волосами. Сложно представить ее молодой самодовольной красавицей.

– Романо был очень добр, – говорит она. – Он и Анна-Луиза присмотрели за детьми, пока я была в больнице с… доном Анджело.

– Романо не так уж и плох для убежденного фашиста.

– Он все еще в восторге от моего отца. Отправил ему книгу про Муссолини.

Моника смеется, допивая вино:

– Тут до сих пор много всего: фашисты, коммунисты, воспоминания о прошлом. Просто удивительно, что мы с этим живем. Но живем.

Похороны проводит младший брат дона Анджело, священник из Непала. «Интересно, что за мать такая, – размышляет Эмили, – которая вырастила двух сыновей-священников?» Глядя на ерзающего рядом Чарли, она думает, что ее собственная семья, похоже, избежала религиозных генов. Сиена и Пэрис тоже здесь: Сиена с виноватым видом наслаждается драмой; Пэрис киснет и оживляется, только когда видит Андреа.

В церкви полно людей, остались лишь стоячие места. Кажется, весь город пришел попрощаться с приходским священником. Зио Вирджилио, элегантный во всем черном, рядом со своим сыном Джованни и внуком Ренато. Романо и Анна-Луиза с сыном Бенито и его семьей. Все учителя из школы и плачущая сестра Катерина. Анджела из кафе, Джанкарло, Антонелла, полицейский Тино, мэр Умберто (который ударяется в слезы во время траурной речи). Даже Моника здесь, чтобы отдать дань уважения «старому психу». Все пришли, кроме одного человека, которого Эмили ищет и ищет глазами даже после того, как становится очевидным, что он не придет. Она, несмотря ни на что, не удивляется Олимпии – такой величественной в своей кружевной вуали, которая пробирается к передним рядам. Эмили перекидывается взглядами с Моникой, которая весьма мрачно улыбается.

Помимо брата из Непала у алтаря стоят еще по меньшей мере десять других священников. Горят свечи, и выцветшая фреска Благовещения взирает на них сверху. К тому времени как дети из начальной школы запевают песню о том, что все есть семья Господа, вся церковь залита слезами. Чтения сопровождаются печальными эмоциями присутствующих. Затем собрание перемешивается для причастия, и все заканчивается; гроб выносят из церкви в сопровождении торжественной гвардии священников.

На улице все еще идет дождь, и раскрытые зонтики выглядят как армейские знамена. Земля на кладбище, расположенном на склоне за церковью, слякотная и ненадежная. Осторожно идя по мокрой дороге, Эмили вздрагивает, обнаружив рядом Олимпию, которая холодно ей кивает. Под черным зонтиком, который держит алтарник, брат дона Анджело произносит последние молитвы, его голос дрожит. Две девочки (внучатые племянницы дона Анджело, как позже узнает Эмили) бросают в могилу красные розы. То же самое делают другие члены семьи: пожилая женщина – возможно, его сестра; люди помоложе, которые чувствуют себя неловко в строгих нарядах. Священнику нельзя иметь по-настоящему близкую семью – сыновей или дочерей, внуков. Только эту перешептывающуюся толпу, эту суррогатную семью, эту общину, жизнь которой дон Анджело спас такой ужасной ценой много лет назад.

Прежде чем гробовщики начинают засыпать могилу влажной землей, Эмили чувствует рядом какое-то волнение. Олимпия пробирается между скорбящими; они расходятся, чтобы ее пропустить, и она встает у самого края выкопанной могилы. Эмили вытягивает шею, чтобы лучше видеть. Олимпия вытягивает руку над могилой и разжимает ладонь. Из нее что-то выпадает. Что-то приземляется, мягко звякнув, на крышку гроба.

– Что это? – спрашивают люди. – Что это?

Но Эмили знает. Она знает, что это крест от четок, которые Муссолини подарил каждому итальянскому ребенку.

Глава 7

Дневник Пэрис

Сегодня были похороны священника. Очень странные. Многие плакали, все говорили, каким он был святым. Там была даже Моника, а она постоянно рассказывает, как ненавидит священников, как религия подавляет женщин и так далее и тому подобное. Я мало знала дона Анджело, но он казался мне нормальным. Однажды он дал нам с Сиеной денег купить мороженого, когда мы были на пьяцце в жуткую жару. С нами был еще Джанкарло, но он (дон Анджело) сказал, что тот может купить себе мороженое сам. Надо признать, это было довольно смешно.

Андреа признался, что дон Анджело был очень добр к его маме, когда она стала матерью-одиночкой, потому что люди в Италии даже сегодня считают, что ужасно иметь детей, если ты не замужем. Я рассказала Андреа, что в Лондоне я была единственной в своем классе из полной семьи, и он не мог в это поверить. Забавно, мне обычно было некомфортно оттого, что мои родители до сих пор вместе, но, когда они разошлись, я чувствовала себя ужасно. Сейчас я уже нормально к этому отношусь, ведь я стала старше и уже многое повидала в жизни.

Мама была очень взволнованной на похоронах, потому что дон Анджело умер прямо здесь, в этом доме. Нам с Сиеной это кажется жутким. Видимо, он разговаривал с мамой и Олимпией и просто упал замертво с сердечным приступом. Мама позвонила в скорую, но было слишком поздно. Даже не знаю, хотела бы я быть здесь в тот момент или нет. Я никогда не видела мертвое тело, а, наверное, следовало бы. Андреа говорит, что не спешит такое увидеть, но, когда он станет доктором, ему вообще придется их разрезать. Гадость. Я не представляю, как Андреа будет это делать. Его тошнит даже от запаха собачьего корма.

В общем, мы с Сиеной просто в шутку сказали, что теперь нас будет преследовать призрак дона Анджело, и мама слетела с катушек. Не просто разозлилась, а прямо с ума сошла. Она хрипло рассмеялась, как сумасшедшая, и сказала: «О нет, только не еще один». Понятия не имею, что она имела в виду, но, может, просто все это выбило ее из колеи. Она ведет себя так странно в последнее время – даже для нее. Постоянно вздыхает, выглядывает из окон, сидит за своим ноутбуком часами и ничего не пишет. Как-то я застала ее плачущей над фонариком! И она постоянно ходит в этой дурацкой светоотражающей куртке. Выглядит как спятившая регулировщица (еще одна вещь, которой нет в Италии).

