Никита Моисеев

Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления 1917-1993. Вехи-2000. Заметки о русской интеллигенции кануна нового века

© Моисеев Н. Н. 1994

© Оформление: АНО «Журнал «Экология и жизнь», 2017

© Составитель: Самсонов А. Л. 2017

Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления 1917–1993

К читателям

Эту книгу я писал для себя, своей жены, своих детей, может быть, для других своих близких. Я сначала не думал о других возможных читателях. Но постепенно понял, что написанное может быть интересным и для значительно более широкого круга людей.

Книга о моей работе и моей стране. Однако я не могу себя отделить от них. Значит, эта книга прежде всего обо мне самом. Я старался писать честно и искренно. И фактически точно.

Всех людей, которые встречались на моем пути, я называл здесь их настоящими именами. Неточности могут быть только в датах. В то же время это не мемуары в обычном смысле – это действительно размышления на фоне воспоминаний.

Родился я в 1917 году, за несколько месяцев до Октябрьской революции, и пережил весь трагичный период истории становления, триумфа и крушения социалистического государства. Моя собственная судьба тоже нетривиальна. В некотором смысле она даже исключительна: из огромной семьи, разбросанной по всем городам России, уцелел в конечном счете я один, если говорить о моем и более старших поколениях. И при этом со мной произошло, если пользоваться языком биолога, множество метаморфоз, говорящих об особенностях эпохи не меньше, чем специальные трактаты.

И, может быть, мои «Свободные размышления», рассказывающие о прихотливости тех путей, тех мостов, которые проходили над бездной десятилетий, сохранят прошлое и таким образом перекинут мост к следующим поколениям.

Начало (Вместо предисловия) Туман… Тамань…

Антонине – жене и другу

Пустыня внемлет Богу.

– Как далеко до завтрашнего дня!

И Лермонтов один выходит на дорогу,

Серебряными шпорами звеня.

(Георгий Иванов. 1918 г.)

Мысль о том, что однажды я, может быть, напишу эту книгу, появилась у меня более пятидесяти лет тому назад – в июне 1942 года.

Мы только что выбрались из нелепой ловушки, откуда, как вскоре поняли, – могли бы вообще не выбраться. Несколько дней мы шли по колено в грязи по старым торфяным разработкам где-то к югу от станции Войбокала, не рискуя вылезать на сухую землю: над нами все время барражировал немецкий самолет-разведчик, который мы называли рамой. А в торфяной грязи нас не было видно. Мы тогда еще не знали, что такое Мясной Бор, не знали, что генерал Власов сдался немцам… Мы только искали линию фронта. А ее-то и не было в тех приладожских болотах. Так мы и вышли к станции Войбокала, не найдя линии фронта и не встретив, на наше счастье, ни одного немца.

А дальше была баня, чистое белье и более или менее сносная еда.

И вот я сижу на берегу Ладоги. Передо мной белесая гладь воды, уходящая за горизонт, неширокая полоска камышей, в которых прорублены дорожки для лодок. И кругом разлит удивительный покой. Я не знаю, который час: в этих широтах в июне вечер незаметно переходит в утро. Да так ли это важно, когда война отступила, пусть лишь на какое-то время? Она тоже ушла за горизонт, как и бесконечная гладь озера. А есть ли у него вообще другой берег? Прерывается ли где-нибудь эта спящая в предутренние часы спокойная водяная равнина?

О будущем как-то не думается. Через месяц остатки полка отвезут в город Алатырь, где мои товарищи начнут осваивать новые самолеты Казанского завода, с которыми в июне сорок третьего мы неожиданно появимся под Мценском. В середине зимы и я окажусь в Алатыре. Но меня еще ожидает осень под Шлиссельбургом, куда меня отправят с моими оружейниками.

Там будут разные перипетии, в которых шансов выжить, вероятно, было не так уж много. Но мне «повезет». Однажды, когда блокада Ленинграда уже будет прорвана, кусок мерзлой глины во время бомбежки ударит по моему позвоночнику. И меня отправят в госпиталь под Волхов, а затем в мою старую часть, в славный город Алатырь. Что же касается моих оружейников, то их всех оставят в четырнадцатой воздушной армии, где их будут использовать и как оружейников, и как задних стрелков на ИЛ-2. Я так и не знаю, дожил ли кто из них до конца войны. Никого никогда я больше не встретил. Вот и задумаешься, от чего тебя охранила судьба! Может быть, ею и был тот кусок мерзлой глины, из-за которого я всю жизнь страдал радикулитом.

Но все это будет позже, а пока я наслаждался покоем, смотрел на гладь озера и слушал шепот камышей. Я повторял какие-то стихи. То ли сам их придумал, то ли они выплыли из памяти. Но помню я их и сейчас, через пятьдесят лет. Вот они:

Как светлы без луны

Эти белые ночи.

Серым блеском полны

От движенья волны

Камыши у подножия рощи.

Я лежал на траве у корней старой березы, смотрел на водную гладь и лениво думал о будущем. Мне не приходило в голову, что я могу погибнуть. Нет. Вот окончится война, и пройдут десятилетия. Мне, наверное, будет дано многое сделать: я чувствовал в себе столько энергии и силы – это свойство юности, как и вера в то, что со мной не может случиться плохого! Я, конечно, знал, что порой мне будет очень трудно, но был бесконечно убежден, что со всем справлюсь и, может быть, однажды напишу ко всему пережитому и сделанному свое послесловие. А может быть, и наоборот – предисловие?

Я уже тогда понимал, что жизнь – это всего лишь хрупкий мостик между двумя небытиями. Но все же мне хотелось, чтобы книга, которую я, вероятнее всего, напишу, была предисловием. А уж если послесловием, то послесловием к стихам, как символу чего-то прекрасного. Так думал я тогда.

Но такому свершиться было не суждено. Да и не могло оно свершиться. Тогда я этого еще не понимал, как и того, что силы и время человека ограниченны, а замыслы, как правило, не сбываются. Да и жизнь, как оказалось, вовсе не была похожа на стихи. А что касается предисловия, то мне даже трудно вспомнить: что я имел тогда в виду?

Но все же вот она, книга. Не «даль свободного романа». А даль свободных раздумий и дань памяти. Некий своеобразный документ об авторе, его работе и его стране. О бесконечно сложном, противоречивом и трудном XX веке, который я в одной из своих работ назвал веком предупреждения. И мне хочется думать о том, что эта книга кому-то будет интересной и кому-то окажется нужной в его пути по шаткому мостику. Может быть, для него она и окажется предисловием.

Часы, проведенные на берегу Ладоги, их сосредоточенное одиночество остались со мной на всю жизнь. Я понял прелесть таких часов. Я шел на озеро, собираясь купаться, но так и не вошел в воду. Но когда уходил почувствовал себя как бы крещенным в новую веру. Эти часы действительно вошли в мою жизнь – и в горе, и в радости я часто снова остаюсь наедине с собой. Тогда в своих раздумьях я часто вижу снова бледные, бескрайние и успокаивающие просторы озера, в шуме камышей мне чудится какая-то скрытая сила. И это дает опору в невзгодах. Может быть, тогда у Ладоги, у ее спокойных бледных просторов, я научился в одиночестве находить защиту от одиночества.

Эту книгу правильнее всего было бы назвать так: «Избранные места из моих размышлений на Ладожском озере». О прошлом, настоящем и, может быть, будущем.

Глава I. По острию ножа

Сочетание случайностей

Я думаю, что у многих из тех, кто добивался успеха в каких-то начинаниях или ненароком обходил неизбежные рифы на своем пути, невольно возникала мысль: а что в происшедшем, в полученном, в дарованном тебе жизнью действительно твое, заслуженное, заработанное? Где в этом успехе ты сам? А может быть, твоей судьбой руководила случайность, может быть, тебе просто повезло? И для таких размышлений у меня было много поводов.

Действительно, в жизни мне удивительным образом помогал счастливый случай. И даже тому, что имею возможность говорить об этом, я обязан череде случайностей.

Я много занимался проблемами самоорганизации и знаю, что неопределенность и случайность пронизывают весь мир, весь Универсум, от процессов микрофизики элементарных частиц до одухотворенной деятельности человека. Но тем не менее та цепь случайностей, благодаря которой я могу работать над этой книгой, мне кажется порой фантастической. Известно, что Лаплас на вопрос Наполеона о месте Бога в его космогонической теории ответил весьма лаконично: «Мой император, такая гипотеза мне не потребовалась». Выстраивая тот уникальный ряд событий, который называется прожитым, я вряд ли смог бы принять позицию графа де Лапласа. Впрочем, любое событие как уникальный акт невероятно! Одним словом, я прошел по лезвию – судьба меня хранила «без нянек и месье».

Вот она, частица этой событийной цепи.

Я начал повествование с того, что вспомнил о куске мерзлой глины, который, повредив позвоночник, вероятнее всего, спас мне жизнь, ибо испытывать судьбу заднего стрелка на ИЛе никому долго не удавалось. Произошло, казалось, несчастье, а обернулось оно возможностью прожить долгую жизнь.

А за несколько месяцев до этого произошло нечто подобное. Перед выпуском из Академии имени Жуковского мне предложили лететь в Америку в составе команды специалистов, которые должны были обеспечить поставки авиационной техники по ленд-лизу. Кое-какое знание языков, хорошие отзывы преподавателей и, как ни странно, успехи в спорте – все это оказалось весомым для тех, кому было поручено подобрать команду выпускников Академии. Правда, я не был комсомольцем. Но кто на это смотрел в апреле сорок второго? Предложение было заманчивым, меня все поздравляли, мне завидовали. Но я категорически отказался. Фронт и только фронт! И я получил назначение на Волховский фронт в четырнадцатую воздушную армию в качестве старшего техника эскадрильи по вооружению самолетов.

Этим решением, как оказалось, я тоже сохранил себе жизнь, хотя об этом долго и не догадывался.

«Американская команда» была укомплектована и под руководством некоего полковника благополучно прибыла на западное побережье Соединенных Штатов. Года четыре она работала не за страх, а за совесть. Но дальнейшая ее история трагична. На обратном пути через Аляску и Сибирь во время одной из многочисленных посадок то ли в Магадане, то ли в Хабаровске ее почти в полном составе отправили туда, откуда в те годы люди обычно не возвращались. Кажется, отправили всех, кроме самого полковника, который благополучно вернулся в Москву. Во всяком случае, больше ни о ком из тех «счастливцев» я никогда ничего не слышал. А полковника, по слухам, однажды в конце сороковых годов нашли застреленным в собственной московской квартире.

Война меня щадила несколько раз. Над правым глазом, на три-четыре миллиметра выше глазной впадины, до сих пор видна метка, оставленная каким-то «лесным братом». Эту метку я получил в первых числах мая сорок пятого в глубоком тылу, на летном поле недалеко от города Августов, на границе с Восточной Пруссией. Хотя автоматная пуля и была, вероятно, на излете, но попади она в меня на несколько миллиметров ниже, и книга эта не была бы написана.

Во время войны возникали и другие опасные для моей жизни ситуации, из которых я более или мене успешно выкрутился. Но они носили скорее приключенческий, чем судьбоносный характер и более говорили о пользе, которую приносит юношам занятие настоящим спортом, чем о роли случайности в моей судьбе.

Но один раз действительно случайность в облике лени или недоработки одного из чиновников по-настоящему спасла мне жизнь. Но об этом эпизоде я узнал гораздо позже и совершенно случайно, уже в благополучные пятидесятые годы…

Неразорвавшиеся бомбы и поцелуй Иуды

В 1955 году я был назначен деканом аэромеханического факультета Московского физико-технического института. На этом факультете готовили специалистов для работы в аэрокосмической промышленности. Наши выпускники шли в самые престижные и самые закрытые конструкторские бюро, работа в которых требовала очень хорошей подготовки. Надо сказать, что и учили мы их соответственно, по-настоящему! Если к этому добавить огромный конкурсный отбор, который в те годы был обычным явлением для Физтеха, то имидж нашего выпускника – сочетание способностей и высокого профессионализма – был общепризнанным. В последующие годы я много бывал за границей, где участвовал в бесчисленном количестве семинаров и конференций, читал лекции в престижных университетах, и могу объективно сравнивать уровень западных и наших молодых специалистов. Технические успехи пятидесятых и шестидесятых годов я связываю, прежде всего, с превосходством наших инженерно-технических кадров. Качество подготовки молодых специалистов во многом компенсировало плохую организацию, отраслевой монополизм и лень чиновного аппарата (впрочем, ничуть не меньшую, чем бездарность, с которой мне приходилось сталкиваться в Америке или Франции). И наблюдая все это, не раз думалось: если бы тогда, в пятидесятых годах, весь этот интеллект и всю энергию да в хорошие бы руки…

Быть деканом аэромеха в те годы означало быть причастным к сверхсекретам аэрокосмической, да и ядерной техники. Впрочем, как мы теперь понимаем, настоящей тайной государства в то время были не технические секреты, а затраты на обеспечение коммунистического режима. Для того чтобы иметь право выполнять свои обязанности, я должен был получить соответствующий формальный допуск, который оформлялся органами госбезопасности по представлению администрации.

Необходимые документы МФТИ подготовил, они ушли, куда следует, время шло и… никакого ответа! Я начал работать, а начальство начало беспокоиться, ибо имело место прямое нарушение железного порядка: допуск к работе без оформления нужной формы допуска.

Ректором МФТИ был тогда генерал-лейтенант Петров Иван Федорович – в прошлом матрос, «штурмовавший» Зимний дворец, в прошлом известный летчик, в прошлом начальник ЦАГИ, в прошлом командующий авиацией Северного флота, в прошлом начальник авиации Северного морского пути и прочая и прочая. И отовсюду его снимали. Как-то он мне доверительно сказал (правда, уже после XX съезда): «Все спрашивают, почему меня все-таки ни разу не арестовали? Я и сам этого не понимаю. Вот я и придумал ответ: потому что меня вовремя снимали». При всей его матросской «интеллигентности», при том, что он был истинным сыном своего времени, И. Ф. Петров был абсолютно уважаемым человеком.

Он сделал много хорошего для тех учреждений, которыми руководил – потому его, наверное, и снимали с работы. Так, он вывез ЦАГИ из тесных помещений на улице Радио и создал в Жуковском современный центр авиационной науки (до сих пор принято говорить о «допетровском» и «послепетровском» ЦАГИ). Но главным его достоинством была искренность побуждений, которой люди верили, несмотря на изрядную долю присущей ему крестьянской хитрецы. Он умел подбирать людей и защищать их. Благодаря чему у него было много настоящих, искренних друзей, и многие, многие его вспоминают добрым словом. Будучи начальником ЦАГИ, он, например, на свой страх и риск допустил М. В. Келдыша – будущего президента Академии наук СССР и будущего Главного теоретика советской космической техники – до работы в ЦАГИ, хотя тому, сыну генерала и внуку генерала, в конце тридцатых годов тоже не давали допуска к секретной работе. А вот теперь и я оказался в похожем положении: он на свой страх и риск разрешил мне начать работу без допуска нужной формы, что могло грозить ему самыми разными осложнениями.

Так вот, однажды, когда дальнейшее ожидание могло грозить руководству МФТИ серьезнейшими неприятностями, Иван Федорович сам поехал на Лубянку. Он знал, как и с кем надо разговаривать. Петров получил возможность прочитать мое досье, в котором, по его словам, увидел элементарный донос, донос «особняка», некоего старшего лейтенанта, начальника СМЕРШ того авиационного полка, в котором я прослужил всю войну. Уже не помню его фамилию. Но хорошо помню, как этот «особняк» стремился быть в числе моих друзей. Часто приходил ко мне. Я поил его спиртом, благо этого добра у меня было сколько угодно. Да и закусь у меня водилась – уж очень хозяйственным мужиком был мой старшина.

Будучи инженером полка по вооружению, я, тем не менее, не любил жить вместе с полковым штабом. Устраивался обычно поближе к самолетам вместе со старшиной Елисеевым, бывшим колхозным шофером, мужиком добрым и умельцем на все руки. Он был у меня шофером, писарем и одновременно папой и мамой. Он был ровно в два раза старше меня и, действительно, относился ко мне по-отечески. Иногда забывался и обращался ко мне «сынок». Так вот, Елисеич, как я его называл, терпеть не мог нашего «особняка». «У-у-у, гнида, любит на дармовщину» (выражение «на халяву» тогда еще не использовали). Спирта он не жалел – казенный. Но луковицу и ломоть хлеба на закуску приходилось вытягивать из Елисеева клещами.

«Особняк» никогда не напивался, и мы вели долгие и, вообще говоря, добрые беседы. Он был чудовищно невежествен и с видимым удовольствием и интересом расспрашивал меня, о чем угодно. Говорили мы и о русской истории, и о литературе. Всю войну в моем вещевом мешке вместе с домашним свитером и шерстяными носками лежал томик «Антология русских поэтов», который я купил в городе Троицке Челябинской области перед самым вылетом на фронт. Мы иногда читали что-нибудь вслух. Иногда одно и то же по многу раз. Мы оба очень любили «Вакхическую песнь». Я иногда пробовал что-то сочинять. Мне казалось, что и он тоже: во всяком случае, он хорошо чувствовал музыку русского стиха. Однажды я вернулся с передовой, где целую неделю пробыл в качестве офицера связи нашей авиадивизии. Елисеич был рад моему возвращению, где-то раздобыл банку свиной тушенки, и мы собрались с ним отметить мое благополучное возвращение. И тут в мою землянку ввалился «особняк». В тот вечер его приход не испортил настроения даже Елисееву. Мы тогда, как помню, очень славно выпили. Во время моего дежурства на КП, откуда, если понадобится, я должен был держать связь с авиационным начальством, я написал вот такие стихи:

С утра пушистая зима

Одела праздничным убором

И лес и поле. Из окна

Видны холмистые просторы.

Ковер усыпан серебром,

Блестящим радостным огнем

Бесчисленных песчинок света.

И бруствер снегом занесен,

И танк, как белая громада

На минном поле, заснежен.

Разрыв последнего снаряда.

И снова в мире тишина.

Светла, прекрасна и ясна

Улыбка зимнего рассвета.

«Особняк» был первым и, может быть, единственным человеком, которому я прочитал эти стихи. Он слушал внимательно и, как мне казалось, вполне искренне сказал мне какие-то добрые слова. Я доверял ему. Особенно после того вечера, когда капитан, старший лейтенант и старшина под американскую свиную тушенку выпили хорошую дозу казенного спирта. У меня начали складываться с «особняком» отношения, похожие на дружеские. И я даже говорил моему закадычному другу, отличному летчику и доброму, смелому человеку, старшему лейтенанту Володе Кравченко: вот и «особняки» бывают людьми. Но Володя относился к нему совсем по-другому и не раз говорил: «Не может нормальный парень залезть в шкуру «особняка». Вот потребуют от него процента раскрываемости шпионов, и продаст он тебя за милую душу». Под воздействием таких слов я все-таки немного остерегался неожиданного друга-«особняка», не выкладывая ему все, о чем хотелось поговорить. И, как оказалось, совсем не зря!

Наш полк в 1944 году стал получать трофейные авиабомбы. В отличие от наших, они требовали боковых взрывателей. Немцы использовали электрические взрыватели без ветрянок. У нас их не было – мы должны были использовать механические взрыватели. У таких взрывателей ось ветрянки была перпендикулярной боковой поверхности бомбы. Подобные взрыватели использовались в русской армии в первую мировую войну – это так называемые взрыватели Орановского. На наше счастье оказалось, что на военных складах еще со времен самолета «Илья Муромец» сохранилось довольно много таких взрывателей, и они начали поступать в полки. Но с использованием взрывателей Орановского дело гладко не пошло. Очень часто сброшенные авиабомбы по неизвестной причине не взрывались, хотя сами взрыватели были безусловно исправными.

Начальство заволновалось и начало издавать грозные приказы, в которых вина за отказы, само собой разумеется, приписывалась стрелочникам. В приказах приводились одни и те же аргументы: небрежность в подготовке авиационного оружия, нарушение инструкций по эксплуатации. На бедных оружейников сыпались довольно жесткие наказания. Особенно неистовствовал мой непосредственный начальник, главный инженер по вооружению пятнадцатой воздушной армии полковник Тронза, педантичный жестокий латыш, из тех, которые делали русскую революцию в 1917 году. И вот он добрался до нас. Прилетел однажды в полк на У-2 вместе со своим механиком. Демонстративно при всех снарядил несколько бомб, взлетел на том же У-2 и сбросил их на ближайшем болоте. Все бомбы взорвались!

Тронза публично обвинил меня в предательстве рабоче-крестьянского государства (не Родины, а государства!), отстранил от должности и приказал отдать под суд. Одновременно он сказал, что уже давно собирался прислать нового инженера полка. Каждый знал, чем мне грозит происшедшее: по существу, это был смертный приговор.

Я ничего не мог понять. Мы, готовя бомбы, делали все то же самое, что делали нагрянувший полковник и его механик. Но у нас бомбы почему-то не взрывались! В мучительном поиске решения, от которого зависела моя жизнь, неожиданная помощь пришла от Елисеева. Он сидел в другом конце избы и мрачно смотрел на улицу. Неожиданно он повернулся ко мне с каким-то просветленным лицом: «Товарищ капитан, может все потому, что он бомбил с У-2?» И меня осенило.

Скорость наших самолетов была в пять раз больше скорости знаменитого «кукурузника». Значит, сопротивление воздуха лопастям ветрянки взрывателя будет больше в двадцать пять раз. Значит, нагрузка на ветрянку станет больше тоже в двадцать пять раз. Да такая сила просто согнет ось ветрянки, она ее заклинит. Ветрянка не вывернется, и взрыватель не взведется. Вот и все! Надо только уменьшить нагрузку на лопасти ветрянки. А для этого достаточно кусачками откусить все ее лопасти, кроме двух симметричных. Для того чтобы это понять, не надо было быть инженером.

Позднее за эту догадку меня публично поблагодарит – нет, не полковник Тронза, с ним никогда больше судьба меня не сведет – сам командующий армией генерал-лейтенант Науменко. Предложенный способ «откусывания лишних лопастей» станет широко использоваться и в других полках, а сбрасываемые бомбы перестанут «не взрываться». Но это произойдет несколько позже, а тогда – тогда я без оглядки побежал к командиру полка. Он сразу все понял, крепко выругался, вспомнив и меня, и Тронзу, и наших родителей. Мы мгновенно поехали на летное поле. Я сам подготовил бомбы, дрожащими от волнения руками откусил лишние лопасти, и самолет командира ушел в воздух. И на том же болоте взорвались все шесть бомб!

Когда командир выходил из самолета, неожиданно появился Тронза. Он уже собирался улетать из полка, когда услышал взрывы. Раздался грозный рык: «Подполковник, кто разрешил? Я же отстранил капитана Моисеева. Вы за это ответите!» – и так далее в том же духе. Но все это уже не имело никакого значения!

Так вот, мой «особняк» описал в своем доносе всю эту историю, конечно, без финала, без упоминания о благодарности командарма. Он так же, как и полковник Тронза, называл меня предателем Родины и предлагал незамедлительно арестовать. Но на его рапорте кто-то размашисто и неразборчиво что-то написал, а за непонятными словами стояло «отложить» или «подождать» и не менее неразборчивая подпись. Так этот донос и оказался в моем досье. Ну, а на Лубянке на всякий случай меня решили не допускать до секретной работы.

Когда весной 1946 года я уезжал из действующей армии, где я уже исполнял обязанности инженера авиационной дивизии, «особняк», который тоже поднялся в чинах, пришел меня провожать. Он меня облобызал (я тогда и не знал, что это поцелуй Иуды!) и пожелал всяких благ.

Эпизод, о котором я рассказал, мог легко стоить мне жизни, а искалечил бы ее наверняка. Если бы не подсказка старшины Елисеева, если бы не лень или нерадивость кого-то из начальников моего «особняка»… А может быть, как говорил капитан Кравченко, в дивизионную СМЕРШ не поступило нужной разнарядки на выявление предателей Родины или старая разнарядка была уже выполнена и донос отложили про запас!

Ну, а Ивану Федоровичу Петрову, когда он понял, в чем суть дела, не потребовалось больших усилий, чтобы все поставить на свое место: Сталин уже умер, Берия был расстрелян, и приближался XX съезд партии. Обстановка изменилась коренным образом. Я благополучно получил первую, то есть высшую форму допуска к секретной работе, и даже больше того: у меня никогда не возникало трудностей с совмещением полетов на полигон и командировками за границу.

Бегство, обернувшееся победой

Но последняя из историй, которая могла полностью исковеркать мою жизнь, произошла уже на грани пятидесятых годов.

Моя мачеха, которая уже более четверти века работала учительницей младших классов сходненской школы, неожиданно была арестована по статье 58, как активный участник группы, готовившей, ни больше ни меньше, вооруженное восстание. Ее осудили на десять лет и отправили в лагерь около города Тайшет. В общем, история весьма заурядная для тех времен. Для меня лично она имела весьма тягостные последствия и могла бы обернуться настоящей трагедией, если бы… если бы снова не счастливый случай. Но обо всем по порядку.

После демобилизации в конце 1948 года я стал работать сразу в двух местах. Моя основная работа проходила в НИИ-2 Министерства авиационной промышленности, где меня назначили одним из «теоретиков» в группу Диллона, Главного конструктора авиационных реактивных торпед. Несмотря на то, что Диллон болел чахоткой и физически был очень слаб, работал он удивительно много и всегда был полон разнообразных идей и начинаний. О его изобретательности ходили легенды: проживи он подольше, появилось бы много технических новинок.

Я оказался в одной группе с моим товарищем Юрием Борисовичем Гермейером. Мы познакомились и подружились еще в десятом классе, в математическом кружке, который вел в Стекловском институте И. М. Гельфанд, тогда доцент МГУ. В студенческие годы мы жили с Юрой в одной комнате в общежитии на Стромынке, кончали мехмат в МГУ по одной кафедре теории функций и функционального анализа и под руководством одного и того же профессора – Д. Е. Меньшова. И вся наша жизнь в конечном счете прошла рядом. Позднее, когда я стал работать в Академии наук, я перетащил Гермейера в Вычислительный центр, где он организовал отдел исследования операций, а на факультете прикладной математики создал кафедру с тем же названием, вероятно, одну из самых интересных кафедр этого факультета.

Ну, а тогда, в сорок восьмом? Гермейер не был на фронте. Как человека, носящего немецкую фамилию, его вообще не призывали в армию, и хотя мать у него и была русской, его должны были отправить на спецпоселение, как всех лиц немецкой национальности. Для начала он оказался в Сталинграде, где его взяли работать на завод. Во время наступления немцев на Сталинград, в той суете и неразберихе, которая предшествовала героической Сталинградской эпопее, Юру кто-то зачем-то послал в Москву. А возвращаться было уже некуда. И ему предложили работать в одном из секретнейших КБ в Москве, там, где создавались первые «Катюши». Вот так мы с Юрой оказались снова в одной комнате, теперь уже не в общежитии, а в НИИ-2. Он занимался проблемами эффективности, а я динамики и баллистики авиационных торпед.

Работал наш отдел с увлечением, это был общий настрой послевоенных лет. Работа шла быстро и очень успешно. Начальником института был тогда генерал-майор П. Я. Залесский, хороший инженер, плохой математик и, как всякий одессит, очень остроумный человек. Когда ему надо было участвовать в совещаниях, где предстояло обсуждать результаты каких-либо сложных расчетов, Павел Яковлевич брал меня с собой. И публично именовал «ученый еврей при губернаторе», хотя и евреем и «губернатором» был он сам. Короче, работа в институте была не только интересной – вся атмосфера была творческой, как теперь любят говорить. Мы очень быстро продвигались вперед, наш отдел и весь институт были на подъеме.

Исследовательскую работу я совмещал с преподавательской. Она была не менее увлекательной. Я был принят на работу в качестве исполняющего обязанности доцента на кафедру ракетной техники в один из лучших технических вузов страны – МВТУ, который еще в далеком XIX веке окончил мой дед и к которому еще с детства я привык относиться с великим уважением. Кафедру возглавлял профессор Победоносцев Юрий Александрович. Личность легендарная.

Прежде всего он был одним из немногих отцов советской ракетной техники, избежавших тюрьмы во время разгрома, учиненного Сталиным незадолго до войны всей нашей ракетной технике, которую долго пестовал расстрелянный Тухачевский. Юрий Александрович мне говорил, что он в течение двух лет каждую ночь ожидал ареста. И хотя так же, как и И. Ф. Петров, он не мог бы найти для этого сколько-нибудь разумных оснований, сумка со всем необходимым для арестанта всегда была наготове возле его постели.

Главным своим научным достижением он считал изобретение таких флегматизированных порохов, скорость горения которых была постоянна в очень широком диапазоне природных условий (температуры, влажности). Собственно, это и определило успех наших «Катюш», грозного оружия Отечественной войны. Юрий Александрович справедливо полагал, что его основательно обобрал Костиков, сумевший присвоить себе все лавры изобретателя «Катюш».

В 1949 году профессор Победоносцев был в зените своей карьеры. Он был главным инженером, то есть фактически научным руководителем знаменитого НИИ-88, в одном из конструкторских бюро которого начинал тогда работать еще не реабилитированный С. П. Королев. Юрий Александрович в канун пятидесятых годов был не только руководителем НИИ-88, но и реальным руководителем складывающегося коллектива инженеров и ученых, который за стремительно короткое время создал основы современной космической науки и техники.

В те годы он создал в МВТУ кафедру реактивной техники, позднее ею в течение многих десятилетий заведовал профессор Феодосьев. Победоносцев собрал на кафедре очень интересный коллектив людей, казалось бы, совершенно несовместимых. На кафедре в качестве доцента без степени работал будущий Главный конструктор ракетной и космической техники Сергей Павлович Королев, превосходно читал лекции молодой профессор Челомей, работал мрачноватый и нелюбезный будущий академик Бармин и многие другие, которым страна обязана созданием своей ракетной техники. Позднее они все разошлись по собственным квартирам, но в конце сороковых годов все еще были вместе.

Ну, а сам Победоносцев, к сожалению, был в те годы уже на излете. Его все меньше интересовала наука, и мысли его больше были в семье, в саду, который он очень любил. Лекции Юрий Александрович читал небрежно, не особенно к ним готовясь, часто поручая их молодым преподавателям. Так, мне он порой поручал лекции по горению порохов, в чем я очень плохо разбирался. Текущими делами кафедры он также не очень интересовался. Однажды в комнате, где проходили заседания кафедры, я повесил лозунг: «Братцы, ударим палец о палец». Юрий Александрович был человеком добрым и не лишенным чувства юмора, он искренне посмеялся, увидев лозунг, и попросил его сохранить. Надо заметить, что наш коллектив был подобран так, что научная работа и учебный процесс катились по накатанным рельсам, несмотря даже на то, что Юрий Александрович порой не приходил на заседания кафедры, а руководил ими по телефону. Но неожиданный выговор я все-таки получил… от секретаря парткома МВТУ, не за работу, и даже не за шуточный текст плаката, а за то, что я повесил плакат, не согласовав его текст в парткоме.

Однажды в преподавательской столовой за обедом я начал что-то с энтузиазмом рассказывать Юрию Александровичу. Речь шла об особенности управления какой-то ракетной системой. Он вежливо слушал меня, а затем вдруг перебил:

– Никита, а вы ведь тоже живете за городом?

– Да, на Сходне.

Он живо повернулся ко мне, лицо его помолодело, и он с воодушевлением стал говорить: «Знаете, у меня вот такая маленькая яблонька, – он протянул руку над полом, показывая, какая она у него маленькая, – а приносит вот такие яблоки». И он показал двумя ладонями некий объем, равный небольшому арбузу. В этом эпизоде он был весь – наш добрый, умный завкафедрой. Если он воодушевлялся, то мог свернуть горы. Но только если….

Мне на кафедре был поручен первый в жизни самостоятельный курс: динамика управляемых снарядов и ракет. Он был целиком разработан мною. Я думаю, что это вообще был первый подобный курс, прочитанный в высших учебных заведениях страны. Он шел с грифом «совершенно секретно», и его рукопись я держал в своем сейфе в НИИ-2. Мой тамошний начальник Диллон ее не раз смотрел и настаивал на том, чтобы я ее представил в качестве своей докторской диссертации. Что я и предполагал сделать в самом ближайшем будущем. Победоносцев тоже поощрял эту работу, ценил ее и часто брал меня с собой на семинары в Подлипки, в НИИ-88, где тогда рождались проекты будущих ракетных систем и закладывались основы ракетной науки.

Таким образом, в моей научной деятельности все складывалось, как нельзя лучше. Каждый день я понимал что-то новое. Перспективы казались безграничными. И было еще одно, для меня очень важное. Я видел интерес к своей работе. Чувствовал ее нужность. Это создавало ощущение того, что моя работа не просто удовлетворение собственного любопытства, что она нужна. Нужна моим товарищам, нужна моей стране, которая только что вышла из труднейшего испытания. Я никогда никому не говорил об этих чувствах, но для меня они были очень важной внутренней опорой. Я не знаю, всем ли такое чувство было тогда свойственно, но мне было бы без него жить невыносимо. Самыми мрачными периодами моей жизни были те, когда у меня возникало убеждение, что моя работа не находит «потребителя». И хотя в жизни мне приходилось много работать «в стол», я так и не научился этого делать. Вот почему с началом горбачевской перестройки, когда государство и страна начали терять интерес к научным исследованиям, я стал тратить время на различную публицистику, хотя, наблюдая за усилиями диссидентствующей интеллигенции, понимал, сколь бессмысленна такая деятельность. Но все-таки мои писания печатали, их читали, чего нельзя было сказать о научной продукции.

Но все это было позднее, а в 1949 году я жил в радостном возбуждении, которое вызывала работа.

Итак, моя исследовательская деятельность хорошо спорилась, и я быстро входил в число если и не ведущих, то заметных исследователей-теоретиков в области ракетной техники, что не могло не давать удовлетворения. Я читал интересный и новый предмет в одном из самых престижных инженерных высших учебных заведений. Мои лекции пользовались успехом не только у студентов. Их приходили слушать и сотрудники различных НИИ.

И вдруг – крах! Крах всему. Арестовывают мою мачеху. Я сначала даже не оценил масштабы личной катастрофы: мне было бесконечно жалко невинного пожилого человека, прожившего трудную и горькую жизнь, так мало видевшего хорошего на своем веку. Но случившееся я не очень связывал с собственной судьбой, наивно считая себя достаточно защищенным и своей квалификацией, и службой в действующей армии, и вполне почетным набором боевых орденов… Но очень скоро я почувствовал и на себе всю тяжесть происшедшего.

Когда однажды я пришел на работу в НИИ-2, в проходной мне сказали, что мой пропуск аннулирован, а в отделе кадров объявили, что я уволен по сокращению штатов. Генерал Залесский принять меня отказался. Нечто похожее случилось и в МВТУ. Правда, там народ был повежливее: мне объяснили, что я лишен допуска к секретной работе и исполнять обязанности доцента на закрытой кафедре не имею больше права. Мне предложили работать ассистентом на кафедре математики или физики, но только на почасовой оплате. То есть задаром. Расставание с Юрием Александровичем было грустным. Он был искренне огорчен происшедшим, проводил меня до метро, давал разные нелепые советы. Я понимал, что ничего другого он мне сказать не мог. Мы встретились с ним снова лишь в шестидесятом году на конференции в Баку. Он был уже на пенсии. В номере гостиницы мы выпили бутылку красного вина, ели виноград и разговаривали о прошлом. Нам обоим было очень приятно это свидание через десять лет.

А в сорок девятом я очутился не просто на улице, но даже без права работать по специальности; каких-либо возможностей заняться научной деятельностью у меня, казалось бы, не было совсем. Рукопись докторской диссертации осталась в сейфе, я ее никогда больше не видел. Однажды мне сказали, что ее все-таки использовали. Но это было уже в другой жизни и меня не интересовало.

Месяц, а может быть, и больше я ходил как в воду опущенный. На работу меня никто не брал. Сначала говорили весьма любезно, но как только видели штамп в моей трудовой книжке, всякие переговоры прекращались. Я как-то жил, пока оставались деньги. Большинство друзей меня сторонились. И постепенно меня начала охватывать настоящая паника – речь теперь шла уже не о научной карьере, а о жизни. Все происходившее было куда страшнее того, что я испытывал на фронте.

И снова меня спас случай, невероятное стечение благоприятных обстоятельств.

Один из моих друзей по альпинизму и товарищей по службе в Академии имени Жуковского, один из немногих, которые тогда, зимой пятидесятого, меня не сторонились, был Александр Александрович Куликовский. Тогда, будучи в чине майора, он преподавал радиотехнику в академии.

В ночь ареста мачехи Саша с женой Ниной были у меня дома на Сходне. После ареста они остались жить со мной. Всю эту зиму мы так и прожили втроем на старой сходненской даче. И вот однажды, когда я после очередного дня бесплодных поисков работы вернулся из Москвы в совершенно подавленном состоянии, Саша мне сказал: «Знаешь, Никита, уезжай-ка ты куда-нибудь подобру-поздорову. Да подальше. Придется тебе, пока не поздно, послать Москву к чертовой матери». Вот так и сказал!

Но куда ехать? Кто я? Что я умею делать? Несостоявшийся математик, инженер по вооружению самолетов, выгнанный с работы как неблагонадежный элемент. Может, и правда, меня возьмут где-нибудь в провинциальном вузе: учителя математики всюду, наверное, нужны?

И вот утром следующего дня я и поехал в Министерство высшего образования, в Главное управление университетов, мало представляя себе, что шел навстречу судьбе. Судьба подстроила неожиданную встречу. В коридоре я столкнулся с бывшим заместителем декана механико-математического факультета МГУ профессором Двушерстовым Григорием Ивановичем. Он меня увидел и узнал.

«Моисеев? Так значит, жив?» – вопрос, типичный для послевоенного времени, когда с радостью встречали каждого вернувшегося с фронта. – «Как видите». – «Повоевал, значит». Он с уважением потрогал мои ордена на кителе без погон – мы все, бывшие фронтовики, донашивали тогда свою старую офицерскую форму, ибо костюмы стоили в пятидесятом году баснословно дорого. А ордена на кителе носить было тоже принято. – «Ну что ж, пошли поговорим».

Оказалось, что он был начальником Главного управления университетов, то есть тем человеком, к которому я собирался записаться на прием.

Разговор сразу начался в добром ключе.

– Рад, что меня помните, Григорий Иванович.

– Ну как же забыть? Как зимняя сессия, так нет Моисеева: то на соревнованиях, то на лыжном сборе. Ну рассказывай, как воевал, до чего дослужился?

– До безработицы…

И я, поддавшись некоему импульсу, как на исповеди, рассказал Григорию Ивановичу все, что со мной произошло.

Двушерстов был добрым и участливым человеком, и студенты его любили. Это особенно чувствовалось в сравнении с другим замдекана, Ледяевым – сухим и неприветливым. Одно плохо – попивал Григорий Иванович. И изрядно. Через несколько лет, когда я уже стал профессором МФТИ, как-то встретил его около памятника Пушкину. Он уже был под хмельком.

– Моисеев, здорово!

– Григорий Иванович, здравствуйте.

– Пойдем выпьем.

– Не могу, Григорий Иванович, меня ждет Алексей Андреевич Ляпунов. Завтра он улетает в Новосибирск. Нам надо о многом переговорить.

– Ничего, подождет твой Ляпунов. Вот – тут рядом, за углом.

В те времена в доме в начале Тверского бульвара – теперь этот дом уже давно снесли – был кинотеатр «Великий немой» и маленькая паршивая забегаловка, где можно было стоя нечто вкусить и основательно выпить.

Мы подошли к стойке. Командовал Григорий Иванович: «Два по сто, две кружки пива и вон тот бутербродик разрежьте пополам».

Вот такой был Григорий Иванович…

После моего рассказа он задумался. Довольно долго молчал, задал мне пару вопросов. Потом внимательно посмотрел на меня, как бы что-то оценивая: «Поезжай-ка ты, батенька, в Ростов. Там у меня посадили всю кафедру механики во главе с профессором Коробовым. Некому лекции читать. Будешь читать гидродинамику и общую механику».

– Но ведь я же не механик, университет кончал по функциональному анализу у Меньшова.

– Ну, знаешь ли! Когда речь идет о голове, о шее не думают. Завтра у меня будет ростовский ректор Белозеров. Я ему о тебе расскажу. Приходи завтра в полдвенадцатого и обо всем с ним договорись. И чтоб через неделю духа твоего не было в Москве!

Вот так я и уехал в Ростов-на-Дону исполняющим обязанности доцента по кафедре теоретической механики местного университета. Туда же Двушерстов направил на такую же должность Иосифа Израилевича Воровича. Он так же, как и я, защитил кандидатскую диссертацию в Академии имени Жуковского и, несколько по другой причине, тоже был безработным. И не только в этом наши судьбы оказались общими: так же, как и я, он однажды был избран действительным членом Академии наук Советского Союза.

Этот отъезд из Москвы сыграл решающую роль в моей жизни.

И не только потому, что условия жизни в Ростове и преподавание в университете дали мне несколько лет спокойной работы, дали возможность во многое вдуматься и получить те знания, которые затем составили основу моей профессиональной деятельности. Самое главное, как я теперь понимаю, было в другом. На несколько лет я исчез из поля зрения органов госбезопасности. Если бы я остался в Москве, то в любой момент при очередной «разнарядке на шпионов», как говорил Володя Кравченко, я мог оказаться на крючке.

И действительно, через год-полтора после моего отъезда в Ростов, мной начали интересоваться районные органы госбезопасности. Как мне стало известно, именно они организовали донос и дело моей мачехи. По рассказам соседей, ко мне приходили, и не раз, но дом был заперт, а соседи и на самом деле ничего обо мне не знали – я никому на Сходне не говорил о том, куда я уехал. Конечно, найти меня было нетрудно, но меня выручила обычная чиновничья безалаберность. И нежелание делать хоть что-то, что не являлось их прямой обязанностью.

И все же органы безопасности меня однажды нашли, но это было уже в конце 1952 года.

Сегодня я уже точно знаю, что на меня в Ростове начали составлять досье. Я даже знаю, кого и куда вызывали и о чем спрашивали. И счастлив тем, что могу с полной уверенностью сказать: не нашлось никого, кто написал хоть что-нибудь, меня порочащее, даже среди тех, кого я не относил к числу своих друзей. Донос тогда, на грани 1953 года, не вышел. А ведь время под занавес эпохи было страшное: били наотмашь и преимущественно тех, кто защищал Родину. И от этого удара мне удалось уйти. Ну, а в марте пятьдесят третьего в бозе почил Иосиф, осенью вернулась из тайшетского лагеря моя мачеха, и очередная страница жизни оказалась перевернутой.

Итак, судьба, счастливые случаи хранили меня в те трудные годы. А молодость брала свое: я жил, не очень отдавая себе отчет в том, что надо мной многие годы висел топор. Я этого не знал и не понимал. На мое счастье!

Глава II. Несколько по-настоящему счастливых лет

1921 год и возвращение в Москву

Счастье – это очень субъективное понятие. Разумеется, у каждого бывают минуты или часы, когда рождается особая легкость, особая радостность восприятия жизни. Так бывает, когда человек чувствует себя очень здоровым или когда он ощутил вдруг прелесть окружающей природы, когда его действиям сопутствовал неожиданный успех… Такое радостное ощущение меня охватывает всякий раз, когда спорится работа. Даже сейчас, когда я уже так немолод и не могу хвастаться здоровьем.

Как это ни грустно, такое радостное возбуждение с годами приходит ко мне все реже и реже. Но все-таки приходит, и иногда, ложась спать, я и сейчас готов повторять слова детской песенки: «завтра будет день опять». Тогда у меня возникает радостное ожидание завтра, которое обязательно настанет, ожидание, созвучное оптимизму детского восприятия, которое так хорошо передается этой незамысловатой строчкой из детской песенки.

Но сейчас я хочу рассказать немного о другом. У каждого человека бывали периоды жизни, которые он выделяет из других, считая их более счастливыми, которые он чаще вспоминает. Особенно наедине с собой, и особенно в тяжелые минуты, когда он стремится в воспоминаниях о прошлом найти опору в настоящем. У меня было два таких счастливых времени, два отрезка жизни, которые ничем не были омрачены – ни болезнями, ни горем, ни арестами.

Первый – это несколько детских лет, когда наша семья жила на Сходне еще в полном составе. Именно тогда я по-настоящему пережил то, что принято называть счастливым детством. И прочувствовал то, что означает для человека, и особенно для ребенка, настоящая семья. И эти воспоминания для меня священны.

Второй – когда после демобилизации, после ареста мачехи и крушения всех моих московских начинаний (о чем уже я рассказал) – вдруг все неожиданно сложилось: я получил настоящую, целиком захватившую меня работу в Ростовском университете, тогда же у меня появилась собственная семья и родилась моя старшая дочка, вокруг которой вдруг закрутилась совершенно новая, наполненная очарованием жизнь.

Эти периоды были очень разные. Но их объединяло одно: спокойная ритмичность жизни, спокойная благожелательность дома, возможность заниматься, чем хочется и возможность много, много жить на природе. И все-таки главное, что было тогда, – сердечность отношений.

Но сначала о начале.

Я родился 23 августа 1917 года в Афанасьевском переулке в мансарде дома № 7. Сейчас это улица Мясковского; нумерация домов изменена, но сам осабнячок сохранился. Там даже есть мемориальная доска, правда, не имеющая никакого отношения к моей семье. Крестили меня в церкви Николы в Хамовниках. Там же был крещен и венчался мой отец.

Те годы были очень трудными для моих родителей. В 1918 году отца уволили из университета, где он тогда работал, и семья осталась без средств к существованию. Выручил наш родственник, предложивший отцу работу в деревне. И вот мы – папа, мама и я, которому тогда не исполнилось еще и года, уехали в Тверскую губернию, в деревню Городок, расположенную на берегу реки Молога, в семи километрах от большого и в прошлом богатого села Сундуки, недалеко от станции Максатиха. Считалось, что отцу очень повезло: он получил место начальника небольшой конторы, которая заготовляла и сплавляла в Москву дрова.

По рассказам отца, жили мы там скудно, но голода не испытывали. У отца была казенная лошадь, с которой он научился хорошо управляться. Она занимала большое место в нашей жизни, и даже у меня остались о ней смутные воспоминания. Был огород, а зажиточный крестьянин, у которого контора арендовала дом, снабжал нас молоком. Труднее было с хлебом – своего в Тверской губернии всегда не хватало. Революция шумела где-то вдалеке. На берегу Мологи люди работали и старались выжить.

Мы прожили там три самых трудных и голодных года нашей революции. Может быть, и еще прожили бы некоторое время, но у меня должен был появиться брат, и родители решили возвращаться в Москву.

Если жизнь на Мологе оставила в памяти лишь туманные картинки, то обратную дорогу в Москву я помню очень хорошо.

Путь от Максатихи до Москвы занял целую неделю. Ехали мы в переполненном товарном вагоне, который почему-то называли телячьим. Нам повезло: мы устроились на верхних нарах. Поезд регулярно останавливался: у паровоза кончались дрова, и тогда мужчины с топорами и пилами шли в лес. Паровоз вызывал у меня живейший интерес, даже сейчас перед глазами его высоченная труба. Видимо, это был какой-то допотопный локомотив, чудом сохранившийся на запасных путях. Мальчишек всегда привлекает техника. Я вспомнил об этом паровозе, когда первым в жизни словом, произнесенным моим старшим внуком, стало не слово «мама» или «папа», а слово «кран», что повергло его родителей в некоторое смятение. Но все объяснялось просто: перед его окном шло строительство, и подъемный кран, видимо, производил на него особое впечатление. Не меньшее, чем на меня первобытный паровоз.