Во время похорон мама все время крутилась, словно кого-то высматривала. Бог знает кого. Может, привидение дона Анджело? А потом даже ни с кем не выпила. Нет, она помчалась домой, беспокоясь, что Тотти тут совсем один. С каких пор она лучшая подружка Тотти? Нет, она точно сошла с ума. Возможно, у нее менопауза. Я все прочла об этом в «Космополитане», поэтому говорю с медицинской точки зрения.

Эмили идет на прогулку с Тотти. Стоит прекрасный вечер, после дождя небо чистого лазурно-голубого цвета, кипарисы темнеют на фоне заходящего солнца. Она спускает Тотти с поводка, потому что он весь день сидел дома, и тот кидается вверх по холму к раскопкам. Эмили вздыхает и идет за ним. Земля превратилась в болото после дождя, ботинки издают мерзкие хлюпающие звуки, пока она тащится за собакой. Она надеется, что Тотти не откапывает бесценные артефакты, но не предпринимает попыток позвать его.

На месте раскопок пусто, потому что уже почти Пасха. Волонтеры либо дома, либо поднимают бокал за дона Анджело в подвальном баре церкви. Где Рафаэль? Ест и пьет вино с инспектором в каком-нибудь модном римском ресторане? Смеется с друзьями-археологами над какой-то веселой шуткой про Розеттский камень? Она думала, что он вернется домой на похороны дона Анджело; на самом деле эта мысль была единственным, что поддерживало ее в ужасные часы после смерти священника. Как только дона Анджело объявили умершим и связались с его родственниками, Эмили уехала на такси из больницы домой. Но потом поняла, что сказала водителю ехать до центра Монте-Альбано, и попросила остановить у «Ла Форесты».

Был ранний вечер, и официанты расставляли столики. Она думала застать здесь Рафаэля, но удивилась, увидев Зио Вирджилио, одиноко сидящего за угловым столиком, с газетой и бокалом граппы.

– Миссис Робертсон! – Он галантно встал, несмотря на артрит.

– Синьор… – она не знала, как к нему обратиться.

– Пожалуйста, – он махнул своей легкой рукой, – зовите меня Зио Вирджилио.

Эмили колебалась. Это казалось ей несколько самонадеянным, но в конце концов она справилась с собой.

– Зио Вирджилио, вы знаете, как связаться с Рафаэлем?

Он внимательно посмотрел на нее.

– Да, у меня где-то записан его номер, но, миссис Робертсон, присядьте, вы очень бледны. – Эмили присела. Она и не заметила, как один из невидимых официантов поставил перед ней второй бокал граппы. – Что случилось? – мягко спросил Зио Вирджилио.

– Дон Анджело… Дон Анджело умер.

Она вспоминает, что Зио Вирджилио не выглядел удивленным или шокированным. Он просто положил свои руки поверх ее.

– И? – произнес он наконец.

Эмили, к своему удивлению, начала плакать.

– Он мертв, – повторила она. – Я подумала, Рафаэль должен знать.

Она никогда не забудет, как выглядел Зио Вирджилио, с лицом, скрытым в полутьме, когда сказал, обращаясь больше к самому себе, чем к ней:

– Бедный Анджело. Дай Бог, теперь он наконец избавится от своей ноши.

Зио Вирджилио знал, поняла она, он знал все это время. В итоге она решила ничего не рассказывать Рафаэлю. Он бы и так вскоре узнал от Зио Вирджилио. И в чем тогда смысл? Он определенно не хотел ее видеть. И не пришел даже на похороны, хотя Моника сказала, что он отправил цветы. Рафаэль не любит похороны, говорит она себе, но все равно у него был повод приехать домой, однако он им не воспользовался. Возможно, она больше никогда его не увидит.

Тотти оставил главный участок и теперь радостно копает у пещер, где нашли тела. Эмили видит, как он виляет хвостом, глубже зарываясь в мягкую почву.

– Тотти! – кричит она. Боже, он, наверное, сейчас еще что-нибудь откопает, и все начнется заново. Сколько еще секретов погребено в этих холмах? – Тотти!

Он весело поднимает голову и продолжает копать. Видимо, дрессировка Пэрис на него никак не повлияла. Задыхаясь, Эмили хватает собаку и тянет за ошейник. Под ногами, обнаженная дождем и скребущими лапами овчарки, виднеется квадратная каменная плита.

Она нашла затерянную Атлантиду.

Глава 8

Вечером Пасхальной субботы Эмили собирается ехать в Болонью. Пэрис гуляет с Андреа, Сиена ночует у Франчески. Эмили отвезет Чарли к Монике, а потом поедет на открытие «Витторио». Что дальше, она еще не думала. Увидит ли она Майкла? Упадет ли она со слезами ему в объятия, как часто себе представляла? Придет ли он туда под руку с женой, весь такой невозмутимый? Будет ли ей до этого дело? Она не знает. Она двигается медленно, словно под водой. События последних недель ввели ее в состояние транса. Рафаэль уехал, дон Анджело мертв, а там, на холмах, в грязи, похоронено, возможно, самое великое открытие об этрусках. И все, что она, кажется, может, – это очень медленно готовиться к вечеру и пустить мысли на самотек.

На столе перед Эмили лежат ее лучший клатч, приглашение на открытие и старая газетная вырезка о Майкле. Он смотрит на нее с зернистого листа ясным взглядом, уверенный как никогда. «Доктор Майкл Бартницки, консультант по нейрологии в Королевском колледже Лондона…» – неужели она правда снова его увидит?

Эмили вздыхает и выходит позвать Чарли. Она оставила его на террасе играть с машинками. Он упорно хочет взять к Монике их все. Пора бы его собрать. Багажа у него больше, чем у самого короля-солнца.

– Чарли! – зовет она.

Тотти, который тоже поедет к Монике, лает где-то среди оливковых деревьев. В остальном вокруг тишина. Деревья вздрагивают от резкого порыва ветра, но потом снова замирают. Вздыхая, Эмили поднимается по ступенькам на террасу. Машинки на месте, застыли в катастрофических авариях на трассе, но Чарли нигде не видно.

– Чарли!

Она обегает дом, перемахнув через заброшенную овощную грядку Пола, где она впервые увидела дона Анджело. Ее машина стоит на месте, но Чарли там тоже нет.

– Чарли! – голос Эмили охрип от сдерживаемой истерики. Она бежит обратно в дом, шаги по каменному полу отзываются эхом. Проносится через гостиную, где тикают громадные часы, через холл и влетает в кухню.

Чарли сидит за кухонным столом и смотрит на вырезку из газеты.

– Чарли! Слава богу! Где ты был? – Она крепко сжимает его в объятиях, вдыхая чудесный уличный аромат травы и древесного дыма.