Но однажды поезд все-таки пришел в Москву на Николаевский вокзал – так в то время назывался Ленинградский вокзал Октябрьской дороги. Была ли тогда ночь, или поздний вечер, или ранее утро, не знаю. Но помню – было темно. И сейчас я вижу огромную пустынную Каланчевскую площадь и снег, который приходил сверху, из ночной темноты.

Отец куда-то надолго ушел. Мы остались одни. Маме было очень трудно. Через пару месяцев должен был родиться брат. Я прижался к ее ногам и чувствовал, как она плачет. Я думаю, что она даже не плакала, а слегка стонала. Ей было холодно и плохо. Раньше, когда ей бывало трудно, она любила прижать меня к себе, тихо говоря при этом: «охохонюшки, трудно жить Аленушке на чужой сторонушке». Маму звали Еленой.

Но вот появился отец и привез санки. На санки положили наш незатейливый скарб и водрузили меня. И начался длинный путь по ночной Москве 1921 года. И сейчас у меня перед глазами эта ночная московская пустыня без единого огонька. Вместо тротуаров горы снега, а посередине улицы протоптанная дорожка.

Мы, наконец, дошли до Афанасьевского переулка, до того дома, в мансарде которого я родился. Дом принадлежал Николаю Карловичу фон Мекку, сыну знаменитой Надежды Филаретовны фон Мекк, столь много сделавшей для того, чтобы Чайковский был лишен материальных забот и мог посвятить свою жизнь музыке. Надежда Филаретовна никогда не встречалась с великим композитором, но их опубликованная переписка сделалась своеобразной классикой. Николай Карлович более десяти лет назад удочерил мою маму, которая в одночасье сделалась круглой сиротой. Он никогда не отличал ее от других своих детей. Более того, мне кажется, мама была его любимой дочерью.

Нас не ждали. Письмо, которое написала мама, не дошло до «дедуси», как звали в семье Николая Карловича. Весь дом всполошился. Стали охать и ахать, говорить о том, как опасно ходить по Москве ночью, и что-то еще, что говорят в таких случаях. Нагрели на буржуйке воду, меня посадили в ванну и стали отмывать грязь, накопившуюся за неделю путешествия в телячьем вагоне. А потом чистая кровать и блаженный сон!

Роды у мамы проходили тяжело, она заболела родовой горячкой, а через несколько месяцев скончалась от общего заражения крови. Еще во время болезни к нам приехала мамина приятельница, вернее сослуживица – они вместе работали сестрами милосердия в санитарном поезде на галицийском фронте. После кончины мамы она осталась в нашей семье, а вскоре вышла за отца замуж. Так у меня и моего брата Сергея появилась мачеха.

Брат звал ее мамой. Она и была ему настоящей матерью – ведь он остался у нее на руках всего лишь нескольких месяцев от роду. А я так и не смог забыть, как прижимался к маминой ноге, как она гладила меня по голове и приговаривала: «Ох, Никитка, ты мой Никитка». И никогда в жизни я не знал большей любви и ласки, чем было в этих словах. И никогда не мог забыть, как она мне тихо напевала на ухо: «…ямщик лихой, он спал полночи». А мачеха, при всей ее любви к отцу и брату, при всей способности к самопожертвованию, так никогда и не стала мне близким человеком. Нас всегда что-то разделяло. Меня это очень огорчало. Но я ничего не мог с собой поделать.

Сходня

Итак, о Сходне.

Сходня – самое дорогое для меня место на Земле, и время, там прожитое, – самое счастливое в моей жизни, хотя трудностей и горестей в той жизни было больше, чем достаточно. Но, может быть, именно это сочетание и было тем дорогим, что жило во мне всю жизнь.

Итак, гражданская война позади. Дальний Восток стал снова частью России. Это позволило моему деду вернуться в Москву. Сергей Васильевич Моисеев в 1915 году был назначен начальником дальневосточного железнодорожного округа. В него входили все русские железные дороги на восток от Читы, в том числе и знаменитая КВЖД. Во время существования Дальневосточной республики дед был некоторое время министром железнодорожного транспорта (или путей сообщения – я не знаю, как точно называлась его должность). Во время же оккупации Дальнего Востока он жил на каком-то полустанке под Хабаровском, в старом бронированном вагоне, оставшемся от разбитого бронепоезда. С ним жили мои бабушка и прабабушка. Как уж они там пережили трудные времена оккупации, не знаю. Бед было, во всяком случае, немало. Одним словом, дед не эмигрировал, а японцы и белые его, вроде бы, особенно и не трогали. В 1922 году, по окончании войны, в том же вагоне, в котором он жил последние два года, Сергей Васильевич Моисеев приехал в Москву.

В тот год мы уже поселились на Сходне. Тогда это был очень симпатичный пригородный поселок. Он возник еще во время строительства Николаевской (позднее Октябрьской) железной дороги, и в нем жили главным образом квалифицированные железнодорожные рабочие и служащие разных рангов. До революции там было построено и некоторое количество благоустроенных дач, в одной из которых мы и сняли несколько комнат. Была там и дача Гучкова, в советское время превращенная в местную школу. В этой школе я учился до 1929 года, когда она неожиданно сгорела.

Наш поселок был примечателен во многих отношениях. Большинство его улиц было мощеными, что тогда было редкостью в подмосковных поселках. Прямые улицы, которые тогда именовались проспектами, выходили к чистой-пречистой и холодной речке Сходня – одному из источников радости здешней ребятни. Кроме того, поселок был непьющим. В отличие от большой и грозной деревни – вечно пьяной Джунковки, которая начиналась прямо за Сходней, через овраг. Но самой главной достопримечательностью нашего поселка был кооператив железнодорожников. Его организовали еще в восьмидесятые годы XIX столетия.

Многие железнодорожники, жители поселка, имели коров и другую скотину. Это и была основа кооператива. Он арендовал у волости покосы и имел магазин. Так он и назывался – железнодорожная лавка. Кооператив производил и продавал не только молоко, но и свежую сметану и творог, мясо и овощи. Вся эта деятельность процветала и вносила важный вклад в благосостояние поселка. Кооператив успешно пережил мировую войну и гражданскую. Пережил коллективизацию. Выстоял он и в трудные годы Отечественной войны, хотя фронт был от него всего в трех километрах. В пятидесятые годы я еще ходил в кооперативную лавку за молочными продуктами для своих детей. Но пережить реформы Хрущева кооператив не смог. Коров уничтожили, и весь поселок, тогда уже несколько тысяч жителей, сел государству на шею. Снабжение населения резко ухудшилось. Все подорожало…

Так вот, однажды на запасных путях станции Сходня, в одном из тупичков, появился вагон от бронепоезда, в котором приехал дед со своей семьей. Внутри вагона была настоящая квартира, в какой он жил последние два года, – просто ее прицепили к поезду, который шел в Москву. Мое детское воображение поразила не только обстановка этой квартиры с хорошим письменным столом, кроватями, мягкими креслами, картинами на стенах, особое впечатление на меня произвел бочонок с красной икрой, который также совершил далекое путешествие. Дед мне очень понравился: большой, сильный, лысый и усатый. (На фронте я однажды тоже отпустил было рыжие усы, они свисали, как у моих любимых запорожцев, и в них застревала лапша, как и у деда.) Мы с ним сразу сделались настоящими друзьями.

С приездом деда начался самый спокойный и счастливый период моей жизни, шесть-семь детских лет до расстрела дедуси Николая Карловича.

Сергей Васильевич был приглашен с Дальнего Востока для работы в НКПС – Народном комиссариате путей сообщения. Он получил крупное назначение: член коллегии наркомата и начальник финансово-контрольного комитета (Фи-Ка-Ка, как называл дед свой комитет) с хорошим окладом (жалованием, как говорил Сергей Васильевич) и разными прочими благами. Отец работал в том же здании наркомата у Красных Ворот старшим экономистом Центрального управления внутренних водных путей. После памятного разговора с Луначарским, о котором я еще расскажу, отец понял, что университетская, да и любая научная карьера для него закрыта раз и навсегда. Он очень переживал крушение своих научных замыслов и невозможность опубликовать диссертацию. Как я узнал уже в шестидесятых годах, она была опубликована Йельским университетом на английском языке еще в самом начале двадцатых годов. Об этом отец так никогда и не узнал. Русский же экземпляр диссертации был изъят во время обыска и, наверное, приобщен к делу. Мои попытки его разыскать не увенчались успехом.

Постепенно отец, видимо, смирился со своей судьбой и начал активно работать на новом для себя поприще. На его столе появилось много книг по статистике и разные годовые отчеты. Он начал серьезно заниматься статистическим анализом речных грузопотоков. Мне трудно судить о его успехах на экономическом поприще, но время от времени в отраслевом журнале он печатал статьи, которые хорошо оплачивались, что было немаловажно. А один из известных тогда специалистов, профессор Осадчий (в будущем «член промпартии», из-за знакомства с которым, вероятнее всего, был арестован отец) написал ему письмо со всякими похвалами и предложил вести совместную работу.

Одним словом, очень скоро служебные дела деда и отца сложились вполне благополучно. Семья обрела материальный достаток, причем такой, которого я больше не имел никогда, даже когда меня избрали действительным членом Академии. Мы построили собственный дом, в котором прошли мои детские и юношеские годы.

Иван Бунин однажды сказал: сегодня трудно представить себе, какой умной и содержательной была наша жизнь. Нечто подобное могу сказать и я: сегодня с удивлением вспоминаю, сколь размеренной, содержательной и умной была тогда жизнь моей семьи; в сегодняшней суете невозможно себе и вообразить, что люди могут жить, спокойно, работая без нервотрепок и стрессов. Весь тогдашний распорядок был каким-то душеоблагораживающим. Каждое утро отец и дед выходили из дома в восемь утра, шли, не торопясь, на станцию и ехали на работу (дед всегда говорил – на службу) одним и тем же поездом, В-15. Тогда по Октябрьской дороге ходили паровички. Но путь до Москвы занимал только сорок минут. Это быстрее, чем теперь ходят электрички.

За несколько минут до прихода поезда у первого вагона собирались несколько инженеров, едущих на работу в наркомат путей сообщения. Все знали друг друга и здоровались, называя по имени и отчеству. Провожать их обязательно приходил начальник станции. Это был железнодорожный служащий старой пробы. Он всегда был в красной фуражке, хотя в другое время, не на станции, носил обычную железнодорожную фуражку с инженерным значком. Так повелось со времен Николая Первого, когда еще строили дорогу, – начальствующие лица должны были носить красную фуражку, чтобы их было видно издалека.

К деду начальник станции относился с особым почтением, называл его «Ваше превосходительство» без тени юмора. Дело в том, что согласно петровской табели о рангах дед занимал генеральскую должность, следовательно, его должно было именовать «превосходительство». А служащие на железной дороге еще долго после революции чтили старые порядки. И не зря: русские железные дороги всегда были нашей гордостью. Да и транспорт после гражданской войны железнодорожники восстановили очень быстро, и во времена нэпа он работал «как в мирное время». Во всяком случае, дед с гордостью утверждал это. Начальник станции был один из наших постоянных гостей. Он любил зайти на огонек, попить чаю, покидать карты. Вообще в карты у нас играли мало. Мужчины иногда играли в винт. А бабушка Ольга Ивановна любила рамс. Что это за игра – не знаю. Кажется, что-то вроде преферанса, только еще более примитивная по сравнению с винтом, который считался мужской игрой в отличие от «дамского» преферанса.

Поезд приходил минута в минуту. Октябрьская дорога славилась точностью, и все служащие ревниво следили за тем, чтобы расписание поездов не нарушалось. В первом вагоне уже было несколько ехавших на работу железнодорожных служащих. Они жили в Фирсановке и Крюкове. Все здоровались и занимали «свои места». Если кто-нибудь ненароком сядет не на то место, ему сейчас же скажут: извините, но это место Ивана Ивановича или Петра Петровича. Дед всегда сидел во втором купе, у окна, лицом по ходу поезда. Отец неизменно садился от него слева.

От вокзала вся группа наркоматовских служащих шла пешком и не спеша. Работа начиналась в девять тридцать, а до Красных Ворот было недалеко.

Поскольку ритмичность – основа работы транспорта и всех его служб, возвращались обычно одним и тем же поездом, и ритуал возвращения не нарушался. Дед очень любил, чтобы я его встречал. Я это делал с удовольствием. Мы с дедом шли впереди, я рассказывал ему сходненские новости, а отец на шаг сзади. На улице все друг с другом здоровались.

К нам любили приходить гости.

Приходили просто так, на огонек. Как-то само собой сложилось, что у нас образовался «приемный день» – суббота. После работы заходили местные «железнодорожники». Я помню милейшего железнодорожного врача Н. А. Шалякина, который лечил всю нашу семью. Приходил тот же начальник станции, еще кто-то, кого уже почти не помню. Но часто приезжали и из Москвы. Отец был неплохим художником-любителем. В студенческие годы он учился и в школе живописи и ваяния, и у него сохранилось много знакомых в этом мире. Он был в приятельских отношениях с Кориным, который не раз бывал у нас в гостях. Однажды к нам приезжал и великий русский художник Нестеров. Это был кумир моего отца.

Никакого специального стола не делалось. Ужин бывал очень простой. Даже не ужин, а скорее чай. Бабушка обычно пекла пирог. Особенно ей удавался пирог с грибами. В те времена, как известно, «ничего дешевше грибов» не было! У деда всегда был в запасе графинчик водочки, настоянной на зубровке. Но подавался он крайне редко. Разве что по рюмочке в честь дня рождения кого-нибудь из гостей или в двунадесятый праздник. Семья не была особенно религиозной. Дед и отец ходили в церковь крайне редко. Только бабушка посещала нашу сходненскую церковь каждое воскресенье, хотя и была лютеранкой. Но все положенные праздники семья соблюдала неукоснительно.

Когда приходили гости, меня из столовой не выгоняли, как сейчас принято обращаться с детьми в большинстве семей. Более того, считалось, что я должен присутствовать при разговоре старших. Но и не сажали за общий стол. Рядом ставили маленький столик. И я очень любил слушать то, о чем говорили взрослые. А говорили о чем угодно, никак меня не стесняясь. И о политике в том числе. Но больше об истории, литературе или о самых неожиданных вещах. Говорилось о заветах Рериха, которого отец считал не только великим художником, но и замечательным мыслителем. Спорили о мадам Блаватской, сочинения которой позднее, во время одного из обысков, были у нас конфискованы. Я помню, как обсуждалась болезнь художника Кустодиева, которого у нас в семье очень любили.

Я слушал внимательно, хотя понятно было далеко не все, а встревать в разговор и спрашивать мне не разрешали.

Иногда читались вслух стихи. Эти вечера были особенно памятными. До декабря 1942 года, когда я получил небольшую контузию во время бомбежки, у меня была очень хорошая память. Я легко выучивал наизусть все, что угодно. В университете я на пари однажды выучил наизусть второй том теоретической механики Бухгольца, книгу до ужаса занудливую, и мог читать ее на память с любой страницы. Поэтому почти все стихотворения, которые читались за нашим субботним столом, я запоминал и мог декламировать. Читали различных русских поэтов, особенно Пушкина, Тютчева, А. К. Толстого. Любили крамольных тогда Есенина и Гумилева. До сих пор я помню и могу прочесть на память гумилевских «Капитанов». Пробовали читать новых, например, Мандельштама, Маяковского и кого-то еще. Но они «не пошли». Так у меня на всю жизнь осталось неприятие этой, как бы ненастоящей, поэзии. Уже совсем недавно, когда Бродский получил Нобелевскую премию, я попробовал читать то, что называлось его стихами. Но мне показалось, что все это имеет очень малое отношение к русской культуре, к нашему духовному миру, и особенно к поэзии, хотя и написано по-русски.

На наших субботних встречах много говорили об истории и судьбах России – традиционная тема русской интеллигенции.

Эти вечера оставили неизгладимый след в моей памяти и формировали мировоззрение куда более эффективно, чем любая пропаганда и изучение краткого курса истории партии. Очень важно, что они побуждали меня к чтению «взрослых книг». Мне было восемь лет, когда я прочел всю трилогию Мережковского «Христос и Антихрист».

Сейчас у нас полностью исчезла культура неспешной беседы, столь распространенная в былые годы в среде русской интеллигенции. Людям было просто интересно общаться за чаем. Сейчас же, когда приходят гости, мы много пьем, не рассуждаем, а «обмениваемся информацией» о жизненных тяготах; почти не принято, как в былое время, размышлять вслух. Наши сегодняшние встречи больше напоминают американские вечеринки, чем традиционные русские посиделки.

Для моего будущего было крайне важно постоянное общение со взрослыми. Из разговоров, которые я слушал, мне очень многое западало в душу и осталось там на всю жизнь. А непонятное – оно служило источником вопросов, которые я позднее задавал отцу и деду во время прогулок. Я любил гулять со взрослыми, любил возникавшее при этом ощущение единства команды. Я чем-то напоминал щенка, который, гуляя с людьми, все время на них оглядывается, чувствуя себя членом компании: все вместе!

Мне были очень интересны жизнь и работа отца и деда. О том, что происходит в мире, я узнавал из их разговоров между собой, и у меня возникал образ мира, моей страны и нашего в ней положения. О многом я спрашивал, когда мы бывали одни, и дед и отец охотно отвечали на мои детские вопросы. Они мне также многое рассказывали и об истории семьи и судьбах наших многочисленных родственников.

Из разговоров деда и отца я уяснил, что в те благословенные годы позднего нэпа положение в стране постепенно стабилизировалось, Россия снова становилась державой, с которой считаются. И этому все радовались. Только вот по-прежнему большевички в косоворотках постоянно делают глупости. Но они быстро учатся. И мой мудрый дедушка думал, что лет этак через десять все снова выйдет на круги своя. Отец был более реалистичен, но и он переоценивал возможности здравого смысла: там, наверху, идет борьба за власть, победят мерзавцы, причем те, кто мерзее. А современное государство, конечно, снова возникнет. Но не такое, как Германия или Франция, а наше, русское. И нескоро – через поколение. Но оказалось, что и отец был чрезмерным оптимистом.

Отец и дед многое оценивали по-разному. Сергей Васильевич считал революцией только Февральскую, полагал, что именно в ней корень всех бед, которые испытывает наш народ. Не случись ее, не возьми верх демократы, сбежавшие потом из России и оставившие нам все расхлебывать, война закончилась бы еще в начале 1918 года. Октябрьскую революцию дед считал только переворотом, сохранившим, однако, целостность страны, – что считал наиважнейшей задачей любого правительства. Поэтому и относился к большевикам гораздо терпимее, чем отец. Отец же не мог им простить гражданской войны, миллионов жертв и разрухи. Отец был уверен, что Россия была накануне нового взлета и в экономике, и, особенно, в культуре. Ее серебряный век должен был перерасти в золотой. Главной низостью, учиненной большевиками, отец считал удар по культуре, российским традициям, прививку России европейского мышления с его гипертрофированной экономичностью и атеизмом.

Его понимание революционных событий было, наверное, близко к тому, которое было у Черчилля, сказавшему в те годы: «Русский дредноут затонул при входе в гавань». Отец считал, что никакими аргументами, в том числе и сохранением государственной целостности, Октябрьская революция и гражданская война оправданы быть не могут. Он полагал также, что Февральскую революцию предотвратить было уже нельзя, что корень зла был в том, что Россия вступила в германскую войну, как ее называли и отец и дед. Отец был человеком «серебряного века» нашей страны. Он видел лучше деда взлет ее культуры, быстрый прогресс во всех направлениях, ценил нашу самобытность и в культуре, и в организации жизни и остро горевал об утере всего этого. Он много рассказывал о героизме русских войск на германском фронте, но считал, что это уже ничего не могло изменить. Трагедия произошла раньше. Он считал, что это было убийство Столыпина. «И зачем охранке это понадобилось?» – он часто повторял эту фразу, когда речь заходила о Столыпине. Теперь я, наверное, смог бы ответить на такой вопрос.

Но в одном сходились и дед и отец: они были искренними русскими патриотами в самом цивилизованном понимании этого слова. Одной из официальных доктрин в двадцатые годы была борьба с русским шовинизмом. Объявлять себя русским, обнаруживать интерес и симпатию к русской культуре, и особенно к традициям и истории, считалось проявлением чуть ли не антисоветизма. Русскую историю мы в школе вообще не учили. О Петре Великом, о победе на Куликовом поле и о других страницах истории мы могли узнать только в своих семьях и то тайком. У нас дома было много книг по истории России, были исторические романы Загоскина, Толстого, Мережковского. Отец все это давал мне читать (что я делал с удовольствием), и потом мы долго обсуждали прочитанное. Тогда было принято читать вслух. Иногда читал я, иногда моя мачеха. Так мы прочли «Войну и мир». Сцена кончины князя Болконского произвела на меня такое впечатление, что я потом не спал почти всю ночь.

Вот так в десяти-двенадцатилетнем возрасте я входил в мир.

Я помню, как во время прогулок отец рассказал мне историю Пунических войн, и Ганнибал надолго сделался моим любимым героем. Однажды, это было в 1927 или 1928 году, мы вдвоем поехали в деревню, расположенную в верховьях Западной Двины. И прожили там почти месяц. В нашем распоряжении были лодка, удочка и все тридцать лет похождений трех мушкетеров на французском языке. Мы отплывали в какой-нибудь тихий заливчик, становились на якорь (то есть бросали в воду камень на веревке), и начинались увлекательные часы. Мы по очереди следили за удочкой и по очереди читали вслух. Ловилась ли тогда рыба, я не помню, но приключения отважного гасконца до сих пор могу воспроизвести в деталях. Отец ими увлекался ничуть не меньше меня.

Такая совместимость поколений полностью исчезла в послевоенное время. У меня, к моему великому огорчению, уже не было душевных контактов с моими детьми. Я им был неинтересен. Может быть, это веяние времени. А может, я был настолько увлечен своей работой, спортом, жизнью, что не мог отдавать им нужную частицу собственного «я»? Нужную сердечность? А без этого мои попытки «организовать духовную преемственность» были обречены, даже простые попытки более глубоко вникнуть в детали их жизни категорически ими пресекались. Эта отстраненность от детей, может быть, самое тяжелое бремя, которое я несу на склоне лет. Я утешаю себя мыслью о том, что в таком разобщении проявляется дух времени. Ведь подобное происходит сейчас почти во всех семьях. То же я видел и за границей, дети очень рано уходят в самостоятельную жизнь. Но мне от этого не легче, душевный вакуум остается незаполненным. Да эта разобщенность – не только личное горе, она опасна для нации в целом. Мы лишились очень многого, утеряв ту общность поколений, которая была характерна для всего русского общества, особенно для интеллигенции и крестьянства…

Наши субботние посиделки продолжались еще довольно долго. Люди к нам тянулись, хорошие люди, как я теперь понимаю. Но постепенно разговоры начали менять свой характер. Несмотря на кажущееся нэповское благополучие, в атмосфере появилось нечто тревожное. Начались «чистки». Людей увольняли с работы, и они стали отъезжать за границу. Правительство особенно не препятствовало эмиграции интеллигенции. И она собиралась понемногу в дальний путь с глубокой убежденностью в том, что этот отъезд ненадолго. И, тем не менее, с горем и болью, с ясным сознанием того, что там, за кордоном, лежит земля чужая, а вовсе не обетованная. Как непохожа была эмиграция двадцатых годов на нынешнюю полуинтеллигенцию, которая называет Россию «эта страна». Мне иногда хочется сказать: ну, и скатертью дорога, а мы попытаемся эту страну сохранить нашей страной!

Каждый раз, когда шел разговор об отъездах, я слышал, как называли то одну знакомую фамилию, то другую. Особенно памятно прощание с семьей Петрункевичей. Глава семьи был сослуживцем отца, вроде бы даже каким-то начальником. Но однажды его «вычистили», предложив, правда, должность бухгалтера в небольшом учреждении железнодорожного ведомства. Причины увольнения даже не скрывали. Петрункевичи – старая тверская помещичья фамилия, а их ближайший родич, кажется, дядя, был известным кадетом.

Отец еще в студенческие годы вступил в партию кадетов, но скоро в ней разочаровался. Но факт пребывания «в кадетах» тщательно скрывал. По тем временам это был настоящий криминал.

Я помню, как мадам Петрункевич, обняв мою мачеху, рыдала на ее плече. Мы, как могли, успокаивали. Дед говорил о том, что через два-три года они вернутся. В стране начинается индустриализация, понадобятся хорошие инженеры. Мой милый, хороший дед, так похожий на Тараса Бульбу, – он всегда был чересчур оптимистом, он – весь в своего внука.

Я хорошо помню и отъезд Шлиппенбахов. Забавное семейство: папа, два сына и дочь, и все ростом около двух метров. Отец говорил: четыре сажени Шлиппенбахов. Их предок, какой-то пленный швед, остался в России еще во времена Северной войны. Шлиппенбахи тоже были инженерами, и все работали на одном заводе (кажется, на Гужоне, как раньше называли «Серп и Молот»). Вся их вина состояла в том, что пленный швед во времена Петра Великого сумел сохранить не только свою фамилию, но и баронский титул.

Получил предложение уехать за границу и мой дед. Знаменитая фирма «Вестингауз» приглашала его на работу в качестве консультанта с каким-то фантастическим окладом. Однажды дед вернулся со службы очень поздно и был мрачнее тучи. Оказывается, было заседание коллегии наркомата, рассматривалось письмо фирмы «Вестингауз», которое пришло по официальным каналам. Коллегия решила: рекомендовать Сергею Васильевичу Моисееву выехать в Америку, причем обязательно со всей семьей, включая детей и внуков.

Обедали мы обычно около семи часов вечера, когда отец и дед возвращались со службы. В этот день обедали много позднее. За столом царила тяжелая атмосфера. Дед угрюмо молчал. Потом сказал: «Я не уехал тогда из Хабаровска, хотя оставаться там было опасно, а теперь…» Дед встал, вынул из-за галстука салфетку и ушел в другую комнату.

Вскоре он вышел на пенсию.

Атмосфера сгущалась, это чувствовали все. По субботам теперь все меньше говорили о политике. Да и сами встречи стали малочисленнее, а потом и вовсе прекратились.

В конце 1928 года был неожиданно арестован Николай Карлович фон Мекк, занимавший довольно высокий пост в ВСНХ. Вскоре он был расстрелян. Наша семья поняла, что снаряды ложатся уже прямо по цели. Через год по делу о промпартии был арестован отец. В конце тридцатого года в больнице Бутырской тюрьмы отец скончался от сердечного приступа, так, во всяком случае, было сказано моей мачехе. Проверить этот факт мне не удалось.

Через несколько месяцев скоропостижно скончался и дед. Пережить смерть сына он не мог. Горе сковало семью. Средств к существованию не было. Так закончилось мое счастливое детство.

Начиналась новая, очень трудная страница жизни.

Ростов-на-Дону

Другой очень радостный период моей жизни начался после переезда в Ростов-на-Дону. Он отрылся неожиданно после всех страшных передряг, горя и опасностей, которые свалились на меня зимой сорок девятого – пятидесятого года. Неожиданно пришло счастье – я к нему не был готов.

В начале зимы пятидесятого меня лишили работы, надо мной нависла угроза ареста. Вот тогда мне пришлось оставить все: и дом, и Москву – и уехать в неизвестность. Причем уже не одному – к этому времени я был женат и нес ответственность не только за себя. Зима того года была одним из самых трудных периодов моей жизни. Обрушилось все – сразу и вдруг, когда, казалось бы, успех мне во всем сопутствовал. Война была позади, все двери, так мне казалось, были передо мной открыты. Жизнь налаживалась, в сейфе моего институтского кабинета в НИИ-2 лежал черновик докторской диссертации, начиналась семейная жизнь… Как я тогда не сломался? Ума не приложу!

Помогли, конечно, обстоятельства – о чем я уже рассказывал, и может, больше всего друзья – Саша и Нина Куликовские. Они (может быть, только они одни) по-настоящему были тогда со мной.

Тогда неожиданно была арестована моя мачеха, которая, проработав более четверти века учительницей сходненской школы, уже вышла на пенсию. Тогда-то и произошла катастрофа – и не только для нее, но и для меня. Я был мгновенно лишен допуска к секретной работе, а значит, и к диссертации – она так и канула в Лету (через пять лет я защищал уже совсем другую работу, та – первая моя докторская диссертация – была связана с теорией управляемых ракетных снарядов, важной и очень закрытой темой).

Я должен был поставить крест на своей научной деятельности, на своей специальности, искать какие-то иные формы работы, существования наконец.

Как только я был лишен допуска, в моей трудовой книжке появился штамп: уволен по сокращению штатов. Но в те годы, когда всюду не хватало людей, такой штамп означал одно – уволен как не заслуживающий доверия, то есть как родственник репрессированного и кандидат в арестанты. Я пробовал устроиться в разные места. В отделах кадров сидели тогда обычно фронтовики. Видя мой китель без погон, три ордена и серию медалей, которые я носил, как и все, кто в то время еще донашивал старые гимнастерки, начинали разговор доброжелательно, с явным желанием помочь. Но как только обнаруживался штамп в трудовой книжке, лица сразу каменели, и следовал стандартный ответ: «Извините, но…»

Деньги стремительно таяли. Оставались те, которые я сумел отложить на первый гражданский костюм. Я собирался его купить сразу после войны. Но растаяли и они… Костюм я купил лишь через несколько лет, уже работая в Ростове, накануне защиты докторской.

Стал реальным вопрос – как выжить? Теперь уже вдвоем – моя жена была еще студенткой Энергетического института.

Выручил случай, о котором я уже рассказал. Мне предложили занять должность исполняющего обязанности доцента кафедры теоретической механики Ростовского университета. И это несмотря на штамп, о котором я заранее рассказал ректору, профессору Белозерову. Вечно ему благодарен! Ведь время было страшное, и он рисковал.

Вот и началась моя жизнь в Ростове-на-Дону – почти пять очень счастливых лет. Несмотря на многие, как говорят математики, технические трудности, жизнь очень скоро вошла в спокойное русло. Квартирные дела довольно скоро устроились. Во всяком случае, к моменту рождения старшей дочери у меня уже были две хорошие большие комнаты в шестикомнатной профессорской квартире одного из лучших домов на улице Энгельса, в самом центре города. В той же квартире жили еще две семьи сотрудников университета.

Сегодня принято ругать коммуналки. Конечно, это не отдельные квартиры, а тем более коттеджи. Но мы жили очень дружно, и я с удовольствием вспоминаю частые вечерние посиделки на общей кухне. Как это ни странно, но наиболее дружными между собой оказались женщины.

Я никогда не забуду, как в известный день марта пятьдесят третьего года я вернулся домой и застал трех обитательниц нашей квартиры на кухне – они дружно ревели. Я же шел домой в приподнятом настроении и размышлял: вот теперь, наверное, мою мачеху скоро вернут в Москву, а меня перестанут подвергать остракизму. Глядишь, и в Москву скоро можно будет вернуться. Поэтому, увидев энтузиазм кухонных плакальщиц, я сказал фразу, которую они мне долго не могли простить, и за возможные последствия которой я потом весьма опасался: «Чего, дуры, ревете? Может, теперь только и начнется жизнь без страхов и оглядок».

В те годы мы почти не говорили о политике. Это была запретная тема, нас всех научил горький опыт. Но и еще – она нас и не интересовала. Мы знали: никто ни о чем не должен спрашивать, все, что нам надо знать, нам скажут, не стоит проявлять инициативу ни в чем, что даже отдаленно относится к компетенции «компетентных органов». Занимайтесь своим делом и не суйте ни во что свой нос! Вот так мы и жили – работали, растили детей.

В Ростовском университете мне как-то поручили вести философский кружок по методологическим вопросам физики. Одна из тем – «критика Копенгагенской школы», о которой я тогда впервые услышал. Поэтому я постарался добросовестно разобраться в том, что утверждают Бор, Гейзенберг и их ученики. В библиотеке я раздобыл статьи Бора и других крупных физиков, которые дискутировали с ним. Проблема мне казалась очень интересной, по-настоящему научной, и я радовался такому партийному поручению. Замечу, что именно с того времени я стал считать Бора одним из величайших мыслителей XX века и моим первым настоящим учителем философии.

Однако эти занятия методологическими вопросами физики чуть было ни окончились трагически. Кто-то кому-то рассказал о наших занятиях. Меня вызвали в отдел науки обкома партии и спросили: «Что это вы там порете всякую отсебятину? Вместо того чтобы заниматься творческой работой и изучать рекомендованные материалы, популяризируете Гейзенберга (накануне мы разбирали его статью). Так можете и положить на стол свой партбилет!» Я был снят с поста руководителя кружка.

Итак, мы избегали любых обсуждений, хоть как-то относящихся к политике. Даже смерть Сталина никак не обсуждалась. Умные пожимали плечами – поживем, увидим. Те, кто поглупее, повторяли написанное в газетах. У меня был тогда лишь один запомнившийся разговор. В соседнем подъезде жил известный профессор-ихтиолог Пробатов Александр Михайлович. Я пошел как-то погулять по улице Пушкина – тихая улица с бульваром посредине – и встретил его. Поздоровались, сели на лавочку. Помолчали. Подумали, как выяснилось, об одном и том же. – «Хочется надеяться, Александр Михайлович». – «Хочется, Никита Николаевич. Но хуже не будет – некуда. Мера все-таки есть». Вот и весь разговор.

Мое отношение к Сталину было однозначным и выработалось еще в детстве, в семье – ее бедами. Отец их связывал со Сталиным и его стремлением утвердиться единовластным, монархоподобным, как он говорил, хозяином страны. Он считал, что революция только и может кончиться абсолютным единовластием, а тираном может стать только Сталин – «мерзавец должен быть в этой ситуации абсолютным», как он говорил деду. Вот я воспринимал и Сталина, и все происходящее сквозь призму этих разговоров отца и деда. Несмотря на свое крайнее неприятие Сталина как политической персоны, во время войны я готов был кричать как все: за Родину, за Сталина. Но и намека на ту любовь к Сталину, которую я видел в некоторых стихах Симонова, у меня не было. Я его в те годы принимал как неизбежность, даже как историческое благо. Сталин второй раз сохранял Россию как целое.

Здесь я во многом шел по стопам деда. Он ненавидел либералов временного правительства и прощал большевикам многое за то, что они сохранили целостность страны. Большевики придут и уйдут, а Россия останется – любил он говорить. Ни с кем никогда не делясь мыслями, я думал примерно так же и о Сталине. Мне только казалось, что после войны, когда столь неоспоримо было показано единство народа, когда цели, его личные цели «абсолютного повелителя» и победителя фашизма, были вроде бы достигнутыми, Сталин должен начать вести себя по-другому. Я понимал, что Ягода, Ежов, Берия – всего лишь его креатуры. Я думал, что после окончания войны такие персонажи перестанут быть нужными ему. Но я тогда не понимал еще, что дело не только в Сталине – он лишь образ и реализация СИСТЕМЫ! Системы, достигшей в его лице «оптимальной» реализации.

И вот постепенно мои иллюзии, вернее, надежды, начали отступать. Я видел, что сбываются худшие предчувствия – все эти «особняки» ушли в тень лишь временно. Они опять понадобятся. И снова подбираются к нам, к людям, стоящим вне системы, и ко мне лично. Вот я и удрал из Москвы по совету мудрейшего Саши Куликовского! А теперь Сталина нет. Неизбежна некоторая передышка. А потом – история не повторяется, трагедия перерождается в комедию, так же как демократия в хаос – это сказал, кажется, еще Цицерон. Жить будет мерзко, но можно. Менее опасно, во всяком случае. И все же вся эта сволочь однажды оставит Россию, прекратит ее терзать – об этом говорили и дед, и отец. Они просто ошиблись во времени – они оказались чрезмерными оптимистами, и им не приходило в голову, что одну сволочь заменит другая.

Но хочется думать, что следующие будут лучше предыдущих. А если так, то надо работать и работать – все это пойдет на пользу России. Вот так я думал сорок лет тому назад, в мартовские дни 1953 года!

Я иногда говорил об этом моей жене. Она была медицинской сестрой и работала в медсанбате на Волховском фронте, и в ту памятную весну сорок второго, вероятно, находилась где-то недалеко от меня; примерно в тех же условиях, что и я, вступила в партию. Ее медсанбат тоже попадал в окружение. Она с ужасом слушала мои рассуждения, не спорила и только просила, чтобы я об этом ни с кем никогда не разговаривал. Но я ни с кем и не разговаривал на подобные темы. Даже с Иосей Воровичем.

Новая жизнь, новая работа и новые друзья

Вот мы и стали жить в двух наших роскошных комнатах в самом центре Ростова. Поначалу денег катастрофически не хватало – я получал оклад ассистента. Думаю, что уровень жизни был примерно таким же, как у меня сейчас, то есть как у нормального научного сотрудника, живущего на зарплату в девяносто третьем году, вне зависимости от степеней и званий. Но разница все же была: тогда я не был академиком и был на сорок лет моложе.

Но денежные дела нас особенно не смущали. Самое главное – мы были полны надежд и уверенности в будущем, чего теперь, увы, нам всем так недостает. Я старался, где мог, подработать. На все лето уезжал в горы в качестве инструктора по альпинизму. Этим я тоже кое-что зарабатывал, да и семья могла жить со мной в горах, в альпинистском лагере, практически бесплатно. Кроме того, материальные дела скоро наладились. Я был утвержден доцентом, и моя зарплата увеличилась вдвое, начала работать жена, появились и дополнительные заработки, и я довольно скоро вышел, вероятно, на уровень жизни академика доперестроечной эпохи. И смог, наконец, купить костюм.

Я постепенно отходил от шока – дома было хорошо и уютно, несмотря на почти полное отсутствие мебели. В ней ли дело, когда люди молоды, здоровы и им хорошо вместе!

Особенно я любил ростовский сентябрь. Первый учебный месяц, нагрузка еще небольшая, из университета я возвращался рано. А погода в сентябре стоит еще жаркая. Но жара уже не угнетающая, как в июле или августе. Мы часто ходили на Дон, брали лодку и втроем под вечер плыли вверх по реке. Там есть несколько песчаных островков, где немноголюдно, особенно в будние дни. Моя дочурка была очаровательным существом – мы с женой ее звали «славнюшечка». Она была очень занятная, топала своими ножками по самому урезу воды и заливисто хохотала.

Ездили компанией на Дон, покупали канистру пива и ведро раков, а гостей угощали черной икрой, купленной на базаре у браконьеров. А ими были все рыболовы.

В Ростове мне, северянину, недоставало зимы. Но зато весна там бывала ранняя и какая-то захватывающая. Однажды у нас был московский гость, мы сидели долго и уже ночью пошли с женой провожать его в гостиницу. Возвращались обратно по Пушкинскому бульвару. Было какое-то весеннее неистовство. Мы шли, взявшись за руки, по лужам, и я сочинял стихи. Остались в памяти лишь несколько строчек, отвечавших тому, что творилось вокруг нас:

Всё ветер рвал, и брызгами играя,

Ворвался мокрым тающим теплом.

А ночь дышала, влажная, живая,

И не хотелось возвращаться в дом.

Через много лет эти строчки, но уже в совсем ином контексте, я повторил снова. Но об этом я расскажу позже.

Мы вернулись домой и открыли настежь окно. Весна ворвалась и в нашу квартиру. А следующее утро уже было ясным и солнечным. Начиналась настоящая южная весна.

Легко и естественно возникла дружеская компания, связанная общей работой в университете. Мы отправлялись часто всей компанией на Дон, где проводили целые воскресные дни, любили ходить друг к другу в гости. Была очень легкая атмосфера общения. Не было ни склок, ни пересудов. Ростов нас принял благожелательно и быстро зачислил «в свои». Собирались у нас, благо было много свободного места. Часто бывали и у Пробатовых, особенно когда Александр Михайлович приглашал петь русские песни. Мне слон наступил на ухо – даже в строю запрещали петь, чтобы колонна не сбивалась с шага. А вот слушать, как пел Пробатов, я очень любил. У них очень неплохо получалось пение на два голоса с И. И. Воровичем, у которого был тонкий слух несостоявшегося музыканта.

Неожиданно оказалась очень приятной и деловой атмосфера на нашем физико-математическом факультете. Там собралась весьма квалифицированная компания доцентов, подобранная еще профессором Морухай-Болтовским, приехавшим в четырнадцатом году из Варшавы. Может быть, они и не были первоклассными учеными, но все были знающими, интеллигентными преподавателями вполне университетского уровня. Теперь я уже имею право сказать, что все доценты факультета были профессионалами высокого класса. Именно они определяли погоду на факультете, который тогда был заметным явлением на фоне других провинциальных университетов. И, что было особенно приятным, преподаватели факультета были все какие-то очень беспартийные. Как это отличалось от того, с чем я сталкивался на моем родном механико-математическом факультете МГУ, где группа партийно-комсомольских деятелей присвоила себе право решать судьбы и отдельных людей, и факультета в целом.

С особой симпатией я вспоминаю доцента М. Г. Хапланова. Он заведовал кафедрой математического анализа. Во многом он мне очень помог. Особенно своей критикой моих первых работ, которые Михаил Григорьевич читал в рукописях. Среди преподавателей факультета была и пара «острых» дам. Как правило, добившись определенного положения, подобные научные дамы бывают очень «конкретно образованными» – знают, может быть, и немного, но зато знают так, что сразу фиксируют любую неточность. И на научных семинарах ведут себя, как на экзамене со студентами. С ними надо держать ухо востро. Но это тоже полезно!

Мы жили раскованно и весело. После заседаний кафедры или ученого совета было принято ходить в «букинистический магазин». Мы так называли небольшую забегаловку, расположенную на улице Энгельса около букинистического магазина. Там продавали в разлив донские вина. Вина были хорошие и дешевые, но не было закуски. Поэтому иногда мы шли куда-нибудь еще и поужинать. Обычно – в ресторан «Дон», расположенный на той же улице. (В ресторан – при доцентском жалованье! Такое тогда бывало, времена были куда как более легкие, прошу верить.)

Были распространены шутки и безобидные розыгрыши. Однажды из ресторана «Дон» ректору университета была послана страница из жалобной книги с такой записью: «Когда я попросил третью поллитру, мне в этом грубо отказали!» И подпись: доцент университета Ворович. Надо сказать, что будущий действительный член Российской академии наук И. И. Ворович, в особенности в те годы, практически не пил спиртного. Письмо из ресторана демонстрировали на общем партийном собрании факультета, однако, экспертизу почерка не проводили.

Я стал снова заниматься спортом – играл за сборную факультета в волейбол и сделался председателем городской секции альпинизма. Уже с ранней весны мы начинали готовиться к предстоящему сезону. Но об альпинизме будет еще особый разговор.

Стихи я уже не писал совсем – настоящее дело меня поглотило полностью.

И. И. Ворович

По приезде в Ростов я сразу оказался невероятно загруженным, прежде всего чтением лекций. И это при полном отсутствии у меня опыта преподавательской работы. Сейчас, когда с тех пор прошло уже более сорока лет, я удивляюсь своей смелости и легкомыслию – как я мог принять на себя столько обязанностей? Уже в первом семестре мне поручили читать пять (!) самых разных курсов. И я за все взялся. Первым был курс теоретической механики, который я читал всему факультетскому потоку. Я ее еще знал, хотя и с грехом пополам. Кроме того, мне поручили курс теории относительности и римановой геометрии для физиков-теоретиков. Этот курс я слушал у академика Тамма, и у меня сохранились записи лекций. Но об остальных курсах я просто ничего не знал.

На подготовку сложнейшего курса гидродинамики, которую я никогда не изучал, у меня было лишь два-три месяца.

Я читал его прямо «с колес»: то, что вчера выучил, сегодня рассказывал студентам. Мог ли я тогда думать, что через четыре года буду защищать докторскую диссертацию по… гидродинамике! Да еще в Институте имени Стеклова. Все это начало ростовской деятельности мне кажется почти фантастическим. И тогда же я понял – читать лекции куда легче, чем сдавать по ним экзамен!

Конечно – молодость, конечно – здоровье. Но была еще и удивительная послевоенная атмосфера общей приподнятости.

Страна была на подъеме. Все трудились с хорошим рабочим настроем. Почти не было разговоров о трудностях жизни, хотя она была очень и очень нелегкой в начале пятидесятых годов. Впрочем, с чем сравнивать? Не с началом девяностых годов, конечно! Тогда каждый день мы ждали чего-нибудь хорошего. И что было удивительно – это случалось!

На кафедре механики, где я оказался, была по-настоящему рабочая обстановка. Кафедра была совсем новой. Она только что сформировалась заново после разгрома и посадок. Ректор университета профессор Белозеров привез трех москвичей: И. И. Воровича, Н. Н. Моисеева и Л. А. Толоконникова. Все мы были кандидатами наук, только что защитившими свои диссертации, и без всякого опыта педагогической работы. Мы сразу вцепились в дело, начали его терзать, и это определило дух кафедры. Нами командовал немолодой, как нам тогда казалось, доцент А. К. Никитин. Ему было около сорока лет. Но он не был в армии и уже много лет преподавал. Он был знающим преподавателем, но собственных научных работ у него почти не было.

Кафедра была не только новая, но и молодая. Все мы пришли из армии, кроме Никитина. Это было еще одним объединяющим началом. Надо заметить, что дух «фронтового братства» еще долго чувствовался после войны.

Никто, кроме нашего заведующего кафедрой, раньше не преподавал в университетах. К тому же Никитин был на кафедре единственным доцентом. Все остальные были ассистентами. Он нам особенно работать не мешал, но за качеством преподавания следил. Ходил на лекции, делал замечания. Однажды он мне преподал урок, оставивший след на всю жизнь. Готовясь к лекциям, я составлял подробный конспект и, беря с собой в аудиторию, часто в него заглядывал, сверяя выкладки и окончательные формулировки. После одной из таких лекций Никитин мне сделал выговор: «Неужели вы не можете подготовиться настолько добросовестно, чтобы не лазить в свои бумажки?» Я покраснел как рак – мне было стыдно. И я научился читать без бумажек. Готовясь к лекциям, я продолжал портить много бумаги и составлять подробные конспекты, но на лекции ходил уже без всяких записей. Только теперь, когда мне пошла вторая половина восьмого десятка, и приходится читать лекции гуманитарного характера, лишенные логики математических доказательств, я беру с собой перечень вопросов, боясь забыть что-нибудь важное.

Вместе со мной из Москвы приехал Иосиф Израилевич Ворович. Для меня его присутствие рядом было очень важным, он мне основательно помог, особенно на первых порах. В университетские годы, как я теперь понимаю, спорт занимал, мягко говоря, несколько большее место в моей жизни, чем это следовало бы. Я учился кое-как, науки были для меня чем-то вторичным, и учился я только в сессию. И вот теперь в Ростове все пробелы моего образования стали видны. Я их остро чувствовал и очень стеснялся своего невежества. Готовя лекции и, особенно семинарские занятия, я часто нуждался в срочной помощи. Ворович же был своим, я не стеснялся обнаружить перед ним своего незнания и мог задать любой вопрос. И он никогда не отказывал мне в помощи – он учился в университете несколько иначе, чем я. Чувство благодарности за это я сохранил на всю жизнь.

С Воровичем у меня вообще были особые отношения. Иосиф Израилевич был моложе меня на два года, и судьба нас свела в общежитии на Стромынке, когда я уже был «матерым студентом» третьего курса, а он только что поступил в университет. Это был, кажется, сентябрь 1937 года. В нашей комнате жили пять студентов третьего курса, и одна кровать была свободна. Вот сюда, в эту обитель матерых студентов, и послали жить первокурсника. Им оказался будущий действительный член Российской академии наук И. И. Ворович.

Мы много раз вспоминали нашу первую встречу, и надо сказать, что мои воспоминания несколько отличаются от того, что осталось в памяти у Воровича. Иосиф Израилевич вспоминает, что, войдя в комнату, он увидел нескольких полуголых парней, которые резались в карты и, без энтузиазма приняв на жительство нового постояльца, сразу же проявили иной энтузиазм, отправили его за пивом – тогда это был распространенный продукт, доступный даже студенческому карману! Что сегодня кажется почти фантастикой.

Мне же запомнилось другое. В комнату вошел невысокий худенький мальчик с большими грустными глазами, в которых запечатлелась вся мировая скорбь. Но особенно запомнился большой чемодан или сак, перевязанный ремнями, под которые были засунуты бурки, в них маленький Иосик должен был ходить в холодную московскую зиму. Я не помню эпизода с пивом, а он – с бурками.

Но так ли важно, какие детали сохранила память о начале нашего знакомства. Гораздо важнее то, что вся наша жизнь прошла так или иначе, но рядом. Я просто все делал немного раньше. На два года раньше родился, на два года раньше начал учиться в университете. Мы оба попали в Академию имени Жуковского. Только я как окончивший полный курс университета учился в академии один год, а Ворович – все три. Точно так же я раньше защитил кандидатскую диссертацию и получил степень кандидата технических наук. На два года раньше я защитил и докторскую диссертацию. И мы оба однажды были избраны в Академию наук. И опять же я на несколько лет раньше.

Как только мы начали работать в Ростовском университете, нашей первой совместной инициативой была организация семинара, посвященного математическим проблемам механики теории упругости и гидромеханики. Довольно скоро семинар сделался весьма популярным среди студентов, и из него вышло со временем довольно много первоклассных математиков. Как теперь уже можно сказать, он сыграл значительную роль в становлении математического факультета, а однажды и определил его лицо.

Дело в том, что до нашего появления в университете его преподаватели работали в классических областях математики, этому же учили студентов и аспирантов. Наш семинар выпадал из стандартной схемы.

Прежде всего, мы сами занимались «новой», по тем временам, конечно, математикой – теорией операторов, нелинейным анализом и т. д. Но главное было в том, что во главу угла мы ставили конкретные задачи физики и механики. И полагал и, что для их решения математика, пусть даже самая современная, всего лишь – средство анализа. Не зря же мы с Воровичем были учениками Д. А. Вентцеля!

Семинар оказался привлекательным для молодежи, да и руководили им тридцатилетние доценты. И надо заметить, что его успехи вызывали у некоторых наших коллег по факультету известное чувство ревности. Особенно у профессора Д. Ф. Гахова, тогда маститого математика, прекрасного специалиста по теории краевых задач для функций комплексного переменного. Он считал эту теорию наиболее перспективным направлением тогдашней «ростовской математики». Я называл его деятельность панкраевизмом. Он сердился. Впрочем, он вообще любил сердиться. Особенно на молодежь, если она проявляла излишнюю самостоятельность.

И. И. Ворович был всегда одним из самых близких мне людей, и я к нему относился с абсолютным доверием, как к Андрею Несмеянову, Юре Гермейеру, Володе Кравченко. Ворович был один из немногих, к которым я обращался за советом в трудных для меня ситуациях.

Мы работали много и слаженно. Часто ездили в Москву. Я начал выступать с научными докладами на семинарах М. В. Келдыша, С. Л. Соболева и Л. И. Седова, вошел в новый для меня научный мир и начал печататься в серьезных научных журналах. Постепенно я перестал грустить о несостоявшейся защите докторской диссертации. Появились новые горизонты. Но об этом я еще расскажу.

Об альпинизме и Игоре Евгеньевиче Тамме

Рассказывая о своей жизни, о том добром, что в ней было, о том, что невольно воскрешает моя память, я не могу не рассказать о моих занятиях альпинизмом. Я не достиг каких-либо особых высот в этом виде спорта, и в моем послужном списке не было вершин той самой шестой категории трудности, о которых мечтает каждый альпинист. Я ходил на некоторые восхождения с настоящими большими альпинистами. И видел их в деле. Это позволило мне не строить каких-либо иллюзий о своих спортивных возможностях. Несколько лет на одной веревке я ходил с Валентином Михайловичем Коломенским. Мы сделали с ним несколько восхождений четвертой и пятой категории трудности, и я понимал, что то, что он легко проделывал, никогда не будет мне доступным. И об этом особенно не грустил.

Я был очень посредственным скалолазом. Правда, у меня было одно качество, которое ценилось и из-за которого меня охотно включали во всякие команды: я был хороший шерп, то есть мог долго переносить тяжести на больших высотах. И в лыжных своих увлечениях я предпочитал длинные дистанции – особенно гонку на пятьдесят километров. Она у меня получалась лучше, чем спринтерские дистанции. Это качество стайера мне во многом помогло и на фронте. И, наверное, прояви я большее стремление к достижению спортивных высот, я бы мог получить и мастерский значок. Но… здесь уже вмешалась наука.

После демобилизации из армии я подружился с альпинистами МВТУ. Команду возглавлял прекрасный альпинист и очень мне приятный человек Слава Лубенец, с которым мы и сегодня сохраняем дружеские отношения. Команда готовилась к своему рекордному траверсу Дых-тау – Межирги – Каштан-тау. Мне было недвусмысленно сказано, что я имею определенный шанс быть включенным в окончательный состав восходителей, но надо начинать много и серьезно тренироваться. А я?.. Уехал работать инструктором в альпинистский лагерь Алибек. Выбор был сделан.

Любое восхождение, начиная с пятой категории трудности, требует не только физической подготовки и хорошей техники. Оно требует огромной психологической подготовки, затраты душевных сил. В альпинизме нет подбадривающих трибун – ты и скала! А тут восемнадцать дней на гребне пятой категории трудности. К этому надо было готовиться всю зиму и даже больше – этим надо было жить! Может быть, еще год назад я бы включился в подготовку к этому рекордному траверсу. Но в тот год у меня появились уже другие ориентиры. После одного из моих докладов руководитель семинара академик С. Л. Соболев сказал мне, что полученные результаты могут быть представлены в качестве докторской диссертации, и он готов быть моим оппонентом. Более того, он доложил об этом на Совете стекловского института, и я получил отпуск на завершение диссертации. Одним словом, «наука пошла», как сказал бы Горбачев, и жить чем-либо другим я уже не мог. Альпинизм, при всей моей любви к горам, стал лишь сопутствующим обстоятельством.

Я перешел на инструкторскую работу. Такая деятельность во время летнего академического отпуска меня вполне удовлетворяла. Я работал с альпинистами, уже имеющими спортивный разряд, и ходил с ними на вершины средней – третьей или четвертой – категории трудности. Это удовлетворяло мои спортивные аппетиты и давало неограниченные возможности для интересных походов или восхождений по новым, может быть, и не очень трудным, но интересным маршрутам. Я работал, как правило, в лагере Алибек в Домбае. Но часто бывал и на Алтае, где был первым начальником спасательной службы первого альпинистского лагеря в ущелье Актру. Один раз был на Тянь-Шане, где работал в лагере Талгар, тоже начспасом.

Инструкторская работа имела еще одну приятную сторону: я встречался со множеством интереснейших людей. Одним из них был человек, сыгравший в моей жизни весьма важную роль. Это был Игорь Евгеньевич Тамм – один из самых крупных наших физиков, человек огромного обаяния и доброты.

В конце тридцатых годов я в течение месяца был в школе инструкторов, как мы ее громко называли. Домбайская поляна была тогда еще первозданна и прекрасна. Единственным строением был дом, выстроенный комиссией содействия ученым (КСУ), и мы его называли «ксучим домом». Это было красивое деревянное двухэтажное здание. А на другом берегу реки, прямо около начала подъема на Ишачий перевал, как тогда мы называли начало тропы на перевал Птыш, нашим университетским спортивным обществом (тогда оно носило гордое название «Наука») был разбит небольшой лагерь на десяток палаток. Там готовили будущих инструкторов альпинизма. Моим главным учителем был австриец Франц Бергер, высланный из Австрии как активный участник выступлений Шуцбунда – рабочей коммунистической организации. Он был профессиональным альпинистом и дал нам неплохое понимание современной техники альпинизма, о которой мы имели весьма смутное представление.

После окончания этой школы я получил приглашение поработать в лагере Алибек в качестве стажера. Мне доверили небольшую группу приехавших ученых. Я должен был их «пасти»: взяв на всякий случай веревку и ледоруб, сопровождать их на прогулках и не мешать в высоконаучных разговорах, которые они вели между собой. Вот тут-то и произошло мое знакомство с Игорем Евгеньевичем. Но сначала одно пояснение.

Курс теории электричества в МГУ нам читал профессор Беликов. Я не знаю, каким он был физиком, но читал лекции с удивительным занудством. А для подготовки к экзаменам рекомендовал нам книгу Эйхенвальда, добавив при этом: настоящая физика, никакой математики. Для меня «барьер Эйхенвальда» оказался непреодолимым: сплошной набор отдельных примеров, не объединенных никакой общей руководящей идеей. И я провалился на экзамене. После чего уехал в горы с «хвостом» и с книгой «Теория электричества», которую написал восходящая звезда советской физики профессор И. Е. Тамм. И вот этот самый Игорь Евгеньевич оказался в группе, которую мне поручили «пасти». Но о том, что в группе как раз и находится автор книги, которую мне предстоит изучить, я не имел представления.

Обязанностей у меня было немного, мои подопечные ходили сами по себе, мало обращая на меня внимания, и я начал готовиться к переэкзаменовке. Сидя однажды на камушке около своей палатки, я читал учебник Тамма и делал какие-то выписки. Неожиданно за спиной услышал негромкий голос: «А ведь забавно, когда мой инструктор меня читает». Я вскочил. Передо мной стоял невысокий человек, который во время прогулок пугал меня своей активностью, бесстрашием или, вернее, непониманием опасностей. Он курил и улыбался. «Меня, Никита, зовут Игорь Евгеньевич, я и есть автор этой книги. Зачем здесь, в горах, вы читаете эту ерунду?»

Я ему покаялся в своих грехах, к которым он отнесся весьма снисходительно. Два или три раза Игорь Евгеньевич заговаривал со мной, спрашивал, как читается его книга. Но я стеснялся с ним разговаривать.

В начале сентября в деканате я получил направление на сдачу экзамена… профессору Тамму. Придя на кафедру физики, я сразу начал с того, что попал к нему чисто случайно. «Ей богу, это – чистая случайность», – конец фразы я запомнил. «Вот сейчас и проверим», – сказал Игорь Евгеньевич и попросил какого-то молодого человека в очках, которого звали Мишей, меня проэкзаменовать. После чего сам куда-то надолго ушел. С Мишей я разделался довольно быстро, и мы стали ждать профессора. Он пришел часа через два. Мой экзаменатор сказал, что никаких претензий ко мне не имеет. Игорь Евгеньевич задал мне еще пару простых вопросов общего характера и спросил: «Ну как, Миша, поставим этому альпинисту пятерку?»

Идея была Мишей поддержана, и «хвост» был благополучно отрублен. Более того, Тамм посоветовал прослушать некоторые его курсы и ходить на его семинар.

Я это старался делать. Во всяком случае, я прослушал его курс по теории относительности. Он произвел на меня большое впечатление. Я записал его полностью и очень тщательно. Может быть, это был единственный университетский курс, конспект по которому у меня был. Лет через двенадцать он мне очень пригодился.

На следующий год я встретил Тамма в районе Тиберды. Он был вместе со своими детьми – мальчиком и девочкой. Мальчик Женя сделался впоследствии знаменитым альпинистом, руководителем нашей первой гималайской экспедиции на Эверест. Но уже тогда он был не Женей, а Евгением Игоревичем Таммом.

В пятидесятые годы мы неоднократно встречались с Таммом в горах и вели уже настоящие научные беседы. Еще в Ростовском университете я задумал прочесть все, что относится к механике в университетской программе (раздел механики в курсе общей физики, теоретическую механику и специальный принцип относительности), как единый курс механики. Я полагал, что такой курс должен читать один профессор, который обязан соединить в единое целое мировоззренческие, экспериментальные и математические аспекты того, что принято относить к механике. Такой курс был мной прочитан дважды, и я получил от сделанной работы огромное удовлетворение. Мне было важно рассказать об этом опыте. Тамму он был тоже интересен, и мы с ним много раз его обсуждали.

Года через два или три уже в Физико-техническом институте, я сделал попытку прочесть единый курс механики сплошных сред, включая гидродинамику, теорию упругости и магнитную гидродинамику. И тоже советовался с Игорем Евгеньевичем. Он горячо поддержал эту идею, и я с его благословения несколько лет читал в МФТИ подобный курс. Очень важно, чтобы его читал один профессор. Только тогда достигается эффект системности, и можно последовательно провести свою точку зрения на предмет. К сожалению, после того как я прекратил читать курс механики сплошных сред, в МФТИ не нашлось человека, который взялся бы прочесть его целиком. Член-корреспондент Соколовский и профессор Войт, которым было поручено его читать, снова разделили этот курс на три части.

Таким образом, альпинизм свел меня с человеком, оказавшим большое влияние на формирование моего мировоззрения. Прежде всего, его лекции – их настрой, их ориентация – были так непохожи на то, что читали нам другие профессора физики. То, что он рассказывал и как он это рассказывал, было близко к моему восприятию математика, и я, если так можно выразиться, слушал его «взахлеб». А когда я сам уже стал профессором, то советы И. Е. Тамма помогли мне утвердиться в моем собственном понимании фундаментальности обучения.

Как-то на заседании методической комиссии МФТИ, после одного из моих выступлений, профессор Рытов бросил мне упрек: вы учите не физике, а моделям физики. Я с этим согласился и сказал, что это мой принцип: в основе физического (и любого другого) образования должна лежать некоторая система мышления. Ничего другого, по своей целостности и логике сравнимого с системой моделей физики, человечество еще не придумало. Владея такой системой, чувствуя ее, человек гораздо легче усваивает конкретные факты, чего добивается обычная традиция обучения физики. Поэтому системе «моделей физики» надо учить не только теоретиков, но и экспериментаторов. Игорь Евгеньевич утвердил меня в этих суждениях. А также и в моем представлении о Нильсе Боре как о величайшем мыслителе XX века. Шестидесятые годы были основой моей последующей деятельности методологического характера, которой я придаю особое значение, и И. Е. Тамм был одним из двух людей, разговоры с которыми позволили мне определить свою собственную «парадигму».

Вот почему рассказ об альпинизме здесь занял столько места.

В 1960 году я прекратил свое занятие спортивным альпинизмом. Для этого была причина. Я чуть было не сорвался на относительно легком участке. Это случилось во время восхождения по стене на Караташ – невысокую скальную вершину в ущелье Актру на Алтае. Степень трудности невысокая, 4-А, и то за счет первых двухсот метров довольно крутой стены. Ее-то я прошел без всяких особых трудностей. А дальше начиналось лазанье по довольно пологим скалам, похожим на бараньи лбы, трудности не выше третьей. Мой напарник крикнул мне снизу: «Забей крюк!» Я в этот момент шел первым. Я этого не сделал, думая, что у меня хватит сил на последние два-три метра. Мне их хватило, но на последнем пределе. Я побледнел и долго не мог прийти в себя.

Вернувшись в лагерь и рассказывая об этом эпизоде, я остро почувствовал, что фраза, сказанная Кторовым в прекрасном фильме «Праздник святого Иоргена», относится и ко мне. А сказал он тогда: в профессии жулика главное вовремя смыться! Это в равной степени касается и альпинистов – глаза видят еще по-старому, а силы, увы, уже другие. Такое рассогласование очень опасно. Я почувствовал это на себе и решил больше не повторять экспериментов.

В своей жизни я неукоснительно следовал этому «принципу жулика». Так, однажды я оставил факультет, затем заведование кафедрой, а еще через несколько лет, воспользовавшись новым положением о советниках, кажется, первым из членов Академии ушел в полную отставку. И сейчас, наедине с компьютером, я могу еще делать кое-что полезное и мне интересное, а не пытаться выполнять обязанности, требующие и большей энергии, и большего здоровья.

А в шестьдесят первом году начался новый и не менее привлекательный этап горной жизни, отказываться от которой я совсем не собирался. Я уже не помню, чья это была идея, но мы организовали шуточный клуб с шуточным названием «Пузогрей-любитель». Кажется, это название придумал ныне покойный профессор Вадим Борисович Устинов из Ленинграда. Принимались в него люди не моложе сорока лет, имеющие звание старшего инструктора альпинизма. У клуба был «фюрер». Им был единогласно избран заслуженный мастер спорта Василий Павлович Сасоров. Но, кроме того, мы решили иметь еще и президента, и им согласился стать… Игорь Евгеньевич Тамм.

Смысл этого «клуба» был более чем прост. Группа давно знакомых и симпатичных друг другу любителей гор собиралась где-нибудь на Кавказе. Приезжали на своих машинах, с семьями. Разбивали маленький палаточный лагерь и жили несколько недель в свое удовольствие. Мы выбирали место около какого-нибудь альпинистского лагеря, и он нам обычно немного помогал, поскольку в альпинизме мы были люди известные, а кругом были друзья.

Наш «фюрер» следил, чтобы у членов клуба не отрастали животы, и раз в три-четыре дня мы отправлялись в поход, требующий основательной нагрузки. Так что мы были в отличной форме. Для остального времени придумывались не менее приятные занятия. Особенно запомнились вечера, которые мы проводили у костра. Люди были интересные, и разговоры были интересные. Пили мы чай, и не потому, что у нас был сухой закон, – просто было не до спиртного. На наши костры из лагеря приходили обычно инструкторы старшего поколения, приезжали знакомые из Москвы, Ленинграда, Свердловска…

Вот там раскрывалась еще одна замечательная особенность Игоря Евгеньевича. Он был удивительным рассказчиком. А поскольку он был знаком со всеми великими физиками мира и помнил множество интереснейших деталей, его вечерние рассказы за чаем у костра и комментарии к ним превращались в явления культурной жизни. Для меня это была перекличка времен: как эти разговоры за чаем по духу своему напоминали мне те субботние вечера на Сходне году в двадцать пятом… Тот же круг людей, то же умение друг друга слушать и желание (скорее – необходимость) просто общаться.

Как-то к нам приехали два ленинградских физика, Никита Алексеевич Толстой и Алексей (кажется) Михайлович Бонч-Бруевич. Зная, что они оба принадлежат к старинным дворянским родам, я предложил дискуссию на тему: чей род старше. Как потом сказал Вадим Устинов, «мои ленинградцы не подвели – они хорошо знали свою генеалогию». Действительно, они показали знание не только собственных генеалогических деревьев. Оба остроумные и веселые, они превратили этот вечер в замечательное шоу и убедили нас в том, что Бончи, безусловно, старше Рюрика и всех его предков! А Толстые явно жили во времена Цицерона.

А через несколько дней, взяв на борт своего «Москвича» еще дополнительную ношу – солидного Никиту Толстого, я поехал в Крым. Но, видимо, для моей антилопы гну лишние полтора центнера графа Толстого оказались избыточными. Автомобиль все время отказывался нас везти – он явно протестовал. И я с удивлением (и злорадством) обнаружил, что познания и возможности математика и физика-экспериментатора, когда это касается автомобиля, мало чем отличаются друг от друга. Мы оба высказали гипотезу о том, что мой «Москвич» просто не хочет везти двух Никит! И она нас примирила. А тут еще моя младшая дочурка все время ныла: «Хочу плавать на матрасе». Никита Толстой трогательно убеждал ее потерпеть и обещал, что однажды она обязательно будет в Коктебеле плавать на матрасе. Что и в самом деле случилось! К нашему удивлению.

Глава III. Изгой

Семья Моисеевых

Я уже рассказал немного о моем детстве, о нескольких счастливых детских годах, которые прошли в тогда еще благополучной семье до начала катастрофы, в которую ее ввергли события конца двадцатых годов. До полного и беспредельного ее разрушения. Детские годы времен нэпа определили многое в моей жизни. Они дали мне представление о человеческом начале, о добре, которое объединяет людей, они помогли устоять в минуты трудные и опасные, которых было немало на моем пути. Но семья – это далеко не всё. Как говорят, «правда, но не вся правда». Было еще общество, недоброжелательное и жестокое. Уже в те счастливые времена я узнал, что существует нечто очень злое и тревожное. Оно приходит откуда-то извне, от общества. Его недоброжелательность вошла в мою жизнь, и на протяжении многих лет преодоление ощущения изгойства было одним из определяющих мотивов моего поведения. Об этом я обязан рассказать.

Ощущение, что я стою как бы вне общества, возникло еще в школе. Оно было одним из самых острых и болезненных ощущений моего детства и юности. Это чувство начало притупляться вместе с успехами в спорте. Но и там, в моей спортивной компании, была какая-то дистанцированность от остальных ее членов – я был в ней единственный некомсомолец, как бы принадлежал другому миру. Были, конечно, люди вроде Андрея Несмеянова или Юры Гермейера, искренняя дружба которых смягчала это чувство. Но все же… Я никому о нем не рассказывал, никто о нем не догадывался. Разве что Андрей. Мне иногда казалось, что оно и ему присуще, хотя он все же был комсомольцем. Я искренне стремился стать как все – дважды подавал заявление в комсомол, и дважды мне в этом отказывали, публично и с издевкой! Как бы подчеркивалась моя ущербность, неполноценность, исправить которую я не могу. Мне давали понять, что общество меня только терпит, что я ни на что не имею права претендовать.

Свою общественную полноценность я впервые начал ощущать только во время войны. Возможность воспринимать себя полноценным гражданином, нужным обществу, была для меня необходима, без этого жизнь просто лишалась смысла. Я стремился все время поддерживать в себе это ощущение полноценности. Мне очень помогал спорт – там не спрашивали, где твой отец и кто он. Подобное стремление было, вероятнее всего, главной причиной моих отказов от лестных предложений, которые я получал после окончания Академии имени Жуковского. Фронт и только фронт! На фронте я вступил в партию, причем в очень острой ситуации, когда кое-кто из партийцев собирались закапывать свои партийные билеты. И не «верность делу Ленина – Сталина», а стремление преодолеть изгойство руководили моими действиями: я – русский, и на фронте я хотел быть с теми, кто воюет на переднем крае. И еще одно – там так же, как и в спорте, никому не приходило в голову спрашивать, к какому сословию принадлежал мой отец и есть ли в моей семье репрессированные.

Я уже начал излечиваться от своего недуга, но после внезапного ареста моей мачехи все снова вернулось на круги своя. Только в пятьдесят пятом году, получив первую форму допуска к секретной работе, я смог работать там, где мне было интересно и без всяких оглядок на разную сволочь. Вот тогда я, кажется, начал по-настоящему обретать некую социальную уверенность. Но и позднее никому, даже самым близким друзьям, я не говорил, что моя мать была приемной дочерью Николая Карловича фон Мекка, расстрелянного зимой двадцать девятого года, и что мой отец погиб в Бутырской тюрьме накануне тридцать первого года, поскольку он был сослуживцем члена промпартии профессора Осадчего.

Моя семья принадлежала к той значительной (вероятно, самой большой) части русской интеллигенции, которая много поколений жила только трудами рук своих. Никогда никакой собственностью, из которой можно было бы извлекать «нетрудовой доход», Моисеевы не обладали. Семья была очень русской по духу своему и очень предана России. Ее выталкивали в эмиграцию, но она старалась оставаться дома и работать на пользу своей (а не «этой», как теперь говорят) страны. Такой настрой был очень типичным для того круга, к которому принадлежало мое семейство, ибо в своей массе русская интеллигенция, особенно техническая, была настроена по-настоящему патриотично и никогда не отождествляла большевизм и Россию. И, несмотря на неприятие большевистской идеологии, она была готова в любых условиях работать для своей страны не за страх, а за совесть (позднее я убедился, что и оказавшаяся за рубежом русская техническая интеллигенция тоже жила мыслями о благополучии своей страны, а ею всегда была Россия). И тем не менее, в тридцатые годы вокруг меня образовалась пустыня – шло поголовное истребление моих родственников. Случайные остатки семьи и несколько дальних родственников были добиты на фронте. Я каким-то чудом уцелел.

Мой отец, Николай Сергеевич Моисеев, окончил юридический факультет Московского университета, где специализировался по экономике и статистике. Он был оставлен при университете для «подготовки к профессорскому званию» и направлен в русскую миссию в город Нагасаки для написания докторской диссертации, посвященной экономике стран Дальнего Востока, главным образом истории экономических отношений Японии и Китая.

Во время войны, в 1915 году, отца отозвали в Россию для прохождения воинской службы. В качестве вольноопределяющегося его направили братом милосердия, сиречь санитаром, в санитарный поезд, который обслуживал Юго-Западный фронт. Там он и познакомился с моей мамой, которая работала в том же поезде сестрой милосердия. Служба в армии была недолгой. Через несколько месяцев отца отозвали из армии и снова направили в Японию, но теперь уже не в Нагасаки, а в Токио, и не для исследовательской работы и написания диссертации, а в качестве сотрудника одной из служб русской дипломатической миссии, где использовалось его знание японского языка и японской экономики.

Нескольких месяцев пребывания в санитарном поезде и месяца жизни в Воскресенском на Десне – имении Н.К. фон Мекка – оказалось достаточным, чтобы отец уехал в Японию с молодой женой. Маме тогда было восемнадцать лет. Вернулись родители в Москву в июле 1917 года, за месяц до моего рождения. Отец получил место исполняющего обязанности профессора (экстраординарного профессора или приват-доцента, как тогда говорили) Московского университета. Это место давало право читать лекции и получать зарплату, правда, очень скромную по тем временам, но достаточную для жизни, тем более, что семья фон Мекк предоставила молодому семейству двухкомнатную мансарду в своем особняке. Там я и родился.

Дед, Сергей Васильевич Моисеев был тогда еще на Дальнем Востоке, где он занимал высокий в железнодорожном ведомстве пост – был начальником Дальневосточного железнодорожного округа. Дед происходил из старой дворянской семьи, но не земельного дворянства, а служилого. Дед не был помещиком. Во всяком случае, семейные воспоминания не сохранили в памяти рассказов о каких-либо имениях, вообще о земельной собственности. А вот о службе государю воспоминаний было много. Дед любил рассказывать о всевозможных приключениях своих родственников, об их заслугах перед страной, преимущественно на военном поприще.

Дворянство Моисеевых было старое. Во всяком случае, оно было получено в допетровские времена. Сохранилось предание о том, что рославльский дьяк Иван Моисеев ходил с каким-то атаманом то ли к низовьям Оби, то ли еще куда, и что-то об этом походе написал. Поскольку род Моисеевых происходил из Рославля, деду хотелось считать этого Ивана своим прямым предком. Во всяком случае, когда он начинал мне читать нравоучения, что случалось достаточно часто, любил приговаривать: помни, Никитка, в тебе течет кровь землепроходца. Я подозреваю, что рославльский дьяк был выдумкой деда, на что он был горазд. А если этот мифический дьяк и существовал, то признать родство с ним могло бесчисленное количество жителей этого города: все служилые люди в те стародавние времена в славном городе Рославле были либо Моисеевы, либо Наумовы, либо Ильины! И сейчас в Рославле очень много людей с «пророческими» фамилиями.

Но одно известно точно: отец моего деда был последним станционным смотрителем, а позднее – почтмейстером в городе Рославле, что на Большой смоленской дороге. Дед был старшим из многочисленных сыновей Василия Васильевича, женатого на дочери капитана первого ранга Белавенца (до революции, кажется, все Белавенцы были капитанами первого ранга). Моисеевы были в родстве со многими известными смоленскими фамилиями – Бужинскими, Белавенцами, Энгельгардтами.

Дед и его младший брат, дядя Вася, стали инженерами, а все остальные братья после окончания Кадетского корпуса вышли в офицеры и растворились в бесконечном русском воинстве. Один из братьев моего деда погиб в Манчжурии во время японской войны. Другой – в германскую войну, будучи уже в больших, кажется, генеральских, чинах.

Мой дед женился лишь в преддверии своего сорокалетия на Ольге Ивановне – дочери профессора математики университета Святого Владимира в Киеве Ивана Ивановича фон Шперлинга. Этот мой прадед происходил из обрусевшей немецкой семьи, сохранившей, однако, лютеранство и некоторые особенности, свойственные русским немцам, имевшим прибалтийские корни. Так, например, моя бабушка Ольга Ивановна, несмотря на то, что была лютеранкой, ходила только в русскую церковь и очень не любила латышей, хотя, кажется, ни с одним из них никогда не имела дела.

Все наши родственники очень почитали и любили бабушку. И когда кто-нибудь из них оказывался в Москве, считали необходимым ее навесить. Не столько дедушку, сколько бабушку. Несмотря на кажущуюся легкость в обращении с людьми, она была очень одиноким человеком – больше слушала и мало кому говорила о своем сокровенном.

Несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в годах, дед и бабушка прожили большую и, как мне кажется, счастливую жизнь. Ольга Ивановна была человеком во многих отношениях замечательным. Можно сказать без преувеличения, что она была цементом, связывающим большую и очень разбросанную по стране (да и по всему миру) семью. Несмотря на некоторую немецкую педантичность, она была очень добра и отзывчива к чужим бедам. И, что очень важно в наш суровый век, она была человеком огромного внутреннего мужества. Когда после гибели отца и скоропостижной кончины деда семья осталась практически без средств к существованию, бабушка уже в очень преклонном возрасте начала давать уроки немецкого языка. В ней появилась какая-то суровая целеустремленность – поставить внуков на ноги.

Бабушка была очень образованным человеком, читала и говорила на трех европейских языках, хорошо знала не только русскую, но и немецкую, и французскую литературу, могла на память читать множество стихотворений: по-немецки преимущественно Гете, а по-русски – Тютчева и Алексея Толстого. Всех поражала ее собранность. Она все делала хорошо. Прекрасно готовила, не гнушалась никакой работой, квартира была всегда в идеальном порядке. Бабушка никогда не бывала неряшливо одета. Никто не видел ее в халате или небрежно причесанной. Со мной была строга и тщательно проверяла мои уроки. Я ей обязан очень многим.

Хотя понял это, увы, слишком поздно.

Школа и конец семьи

На Сходне была единственная школа – ШКМ, сиречь школа крестьянской молодежи, куда я и был определен в двадцать четвертом году по достижению семилетнего возраста. К этому времени я уже читал для собственного удовольствия: к моему семилетию мне подарили «Тома Сойера» с иллюстрациями, и я прочел его залпом. Терпеть не мог арифметику, считая, что она мне не будет нужна, поскольку я собирался стать астрономом – знал созвездия и объяснял взрослым особенности календаря. Говорил достаточно свободно по-французски и по-немецки. Немецкий я потом потерял полностью, а французский легко восстановил, когда мне пришлось читать лекции во Франции.

Первое сентября 1924 года осталось очень памятным и грустным днем. Бабушка отвела меня в школу в первый класс. Я вернулся домой зареванным: меня побили, измазали, но самое обидное – назвали буржуем. И сказали, что я из тех, которых еще предстоит добить. В школе я оказался действительно чужаком и остро чувствовал это. Я не понимал, откуда такое общее ко мне недоброжелательство, за что меня бьют, что во мне не нравится моим одноклассникам. И вообще, почему люди дерутся и откуда у них такая злоба к другим?

Позднее я и сам научился драться и как следует давать сдачу. Когда в школу пошел мой младший брат, его уже никто не трогал – знали, что даром это не пройдет, знали, что у Сергея Моисеева есть брат Никита Моисеев.

В первые годы я очень не любил и боялся ходить в школу. Отец получил разрешение, чтобы я ходил туда не каждый день. Моя мачеха, которая работала в той же школе учительницей, занималась со мной дома (а бабушка проверяла уроки). Моя непосредственная школьная учительница Зинаида Алексеевна время от времени проверяла меня и, как мне помнится, была довольна моими успехами. Отметок тогда не ставили, и я спокойно переходил из класса в класс.

В пятом классе я перешел в школу второй ступени, как тогда назывались классы с пятого по седьмой. Школа была маленькая, всего три класса по двадцать-тридцать человек, и преподаватели были хорошие, да и я уже адаптировался и в школу начал ходить с охотой. Она размещалась в красивейшей даче, расположенной высоко над рекой. До революции это была дача знаменитого Гучкова. Когда я уже начал учиться в шестом классе, то наша «гучковка», как мы звали свою школу, сгорела. Сначала мы с каким-то радостным недоумением бродили по пепелищу. Ну а потом (на Сходне другой школы не было) пришлось ездить в Москву. Я поступил тогда в школу № 7, что в Скорняжном переулке на Домниковке. Мне было тогда двенадцать лет…

Времена стали стремительно меняться. Начиналась эра пятилеток и коллективизации. Прежде всего, изменилась дорога – та самая Николаевская, или Октябрьская, дорога, честь которой поддерживали все старые железнодорожники. Кстати, их становилось все меньше и меньше, а вскоре и вовсе уже почти не стало. Исчезли патриархальность и неторопливость, о которых я писал. А поезда стали ходить медленнее, и их опоздания стали постепенно обычным явлением. Часто стали отменять пригородные поезда, как и сейчас электрички. Их приходилось долго ждать, и мы никогда не были уверены, что приедем вовремя к началу занятий. Поезда стали переполненными, появилось множество мешочников, началось воровство, драки, хулиганство.

В стране начинался голод. Ввели карточки. По карточкам давали двести граммов мокрого непропеченного хлеба. Жить стало трудно и голодно. Немного выручал огород. Кроме того, мы собирали много грибов, тогда они еще были в сходненских лесах, и я хорошо знал места, где они растут. Мы их сушили, солили. После смерти деда я остался единственным «мужчиной в доме». Надо было носить воду, колоть и пилить дрова на всю зиму – все это легло на мои плечи. Стало трудно с керосином – электричества на Сходне тогда еще не было. Керосин приходилось возить из Москвы тайком, так как возить горючее в поездах запрещали. Мы основательно поизносились. Денег-то на покупку одежды не было. Бабушка и мачеха все время что-то перешивали из старого мне и брату – мы росли, не считаясь с обстоятельствами. Я продолжал учиться на Домниковке. Тогда нуждающимся школьникам давали ордера на покупку дешевой, а то и бесплатной, одежды. Хотя я и относился к числу самых нуждающихся, мне никогда ордеров не давали: буржуй и сын репрессированного.

В тридцать втором году мне исполнилось пятнадцать лет, и я подал заявление с просьбой принять меня в комсомол. Однако собрание в приеме мне отказало. Но жестоко травмировало и удивило даже не то, что меня не приняли, к этому я был как-то готов, а то, как вели себя на собрании мои одноклассники. Мне казалось, что все они мои приятели и хорошо ко мне относятся. Я исправно составлял для многих шпаргалки, помогал отстающим, играл за сборную школы в волейбол, – а тут вдруг единодушный протест и обидные слова. Особенно рьяно выступала Рахиль Склянская, племянница известного большевика, соратника Ленина, занимавшего тогда высокий пост в партии. Через несколько лет Склянский был расстрелян. Судьба Рахили мне неизвестна. Но тогда, под аплодисменты зала, она сказала в мой адрес и в адрес моей семьи столько обидных и несправедливых слов, что я не выдержал и под конец собрания расплакался, несмотря на свой пятнадцатилетний возраст и ощущение себя взрослым мужчиной. Меня увел к себе домой Мишка Лисенков, сын преподавателя математики одного из московских вузов. Его отец напоил меня чаем, внимательно выслушал наш рассказ, а потом положил мне руку на плечо и сказал: «Держись, Никита. Сегодня надо уметь терпеть. Даст Бог, времена однажды переменятся».

В нашем классе был еще один изгой – князь Шаховской. Длинный, нелепый и очень молчаливый, он учился более чем посредственно. Я однажды был у них, пил чай в семье Шаховских. Его отец, тихий богобоязненный старик, – таким он мне во всяком случае показался – работал где-то бухгалтером. Он был «лишенцем», то есть официально лишенным каких-либо избирательных прав. Говорили, что до революции отец моего Шаховского был блестящим гвардейским офицером. Как-то мне в это не очень верилось…

Шаховской был старше меня на год, и его еще в прошлом году не приняли в комсомол. Он был изгой и держался как изгой: всех сторонился. А я не мог так держаться. Потому мне и казалось, что у него был какой-то психический сдвиг. Перед самой войной, когда я уже кончал университет, однажды встретил его у Никитских Ворот. Я возвращался тогда с концерта в консерватории. Он шел, держа на плече лестницу. Оказывается, князь Шаховской работал ночным монтером. Вот так складываются судьбы.

Через несколько лет я еще раз попытался вступить в члены комсомола. Это было уже на втором или третьем курсе университета. Собрание было настроено благодушно, и я, наверное, был бы принят в комсомол, если бы не замдекана Ледяев. Он мне задал только один вопрос: «А, наверное, ваш отец, профессор Моисеев, был из дворян?» Что я мог ответить на его вопрос? Я мог только подтвердить его подозрения. После этого он пожал плечами и сказал, обращаясь к собранию: «Это, конечно, ваше дело. Пусть Моисеев учится, коли уж мы ему позволили учиться, но зачем принимать в комсомол?» На этом тогда все и кончилось. Я так никогда комсомольцем и не стал.

Кружок Гельфанда

Со стороны могло показаться, что я в своих попытках стать комсомольцем все время старался прорваться в какое-то запретное место, старался пробиться в люди и делать карьеру, а меня какая-то сила, восстанавливая справедливость, все время отбрасывала назад. Такая сила и вправду существовала, и она меня действительно не пускала, – это был порядок советской державы, это было советское общество, которое меня и в самом деле отторгало. Но я не думал об этой силе. Я не отдавал, на мое счастье, себе отчета в том положении, которое я занимал по отношению к этому обществу. Я просто делал то, что мне казалось необходимым в данный момент. Я чувствовал себя обыкновенным человеком, им я и хотел быть – быть как все, я стремился слиться с обществом. Все были комсомольцами – почему я один, как белая ворона! Вот я и «рвался в комсомол». Я не думал о сути этой организации, для меня не существовало идеологии. Я просто не хотел быть человеком второго сорта. Вот и весь сказ! У каждого изгоя превалирует стремление быть как все, не отличаться от других, стушеваться, как говорил Достоевский.

Наверное, такое стремление во многом определяло мое поведение. Я был просто мальчишкой и хотел к людям, а меня не пускали. И я даже уже было смирился и стал привыкать чувствовать себя человеком второго сорта. О том, что я именно такой, что я не имею тех прав, которыми пользуются другие, мне прямо так и сказал за два-три года до описанного случая все тот же Ледяев. (Об этом я еще расскажу.) Мне очень хотелось учиться. И я очень боялся, что мне этого не дадут делать. Я хорошо учился в школе, но уверенности в будущем у меня не было.

Несмотря на то, что в двадцать четвертом году я терпеть не мог арифметику, в тридцать пятом я решил поступать на мехмат, причем на математическое отделение, а не на астрономическое, как мне хотелось еще в детстве. Но такая смена приоритетов произошла довольно случайно. Как и многое, что с нами происходит.

История моего поступления в университет – это пример проявления самой острой недоброжелательности общества к людям моей судьбы, которую я испытал еще мальчишкой. Эта история могла окончиться для меня катастрофой, могла полностью исковеркать мою жизнь. Лишь доброжелательство двух человек, нарушивших к тому же правила приема в МГУ, плюс бешеная работа в течение нескольких месяцев позволили мне войти в студенческий мир. Эта история заслуживает того, чтобы рассказать о ней более подробно.

Когда я учился в десятом классе, Академия наук и Московский университет организовали первую в стране математическую олимпиаду. А для будущих участников олимпиады в Математическом институте имени Стеклова – знаменитой в те времена Стекловке – был организован школьный математический кружок. Руководил им Израиль Моисеевич Гельфанд – выдающийся математик, будущий академик, а тогда всего лишь доцент мехмата. Он сыграл в моей жизни огромную роль, изменившую в одночасье всю мою судьбу. Но об этом позже.

В нашей седьмой школе математику преподавала Ульяна Ивановна Логинова – человек большой математической одаренности, внимательный и добрый учитель. Математика у нас была поставлена хорошо, и более того: вокруг Ульяны Ивановны образовалась группа учеников, изучавших предмет более глубоко и проявлявших определенные способности к математике. Звездой первой величины был Моня Биргер. Я думаю, что он сделал бы хорошую научную карьеру, если бы не погиб на фронте в самом начале войны. Были и другие очень сильные ученики. Та же Рахиль Склянская, Яшка Варшавский, Женя Шокин… Все они записались в математический кружок Гельфанда.

Ульяна Ивановна посоветовала и мне начать посещать этот кружок. Но я чувствовал себя в математике не очень прочно и полагал, что для такого кружка совсем не подготовлен. Во всяком случае, гораздо хуже, чем наши первые ученики. Да к тому же на носу был лыжный сезон, а меня включили в юношескую сборную Москвы. Об этом я и сказал нашей учительнице. А она меня в ответ обругала и добавила: «Ты бы мог учиться не хуже их, если бы меньше ходил на лыжах и больше занимался». И Ульяна Ивановна настояла на том, чтобы я тоже стал ходить на занятия в Стекловку, а занятия спортом отложил до лучших времен. «И вообще, тебе пришло время серьезно подумать о будущем, у тебя за спиной никого нет», – она мне не раз читала подобные нравоучения.

Стекловский кружок оказался по-настоящему интересным. Теперь я могу уже профессионально сказать: он был блестяще поставлен. И это заслуга не только Гельфанда. С кружковцами работали несколько молодых талантливых математиков. Они решали с нами нестандартные задачи, демонстрировали на этих примерах удивительные возможности математического изобретательства, читали нам лекции. Да и собрались в этом кружке незаурядные молодые люди. Здесь я подружился с Юрой Гермейером и Борисом Шабатом – будущими профессорами Московского университета, будущим профессором Ленинградского университета Володей Рохлиным, Олегом Сорокиным – удивительно способным юношей, погибшим на фронте уже в сорок первом году, и многими другими. Кружок работал по воскресеньям, и для него приходилось жертвовать воскресными тренировками – той зимой я твердо решил следовать заветам Ульяны Ивановны.

Весной тридцать пятого состоялась олимпиада. Конкурс первого тура из нашей школы успешно преодолели только два человека: Моня Биргер и я. Второй же тур прошел я один. Моня Биргер сам потом удивлялся, как это он не решил одну относительно простую задачу. Но соревнование есть соревнование. На третьем туре я чуть было не сорвался, но все-таки прошел. В результате и Гермейер, и Шабат, и я сделались лауреатами олимпиады и получили право не сдавать математику на вступительных экзаменах на математическое отделение мехмата МГУ. Это и решило все: я выбрал математическое отделение мехмата МГУ и начал готовиться к экзаменам и уже видел себя студентом. Однако меня поджидал страшный удар, который на некоторое время привел меня в состояние оцепенения и безнадежности.

Я сдал все экзамены. Без особого блеска, но и без троек. По моим расчетам, я должен был поступить без каких-либо трудностей: уровень экзаменующихся был не очень высокий, лишь немногие сдали экзамены по-настоящему хорошо; Гермейер и Шабат сдали почти так же, как и я. Только Олег Сорокин сдал на все пятерки. Основная масса экзаменующихся сдала значительно хуже меня. И тем не менее я принят не был!

Во время экзаменов я подружился с Семеном Шапиро. В Москве он был в первый раз в жизни, приехал поступать в университет из какого-то маленького белорусского городка. Он был добрый и тихий человек. Его подготовка оставляла желать лучшего, и Гермейер и я ему старательно помогали. Он получил много троек (тогда сдавали семь или даже восемь экзаменов), в том числе и тройку по математике. И тем не менее, был зачислен в число студентов.

Когда я убедился, что меня нет ни в списках зачисленных, ни в списках кандидатов – были и такие, – меня охватило отчаяние. Я не знал, что мне делать и как вообще жить дальше. Опять чья-то жестокая рука мне преградила дорогу. Семен переживал со мной мое несчастье, утешал как мог и потащил к отвечавшему за прием заместителю декана Ледяеву.

Куда девалась тихая сдержанность Семена Шапиро. Он начал громко и очень темпераментно объяснять, какая произошла несправедливость, он думает, что допущена ошибка, и надо, пока не поздно, ее исправить. Ледяев его прервал. Он повернулся в мою сторону и сухо сказал: «Чего вы хотите, Моисеев? Посмотрите на себя и на него, – он показал пальцем на Семена, – подумайте, кого должно принять в университет рабоче-крестьянское правительство, на кого оно должно тратить деньги? Неужели вам это непонятно?»

Моя судьба была решена.

Бабушка была в отчаянии.

Я все же становлюсь студентом

Осень тридцать пятого и зима тридцать шестого были самым критическим периодом моей жизни. Я уже не говорю о моральной подавленности. Что делать? Куда идти? Я не мог сидеть на шее у мачехи и бабушки, которые зарабатывали гроши. Общество отторгало меня, отбрасывало, и я чувствовал это всем своим существом. Я погрузился в какой-то транс. Меня охватило отчаяние и ощущение беспомощности, некому было мне помочь или даже дать разумный совет. Я был готов, на что угодно – законтрактоваться куда-нибудь на Север или ловить рыбу в Охотском море. Но где-то внутри у меня жил еще здравый смысл и хватило мужества не наделать глупостей. И в результате, как я теперь вижу, мне удалось принять самое правильное решение.

Я поступил в Педагогический институт и переехал со Сходни в студенческое общежитие. Самое главное – я стал получать стипендию. Это был, конечно, сверхскудный, но все же прожиточный минимум. И вместе с ним я обрел известную самостоятельность и получил небольшой тайм-аут. Появилось время осмотреться и подумать.

Сам институт произвел на меня весьма тяжелое, я бы даже сказал угнетающее впечатление. Студенты в своей массе очень напоминали мне моих одноклассников по сходненской ШКМ и совсем не были похожи на тех умных и образованных молодых людей, с которыми я общался последний год в математическом кружке Стекловского института и вместе с которыми хотел учиться в университете. А преподаватели в пединституте – они, вероятно, были опытными учителями и знали, как надо готовить учителей для школ того времени, но как они были мало похожи на тех молодых математиков, которые нам читали лекции в кружке Гельфанда и которых мы с энтузиазмом слушали по воскресеньям!

Одним словом, учиться в этом институте мне не хотелось, да я и не учился. Лишь иногда ходил не лекции. В ту зиму мне было еще восемнадцать лет, и по возрасту я имел право выступать на соревнованиях по лыжам за юношеские команды. Что и делал не без успеха. Кроме того, эти спортивные увлечения меня основательно подкармливали: я был включен в сборную юношескую команду Москвы по лыжам и получал бесплатные талончики на обед – для меня это было очень важно. В тот год в составе команды я ездил на первенство Союза в Кавголово.

Команда в целом выступила отлично: по всем статьям она была первой. Сам же я выступил средне. Только в составе эстафетной гонки я оказался в числе чемпионов Союза по разряду юниоров, как теперь говорят. Мне было не до занятий в пединституте, и зимнюю сессию я не сдавал вовсе. Все шло к тому, что я брошу институт и уйду в профессиональный спорт. Например, поступлю в Институт физической культуры, куда меня звали и где даже не надо было сдавать экзаменов. Но судьбе было угодно распорядиться по-другому. Она мне иногда и улыбалась. Или, во всяком случае, предоставляла неожиданные возможности.

Как-то весной, уже после окончания лыжного сезона, я забрел на мехмат посмотреть на моих более удачливых друзей. В коридоре третьего этажа старого здания мехмата на Волхонке я неожиданно встретил Гельфанда. Израиль Моисеевич посмотрел на меня исподлобья и спросил: «Моисеев, почему я вас не вижу, почему на семинары не ходите? Как сдали зимнюю сессию?» – «Так я же не учусь, меня не приняли». – «Вы что, не сдали экзамены?» – «Нет, сдал». Он помолчал и снова спросил: «А что вы делаете?» – «Хожу на лыжах!» Опять помолчал, а затем весьма энергично взял меня за пуговицу: «Идемте».