Чарли быстро высвобождается.

– Мам, – он показывает на картинку из газеты. – Это тот мужчина, который все время наблюдает за мной.

Пэрис и Андреа на кладбище. Вообще-то они не собирались сюда приходить. Просто больше особо некуда. Они целый час просидели в кафе над двумя стаканами лимонада, но Анджела уже начала на них коситься, а денег у них больше не было.

– Я найду работу на лето, – говорит Андреа, прохаживаясь между могил. – Тогда мы сможем ходить в разные места. В кино, в рестораны, может, съездим во Флоренцию.

– Тебе нужно учиться, – возражает Пэрис. Она не позволит Андреа забыть свою мечту стать доктором, даже если он попытается. Ее собственная мечта сейчас – стать археологом, хотя она думает, что будет специализироваться на египтянах. Они, кажется, понастроили немного больше, чем этруски.

Андреа усмехается.

– Ты говоришь, как моя мама.

– Большое спасибо.

– Это комплимент, – возражает Андреа.

– Слушай, я тоже люблю свою маму. Но не хочу говорить, как она.

– Ты и не говоришь, – отвечает Андреа, усаживаясь на покрытый плющом надгробный камень. – Твой итальянский гораздо лучше.

– Я знаю. Бедная мама, три года в Италии, а так и не может правильно произнести «р».

Пэрис садится рядом с Андреа. Начинает темнеть, и надгробные плиты отбрасывают безумно длинные тени на траву. Из сумрачных деревьев взлетает птица, где-то далеко лает собака. Пэрис рада ощущать уверенное присутствие Андреа поблизости.

Возле церкви, в месте, отведенном для священников (своего рода церковном клубе), находится свежая могила дона Анджело. Здесь еще нет надгробного камня, но трава вокруг усыпана цветами: замысловатыми венками, дешевыми букетами из потрескавшегося пластика, одинокими цветками, искусственными подсолнухами; среди них – пара футбольных маек (дон Анджело был фанатом «Ювентуса»). В сравнении с этим могилы Карло Белотти и Пино Альбертини чуть выше по холму кажутся одинокими и забытыми. Но кто-то вспомнил о них. Оглядываясь, Пэрис замечает проблески красного, белого и зеленого. Она встает, чтобы рассмотреть получше.

Напротив нового белого камня (Карло Белотти, патриот, 1902–1944) лежит огромный венок из красных и белых роз с вкраплениями зеленой листвы. Цвета итальянского флага.

Пэрис наклоняется.

– Здесь что-то написано. – Она читает: Meglio vivere un giorno da leone che cento anni da pecora. Лучше прожить один день, как лев, чем сто, как овца, – медленно переводит она на английский. – Что это значит?

Андреа подходит и становится рядом с ней.

– Это известная цитата Муссолини. Я думаю, она значит, что лучше умереть молодым, но чего-то достигнуть, как эти двое, чем просто спокойно стареть.

Пэрис передергивает.

– Мне это не нравится, – горячо говорит она. – Я хочу прожить сотню лет, как лев.

Андреа ее приобнимает.

– Так и будет, Пэрис, – произносит он, – так и будет.

– Что ты имеешь в виду? – шепчет Эмили. – Мужчина, который все время наблюдает за тобой?

Рот Чарли становится квадратным, когда он расстраивается, что его не понимают.

– Этот мужчина, – он вдавливает палец в Майкла Бартницки, консультанта по нейрологии, – этот мужчина. Он следит за мной.

– Следит за тобой? Как? Где?

– Здесь! – вопит Чарли. – В этом доме. Он следит за мной.

Эмили чувствует, как по всему телу пробегает холод, словно она вошла в гробницу.

– Зачем, – спрашивает она больше у самой себя, – зачем ему за тобой следить?

– Я не знаю, – живо отвечает Чарли. – Почему бы тебе не спросить у него?

Эмили резко разворачивается, и там, в ее кухне, такой же невозмутимый и уверенный в том, что ему здесь рады, как тем вечером на Гордон-сквер, стоит Майкл.

Эмили вскрикивает и хватает Чарли.

– Не бойся, Эмили, – говорит Майкл мягко. – Это я.

– Что ты здесь делаешь? – шепчет Эмили, все еще сжимая Чарли так сильно, что он скулит.

– Я приехал увидеть тебя, – просто отвечает Майкл. Он все такой же. Чуть старше, возможно: светлые волосы поредели, в уголках глаз собрались морщинки, у висков – легкий намек на седину. Но он по-прежнему поразительно красив и уверен в себе. Стоит в ее кухне в официальном смокинге и галстуке-бабочке и выглядит так, словно пришел из другого мира.

– Я подумал, ты будешь не против, если я подброшу тебя на открытие ресторана, – говорит он. – Ты же идешь, да?

Эмили кидает взгляд на стол, где возле ее сумочки блестит приглашение.

– Да… Я собиралась, – медленно произносит она.

– Прекрасно. Можем пойти вместе.

– Майкл, – говорит Эмили и слышит странные, почти умоляющие нотки в своем голосе. – Что значит – можем пойти вместе? Я тебя не видела двадцать лет. Ты не можешь просто появиться и отвести меня в ресторан.

– Нет, – улыбается Майкл. – Зато я тебя видел.

– Что?

– Я уже был здесь много раз. Видел, как Пэрис и Сиена играют в карты, видел, как Чарли играет с машинками. Я видел эту сумасшедшую уборщицу. Я насвистывал оперные мелодии, просто чтобы ее попугать. Я видел этого твоего тупого дружка, шатающегося по дому с лопатами и кирками. Я даже видел твоих родителей. Милая Джинни. Я всегда ей нравился.

Эмили начинает пятиться.

– Ты шпионил за мной.

Майкл смеется.

– Это не шпионаж! Ты до сих пор любишь меня, я знаю. Ты каждую ночь вбиваешь мое имя в гугле. Я брал твой компьютер, и оно всегда там, в истории. Ты знаешь, что мы предназначены друг для друга.

– Но ты женат, – напоминает Эмили, продолжая пятиться, таща за собой Чарли. Тот в кои-то веки молчит, широко открыв глаза, мотая головой из стороны в сторону, как зритель на теннисном матче.

Майкл пожимает плечами.

– У нас не сложилось. Мне было очень тяжело в последнее время. Честно говоря, я был немного в депрессии. Поэтому когда я увидел твои фотографии в доме Иззи, это было как разряд молнии. Ты совсем не изменилась. Я знал, что мне нужно приехать и увидеть тебя. Милая маленькая Эмили. Единственная женщина, которая меня любила. Не считая моей матери, конечно.