Он повел меня в деканат факультета. Деканом был тогда молодой профессор Тумаркин Лев Абрамович. Когда мы вошли в деканат, он был один. Ледяева, на мое счастье, не было. Гельфанд сказал буквально следующее: «Лев Абрамович, я прошу вас разрешить этому человеку (так и сказал – этому человеку) сдать все за весь год. Он учился у меня в кружке. Если он справится с зачетами и экзаменами, то я утверждаю, что он будет студентом не ниже среднего». Вот так и сказал – не ниже среднего! Тумаркин разрешил. Вопреки всем инструкциям.

Я получил необходимые направления на экзамены и зачеты, которые должен был сдать вне всяких правил и сроков. И началась сумасшедшая работа. Мне очень помог Олег Сорокин. Без его помощи было бы очень трудно. Ибо одно – слушать лекции, учить на семинарских занятиях, как надо решать задачи, и совсем другое – все это осваивать по чужим конспектам да еще в каком-то диком темпе. Тем более на первом курсе, когда человек начинает осваивать азы высшей математики, так мало похожей на то, чем мы занимались в школе.

Но трудности оказались преодолимыми. Более того, по всем предметам кроме высшей алгебры я получил отличные отметки. Лишь по высшей алгебре доцент Дицман, суровый и педантичный немец, поставил мне тройку. Но это было уже не существенно. Я был зачислен студентом математического отделения механико-математического факультета и стал учиться в одной группе с Гермейером и Сорокиным. Борис Шабат был невоеннообязанным – он учился на другом потоке. Военнообязанные учились тогда шесть лет, то есть на год больше.

Итак, несмотря ни на что я сделался студентом Московского университета, того самого, где учился и мой отец. Несказанно рада была моя бабушка!

Еще раз о Гельфанде

Прошло много, много лет. В действительные члены Академии наук СССР я был избран одновременно с Израилем Моисеевичем Гельфандом – в один и тот же год. Президент Академии в те еще благополучные времена устраивал богатые приемы «а ля фуршет» в честь вновь избранных академиков. В тот памятный год прием был организован в ресторане гостиницы «Россия», и мы оба были на том приеме. С бокалом шампанского ко мне подошел Гельфанд. Поздравляя меня, он сказал: «Но я же знал, Никита, что вы будете студентом не ниже среднего!» Такое поздравление было для меня особенно приятным.

Я тоже поздравил его с избранием, которое запоздало минимум на двадцать лет, и еще раз поблагодарил его за ту поддержку, которую он мне оказал в мои студенческие годы. В самом деле, не случись ее, не пойди декан факультета на нарушение правил о приеме, вероятнее всего, я бы никогда не поступил в университет. И у меня оставался единственный путь – в инфизкульт. Поначалу был бы профессиональным спортсменом среднего уровня, а впоследствии учителем физкультуры – в лучшем случае!

Так доброжелательство еще раз помогло мне в жизни. И позволило заниматься тем, к чему лежала душа. Нужны ли комментарии?

Итак, я стал студентом университета. Однако изгойство на этом не кончилось: советское общество мне еще долго демонстрировало мою неполноценность. Я уже рассказывал о том, как меня не приняли в комсомол. Позднее произошла история еще более грустная, которая могла кончиться для меня трагически.

Как и все военнообязанные, я проходил в университете высшую вневойсковую подготовку, в результате которой должен был получить звание младшего лейтенанта запаса. Меня определили в группу летчиков. И у меня там все получалось очень неплохо. Но вдруг обнаружилось, что я не комсомолец. А потом выяснили, почему меня не приняли в комсомол. Дальше пошло уже невесть что: начальству попало за то, что меня определили летать на самолете, а меня, разумеется, выгнали – таким, как я, в авиации быть нельзя. В результате офицерского звания я не получил и в случае войны должен был пойти на фронт рядовым. Именно в таком качестве я был призван на финскую войну. Правда, не как солдат, а как лыжник – спорт мне много раз в жизни был палочкой-выручалочкой.

Когда началась Отечественная война, на биографии не стали обращать внимания, и меня на год отправили учиться в Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского, которую я окончил в мае сорок второго года в качестве старшего техника по вооружению самолетов. На Волховский фронт я отправился в лейтенантском звании.

Конец изгойства и рассказы моей фуражки

Человек легко забывает сумрак жизни, но помнит все те эпизоды, в которых случай ему благоприятствовал. Все мрачное однажды уходит куда-то в небытие, а остается радостное и тем более – юмористическое. И это в принципе тяжелое повествование о моем изгойстве, которое, что греха таить, наложило отпечаток на всю мою жизнь, во всяком случае, на молодость, я хочу закончить одним юмористическим эпизодом. Он тоже прошел не без следа в моей жизни и в какой-то степени завершил годы изгойства.

Летный состав полка, в который я был направлен после окончания академии, комплектовался из летчиков гражданской авиации. Это были отличные летчики и штурманы, но… они были обмундированы уже по стандартам военного времени. А поскольку я приехал в полк из академии и считался кадровым офицером, то и обмундирование у меня было соответствующим. А главное – у меня была фуражка с «крабом» – довоенная авиационная офицерская фуражка, едва ли не единственная в полку. Остальные ходили в пилотках «хб-бу» (хлопчатобумажные, бывшие в употреблении). Фуражка – отличительный знак, по которому меня можно было выделить из числа других офицеров, как красная фуражка дежурного по перрону отличала его от остальных железнодорожников. Ибо звездочки на погонах не были видны – все ходили в комбинезонах. Когда моего старшину Елисеева спрашивали, где найти инженера, он лаконично отвечал: «На еродроме, в фуражке и сусам». Признак однозначный: командир полка усов не носил, хотя тоже ходил в фуражке.

Так вот, она, эта фуражка, была не только предметом зависти, но и вожделения. Можно ли представить себе боевого летчика, с кучей звенящих на его гимнастерке орденов – тогда все их носили, – который идет на свидание с девицей, имея на голове пилотку, эту самую «хб-бу»? Оказывается, можно, хоть и с трудом. Но только не девице. Для девицы это непосильное испытание. Вот и приходит ко мне какой-нибудь герой, причем настоящий герой, считающий свой героизм, свою ежедневную игру со смертью естественным, повседневным делом, – и говорит: «Капитан, одолжи фуражечку на вечерок». Ну, разве я мог ему отказать? Но просто так давать фуражку тоже не хотелось: «Бери, но потом расскажешь – ну, прямо все, как есть!» Ответ всегда был положительный.

Вот и ходила на свидания моя фуражка. У одного она сидела на макушке, у другого сползала на нос, но ходила и, как правило, с успехом – на то мои друзья и были герои. А потом бесконечные рассказы. Вероятнее всего, с некоторыми преувеличениями (герои должны всюду быть героями!), но всякий раз – занимательные.

Так вот, однажды, через много лет, во время летнего отпуска мне пришла в голову мысль написать книгу с таким заглавием: «Рассказы моей фуражки». Память сохранила их достаточно, для того чтобы написать хороший том. Но вот найдется ли издательство, способное переварить такие рассказы, – мне в это не верилось. Впрочем, это было тогда; теперь это уже не проблема – печатают даже Миллера! Были бы деньги.

А рассказал я эту историю вот почему.

Когда я отдавал фуражку кому-нибудь из друзей, а потом слушал рассказ о ее похождениях, от моего чувства изгойства уже ничего не оставалось. Я становился членом единого братства. Вот здесь, среди этих ребят, я был полностью излечен от жившего внутри меня ощущения ущербности. И никогда не чувствовал себя столь полноценным сыном своего народа, как тогда, на фронте, среди молодых, здоровых русских и украинских парней, с которыми жил одной жизнью.

Вот какие они были, эти мои друзья, ходившие на свидания в моей фуражке.

Пашка Анохин, однофамилец знаменитого летчика-испытателя, летал фотографировать порт Пилау без прикрытия истребителей. Были ранены и штурман, и стрелок. Самого пуля пощадила, но не пощадила самолета. И все же он привел его на аэродром и привез необходимые фотографии. Вот он какой:

Машина шла, не слушаясь руля,

Мотор дымил, и поле опустело.

Над головами в сполохах огня

В последний раз призывно проревела.

И, накренясь на правое крыло,

В последний раз громадой многотонной

Закрыв заката бледное стекло,

Зарылась в снег в ста метрах от бетона.

А через час, играя пистолетом,

Разбитым пулей только что в бою,

Шутя, за рюмкою он рассказал об этом,

Как будто знал заранее судьбу.

И он тоже ходил в моей фуражке, как и я сам! Значит, и я такой же, как они!

Глава IV. Конец войны и поиски самого себя

Эйфория победы

После первой мировой войны понятие «потерянное поколение» вошло в литературу. Это о людях, которые после окончания войны – той, первой – так и не нашли себя, чья жизнь в мирное время покатилась под откос. И я знал сильных мужественных людей, заслуживших на фронте доброе имя и много боевых наград, которые не сумели приспособиться к мирной послевоенной жизни. Она требовала иных качеств в трудной и унылой повседневности, часто лишенной каких-либо обнадеживающих перспектив.

Одним из таких был майор Карелин – Димка Карелин, первоклассный штурман, чудный товарищ, тонкий и наблюдательный человек. Я встретил его года через полтора-два после ухода из полка. Из смелого, сильного, здорового, хотя и прихрамывающего – пуля ему повредила связку на ноге, – он превратился в развалину с дрожащими от пьянства руками. Его уволили из армии, он не нашел себе работы по душе и жил на крошечную пенсию, а лучше сказать, на милость собственной жены.

Но «потерявших себя» у нас в стране были все же единицы, мы не знали того масштаба, какой это приняло, например, в послевоенной Германии. Окончание войны и первые послевоенные годы были нестерпимо тяжелыми. Жили бедно. Но не это было самым трудным. У каждого из нас во время войны было дело. Теперь все сломалось. Надо было думать, как жить дальше. Искать и привыкать к новому делу. И, конечно, не все справились с навалившимися трудностями, смогли приспособиться к новой гражданской жизни. И все же того, о чем писал, скажем, Ремарк, в нашей действительности не было.

Мы победили. Конец войны – это наша Победа! Моя Победа! Нас, фронтовиков, долго не покидала радость от того, что произошло. Может быть, даже смешанная с удивлением, но радость. Победа вселяла оптимизм, веру в будущее. Горизонты казались необъятными, а энергия людей била через край.

Сегодня этот послевоенный феномен мало кто помнит. Еще меньше тех, кто говорит о нем или понимает его, и еще меньше тех, кто хочет его понять. Но это – Россия, ее феномен, и для того чтобы жить в России, это надо знать. Что такое Россия, я начал понимать еще на фронте. Но по-настоящему понял ее в первые послевоенные, голодные и бедные годы. Сегодня принято, с легкой руки эмигрантов и так называемых демократов, поливать все черной краской и не замечать тех глубинных пружин, с помощью которых оказалось возможным возродить страну.

И. А. Ильин в своем двухтомнике «Наши задачи» постоянно подчеркивает: Россию нельзя отождествлять с Советской властью, с большевиками. С этим нельзя не согласиться, это верно, но только в принципе. В последние месяцы войны и первые послевоенные годы партия, правительство, сам Сталин имели такую поддержку народа, которую, может быть, никогда, никакое правительство всех времен не имело! Грандиозность Победы, единство цели, общее ожидание будущего, желание работать во благо его – все это открывало невиданные возможности для страны.

Однако воспользоваться всем этим нам по-настоящему не удалось. Теперь мы понимаем, что и не могли воспользоваться в полной мере результатами Победы. Система была настроена на обеспечение иных, совсем не народных приоритетов. Народу не верили, народа боялись, его стремились держать в узде. И люди постепенно теряли веру, угасала энергия, рождалось противопоставление «мы и они», а потом и ненависть к тем, которые «они». Там, за зелеными заборами.

Но тогда, в первые послевоенные годы, мы об этом не думали. Однако многих из нас огорчила и удивила депортация народов Крыма и Кавказа. И в то же время особой реакции не было. Тогда легко поверили, да и удобно было в это верить, что выселяют не народы, а гитлеровских пособников. Тем не менее, даже в армии эта акция не прошла так уж просто. У нас в дивизии народ зашумел, когда одного летчика, крымского татарина по национальности, демобилизовали и отправили на жительство в Казахстан. А у этого летчика было четыре ордена Боевого Красного Знамени и два ранения. Начальник политотдела дивизии полковник Фисун, сам боевой летчик, только разводил руками.

И несмотря на начинавшиеся эксцессы мы верили: партия, которая в труднейших условиях привела нас к победе, сумеет в мирное время открыть двери в «светлое будущее». Был, правда, вопрос – в какое именно? Но это – другой вопрос.

А пока возвращались домой двадцатилетние мальчишки, снимали погоны со своих гимнастерок – им еще долго придется носить эти гимнастерки, – засучивали рукава, чтобы начать работать, и… искали девчонок! Жизнь продолжалась, и мы ждали завтрашнего дня.

Сомнения закрались позднее, когда в конце сороковых стали появляться сведения о новых арестах, о том, что творится на Колыме, в Магадане и других местах заключения, о том, что начинают арестовывать и нас, фронтовиков, и партизан! Невольно у каждого возникал вопрос: неужто опять начинается тридцать седьмой? И каждый думал: как же можно не верить нам, нашему поколению, которое стояло насмерть в Ленинграде, Москве, Сталинграде, поколению, которое пришло в Берлин? И мы начали об этом говорить, причем вслух!

Но все-таки уже тогда, весной сорок пятого, далеко не все были охвачены эйфорией победы и столь оптимистично, как автор этих строк, смотрели в будущее.

Иван и ленинградская медаль

Перед самым окончанием войны, в начале мая 1945 года, меня подстрелили, причем прямо на одном из полевых аэродромов нашей дивизии. Мы были уже в глубочайшем тылу – фронт был в самом Берлине. Но кругом постреливали, особенно дружественные поляки. Всякое могло случиться и случалось в ту весну.

Так и осталось неизвестным, кто в меня стрелял. В конечном счете все окончилось благополучно: отметиной на лбу и несколькими днями в полковой санчасти. Вот там меня и нашел Иван Кашировский или Кашперовский – запамятовал его фамилию.

Осенью сорок второго, когда мой полк уехал в Алатырь, а меня вместе с моими оружейниками оставили на время в четырнадцатой воздушной армии, я оказался вместе с Иваном в одной эскадрилье штурмовиков ИЛ-2. Стрелок на этом самолете был вооружен двадцатимиллиметровой автоматической пушкой ШВАК. Это было очень хорошее и скорострельное оружие, но производили его в военное время на заводах, эвакуированных за Волгу! Делались пушки почти под открытым небом руками женщин, детей, инвалидов, почему и качество изготовления оставляло желать лучшего. Вот почему, как говорят оружейники, происходили частые отказы. Они были ахиллесовой пятой этих пушек. Особенно страшно, когда отказ происходил в воздухе. Это стоило жизни многим. Я же научился быстро обнаруживать причины отказов и устранять их.

Воздушных стрелков на ИЛах обычно не хватало. Их кабина, в отличие от кабины летчика, не была бронирована, стрелки в первую очередь подвергались атакам истребителей и гибли чаще летчиков. Поэтому часто по мере необходимости роль воздушных стрелков исполняли оружейники, которые умели обращаться с пушкой. Вот и мне, начальнику команды вооруженцев, порой приходилось выполнять обязанности воздушного стрелка. Обычно я летал вместе с Иваном. Причем два раза мы были подбиты и очень непросто выбирались «домой». Вот почему ленинградская медаль – медаль «За оборону Ленинграда» – мне дороже всех тех орденов, которые я получил позднее.

Такие ситуации, в которых мы оказывались вместе с Иваном, не забываются, а товарищ делается роднее родных. Вот почему, как только Иван узнал, что я рядом, в соседней дивизии, он разыскал меня в изоляторе полковой санчасти.

Первые дни мая. В открытое настежь окно видно цветущую вишню. На небе ни облачка. Да и война ушла за горизонт, и все надеются, что насовсем. Поэтому и настроение у меня было соответствующим. Я отделался очень легко – небольшое сотрясение мозга. Кость повреждена не была, правда, пуля довольно основательно вспахала мой лоб, было много крови, и голова была похожа на белый чурбан. Но это не мешало хорошему настроению. Я был на попечении очень милой смешливой хохлушки – лейтенанта медицинской службы. Она по долгу службы (и без оного) часто подходила ко мне, и мои руки невольно тянулись туда, куда не следует. Она их отбрасывала, приговаривая: «Ну, що вы, товарыщ капитан, вам такого сейчас нельзя. Опять вам будет плохо».

Вот за этим занятием Иван меня и застал. Он принес с собой флягу – плоскую немецкую флягу, а я стал упрашивать мою симпатичную начальницу принести чего-нибудь закусить. Она долго сопротивлялась, уговаривая не пить, – для меня, мол, это очень опасно. А потом сходила на кухню и принесла еды.

Я выпил очень немного. Иван же – два больших полных стакана. По тому, как он пил, по тому, как долго потом не закусывал, я видел, что что-то с ним неладно. Нет, внешне все было нормально: он хорошо выглядел, был уже подполковником, летал на новом бомбардировщике, орденов основательно поприбавилось. Но ушла куда-то залихватская удаль того старшего лейтенанта, с которым я познакомился два с половиной года назад. Я чувствовал в нем внутренний надлом. «Да, укатали сивку крутые горки», – подумал я невольно. И мне стало грустно от этого видимого надлома.

У меня же был совсем иной настрой. Я говорил о победе. Строил разные планы. Будущее рисовалось в радостных тонах. Я был горд тем, что наша страна сделалась самой могущественной европейской державой. Вековой спор между славянами и германцами раз и навсегда решился в нашу пользу – какая же нас ждет чудесная жизнь! И много еще подобной чепухи я нес в тот майский день.

Несмотря на хорошую дозу почти не разведенного спирта, Иван совершенно не захмелел. Он меня слушал и молчал. Молчание его было угрюмым, как и последующий монолог. «Интеллигент ты, – сказал он с легкой усмешкой, – ничему тебя война не научила. Ты что, думаешь, там, – он показал пальцем на потолок, – что-нибудь изменилось? Та же сволота, думающая о собственной жратве, о власти, как была, так и осталась. Вот очухаются немножко, опять за свое возьмутся, опять сажать начнут. Без этого они же выжить не смогут. Да и все эти «особняки» тоже ведь не могут без дела остаться. А самым главным всегда враг нужен, без врага не проживешь, все сразу видно. Какая без врага возможность людей в узде держать? Был немец, придумают американцев. Какая разница? Ты думаешь, им людей жалко – кладут, не задумываясь. Будут и дальше класть. Ты что, и вправду им веришь?» И в том же духе, и в том же духе… А под самый конец: «Чего тебе – ты инженер. Дело всегда найдешь. Свое дело. А я что? Отлетал. Скоро спишут. Куда я денусь? Куда идти?»

И верно, как мне стало известно, его демобилизовали в сорок седьмом: к летной работе негоден! И уехал товарищ подполковник с четырьмя боевыми орденами Красного Знамени к себе на Украину. Работал, кажется, трактористом; рассказывали, что спился. А потом то ли замерз, то ли утонул. Вот так и кончилась жизнь лихого боевого летчика, доброго и душевного, бесконечно смелого человека…

Я слушал его мрачные слова, столь контрастирующие с моим настроением, и у меня закрадывались сомнения: а может быть, и верно – рассвета нет и не будет? А если и будет, то – ох, как нескоро! После ухода Ивана я уже совсем по-другому смотрел на цветущую вишню в моем окне.

К моей «медице» я больше не приставал, и она, естественно, утратила ко мне всякий интерес.

Осень сорок пятого

Тяжелые предчувствия и ожидания новых бед были уделом не только моего подполковника. Тем более, что кое-что начало сбываться. В преддверии демобилизации загрустил и Елисеев. Его серьезно беспокоили известия из рязанской деревни.

Осень сорок пятого нас застала в селе Туношное, или Тунашная, как его называли местные жители. Оно расположено на берегу Волги между Ярославлем и Костромой. Там был старый военный аэродром, куда и переехала наша дивизия, теперь уже четвертая гвардейская бомбардировочная дивизия генерала Сандалова. Мы переучивались. Была поставлена задача: в предельно короткий срок освоить новые бомбардировщики ТУ-2, а затем лететь на Дальний Восток. Переучивание шло быстро, у нас был первоклассный и летный, и технический состав, но поставки техники задерживались. И осенью, когда полки дивизии оказались полностью укомплектованными, на Дальнем Востоке, на наше счастье, мы были уже не нужны: война с Японией стала историей и о ней начали забывать.

Мы с Елисеевым поселились в самой крайней избе, поближе к аэродрому. Деревня, некогда богатое село, производила тягостное впечатление. Было видно, как ей недостает умелых мужских рук. За годы войны все кругом пришло в упадок. Избы покосились, скотины почти не было. Нас приняла «на постой» немолодая больная женщина. Ее муж погиб на фронте. Она ждала возвращения двух сыновей – они были призыва сорок четвертого и, кажется, остались живы. Елисеев все время старался помочь ей по хозяйству. Все свободное время что-то чинил, колол на зиму дрова.

В один из дождливых осенних дней я написал себе на память об этой деревне такие стихи:

Вот она – деревня без улицы

И дома – шалаши.

Вон церковь старая сутулится

Над прудом.

Кругом ни души…

Дома, закрытые прочно

Неизвестно против кого.

А у крыльца моего,

Словно нарочно,

Лужа глубиною в аршин –

Горе груженых машин.

И почти уж забылось, что есть дома

С теплой уборной, с ванной и светом,

С книжною полкой, где папа Дюма

Улегся на Блока стотомным атлетом.

Вот и сейчас закрываю глаза и снова вижу эту россыпь почерневших изб, Богом забытую полуразрушенную церковь над прудом, бедность и скорбь людскую. А ведь было богатое когда-то село. Торговое: на Волге и на дороге Ярославль – Кострома. И жили в нем мужики самостоятельные – волгари, этим все сказано.

В тот день шел мелкий дождик. Под вечер я пришел из штаба полка. Елисеев сидел у окна и невесело смотрел на капли, которые бежали по стеклу. На столе лежало письмо. Елисеев так задумался, что не обратил внимания на мой приход.

«Что загрустил, Елисеич? Домой хочется?» – «Ох, как хочется, сынок». Потом вдруг опомнился, вскочил: «Извините, товарищ капитан».

И он рассказал мне, о чем было письмо из дому: безрукого Акима, что в сорок четвертом с войны вернулся, забрали. Он – год как был в председателях. Честный мужик, непьющий. Не о себе, а больше о людях думает. Вот картошку не дал вывезти. Оттого и забрали. «А теперь? – Елисеев помолчал, вздохнул: «Нет теперь ни Акима, ни картошки. Опять эти все начнут под чистую забирать. Как жить будем?»

Через неделю наш полк улетел в Прибалтику, а Елисеева как солдата старшего возраста, демобилизовали, и он уехал на свою Рязанщину. Я дал ему адрес мачехи. Просил написать, как устроится. Но никогда никаких писем от него не получал. Может быть, он потерял мой адрес. А может быть, и его постигла судьба однорукого Акима. Ведь он тоже был человек честный и бескомпромиссный.

Волга

Недобрые предчувствия и грустные разговоры, которые нет-нет, да и случались в первые послевоенные месяцы, не могли омрачить общего радостного ощущения наступившего мира и ожидания жизни, которая вот-вот начнется. Все мы, фронтовики, всматривались в окружающее с нетерпеливым ожиданием нового поворота.

Ты стала странная, непохожая

На ту, которую раньше знал.

И в доме твоем – как прохожий я

Перед дверью нежданный стал.

Робко стучусь, неуверенно

В мутную темень окна.

Многими верстами время измерено,

И улыбнется ли снова она?

Ночь сегодня раскрылась приветливо,

Ветер ласково зовет идти.

Скоро ведь день, не рассвет ли его

Укажет мне путь, где ее найти!

Вот такой я чувствовал свою дорогу, сидя в избе или гуляя по берегу Волги. И в то же время во мне все время жила тревога: «Как далеко до завтрашнего дня…» – эти строчки были вечным лейтмотивом моих размышлений.

Той осенью у меня было довольно много свободного времени. Все войны окончились, и моя служба была не обременительной. Я часто оставался наедине с собой. Теперь уже не на Ладоге, а на берегу Волги. Волга здесь не очень широка. В ней еще нет той величественности, как у Саратова. Но двухсотметровая полоса воды, которая с каким-то удивительным упорством и энергией стремилась на восток, производила завораживающее впечатление. Окаймленная желтеющими деревьями, Волга в тот год была прекрасна!

Чем больше я бывал наедине с природой, с Волгой, тем крепче становилась вера в завтрашний день; в душе моей рождалась убежденность в собственных возможностях и способности противостоять тем трудностям, которые неизбежно еще встанут на моем пути.

Но я не думал о демобилизации, мне казалось, что я, кадровый офицер с боевым опытом и академическим дипломом, на всю жизнь связал себя с армией. Я тогда не понимал, что армия во время войны – это одно, а рутинная служба в мирное время – совсем другое.

Кострома

Мирное время входило в нашу жизнь. Мирная жизнь обволакивала нас, меняла нашу психологию.

Служба была легкой и довольно интересной. Мой полк получил уже около трех десятков новых бомбардировщиков туполевского КБ. По тем временам это были самые современные ближние бомбардировщики. На них стояло и новое вооружение. Особенно интересными были новые прицелы. О таких мы не слышали даже в академии. Мой непосредственный начальник, дивизионный инженер по вооружению подполковник Тамара (Иван Тимофеевич родом из запорожцев), отправил меня в Москву на выучку как единственного «академика» в дивизии. Я с радостью поехал в свою же Академию имени Жуковского, к знакомым преподавателям на кафедру полковника Сассапареля, у которого я писал выпускную работу. Когда он увидел мою работу с черт знает как нарисованными графиками, брезгливо сказал: «Из Моисеева инженера не получится!» (Скажу откровенно: мне очень хотелось ему показаться со своими тремя «инженерными» орденами!)

Там, в академии, я за неделю освоил всю новую технику и еще неделю предавался всяким дозволенным и недозволенным утехам.

Когда я вернулся в Туношную, мне было поручено обучить новой вооруженческой технике весь технический и летный состав дивизии. Все это я делал с большой охотой. Обучение проходило в Костроме, где стоял один из полков дивизии. Там же мы проводили и учебные стрельбы.

Там же, в Костроме, я вроде бы влюбился; возник роман, который чуть было не окончился браком. Рассказывать о нем особого смысла нет. В целом история достаточно банальная. Четыре года строевой, а особенно фронтовой жизни превращают здорового человека в двадцать с чем-то лет в нечто очень мягкое и податливое к проявлению женской ласки. Несколько добрых слов, и ему уже кажется невесть что! Впрочем, порой это наваждение очень быстро улетучивается.

Вот что по этому поводу я написал одним ранним утром в славном городе Костроме, что на Волге – другой Костромы, кажется, просто нет. Во всяком случае, Кострома и все, что там происходило, мне казалось той осенью единственным и неповторимым. Правда, недолго! Так значит, дело было так:

В провале посеревшей улицы

Лицо усталое и сжатый рот.

Без слов ответа – завтра сбудется ли?

И неба пасмурного грот.

Рассвет туманит окна в комнате,

Булыжник влажный от росы.

А это утро – вы запомните ли –

Минуты ночи и дня часы?

И вы ушли, слегка покачиваясь,

В рассвет туманный и сырой,

Куда-то вдаль, не оборачиваясь,

Со счастьем вместе, с темнотой.

В летописях города Костромы есть такая запись – передаю ее почти текстуально: новогородские девки-ушкуйницы взяли приступом городок Кострому (тогда это еще был городок) и учинили с его мужиками всяческие безобразия. На этот раз так не случилось. О других говорить не могу, но с одним мужиком все окончилось вполне благополучно (и с ушкуйницей, кажется, тоже).

Одним словом, мирная жизнь, которую мы совсем забыли, – это совсем иное, чем война. Она нам приносит и новые радости, и новые горести. Ко всему этому надо снова привыкать. Что просто лишь на первый взгляд.

Ожидание завтра

В ту памятную осень сорок пятого очень рано начались утренние заморозки. Погода стояла прекрасная – настоящая золотая осень. Солнце, бездонное голубое небо, золото листьев. Казалось, что каждое утро жизнь начиналась сначала. И созвучный этому утру я спешил морозной ранью по тропинке, которая вилась вдоль Волги, к своим самолетам.

Прозрачная свежесть осеннего утра,

Яркий румянец на женских щеках.

А под ногами хрустящая пудра

Инея в травах, на желтых листах.

И с шагом упругим желанья рождались,

Созвучные ветру, морозу, заре.

Так здравствуй же, утро, заволжские дали,

Синеюший лес на высокой горе!

Я пробовал заниматься. Ездил в Ярославль в публичную библиотеку. Убедился, что забыл математику – совершенно! Наука была от меня бесконечно далеко – еще в той, прошлой и совсем не реальной жизни. И тем не менее, она существовала. Более того, она все приближалась. И понемногу становилась реальностью – к ней надо быть готовым. Пробовал писать стихи. Быстро понял, что это не мой удел: так, иногда, для себя, под настроение, а серьезно…

Я знал, что пока надо оставаться в полку. Будущее само покажет, что и как. А служба у меня пока получалась. Дело свое я, кажется, знал. Начальство меня ценило, товарищи тоже. Ну а то, что чины росли медленно, – в этом ли дело? На то я и технарь. Зато и демобилизовывать меня никто не собирался. За плечами у меня Академия имени Жуковского – не так было много оружейников с таким дипломом. На всю дивизию я один. Вот так я и рассуждал тогда.

И все же я понимал, что состояние, в котором я пребывал, временное. Я чувствовал приближение перемен и ждал их. Но даже не догадывался, откуда они могут прийти. Несмотря на послепобедную эйфорию ощущение жизни было тревожным.

Мой последний военный парад

В первых числах ноября наша дивизия перелетела в Прибалтику. Ее полки расположились на аэродромах в Якобштадте (как его звали русские и немцы, или Якобпилсе по-латышски) и Крустпилсе – двух городках, расположенных по обе стороны Западной Двины. Штаб дивизии разместился в столице Курляндии, старом немецком городе Митаве, который латыши переименовали в Елгаву. Для него отвели старый замок, вернее, большой дом, который, как говорили, принадлежал еще Бирону. Я поселился вместе с Володей Кравченко, который тоже получил звание капитана. Мы сняли комнату у учительницы русского языка. Елисеева со мной уже не было. Его должны были демобилизовать и он остался в Туношной. Демобилизация шла не очень активно. Пока демобилизовали лишь нескольких техников старших возрастов, которые сами хотели уйти в гражданку. Летный состав не трогали – медицинские комиссии ожидали только весной. Начальство стремилось сохранить профессиональные кадры. И летчиков, и техников. Но несколько человек по медицинским показателям были все же отстранены от летной работы – в мирное время требования к здоровью ужесточились, да и самолеты теперь у нас стали посложнее.

Весной сорок шестого был демобилизован мой непосредственный начальник – дивизионный инженер по вооружению подполковник Тамара. Его подвела графа об образовании – ЦПШ (церковно-приходская школа; по нынешним временам это четыре класса деревенской школы). Он вышел из простых оружейных мастеров. А достиг в своей профессии очень многого. Во время войны прекрасно справлялся со своими обязанностями, и я многому у него научился. Особенно хорошо знал он стрелковое оружие, гораздо хуже понимал прицелы и совсем пасовал перед разными расчетами. Он, например, меня спрашивал: «Ну, объясни мне, почему синус бывает и большой и маленький?» Он совершенно не разбирался в таблицах стрельбы, особенно реактивными снарядами. Но зато великолепно умел ремонтировать и отлаживать любое стрелковое оружие и научил этому нас всех. Он был добрым, хорошим человеком, и мы с ним сдружились за годы войны, любил выпить, впрочем, кто тогда не любил выпить? Тем более, что спирта было море разливанное.

Уехал от нас Иван Тимофеевич Тамара в свою Северскую землю и, как рассказывали, устроился механиком в МТС. Я же был назначен на его место, и он мне сдавал дела. Меня все поздравляли: место дивизионного инженера для капитана почетно, тем более, что в соседнем полку полковым инженером был майор Алексеев, которого как старшего по званию и прочили на эту должность. Но начальство выбрало меня.

Странная была эта зима сорок пятого – сорок шестого года. Все было непривычно, прежде всего – безделье. Летом и осенью сорок пятого в Туношной мы осваивали новые бомбардировщики, новое незнакомое вооружение, были полеты, были учебные стрельбы. Одним словом, осмысленная работа. Конечно, это был уже не фронт. Исчезло постоянное напряжение, постоянные дежурства. Но дело оставалось. В Прибалтике его уже приходилось придумывать. Я постепенно начал понимать, что означает строевая служба в мирное время. Лев Толстой назвал ее узаконенным бездельем. Я бы еще добавил – непрерывным поиском и выдумыванием дела. Бензина больше не давали – он нужен был теперь для других дел. Поэтому полеты практически прекратились.

Все это имело множество пренеприятнейших следствий. Началось повальное пьянство, дебоши, пошла волна венерических заболеваний. К этому располагали тогдашние латышские нравы: женщины оказались поразительно доступными. Ничего подобного в России не было. Каждая пьянка превращалась в оргию. Дисциплина падала. Бесконечные ЧП и разбирательства личных дел.

Но бывали моменты, когда мы снова чувствовали себя настоящей кадровой частью. Я помню девятое мая 1946 года. Праздновалась первая годовщина дня Победы. В Якобштадте было решено провести гарнизонный парад. На параде я шел в составе сводного офицерского батальона нашей дивизии. Мы вяло, кое-как, почти не в ногу прошли мимо начальства и уже покинули площадь. Вдруг кто-то запел, запел шуточную строевую песню, которую пели в авиационных учебных заведениях:

Давно уж знаем,

Ходить как надо,

А все же ходим,

Как ходит стадо… и т. д.

Батальон подтянулся, шаг стал четким – любо-дорого смотреть! Командир дивизии догнал на «виллисе» нашу колонну: «Что, мерзавцы, пройти как следует перед трибунами не могли, а тут вдруг курсантскую жизнь вспомнили?» А в ответ, не сговариваясь, в пару сотен молодых глоток батальон гаркнул такое «ур-р-а-а», что стало ясно – есть порох в пороховницах.

У меня лично тоже была довольно трудная зима: я продолжал искать себя и дело, которое могло бы меня по-настоящему занять. Служба постепенно стала терять для меня всякую прелесть. Мы проводили проверки в эскадрильях, устраивали разные «тревоги». Даже занимались строевой подготовкой. Служба в строевой части меня начала угнетать.

Но никогда ничего не рисуется одними черными красками. У меня образовалась своеобразная отдушина. Среди всякого трофейного хлама, которого было в избытке, я обнаружил забавный автомобиль. Это был фиат «Западная пустыня». Трудно сказать, откуда он взялся в Латвии, ибо был приспособлен для езды по пескам. На нем стояли широченные колеса, больше похожие на самолетные дутики. Проходимость его была потрясающая. К тому же у него было правое управление, а слева стоял пулемет. Первыми этот экспонат обнаружили мои механики на какой-то свалке трофейного имущества. Мы его отбуксировали на аэродром и отремонтировали – оказалось, что на нем можно еще ездить. Эта смешная машина дала мне дело, которым можно было заниматься с удовольствием. И я начал на ней раскатывать. Изъездил всю Латвию. Пулемет я, конечно, снял, но всегда возил с собой автомат: в лесах еще постреливали, хотя дороги, в особенности большие, были уже безопасными. Все же однажды недалеко от городка Мадона он мне пригодился. Я лихо отстреливался, но несколько пробоин в кузове я потом обнаружил.

Очень часто, иногда два раза в неделю, я ездил в Ригу. Мне там было интересно все, а люди – прежде всего. Я познакомился там с несколькими русскими интеллигентами, оставшимися с дореволюционных времен, и со многими латышскими интеллектуалами. Я специально не употребляю термин «интеллигенция», ибо латышской интеллигенции я так и не обнаружил. Сначала я был удивлен, а потом понял, что ее еще и не могло быть – она просто не успела «созреть». До революции рижская интеллигенция – это русские и немцы. Причем немцы в Прибалтике и немцы в Германии, даже в близкой Пруссии – это совсем разные немцы. Корфы, Ранненкампфы, Плеве не просто служили верой и правдой русскому престолу, но и внесли заметный вклад в русскую духовную жизнь. Они действительно восприняли нашу культуру. Благодаря жизни в России они и сами во многом изменились, показав на деле возможность и благотворность симбиоза православия и лютеранства. К сожалению, латыши к нашей культуре были значительно менее восприимчивы, чем немцы, – я понял, почему именно латыши делали революцию и служили в ЧК.

Ездил я и в Двинск, по-латышски Даугавпилс. Он расположен недалеко от Якобштадта. Впрочем, в Латвии все недалеко. Двинск – это старый русский город, в нем живут по преимуществу русские, и сохранился какой-то старый и милый мне быт. Я подружился с одним немолодым учителем математики, ездил к нему в гости и даже оставался ночевать.

Весной я был назначен инженером дивизии, но в Митаву полностью не переехал, так как полки стояли в Якобштадте и Крустпилсе, и дел у меня здесь было много. Да и от начальства подальше. В Якобштадте мы с Кравченко снимали хорошую комнату, а в Митаве я спал на диване в своем «кабинете» – так я называл каморку под лестницей в старом замке, которую мне определили как служебное помещение.

В июле событие произошло чрезвычайное!

Был жаркий воскресный день, и я в компании своих друзей валялся на берегу Двины. Вдруг из штаба полка прибежал солдат: «Товарищ капитан, срочно в штаб!»

Меня встретил дежурный офицер: «Тебя срочно разыскивает дивизионный кадровик. Полетишь на командирском У-2».

Часа через полтора я стоял перед дивизионным кадровиком – сумрачным немолодым майором. «У тебя, что, тетя в Москве? Читай!» И протягивает телеграмму: «Срочно откомандировать капитана Моисеева в распоряжение начальника руководящих кадров Главного управления ВВС. Вершинин.» А был тогда маршал Вершинин главкомом авиации. За такой подписью в нашу дивизию телеграммы еще никогда не приходили. «Завтра сдашь дела Алексееву. Я его уже вызвал. Получи командировочное предписание, и чтобы через два дня ноги твоей здесь не было. Ясно?!»

Почему я вдруг понадобился Москве? Я ничего не понимал, но все приказания выполнил. Что греха таить – с радостью.

Так что же произошло? Какая сила меня, полкового инженеришку, вдруг перенесла в штаб Военно-Воздушных Сил Советского Союза? Для того чтобы объяснить поворот судьбы, который я ждал, даже предчувствовал, и в то же время для меня совершенно неожиданный, я должен вернуться назад.

Внешняя баллистика профессора Кранца

Начальником политотдела дивизии был подполковник, а может быть, и полковник – я уже запамятовал – Фисун. Большой неторопливый украинец. Раньше он был замполитом в нашем полку. Судьба нас свела еще в сорок втором году, и он мне давал рекомендацию для вступления в партию. Политработник он был никакой. Зато прекрасный летчик. Летал много, охотно и с успехом – бывают люди, получившие в дар от природы воинское счастье. Подполковник Фисун обладал им в полной мере. Потом у него стало не ладиться со здоровьем, ему запретили летать, и он полностью перешел на политработу. Получив повышение и уйдя в дивизию, он продолжал ко мне хорошо относиться и регулярно проявлял те или иные знаки внимания.

Однажды Фисун вызвал меня в политотдел и дал трофейную книгу. Это была работа известного немецкого баллистика Кранца, посвященная внешней баллистике ракетных снарядов. «Посмотри, Моисеев, вроде бы по твоей части?» Тогда я еще не совсем забыл немецкий язык и без особого труда начал читать сочинение Кранца. Это занятие оказалось приятным и интересным и вносило разнообразие в мое строевое существование. У моего знакомого в Двинске я взял какой-то курс высшей математики (из моей головы математика весьма основательно выветрилась) и начал разбираться в премудростях тогда еще новой науки – расчета траекторий ракетных снарядов.

Надо сказать, что я довольно быстро стал восстанавливать свои математические познания, и чтение книги Кранца оказалось делом не очень трудным. Я не только сумел разобраться в этом сочинении, но и увидел целый ряд возможностей усовершенствовать его работу. Кранц, со свойственным всем немцам педантизмом и отсутствием чувства юмора, для целей совершенно утилитарных развил общую теорию движения ракеты в гравитационном поле круглой вращающейся Земли. И уже из этой общей теории стал выводить правила для расчета траекторий ракет, которые мы сейчас относим к классу «земля-земля».

Но в академии я учил баллистику под руководством Д. А. Вентцеля, одного из самых блестящих профессоров, которых я когда-либо слушал. Он ко всему относился с огромным чувством юмора, а в науке исповедовал религию своего учителя, знаменитого адмирала и академика А. Н. Крылова: неверная значащая цифра в расчетах – это ошибка, а лишняя после запятой – пол-ошибки. Всякие лишние усложняющие вычисления, не мотивированные необходимостью, – смертный грех! Вот так! Любая прикладная теория должна бить в точку – быть предельно простой!

А тогда ракеты летать далеко еще не могли. Даже знаменитая ФАУ-2 летала всего на две с небольшим сотни километров. Поэтому теория Кранца для решения баллистических задач тех лет мне показалась «сверхизбыточной». И его книга мне не понравилась.

Я поставил себе простую задачу в духе Крылова – Вентцеля: как научиться вычислять траектории баллистических ракет небольшой дальности наиболее простым способом, опираясь на приемы, уже известные артиллеристам? Я с этой задачей, кажется, справился и построил простые формулы для поправок, позволявшие использовать существовавшие в то время баллистические таблицы. Написанное сочинение составляло что-то около десяти страниц. Встал вопрос: а что с этими страничками делать?

Еще учась в академии, я прослушал несколько лекций по баллистике ракетных снарядов. Их прочел нам Ю.А Победоносцев – «гражданский профессор» и, как его рекомендовал генерал Вентцель, «отец советской реактивной техники». Его лекции произвели на меня определенное впечатление. Я с ним пару раз разговаривал и, как говорится, он мне запал в душу. Настолько, что даже в качестве выпускной работы я делал баллистический расчет бетонобойной бомбы с дополнительной, то есть реактивной, скоростью. Как оказалось, и Победоносцев меня запомнил.

Мне казалось, что в контакте с профессором Победоносцевым должен быть мой академический преподаватель Е. Я. Григорьев – очень способный молодой подполковник. Вот ему-то в Академию имени Жуковского я и послал написанные странички с просьбой передать их Юрию Александровичу Победоносцеву. Как выяснилось однажды, мои странички до адресата дошли. И не только дошли, но стали истинной причиной моего неожиданного вызова в Москву и полного расставания со строевой службой. Но тогда об этом я ничего не знал. Никакого значения своему письму, а тем более тем наброскам, которые я сделал, я не придал.

Расставание с полком

Последствия моих упражнений в немецком языке и баллистике мне довелось узнать уже через несколько дней. А пока… пока я сдал свои дела в дивизии и вернулся в полк, где очень быстро завершил несложные сборы. Но тут произошла осечка. Я надеялся забрать с собой свой фиат «Западная пустыня» и триумфально уехать на нем в Москву. Представляю, какой бы фурор (тогда говорили – «фураж») он произвел! Я считал его полностью своим, поскольку мои механики вернули его из абсолютного небытия. Однако не тут-то было. Оказывается, на него уже давно положил глаз помощник командира дивизии по хозчасти. Пока я был дивизионным инженером, он мне не мешал пользоваться моим фиатом. Но тихо-тихо, никому ничего не говоря, он его уже давно оприходовал – теперь это было уже имущество Советской Армии. И я уехал, как все смертные, на поезде.

Мое расставание с полком сопровождалось такой попойкой, которой в истории полка, кажется, никогда не было. Даже в день Победы.

Все началось рано утром, когда нам позвонил командир полка и потребовал, чтобы я и Кравченко к нему пришли – незамедлительно! Подполковник Андрианов был, что называется, военная косточка: сын военного, он с детства был настроен на военную службу. Всегда подтянутый, стройный, молодой. Никогда не хмелел. Летал много, с удовольствием, бывал в тяжелейших передрягах. В полку все считали, что он давно должен был бы получить Героя. Но чрезмерная храбрость и военная удачливость в сочетании с самостоятельностью не очень нравятся вышестоящим.

Лет через пять-шесть я его неожиданно встретил в Ростове. И не где-нибудь, а в бане. Прохожу мимо зеркала и неожиданно вижу в нем знакомое лицо: Андрианов в кителе без погон стоит у зеркала и прихорашивается. И он увидел меня в зеркале и сразу узнал, хотя я был в костюме Адама: «Инженер, так твою растак, ты откуда взялся?»

Я быстро оделся, и мы пошли ко мне. Моя жена собрала на стол, что Бог послал – жили мы тогда очень «аккуратно», – и мы долго и славно поговорили. Вскоре после моего отъезда из полка Андрианов получил полковника и был назначен заместителем командира дивизии. Однако с ним он не поладил и был выведен за штат, а во время очередного сокращения армии демобилизован, вернее, уволен в отставку. Сейчас он работает в райисполкоме в какой-то из станиц. Но медицинская комиссия признала его годным к летной работе, и он собирался вернуться в авиацию – теперь уже гражданскую. Там он был бы при настоящем деле, так как умел летать на чем угодно, хоть на метле.

Тогда же, летом сорок шестого, он был хозяином полка, снимал хороший дом с садом и устроил в этом саду прощальный «завтрак» для своего бывшего инженера. Собрались почти все, кто остался в живых из первого состава офицеров полка. Личности колоритнейшие – потому и выжили! И настрой у всех был соответствующий: по моему теперешнему разумению, неисправимые мальчишки, несмотря на иконостасы орденов и уже совсем не мальчишеские звания. И какие мальчишки! Действительно, цвет русской боевой авиации. И я был горд, что они собрались ради меня.

Но «завтрак» у командира – это было только легкое начало, если угодно, разминка перед настоящим «боем». А дальше пошла круговерть. К ночи целой толпой поехали на станцию Крустпилс, откуда уходили поезда в Москву. Там продолжали пить и куролесить. На вокзале к нашей компании присоединился какой-то артиллерийский майор, который тоже куда-то ехал. Его очень быстро довели до нашей общей кондиции.

Поезда тогда ходили плохо. А поезд, на котором я собирался уехать, и вовсе не пришел. Вместо него пришел эшелон, в составе которого было два-три классных вагона. Но мои друзья сумели нас на него устроить. Более того, для меня и майора раздобыли даже отдельное купе – авиация все может! Я вошел сам, майора – внесли.

Проснулся я поздно. Поезд где-то стоял. Майор храпел на соседнем диване. На столе чья-то услужливая рука приготовила бутылку водки, краюху черного хлеба, два огурца и кусок сала – очаровательный натюрморт, достойный кисти голландцев. И очень уместный после вчерашних проводов.

Поезд стоял, видимо, уже долго. На перроне ни души, в вагоне тишина. Я растолкал майора и сказал первое, что мне пришло на ум: «Вставай, майор, водка стынет. Уже Великие Луки». Майор поднялся, посмотрел на меня, явно не узнавая, а потом: «Какие Великие Луки, мне нужно в Виндаву». Он схватил свой вещмешок и выкатился на пустой перрон. Меня всю жизнь мучает неразрешимый вопрос: доехал ли мой майор до Виндавы, по-латышски Вентспилс?

В Москву наш эшелон пришел только на следующий день ранним-ранним утром. И пришел он не на Рижский вокзал, как должен был бы прийти нормальный поезд из Риги, его подали почему-то на Киевский вокзал, да еще на боковой путь. Но для меня это уже значения не имело: я вышел в Москву!

Вокзал был сер.

Тяжелой глыбой храма

В уже беззвездной тишине утра

Молчал без встреч, без суеты и гама

В провале темном мрачного двора.

Последних верст последние минуты,

И в запотелой проседи стекла

Уже мелькают, полные уюта,

Мест подмосковных спящие дома.

Вот где-то здесь, на Наре иль на Сходне,

Судьба решалась. Кажется, вчера…

Я помню это утро возвращения – все до деталей. Было холодно, несмотря на июль месяц. Солнце только-только вставало, внизу на площади еще было темновато. Но окна верхних этажей уже горели в лучах встающего солнца. Я был дома, действительно дома. Я повторял эти слова и не верил им.

Метро было еще закрыто, и трамваи не ходили.

У меня был тяжелейший рюкзак и два чемодана – за год мирной жизни барахла поприбавилось, завелись даже книги. Я вышел на площадь и присел на чемодан, ожидая, когда откроется метро. Такси было тогда для меня столь же недоступным, как и теперь. Впрочем, тогда это обстоятельство пережить было легче – такси вообще не было.

Ко мне подошел человек в гимнастерке со споротыми погонами. «Что, капитан, отслужился?» – «Нет еще». «А я – всё, жду метро, спешу на работу», – сказал он с некоторой гордостью. Случайный спутник помог мне сесть в метро и даже проводил до электрички – я ехал на Сходню, где по-прежнему жила моя мачеха, и мой младший брат, который вернулся с войны инвалидом.

Возвращение в Москву

До назначенного мне приема в управлении кадров Военно-Воздушных Сил оставалось еще несколько дней, и я бездумно погрузился в Москву. Я совсем обалдел от этого города, от того ощущения, что это снова мой город. Я его узнавал как бы заново. Я писал стихи, понимая, что это, вероятно, последние стихи в моей жизни, которая потечет по совершенно иному руслу. Жизнь потребует отдачи всех сил, всего времени, и стихи просто перестанут быть мне нужными – будет не до них, у меня начнется настоящее дело.

А пока я ходил по знакомым, где меня угощали пустым чаем, как правило, морковным – трудно жила Москва! Не каждый день возвращался на Сходню, ночевал у кого-нибудь из друзей и ходил, ходил, ходил. Меня больше всего тянули старые арбатские переулки – Афанасьевский, Сивцев Вражек, те места, где я родился, куда мы приехали в двадцать первом году из Тверской губернии. Потом шел по Воздвиженке к Кремлю, заходил в университет, на свой старый мехмат. Но были каникулы, и из знакомых я никого не находил. Работала только приемная комиссия – какие-то новые и незнакомые лица.

Целые дни я проводил в городе и не мог от него оторваться:

Москва, Москва – она все та же:

Метро, трамваи и дела.

И человек в ажиотаже

Спешит до вечера с утра.

Покой арбатских переулков,

Их милый и уютный сон,

И площадей широких, гулких,

И улиц бешеных кордон

Вокруг старинного Кремля –

Родная милая земля.

И в глубине московских улиц,

Затянутый в водоворот,

Лишь вечером, с трудом, ссутулясь,

Я попадал в квартирный ДОТ.

Но и чрез спущенные шторы

Я слышал городской прибой,

Волненье улиц-коридоров,

Всегда наполненных толпой…

Я еще что-то написал под настроение, но в памяти остались только последние строчки:

И там – высоко над крышами,

Где звезды уже видны –

Я слышу давно не слышанный

Голос ночной Москвы.

Я искал знакомых, друзей. Многих уже не было. Но на удивление много и осталось. Демобилизованные уже вовсю работали. Встречались с радостью. Радость была от того, что выжили, от того, что снова в Москве. Много разговаривали. Но не о политике и даже не о трудностях послевоенной жизни. Главной темой была работа, будущее страны, ее восстановление, проблема обучения молодежи, обстановка в вузах. Ну и, конечно, домашние дела.

Но начинали всегда с одного и того же: говорили о судьбах общих знакомых и друзей – кто где воевал, кто остался жив, кто еще холост, а кто женат. Бывшие приятельницы, а это все сверстницы, меня особенно не интересовали: они казались мне дамами уже довольно почтенного возраста. Дело тут было, вероятно, даже не в годах. На фронте, при всех его тяготах, мы сохранились теми мальчишками, которые в сорок первом ушли в армию. А на плечи наших сверстниц легли тяжелейшие тыловые заботы: как прокормиться, как одеться, как помочь выжить семье – что-то похожее на то, что у нас сейчас, в девяносто втором году. Эти заботы старят и угнетают человека куда больше, чем прямая опасность, которая становится потом как бы чужим воспоминанием.

Снова в академии

Но вот настал день, когда я явился перед ясными (не очень) очами самого генерал-лейтенанта Орехова, начальника всех кадров Военно-Воздушных Сил всего Советского Союза – человека жестокого (в чем я позднее убедился), перед которым трепетали все те, кто вынужден был иметь с ним дело.

Огромный темноватый кабинет в огромном здании на Пироговской улице. Строгая, очень дорогая мебель. Когда я вошел, какой-то полковник стоял, склонившись над столом. Оказалось, это и был «начальник отдела руководящих кадров», к которому я был командирован. Он как раз докладывал мое «дело». В отличие от принятого порядка, оно мне не было вручено в опечатанном виде при моем отъезде из дивизии, а было отправлено в Москву фельдпочтой. Этим и объяснялась задержка моего приема у высокого начальства – оно должно было иметь время разобраться в моем «деле». Рядом с моим делом лежала какая-то бумага, в которую полковник тыкал пальцем. Доложившись о прибытии, я стал навытяжку. Генерал перекладывал бумаги и что-то бурчал под нос, задавая малозначимые вопросы, и в конце разговора сказал: «Будете работать в отделе главного референта главкома. У Вас хорошие аттестации. Знаете и любите ракетную технику. Это сейчас нужно». И все!

Пока я стоял по стойке смирно, мои глаза ели не начальство, а ту самую бумагу, которая лежала около дела, была ему явно посторонней, и в которую полковник тыкал пальцем. Тогда мое зрение было несколько лучше, чем сейчас, и я разглядел на ней гриф: «Министерство сельскохозяйственного машиностроения». Так называлось тогда то министерство, которое во время войны проектировало и производило ракеты. Это возбудило мое любопытство, и я постарался прочесть текст, что было, конечно, невозможно. Но кое-что я все-таки увидел. Первое – письмо было адресовано главному маршалу авиации Вершинину, тогдашнему главкому. И второе – через всю страницу размашистым почерком было написано красным карандашом: «Использовать в центральном аппарате». И подпись – Вершинин.

Итак, моей судьбой распорядился главком. Отсюда и прием у самого Орехова, который редко кого удостаивал личной беседы, и необычность процедуры отправки «дела». Больше тогда я ничего не понял и не узнал.

Отдел, куда меня направили работать, – большая комната, и в ней несколько полковников или подполковников. Даже майоров не было. А я всего лишь капитан. Мой начальник, тоже полковник, сказал, что мне очень повезло: служба здесь «не бей лежачего», а штатные звания высокие – это не дивизия! «И как тебя взяли? Видно, рука сильная», – добавил он без всякой иронии и даже с некоторым почтением. И впоследствии ко мне относился вполне доброжелательно, но все-таки с некоторой опаской, ибо ему было действительно непонятно, как это капитан, да еще из строевой части, мог здесь оказаться.

А на самом деле все было совсем не так, как об этом думали мои новые сослуживцы. Сам я узнал о том, как произошло мое назначение, только через несколько лет. Вот как это случилось.

Мое письмо дошло до профессора Победоносцева – спасибо Григорьеву, который передал его ему лично. Оказывается, Юрий Александрович меня даже вспомнил. Он занимал тогда высокие посты. Будучи одним из создателей НИИ-88 в Подлипках, он был его главным инженером, что по тем временам означало должность научного и технического руководителя основной кузницы ракетно-космической техники. Одновременно он был членом коллегии министерства. Как это ни странно, но несколько страниц моих расчетов ему очень пригодились. Оказалось, что моя записка была исторически первым критическим комментарием немецких трофейных исследований, перед которыми все стояли на задних лапках. Более того, в моей работе предлагался некий альтернативный подход к решению задач баллистики реактивных снарядов класса «земля – земля». Хорош или плох был предлагаемый подход – это было уже другое дело. Более того, сейчас я могу сказать, что он был плох и совершенно примитивен. Но он был другой, нежели у немцев, и несмотря на все его недостатки все же удобнее, чем метод Кранца, поскольку позволял использовать привычные схемы баллистических расчетов.

На мое письмо водрузили гриф «совершенно секретно», и Победоносцев доложил о нем министру. Тому понравилось: «сами с усами». И он написал письмо главкому: такой вот есть в ВВС капитан Моисеев, который… и т. д. и т. п. Одним словом, демобилизуйте Моисеева и отдайте его нам. А с его работой справится любой инженер полка. Но, по-видимому, он уж очень хорошо меня расписал, потому что Вершинину стало жалко кому-то отдавать этого самого Моисеева, как нечто ему, главкому, принадлежащее. И на этом министерском письме он и начертал – не отпустить, а использовать!

Все это мне рассказал милейший Юрий Александрович, причем дважды. В первый раз после моей кандидатской защиты, а во второй – когда после моей демобилизации пригласил работать на своей кафедре в МВТУ.

А пока, не ведая, как и зачем, я оказался в штабе ВВС, в отделе, где работа оказалась действительно «не бей лежачего». Главной моей обязанностью как младшего по званию было доставать билеты на футбол. Кроме того, приходилось иногда просматривать трофейные материалы по ракетной технике и писать какие-то справки, которые, как я вскоре понял, никто не читал. Одно было трудным – режим работы. Он был очень странным. Приходили мы на службу под вечер. Зато сидели на работе, если не было футбола, едва ли не до утра, до тех пор, пока был в своем кабинете сам главком. А Вершинин ждал, пока уйдет спать сам Сталин. Вот так и ждали друг друга: а вдруг спросят!

Я загрустил: Москва себя не оправдывала, хоть обратно в часть собирайся. В дивизии, а особенно в полку, я чувствовал себя куда комфортней. Даже в периоды безделья надо было смотреть, чтобы пулеметы не ржавели и люди не пьянствовали! А тут… высиживать часы и звания, к которым особого почтения я никогда не испытывал. И я стал серьезно размышлять, куда бы податься. Искал всякие способы демобилизации – уйти в гражданку, как тогда говорили. Но у меня был академический диплом и я считался кадровым. А таких в гражданку в те годы не отпускали.

В то время в академии на факультете № 2 авиационного вооружения начали создавать новую кафедру – реактивного вооружения самолетов. Ее начальником назначили Е. Я. Григорьева, моего бывшего преподавателя, с которым у меня сложились самые добрые отношения. Мы с ним часто виделись в нерабочей, дружеской обстановке, и я попросился к нему на кафедру. Научных званий у меня тогда не было, зато был опыт эксплуатации в боевых условиях тогдашних РСов на штурмовиках и бомбардировщиках. Тогда это было важно. Начальник факультета генерал Соловьев, в просторечье – Соловей, мою кандидатуру одобрил.

Соответствующие письма, необходимые звонки – и через пару недель выходит приказ за подписью Вершинина о моем назначении младшим преподавателем, сиречь ассистентом, кафедры номер такой-то в ВВИА имени профессора Жуковского. На кафедре кроме Григорьева и меня был еще только один человек – старший лейтенант П. А. Агаджанов, будущий генерал-лейтенант и член-корреспондент Академии наук СССР. Тогда он исполнял обязанности инженера кафедры, то есть лаборанта.

Мои сослуживцы по отделу ахали и соболезновали – этот капитан, который так успешно доставал билеты на все интересные матчи, переведен на новое место службы с понижением по меньшей мере на две ступени. Значит, никакой «руки» у него на самом деле не было. А мы-то думали!

Но это как раз и был тот поворот моей жизненной тропинки, которого я так ждал. Теперь я это понимаю. И благословляю судьбу. А также Соловья, которому предстоит еще один раз меня по-настоящему выручить.

Глава V. Восхождение на Олимп, или Семь очень странных лет моей жизни

Еще одна метаморфоза

Годы с сорок седьмого по пятьдесят пятый были действительно самыми удивительными годами моей жизни. За эти семь лет я из армейского капитана, полкового вооруженца, превратился сначала в кандидата технических наук, а затем в доктора физико-математических наук, в почтенного профессора и декана престижного факультета самого престижного вуза страны. То, на что у научных мужей уходят десятилетия, а порой и вся жизнь, произошло за считанные годы. Если добавить, что в эти же годы, после ареста моей мачехи, меня прогнали с работы, я был вынужден уехать из Москвы и начать все заново, то получается такая концентрация событий, что я до сих пор удивляюсь – как это все могло случиться? Не понимаю я до сих пор и того, как мне удалось все это пережить. Конечно, была молодость, было здоровье, может быть, и везение. Была, конечно, и невероятная жажда жить и работать. Но главное было в каком-то удивительном сочетании неожиданных удач и человеческой благожелательности с ударами, способными размозжить голову. Ну, и были в ту пору, конечно, друзья.

А может быть, и страна была другой, и время было таким, что все невероятное казалось обыденным.

Словом, как выразился однажды Остап Бендер: жизнь – это трогательная комбинация!

Староконюшенная академия и профессор Д. А. Вентцель

Восхождение на Олимп было нетривиальным и для меня совершенно неожиданным. Даже в самых смелых мечтах я не мог его предвидеть. Буквально за два-три года я оказался в обойме специалистов, получивших имя в соответствующих инженерных и научных кругах. Как бы дальше ни складывалась жизнь, какие бы горести меня ни преследовали, но ко мне уже относились серьезно как к специалисту, и я мог рассчитывать на место под солнцем.

Этот «подъем на Олимп» оказался связанным с одной задачей, которая однажды обсуждалась на заседании Академии артиллерийских наук.

Такая академия была организована после войны и просуществовала всего несколько лет. Ее возглавлял академик Благонравов, а мой академический учитель, профессор Дмитрий Александрович Вентцель, был, как мне помнится, вице-президентом. Размещалась академия в Староконюшенном переулке, ее так и звали – Староконюшенная академия. Мне удалось предложить новый подход к анализу обсуждавшейся там задачи оценки рассеивания авиационных реактивных снарядов и, к моему собственному удивлению, дать ее решение, которое в те годы вполне удовлетворило инженеров. Этот эпизод и послужил стартовой площадкой, которая обеспечила мне получение, минуя всякие аспирантуры, первой ученой степени и определенное положение в научном мире. А может быть, и будущее.

Снова случайность и снова везение. Случайность – она продолжала мне порой благоприятствовать и подбрасывать ситуации, предвидеть которые было выше моих сил. Однажды я прочел знаменитое утверждение Эйнштейна о том, что «Бог не играет в кости». Я тогда подумал: у каждого, наверное, есть свой собственный бог. Мой – не только играет в кости, но порой и выигрывает!

О Боге я еще поговорю серьезно. А пока… пока вернусь в Академию имени Жуковского, куда я был назначен младшим преподавателем кафедры реактивного вооружения самолетов, в академию, которая в сорок втором году мне дала второй, теперь уже инженерный, диплом, и которой я бесконечно обязан. И не только за диплом, но и за жизненную позицию.

В качестве преподавателя академии я проработал недолго года полтора. Но это время сыграло в моей жизни, в моем становлении очень важную роль. Я встретил там людей, чья деятельность производила на меня большое впечатление, у которых мне хотелось учиться.

Теперь я могу сказать с полной ответственностью: факультет авиационного вооружения академии в те далекие времена был действительно уникальным явлением. Прежде всего, там был высоко профессиональный преподавательский коллектив. Его бесспорным лидером был начальник кафедры баллистики, профессор, генерал-майор Дмитрий Александрович Вентцель. Его авторитет и популярность были огромны. Он и вправду превосходил на целую голову остальных преподавателей факультета общей эрудицией, живостью и остротой ума, благожелательностью к молодежи. Вентцель поражал своих слушателей независимостью и остротой суждений, а больше всего – смелостью высказываний, не свойственной кадровому военному. Когда после ареста мачехи я был вынужден уехать из Москвы, генерал Вентцель был единственным из моих бывших академических преподавателей, кто поддерживал со мной отношения.

Я вспоминаю последнюю встречу с Дмитрием Александровичем. Она произошла, вероятнее всего, году в пятьдесят четвертом, уже после смерти Сталина. Он рассказывал мне о том, сколь дорого ему обходилась эта смелость, – он всю жизнь боялся ареста и считал, что это было чудо, воистину чудо, что его так ни разу и не посадили. Я тоже полагал, что это было настоящее чудо, и его слова перекликались с моими мыслями.

Я тогда уже понимал, что наша жизнь устроена так, что каждый непосаженный должен был мысленно благодарить Сталина, оказавшего ему милость жить не в лагере. Именно так я тогда понимал распространенный лозунг: «Спасибо товарищу Сталину за счастливую жизнь». Это была молитва непосаженных. Эта милость относилась ко всем нам, тем более к Вентцелю. Однажды я сказал своей первой жене: спасибо великому Сталину за то, что после ареста мачехи он мне разрешил уехать из Москвы и не послал работать на урановые рудники. Чем привел ее в ужас. Но ведь так и было на самом деле. Каждого раскованного человека мы подозревали в стукачестве, и только этим и объясняли то, что его до сих пор не посадили! И вообще, если человека не арестовывали, это казалось странным и требовало объяснения. Сказанное не перехлест, а точная характеристика психологического настроя значительной части интеллигенции.

Дмитрий Александрович происходил из семьи, которая вела свое начало от некоего эстляндского дворянина, который еще во времена императрицы Елизаветы перешел на русскую службу. Вентцель получил прекрасное инженерное и военное образование. Своим учителем он считал Алексея Николаевича Крылова. Дмитрий Александрович исповедовал его принципы и научные взгляды. Он и нам их старался проповедовать.

Благодаря общению с Дмитрием Александровичем я понемногу начал понимать прелесть прикладной науки и задач, возникающих в инженерной практике, которые требуют остроумия и изобретательности не меньше, чем любые высокие материи. И постепенно осознал, что наука едина, если она действительно НАУКА. Нет наук первого и второго сорта. Они делятся по совсем другим принципам: есть настоящая глубокая наука и есть спекуляции на науке.

Такое видение научной деятельности, при всей своей очевидности, было для меня новым: оно плохо совмещалось с тем математическим снобизмом, который процветал (я думаю, что и сейчас процветает) на математическом отделении мехмата Московского университета. Лишь чистая наука, лишь идеальные конструкции, не зависящие ни от чего земного, – вот истинное призвание истинного ученого! Это и было «законом Лузитании», именно этому нас учили, хотя сам академик Лузин немало занимался прикладными задачами. Я помню забавный эпизод на одном из семинаров, который имел место еще в мои студенческие годы. Одного из самых любимых профессоров факультета, Александра Геннадиевича Куроша, спросили: для чего нужна теория идеалов полей алгебр? Курош задумался, а потом вполне серьезно ответил: для теории идеалов полей алгебр! В академии же я стал понимать, что как бы ни притягательны были «чистые науки», они вовсе не исчерпывают научного мира, не менее прекрасного и в других своих областях.

Ирония Дмитрия Александровича начисто выбила из меня остатки математического снобизма, что и уберегло от участи многих неудачников, получивших отличное математическое образование и не нашедших себя в жизни. Многие из них полагали, что единственное стоящее занятие – доказательство теорем, не понимая при этом, что оно требует особого таланта, как и игра в шахматы. А математика, прекраснейшая из наук и искусств, тем еще и прекрасна, что помогает относительно просто понять то, что без математики понять сложно.

Я, вероятно, кое-что утрирую. Но сказанное как-то отражает мое постмехматовское восприятие науки, и то, что я от него отрешился и увидел привлекательность конкретной деятельности, было для меня очень важным. Я бы сказал, судьбоносным. Вот почему я отношу Д. А. Вентцеля к числу своих основных учителей. По существу, два человека дали мне то видение науки, с которым я прожил жизнь, – Вентцель и Тамм.

Но основной ценностью факультета вооружения первых послевоенных лет была молодежь, направленная в академию по мобилизации в июне 1941 года. Тогда наше правительство в тяжелейших условиях нашло мужество сохранить университетскую молодежь, направив значительное число выпускников и студентов старших курсов в военные инженерные академии. Не располагая цифрами, я, тем не менее думаю, что быстрое создание ракетно-ядерного потенциала и развитие военной промышленности во многом стало возможным благодаря этой акции. В послевоенные годы во многих НИИ и КБ я все время встречал выпускников различных военных академий, которые были туда направлены для обучения в первый месяц войны.

Что же касается нашего факультета, то там было оставлено в качестве адъюнктов, младших преподавателей и инженеров несколько десятков по-настоящему талантливых старших лейтенантов. Возник совершенно уникальный молодежный коллектив, который в сочетании с Вентцелем, Пугачевым, Покровским и многими другими талантливыми учеными старшего поколения представлял огромную национальную ценность. К сожалению, начальство ВВС не сумело должным образом оценить этот коллектив и использовать его для решения проблем развития авиационного вооружения. Вместо этого его начали постепенно разгонять. Под разными предлогами.

Я могу понять некоторые соображения высокого начальства, связанные с ведомственным принципом. Академии созданы для того, чтобы учить людей, а не заниматься новыми техническими разработками и большой наукой. Сам коллектив не очень нравился начальству – все какие-то «индивидуи», каждый сам по себе и собственное мнение иметь хочет. И строевая подготовка у них – хуже некуда! А тут появился повод: целый ряд средних учебных заведений стали преобразовывать в высшие. Вот нас и стали рассылать по всей стране. Осенью сорок седьмого года меня отправили в Харьков с большим повышением – начальником учебного отдела Харьковского высшего технического училища. Такую должность обычно занимает полковник, в крайнем случае – подполковник. Я же продолжал оставаться капитаном.

Вскоре и мой начальник Е. Я. Григорьев уехал в Пермь заместителем начальника училища. В Харьков уехал майор Дезорцев. И потянулись в разные концы необъятного Советского Союза те, которых следовало бы держать в кулаке, не теряя критической массы их интеллекта и способностей. Хорошие мозги, как и ядерное горючее, тоже дают эффект взрыва лишь в том случае, когда есть критическая масса!

Когда в середине пятидесятых годов мне снова была оказана милость стать допущенным до «закрытой науки», мне приходилось иногда бывать на своем факультете. Но я его уже не узнавал. Хотя целый ряд талантливых «бывших молодых» и сохранился, превратившись в степенных старших офицеров, атмосфера была уже не та. В первые послевоенные годы всё было устремлено к поиску нового. Мы все время учились и математике, и техническим новшествам, решали всякие задачи, соревновались друг с другом и благодаря этому быстро двигались вперед. Теперь же мои бывшие товарищи солидно и профессионально выполняли свои профессорские и доцентские обязанности.

Факультет продолжал существовать как отличная кузница отличных кадров – чего и хотело начальство. Но он уже был не тем, послевоенным, и страна от этого потеряла многое! Факультет потерял душу, да и Вентцель скончался.

Сергей Моисеев

Несмотря на то, что кафедра реактивного вооружения только-только организовывалась, работы у нас оказалось очень много. В сорок шестом году началась систематическая переподготовка инженерного состава строевых частей Военно-Воздушных Сил и их обучение новой технике. И мое стремление попробовать себя в науке или хотя бы вспомнить то, что когда-то знал, пришлось временно отложить. Тем не менее я начал готовить к сдаче кандидатские экзамены, которых в то время было много – шесть или восемь. И за зиму я их почти все сдал.

Но тут резко ухудшилось здоровье брата, и мне стало не до «возвращения в науку».

Сергей был призван в армию в 1939 году, сразу после окончания десятилетки. Это было время реформ Тимошенко, и всех юношей, годных к военной службе и достигших восемнадцатилетнего возраста, призывали в армию, а поступление в высшую школу откладывалось на неопределенный срок.

На фронте Сергей оказался в звании старшего сержанта. Он был командиром расчета сорокапятимиллиметровой противотанковой пушки – знаменитой «сорокапятки», которая выкатывалась на открытую позицию и один на один сражалась с танками. Сергей прошел без особых потерь все солдатские испытания и в сорок третьем году, получив целую серию солдатских медалей, уехал вместе со своей частью на Дальний Восток. Тогда-то я и получил от него письмо – фронтовой треугольничек. «Я уже благополучно вышел из войны, – писал Сергей. – Постарайся выжить и ты. Тогда заживем после Победы!» Вот так складывается жизнь – кто знал, что произойдет через два года!

Когда началась война с Японией, Сергей был в составе десанта, высадившегося на остров Итуруп. Это был, кажется, единственный остров Курильской гряды, где были бои. И там он был ранен. Ранение само по себе не было тяжелым. Но он потерял много крови и несколько часов пролежал в болоте без сознания. В кровь попала какая-то гадость, какой-то стрептококк. В критическом состоянии оказалось сердце. Одним словом, домой он вернулся инвалидом первой группы.

Тем не менее, он мечтал о поступлении в университет. Готовился всю зиму и в сорок шестом году поступил на отделение геофизики физического факультета. Зимой сорок шестого – сорок седьмого учился с удовольствием и начал, кажется, лучше себя чувствовать. У нас даже появилась надежда на его выздоровление. Но летом сорок седьмого года здоровье Сергея резко ухудшилось. Я устроил брата в клинику, которую тогда возглавлял светило кардиологии профессор Бурмин. Однажды он мне сказал, что Сергей безнадежен: у него септический эндокардит, по тем временам болезнь неизлечимая. Единственная надежда на только что открытый пенициллин – доставайте!

Тогда у нас в стране пенициллин еще не производился. Доставали его в разных местах и за большие деньги. В один из прохладных осенних дней профессор мне сказал: остались считанные дни, неделя, от силы две. Я приезжал домой из клиники и долго не мог заснуть. Думал о том, что сейчас переживает мой маленький братишка, которого я защищал от пацанов из Джунковки, которые приходили на Сходню бить «буржуев». Почему-то я все время вспоминал те страницы, где Толстой описывает последнюю ночь князя Андрея.

И именно в это время я неожиданно получил приказ – новое назначение в Харьков. Выезд немедленно! Я попросился на прием к начальнику управления кадров генералу Орехову – только он мог дать отсрочку. Я о нем уже рассказывал и упоминал о его жестокости. Теперь я ее испытал полной мерой.

Он меня принял. И прежде чем я успел доложить, начал говорить сам: «Капитан, вы уже один раз не захотели работать в аппарате главкома, куда я вас направил. Теперь вы не хотите ехать в Харьков и пришли ко мне со всякими отговорками. Если через три дня не окажетесь на месте службы, буду считать вас дезертиром». Я пытался объяснить, что не собираюсь просить об изменении назначения, и рассказал о том, что умирает мой младший брат в результате ранения, полученного на фронте. Умирает здесь, рядом, в клинике на Пироговке. Остались считанные дни. Я его похороню и сразу же уеду в Харьков.

Я замолчал. Генерал смотрел на меня презрительно, как на червяка: «Можете быть свободным. Вы получили приказ. Выполняйте!»

Я был в отчаянии. Уехать я не мог. Нарушить присягу тоже. Что делать? Мои знакомые в штабе Военно-Воздушных Сил достали мне телеграфный адрес начальника Харьковского училища генерал-лейтенанта Хадеева. Я ему послал длинную телеграмму – самую длинную, которую когда-либо посылал в жизни. И в ней я объяснил все. Все, вплоть до угрозы отдать меня под суд. Через два дня получил лаконичный ответ: «Жду штабе, комната №…, такого-то числа 16.00. Пропуск заказан. Хадеев».

Невысокий пожилой генерал. Лицо неулыбчивое, суховатое, как и манера разговора. Протягиваю ему конверт с сургучными печатями – мое личное дело. С ним рядом какой-то уже немолодой, сумрачный подполковник. Как оказалось, начальник кадров училища. Я об этом догадался сразу: кадровики всегда сумрачные и всегда немолодые! Генерал разорвал конверт, вынул дело, бегло пролистал его и передал кадровику. Молчание. Ничего обнадеживающего. Я волнуюсь.

Потом вопрос: «Где брат?» – «Здесь в клинике Бурмина. Надо только перейти через улицу». Генерал повернулся к подполковнику: «Ждите меня здесь, я скоро вернусь». Поворот ко мне: «Идемте». Мы молча пересекли Пироговку, прошли, вероятно, метров триста и вошли в палату. И что-то в генерале вдруг переменилось. Он сел к Сергею на кровать. – «Держись, солдат». – «Стараюсь, да не за что ухватиться». Сергей виновато улыбнулся.

Я вышел на улицу, чтобы не разрыдаться.

Хадеев пробыл в клинике около часа.

Он подошел ко мне, положил руку на плечо: «Итак, капитан, считай, с сегодняшнего дня ты у меня на службе и на все виды довольствия поставлен. Я разговаривал с профессором. Конец может быть даже сегодня ночью. Перед выездом дай телеграмму».

Через несколько дней Сергей скончался. Вместе с Сергеем в палате лежали еще молодые люди, тоже бывшие фронтовики. Во время посещения я приносил старые журналы «Всемирный следопыт» и «Вокруг света», которые издавались еще в двадцатые годы. Не могу забыть последней встречи с братом. Я сел рядом, мы молчали. Вдруг он сказал: «Ты их не забирай, – он показал глазами на журналы, – ребята с удовольствием их читают». У меня комок подкатил к горлу.

Зал крематория был забит людьми в шинелях со споротыми погонами. Это были студенты сорок шестого года. Я видел их лица. Мужчины плакали. Плакали молча, и никто не произносил никаких слов. Война снова вошла в нашу жизнь. Из жизни ушел солдат, погибший тогда, когда уже все, казалось, позади. Стояла тишина, которая объясняла все лучше всяких слов.

Из жизни ушел последний родной мне человек.

На следующий день я выехал в Харьков.

Харьков и кандидатская диссертация

Оказавшись в Харькове, я окунулся в напряженную и по-своему интересную жизнь. Харьковское ХАТУ преобразовывалось в ХВАТУ. В его аббревиатуре появилась буква «В» – высшее. Среднее учебное заведение еще продолжало готовить механиков разных специальностей, но доживало последние месяцы. По существу, я был одним из первых должностных лиц будущего высшего учебного заведения, которое должно готовить военных инженеров для строевых частей. И на меня как начальника учебного отдела легла нелегкая обязанность разработать концепцию обучения техническим дисциплинам, которую начальник училища генерал Хадеев должен был уже весной докладывать на каком-то высоком совете.

Предстояло понять и разобраться в том, чему учить, как учить, какова должна быть структура учебных планов.

Все время приходилось ездить в Москву, по меньшей мере, два раза в месяц. Сидел там на всяких заседаниях, изучал чужие планы, опыт подготовки инженеров в других учебных заведениях ВВС. Это была работа по моей военной специальности. Она требовала квалификации, изобретательности – одним словом, это была настоящая работа, которая, что греха таить, мне нравилась. К тому же она была довольно результативной: мои предложения, как правило, принимались и, несмотря на мое смехотворно низкое воинское звание, в управлении учебных заведений ВВС со мной считались.

В Харькове у меня завелся «штат» – немолодая делопроизводитель, жена одного из старших офицеров училища, и заместитель, который был старше меня по званию. И порой мне казалось, что моя жизнь, жизнь кадрового офицера, вроде бы устраивается. Особенно когда я получил комнату – первую собственную жилплощадь. В то время многие семейные старшие офицеры ютились еще в снятых каморках. Хадеев тем самым признал мою полезность для училища. Мне это было приятно.

Мой начальник очень любил спорт – недаром ХВАТУ называли в шутку украинским инфизкультом. Узнав, что у меня первый разряд по лыжам и что я выступал за вторую команду ЦДСА, он отправил меня на первенство Украины по лыжам, благо оно проходило в районе Харькова. Я удачно прошел свой коронный марафон и… был включен в состав сборной Украины. И даже съездил в Свердловск на первенство СССР. Я участвовал в двух индивидуальных гонках и оказался в начале… второй половины участников – не так уж плохо, если подумать! А в эстафетной гонке команда Украины заняла твердое последнее место. Но уже без моего участия.

Иногда по субботам играл у Хадеева в преферанс. Обычно выигрывал, поскольку никаких игр – ни шахмат, ни карт – не любил. И во время игры не заводился! Вот так и покатилась моя новая харьковская жизнь.

Каждый приезд в Москву я использовал для встреч и разговоров с моими знакомыми по академии. Старался не пропускать интересных семинаров, особенно у Вентцеля и Пугачева. Бывал и на заседаниях в Староконюшенной академии. Вот на одном из таких заседаний и произошел эпизод, благодаря которому я оказался на подступах к Олимпу.

В те годы специалистов в области баллистики занимали проблемы рассеивания (или кучности стрельбы) неуправляемых ракетных снарядов. Христиановичем, Гантмахером и Левиным был разработан простой метод расчета, с успехом применявшийся во время войны для реактивных снарядов, используемых в наземных установках легендарных «Катюш». Однако применение этого метода для авиационных ракетных снарядов давало совершенно неверные результаты.

Владимир Семенович Пугачев, который делал доклад на памятном заседании, наглядно объяснил присутствующим, почему этот метод, удостоенный в свое время Сталинской премии, нельзя применять для расчета рассеивания авиационных систем. Суть дела в том, как справедливо утверждал будущий действительный член Академии наук СССР, что реактивная тяга – это некоторый нестационарный случайный процесс. А так как активный участок, на котором работает реактивный двигатель, у авиационных реактивных снарядов достаточно протяженный, то связать закон распределения снарядов у цели с параметрами этого случайного процесса вроде бы пока и невозможно. Все это Владимир Семенович нам объяснял, написав сложнейшее уравнение Фокера – Планка – Колмогорова.

Дмитрий Александрович Вентцель, который вел заседание, поблагодарил докладчика и коротко резюмировал: «Итак, в ясном и высоконаучном докладе показано, что нам пока неизвестно, что и как надо мерить у этого случайного процесса, а тем более – как рассчитывать траекторию снаряда, который находится под его действием. Ну, что ж, как говорил Алексей Николаевич Крылов, поставить задачу – это уже наполовину ее решит ь».

В ночь после доклада я уезжал в Харьков. Мне удалось достать билет только в общий, битком набитый вагон, и у меня было сидячее место. О сне нечего было и думать. И всю ночь я размышлял о прошедшем заседании. Мне казалась противоестественной сама мысль об использовании сложных уравнений для функций распределений, которых мы не умеем решать. И зачем нам столь подробная информация? Я – вооруженец, артиллерист. Для расчета потребностей в боеприпасах мне достаточно знать только среднеквадратичное отклонение снаряда у цели. А для этого достаточно знать то-то и то-то. Так понемногу этой ночью у меня выстраивалась некая схема логических узелков, которая позволяла совсем по-иному поставить задачу расчета рассеивания и обработки результатов стендовых испытаний реактивного двигателя снаряда. А дальше дело уже было за техникой анализа. Я довольно быстро со всем справился, но меня одолевали сомнения: уж больно простой оказалась задача. Эта простота очень смущала, поскольку я не был специалистом в теории вероятностей и уж совсем ничего не понимал в теории случайных процессов – новой области, которая тогда только-только начинала развиваться. Я поехал к Александру Михайловичу Обухову, ученику академика Колмогорова. Мы с ним окончили МГУ в один год, и я не боялся показать ему свое невежество. Он, как мне помнится, не воевал и к этому времени был уже доктором наук. Я, как истинный военный, тогда благоговел перед званиями и стал обращаться к нему на «Вы». Он, правда, не сразу, как истинно интеллигентный человек, тоже перешел на «Вы». Вот с того памятного разговора и до самой его смерти мы, два бывших сокурсника, стали обращать ся друг к другу на «Вы».

Оказалось, что все у меня правильно. Более того, Александр Михайлович показал мне совсем свежую, сорок шестого года, статью Дуба (Doob), в которой известный американский математик по какому-то другому поводу использует похожие рассуждения.

Окрыленный, я позвонил Вентцелю и попросил поставить на семинаре мой доклад. Доклад был назначен, через месяц я привез законченную рукопись работы и довольно долго ее рассказывал придирчивым слушателям на семинаре. На моем докладе присутствовал будущий академик, тогда начальник кафедры воздушной стрельбы Академии имени Жуковского, только что полу чивший генеральское звание профессор В. С. Пугачев. После моего доклада он произнес хвалебную речь и сказал, что мною написана хорошая диссертация и он готов стать моим оппонентом. О чем и был написан протокол и представление кафедры Вентцеля. Рукопись у меня отобрали и поставили на ней гриф «совершенно секретно». И через полтора месяца была назначена моя публичная защита на Ученом совете факультета авиационного вооружения.

Эти научные успехи были встречены в Харькове совсем не однозначно. Кое-кто порадовался и поздравлял меня. Но генерал Хадеев искренне огорчился: «Вот защитишься и уедешь. Подобрать нового начальника учебного отдела будет нетрудно – место выгодное! Представлю того же майора Потапова. – (Это был мой заместитель.) – Но с кем же я буду играть в преферанс, и кто будет ходить четвертый этап в эстафете?»

Тем не менее дело шло к защите. Я быстро сдал последний кандидатский экзамен, это была философия. Получил четверку и был счастлив!

Сдавал экзамен вместе с Воровичем. Он тогда пребывал в академии в качестве адъюнкта, по гражданской терминологии – аспиранта. Он готовился долго и, как все, что он делал, сверхдобросовестно. Но получил всего лишь тройку! Я тем более почувствовал себя на коне.

И вот однажды я поехал в Москву на защиту. И не с оказией, как ездил по своим научным делам. Училище мне дало официальную командировку, причем на целую неделю. А сама защита чуть было не сорвалась.

Вторым моим оппонентом был назначен полковник доцент Бойко, о котором слушатели говорили: Бойко бойко ставит двойку. Человек педантичности и занудливости необыкновенной. Вот и мне он тоже чуть было не поставил «двойку». Отзывов о диссертации пришло много, и все были отличные, но отзыва второго оппонента не было. А без второго оппонента защита состояться не могла.

Я пошел на кафедру, где работал мой оппонент. Ноги у меня дрожат: завтра защита, а отзыва нет. В чем дело? А он мне говорит буквально следующее: «Я еще не во всем у вас разобрался. Видите ли, Моисеев, мне надо еще один-два месяца». Вот так! А защита завтра!

И снова добрый случай, и снова добрые люди.

В коридоре я встретил Володю Семенова. Мы с ним были одного выпуска – май сорок второго. Но он на фронт не попал, а был оставлен в академии в качестве адъюнкта. Успел защитить диссертацию и обогнать меня в звании: только что получил майора. Впоследствии Владимир Михайлович Семенов стал доктором наук, вышел в генералы и был под занавес своей военной карьеры заместителем по научной части начальника знаменитого Тридцатого института.

Я ему поплакался – завтра защита, а тут такое!

– Пошли к Соловью, чего-нибудь придумаем».

Генерал-майор Соловьев был начальником нашего факультета и человеком достаточно доброжелательным, хотя и трусоватым. Пришли, докладываем. Соловей пожимает плечами и говорит о неприятностях, которые могут последовать для Ученого совета, если защита сорвется, – на меня ему, разумеется, наплевать. Вроде бы уже отрезанный ломоть. И тут Семенов подает блестящую идею.

– Товарищ генерал, разрешите мне завтра выступить вторым оппонентом.

– А диссертация? Она же секретная.

– Устроим!

– А отзыв?

– Напишем!

– Ну, авиация, смотрите, не подведите!

– Не подведем! – ответили мы уже хором.

Диссертация была действительно с высоким грифом и хранилась под семью замками. Но кто поверит диссертанту, что у него нет черновиков? Они у меня, конечно, были. А кроме того, голова – это ведь самый надежный сейф для секретных документов. Мы поехали к Володе домой. Он был уже женат. Его жена Лена накормила нас обедом и мы сели работать.

Володька Семенов был очень способным человеком. Слегка безалаберный, с ленцой – что греха таить? Но был всегда прекрасным товарищем, и когда надо, понимал все быстро, делал четко и хорошо. За два часа он во всем разобрался. Еще час мы с ним вместе писали отзыв, а потом, само собой разумеется, весьма неплохо выпили. Я у него остался ночевать. Утром вместе поехали в академию. А к трем часам дня я уже был кандидатом технических наук.

Защита прошла под барабанный бой. Очень хорошо говорил В. С. Пугачев. Не ударил в грязь и Володя Семенов. Его похвалил Соловей: не подвели. Было много людей из гражданских КБ и НИИ. Задавали вопросы. Я получил много лестных предложений. Генерал Залесский, начальник НИИ-2, звал меня к себе, и я этим приглашением однажды воспользовался.

Пришел на защиту и профессор Победоносцев. Тогда-то он и рассказал мне о судьбе письма, которое я написал ему, еще будучи инженером дивизии. И мне стали понятны неожиданные выкрутасы судьбы. После защиты мы с ним долго гуляли по коридорам академии, и он мне настойчиво втолковывал, что я должен, нет, обязан приложить все усилия, чтобы уйти из армии. Теперь, когда я кандидат наук, да в такой быстро развивающейся и престижной области, как ракетная техника и реактивная наука, каждое КБ меня возьмет. Возможностей много, и материально я буду обеспечен не хуже, чем в армии.

А еще он мне сказал: «Но ваше место, я в этом убежден, в вузе. Демобилизуйтесь и приходите на мою кафедру в МВТУ».

Нет, ни в чем он меня тогда не убедил. Уж очень казалась заманчивой устроенность кадровой офицерской службы. Я был представлен к очередному званию, и генерал Хадеев обещал досрочно представить к званию подполковника, благо я занимал полковничью должность. Была уже и собственная комната – впервые в жизни. Правда, в ней кроме раскладушки, табуретки и стола на трех ножках ничего не было. Но, тем не менее, была крыша над головой.

Но не зря говорят, что лучший учитель – жизнь!

Я возвращаюсь в гражданскую жизнь

Возвращение в Харьков было триумфальным. Хадеев меня поздравил публично. Но за праздничными днями пошли будни.

И они оказались куда менее привлекательными, чем предыдущая харьковская деятельность и чем то, на что я рассчитывал. Концепция училища была составлена, планы утверждены, курсанты появились, и началась рутинная работа учебного отдела – составление расписаний, проверка занятий, заполнение форм отчетности и тому подобное. Одним словом, началась полная забот жизнь военного чиновника, который к тому же находится все время в поле зрения своего начальства. Поездки в Москву прекратились вместе с окончанием пускового периода.

Вместе с этими поездками прекратились научные семинары в Академии имени Жуковского и разговоры, наполнявшие жизнь особым содержанием. Я пробовал завязать контакты в Харьковском математическом обществе и в университете. Математическую жизнь города возглавлял тогда Наум Ильич Ахиезер – первоклассный математик и доброжелательный человек. Харьковские математики отнеслись ко мне с симпатией. На их семинарах я даже сделал пару докладов. Но наши интересы были уж очень разные. Я жил тогда в мире инженерных задач, а они были все «чистые» математики и занимались классическим анализом.

Как и несколько лет назад, когда служил в дивизии, я снова, но с еще большей остротой, почувствовал, что регулярная армейская или чиновная служба – не по мне! Надо было что-то существенно менять в жизни.

Я не сразу пришел к мысли о необходимости оставить армию. Гражданская жизнь меня слегка страшила своей неопределенностью и высокой мерой самостоятельности, ответственности за самого себя. Но постепенно я понял неизбежность расставания с армией. Иного пути у меня просто не было. Все то, что приходилось делать, я воспринимал как «преджизнь». Ежевечерне я думал о том, что мне уже тридцать лет, и что надо что-то устраивать, надо… А что надо, я пока не очень-то и понимал. Постепенно пришел к необходимости снимать погоны. Хоть и страшно, но надо! И однажды написал рапорт.

Хадеев был мрачен и неприветлив, как в первый час нашей первой встречи в штабе ВВС. Он долго смотрел на мой рапорт. Читал и перечитывал. А потом взял ручку и написал на рапорте очень смешные и мудрые слова: «Использовать по специальности не могу. С мотивом демобилизации не согласен». Дело было сделано: согласно Уставу армейской службы, я мог теперь обращаться в высшие инстанции. Рапорт ушел в Москву.

Через пару месяцев в училище пришел приказ о моей демобилизации, причем за подписью того самого генерала Орехова, с которым я встречался уже дважды. Он, наверное, был рад избавиться раз и навсегда от назойливого подчиненного.

Новый, 1949 год я встречал уже без погон, но в кителе – цивильный пиджак у меня заведется совсем не скоро.

Еще летом я договорился о возможной работе в НИИ-2 и МВТУ. Защита открыла практически все двери. Я начал заниматься динамикой управляемых реактивных снарядов. Эта дисциплина только делала свои первые шаги, и каждый, даже незначительный результат воспринимался чуть ли не как открытие. Я часто выступал с докладами, публиковался в закрытых изданиях. Мне казалось, что в следующем году я смогу представить рукопись книги, которую писал, в качестве докторской диссертации. В этом меня поддерживал профессор Победоносцев, а так же ряд моих коллег. Мне казалось, что моя жизнь уже навсегда связана с тем техническим миром, в который я вошел. Но судьбе было угодно распорядится по-другому.

Однажды, когда арестовали мою мачеху, все рухнуло. Но об этом я уже рассказывал. Как и о том, что мне пришлось уехать в Ростов.

Доклад у М. В. Келдыша

Все пришлось начинать сначала. Семья, университет в Ростове – все было совсем не так, совсем не похоже на то, что было в предыдущей жизни. Но одно я знал теперь совершенно твердо: я буду учить студентов и заниматься наукой в меру своих возможностей. И не математикой в том ее понимании, которое исповедовалось на математическом отделении МГУ. Я буду заниматься теоретическими исследованиями проблем, имеющих совершенно конкретное содержание – физическое или техническое. Но каких конкретно – этого я еще не знал. Ракетной техникой я заниматься не мог, будучи лишенным допуска. Однако принципиальный выбор был уже сделан. И этим я обязан Д. А. Вентцелю.

Когда я пришел на кафедру теоретической механики, мой новый начальник, доцент А. К. Никитин, сразу же спросил, какими проблемами я собираюсь заниматься. Он рассматривал меня как специалиста и ждал ответа. Что я мог ответить? Я действительно не знал, чем буду заниматься.

Надо сказать, что мне всегда было трудно отвечать на подобные вопросы, трудно планировать свою исследовательскую деятельность. Я мог говорить только о направлении, а конкретные вопросы возникали как-то сами собой. Порой я начинал одно, а получалось совсем другое. Я думаю, что это особенность любой творческой деятельности. Как-то я прочел у Симонова фразу: «…и я пошел писать для газеты стихи о смерти Сталина». Я не читал этих стихов, но думаю, что они не могли быть хорошими. Убежден, что нельзя писать стихи по заказу, как и думать о непонятном тоже по заказу!

Любое исследование – всегда размышление о непонятном. И получается оно лишь тогда, когда входит в жизнь, когда о нем думаешь все время. Один наш сокурсник, человек очень посредственных способностей, защитил докторскую диссертацию раньше многих, кто считался талантливыми. Я удивился, когда мне сказали о его научных успехах. А другой мой сокурсник, очень талантливый математик Александр Львович Брудно, мне ответил: «Ну, и что? Он все время только и думал о своем флаттере».