– Почему ты просто не позвонил? – спрашивает Эмили, продвигаясь к задней двери.

– Я не знаю, – говорит Майкл. – Просто хотел посмотреть, как ты живешь. Я знаю все о тебе. Даже в Англии всегда читал твою колонку. Я знал, что ты пишешь ее для меня.

Колонка! Со стыдом Эмили вспоминает, как действительно писала ее для Майкла. «Смотри, как мне хорошо, – хотела она ему сказать, – смотри, какая у меня чудесная жизнь без тебя».

– Казалось, что у тебя все идеально, – продолжает Майкл, словно читая ее мысли. – Я часто грустил, думал, что ты совсем по мне не скучаешь. Но потом все изменилось. Ты избавилась от своего дурацкого супруга, и я знал, что нужен тебе. И еще не поздно, дорогая. Я вернулся.

Он делает шаг ей навстречу.

– Уже слишком поздно, – резко отвечает Эмили. – Мой мужчина вернется с минуты на минуту.

– Нет, не вернется, – спокойно говорит Майкл. – Он ушел от тебя. Я видел, как он уезжал, мрачный как туча. Он уехал в Рим. По крайней мере, так говорят в городе. У меня был очень интересный разговор с молодым человеком, который управляет этим жалким подобием ресторана. Как он там называется? «Ла Фореста». Он сказал, что твой ухажер ушел от тебя. Сказал, что его все равно интересовали только этруски. Бедная маленькая Эмили, он совсем задурил тебе голову.

Эмили понимает, что вопреки себе верит ему. Рафаэль никогда не любил ее, интересовался только этрусками. Он не вернется. Кажется, она еще никогда не чувствовала себя такой одинокой.

– В любом случае, – быстро говорит Майкл, – какая тебе разница? Ты все равно его не любишь.

– Люблю, – с тоской произносит Эмили. – Люблю.

– Глупости. Ты любишь меня. Мы будем счастливой семьей. Ты, я, Сиена, Пэрис, Чарли и моя дочь Джессика. Тебе понравится Джессика. Моя мама может переехать к нам. Ты всегда ей нравилась.

– Твоя мама… – Эмили вспоминает письмо Джины с коротким соблазнительным постскриптумом: «P.S. Майкл будет там… Я знаю, что он хотел бы снова тебя увидеть». Знала ли Джина, что планировал ее любимый сыночек? Может, письмо должно было заманить Эмили в его ловушку? – Твоя мама знает, чем ты занимался?

– Ты о чем? – спрашивает Майкл и выглядит искренне озадаченным. Он подходит ближе, чтобы взять приглашение со стола. Эмили подается еще назад и тянет Чарли за собой. Только бы добраться до задней двери…

– Она знает, что ты вломился в мой дом и шпионишь за мной?

– Шпионю? – Майкл разгневан. – Я за тобой не шпионил. Я за тобой присматривал, просто проверял, все ли с тобой в порядке, моя дорогая.

Эмили виновато вспоминает все вечера, что провела, пялясь на имя Майкла в соцсетях или забивая в гугл его имя, пытаясь найти свежее фото; вспоминает, как хотела быть частью его жизни. Думает, как аккуратно хранила газетную вырезку, что прислала Петра, как жадно хваталась за крошки новостей, что оставил Чед. Чем она лучше Майкла? Но потом она думает, что, по крайней мере, не проникала в его дом и не пыталась до смерти напугать его и его семью. Должны же быть какие-то границы, в конце концов.

– Я хотел увидеть тебя, – говорит Майкл мечтательным голосом. – Я постоянно вспоминал те дни, когда все начиналось. Мы были счастливы, правда? Гуляли по Лондону за ручку, слушали ужасную музыку и думали, что навсегда останемся молодыми.

Эмили вспоминает и впервые понимает, что прошлое ее покинуло. Она никак не может вспомнить хоть что-то о своей молодости или о любви к Майклу. Все, о чем она сейчас может думать, – это настоящее: она и Чарли заперты в кухне с новым, безумным Майклом, Рафаэль в тысячах километров отсюда, и нет ни души в радиусе крика.

– Я должен был жениться на тебе, – продолжает Майкл. – Моя мама всегда говорила, что должен, но я не был готов. Я хотел быть свободным. – Он горько смеется. – Свободным! Я и секунды не был свободным с Марой. Мама была права насчет нее. Она никогда не любила меня. Даже Джессику никогда не любила. Постоянно забывала о приемах врачей, о лекарствах. Без меня Джессика уже сотни раз бы умерла. А теперь она хочет опеку, господи!

Мысленно желая Маре победы в битве за опеку, Эмили подбирается ближе к задней двери. Слава богу, они никогда ее не запирают. Она тянется к ней и хватается за ручку. Заперто.

– Я запер ее, – сообщает Майкл. – Ты никогда не запираешь двери, это опасно. Мы это изменим, когда я перееду сюда. С собакой я тоже разобрался. От нее одни неприятности, правда?

– Что ты с ним сделал? – Эмили вспоминает, как Тотти лаял из оливковой рощи. Должно быть, это Майкл до него добрался. Бедный Тотти, ее глупая, милая, бесполезная сторожевая собака. Что с ним случилось?

Майкл смеется.

– Не твое дело. Я не люблю собак. Мне никогда не нравился дурацкий мамин «гав-нюк в шотландке», если помнишь. Так, нам пора. Открытие через час, а до Болоньи долго ехать.

Эмили пытается оставаться спокойной. Конечно, кто-то придет и спасет ее. Но кто? Пэрис у Антонеллы, Сиена у Франчески, Романо, ее ближайший сосед, глух как пень и, скорее всего, спит под звуки «Фашист-ТВ».

– Майкл, – произносит она. – Я не пойду с тобой.

– Конечно пойдешь, – возражает Майкл. – Тебе нужен мужчина, который позаботится обо всем.

– Майкл, – Эмили старается говорить твердо и властно – как когда-то звучал голос Джины. – Пожалуйста, сейчас же покинь мой дом.

Вместо ответа Майкл внезапно хватает ее. Эмили кричит и пытается проскочить мимо него, наполовину таща, наполовину неся Чарли. Майкл преграждает ей путь рукой, все еще улыбаясь, смотря на нее широко распахнутыми, невинными голубыми глазами.

– Майкл! Черт возьми! Дай пройти!