Проблемы, которыми я начал заниматься и которые через несколько лет составили предмет моей докторской диссертации, возникли тоже более или менее случайно. Как только я начал работать в университете, мне поручили подготовить серию задач для дипломных и курсовых работ по гидродинамике. Эту дисциплину я знал плохо, точнее, совсем не знал. И поэтому искал задачи, которые были бы близки тем областям математики, которые я изучал в университете. А это была теория нелинейных возмущений линейных операторов. Так я вышел на задачи теории гравитационных волн в ограниченных объемах жидкости, то есть на задачи о колебании жидкости в сосудах и ограниченных водоемах.

Я начал разбираться в этом, и вскоре появились даже некоторые результаты. Я написал о них небольшую заметку, страниц на пять или шесть. Ее первым читателем был покойный М. Г. Хапланов, который по существу переписал ее заново, – такое количество замечаний он сделал. И во время одного из своих приездов в Москву я встретился с профессором Я. И. Секерж-Зеньковичем, специалистом по теории волн и милейшим человеком. Он одобрил мою заметку и предложил сделать доклад на семинаре Математического института у академика М. В. Келдыша.

Мстислав Всеволодович Келдыш находился тогда в зените научной славы. Он еще не стал Президентом союзной Академии и не был безымянным Главным теоретиком, так же как и Королев еще не был Главным конструктором. Но ряд блестящих работ по теории несамосопряженных операторов выдвинул его в число самых «острых» математиков «сборной команды мира по математике». В тот год ему исполнилось только-только сорок лет. Но он был уже действительным членом Академии наук Союза и директором организующегося Института прикладной математики.

Келдыш славился удивительной сообразительностью. Во время семинаров он понимал суть дела не только быстрее всех в аудитории, но, как мне кажется, быстрее самого докладчика. Владея такой остротой мышления, он не скрывал своего превосходства. Поэтому не удивительно, что люди его семинаров побаивались и терялись в его присутствии. Это ощущение усугублялось еще одной его особенностью.

Люди обычно делятся на два очень разных типа. Одни (назовем их доброжелательными – таких, наверное, большинство) априори считают каждого нового человека умным и порядочным. Позднее они с грустью убеждаются, что не все умны и не все порядочны. Но есть и другие, которые каждого незнакомого подозревают в глупости и подлости. А потом тоже с грустью убеждаются, что не все дураки и не все мерзавцы. Мое многолетнее знакомство с Келдышем дает основание думать, что если он прямо и не принадлежал к этому типу людей, то был к нему значительно ближе, чем к первому. Но и этого мало. М. В. Келдыш был сыном генерала и внуком генерала, и он полностью усвоил генеральское высокомерие. Пережив в молодости все горести дворянского изгойства, он, тем не менее, в последующие, тоже достаточно трудные годы, не очень стремился облегчать участь себе подобных.

И Келдыша люди боялись. Был, кажется, только один человек, полностью лишенный этого чувства. Им был Костя Бабенко, позднее Константин Иванович Бабенко – член-корреспондент Союзной Академии. Я еще скажу о нем два слова.

Если не всё, то многое о Келдыше я знал заранее и очень волновался перед семинаром. Когда я вошел в аудиторию, он увидел мой китель с орденами, и на его лице появилась какая-то кривая усмешка, что меня еще больше смутило. Тогда, в пятьдесят первом году, я уже начинал стесняться своего кителя. В Ростове я ходил в свитере. Я хотел снять ордена, но они были военного времени, на винтах, и под ними на кителе были дырки. А другого кителя у меня не было. Я чувствовал всю нелепость своего вида и понимал ответственность момента – первый матч на чужом поле!

Мне было дано пятнадцать минут на изложение результата. Только результата – никаких комментариев. Келдыш иногда что-то спрашивал у Я. И. Секерж-Зеньковича, к которому относился весьма почтительно. Главным образом, это были библиографические справки и перечисление незнакомых мне имен. В какой-то момент Келдыш задал вопрос. Я было собрался отвечать, но тут вдруг услышал голос Бабенко: «Опять вы, Мстислав Всеволодович, не поняли, это следует…» и т. д., и… Келдыш стушевался. А был тогда Костя Бабенко таким же, как и я, кандидатом технических наук.

Весь семинар продолжался около часа. В результате Мстислав Всеволодович был очень лаконичен: «Теорема простая, но полезная. Могу ваше сообщение представить в Доклады. – (То есть в «Доклады Академии наук», весьма престижное издание.) – «Готовьте текст». Я сказал, что текст у меня с собой. Он спросил у Якова Ивановича, видел ли он этот текст, и после утвердительного ответа, уже не читая, написал на нем «Представляю».

Так был сделан еще один шаг к Олимпу. Появилась первая публикация в академическом журнале.

Соболев, Виноградов и докторантура в Стекловке

В науке всегда существует некая ниточка преемственности, связывающая исследования, которые исследователь проводил раньше, с тем, что он делает теперь, с его выбором и постановкой задач, методами анализа и т. д. И на эту «связь времен» уже нанизываются второстепенные обстоятельства. Вот так и возникает некая логика исследования. И часто мы сами не осознаем этой преемственности. Тем не менее, она существует и проходит через наше сознание, как бы независимо от нас.

В число моих обязанностей в Ростовском университете входило руководство студенческим семинаром по гидродинамике. Студенты должны были читать оригинальные работы и делать их рефераты. Передо мной стояла задача выбора работ для реферирования, но сам я был очень необразован в этой области и только-только начинал входить в курс дела. В этой обстановке я принял некоторое решение, которое оказалось, может быть, самым разумным. Я предложил начать изучение работ классиков.

Тогда стали издавать собрание сочинений Николая Егоровича Жуковского – простой и ясный язык, отчетливо поставленные задачи. И мастерство анализа. Одним словом, классика! И студенты многому смогут научиться на хороших примерах. Глядишь, и я сам кое-чему научусь! Мое предложение кафедра приняла.

Среди работ, отобранных мною для реферирования на студенческом семинаре осенью пятидесятого года, была и знаменитая работа Н. Е. Жуковского, посвященная изучению движения твердого тела с полостями, целиком заполненными идеальной жидкостью. В ней он показал, что такая система в динамическом отношении эквивалентна некоторому другому твердому телу, – новых степеней свободы жидкость не добавляет.

Но в это время я уже начал с дипломниками заниматься задачами о колебании жидкости в сосудах. Но ведь сосуд – это тоже твердое тело с жидкостью. Только она не целиком заполняет его полость. Жидкость имеет свободную поверхность, на которой появляются волны. Эта жидкость как-то колеблется от движений самого сосуда и в свою очередь оказывает на его движение какое-то влияние. Теорема Жуковского для такой системы уже, конечно, не применима, поскольку в такой системе число степеней свободы бесконечно. Но может быть, эта система – тело плюс колеблющаяся в нем жидкость – обладает какими-то особыми свойствами? Я начал думать над этим вопросом.

Я поступил, как математик: мною было составлено описание подобной системы в достаточно общей операторной форме, и я начал подробное изучение свойств полученного класса линейных операторов. Неожиданно мне удалось обнаружить, что оператор расщепляется на бесконечномерный, который всегда положительно определен, и конечномерный, который может обладать весьма произвольными свойствами. Этот чисто математический и очень простой факт мог иметь самые разнообразные физические и технические следствия. Я их сразу увидел. Не зря же я был инженером и был приучен Академией имени Жуковского к тому, чтобы искать именно такие следствия.

Во-первых, для устойчивости такого тела с полостью необходимо (а потом оказалось, что и достаточно!) устойчивости некоторого другого твердого тела. Это было обобщение теоремы Жуковского. Если угодно, это был уже факт – факт для учебника. Но и была чисто практическая сторона вопроса. Ракета, космический аппарат на своем активном участке – это и есть сосуд с жидкостью, то есть система с бесконечным числом степеней свободы. Естественный вопрос: а как ею управлять?

Вот в постановке этого вопроса и проявилась та ниточка преемственности, о которой я упоминал. Мое сознание независимо от меня было настроено на те самые задачи динамики ракетных аппаратов, которые и составляли мой первородный грех в науке. В силу обстоятельств, от меня не зависящих, я отошел от них. Но первая же аналогия меня к ним вернула.

Тем более что из моей теоремы следовало, что управлять такой системой, в которой много жидкости, можно так же, как и обычной системой конечного числа степеней свободы. Надо только ввести новые переменные.

Пройдут годы, и за эту работу я получу Сталинскую, или, как она стала называться к этому времени, Государственную премию.

В тот вечер я сразу понял перспективы, которые открывает обнаруженный факт, что он означает и с точки зрения большой науки, и для технических приложений. У меня родился план работы – работы, которая должна занять, вероятно, целый ряд лет. Радостный, я вернулся домой и с порога сказал своей жене: ты знаешь, а у меня в руках докторская диссертация! Моя покойная жена относилась, и не без оснований, довольно скептически к подобным высказываниям. Да и ко всей моей научной деятельности, честно говоря! Меня не раз подводил неоправданный оптимизм. Задачи появлялись, казалось, что их решение перевернет мир, а затем незаметно исчезали. Чаще всего они оказывались гораздо сложнее, чем я думал сначала. Вот и сейчас, она только отмахнулась и позвала меня ужинать. Впрочем, мне это настроения не испортило. Но обоснованность своей затеи я все же решил проверить.

В Воронежском университете работал профессор математики Селим Григорьевич Крейн. Будучи моим ровесником, он успел сделать в науке куда больше, чем я, и, конечно, гораздо лучше меня знал функциональный анализ. Я ему написал письмо и попросил меня послушать. Собрался небольшой семинар. Из известных математиков на нем присутствовал еще М. А. Красносельский, который заведовал кафедрой в том же университете. Семинар прошел тихо и спокойно. В целом мою теорему одобрили. Каких-либо ляпов в доказательстве не обнаружили. Что же касается перспектив, то о них посоветовали поговорить с академиком С. Л. Соболевым.

Однако прошло не менее полугода, прежде чем я попал на его семинар. На семинаре у академика Соболева я держался куда более уверенно, чем у Келдыша. И дело было не в моей возросшей опытности. Совершенно иная обстановка создавалась вокруг самого Сергея Львовича. Он был человеком другого склада, чем Келдыш. Соболев светился доброжелательностью. Во время доклада не было настороженного, подозрительного молчания. Он сам подсказывал формулировки, комментировал выкладки, следил за доской. Одним словом, он был не грозным судией, а участником доклада. Это была моя первая с ним встреча. Первая как автора работы. В качестве слушателя я уже несколько раз бывал у Сергея Львовича.

Соболев, который был избран в академики в возрасте тридцати одного года, производил блестящее впечатление. Он был высок, строен и казался очень молодым – почти мальчиком, хотя в те годы ему было уже хорошо за сорок. Первый раз я увидел Соболева на семинаре, знаменитом семинаре Петровского – Соболева – Тихонова. Каждое его заседание – событие в математической жизни.

На том заседании, где мне довелось присутствовать, случился эпизод, как мне сказали, характерный для семинара. Докладчик доказывал нечто мудреное. Как мне казалось, в аудитории никто ничего не понимал. Когда теорема была доказана, воцарилось неловкое молчание. Его нарушил академик Петровский: «Я не могу понять, почему…» – и он сформулировал вопрос. Ему ответил академик Соболев, по-моему, больше ради того, чтобы поддержать докладчика: «Ну, как же, Иван Георгиевич…» Он вышел к доске и повторил схему доказательства. Потом теорему понял, кажется, Тихонов. Во всяком случае, он ее положительно прокомментировал. Дальше началось уже нечто комичное. Вроде бы весь семинар, кроме Петровского (и, конечно, меня), все уже понял, и присутствующие начали хором объяснять Петровскому, в чем суть дела и как все просто! И вообще есть ли здесь что-либо такое, что трудно понять? Но Петровский упорно продолжал не понимать. Наконец, что-то невнятно говоря, пожимая плечами и как бы стесняясь своего непонимания, Петровский вышел к доске и… построил пример, показывающий, что теорема элементарно неверна.

Кажется, никто не почувствовал неловкости, кроме Тихонова (и меня).

Но на том семинаре Соболева, где я делал доклад, никаких историй уже не происходило, все было гладко. А после семинара Сергей Львович подошел ко мне и сказал, что полученные результаты – прочная основа для докторской диссертации. Более того, он готов рекомендовать меня в докторантуру Математического института имени Стеклова.

На следующий день Соболев привел меня к его директору, академику Виноградову Ивану Матвеевичу. Эту встречу трудно забыть, столь комичной она была. Виноградова я знал давно. Когда я был еще студентом МГУ, Виноградов читал нам курс теории чисел. Читал, надо признаться, не плохо, а очень плохо. Мы его почти не слушали, и он читал только нескольким прилежным пятерочникам. Нас стыдили. Говорили, что Виноградов великий математик, что он решил какую-то проблему Гольдбаха. Но нас мало трогали и деканатские увещевания, и живший неизвестно когда и зачем этот самый Гольдбах. И мы голосовали ногами. Так вот, теперь я стоял перед великим ученым, и он меня с любопытством рассматривал. Я радовался, что пришел не в кителе, а в свитере.

Сергей Львович начал рассказывать Виноградову о моей работе, которая, как я понял, того совершенно не интересовала. Он быстро свернул научный разговор и перешел на совершенно другую тему. Его почему-то очень заинтересовал вопрос, а не еврей ли я? Я ему объяснил, что нет. Он начал допытываться, какие были фамилии у дедушек и бабушек, причем его особенно интересовали девичьи фамилии моих бабушек. Виноградова очень насторожило то, что фамилия одного из моих прадедов была фон Шперлинг. Он остановил разговор и стал в меня вглядываться. Я понял, может быть, по-своему и сказал с усмешкой: «Но он же фон». На что Иван Матвеевич, почти серьезно: «Фоны тоже бывают из жидов». Я видел, что Виноградов разыгрывает какую-то привычную комедию, попросту говор я, валяет дурака. Соболев следил за происходящим с усмешкой понимающего человека.

А финал был уже совсем неожиданным.

Виноградову придуманная им игра, видно, уже надоела. И он резюмировал: «Ну, все-таки в вашем роду был какой-то Моисейчик. От него вы все и пошли». И, помолчав несколько секунд: «Ну, ладно, давай потянемся». Он снял пиджак и поставил на стол локоть.

Виноградову тогда было, вероятно, около семидесяти. Рука у него была крепкая, жилистая – не математика, а крестьянина. Но я в те годы занимался большим спортом да и был в два раза моложе. Для приличия я подержал его руку, а потом медленно и спокойно ее положил. И добавил: «А вы, Иван Матвеевич, сильный».

Я понял, что игра закончилась. Виноградов повернулся к Соболеву: «Ну что, берем Никиту?» И с тех пор Иван Матвеевич звал меня только по имени и только на «ты». Мы вышли с Сергеем Львовичем вместе. Он как-то очень тепло со мной попрощался, и я понял, что в спектакле, который только что окончился в кабинете директора, я достаточно взвешенно сыграл свою роль – не переиграл ее ни в какую сторону. Всё было в меру.

Докторантура давала право провести до двух лет в Стекловском институте, но… за счет университета, где работает докторант, то есть за счет Ростова. По закону, мне сохранялась доцентская зарплата и я полностью освобождался от педагогической нагрузки. Но в моем университете ситуация была очень тяжелая: курс гидродинамики читать было физически некому. И вести дипломников тоже. Поэтому был найден своеобразный компромисс. Университет, сиречь ректор, профессор Белозеров, меня отпускал в докторантуру, но одну неделю в месяц я должен был проводить в Ростове. За эту неделю я прочитывал четыре-пять лекций, работал с дипломниками и уезжал в Москву.

Моим научным консультантом в докторантуре согласился стать академик Леонид Иванович Седов. Меня это вполне устраивало. Я и раньше ходил на его семинары. Мне импонировала четкость мысли Седова, известная приземленность в постановках задач и анализа. В своем отношении к теоретическим исследованиям он мне чем-то напоминал Д. А. Вентцеля. По отношению к теоретическим работам, правда, не к собственным, у него проскакивала некоторая ирония. Однажды, после одного из моих докладов, свое отношение к нему он резюмировал так: «Для высокой науки чересчур много предположений, а для настоящего дела – чересчур сложно». Это было справедливо, работа так и осталась неопубликованной. Всю жизнь я старался придерживаться именно этого принципа, но не всегда получалось.

Но меня всегда настораживал известный снобизм Леонида Ивановича.

Однажды я встретил его в троллейбусе, когда ехал в ЦИАМ, где Седов имел лабораторию. Он почему-то смутился и начал, к моему удивлению, оправдываться и объяснять, что за ним, мол, вовремя не прислали автомобиль, и вот он вынужден ехать городским транспортом. Он тогда был еще молодым, сильным человеком. Ему было еще далеко до пятидесяти, и подобное объяснение, да еще малознакомому человеку, мне показалось странным. И я почувствовал себя неловко.

Одним словом, я держался с Седовым настороженно, и друзьями мы с ним не стали, хотя и могли бы ими сделаться, так как в очень многом, особенно в оценках работ, наши взгляды были практически тождественны.

В докторантуре я пробыл недолго, поскольку все основные результаты были уже получены. Мне оставалось только подготовить к публикации несколько статей и написать текст диссертации.

В заключение один забавный штрих. В тот год на одну «лишнюю» доцентскую зарплату, которую я получил в качестве премии в университете, я купил немецкую пишущую машинку «Эрика» и первый цивильный костюм. Как изменилась за эти годы жизнь: того, что я получаю как действительный член Российской академии наук, вряд ли достаточно, чтобы купить и полкостюма. Ну, а машинка или компьютер живут вообще в некоем Зазеркалье. Что же сказать о доцентах? Ведь у них нет и старых кителей!

Я становлюсь доктором физико-математических наук

Примерно через год с небольшим после памятного разговора с Иваном Матвеевичем Виноградовым в Ученом совете Стекловского института состоялась защита моей докторской диссертации.

В начале пятидесятых годов это было довольно редким явлением, и потому на моей защите присутствовал весь синклит тогдашней Стекловки – все ее знаменитости. В первом ряду сидел академик Лаврентьев и, как ни странно, слушал внимательно. Это обстоятельство сыграло в дальнейшем немаловажную роль в моей судьбе. Пришел и Келдыш как член Совета. Он сел рядом с Седовым в одном из последних рядов. Они мало слушали и о чем-то оживленно говорили. Судя по их веселым лицам, говорили о дамах. Тема более чем непредосудительная, особенно на Ученом совете, особенно когда мужики в самом соку и уже академики: Келдышу было тогда сорок три или сорок четыре, а Седов был на два года старше. Самое время говорить о дамах! Позже воспоминания уже не будут столь ра достными.

Я был в меру лаконичен. Говорил минут двадцать, не больше. Я думаю, что Совет это оценил. Оппоненты были весьма солидными – академики Соболев, Векуа и будущий академик Ишлинский. С Соболевым произошел забавный эпизод. Он прочел короткий положительный отзыв, а в самом конце вдруг засомневался в справедливости основной теоремы – той самой, из-за которой он меня привел за ручку к самому Виноградову. Завязался спор, в котором я не участвовал, поскольку за меня яростно вступился Векуа. С характерным кавказским акцентом он начал: «Ну, как же, Сережа…» Ни Келдыш, ни Седов на этот спор не прореагировали и даже его не заметили. Видимо, они были целиком в области приятных воспоминаний или еще более приятных перспектив. Я бы с удовольствием поменялся с ними местами.

Ишлинский в своем отзыве говорил что-то об аналогиях с колеблющимися маятниками – красиво, но, как мне казалось, не очень по существу. Но оппоненту дозволяется говорить, что душе угодно, ведь не он же защищает диссертацию! А у меня с Ишлинским были особые, очень добрые отношения. Прежде всего, Александр Юлиевич был тем ассистентом, который вел в моей учебной группе упражнения по теоретической механике на третьем курсе мехмата. И надо сказать, что вел он их отлично. И, как это ни странно, механике он нас научил. Я это понял, когда сам начал преподавать теоретическую механику. Даже годы службы в армии не полностью очистили мою голову от тех приемов решения задач, которые нам демонстрировал Ишлинский.

Но было еще одно поприще совместной деятельности – волейбол. Я играл за первую команду факультета, а Ишлинский, кажется, за третью. И что греха таить, в студенческие годы я посматривал на нашего любимого преподавателя чуть-чуть свысока – всего лишь третья команда. Артем Григорьянц, основной нападающий первой команды, представлялся мне фигурой куда более значительной, чем талантливый кандидат наук, играющий за… третью команду.

Одним словом, все кончилось благополучно, и доктором я стал единогласно.

Затем был банкет в ресторане на Петровских линиях. Из великих пришел один Седов. Там-то он мне и поведал, что диссертацию мою не читал. Вот почему он и удивился: «И почему эти математики вас так хвалили?» И тоже похвалил и поздравил. Мне показалось, что вполне искренне и с симпатией. Наши научные дороги потом как-то разошлись. Но добрые отношения сохранились на всю жизнь – он следил за моей научной карьерой и не раз оказывал знаки внимания. Где мог, я тоже старался его поддержать.

На радостях я тогда основательно надрался. Но не настолько, чтобы не заметить, что две-три бутылки с шампанским так и остались неоткрытыми. Утром я их обнаружил у себя в портфеле, и мы с тестем вместо утреннего кофе продолжали праздновать защиту. Замена утреннего кофе на шампанское, тем более, если оно уже куплено, вряд ли кем-либо может осуждаться. И тем более мне показалось неуместным возражение, правда довольно робкое, моей уважаемой тещи. У меня в ту пору было много друзей, и празднование закончилось лишь тогда, когда в кармане осталось ровно столько, чтобы не умереть с голоду по дороге в Ростов.

Мое утверждение в докторской степени состоялось даже по тем временам молниеносно: через два месяца я получил диплом доктора физико-математических наук.

Вернувшись в Ростов, я стал исполнять обязанности заведующего кафедрой вместо доцента Никитина. Однако уже через несколько месяцев я навсегда распрощался с милым моему сердцу Ростовом и уехал в Москву. Причин было много. Прежде всего, меня обидел новый ректор, член-корреспондент Академии наук О. А. Олекин. Сначала я действительно обиделся, а потом понял, что действия ректора просто следствие его серости. А суть вот в чем.

Весной должен был состояться конкурс на замещение вакантной должности заведующего кафедрой, обязанности которого я исполнял. И в объявлении было указано звание – доцент. Это значило, что, заняв эту должность, я не имею права претендовать на звание профессора. Я пошел к ректору и попросил изменить штатное звание на профессорское, поскольку я был уже утвержденным доктором наук и, естественно, хотел стать и профессором. Однако ректор сказал, что механика – это не математика или физика, а университет – не политехнический институт, и доцента для кафедры механики вполне достаточно!

А тут я получил лестное предложение от самого академика Лаврентьева участвовать в конкурсе на замещение должности профессора на его кафедре «Теория взрыва» в Московском физико-техническом институте.

Шел уже пятьдесят пятый год. Сталин ушел в небытие, моя мачеха вернулась домой из Тайшетского лагеря, и я снова был допущенным до закрытых работ, правда, с несравнимо более низким уровнем допуска, чем это было в НИИ-2 и МВТУ. Поэтому предложение Михаила Алексеевича работать на его кафедре было вполне уместным. Но самым приятным в этом предложении была просьба читать одновременно два курса – курс гидродинамики, к которому я уже привык и читал по-своему, а не «по учебнику», и курс теории функций комплексного переменного. Второй курс уже относился к компетенции кафедры математики. До меня этот дубль читали многие знаменитые профессора, в том числе Лаврентьев и Седов.

От такого предложения отказаться я не мог.

Осенью я получил предложение стать еще и деканом аэромеханического факультета. О драматических обстоятельствах, связанных с моим утверждением в этой должности, я уже рассказывал.

Итак, на тридцать восьмом году жизни я достиг Олимпа. Издали мне казалось, что там живут боги с докторскими степенями и профессорскими званиями. И вот я оказался среди них. Среди докторов, но среди богов ли? Это предстояло еще узнать!

Глава VI. Об интеллигенции, ее судьбе и ответственности

Становлюсь ли я интеллигентом?

Ощущение своей принадлежности к интеллигенции было одним из довольно ранних. Оно возникло задолго до того, как я стал задумываться о смысле этого слова. Позднее я нередко сам себе задавал вопрос, в какой степени я имею право причислять себя к этой группе граждан. Именно граждан, ибо интеллигент не мог не быть гражданином. В том высоком понимании смысла этого слова, которое пришло к нам еще из античного мира. В моем представлении, интеллигент – это не просто образованный гражданин, а человек, обладающий еще определенными нравственными началами.

Сначала я воспринимал себя членом своей семьи, русским, сыном своего отца, внуком своего деда, с их восприятием России, русской культуры прежде всего. И надо сказать, что то первоначальное представление об интеллигенции, об интеллигентности, которое я воспринял в детстве, так и осталось со мной на всю жизнь, хотя многое коренным образом менялось в моих взглядах и восприятии действительности.

Принадлежность к интеллигенции была моим первым проявлением социальности. Я на многое смотрел именно с позиций этой части русского общества и той трагедии русской интеллигенции, которая разворачивалась у меня на глазах. И по этой же причине я никогда не мог принять большевизм и сталинизм, хотя чуть ли не полвека был членом партии. Но зато я внутренне принимал социализм, мне всегда была глубоко симпатична его доктрина, так же как и доктрина христианства, и я долго не видел иной альтернативы тому образу жизни, который описали Диккенс, Бальзак и другие великие, писавшие о капиталистическом обществе XIX века. На всю жизнь у меня осталась в памяти экскурсия в Иваново-Вознесенск (теперь просто Иваново) и посещение рабочих казарм с их подслеповатыми окнами, затхлым воздухом, двухэтажными нарами в комнатах-пеналах, на которых ютилось по две семьи. А ведь рядом были светлые виллы и роскошные выезды.

Я никогда не мог отрешиться от того чувства глубочайшей несправедливости, которая лежит в основе капиталистического общества, забыть о том, что оно возникло из горя согнанных с земли миллионов разоренных крестьян, горя тех, кому было некуда податься, кроме фабрики. Мне всегда казалось, что мог быть и другой путь промышленного развития человечества.

Даже оказавшись на Западе и увидев, сколь жизнь там непохожа на стандарты капитализма, внушаемые нам книгами прошлого века и пропагандой нынешнего, я не отрешился от своих симпатий. Я полагал, что социализм не может не быть привлекательным для истинно интеллигентного человека. Думаю так и сейчас, хотя понимаю, что социализм – не более чем утопия. Но всегда существовали утопии, людям необходимы сказки! Пусть одной из них и останется социализм.

Чересчур тяжела была судьба моей семьи, да и сам я пережил немало, чтобы не увидеть весь ужас окружающей меня советской действительности. Но я старался не связывать это с социализмом и много размышлял о том, как можно что-то изменить. Самым страшным мне представлялась беспомощность человека перед лицом власти, ее монополизм, поднимавший наверх людей духовно ущербных, обладавших психологией люмпенов, которые из-за своего интеллектуального и духовного убожества отказывают нации в возможности развернуться, раскрыть свои истинные способности. Но еще страшнее, как я сейчас понимаю, люмпен, одетый в тогу демократа.

В своих взглядах я долгое время был весьма близок к марксизму, однако, не связывал происходящее у нас в стране напрямую с реализацией идей марксизма, а полагал происходящее крайне опасной флуктуацией. И только когда в семидесятых годах я стал профессионально заниматься проблемами эволюции биосферы, теорией самоорганизации материи и универсальным эволюционизмом в самом широком смысле этого слова, я начал понимать, сколь убоги были многие наши представления, особенно марксистская философия истории с ее представлениями об упорядоченной череде формаций.

На мои взгляды повлиял один эпизод, в общем незначительный, но, как это часто бывает, повернувший мысли в другую сторону.

В начале зимы тридцать девятого – сорокового года, во время финской войны, я был мобилизован в армию в качестве лыжника. Слава Богу, непосредственно в боях мне не довелось участвовать, но месяца три я прожил на севере Карелии и готовил группы лыжников. По вечерам в командирском бараке велись долгие и, наверное, очень смешные дискуссии. Замечу, что командиры этих лыжных групп были преимущественно мобилизованные студенты, то есть люди достаточно образованные. И вот однажды на полном серьезе обсуждался вопрос: а почему же финны не сдаются? Ведь мы идем их освобождать от ига капитализма! А кто-то вспомнил Бабеля. В каком-то рассказе подобный вопрос задает красноармеец во время войны с Польшей. Но на этого знатока литературы зашикали, – к этому времени Бабель был уже расстрелян. Пришел комиссар батальона, и кто-то ему задал вопрос о причинах отсутствия классовой солидарности у финнов, добавив при этом: «Так что же, лозунг “Пролетарии всех стран соединяйтесь!” больше не работает?»

Я не помню, что нам на это сказал комиссар. Вероятно, нечто невразумительное, потому что я долго, лежа на нарах, не мог уснуть, размышляя на эту тему. А выходит, пролетарии не так уж хотят объединяться, и классовая солидарность не такой уж магнит, который притягивает друг к другу людей одного класса, но разной национальности? И даже вставал крамольный вопрос: а может быть, и вообще все не так, как нас тому учат?

В марте сорокового меня демобилизовали, но тот разговор не прошел даром.

Я стал постепенно понимать, насколько жизнь сложнее любых кабинетных схем, какими бы логичными они ни казались. И у меня понемногу стала складываться собственная система взглядов. Но и гораздо позднее, уже понимая неизбежность расставания с иллюзией социализма, я не мог не испытывать чувства грусти, как в детстве при окончании хорошей и доброй сказки.

Но представления об интеллигентности, усвоенные в раннем детстве, не изменились. Они стали только наполняться новым содержанием и постепенно привели к пониманию роли интеллигенции в общественном развитии.

Тема интеллигенции и эволюция моих взглядов на устройство общества были для меня неразрывно связаны. Начало ревизии своих воззрений, может быть, более точно – начало их формирования, я связываю с одной книгой Карла Каутского, того самого, кого Ленин называл ренегатом. В 1909 году в Петербурге была издана на русском языке работа Каутского «Античный мир, иудейство и христианство». В ней подробно описывается постепенное перерождение коммунизма первых христианских общин в деспотическую иерархию католической церкви с ее безапелляционностью канона и кострами инквизиции. И кончает Каутский свою книгу вопросом: не разовьет ли современный коммунизм такую же диалектику, как и христианский, превратившись однажды в некоторый новый организм эксплуатации и господства? Умным человеком был этот «ренегат»!

Может быть, существуют некие законы эволюции организации, подобные законам биосоциальным. Ведь еще Цицерон писал о том, что монархия неизбежно вырождается в деспотию, аристократия в плутократию, а демократия в хаос. Но, с другой стороны, ведь биосоциальным законам человечество смогло противопоставить нравственность, право, законы государства и ограничило тем самым их эффективность. Может быть, и здесь ум и талант тех, кто способен заглядывать вперед, смогут преодолеть это неизбежное вырождение? Вот так у меня постепенно и возникло представление об ответственности тех, кого хочется назвать впередсмотрящими, кто обладает нужными знаниями, кто способен не замыкаться в своей скорлупе, для кого словосочетание «нравственные начала» не пустой звук, одним словом – интеллигенции.

Через несколько лет во Франции я прочел книгу Хайека «Дорога к рабству». Она тоже произвела на меня большое впечатление и заставила о многом подумать. Но тогда я уже был значительно более самостоятелен во взглядах. Далеко не все я мог у него принять, а кое-что готов был и оспорить. Мне показалось, что Маркс и Хайек в чем-то друг друга дополняют. Но об этом я скажу позднее.

Таким образом, представление об интеллигенции и интеллигентности, которое у меня сформировалось, не всегда соответствует общепринятому. Но именно сочетание гражданственности с нравственным началом и гуманистической системой суждений об устройстве общества у меня и связывается с понятием интеллигентности. В гораздо большей степени, чем с понятием «интеллектуал».

Грызлов и Луначарский

Слово «интеллигент» я впервые услышал, вероятнее всего, от отца. Причем как уличение человека в неинтеллигентности, то есть в отрицательном контексте. В двадцатые годы на Сходне некое семейство то ли Сименковых, то ли Симененковых имело хорошую дачу. В памяти остались большие и светлые комнаты, красивая мебель, рояль – кто-то из семьи любил музицировать – много книг в дорогих переплетах. Сименковы были людьми явно образованными. Был там и мальчик примерно моего возраста. Вероятнее всего, как я сейчас думаю, это была семья преуспевающего нэпмана. В конце двадцатых годов они всей семьей уехали за границу.

Несмотря на внешнюю респектабельность Сименковых, отец несколько раз говорил о том, сколь они неинтеллигентны, как они лгут, даже в мелочах, сколько у них внутреннего хамства, как они не умеют уважать труд других людей. Мне трудно судить о причинах такой оценки, но отец, насколько я помню, не любил говорить плохо о людях. Во всяком случае, я довольно рано понял, что нельзя отождествлять образованность и интеллигентность, которая суть некая высшая категория. Интеллигентность – это обладание особым духовным миром и духовными потребностями, это способность ценить и уважать духовный мир другого человека, может быть, и очень не похожий на собственный. Среди интеллигентных людей могут быть представители самых разных сословий и профессий. Вот такова была моя первооснова понимания интеллигентности, на которую нанизывалось множество конкретных обстоятельств.

В нашем доме на Сходне было три печки, которые в те далекие двадцатые годы топили дровами. И все три печки клал печник Иван Михайлович Грызлов. Он был Мастером. И брал за свою работу дорого – грызловская работа должна была цениться. Как-то он перекладывал одну из наших печек. Работа была закончена, и дед уже собирался заплатить ему. Но Ивану Михайловичу что-то в печке не понравилось. Он остановил деда и сердито сказал: «Погоди, Сергей Васильевич. Ты в печах ничего не понимаешь. А придет понимающий и спросит: кто клал? Ты что ему скажешь? Грызлов». И на следующий день он всю работу сделал заново.

Но не только порядочностью мастера и уважением к собственной профессии Иван Михайлович был мил моему деду. Он о нем говорил так: умнейший и интеллигентнейший человек. Дед любил поговорить с ним о том, что творится в мире. Говорили они долго, не торопясь, внимательно вслушиваясь в слова друг друга, – старый железнодорожный инженер в генеральских чинах и очень немолодой печник. Любила Ивана Михайловича и моя бабушка, и, когда он к нам заходил, она угощала его чаем и с удовольствием вступала в разговоры. Эта симпатия и любовь Ивана Михайловича к чаю, обошлись ему однажды весьма недешево.

Как-то Иван Михайлович зашел к нам, и по традиции бабушка предложила ему чаю. Он с охотой согласился. Чай он пил вприкуску, любил его очень крепким и пил много, особенно когда разговор был ему интересен. Но тут в моем рассказе я должен сделать маленькое отступление. У бабушки, как и у большинства пожилых людей, был крепковат желудок. И она пила на ночь отвар александрийского листа. Теперь его стали называть, кажется, «сенна». На кухне всегда стоял чайник с этой заваркой. На вид это был очень крепко заваренный чай, а на вкус? Но о вкусах не спорят.

Разговор в тот день с бабушкой был, видимо, Ивану Михайловичу очень по душе, и он пил, похваливая чай, стакан за стаканом. И выпил весь чайник. Когда Грызлов ушел, бабушка вдруг обнаружила, что она по ошибке наливала вместо чая отвар александрийского листа. Чем окончилась эта история и как перенес пожилой человек такую порцию слабительного, я, к сожалению, не знаю. Но отношения сохранились самые добрые.

Я не раз убеждался, что среди простых русских людей нередко встречаются люди глубокой интеллигентности, со своей системой взглядов, выработанных долгим размышлением и природной мудростью. Таким был и мой старшина Елисеев, с которым я провел бок о бок несколько трудных фронтовых лет.

И еще один эпизод, повлиявший на мое отношение к проблеме интеллигенции.

Отец был исключен из числа сотрудников Московского университета сразу же после революции. Но все время надеялся вернуться к преподавательской и научной деятельности. Однажды по совету своих университетских учителей он написал письмо Луначарскому с просьбой восстановить его в университете на любых условиях. Тогда времена были иные, чем теперь, и несмотря на всю их суровость члены правительства иногда отвечали на письма. Луначарский пригласил отца приехать к нему на дачу. День был воскресный, и отец уехал на встречу окрыленный и полный надежд. Вернулся он поздно вечером очень расстроенный и весь дрожал от обиды.

Как оказалось, никакого серьезного разговора, на что надеялся мой отец, так и не состоялось. Отец даже ничего и не смог сказать Анатолию Васильевичу, которого все считали интеллигентнейшим человеком, чуть ли не совестью партии.

Луначарский принял отца в холле большой двухэтажной дачи, где довольно долго заставил его ждать. Он спустился к нему в халате, который был едва застегнут. Держа в одной руке письмо, а другой придерживая полы халата, даже не предложив сесть, Анатолий Васильевич начал сразу говорить на повышенных тонах: «Как вы можете мне писать такие письма! Неужели вы и те, которые за вас ходатайствуют, не понимают, что вы здесь никому не нужны, что вам никто никогда не доверит обучать студентов?! Скажите спасибо за то, что партия вас пока терпит».

Надежды отца рухнули, причем навсегда! А ему тогда еще не было и сорока. Он был сильный и энергичный человек. И самым большим его желанием было служить России. Можно представить себе его состояние! Сцена возвращения отца у меня и сейчас перед глазами: поникший, сидит он в столовой на стуле. Дед стоит посреди комнаты. Отец говорил примерно так: «Он же министр, не может же министр не понимать, что России без грамотных людей не обойтись. Да и как он мог говорить со мной, как барин с холопом? Ведь он же интеллигентный человек!» Дед подошел к отцу и положил ему руку на плечо: «Успокойся, малыш, – так дед всегда называл отца, – какой он интеллигентный человек!? Хам он. И все. Я тебе еще в девятьсот третьем году показывал его писания о Чехове, где он говорит, что Антон Павлович только и умеет делать, что пускать слюни по поводу судьбы трех сестер. Да может разве интеллигентный человек, да еще русский так не понимать Чехова? А кто Блока голодом уморил? Был самовлюбленным хамом, таким и остался. А ты… министр, интересы России…» – и т. д. Гумилева еще вспомнил.

Финал разговора я тоже помню. «Будет ли когда-нибудь в России интеллигентное правительство?» – На этот вопрос дед реагировал очень спокойно: «Не волнуйся, будет! Будет! Только твои «интеллигенты» такое еще наворотить сумеют, что сам не обрадуешься!» Я уже рассказывал о том, что главной бедой России дед считал Февральскую революцию и тех интеллигентных людей, которые разрушили в России власть.

Вот так, будучи десятилетним мальчишкой, я уже знал, что печник Иван Михайлович Грызлов – интеллигентнейший человек, а Анатолий Васильевич Луначарский – хам и прохиндей, не имеющий никакого отношения к русской интеллигенции. С такими разноречивыми представлениями об интеллигенции я входил в жизнь. А в целом, как я сейчас понимаю, эти взгляды были правильными или почти правильными. Я тогда уже четко понял, что не столько образование, сколько определенное нравственное начало должно быть заложено в человеке, чтобы он имел право считаться интеллигентным. Но и этого мало: интеллигенту должны быть присущи определенные интересы, выходящие за пределы его профессии, его семьи, его повседневности.

Разбитое вдребезги

Году в пятьдесят девятом мне довелось провести пару месяцев в Фонтенбло, в Центре, который занимался проблемами управления техническими системами. Тогда Франция еще входила в военный союз НАТО, которому и принадлежал этот Центр. Никто, в том числе и я сам, не понимали, почему меня туда не просто допустили, а даже и пригласили. И почему НАТО мне платит деньги. И неплохие! Я думаю, что всему вина – перебюрократизация. Ее во Франции не меньше, чем у нас. Вероятно, и в НАТО тоже. Впрочем, никаких секретов я там для себя не открыл, а уровень управленческой науки там оказался существенно ниже, чем у нас. И чем я ожидал. Да и использовать компьютеры в то время мы умели получше, чем французы. Впрочем, все, что там делалось, хотя и не было очень интересным, но подавалось как самое-самое… Французы и вправду все умеют подавать. Нам бы так научиться, как они, превращать рахитичных и плоскогрудых горожанок в принцесс, а перемороженную треску – в лабардан, о котором писалось еще во времена Петра Великого. Но мне грех было жаловаться на что-либо, поскольку я оказался окруженным вниманием и заботой.

Никаких особо интересных дел, с научной точки зрения, там не было, хотя и встречался я со многими довольно известными людьми. В это время там был и американец Калман, человек примерно моего возраста: он уже был сверхзнаменит как автор «фильтра Калмана». Мне он показался человеком не очень образованным, во всяком случае, по московским математическим меркам, надутым и с огромным самомнением – свойством, весьма обычным для американцев. В общении он был не очень приятен, и я старался его избегать.

И, честно говоря, моя основная жизнь протекала вне Центра, хотя я там бывал пять, а то и шесть дней в неделю, что, впрочем, не мешало мне наслаждаться давно забытым бездельем.

Устроен я был неплохо. Поселили меня в Латинском квартале, кормили в Фонтенбло бесплатно, да еще давали в день шестьдесят франков, что по тем временам позволяло жить весьма свободно. Для сравнения: месячное жалованье полного профессора составляло тогда около трех тысяч франков, и на них надо было содержать дом, семью и самому как-то кормиться. Но самое главное – мне дали машину! Им, видите ли, было дорого возить меня из Парижа в Фонтенбло. «Не согласится ли господин профессор сам сидеть за рулем казенной машины. Мы, конечно, его можем устроить в гостинице Фонтенбло. И тогда можно будет обойтись без машины. На ваш выбор, господин профессор». Стоит ли говорить о том, какой выбор я сделал?

Машина, которой я пользовался без каких-либо документов, «Рено-5» или «Рено-6», была довольно посредственная по европейским стандартам. Но по сравнению с моим задрипанным «Москвичем-406» – просто роскошная. Приезжая на работу, отдавал ключи от машины некоей даме, и ее (не даму, а машину) чистили, заправляли, и я не знал никаких забот.

В этих условиях заниматься «фильтром Калмана» или методами оптимального управления было, по меньшей мере, неразумно. Тем более, что Фонтенбло по дороге к замкам Луары и прочим достопримечательностям, которые каждый русский знает по романам Дюма.

Теперь, оглядываясь назад, я вижу, сколь правильно вел себя тридцать с лишним лет назад, когда все наши действия были скованы веригами «кодекса коммунизма» и жесточайшей регламентацией. Никогда больше я не был за границей столь свободен и материально обеспечен одновременно. И месяцы, предоставленные мне судьбой, я жил в непохожести чужой жизни. Я впитывал в себя эту фантастическую непохожесть, стараясь многое понять. Как это понимание пригодилось в будущем! Оно помогло мне в становлении собственного «я».

По характеру деятельности мне приходилось иметь дело не только с математиками, но и с инженерами-электронщиками. Среди них я встречал довольно много людей с русскими фамилиями. Преимущественно это были люди моего возраста или чуть постарше, получившие образование уже во Франции и покинувшие родину в детском возрасте, но еще хорошо говорившие по-русски. Среди них были люди и постарше, отторгнутые Советами в середине двадцатых годов.

Знакомства устанавливались непроизвольно, однако настороженность сохранялась довольно долгое время. У них вызывала подозрение моя раскованность, пусть неважный, но свободный французский язык и даже то, что я оказался в натовском Центре. Но русские есть русские, как они не похожи не французов! Их души постепенно раскрывались, и я был принят в русское «техническое братство»: меня приглашали в гости, мы вместе ездили на экскурсии, ходили в театр… Я беседовал с русскими специалистами, которым французская электротехника и электроника во многом обязаны своими успехами.

Но мне довелось прикоснуться там и к другому миру, миру русской гуманитарной мысли.

Как-то в обеденный перерыв я гулял по дворцовому парку Фонтенбло. И, обгоняя двух беседующих немолодых людей, услышал русскую речь. Я извинился и задал по-русски какой-то незначительный вопрос. Они ответили тоже по-русски, и мы постепенно разговорились. Один из гулявших оказался хранителем музея Фонтенбло профессором Розановым, одним из родственников знаменитого Василия Васильевича Розанова.

Завязалось знакомство. Началось все с книжек, которые мне давал читать мой новый знакомый. Главным образом, русских авторов, живущих в эмиграции. Тогда я впервые познакомился с Бердяевым, Ильиным. Прочел по-французски Хайека, «Дорогу к рабству», читал русские газеты – все было чертовски интересно! По субботам заходил к Розановым пить чай. Они жили в казенной квартире в одном из крыльев дворца. Собирались на открытой веранде, где мадам Розанова накрывала настоящий русский чай с самоваром и собственного изготовления вареньем, бывали и пироги. Эти посиделки мне были очень приятны – они так напоминали наши субботние семейные вечера двадцатых годов.

На чай обязательно кто-нибудь приезжал – собиралось небольшое русское общество. По-моему, основной причиной сборов была не традиция, а моя персона – гостей угощали не только домашним вареньем, но и настоящим московским профессором.

Одним словом, создалась уникальная возможность познакомиться с «осколками разбитого вдребезги». С кем я только там не встречался! Особенно запомнилась встреча с дочерью великого русского микробиолога, основателя Института экспериментальной медицины в Петербурге С. Н. Виноградского. Она близко знала многих русских ученых-естественников. Так, она встречала Вернадского во время его пребывания в Париже в двадцатых годах, участвовала вместе с ним в семинарах Бергсона и помнила, как Ле Руа на одном из этих семинаров предложил термин «ноосфера», который тогда я впервые и услышал. О Вернадском в те годы я почти ничего не знал.

Эта дама была уже очень немолода. Я отвез ее на машине в Париж и еще однажды с ней виделся. Она мне рассказывала интересные детали их жизни во время оккупации Франции, о том, как Сергей Николаевич Виноградский вместе с одним застрявшим в Европе молодым американцем проводил эксперименты в домашней лаборатории где-то в окрестностях Парижа. Я невольно подумал о том, насколько немецкая оккупация Франции была непохожа на то, что происходило у нас, в России, где было не до экспериментов, да еще в домашней лаборатории. Рассказала и о том, как Сергей Николаевич написал книгу, учебник по микробиологии, и послал ее после войны президенту нашей Академии наук с надеждой, что ее напечатают по-русски для русских студентов, и многое другое. Она знала и других моих знаменитых соотечественников. Так, я узнал о том, что В. А. Костицын, несмотря на преклонные годы, участвовал в Сопротивлении, о его печальных последних годах, когда Советское правительство отказало ему в просьбе о возвращении.

Однажды на субботнюю веранду привезли Александра Бенуа – это было, кажется, за год до его кончины. Он с грустью поведал свою эпопею превращения в эмигранта. Как я понял, он просто не получил обратной визы из заграничной командировки. А в те годы он был первым хранителем Эрмитажа. Другими словами, Советское правительство просто не разрешило директору Эрмитажа возвратиться из служебной командировки к себе на Родину.

Накануне памятной субботы я был в Grande Opera и разглядывал шагаловскую роспись. Честно признаюсь, я не поклонник позднего Шагала, и мне не очень нравятся его летающие витебские человечки. Тем более неуместными они мне показались в первом театре Франции. И я сказал о том, что меня удивляет постепенная потеря французами их вкуса и артистичности. Мои суждения были с удовлетворением приняты чаевничающим обществом. Этот микроэпизод протянул еще одну ниточку между мной и моими бывшими соотечественниками: мы одного рода-племени. Это чувство было приятным: большевики приходят и уходят, а Россия остается!

Одним словом, я имел самые широкие возможности прочесть многие страницы удивительной истории русской интеллигенции. Но с легкомыслием молодого варвара, хотя я был уже не так молод, к этому времени мне пошел уже пятый десяток, все слышанное и виденное я воспринимал в качестве экзотики и дополнения к тем туристским впечатлениям, которые дала мне неожиданная двухмесячная командировка в страну д’Артаньяна. И у меня не осталось ничего, кроме путаных воспоминаний.