Мило улыбаясь, Майкл поднимает руку. Она ныряет в холл. Входная дверь всего в паре метров впереди. Она вслепую бежит к ней и падает головой вперед, споткнувшись о маленький столик, на котором когда-то стояла китайская чаша и лежала коробка спичек. Чарли кричит, когда она приземляется на него. Эмили кое-как встает на ноги и тянется к сыну. Но Майкл успевает раньше.

– Я возьму Чарли, – твердо говорит он. – Мы старые друзья, правда, Чарли? Я заходил посмотреть на него по ночам. Он ни разу никому не сказал. Он был хорошим мальчиком. Он хранил нашу тайну. Чарли хочет, чтобы я жил с вами, правда, Чарли? Ему нужен отец. Пойдем, малыш Чарли, посажу тебя в машину.

– Мамочка! – вопит Чарли. – Помоги мне!

Майкл шагает к дверям, держа Чарли за шею. Эмили кричит и летит на него. Только потом она осознает, что держит в руке нож, который, видимо, взяла в кухне. Что она собиралась с ним делать? Убить Майкла? Она знает, что сделала бы это, чтобы спасти своего малыша. Но как только Эмили, которой движет материнская ярость, бросается на своего бывшего парня, распахивается входная дверь, и влетают сначала Тотти, за которым волочится оборванная веревка, а затем Рафаэль, и оба кидаются на ничего не подозревающего нейролога.

Майкл падает на пол и отпускает Чарли, который бежит к Эмили и цепляется за нее, как мартышка, – руками, ногами и всем, чем только может. Тотти, несмотря на свой добродушный характер, яростно рычит, сражаясь с ногой Майкла. Майкл отпихивает его и с трудом поднимается на ноги, но кулак Рафаэля тут же отправляет его в нокаут.

Тяжело дыша, Рафаэль подходит к Эмили.

– Вы в порядке, миссис Робертсон?

Вместо ответа Эмили бросается к нему в объятия. Это довольно непросто, учитывая, что она все еще держит Чарли. Рафаэль без труда крепко обнимает их обоих.

– Все в порядке, – говорит он. – Теперь все хорошо.

– Он умер? – с надеждой спрашивает Чарли.

– Нет, – отвечает Рафаэль. – Просто вырубился. Кто это?

– Мой бывший парень, – сообщает Эмили с нервным смешком.

– Dio mio[138], — произносит Рафаэль. – Я прервал встречу выпускников?

– Так и есть, – отвечает Эмили. – Мы как раз мило болтали о старых добрых временах.

– Можешь теперь бросить нож, – говорит Рафаэль.

Всего через пару часов Эмили, Чарли и Рафаэль сидят в красном ресторане и празднуют день рождения Зио Вирджилио. Чарли не хочет отходить от Эмили ни на шаг, и даже Тотти с ними, мирно лежит под столом. А Майкла увез полицейский Тино.

– Ты хочешь подать в суд? – спрашивает Рафаэль.

– Я не знаю, – говорит Эмили. С одной стороны, она не против, чтобы Майкла арестовали и закрыли, предпочтительно где-нибудь очень далеко от нее, но с другой – не хочет публичности и судебной суеты, не хочет рассказывать весь этот кошмар: про ужасающее появление в ее кухне Майкла, одетого в смокинг; про осознание, что он шпионил за ними месяцами; про кошмарный момент, когда Чарли угрожала опасность.

– Я могу попросить Тино немного его напугать, – предлагает Рафаэль.

– Я хочу, чтобы он уехал из Италии. Я никогда не хочу видеть его снова. Тино сможет напугать его настолько сильно?

Рафаэль зловеще смеется.

– Предоставь это мне.

Один из волшебных официантов появляется, чтобы наполнить бокалы. Эмили делает глоток шампанского, но не чувствует опьянения и видит все на удивление ясно. Длинный стол с блестящими бокалами, ресторан с рогами, фотографиями и одиноким скалящимся черепом, семья Рафаэля: его двоюродный дядя, облаченный в великолепный красный бархат, кузен Ренато в черном смокинге.

– Рафаэль, – говорит Эмили, – что заставило тебя прийти ко мне сегодня днем?

– Ренато поведал мне, что какой-то англичанин шатался вокруг и расспрашивал о тебе. Потом Тино рассказал, что заметил его машину у твоего дома. Поэтому я подумал, что лучше приеду и проверю. К тому же, – улыбается Рафаэль, черные глаза блестят в свете свечей, – я собирался отвезти тебя на вечеринку.

– Но я же сказала, что не пойду.

– Я решил, что смогу тебя уговорить. Подумал, что, может быть, ты все же хочешь пойти. Я был прав?

– Да, – признает Эмили. И понимает, что была влюблена в Рафаэля уже давно, может, с того самого дня в Бадиа-Тедальде.

– Рафаэль, – спрашивает Эмили, – что случилось в Риме? Тебе удастся продолжить раскопки?

– Ш-ш-ш, – произносит Рафаэль. – Сейчас Зио Вирджилио будет произносить речь.

Дон Вирджилио встает. Он выглядит удивительно царственно в роскошном полумраке – красный король красного ресторана. Уверенный и элегантный, он благодарит всех за то, что пришли; благодарит своего внука Ренато за то, что тот организовал прекрасный ужин; благодарит своего дорогого двоюродного племянника и его замечательную подругу; желает всем здоровья и счастья.

– Еще кое-что, – говорит он, – прежде чем я сяду. Сегодня в ресторане, который видел столько хорошего и столько плохого, я бы хотел официально объявить своего внука Ренато моим преемником. Он унаследует ресторан, когда я умру.

Раздаются шепот голосов и разрозненные аплодисменты. Ренато, сидящий напротив, смотрит на Рафаэля с явным триумфом. Рафаэль поднимает за него бокал.

– Итак, Ренато получает ресторан, – резюмирует Эмили. – А что получаешь ты?

Рафаэль смотрит на нее.

– Я получил то, что хотел, – говорит он очень серьезно. – Тебя. Хотя великое археологическое открытие мне бы тоже не помешало, – добавляет он уже более привычным голосом.

– Ну, – отвечает Эмили, – думаю, я могу с этим помочь.

Тотти под столом виляет хвостом, соглашаясь с ней.

Эпилог

Наступило лето, и могила Карло Белотти заросла высокой травой. Вилла «Серена» сонно нежится на солнышке, кипарисы отбрасывают на нее тени. Единственное неуместное пятно – информационная вывеска с указателем у ворот, которая отправляет всех к Scavi, руинам. Несколько туристов храбро поднимаются по насыпи и стоят, глядя на залитую водой дорогу и каменные гробницы, но без объяснений прошлое оживить нелегко, и разочарованные туристы разворачиваются, страшась долгой обратной прогулки по жаре.