Но, восстанавливая разговоры и впечатления, я понимаю теперь, что судьба сводила меня с людьми глубоко трагичной судьбы. И хотя все мои новые знакомые были неплохо устроены, а по нашим советским меркам они были просто богаты, жить им было очень непросто. Иметь в кармане французский паспорт и некоторое количество франков еще не означает быть французом. Они всюду были чужаками. И самое главное – они думали о России, они жили Россией, как я, как мои друзья живут ею сейчас, как мы жили ею всегда. Именно этим они и отличаются от современной эмиграции, которая бежит от дороговизны, от «колбасной недостаточности», о будущем России не думает и хочет побыстрее натурализоваться. Мои тогдашние знакомые не собирались превращаться во французов.

Многие из них подумывали о возвращении в Россию. Кое-кто даже говорил со мной об этом. И спрашивал совета. Что я мог ответить? Если речь шла о специалистах, об инженерах, то я прекрасно понимал, что наш советский инженерный корпус был тогда неизмеримо сильнее французского, и прямой нужды в их переезде не было, хотя большинство из них, безусловно, нашло бы себе достойные места в той же сфере ВПК. Но допустят ли их до такой работы наши всесильные органы? Я рассказывал о трудностях и, вспоминая собственную судьбу, не советовал торопиться.

Иное дело гуманитарная интеллигенция – ее нам, конечно, катастрофически не хватало. Советские гуманитарии тех лет – я не говорю о небольшой группе зарождавшихся «шестидесятников» и отдельных молчащих мыслителях – представляли собой очень неприглядное явление. Флаг держали приспособленцы и в науке, и в искусстве. Разве они допустили бы какую-нибудь конкуренцию? Она ведь бы была для них убийственной – речь шла о людях неизмеримо более широкого кругозора и более высокой культуры.

Да и принципы соцреализма: допустил бы ЦК, даже в период хрущевской «оттепели», возрождение старого российского либерализма и разномыслия? Ответ для меня был однозначен, и я уходил от разговоров, связанных с проблемой возвращения, мне не хотелось огорчать моих любезных хозяев.

Одно я понимал точно: в постбольшевистское время, которое неизбежно настанет, нам больше всего будет недоставать гуманитарной культуры.

Государство и народ, базис и надстройка

На протяжении многих лет у нас формировалось превратное представление об интеллигенции и ее месте в обществе. Конечно, понятие «интеллигенция» неотделимо от интеллектуальной деятельности – не от интеллектуального труда, а от духовной жизни человека, общества. Далеко не всякий интеллектуал – интеллигент. И наоборот. Но связь интеллигенции и «надстройки» неоспорима: интеллигенция – ее носитель.

Взаимоотношения базиса и надстройки у нас трактовались до удивительности примитивно. Надстройка, то есть интеллектуальная и духовная жизнь общества, представлялась не просто как нечто вторичное по отношению к базису, а почти как его следствие. В таком контексте роль духовного начала, традиций народа, его истории рассматривалась лишь с утилитарных позиций: интеллигенция – «прослойка», задача которой состояла в выполнении задаваемой ей квалифицированной работы. Именно «задаваемой». Считалось, что содержание этой работы, в том числе и творческой, – прерогатива не интеллигенции, не творческой личности, а государства «рабочих и крестьян», которое само знает, что нужно народу. Интересы государства отождествлялись с интересами народа. А интеллигенция должна была выполнять «социальный заказ» – такова была общепринятая доктрина.

В действительности все бесконечно сложнее. Во-первых, интересы государства и народа – совсем не одно и то же. В либеральном обществе государство – лишь один из институтов гражданского общества, и оно, разумеется, неспособно отразить всю палитру общественных интересов. Тем более, в тоталитарном обществе, ибо в нем государство действует, следуя определенной доктрине. А всякая доктрина представляется справедливой лишь определенной и довольно узкой группе людей. Значит, какова бы ни была организация общества, интересы государства никогда не могут быть тождественны «интересам народа» – понятие, которое еще следует расшифровать. В лучшем случае, они могут более или менее соответствовать интересам тех или иных групп людей.

Во-вторых, в определенных условиях духовный настрой общества, система утвердившихся моральных и этических норм и шкала ценностей, формирование которых далеко не всегда мы способны объяснить, могут оказаться не только следствием, но и причиной глубочайших перестроек общественной организации. И эти изменения на долгие годы могут определять развитие того самого базиса, следствием которого надстройка, казалось бы, и должна являться.

Особенно велико влияние надстройки на структуру базиса и жизнь народа в критические периоды. Вот почему история наших ближайших десятилетий, развитие экономики, условия жизни будут в очень большой степени зависеть от тех идейных и нравственных начал, которые сейчас формируются.

Значит, сейчас не на правительство и государство, а именно на интеллигенцию ложится основной груз понимания сегодняшней ситуации и сопоставления альтернатив развития. Именно интеллигенции предстоит разобраться в том, что и почему происходит, что следует сохранить из прошлого: глобальный нигилизм очень опасен, он иссушает душу народа, несет озлобленность, лишает людей одного из самых замечательных свойств, присущих человеку, – умения прощать. Вот в таком контексте нам и предстоит критический пересмотр многих положений этики и нравственности, которые за три четверти века стали хрестоматийными. И нельзя сводить мораль лишь к надстройке и общественному сознанию. Она уходит в глубину подсознания, она связана с основами человеческого общества как такового, хотя каждой нации, каждому классу и даже каждой общественной группе свойственны собственные нормы поведения. В конечном счете, понятия добра и зла, вечных истин – это концентрированный опыт рода человеческого от первых этапов антропогенеза до сегодняшнего дня.

Как и многие, я полагаю, что материальное бытие первично. Но это лишь общее философское положение. В реальности материальное и духовное начала слиты воедино множеством опосредованных связей. И носят эти связи неоднозначный, а порой и противоречивый смысл.

Цивилизация и нравственность совсем не синонимы. И в то же время они неотделимы. Нравственность – это сердцевина цивилизации. Можно с этим соглашаться или нет, но для меня это – аксиома, изначальный постулат, ибо я глубоко убежден, что любая цивилизация, потерявшая нравственность, потерявшая свою духовность или просто ослабившая моральные устои, обречена на деградацию, на постепенное вырождение, ее ожидает уход с исторической сцены. Мало ли примеров нам дает история для подтверждения сказанного! Достаточно вспомнить историю Древнего Рима. Почитайте того же Каутского.

Цивилизация не тождественна и понятию «культура». Это тоже одна из составляющих цивилизации, и как таковая она определяет нормы поведения людей. Она переплетается с моралью и является одним из способов, может, даже важнейшим, обуздания дикости, агрессивности, доставшихся нам от наших далеких предков и, увы, записанных в наших генах, как и биосоциальные законы, составляющими которых они являются.

Никогда нельзя забывать того, что общий предок всех ныне живущих людей, кроманьонец, биологически сформировался много десятков тысяч лет тому назад, когда он жил в окружении могучего зверья, и его психическая конституция была приспособлена к почти звериному бытию тех далеких времен. И совершенствование человека прекратилось уже именно тогда, на исходе древнего каменного века. Значит, психические и физиологические особенности человека, заложенные в наших генах, то, что мы сейчас наследуем, не могли быть ни чем иным, как результатом приспособления к условиям жизни предледниковых эпох. И они совершенно не соответствуют современным условиям технического сверхмогущества и стремительного нарастания знаний в самых разнообразных сферах. Человек должен уметь своевременно скомпенсировать те биосоциальные законы, которые регулировали жизнь первобытного стада и сегодня уже не соответствуют изменившимся условиям жизни, правилами общежития, новой нравственностью. Иначе беда, иначе катастрофа! В этом и состоит смысл общественной фазы эволюции общества, которое должно уметь вводить в атомный век охотников за мамонтами.

Вот почему сегодняшнее общество не сможет жить без «духовной цивилизации», без культуры, искусства, вот почему человеку необходимы законы цивилизованного поведения, включающие в себя всю совокупность запретов, или табу, как они назывались на заре цивилизованной жизни, или юридических норм и нравственности, как мы привыкли их называть сегодня. И роль всех этих неэкономических, «надстроечных» факторов в судьбах человечества будет нарастать не менее быстро, чем будет расти сложность нашей жизни, сложность и объем того, что мы привыкли называть базисом.

Цивилизация и ее составляющие – нравственность, культура, законы (юридические нормы) – обеспечивают преемственность поколений, преемственность поведения и образа мышления людей. Это своеобразная память людская, память о том положительном опыте, который накопило человечество с древнейших времен. И она всегда открыта для будущего. Все богатства цивилизации не дают нам жестких регламентации при выборе наших действий. В этом отношении они действуют совершенно иначе, чем условные рефлексы. Но они всегда выступают источником поиска в преодолении накатывающихся трудностей. Это вехи, показывающие направление брода в потоке событий, именуемых историей.

Цивилизация – это одновременно и фильтр, отсеивающий ложь всех видов от истины, которую мы не всегда и знаем, но которая необходима людям, как воздух. Первый признак упадка цивилизации и деградации народа – это распространение лжи. Становясь нормой общества, она, подобно метастазам, начинает пронизывать общественное поведение и общественное сознание, лишает его силы, надежды, оптимизма… Лишает веры в человека, в его способность к целенаправленным коллективным действиям.

Цивилизация – это тонкая нить, связывающая прошлое и будущее. Если происходит ее обрыв, то надо начинать все или почти все сначала. А это, по-видимому, далеко не всегда возможно. И тогда общество снова погружается в невежество и дикость. Вот почему ослабление или даже быстрое изменение всего комплекса особенностей общественных отношений, общественного сознания и общественного поведения, которые формировались поколениями, означает для нации в большинстве случаев катастрофу и постепенный уход с исторической сцены.

Я много занимался анализом возможных последствий ядерной войны, пытался думать о том, что может произойти в результате других экологических катаклизмов. В конце концов, у меня возникло представление об экологическом императиве и его неизбежном спутнике – императиве нравственном. И я пришел к убеждению, что обрыв нити между прошлым и настоящим представляет и для отдельных народов, и для человечества в целом смертельную опасность, не менее страшную, чем разрушение связей между человеком и природой. Такие размышления заставляют понимать, скорее даже – чувствовать, насколько цивилизация, культура, нравственность деликатные и хрупкие конструкции. Никогда нельзя забывать о том, что это тонкие пленки, препятствующие кипящему потоку человеческих страстей, и достаточно порой, казалось бы, незначительного всплеска, чтобы этот поток снес непрочные заслоны цивилизации и обнаружил первобытную природу человека. Не это ли произошло в Иране, когда за считанные месяцы он из века двадцатого снова оказался отброшенным в восьмой? А разве в нашей истории не произошло нечто подобное? Не об этом ли нас предупреждал Менделеев в своих «Сокровенных мыслях»? Вот почему сегодня, в наше смутное время, меня так заботят те зыбкие мостки, которые связывают Россию времен, скажем, ее серебряного века с нынешней, постбольшевистской, Россией. Три четверти века мы не только теряли, но и приобретали. Как опасно этого не заметить и отбросить приобретенное вместе со всем тем страшным, что было в нашей жизни.

Цивилизация никогда не бывает безликой. У нее всегда глубокие национальные и исторические корни – в языке, культуре, религии, нравственных принципах. Если новые идеи и новые догмы с ними не согласуются, то они отторгаются народом. Мы это видим на собственном опыте. Один очень неглупый человек сказал мне однажды: «Октябрь отбросил культуру, совершенно чуждую русскому народу, – культуру русской интеллигенции». В этой фразе по меньшей мере две ошибки. Они тесно связаны между собой и дают совершенно неверную трактовку проблемы «Октябрь и судьбы культуры». Прежде всего, революция не приняла культуры России и, отторгая ее, отторгла и ее носителей – русскую интеллигенцию. Не народ, а революция! И кроме того, никакой специальной культуры русской интеллигенции, противостоящей культуре народа, просто не существовало. Еще раз: была русская культура и ее носитель – интеллигенция. Были и ее истоки: культура деревни и города, тоже отторгнутые Октябрем!

Такое отторжение было неизбежным. Вспомним историю Великой Французской революции – там ведь было почти то же самое. Там даже придумали новые названия месяцев и новое летосчисление. Любая революция – попытка построить нечто совершенно новое, реализовать в стране новые формы жизни, новые формы культуры, новые философию и миропонимание, утвердить новые ценности, которые противостоят старым! Отсюда неизбежное отторжение всего того, что было создано духовным миром народа: и городом, и деревней, и интеллигенцией. И попытка заменить отброшенные ценности новыми, рожденными эйфорией победы, вероятно, сопутствует любой революции.

Связь культуры, народа и его передовых представителей – интеллигенции неоднозначна и противоречива. Верно и то, что интеллигенция всегда была достаточно далека от народа: во все времена народные массы не без труда усваивали ее идеи, надежды, чаяния. Вспомним хотя бы историю хождения в народ. Недаром же до революции «господ» и «смердов» отличали даже по одежде. И не мешает вспомнить, что в 1917–1918 годах вместе с помещичьими усадьбами горели и замечательные библиотеки, коллекции картин, не вызывая у зрителей и организаторов пожаров никакого сожаления. Вспомним хотя бы судьбу усадьбы Блока.

Вместе с тем культура и цивилизация в целом имеют всегда глубокие народные корни. И интеллигенцию, так же как и ее культуру, нельзя отделить от народа, ибо народ – это дерево, веками растущее на одной и той же земле. А интеллигенция подобна листьям этого дерева. К ним всегда идет благотворный ток – от корней к листьям, иначе листья увянут. Но вспомним также, что всегда существует и обратный ток – сверху вниз, ток, который укрепляет и ствол, и корни, ток, без которого растение жить не может.

Носителем культуры является интеллигенция. Но не надо ставить знака тождества между людьми умственного труда, служителями культуры и интеллигенцией. Я знаю многих людей, как у нас, так и за границей, занимающихся радиоэлектроникой, программированием, отличных мастеров своего дела, людей вполне уважаемых, бесспорных интеллектуалов, которых в то же время я никак не рискнул бы назвать интеллигентами. Сегодня научно-технический прогресс стирает постепенно грани между белыми и синими воротничками. И по образу жизни, и по характеру одежды, да и по материальной обеспеченности различные категории людей теперь уже мало отличаются друг от друга. Но это вовсе не означает, что численность интеллигенции заметно возрастает, хотя стремительно возрастает ее значение в судьбах человечества.

Всем известно, что понятие «интеллигенция» чисто русского происхождения. И уже от нас оно перекочевало дальше. Точного аналога этого нашего термина ни в одном европейском языке нет. Широко используемое слово «интеллектуал» совсем не является его эквивалентом. Среди интеллектуалов, способных рассуждать о высоких материях, я встречал не только людей интеллигентных, но и откровенных хамов, занятых устройством лишь собственных дел, поведение которых никак не отвечает мерилам интеллигентности. Во Франции в XVIII веке бытовало слово «философ». Я думаю, что тот смысл, который тогда в него вкладывали, более или менее близок к нашему современному понятию «интеллигент».

Интеллигент – это всегда человек ищущий, не замыкающийся в рамках своей узкой профессии или чисто групповых интересов. Интеллигентному человеку свойственны размышления о судьбах своего народа в сопоставлении с общечеловеческими ценностями. Он способен выйти за узкие горизонты обывательской или профессиональной ограниченности. Одним из первых известных нам русских интеллигентов был, я думаю, знаменитый протопоп Аввакум. Впрочем, у любого народа всегда есть интеллигенты.

Во второй половине XIX века в России возник довольно заметный слой интеллигенции со своим духовным миром, своими традициями, со своими слабостями, своей силой! С ним связаны те удивительные взлеты русской культуры, которые дали миру замечательных писателей, художников, музыкантов и, конечно, ученых. Среди интеллигентов были люди разных сословий: и аристократы, и крупные чиновники, и купцы вроде Третьякова или Мамонтова. Что касается русской научно-технической интеллигенции, то в массе своей она комплектовалась из разночинцев.

И как бы ни были глубоки народные корни, интеллигенция в немалой степени оторвана от народа, между ними всегда имеется определенный барьер. Его не может не быть. Люди разные, и не всем природой и судьбой дана способность абстрагироваться от повседневных забот и думать о том, что «их непосредственно не касается». Да и образованность – не лишний атрибут! Вот и возник постепенный отрыв интеллигента.

И тем не менее, интеллигенция плоть от плоти, кровь от крови своего народа. Более того, общий подъем культуры народа, его образа жизни, его стандартов мышления, характера интересов и самое главное – раскрытие творческого, духовного, нравственного потенциала зависело, прежде всего, от интеллигенции. Это не просто листья, а именно энергетический блок растения, именуемого народом, это тот механизм, который улавливает энергию Солнца и с помощью хлорофилла питает все его остальные части. И все новое и полезное, в том числе и чувство красоты, гармонии, даже если оно и зарождается в толще народа, как сквозь фильтр, проходит через интеллигенцию лишь затем, чтобы порой уже в совсем измененном виде стать общим достоянием народа. Эта роль интеллигенции особенно хорошо просматривается на эволюции образа жизни, характера и привычек народа.

Исчезновение интеллигенции или исключение ее из духовной жизни общества – это трагедия для нации. Это может кончиться ее нравственной смертью. И, во всяком случае, это – постепенный отход народа от рампы истории в глубину ее сцены. Восстановление интеллигенции требует поколений. Нельзя говорить о «подготовке интеллигенции». Развитие интеллигенции, ее становление – процесс, качественно отличный от подготовки квалифицированного рабочего, инженера или физика-ядерщика. Это естественный процесс саморазвития нации.

Во все времена, во всех странах интеллигенция вызывала и вызывает подозрение высших слоев общества, и особенно власть имущих. И не без оснований! Ей от природы свойственна известная фронда по отношению к любому режиму, чувство недовольства происходящим, где бы и что бы ни происходило, неспособность полностью адаптироваться к окружающему и безоговорочно принять существующее положение вещей, каким бы оно ни было. Это и порождает подозрительное к ней отношение.

Но именно в этом и ее сила! Ибо чувство недовольства и стремление к поиску, к отысканию альтернативы установившемуся образу жизни, осмыслению путей его исправления – гарантия прогресса.

Интеллигенция рождает иногда бунтарей, революционеров, но никогда не рождает тиранов. Из ее среды выходят мыслители, художники, но не сталины и гитлеры.

Интеллигенцию принято называть прослойкой, не относя ее ни к какому классу. Хотя и существуют выражения «буржуазная интеллигенция», «пролетарская интеллигенция» и т. д., однако подобные выражения не несут особого смысла, ибо интересы и цели интеллигенции прямо никак не связаны с интересами того или иного класса. Можно привести множество примеров, когда представители так называемой дворянской или буржуазной интеллигенции оказывались выразителями интересов пролетариата. И наоборот, выходцы из слоев рабочих могли оказаться в роли адвокатов буржуазии. Порождать интеллигенцию – это свойство народа, его социальной и биологической природы, хотя, конечно, каждый интеллигент в зависимости от характера своего воспитания и жизненного пути отражает те или иные взгляды и традиции – классовые, национальные…

Есть еще одна особенность интеллигенции, которая порой раздражает государственных деятелей. Это ее тенденция к интернационализму, ее космополитичность, если угодно. Интеллигент от природы наделен способностью думать о вопросах общечеловеческих, к какой бы нации он не принадлежал, каковы бы ни были его вероисповедание, партийная принадлежность и цвет кожи. Нельзя, конечно, представить себе интеллигента вне национальности, даже если он сам себя называет «гражданином мира». И тем не менее, интеллигенты разных стран легко находят общий язык и общие интересы. Мне приходилось говорить с японцем о русской музыке, с латиноамериканцами об исламском фундаментализме. И мы были друг другу интересны, да и образ мышления у нас оказывался достаточно схожим. Во всяком случае, я понимал интеллигентного японца лучше, чем партийного аппаратчика или современного молодого бизнесмена!

Как-то в самолете из Брюсселя в Нью-Йорк в конце семидесятых годов я познакомился с одним бельгийским интеллигентом, по специальности врачом. Когда мы стали говорить о его партийной принадлежности – он читал «Drapeau Rouge», орган бельгийской компартии, – он, сказавшись беспартийным, тем не менее, назвал себя розово-зеленым. Приняв его манеру выражаться, я назвал себя красно-зеленым, добавив, что весьма активно и в научном и в общественном плане занимаюсь проблемами энвайронментального характера. И тут согласившись, что у нас есть широкая общая платформа для размышлений и действий, он поделился со мной мыслями, которые мне действительно были близки.

– Знаете, что отделяет нас, европейских интеллигентов левого толка, людей, которые с симпатией относятся к странам социалистической ориентации, от всех вас, живущих за железным занавесом? Наверное, нет! Это слова вашего коммунистического гимна:

Du passe faisons une table rase

Foule esclave, debout! debout!

(Точный перевод: «Из всего прошлого сделаем чистую доску, толпы рабов, вставайте! вставайте!..» Эти строки имеют несколько иное звучание, чем их русский перевод:

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем.

Значит, по исходной французской версии разрушить надо не только мир насилья, но и вообще весь старый мир.)

Прочтя мне эти строчки, мой сосед по самолету продолжал: «Для того чтобы с нами иметь дело, вы должны нас понять. Мы с большой симпатией относимся к идеям социализма, но не хотим, чтобы судьба замков Луары была похожа на то, что происходило у вас в начале революции, мы не хотим, чтобы на месте Реймского собора появилась лужа с хлорированной водой. Мы хотим, чтобы все ценности тысячелетней цивилизации достались нашим потомкам. Так что либо мы, либо чистая доска. Да и рабов уже не осталось: где вы найдете лионских ткачей?»

Как все подобные слова гармонировали с моим мировосприятием, с тем, что я еще ребенком слышал во время субботних вечеров у нас дома!

А теперь такие мысли уже и не требуют комментариев и доказательств – за последнюю сотню лет в нашем мире многое изменилось, и конец нынешнего века совсем не похож на его начало. Резко возросла роль интеллектуального начала в судьбах человечества, а следовательно, и роль интеллигенции, значение культуры, духовного и гуманистического начал.

Но самое главное, что поняла, как я надеюсь, интеллигенция конца нынешнего столетия, – ничего и никогда нельзя уничтожать до самого основания; только постепенная и очень осторожная эволюция способна уберечь самое прекрасное и самое хрупкое произведение человеческого гения – цивилизацию и культуру, а значит, и надежду на «человеческое существование».

В той модели социализма, которую пытались реализовать на половине планеты, роль культурного наследия, роль национальных традиций, национального менталитета не только недооценивалась, но и не обсуждалась сколько-нибудь серьезно. Разве можно принимать полуграмотную болтовню пролеткультовцев и их не более грамотных оппонентов за попытку понять, что значит культура народа? Это еще предстоит осмыслить – его духовную жизнь, его традиции, науку, религию. Предстоит еще понять, что все это связано нерасторжимыми нитями, что все это родилось не случайно, а есть естественное свойство естественной жизни народа. Но в те послереволюционные годы могли говорить лишь только недоучки, а интеллектуальная Россия была принуждена молчать. Это и послужило одной из причин того нигилизма по отношению к духовным ценностям, по отношению к интеллигенции, к интеллектуальной и духовной жизни, который, в конечном счете, самым печальным образом отозвался на судьбах нации.

Как иначе можно объяснить уничтожение храма Христа Спасителя, построенного частично на народные деньги в память изгнания Наполеона с нашей земли? Как можно понять ликвидацию в конце двадцатых годов движения краеведов, гибель и изгнание целого слоя интеллигенции из Советского Союза после окончания гражданской войны?

Изгнание интеллигенции часто мотивируют тем, что она не принимала Советской власти.

Я думаю, что мотивы уничтожения интеллигенции были иными и более глубокими – они были следствием доктрины и мотивировались логикой борьбы за «конечные цели», которые, как правило, никогда не формулировались, а облекались в некоторую утопическую форму.

В самом деле, отношение интеллигенции к Советской власти было далеко не просто. Конечно, она внутренне не могла принять и не приняла большевизма. Но подавляющее число ее представителей, в особенности в научно-технической и инженерно-технической среде, были готовы сотрудничать и сотрудничали с Советской властью подобно тому, как это происходило в моей семье. Научно-техническая сфера по природе деидеологизирована, в любом случае речь шла о служении стране, а не режиму. Дело в том, что старая интеллигенция в своей основной массе была высоко патриотична. Куда более патриотична, чем современная «демократически настроенная интеллигенция», которая безропотно (а часто и «на ура») приняла разрушение великой тысячелетней страны.

Я не говорю об оправдании изгнания. Разве критическое отношение к правительству может служить аргументом для того, чтобы лишить народ его интеллигенции, его «впередсмотрящих», наиболее талантливых и думающих людей? В реальности это была борьба за власть, за умы и души людей. В этой борьбе человек вроде Розанова или Бердяева был для этой власти в миллион раз опаснее дюжины контрреволюционных атаманов.

Причина уничтожения нашей интеллигенции была та же, что и причина исхода немецкой интеллигенции из родной страны во времена фашизма. Процесс это был, к слову сказать, куда менее трагичный, чем в нашем случае. Немецкая интеллигенция тоже «мешала». Мешала создать государство «под себя», мешала реализации определенных принципов, и это сказалось соответствующим образом на ее судьбе.

Однажды во время телевизионного интервью ведущий (им был Владимир Молчанов) задал мне вопрос: в первые годы революции наша страна обладала очень интеллигентным правительством; как это отразилось на ее судьбе, судьбе ее культуры в первую очередь? Я позволил себе оспорить саму постановку вопроса.

Действительно, в те годы в правительстве было много блестяще образованных людей, хотя мало кто из них получил систематическое образование. Тот же А. В. Луначарский, который сыграл нехорошую роль в судьбе моей семьи. Об этом я уже рассказывал, как и о том, что уровень образованности нельзя отождествлять с уровнем интеллигентности. Надо смотреть на дела людей, на их отношение к русской интеллигенции, в частности. И уже первые акции советского правительства говорят о многом.

Враждебность к русской культуре и ее носителям, то есть к интеллигенции – одна из составляющих большевистской доктрины. Ее реализация еще в предсталинские времена была одной из важнейших причин нашего нравственного да и научного упадка. Я еще раз вспомню деятельность Луначарского – она наглядно показывает характер отношения к культуре и отечественным традициям, что столь пагубно отразилось на судьбе страны. И, к сожалению, продолжает сказываться еще и сейчас.

В Луначарском, как в «зеркале русской революции», отразилось то отношение к России, которое идет от марксизма, которое и теперь свойственно определенным кругам, полагающим, что «Россия мертва», как сказал один из «демократов».

Пусть историки литературы меня поправят, но мне кажется, что кредо Луначарского было уже вполне определенным еще в самом начале XX века. Достаточно прочесть его статьи о русской литературе, чтобы стало очевидно, что Луначарский чужд одной из самых замечательных традиций русской классики, четко проявившейся, скажем, в гоголевской «Шинели»: любой человек, какой бы он ни был, всегда остается человеком, он всегда заслуживает участия, симпатии и уж во всяком случае – внимания к его горестям.

Большевизм еще в начале века объявил войну не только традициям русской интеллигенции и ей самой, но и глубинным, истинно народным особенностям нашей культуры. В самом деле, в отличие от принципов протестантизма, в соответствии с которыми «избранность» подтверждается житейским преуспеянием, а страдальцы почитаются «животными в обличье человека», или, скажем, в отличие от иудаизма, почитающего болезни и невзгоды карой Господней, ранее христианство, а за ним и православие призывают к милосердию. Эти принципы вошли в плоть и кровь нашего народа и, не вытравив их из сознания, нельзя было и надеяться утвердить в этом народе принципы большевизма, глубоко по своему существу, а не по словесной оболочке, чуждые русскому народу. И Луначарский в этой отнюдь не холодной войне сыграл свою мрачную роль.

Я думаю, что без Луначарского не мог бы появиться Пролеткульт и его прямой наследник – концепция социалистического реализма, о которой мы, слава Богу, уже перестали вспоминать. Были и другие акции, так или иначе связанные с Луначарским: та же высылка из России ведущих гуманитариев. Почитатели наркома просвещения говорят иногда, что этими акциями он спас ученых от более жестокой участи, которая их неизбежно постигла бы в 1937 году. Но мог ли сам Луначарский предполагать то, что случится в стране через пятнадцать лет? Нет! Высылка цвета русской интеллигенции просто не могла не состояться. Ее диктовала логика борьбы. Бердяев был опасен тем, что был носителем русской культурной традиции, тем, что обладал мощным интеллектом, способным эту традицию развить и приумножить, а вовсе не потому, что не принял большевистских доктрин.

Русская культура и наука потеряли в двадцатые годы и в начале тридцатых годов целую плеяду замечательных представителей: Чичибабина, Ипатьева, Гамова, Кандинского, Шагала, Бенуа, Шаляпина, Рахманинова и многих, многих других. И не было дано понять и почувствовать Луначарскому, Бухарину и другим партийным интеллектуалам тех предсталинских времен, что лозунг «кто сегодня поет не с нами, тот против нас», который в те годы был вывешен на фронтоне здания Музея Ленина, и его последовательное проведение в жизнь – это одна из глубинных причин нашего сегодняшнего не только культурного, но и технологического отставания от развитых стран! Действия же «партийной интеллигенции» своей целью имели, как известно, разрушить «до основанья, а затем…»

Можно принимать или не принимать разнообразный авангардизм и «выверты» художников и поэтов двадцатых годов, включая «ничевоков». Они могут нравиться или не нравиться, и среди них могут быть не только гении, которые однажды прославят свою Родину. Среди них наверняка будут и бездари, и спекулянты на моде – я даже готов признать, что таких заведомое большинство. Но в не меньшей степени я убежден и в том, что подобная накипь очень быстро уходит в Лету. В целом же все это «авангардистское» – необходимая предпосылка нахождения путей рационального развития. Без подобных поисков общество и его культура непременно оказываются однажды в тупике. И заранее сказать, раз и навсегда, какой же из этих путей будет тем единственным, который нам нужен, куда труднее, чем точно предсказать погоду на месяц вперед. Я утверждаю это уже как профессионал, знающий, как трудно составить такой прогноз!

А в нашем обществе «развитого социализма» была принята аксиома, не подлежащая обсуждению: любая творческая, интеллектуальная деятельность должна быть подчинена той или иной политической программе, на формирование которой эта самая творческая деятельность не могла оказать какого-либо влияния. Вопрос о том, насколько та или иная творческая активность соответствует политической программе, решался функционерами, то есть людьми, непосредственно никакой творческой деятельностью не занимавшимися.

Вначале это утверждение «принципа монокультуры» и фокусировки творческого потенциала происходило в «лайковых перчатках», если так можно называть изгнание из страны или превентивные аресты творческой элиты, людей, не способных мыслить в рамках заданных трафаретов. Ну, а затем… затем лайковые перчатки были сняты и началось «выкашивание».

Утверждение монокультуры с помощью «выкашивания» придумали английские садоводы уже более трехсот лет тому назад: на своих газонах они систематически выкашивали все то, что растет хотя бы немного не так, как это задумал хозяин газона. В результате возникал газон, который можно было сколь угодно топтать, не боясь его испортить.

Хотя стоит ли здесь обо всем этом подробно писать – на эту тему наговорено уже столько, что я вряд ли скажу что-либо новое! Важно то, что традиции свободной мысли – мысли, свободной в самой себе, как любил говорить Вернадский, постепенно все более заменялись суждениями, осуществлявшимися по определенным правилам и системам табу. И такое происходило не только в сфере гуманитарной мысли и искусства. Впрочем, творчество в любой сфере деятельности остается творчеством и не может быть совместимым с системой жестких директив. Так же, впрочем, как и с монополией на знание единственного пути – единственного «правильного» пути развития общества.

Подобный примитивный прагматический взгляд на значение и место культуры и науки в новом обществе естественным образом принижал и роль интеллигенции в этом процессе. Состав интеллигенции беднел, и ее роль катастрофически уменьшалась, а возобновление этого слоя шло чрезвычайно медленно.

Подготовить кадры высококвалифицированных техников и инженеров, как выяснилось, не так уж и трудно. И здесь мы достаточно преуспели. Это показала и Великая Отечественная война, и послевоенный период восстановления, и история создания ракетно-ядерного потенциала. Формирование же мыслителей, то есть интеллигенции – философов, как их называли французы в XVIII веке, требует поколений. И она возникает не по решению партии и правительства, а представляет собой естественный процесс саморазвития общества. И, как показал постперестроечный период, когда к власти пришли люди, претендующие на то, чтобы считаться интеллигентными, как раз интеллигентов среди них и не оказалось!

Таким образом, интеллигенция выступает одной из важнейших гарантий жизнеспособности общества. Благодаря ей, оно способно встречать новое и неизведанное, что приходит в нашу жизнь, приспосабливать к новым условиям не только материальную основу, но и образ мышления и нравственность. И нарастание нашего технического отставания на пороге стремительного изменения технологического основания общественного развития, трудности, которые мы встречаем в перестройке мышления, понимании экологического императива и необходимости новой нравственности, во многом являются следствием снижения «потенциала интеллигентности».

Одним из его индикаторов является пресса. Хотя и говорят о том, что перестройка, новое мышление – это, прежде всего, продукт исканий интеллигенции, и ссылаются при этом на нашу публицистику, на самом деле многое обстоит иначе: интеллигенция еще по-настоящему не вышла на страницы широкой прессы. Отдельные ласточки еще не делают весны. Кроме того, поток статей, смакующих наши беды, просчеты и невзгоды, еще очень немного говорит об интеллигентности их авторов. Пока это только производная от политической борьбы. А может быть, у многих авторов и в самом деле уже нет этого потенциала?

И все же это «эссе» я хочу закончить на оптимистической ноте. Как бы ни тяжела была наша история, какие бы потери нам ни пришлось вынести, связь времен не прервалась. «Табула раса» все-таки не состоялась. Мы так и не стали безродными Иванами, родства не помнящими, мы сохранили себя в качестве наследников великой культуры. И память народа, память интеллигенции не оборвалась. Она сохранилась благодаря таким титанам, как Вернадский или Тимофеев-Ресовский, благодаря таким подвижникам, как Сахаров, Лосев, и многим другим, сумевшим сохранить «зажженные свечи» и передать эстафету. Теперь надо только создать атмосферу, чтобы этот тлеющий огонек снова вспыхнул костром, как это не раз случалось в нашей истории после смутных времен. И за это ответственна интеллигенция. Хочется надеяться, что однажды вместо борьбы за «кресла», в которой она все равно проиграет, она займется настоящим, ей свойственным делом!

Сейчас самое главное не загасить тлеющий огонек: один шаг назад – и снова на многие десятилетия мы окажемся отодвинутыми от столбовой дороги.

Уроки прошлого

Я убежден, что никакого термидора, сталинской революции (или контрреволюции – выбор слов здесь может быть любым) на границе двадцатых и тридцатых годов не было. Смены принципов не произошло. Продолжилась реализация изначальной большевистской программы. А она состояла в построении государства не во имя процветания страны и ее народа, а во имя реализации определенных целей, с таким процветанием не связанных. Это, вероятно и был изначальный и явно не формулируемый принцип: другие люди – другие и цели. Ленин, Троцкий, Бухарин и иже с ними создавали государство «под себя», под идеалы своей компании, а Сталин – тоже «под себя», но под себя лично. И как восточный человек, он строил восточную деспотию, впрочем, ничуть не более циничную и жестокую, чем государство «образованного» большевизма с его «интеллигентным» правительством.

В отличие от Ленина, Сталину пришлось однажды вспомнить и о русском народе, его мужестве и его традициях, но не из любви к нашему народу и его культуре, а в тяжелую годину, когда без нашей стойкости и крови его государство не могло бы сохраниться. История развивалась на фоне бескомпромиссной борьбы за власть. Сыграли роль и личные качества Сталина, который опирался на аппарат, созданный Лениным. Вот почему стержнем было развитие командно-бюрократической системы, созданной еще в первые послереволюционные годы. Ликвидация нэпа была ею предопределена, хотя и осуществилась раньше, чем задумывалась. Жертвой исходной идеи стала цивилизация.

Да, я не оговорился – цивилизация!

Английский историк Тойнби считал Россию самостоятельной цивилизацией, не западноевропейской и не восточной, а именно самостоятельной цивилизацией! Она расположена между миром, в котором властвуют идеалы западного христианства, и миром ислама – цивилизации, качественно отличной от западной по своим идеалам и мировосприятию. И эта наша двойственность идет еще с IX века. Духовное наследство Византии наложило отпечаток на всю историю России и стандарты мышления ее народа. А с Востока шла не только экспансия, но и влияние исламского мира. Это началось еще со времен Волжской Булгарии, принявшей ислам за сто лет до крещения Руси. А «лесная культура» угро-финских народов, которых ассимилировали русские, тоже не пропала даром. Она и сейчас дает о себе знать.

В результате этого сложнейшего процесса смешения культур возник совершенно особый мир, прежде всего мир «крестьянской Руси» со своей манерой жизни и шкалой ценностей. И именно этот мир рождал свою интеллигенцию, рождал свое неповторимое искусство, свое миропонимание и нес в ту же Западную Европу иные духовные ценности, несмотря на все барьеры – национальные, религиозные, языковые. Понять Пушкина, Гоголя, Достоевского нельзя, не познав особенностей и духа этой православной России, Украины, Белоруссии – всего того, что шло от Киевской Руси.

Уровень промышленного развития в нашей стране был совершенно иным, чем в США, Англии, Германии… Но все шло своим чередом, следуя общей логике развития общества, его производительных сил, отвечая тем особенностям, которыми обладала страна. Крутые насильственные повороты, не учитывающие этой логики, как заметил еще Ключевский, до добра не доводили. Петр вздернул Россию на дыбы, и Россия XVIII века добилась, казалось бы, удивительных успехов. К концу века у нее были лучшая в Европе армия, флот, которому могла позавидовать и Британия, а стали и железа она выплавляла больше, чем вся остальная Европа. Но за все эти успехи ей пришлось заплатить страшную цену.

В XVIII веке в России не только окрепло крепостничество, тогда как во всей остальной Европе оно уже сходило на нет. Для проведения в жизнь «петровской перестройки» императорской власти пришлось создать невероятного могущества бюрократический аппарат. И он сделался самодовлеющей силой, сковавшей страну не разгибаемым обручем. Именно благодаря ей Россия не смогла принять вызов первой промышленной революции, которая требовала раскрепощения инициативы и реализации принципа «laissez faire». А давать кому бы то ни было что-то делать самостоятельно российская бюрократия как раз и не могла. Началось стремительное отставание от быстро развивающейся промышленной Европы.

Терялась и военная мощь империи – промышленность не смогла обеспечить армию нарезным оружием. Транспорт не справлялся со своими задачами. Мы не просто проиграли Крымскую войну: нас расстреливали с той дистанции, куда наши пушки не доставали. И никакой героизм русских солдат и мастерство офицеров изменить судьбу войны не могли. Проиграла войну не Россия, а система, созданная Петром! И несмотря на «революцию сверху» 1861 года и последующее развитие капитализма, петровская система так и не была окончательно сломлена. Я сошлюсь на Макса Вебера, глубоко изучившего особенности русской революции 1905 года. Он считал, что основной силой, помешавшей России вступить на путь общеевропейского развития, были не трон, не дворянство, не слабость буржуазии, а всесилие чиновно-бюрократической системы, для которой любые изменения были смертельно опасны.

Что-то подобное революции Петра случилось и в Октябре: лица, взявшие власть в свои руки, особенно не задумывались над логикой развития нашей цивилизации и спецификой духовной жизни народа. А им никак не соответствовал западный вариант социализма, проповедовавшийся утопистами, Дюрингом и иже с ними. А следовательно, и тот путь, по которому пошли большевики.

Россия, вернее, русская цивилизация, была, может быть, ближе, чем какая-либо другая, подготовлена к восприятию идей социализма – социальной защищенности, социального равенства и справедливости. Особенно деревня с ее общинным укладом. Однако система идеалов и ценностей социализма, выработанная социал-демократической эмиграцией, игнорировала и, я думаю, презирала многое из нажитого «русским мужиком». Та совокупность идей и та модель социализма, которые привносились на русскую землю, могли быть приняты люмпенизированной частью населения, но не народом в целом. Для того чтобы утвердить эту модель в нашей стране, было необходимо физически уничтожить наиболее действенную часть ее народа. Интеллигенцию, предпринимателей, самостоятельных крестьян… Такова логика! Кстати говоря, следующая из марксистского анализа.

Россия была беременна революцией, петровская система себя уже изжила полностью. Революция, в той или иной форме, не могла не произойти. Все дальнейшее должно было бы определяться собственным российским укладом и его традициями. Но для этого потребовалась бы совсем иная модель общества, чем та, которая во многом воспроизводила петровскую бюрократию.

Неприятие русской социал-демократией и большевизмом нашего традиционного образа мышления и шкалы ценностей – это не событие послереволюционного периода. Вспомним, например, отношение социал-демократов к русской философской мысли, практически полное игнорирование и неприятие, в частности, идей русского космизма, идей единства природы и общества и т. д. Сейчас, на грани всеобщего экологического кризиса, мы видим, какой потерей обернулось для нас, а может быть, и для всей Европы, это непонимание глубинных течений нашей культуры, попытка распространить на все и вся революционные идеи и стандарты, рожденные в недрах западной промышленной цивилизации.

Я бы хотел заметить, что идеи социализма, «истинного социализма для человека», близкого к изначальному социализму первых христиан, имели для своего произрастания куда более благоприятную почву в России, чем на Западе. Но для того чтобы подтолкнуть страну на этот путь развития, надо было глубже вникнуть в суть взаимосвязей естественных процессов развития, в мировосприятие и образ жизни, которые складывались в России тысячелетиями. И особенно важно было понять, что нет единой модели социализма, как и любой иной формы человеческого общежития, что есть множественность человеческих миров и нет единого стандарта развития народов.

Сказанное о прошлом актуально и теперь, ибо поиск нового уклада жизни продолжается. Уроки прошлого должны быть усвоены: не стандартные схемы, столь милые сердцу догматика и бюрократа, а множественность форм гуманного бытия. Понятия социального комфорта, социальной ориентированности в лютеранской Эстонии и мусульманском Таджикистане должны быть совершенно разными. Общее лишь одно – гуманные формы общежития, способные обеспечить социальную защищенность человека.

Но тогда, в начале послеоктябрьской истории, все это понято не было. Стандарты жизни, выработанные умозрительно, стали усиленно насаждаться всюду: и в России, и на Кавказе, и в Средней Азии. Их не могла принять даже русская деревенская цивилизация. И она рухнула, вероятно, раз и навсегда. Нет больше крестьян, которые смогли в двадцать втором – двадцать третьем годах, казалось, по воле доброго волшебника восстановить сельское хозяйство и накормить разоренную Россию. Что придет на смену крестьянской цивилизации? Что заменит «русского мужика»? Сказать очень трудно.

Это маленькое размышление я бы назвал рассуждением по поводу крушения или гибели цивилизации. Нашей русской цивилизации. Не только Тойнби думал о ней. Цивилизация предоктябрьской России и сейчас для многих представляет загадку. Может быть, об этом не стоит говорить? Нет, надо. Необходимо! Понимание этого вопроса – один из ключей к будущему, ибо наше прошлое совсем еще не ушло.

Российская цивилизация – удивительное объединение и напластование различных культур и традиций. Отсюда и неоднозначность ее проявлений и противоречивость оценок. С одной стороны, блестящее европейское искусство, высочайший уровень образования интеллигенции и рядом – огромные массы крестьянства, живущие по стародавним законам, общинами (как, впрочем, и во всех северных странах).

Можно ли себе представить европейскую культуру без Менделеева, Чайковского, Толстого, Кандинского?.. А Россию без русской деревни, без персонажей Лескова, малопонятных для западного европейца? Христианство пришло к нам из Византии в ту пору, когда разрыв между восточной и западной церковью носил уже не только формальный характер. Но еще за сто лет до этого на восточной границе страны утвердился ислам, и Киевская Русь испытала влияние блестящей не столько арабской, сколько персидской культуры. Значит, через Византию и Персию мы тоже наследники древнего эллинского мировосприятия, которое, по-видимому, довольно хорошо было усвоено жителями Киевской Руси.

Заметим, что это эллинское начало преломилось совсем по-разному в католическом и православном мирах. Отсюда та ментальная граница, которая разделяет славянство, из-за которой льется кровь в Югославии, из-за чего русская Москва гораздо ближе Киеву, чем украинский, но католический Львов, который много столетий был под властью католического императора.

И еще одно. Русские и вообще славяне в своем расселении были весьма мало похожи на тевтонских рыцарей, католических, а затем и лютеранских миссионеров. Продвигаясь на северо-восток, славяне не просто ассимилировали огромные массы угро-финских и тюркских народов, но и впитали многие особенности их языческой культуры. В нас, великороссах, чухонской крови не меньше, чем в эстонцах или финнах. Но как мы не похожи на тех и других! Несколько веков лютеранского владычества практически полностью стерли из памяти эстонцев и финнов все то, что сохранилось в памяти людей, живущих на северо-западе России.

Мы веками жили вместе с «инородцами» – татарами, чувашами, мордвой… Поклоняясь порой разным богам, люди тем не менее жили вместе, и культура переливалась от одного народа к другому. Поезжайте по Волге и ее притокам, послушайте песни – чьи они? Сколько в них общих созвучий. Ведь не случайно же!

Вот это сложнейшее переплетение культур, традиций, начиная от древних эллинских, православного христианства, ислама и кончая древнеязыческими традициями угро-финских народов и славянства, и было той особой деревенской цивилизацией, тем сплавом, который породил Великую Русскую Культуру.

В последние годы интеллигенция начала понемногу восстанавливаться. Подул теплый ветерок, ослабли путы, и началось «шевеление умов». Пока еще только шевеление. Настоящему движению еще предстоит родиться. Но почва будет уже другой. Я думаю, что деревенская культура, а следовательно, и та особая цивилизация, о которой размышлял Тойнби, разрушена навсегда. Возникнет ли нечто новое? Что войдет в него из прошлого? Это труднейшие вопросы, но на них нужен ответ. Иначе начнутся новые эксперименты и новые разрушения.

И последнее. Идет очень быстрая эволюция всего общества. Все острее полемика. Но, как мне кажется, она носит пока чересчур умозрительный, абстрактный характер. Нельзя говорить только о жизни вообще. Организация общества, его стабильность, благосостояние народа, перспективы, которые открываются людям, тесно связаны со всей историей. И у каждого народа, каждой страны и даже каждой составляющей страны – региона – свой особый путь. Однако существуют и общие закономерности развития, особенно в наш век преддверия экологического кризиса, стремительного роста производительных сил и резкого усиления взаимосвязанности людей.

Интеллигенции пришло время перестать быть «западниками» и «славянофилами» (или почвенниками), пришло время всмотреться в реальные черты современности, поступиться принципами «великих утопий», личными политическими амбициями или «жаждой реванша» и понять, что в мире, как и в горной реке, есть своя главная струя, и горе пловцу, который не захочет ей следовать!

Глава VII. Работа, поиски и смена декораций

Вычислительная техника и симптомы неблагополучия

Вспоминая первые полтора десятилетия моей московской жизни, я не могу выделить какие-то особо яркие факты – работа, работа и еще работа! Вычислительный центр Академии наук, где мне предложили одновременно с работой в Московском физико-техническом институте заведовать отделом, был одним из академических научных учреждений, которые активно сотрудничали с исследовательскими и проектными организациями, занятыми созданием авиационной и ракетной техники. Нам не приходилось искать задачи – они сами сваливались на голову. Причем в значительно большем количестве, чем мы могли тогда переварить. И они были мне по душе, поскольку требовали сочетания физической, инженерной интерпретации с хорошей и трудной математикой.