Плита, которую нашел Тотти, оказалась по важности равной Атлантиде. На камне всего двадцать сантиметров шириной высечено только пятьдесят слов, но они в прямом смысле бесценны. Дело в том, что на Камне Тотти (Рафаэль настаивает на этом названии) высечена надпись на этрусском с латинским переводом – единственным существующим дословным переводом этрусского языка. Место раскопок Рафаэля теперь известно всему миру, и инспектор из Управления по археологии одобрила раскопки, как только увидела камень, все еще покрытый грязными следами лап Тотти.

Оказалось, что, оставив его в земле, Эмили сделала все правильно.

– Я оставила его, потому что не знала, вернешься ли ты, – сказала Эмили, – и не хотела, чтобы ты возвращался к этрускам, а не ко мне.

– Эх ты, пессимистка, – поддразнивает Рафаэль. – Разве я не говорил тебе, что не сдамся без боя?

«И у него был бой с Майклом, – думает Эмили, – хоть и недолгий». Но даже если бы Майкла не застали врасплох, она знает, что ему никогда не сравниться с Рафаэлем.

Эмили связалась с Чедом, и он сказал, что у Майкла прошлой осенью был нервный срыв, когда у дочери случился рецидив. Он приехал в Италию, чтобы прийти в себя. «Странно, что он с тобой не встретился, – говорил Чед. – Мне казалось, он был немного одержим тобой». Эмили ничего не ответила. «Спасибо, что предупредил, Чед», – подумала она.

Майкл, как следует напуганный Тино, вернулся в Англию. Эмили узнала об этом из письма от Джины, которая продала свой ресторан в Болонье. «Мне нет смысла оставаться здесь, – написала она, – без моего дорогого мальчика». Эмили приходит в голову, что эти отношения всегда были странными, с самого начала. Ренато, помешанный на расширении своей империи, купил «Витторио». Эмили думает, что они стоят друг друга.

Благодаря Камню Тотти Рафаэлю предложили работу в Болонском университете. Рафаэль говорит, что, когда дети окончат школу, им следует переехать в Болонью. «И стоит пожениться», – добавляет он. Эмили это не сильно беспокоит. Ей нравится все как есть: большое, уютное пиратское тело Рафаэля в ее кровати. Ей нравится, когда пустое место перед ней внезапно наполняется его присутствием, темными волосами и дикими черными глазами, знакомой насмешливой улыбкой. Она любит даже шум, когда он приходит домой в кульминационном моменте в ее книге, принося с собой грязь, холодный воздух и громогласное требование английского завтрака.

Эмили пишет книгу. Ту, что всегда хотела написать: о темной стороне жизни в тосканском городе, о старых секретах, скрытой преданности, тайной вражде. Она не знает, захочет ли кто-то это читать, но думает отправить ее Джайлзу, партнер которого работает в издательстве. Ей кажется, что он у нее в долгу.

Пэрис продолжает встречаться с Андреа. Эмили рада, но не хочет думать, что это навсегда. Мало ли что может произойти. Впереди еще целая жизнь, и кто как не она знает, как глупо придавать слишком большое значение первой любви. Сиена встречается с Парнем-в-Камуфляже, который оказался медиком-второкурсником из Болонского университета. Эмили немного волнуется, что он на три года старше, и еще больше волнуется из-за того, что он врач, но держит свои страхи при себе. А еще Сиена заявила, что хочет стать католичкой. Говорит, это успокаивает. Эмили не знает, как ей быть, но чувствует, что дону Анджело это понравилось бы.

Петра тоже счастлива. Она живет с Дарреном. Мальчики, особенно Гарри, его обожают. А сама Петра не может забыть, как Даррен сгреб Гарри в охапку и вынес из супермаркета, подальше от всех этих суровых лиц и указательных пальцев; настоящий современный рыцарь в блестящем спортивном костюме. В отличие от Эмили, ей нравится идея о том, чтобы выйти замуж. «Это будет ни на что не похоже, – говорит она. – Сейчас это можно сделать даже на пирсе».

Эмили так и не говорила с Олимпией с того кошмарного дня, когда крестик упал на пол и раскрыл предательство дона Анджело. Эмили убеждена, что это Олимпия оставила череп у нее на пороге. Все-таки ее сын – доктор. Она легко могла добыть школьный череп. Но, несмотря ни на что, Эмили чувствует, что Олимпия заслужила правду о доне Анджело, о том, почему ему пришлось предать ее отца много лет назад. Возможно, именно потому дон Анджело раскрыл свою душу перед ней, иностранкой, чтобы убедиться, что его историю услышат те, кто должен. Поэтому она садится и пишет Олимпии письмо, в котором объясняет все как можно лучше. Олимпия не подает виду, что его получила, но однажды Эмили приходит домой и находит на пороге подарок для Чарли – красивую расписную юлу. «Для Carlito, – гласила записка. – Принадлежала моему отцу».

Чарли карабкается на гору за оливковой рощей. Говорят, что это холм, но он знает, что это гора. Это одна из Лунных гор, такая высокая, что, если забраться на вершину, можно увидеть и луну, и звезды и солнце. Такая высокая, что иногда она покрыта туманом и выглядит так, словно слилась с облаками.

На солнце очень сложно карабкаться, но он упорный. Они с Эдоардо – партизаны, а это будет их дозорный пункт. Партизаны были здесь, когда шла война, и они были очень храбрыми, и прятали вещи, и принимали сообщения, и карабкались по холмам. Прапрадедушка Эдоардо был партизаном, и его звали Карло, и так на самом деле звучит имя Чарли на итальянском.

С вершины видно все на километры вокруг. Видно город на вершине другой горы. Как будто плывешь на корабле с высокой мачтой. Пиратском корабле. Если он не станет партизаном, когда вырастет, то будет пиратом. Или человеком, который откапывает всякие вещи, как Рафаэль. Рафаэль говорит, что у Тотти это получается лучше, чем у него, но это, наверное, просто шутка.

На вершине холма много камней, маленьких, блестящих, с острыми краями. Они розовые; вообще-то это девчачий цвет, но все равно они красивые. Это пиратские сокровища. Он соберет их все в коробку, закопает где-нибудь и нарисует карту с большой Х, чтобы все знали, где копать. Карта будет вся коричневая, как та, что Моника делала в школе; она сделала пятна чаем и написала на ней красной ручкой, чтобы было похоже на кровь.

Чарли садится и некоторое время играет с камешками. И почему-то думает о том дне на брайтонском пляже и истории, которую рассказала Сиена.

Жил однажды мальчик по имени Чарли (она тогда добавила «и Гарри», но Чарли не хочет его в своей истории). Однажды он пошел на пляж и нашел волшебный камень. Сначала он не знал, что тот волшебный, но, когда его вынесли на свет, он начал мерцать и светиться. Чарли потер камень и услышал тоненький голосок, который сказал: «Киньте меня обратно в море, и я исполню три ваших желания…»

Поэтому Чарли загадал желания. Он пожелал много сокровищ, и пиратский корабль, и самокат, как у Эдоардо. Нет, сначала он загадал, чтобы было еще три желания, а потом много сокровищ, и пиратский корабль, и самокат, и собаку, и друга по имени Эдоардо, и большой дом в Италии с сияющими камешками в саду. Один, два, три, четыре, пять… сколько их вышло? Потом он просто пожелал, чтобы все были счастливы до конца своих дней. Конец.

И Чарли начинает медленно спускаться с горы.

Благодарности

Спасибо туристическому офису в Бадиа-Тедальде, особенно Фульвио. Бадиа-Тедальда – реальное место, как и туристический офис, и церковь Сан-Микеле Арканджело. Это прекрасный город, который стоит посетить. А вот Монте-Альбано – вымышленный. Я особенно благодарна Фульвио за книгу под названием Nonno, Nonna Raccontami[139], в которой подробно рассказывается о жизни горожан во время войны.

Спасибо Роберте Баттман за проверку моего итальянского и Патрисии Томболани за советы насчет имен. Должна добавить, что Майкл Бартницки совершенно не похож ни на кого из семьи Бартницки!

Спасибо, как всегда, моему агенту Тифу Лоенхису и моему редактору Мэри-Энн Харрингтон. Выражаю любовь и благодарность моему мужу Эндрю и нашим детям, Александру и Джульетте. Особенная благодарность Эндрю, моему любимому археологу, за его постоянную поддержку.

Примечания

1

Минеральная вода (итал.). – Здесь и далее прим. пер.

2

Пряная пищевая паста на основе пивной закваски с добавлением витаминов, трав и специй.

3

Драматическая поэма английского поэта XVII века Джона Мильтона.

4

Самый дорогой (итал.).

5

Дырка (итал.).

6

Карлито (Чарли) устал (итал.).

7

Vespa – марка итальянского мотороллера.

8

Я готова (итал.).

9

У нас нет воды (итал.).

10

Площадь (итал.).

11

Одностороннее движение (итал.).

12

Как мило! (итал.)

13

Муниципальное гидравлическое предприятие (итал.).

14

Извините. Я живу на вилле «Серена». У нас нет воды (итал.).

15

Красивый (итал.).

16

Кростини (итал. crostini) – маленькие кусочки поджаренного хлеба, популярная итальянская закуска-антипасто.

17

Сальтимбокка (итал. Salt’ im bocca! – букв. «Прыгни в рот!») – блюдо римской кухни, представляет собой тонкий шницель из телятины с ломтиком прошутто и шалфеем.

18

Монтепульчано – один из самых распространенных сортов красного винограда на территории Италии, из которого делают вино с таким же названием.

19

Разновидность бекона.

20

Кья́нти (итал. сhianti) – итальянское сухое красное вино, производимое в регионе Тоскана на основе винограда сорта Санджовезе.

21

Чиабатта (итал. ciabatta) – итальянский пшеничный хлеб, выпекаемый с использованием закваски, дрожжей и оливкового масла.

22

Антипасто (итал. antipasto) – традиционная в итальянской кухне горячая или холодная мясо-овощная закуска.

23

Горнолыжный курорт в юго-восточной части Швейцарии.

24

С газом? (итал.)

25

Au pair называют молодых людей, желающих познакомиться с другой культурой и выучить язык другой страны, проживая в принимающей семье и выполняя в ней определенные обязанности.

26

Название одной из линий лондонского метрополитена.

27

Co-op (англ.) – кооперативный магазин (сокр. КООП).

28

Спасибо (итал.).

29

Кондитерский магазин (итал.).

30

Иностранцы (итал.).

31

Поркетта (итал. porchetta) – традиционный итальянский запеченный рулет из свинины с добавлением специй.

32

Головоломка из семи плоских фигур, складывающихся для получения другой, более сложной фигуры.

33

Рядовой Фрэнк Пайк и капитан Джордж Мэйнверинг – персонажи британского ситкома «Папашина армия» (англ. Dad’s Army).

34

Состояние макарон, когда до готовности остается несколько минут. Продукт уже не жесткий, но достаточно твердый, а при раскусывании его ощущается щелчок или хруст.

35

Малыш (итал.).

36

«Дети железной дороги» (англ. The Railway Children) – детский роман английской писательницы Эдит Несбит (1858–1924).

37

Луиджи Рива (итал. Luigi Riva, род. в 1944 г.) – итальянский футболист, нападающий, лучший бомбардир за всю историю клуба «Кальяри».

38

Пеле (порт. – браз. Edson Arantes do Nascimento, род. в 1940 г.) – легендарный футболист, трехкратный чемпион мира, как игрок.

39

Поркетту, пожалуйста (итал.).

40

Подождите минуту (итал.).

41

Дон Анджело! Вы так добры (итал.).

42

Хорошее (итал.).

43

Превосходное (итал.).

44

Карлито! Будь внимательнее! (итал.)

45

Прошу прощения (итал.).

46

Брюс Фре́дерик Джо́зеф Спри́нгстин (англ. Bruce Frederick Joseph Springsteen; род. в 1949 г.) – американский певец, автор песен и музыкант.

47

Томас Стернз Элиот (англ. Thomas Stearns Eliot, 1888–1965) – американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 года.

48

Привет (итал.).

49

Хорошо (итал.).

50

Герои британского ситкома «Папашина армия».

51

Бэзил Фолти – главный герой британского ситкома 1970-х годов «Фолти Тауэрс».

52

Это другая (итал.).

53

Блиц – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года.

54

Густой соленый соус темно-бурого цвета, с легким запахом дрожжей и мяса.

55

Правда? (итал.)

56

«Человек дождя» (англ. Rain Man) – фильм, один из главных героев которого ученый-аутист.

57

Красотка, куколка (итал.).

58

Позволь (пройти) (итал.).

59

Симпатичный (итал.).

60

Dr. Martens (англ.) – культовая обувная серия британской компании AirWair Intl. Ltd.

61

Гру́ффало (или Гра́ффало) – персонаж английской детской литературы, большой и страшный лесной зверь, придуманный писательницей Джулией Дональдсон.

62

Названия блюд: «Лингвини с моллюсками», «Ребра по-милански», «Эскалопы с марсалой» (десертным вином), «Стейки Пиццайола» (итал.).

63

«Жестяной барабан» (нем. Die Blechtrommel) – наиболее известный роман немецкого писателя Гюнтера Грасса (1927–2015).

64

Сельскохозяйственная коммуна в Израиле.

65

Стиль шейкер – это простой, добротный, прагматичный дизайн, без изысков, спокойный и функциональный. Создан под влиянием образа жизни религиозной секты, представители которой практиковали экстатические танцы, поэтому их называли «трясущимися», то есть «шейкерами».

66

Аглийский напиток, производимый на основе джина и ликеров.

67

Пьеро делла Франческа (итал. Piero della Francesca, ок. 1420–1492) – итальянский художник и теоретик, представитель Раннего Возрождения.

68

Лукреция Борджиа (итал. Lucrezia di Borgia, 1480–1519) – незаконная дочь Папы РимскогоАлександра VI и Ваноццы деи Каттанеи, в замужестве – графиня Пезаро, герцогиня Бишелье, герцогиня-консорт Феррары.

69

Минестроне (итал. minestrone) – итальянский легкий суп из сезонных овощей, иногда с добавлением макарон или риса.

70

Внесудебный способ урегулирования споров путем привлечения независимого посредника (медиатора).

71

Марка английского джина.

72

Английская игра, напоминающая бейсбол.

73

Один из наиболее известных колледжей Оксфордского университета.

74

Рассказ Уильяма Джекобса в жанре сверхъестественного хоррора.

75

Название завтрака в Великобритании и Ирландии, обычно состоящего из бекона, колбасы, яиц и напитка (как правило, чая или кофе).

76

Диплом об окончании лицея (итал.).

77

Он бабник (итал.).

78

Да! (итал.)

79

Семья (итал.).

80

Раскопки (итал.).

81

До свидания! (итал.)

82

«Скеллиг» (англ. Skellig) – детский фантастический роман британского писателя Дэвида Алмонда.

83

Детский сад (итал.).

84

Дети (итал.).

85

Овчарка (итал.).

86

Очень приятно (итал.).

87

Домработница (итал.).

88

Бабушкин торт (итал.).

89

Коммуна (итал.).

90

«Иди туда, куда тебя ведет сердце» (итал.) – популярная книга итальянской писательницы Сюзанны Тамаро.

91

Особенный друг (итал.).

92

Выражение, которое означает «быть убитым», обычно в разговорах мафиози.

93

Бог мой (итал.).

94

Крылатое изречение, послужившее мотивом многих произведений литературы и живописи XVII–XIX вв. Дословно с латинского переводится, как «И в Аркадии я» с отсутствующим глаголом.

95

Берсальеры (итал. Bersaglieri) – стрелки́ в итальянской армии, особый род войск, высокомобильныепехотные части.

96

«Джална» – цикл романтических произведений о семействе Уайтоук канадской писательницы Мазо де ля Рош.

97

Закончила? (итал.)

98

Разноцветные глазированные шоколадные конфеты, популярные в Англии.

99

Как красиво (итал.).

100

Хорошо (итал.).

101

Специализированное кафе, где можно купить свежее, только что приготовленное мороженое.

102

Красивый малыш (итал.).

103

Праздник белых грибов (итал.).

104

Я верю в единого Бога (итал.).

105

La Foresta (итал.) – лес.

106

Типичные англичане (итал.).

107

Панеттоне (итал. panettoni) – рождественский миланскийдесерт, напоминающий кулич.

108

«Сладкие шестнадцать» – название вечеринки в честь совершеннолетия подростка.

109

Приятного аппетита (итал.).

110

Риболлита (итал.) – густой овощной суп, основными ингредиентами которого являются хлеб и бобовые.

111

Тортеллини в бульоне (итал.) – блюдо, напоминающее пельмени с начинкой из мяса, сыра и овощей.

112

Сладкое, десерт (итал.).

113

Общее название напитков, которые подают после еды. Считается, что дижестив помогает пищеварению.

114

Марка собачьего печенья.

115

Вива, Вива, Рождество приходит (итал.).

116

Поздравляем! С Рождеством! (итал.)

117

Подарок (итал.).

118

«Черная гадюка» (англ. Blackadder) – исторический комедийный телесериал канала Би-би-си.

119

Болдрик – имя нескольких персонажей телесериала «Черная гадюка», где каждый персонаж Болдрика является его потомком из предыдущей серии.

120

Печенье (итал.).

121

Сироп, вкусовая добавка.

122

Иль Дуче (итал., дословно – «лидер», «вождь») – титул, принятый Муссолини.

123

Ньокки – итальянские клецки.

124

Я люблю тебя (итал.).

125

Английская пословица: «Красив тот, кто красиво поступает». Русский аналог: «Человека судят по поступкам».

126

Здоровья! (итал.)

127

Soft Cell – популярный в начале 1980-х годов британский синти-поп дуэт.

128

Названия итальянских блюд: «Дыня с ветчиной», «Ризотто по-милански», «Сальтимбокка по-римски» (итал.).

129

Взятка (итал.).

130

Сиенское Палио (Il Palio, итал.) – традиционные скачки, проходящие в Сиене два раза в год: 2 июля и 16 августа.

131

Я кошка. Я ем мышек (англ.).

132

Novena (итал.) – практикуемый в католической церкви девятидневный молитвенный обет.

133

Брускетта (итал. bruschetta) – закуска-антипасто перед основными приемами блюд. Это горячий хрустящий хлеб, который натирается головкой чеснока по поверхности и затем приправляется оливковым маслом.

134

Ничего страшного (итал.).

135

Лиззи Эндрю Борден (1860–1927, США) известна по делу об убийстве топором своего отца и мачехи, в котором ее обвиняли, но оправдали, несмотря на большое количество доказательств.

136

Тот день, день гнева (лат., имеется в виду день Страшного суда) – начало средневекового церковного гимна.

137

Как жаль (итал.).

138

О господи (итал.).

139

Букв. «Дедушка, бабушка, расскажите мне» (итал.).

Content

Доменика де Роза
Секрет виллы «Серена»

Часть I Лето

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II Осень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть III Зима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть IV Весна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Благодарности

Примечания