Моим главным партнером было КБ, Генеральным конструктором в котором был мой старый знакомый по МВТУ профессор В. Н. Челомей, хотя приходилось работать и с Королевым, и с Янгелем. Когда возникали некие трудные задачи, требующие вмешательства Академии наук, я предпочитал работы вести «дома», то есть у себя в ВЦ, с использованием тех вычислительных машин, которыми располагал наш Центр, опираясь на квалификацию моих коллег. Но в этой работе всегда принимали участие сотрудники наших «заказчиков». Бывали времена, когда в трех комнатах моей лаборатории работало до тридцати сторонних инженеров из разных КБ и НИИ. С середины пятидесятых годов мы оказались, к сожалению, не надолго, в центре целого круговорота вопросов, каждый их которых должен был быть решен «еще вчера». Возникавшие задачи были совершенно новыми. Они требовали и новых подходов, и новой математики, и всегда изобретательства. Это было какое-то научное «пиршество».

Вообще пятидесятые и первая половина шестидесятых годов были очень светлым временем для нашей научно-технической интеллигенции. Ее энергия, ее способности, умение – все это было нужно народу, нужно стране, нужно государству. Причины тому хорошо известны, они были известны и нам, но это нисколько не снижало нашего энтузиазма. Наоборот, мы чувствовали свою причастность к становлению Великого Государства. Что может сравниться с ощущением востребованности, нужности? Есть ли другие равноценные стимулы для оптимизма и желания работать? И особенно тогда, когда после смерти Сталина постепенно начало исчезать чувство страха, когда росла раскованность людей.

Читая сейчас воспоминания диссидентов, я вижу, в сколь разных мирах мы жили. У нас просто не было «кухни» и «кухонных разговоров». Мы говорили о том, что нас интересовало, достаточно свободно не только на кухнях, но и на семинарах, конференциях. И не очень стеснялись в выражениях, особенно после XX съезда. Постепенно, конечно, выработались некоторые «правила игры», которые большинство приняло и соблюдало. Они включали, разумеется, и различные табу: богам – божье, а кесарям – кесарево. Впрочем, «кесарево» нас трогало очень мало – политикой мы не занимались. Мы жили в мире науки, в мире техники. Здесь мы имели полную свободу и «даже больше» – нас увлекало соревнование с Западом, и мы совершенно не собирались проигрывать. Сегодня, в эпоху «безнадеги», очень невредно вспомнить об этом настрое и реальности тех лет. Он был свойствен огромному большинству «технарей», в том числе и будущему великому диссиденту и великому гражданину А. Д. Сахарову. Однажды в те годы мне довелось провести несколько дней в Арзамасе, и я пару раз обедал с Андреем Дмитриевичем. Мы в равной мере были увлечены своими делами. Когда я встретил Сахарова в Москве лет через десять-двенадцать, я его не узнал. Это был уже другой человек. Я думаю, что в той или иной степени мы все пережили становление и разрушение своего внутреннего послевоенного мира. И что греха таить – это был мир молодости, мир веры в свою страну, мир надежд и стремлений в будущее. А большевики, партия, коммунистическое завтра – об этом мы и не думали. Всему подобному приходит конец, а Россия должна остаться. Об этом мы говорили и очень откровенно, никого особенно не стесняясь.

В те годы я много ездил по заграницам, читал циклы лекций, выступал с докладами и всюду читал их по-русски, кроме Франции, поскольку говорил по-французски. Аудитории всегда были большими и заинтересованными. Я видел, что в той области науки, где я работал, мы идем по меньшей мере вровень с Америкой. И мне порой казалось, что я увижу, как однажды русский язык утвердится в роли второго интернационального языка научного общения.

Иллюзия все-таки хорошая вещь: она рождает веру в будущее, энергию и увлеченность, а значит, и новые стимулы. И новые идеи.

Но симптомы неблагополучия появились уже тогда, более чем за тридцать лет до начала перестройки. Мы их увидели очень рано, но надеялись, что они еще не говорят о смертельном недуге, и верили в то, что есть надежда, что они постепенно могут быть устранены волею тех, от которых зависят судьбы страны. А то, что эти судьбы зависят от небольшого числа конкретных лиц, считалось аксиомой. Вера в доброго и умного царя всегда бытовала в русском менталитете – еще одна горькая утопия, вложенная в нас не только большевиками. Но как она упрощала жизнь: достаточно научить этого умного, и все станет на место!

Среди видимых симптомов, возможно, важнейшим из них было состояние дел с вычислительной техникой. В истории ее становления и трудностях развития и использования как бы сфокусировалась вся несостоятельность нашей общественной организации и неспособность общества остановить свое движение к неизбежной катастрофе.

Забегая вперед, я хотел бы заметить, что причина последующей деградации заключалась не в том, что мы прозевали новый взлет научно-технического прогресса, а в принципиальной неспособности его принять. Академик М. А. Лаврентьев, многие другие, в том числе и автор этих размышлений, еще в средине пятидесятых годов говорили о том, что восстановление и развитие промышленности надо проводить на новой технологической основе. Но ведомства могли только «гнать вал». Вот этого мы тогда не понимали. И судьба использования вычислительной техники очень наглядно демонстрирует особенности нашей системы отраслевых монополий.

Вычислительная машина, некий удивительный ламповый агрегатор, родилась в Советском Союзе почти одновременно с ее рождением в Соединенных Штатах и уж, во всяком случае, от него независимо. Мы просто ничего не знали о работе американских инженеров и математиков во главе с Джоном фон Нейманом, которая была основательно засекречена. Пусть историки техники раскроют детали этого эпохального события, но суть его состоит в бесспорном параллелизме развития техники и ее потребностей. А потребности в вычислительной технике на грани сороковых и пятидесятых годов рождала прежде всего военная промышленность. И пока это было так, пока не было военного паритета с Соединенными Штатами, мы шли вровень с Западом.

В конце пятидесятых годов я оказался в составе первой или одной из первых групп советских специалистов, совершивших экскурсию по вычислительным центрам Западной Европы. И вот мои впечатления от той поездки: ничего нового! Те же ламповые монстры, страшно ненадежные, те же маги-инженеры в белых халатах, устраняющие сбои в их работе, примерно те же быстродействие и память машин. Ну, а задачи? Мне казалось, что мы умеем делать кое-что и похитрее. Наши алгоритмы были заведомо более совершенными.

Этот любопытный феномен общеизвестен. Практическая деятельность, особенно в сфере ВПК, была в Советском Союзе весьма престижной, и большое количество талантливых (как говорят, перспективных) математиков с энтузиазмом трудились в разных закрытых организациях. Ситуация на Западе была совсем иной. Талантливая молодежь предпочитала преимущественно независимую университетскую карьеру и занятия для души в сферах, достаточно дистанцированных от практических приложений. Другими словами, в сфере компьютерной математики мы соревновались со «второй командой» математиков и явно у нее выигрывали. О том, как и почему это все происходило, мне ярко живописал Ричард Беллман, с которым я подружился в начале шестидесятых годов и поддерживал добрые отношения до самой его кончины в конце восьмидесятых.

Одним словом, из своей первой поездки в «дальнее зарубежье» я вернулся, полный оптимизма и уверенности в наших перспективах – у страны есть мускулы, и на мировом рынке науки и техники наши шансы не так уж плохи. Вот что значит формулировать вывод на основе неполной информации! На самом деле ситуация была совершенно иной. И это мы стали чувствовать уже очень скоро!

Дело было не в нас, математиках или компьютерщиках. Уже в начале шестидесятых годов, когда я снова оказался во Франции, обстановка была совсем непохожей на ту, которую я видел три года назад. Тем не менее, и тогда, как и большинство моих коллег, я еще не понимал, что во всем происходящем проявляется принципиальная неспособность нашей сложившейся к тому времени политической и экономической системы к каким-либо существенным усовершенствованиям. Отставание в развитии и использовании вычислительной техники было на самом деле симптомом, абсолютным индикатором смертельной болезни. И этого почти никто тогда не осознавал. Во всяком случае, мой диагноз тоже был иным.

Так что же произошло в те роковые годы начала шестидесятых? Именно тогда произошел переход от ламповых вычислительных машин к транзисторам. Но почему одно техническое изобретение – переход от электронных ламп к полупроводниковой технике – так качественно повлияло на всю мировую ситуацию? Почему оно выбросило нас из числа технически развитых государств и определило развал великого государства в неизмеримо большей степени, чем все действия всех возможных диссидентов? Мне кажется, что и сейчас многие не отдают себе отчета в происшедшем.

Ламповые компьютеры были крайне ненадежными: непрерывны сбои и ошибки в вычислениях. Они требовали очень квалифицированного персонала инженеров и математиков и годились лишь для уникальных расчетов. Вот почему их использовали лишь там, где без них обойтись было нельзя, в принципе нельзя! В ракетной и ядерной технике, прежде всего. Никто не рискнул бы запустить Гагарина в космос, не имея средств контроля траектории.

Но вот появилась полупроводниковая техника, обладавшая практически абсолютной надежностью. В результате компьютерные методы обработки информации, в том числе и расчеты, сделались доступными массовому пользователю. Стало очевидным, что новый инструмент куда нужнее в торговле, бизнесе, массовом производстве, чем в чисто оборонных делах. В последнем случае он нужен для престижа или безопасности страны, а в бизнесе вычислительная машина приносит реальные деньги! Более того, там компьютеры сделались основой новых технологий и решающим фактором успеха в условиях рыночной конкуренции, борьбе коммерческих и производственных структур. А это поважнее любых оборонных задач! Общество свободного предпринимательства быстро усвоило, как с помощью компьютеров можно делать деньги. Это и решило судьбу информатики.

Как только такое обстоятельство было осознано западным бизнесом, там начался бум. Об этом много написано, и вряд ли стоит пересказывать известное. Замечу лишь одно: компьютерная революция знаменовала начало нового витка научно-технического прогресса. Он оказался сопряженным с энергетическим кризисом, с резким, многократным подорожанием нефти и других энергоносителей. В капиталистических странах произошла структурная перестройка всей промышленности, родились энергосберегающие технологии, появились персональные компьютеры и так называемые высокие технологии, то есть прецизионные технологии, которые нельзя реализовать без встроенных в оборудование электронных устройств. Западная промышленность изменила за два десятка лет весь свой облик.

Наша же бюрократизированная, расписанная по отраслям-монополистам экономика не была готова, не была способна принять этот вызов научно-технической революции. Он оказался для нее не просто неожиданным, а смертельным. Началось быстрое техническое и экономическое отставание, и не только от Америки и Японии. Многие ли отдают себе отчет в том, что именно этот вызов стал причиной горбачевской перестройки? Будучи умноженным на импотенцию и амбицию политиков, он привел страну в теперешнее ее состояние. Я думаю, что и М. С. Горбачев не очень понимал, даже в начале восьмидесятых годов, в чем истинная причина потери мускулов у Великого Государства. Понимай он это, и вся перестройка могла бы пойти по-иному.

Да и мы, представители науки и техники, тоже многое поняли совсем не сразу. Мы предупреждали о перспективах в развитии электронной техники, говорили о необходимости экстренных мер, подобных тем, которые наше правительство реализовало при создании ракетно-ядерного потенциала. В. М. Глушков, Г. С. Поспелов, автор этих строк и многие другие писали записки в правительство, в ЦК, выступали на различных конференциях, заседаниях ВПК, писали статьи в газетах, говорили много нелицеприятных вещей. Однако все было тщетно. Но, делая все это, мы тем не менее до конца не осознавали, что по-иному и быть не могло. И что наши потуги обречены на неудачу!

Наша государственная, политическая и экономическая система была уникальным созданием Природы. Именно Природы! Ее никто не создавал по какому-то задуманному плану. Она возникла в результате внутренних причин развития организации, тех изначальных стимулов, которые в нее были заложены еще в процессе революции. Сталин мог быть или не быть, но система не могла развиваться иначе, ибо он был не только ее создателем, но и был создан ею. Горбачев мог состояться или не состояться, но система должна была рухнуть. Раньше или позже, так или иначе, но она должна была развалиться, ибо она оказалась несостоятельной в борьбе за место под солнцем на нашей грустной планете. Просто она могла рухнуть по-иному. Существовала иллюзия, что в нашем советском обществе отсутствовала конкуренция. Действительно, в производственной сфере она почти не возникала, поскольку в ней законами был утвержден монополизм – все, что надо было делать, кто и за что отвечает, расписывалось по отраслям. И хотя Система стремилась утвердить «принципы винтика», превратить коммунистический фаланстер в человеческий вариант термитника, люди оставались людьми, с их страстями, желаниями. Биосоциальные законы продолжали действовать. Поэтому конкуренцию на рынке товаров заменила иная конкуренция. Возник иной рынок – возникла система отбора людей. Не по удачливости в бизнесе, в производстве, торговле, как это происходило в обществе свободного предпринимательства, а по принципу служения Системе, служения тем, которые стоят на ступеньку выше. И главным стало обеспечивать их покой. Стабильность. «Приказано не беспокоить!» – Вот идеал. Вот главное, за что ценились люди. А беспокойных система отбраковывала и отправляла на периферию общества, подобно тому, как капиталистическая система отбраковывает, отбрасывает за борт неудачливых бизнесменов. И постепенно все этажи экономической и политической власти все больше заполнялись людьми, способными обеспечивать комфортные условия существования вышестоящим. Причем сиюминутные, без оценки перспективы. Вот почему у работников любых аппаратов – партийных, ведомственных – неизбежно вырабатывалась психология временщиков. Давление ВПК постепенно ослабевало: ведь паритет был достигнут. А дальше – минимум беспокойства, на достигнутом было необходимо удержаться. А для этого не надо выдумывать что-то сверхъестественное!

Вот мы и стали копировать западные «проверенные» образцы – проще и надежнее. Система постепенно все чаще отказывалась развивать собственные идеи, и не только в области вычислительной техники. Проще и меньше риска «сейчас ошибиться». А о будущем, о том, что такой путь – запланированное отставание, что он ведет к деградации интеллектуального потенциала нации, – никто особенно и не думал.

Но еще хуже было то, что монополизм в промышленности консервировал старые технологии всюду, в том числе и в оборонной сфере, и постепенно превращал вторую державу мира в некое архаическое учреждение, сильное только своими воспоминаниями. И мы, специалисты, связанные военно-промышленным комплексом, это отлично понимали. И мучительно искали выход.

Думаю, что тогда, когда факт нашего отставания в военной сфере был по-настоящему осознан в верхних эшелонах власти, и началась перестройка. Я бы не хотел особенно хулить ее авторов – много ли людей отдавали себе отчет в том, что происходит? Только теперь мы стали понимать, что разрушение нашей системы было предопределено. И еще – это была часть общего мирового кризиса.

Так или иначе, но уже в шестидесятых годах начался процесс постепенной деградации нашей промышленности, в том числе и военной. Начало устаревать оборудование, уменьшаться количество новых изделий. Первыми этот спад почувствовали люди, занимавшиеся опытными разработками: интерес к оригинальным техническим конструкциям и новым идеям стал заметно угасать.

Итак, в начале шестидесятых годов был достигнут «военный паритет». Объяснить, что означает такое замысловатое словосочетание, было совсем не просто. Мы этого не умеем делать и сейчас. Я думаю, что и сами военные не очень-то отдавали себе отчет в том, какой смысл следует в него вкладывать. Может быть, самое точное значение этого понятия состоит в обывательском утверждении: каждая из двух сверхдержав могла полностью и в одночасье уничтожить другую. А заодно и все живое на планете. Я это воспринимал, как достижение такого уровня вооружений, когда война сверхдержав и их собственное самоубийство становятся синонимами.

В результате у наших военных и политиков возникло ощущение самодостаточности – и здесь можно не беспокоиться. Как следствие этого, интерес оборонной промышленности к исследованиям поискового характера стал снижаться, менее интенсивными становились и обращения к академическим коллективам. Теперь уже не промышленность приходила к нам с просьбами о проведении тех или иных исследовательских работ, а мы, академические теоретики, стали пытаться заинтересовать промышленность, дабы она своим влиянием и финансовыми возможностями поддержала наше существование. Время, когда промышленность не могла без нас обойтись, ушло. И я думаю, что навсегда!

В таком развитии событий была еще одна немаловажная причина. И она тоже была связана с монополизмом отраслей. Отраслевые конструкторские и технологические институты стали заводить свои собственные теоретические отделы и сумели в этом преуспеть: к началу шестидесятых годов теоретические группы в отраслевых НИИ и КБ представляли уже значительную силу.

Особенно остро все это сказалось опять же на состоянии дел с вычислительной техникой. Военная промышленность пошла по линии создания и использования специализированных электронных машин. А универсальные компьютеры, которые нужны были прежде всего исследователям, перестали быть в центре внимания производителей. Оригинальные отечественные разработки, которые нам позволили на заре развития вычислительной техники провести все расчеты, необходимые для создания ядерного оружия и запуска человека в космос, постепенно сходили на нет! Их стали замещать машины так называемой Единой серии – неудачные копии устаревших образцов фирмы IBM. А талантливые конструкторы наших собственных компьютеров стали спиваться. Что еще остается делать талантливому художнику, если ему поручают копировать чужие картины?

Еще хуже обстояло дело с процессом внедрения электронной техники в управленческую, торговую и хозяйственную деятельность, что было особенно выгодным, с точки зрения эффективности производства. Конечно, кое-что делалось, но скорее под давлением общественности, чем в силу производственной необходимости.

Коль нет конкурента, коль ты единственный производитель, то и незачем что-то усовершенствовать, стараться – и так съедят, ведь больше есть нечего! Да и к тому же принцип – «не беспокоить!» Тем более – внедрением новой управленческой технологии, основанной на компьютерной обработке информации, которая влечет особое беспокойство. Ведь эта самая компьютеризация всегда связана с необходимостью учиться, переучиваться на старости лет. И, что самое страшное для любого чиновника, такая смена технологии неизбежно связана с перестройкой управленческой структуры. То есть с заменой одних людей другими. А это особенно болезненно для любых организаций. И если такой перестройки можно избежать, любой чиновник готов заплатить за это немалую цену.

Вот так постепенно все и начало изменяться к худшему. И мы у себя в Вычислительном центре и на Физтехе очень скоро почувствовали эти изменения. Приходилось искать новые области для работы. По-другому работать самим и по-другому учить студентов. Ракетно-космическая тематика и в Академии наук начала себя исчерпывать. Это, может быть, было и естественно, поскольку наши работы стали превращаться из поисковых в рутинную инженерную практику. И совсем не был неправ М. В. Келдыш, тогдашний президент Академии наук, когда говорил о необходимости использовать в гражданской сфере весь математический аппарат, те навыки и знания, которые мы приобрели, работая по тематике ВПК. Он призывал нас к новым поискам, хотя, может быть, лучше, чем кто-либо, чувствовал «начало конца».

Послевоенный взлет стал выдыхаться, Система переходила в стационарное состояние, которое мы позднее назовем «застоем». Но это было ее естественное состояние – неисправимое. Вот этого мы тогда не понимали и стремились многое исправить, апеллируя к разуму, к науке. Результаты известны.

Меня все эти изменения касались самым непосредственным образом. Я получил Государственную премию за теорию движения тела с жидкостью – другими словами, за разработку теоретических основ динамики жидкостной ракеты. За асимптотические методы расчета траекторий космических аппаратов, позволяющие обеспечивать устойчивость счета при минимальной ошибке, я был избран членом Международной академии астронавтики. Одним словом, вся моя деятельность и все успехи были связаны с ракетной техникой. А в этой области перспективы масштабных академических исследований становились все более и более проблематичными.

У меня было два пути. Первый – возвращаться в «чистую» инженерию. Второй – искать новые приложения своим силам в академии.

Первый был более простым: в промышленности у меня была хорошая репутация. Кроме того, я получил весьма лестные предложения от Челомея и от Янгеля. Однажды я даже дал согласие. Правда, это было в состоянии сильного подпития.

Янгель в Днепропетровске, в самом городе, имел загородную усадьбу – дом, окруженный довольно большим лесом. Место великолепное, рядом со знаменитым Южным КБ. И вот однажды ранней осенью, которая восхитительна в Новороссии, я был его гостем. Цель приглашения – мой переезд в Днепропетровск. И вот за обильным возлиянием (а у Янгеля все было богатырским – и ракеты, и возлияния) я дал согласие. Но наутро после тяжелого похмелья, после того, как я посидел с группой его ведущих инженеров, стараясь вникнуть в суть задач, я понял, что уже не могу расстаться с той свободой мысли, которая была у меня в академии. Я отказался, понимая, сколь многого лишаюсь, и избрал второй путь.

Келдыш отнесся весьма неодобрительно к моему решению. Оказалось, что мое приглашение в Днепропетровск было его инициативой.

У меня никогда не было с М. В. Келдышем каких-либо особо добрых отношений, но он несколько раз пытался поднять меня на высокие административные ступеньки. И каждый раз я отказывался.

Исследование операций. Гермейер, Беллман, Заде

С начала шестидесятых годов в Советском Союзе – Москве, Ленинграде, Киеве – стали довольно интенсивно заниматься методами оптимизации. Это была своеобразная страница жизни довольно большого коллектива ученых – математиков, инженеров, экономистов, связанная со многими иллюзиями и наполненная разочарованиями. Отыскание оптимальных решений всегда занимало в математике весьма значительное место. Тем более, что довольно много инженерных задач сводилось к проблемам оптимизации. С появлением электронных вычислительных машин в этом направлении открылись новые перспективы. И многим, в том числе и автору этих размышлений, казалось, что работы в области оптимизации, теории оптимального управления, прежде всего, откроют новую страницу в истории государства и не останутся чисто математическими упражнениями. Я не думаю, что это была дань марксизму, поскольку и на Западе увлечение идеями оптимизации было повсеместным.

Традиционно, со времен великого Эйлера, физика, механика, а затем и практика машиностроения были основными «поставщиками» вариационных задач. Однако в конце пятидесятых годов новое поле деятельности было открыто не традиционными интересами чистой математики и рутинной инженерной практикой, а той же ракетной техникой. Вывод на орбиту некоторого груза требует огромных затрат энергии. Поэтому становится весьма актуальной проблема выбора такой траектории стартового участка космической ракеты, при движении вдоль которой с той же затратой топлива можно было бы вывести на орбиту лишний килограмм полезного груза. Первым понял суть этой проблемы Д. Е. Охоцимский. Еще в сорок шестом году он опубликовал работу на эту тему.

Оказалось, что задачи выбора оптимальной траектории выходят за рамки классического анализа (того вариационного исчисления, которое было создано Эйлером и Лагранжем) и требуют разработки новых математических подходов, которые и содержались в знаменитой статье Охоцимского. Но решающий шаг, увы, сделал не он. А о статье Охоцимского помнят только отдельные специалисты.

Дело в том, что лет пять спустя Л. С. Понтрягин опубликовал свой «принцип максимума». Им была предложена чрезвычайно простая и элегантная конструкция, позволяющая сводить нестандартные задачи анализа к краевым задачам для обыкновенных дифференциальных уравнений – задачам трудным, но все же решаемым классическими методами численного анализа. Но, по моему глубокому убеждению, решающий шаг все-таки был сделан Охоцимским: именно он впервые показал, пусть на примере, как надо решать такие задачи. Для этого он использовал так называемые игольчатые вариации и объяснил некоторые особености оптимальных троекторий. Впрочем, игольчатые вариации придумал еще Лежандр в начале XIX века, но кто помнит о таких вещах?

Так или иначе, заключительное слово было сказано Понтрягиным. И это – «абсолютная истина»! Мне всегда было жаль, что «понтрягинцы» не ссылались на основополагающую работу студента-дипломника мехмата МГУ Дмитрия Евгеньевича Охоцимского. Впрочем, таков стиль наших математиков – не замечать, что сделано не ими.

Мне всегда казалось, что самое главное в науке – понять сущность, основную идею, дать ее рельефную интерпретацию. Строгое доказательство, возможность его предельного обобщения также необходимы – это закрепление позиций знания, но истинное развитие науки определяют интерпретации. Они несут нечто более существенное, чем строгое доказательство, – то понимание, которое необходимо для продуцирования новых идей.

Я помню, например, как в начале пятидесятых годов Андрей Васильевич Бицадзе дал несколько замечательных примеров, иллюстрирующих свойство сильной эллиптичности. Однако позднее в сознании математиков эти результаты оказались связанными с именем профессора Вишика, который, кажется, в своей докторской диссертации построил общую теорию таких систем. Как ни важна была работа Вишика, но само открытие свойства сильной эллиптичности, интепретация его особенностей были, прежде всего, достижением Бицадзе, его вкладом в математику. Не чисто спортивный результат, не техническое преодоление трудностей, что традиционно особенно ценится математиками, а понимание «души» проблемы – вот что меня всегда привлекало в первую очередь. Потому я так ценю работу Охоцимского. Потому и сам ушел из чистой математики.

По этой же причине, когда в начале шестидесятых годов я начал читать на Физтехе курс методов оптимизации, я решил пересмотреть все истоки принципа максимума и постараться проделать до конца тот путь, на который вступил Охоцимский. В своем курсе я не стремился излагать какую-либо строгую теорию. К тому времени, с точки зрения математики, все уже было давно понято и все основные результаты получены. Но мне хотелось дать студентам такую интерпретацию, которая позволила бы увидеть, сколь по существу прост этот принцип, как он естественным образом связан с классическим математическим анализом. И что принцип максимума выводится практически традиционным образом, опираясь лишь на идеи Лагранжа и Лежандра.

Исследования оптимизационных проблем я постарался поставить более широко, рассматривая их в качестве естественной составляющей более общей проблемы построения теории и методов отыскания рациональных решений. Другими словами, я считал необходимым в таком институте, как наш, ориентированном на эффективные решения прикладных задач с помощью вычислительной техники, изучать проблемы оптимизации в контексте той дисциплины, которую в послевоенные годы стали называть исследованием операций. В Вычислительном центре была организована лаборатория исследования операций, возглавить которую я пригласил Юрия Борисовича Гермейера – старого друга, с которым мы еще в школьные годы ходили в кружок Гельфанда, жили в одной комнате общежития на Стромынке, будучи студентами мехмата, и работали вместе в конце сроковых годов в НИИ-2 у Главного конструктора Диллона.

В это же время в МГУ академиком А. Н. Тихоновым начал создаваться факультет прикладной математики и кибернетики. Я представил Андрею Николаевичу профессора Гермейера. Они друг другу, кажется, понравились. Во всяком случае, Гермейер стал заведовать на новом факультете кафедрой исследования операций.

У нас возникла работоспособная кооперация по оптимизационной проблематике: несколько активно работающих лабораторий ВЦ и две кафедры – моя кафедра прикладной математики в МФТИ и кафедра Гермейера в МГУ. Но для меня это было больше, чем просто кооперация. Рядом со мной оказался теперь старинный друг, которому я мог поведать все свои мысли, высказать любую, даже бредовую идею.

Работа в теории оптимального управления потянула еще целую цепочку задач и очень расширила круг людей, с которыми я оказался в контакте. Я начал проводить регулярные всесоюзные математические школы по теории оптимального управления. Они проходили в самых разных местах Советского Союза: в Молдавии, Эстонии, на Волге, в Сибири… Приглашали мы и иностранцев, особенно из социалистических стран. Начал складываться своеобразный коллектив, в рамках которого вырастала интересная группа специалистов по прикладной математике, защищались диссертации, печатались монографии. Такие известные ныне специалисты, как Михалевич, Пшеничный, Демьянов, Евтушенко и многие другие, так или иначе прошли через эти школы. Деятельность школы не была связана с какой-либо конкретной областью приложений – собирались люди самой разной активности. И не только работающие в прикладной сфере. В наших школах принимали участие и люди, занимавшиеся чисто математическими проблемами. Это общение позволило сформироваться у нас в стране своеобразной школе, объединившей первоклассных математиков и людей, работавших в физике, экономике, машиностроении – явление достаточно уникальное в мировой практике. И со временем многие, принимавшие активное участие в нашей деятельности, получили довольно высокий международный рейтинг и известность, как и наша общая деятельность.

В отличие от тех работ, которые проводились в интересах ВПК и были связаны с закрытыми разработками, исследования в теории оптимального управления и шире – в области методов оптимизации, открывали разнообразные возможности для международных контактов и кооперации. Мы участвовали в большом числе разнообразных конференций, различных международных программах, ездили за рубеж читать лекции. У нас появились зарубежные аспиранты, возникли новые дружеские связи. Некоторые из них сыграли в моей жизни немаловажную роль. Во всяком случае, они мне наглядно показали, что духовная общность, общие научные интересы и близость взглядов на смысл собственной деятельности порой сближают людей куда больше, чем общность национальная или политическая.

В связи с этим я хочу вспомнить двух моих друзей – Ричарда Беллмана и Лотфи Заде.

С Заде я познакомился еще в Москве на какой-то конференции в Институте проблем управления. Кажется, в конце пятидесятых годов, когда он уже был профессором в Беркли и сделался в Соединенных Штатах фигурой номер один в области управления техническими системами. Лотфи родился в Баку, и его первым языком был, кажется, русский. Но его отец был персидским подданным и занимался бизнесом. Поэтому году в двадцать седьмом семейство Заде было вынуждено выехать из Союза. Сначала в Иран, а затем в Америку. Но Лотфи сохранил превосходный русский язык. Во время моих визитов в Беркли он переводил мои лекции, так как я по-английски не говорю. В тот приезд он был у меня в гостях, и мы провели очень приятный вечер. На меня произвела большое впечатление и его жена Фанни – очаровательная и жизнерадостная женщина. Она не могла не нравиться людям. Не только потому, что была интересна и элегантна; она источала благожелательность и доброту.

Как-то уже в восьмидесятых годах я был проездом в Сан-Франциско и позвонил в Беркли на квартиру Заде. Его не было в городе, а Фанни, узнав, что я пробуду всего лишь несколько часов, примчалась меня повидать. Путь неблизкий, да и возраст… Фанни было тогда, увы, уже за шестьдесят. Я ее отговаривал, но Фанни есть Фанни!

Она поставила свою машину на крутом спуске, мы зашли в кафе и погрузились в воспоминания. Она помнила имена всех своих московских знакомых, помнила все их беды, каждому из них поручала что-то сказать. Прощаясь, я поцеловал ей руку. Стоявший рядом огромный американец выразил свое удивление по этому поводу. Фанни улыбнулась и ответила: «Господин не американец, он европеец». На что последовала прекрасная реплика: «Если бы я провожал такую очаровательную даму, я тоже был бы европейцем!»

Настоящее знакомство с семьей Заде состоялось одним-двумя годами позже их первого визита в Москву: в Дубровнике, на Международной школе, посвященной проблемам оптимального управления, куда я был приглашен в качестве профессора. Меня поселили в домике, где уже жили супруги Заде и Ричард Беллман со своей молоденькой женой. Беллман, я и супруги Заде были ровесниками, и Наина, хорошенькая беленькая девочка, казалась нам совсем юной. И это обстоятельство заставляло нас всех за ней тянуться. Наш домик стоял прямо над морем. От воды нас отделяли… двести ступенек (вниз). Каждое утро по инициативе Наины вся наша компания шла купаться. Неплохая зарядка для уже не очень молодых людей! Впрочем, тогда еще никакие старческие хвори нас не преследовали, и двести ступенек вверх были лишь хорошим «предисловием» к завтраку.

Нас неизменно сопровождала большая овчарка хозяина нашего дома. Ее звали Яшин, по имени знаменитого вратаря сборной команды Советского Союза. Это была симпатичная и добрейшая псина. Впрочем, собаки наследуют характер своих хозяев, а наш хозяин, отставной моряк, был очень похож на своего грозного стража. Имя это страж получил неспроста. Каждое утро, когда кто-либо выходил на веранду, Яшин приносил камушек, отступал метра на два, принимал позу вратаря и требовал, чтобы этот камушек пнули ногой. Как правило, он умудрялся поймать камень и тогда, удовлетворенный, отпускал свою жертву. Если же поймать не удавалось, он начинал жалобно скулить и приносил новый камень.

Вот такой компанией мы и жили – нас пятеро да Яшин.

А по вечерам мы сидели на веранде, прямо над морем, попивали легкое винцо и говорили о… математике. Вот когда я по-настоящему оценил своих новых друзей. Мы были не только ровесниками, но и почти по всем вопросам единомышленниками.

Мои взгляды на математику, на ее место в системе наук и человеческой жизни, на науку вообще складывались под влиянием моих учителей, среди которых я выделяю Д. А. Вентцеля и И. Е. Тамма, и тех титанов, с которыми меня сводила жизнь, – М. А. Лаврентьева, Н. Н. Боголюбова, С. Л. Соболева. Большое значение имела для меня и инженерная деятельность, связанная с решением конкретных задач аэрокосмического комплекса. И у меня возникло двойственное отношение к математике. Я преклонялся перед этой наукой и теми, кого я считал великими математиками. Первым среди них был для меня Пуанкаре. Но однажды я возненавидел математический снобизм, который мне прививался в университете. Вот почему, прежде всего, я преодолел представление о самодостаточности математики, столь характерное для московской математической школы.

Я, безусловно, разделял ту точку зрения, что любая теория в чем-то ущербна, если она не имеет математического оформления. И всегда стремился переходить от вербального к математическому описанию. И в то же время я понимал шаткость такой позиции, поскольку все исходные постулаты, необходимые для математической формализации, очень условны. Да и само описание на языке математики далеко не всегда удается получить. Вот почему ничего нельзя абсолютизировать, в том числе и понятие математической строгости, которое после теорем Гёделя даже в чисто математическом плане превратилось в понятие весьма относительное.

Одним словом, во всем нужно чувство юмора: в отношении к математике, к своей деятельности и к самому себе в первую очередь! Этот принцип мне преподал Д. А. Вентцель, иронически выслушивавший мои сентенции, усвоенные от другого моего учителя – Д. Е. Меньшова, дипломником которого на кафедре функционального анализа я был в 1940 году. Такая критичность, такое осознание относительной ценности того, что каждый из нас способен придумать и понять, отнюдь не уменьшает энтузиазма в исследовательской деятельности. Просто это все ставит на свои места. И меняя шкалу ценностей, переносит на место абсолютного интерпретацию. Но это утверждение, которым я всегда руководствуюсь в своей деятельности, я связываю уже с именем Нильса Бора.

И вместе с этим – еще один принцип: «Мамы разные нужны, мамы всякие важны». Человек по-настоящему хорошо может делать то, что ему интересно. И только хорошие дела складываются в человеческую копилку. А почему одному интересно одно, а другому другое, понять очень непросто – такова природа человека.

С таких вот позиций я и мои новые друзья обсуждали вечерами свои лекции и лекции других профессоров, которые мы усердно слушали. Разговор велся на странной смеси русского, французского и английского: Заде и Беллман говорили между собой по-английски, я с Беллманом – по-французски, а Заде со мной – по-русски. Но рядом всегда была Фанни. Она говорила на всех мыслимых и немыслимых языках и выручала нас в трудных ситуациях.

Мои новые знакомые были людьми высокоодаренными, но очень разной судьбы. Заде связал себя сразу с инженерной деятельностью. Он никогда не претендовал на то, чтобы считаться математиком, хотя прекрасно владел и теорией вероятностей, и алгебраическими методами. Он очень быстро получил признание в теории управления техническими системами, и только уже будучи весьма титулованным, стал заниматься более абстрактными конструкциями. В тот год он начинал создавать свою теорию, которая получила название нечетких множеств. Я ценил эти работы и позднее даже согласился войти в состав редколлегии соответствующего международного журнала. Но мне казалось, что наиболее интересное развитие его методы найдут в теории фильтрации случайного процесса нелинейным оператором. Я даже пробовал начать соответствующее исследование, однако какого-либо успеха не добился.

У Беллмана судьба была совершенно иной. Он считал себя прежде всего математиком и искал признания у математиков. Но, увы, американские математики ему в этом отказывали: уж очень он не укладывался в привычные стандарты. Выбрал себе для работы Rand Corporation и только гораздо позже стал преподавать в Южно-Калифорнийском университете. Придумывал методы и начинал их применять без особого обоснования. Да и его чисто математические теоремы были доказаны не очень аккуратно с точки зрения высокой математики. Книги писал быстро, порой, не доводя до кондиции. Но книги его раскупались, переводились на многие языки и читались, правда, не математиками, а инженерами, физиками, экономистами. В Советском Союзе он был гораздо популярнее, чем в США. Особую популярность в нашей стране принесло ему созданное им динамическое программирование.

История динамического программирования совсем не проста, и я имел к ней определенное отношение.

В конце пятидесятых годов я придумал способ решения задачи выбора траектории управляемой ракеты, которая обходит некоторую запретную зону так, чтобы с данным запасом топлива перенести максимальный груз. Идея вычислительного процесса мне самому очень понравилась, и я ею гордился. Однако В. Г. Срагович после моего доклада на семинаре нашего отдела сказал мне, что похожую задачу решал молодой киевский математик В. С. Михалевич, и его решение уже опубликовано. Я поехал в Киев и обнаружил, что это действительно так. Правда, он решал задачу профилирования дороги, и у него не было дифференциальных уравнений, но идея численной реализации была та же. По-видимому, идея метода нам пришла в голову почти одновременно, но Михалевич опубликовал свою работу раньше. К тому же моя работа была опубликована в закрытом отчете, и о ней долго никто не знал. Поэтому, включив этот метод решения оптимизационных задач в свой учебник, я назвал его «киевским веником», и признал Михалевича его первым автором.

Но на этом история не кончается. Выяснилось, что года за два до описываемых событий американский математик Ричард Беллман опубликовал такой же метод и назвал его динамическим программированием. Мы достали книгу Беллмана и перевели ее на русский язык. Оказалось, что метод «киевского веника» – некий аналог динамического программирования. Он не столь универсален, как метод Беллмана, но имеет определенные преимущества при численной реализации для тех конкретных задач, которые решали мы с Михалевичем.

Вот почему мне было так интересно познакомиться с Беллманом и провести с ним почти месяц в Дубровнике. Наши циклы лекций мы читали параллельно и каждый день сопоставляли прочитанное. У нас сложились дружеские отношения, которые прошли через всю жизнь.

В конце семидесятых годов у Беллмана обнаружили опухоль мозга. Он вынужден был уйти с работы в Rand и остался только в университете Южной Калифорнии. Болезнь оказалась неизлечимой, ему делали операцию за операцией, но все было бесполезно. Несмотря на то, что он уже не мог работать, университет сохранил ему полную зарплату. Но ее было недостаточно, для того чтобы покрыть все траты на медицину. В прошлом богатая семья очутилась в очень трудном материальном положении. Им пришлось продать дом и жить крайне скромно. Как мне рассказывали наши общие знакомые, особенно тяжелым был последний год, и Наина всеми силами стремилась облегчить участь мужа, до последнего дня надеясь на благополучный исход.

Планомерность, программный метод и К-К экономика

Все увлечения однажды кончаются. Так и исследования в области теории оптимального управления начали понемногу терять свою привлекательность. Проблематика, конечно, не была исчерпана – любая теория может развиваться неограниченно. Но интерес к ней постепенно сошел на нет. И для этого были определенные причины.

Прежде всего, мы довольно эффективно научились решать те задачи, которые возникали в инженерной практике. Особенно после того, как были разработаны диалоговые (человеко-машинные) системы оптимизации. В результате их использования многие задачи, как, например, минимизация веса конструкции при заданной прочности, стали вполне рутинными. Но диалоговые системы уже имеют мало общего с традиционной работой математика. В самом деле, в их основе лежит интуиция исследователя-инженера или физика, хорошо знающего конкретное дело. Имея в своем распоряжении пакет программ, реализующих набор возможных математических методов решения оптимизационных задач, исследователь садится перед монитором вычислительной машины, на дисплей которого выводится информация не только в числовой, но и в графической форме. Перед глазами инженера проходит весь процесс поиска нужной формы конструкции и ее характеристики. Используя тот или иной алгоритм, инженер видит результат очередного шага вычислительного процесса и корректирует свои действия. Этот подход позволяет за считанные минуты решать такие задачи проектирования, которые еще недавно были предметом кандидатских диссертаций.

Вторая причина – крушение многих иллюзий, связанных с использованием математических методов в экономике и государственном управлении.

Начиная с середины шестидесятых годов в кругах математиков и лиц, связанных с информатикой, прежде всего тех, которые занимались методами оптимизации, резко возрос интерес к экономике. Большую роль в этом сыграли работы Л. В. Канторовича, одного из создателей линейного программирования. Но еще большее значение имели успехи в разработке эффективных методов расчета различных оптимальных программ – программы вывода космического аппарата, выбора маршрута самолета или оптимального управления тем или иным технологическим процессом. Казалось, если эти методы и идеи перенести в сферу общественных процессов, мы получим весьма совершенную структуру управления государством, и его экономикой прежде всего. И возникла идея программного метода управления.

Сама идея программного управления процессом, подверженным непредсказуемым внешним воздействиям, была вполне разумной. Предположим, что, задаваясь некоторым правдоподобным сценарием внешней обстановки, мы хотим так распределить свой ресурс, чтобы за заданное время наилучшим образом приблизиться к заданной цели. Для этого достаточно иметь модель процесса – его описание на языке математики, поскольку методы расчета оптимальных программ (или траекторий) к этому времени уже были хорошо разработаны. Ну, а для компенсации возможных помех, отклонений от сценария, следует разработать некоторый механизм обратной связи, который бы удерживал процесс на программной траектории. Вполне разумный метод – собственно, так и поступают инженеры, рассчитывая траектории своих ракет.

Впервые термин «программный метод управления» в применении к народному хозяйству я услышал от Ю. П. Иванилова, моего бывшего ученика, тогда уже профессора Московского физико-технического института. Академик Г. С. Поспелов посвятил разработке этого метода обширную монографию. Увлекался идеями программного метода и академик В. М. Глушков. Честно признаюсь, и я приложил к этому руку и активно пропагандировал программный метод.

Собственно говоря, ничего порочного в этом методе нет. Он может быть с успехом использован для решения различных управленческих задач и в социалистической, и в капиталистической экономике. Ошибочным было представление о том, что программный метод – некая панацея, о том, что возможна полностью централизованная, развивающаяся по заданной программе экономическая система, о том, что программа развития – это некий закон, который должен неукоснительно выполняться. Ошибочной, принципиально ошибочной была сама идея планомерности, формулируемая в качестве закона развития социалистического государства. То, что нам тогда казалось наиболее очевидным, – цель развития – и есть основной камень преткновения в реализации программного метода, ибо цель – это компромисс, в котором участвуют миллионы и миллионы людей, их стремления, желания. Мы не принимали во внимание то, что каждый человек способен действовать и действует сообразно своим собственным, ему присущим интересам, своему индивидуальному представлению о том, что надо делать на самом деле, в данных конкретных условиях. А программный метод – это не метод управления реальным развитием. Он дает лишь оценки возможностей развития.

В начале семидесятых годов мне довелось впасть в другую крайность: я полностью разуверился в возможностях математической экономики и стал относиться к ней весьма иронически. В то время я уже начал заниматься проблемами эволюционизма и самоорганизации, и во мне происходил глубокий внутренний процесс переоценки ценностей. Я все больше отходил от марксистских догматов, от рационализма в поисках какой-то новой парадигмы.

На семинаре в Москве, где состоялся доклад американского экономиста, «аналога Канторовича», профессора Йельского университета Тьяллинга Купманса, я в дискуссии использовал термин «К-К экономика», имея в виду не только аббревиатуру «Канторович – Купманс экономики». По-русски этот термин звучал более чем сомнительно, но Купманс, конечно, не понял игры слов и был очень горд, что его поставили рядом с Леонидом Витальевичем – в действительности это были величины несоизмеримые. Купманс отлично разбирался в иерархии, в отличие от Нобелевского комитета, поставившего Купманса на одну ступень с Канторовичем.

Моя шутка имела самые неожиданные последствия.

Я получил приглашение провести месяц в Йельском университете в качестве визитирующего профессора. А еще через год, уже после присуждения Купмансу Нобелевской премии, я был приглашен еще на три месяца. Не зная за собой никаких заслуг в области экономики, подозреваю, что этим двум приглашениям я целиком обязан своей шутке, которая польстила Купмансу и как бы предсказала его Нобелевскую премию.

В научном плане мое пребывание в Йельском университете не было особенно плодотворным. Я не был сколь-нибудь обременен работой. Прочитал несколько лекций, написал отзыв на пару диссертаций, участвовал в семинарах. Сам Купманс как ученый был мне не очень интересен. Его экономические идеи мне казались достаточно тривиальными, а в области методов анализа он был далек от той глубины, к которой мы были приучены общением с людьми класса Канторовича. Однако само общение с Купмансом было приятным. Он был настоящим европейцем, родился в Голландии и хорошо владел французским – языкового барьера у нас не было. Он был очень внимателен и любезен. Правда, узнав однажды, что я не еврей, стал относиться ко мне более холодно.

Однажды мне предложили выступить с публичной лекцией уже не только для студентов. Она была объявлена в связи с обсуждением проблемы управляемости экономики. И в этой лекции я впервые сформулировал основы той веры, которой я придерживаюсь и сейчас. В обычном смысле экономика неуправляема, и сам термин «плановая экономика» – некоторый лингвистический нонсенс. Та или иная форма рынка необходима. Более того, даже при декларировании абсолютной планомерности рыночные отношения в той или иной степени всегда присутствуют. И единственная цель, которая вполне объективна, – это сохранение гомеостаза общества. Но она накладывает только ограничения. В обществе неизбежно возникают запреты, табу. За них-то и ответственно государство. И чем более развитыми будут производительные силы, чем большим могуществом будет обладать цивилизация, тем более жесткими станут эти запреты, тем более направляемым станет развитие экономики, тем большее участие в этом процессе придется принимать государству. И не только государству, но и всему гражданскому обществу. Значит, не планомерность, не управление развитием, а направляемое развитие, способное избежать кризисных ситуаций.

Доклад был хорошо принят, но я боялся резонанса у себя в стране, ибо изложенная позиция уж очень была далека от принятых доктрин, да и образа мышления наших экономистов. Однако никто моего доклада и не заметил, хотя для меня он был неким жизненным этапом: я расставался с иллюзиями управляемости, теми догмами, которые у нас связывали с марксизмом, и переходил к жизни в новой парадигме. Впрочем, и «у них» особой реакции не последовало – Нобелевской премии я не получил. Купмансу моя лекция совсем не понравилась, ибо она расходилась и с его псевдомарксизмом.

Но все-таки я был вознагражден. Но этой награде я обязан не Тьяллингу Купмансу, не общественности, а одной молодой паре, которая меня пригласила проехаться по всей Америке в Калифорнию.

У Дж. Стейнбека есть чудная книга: «Путешествие с Чарли в поисках Америки». В ней он рассказывает, как вместе со своим псом на автомобиле пересек континент вдоль границы с Канадой и спустился на юг до Лос-Анджелеса. Вот эту часть путешествия и я проделал вместе с симпатичной молодой парой – прекрасная награда за мою шутку и отличное завершение моих занятий К-К экономикой.

Павел Осипович Сухой и автоматизация проектирования самолетов

Однажды поздно вечером мне домой позвонил знаменитый авиаконструктор Павел Осипович Сухой и попросил на следующий день приехать к нему в КБ.

П. О. Сухой был один из наших самых интересных и талантливых конструкторов военных самолетов. В конце шестидесятых годов ему было уже около восьмидесяти лет, но я увидел не дряхлого мудрого старца, каким он мне представлялся, а подтянутого пожилого человека, сохранившего выправку офицера старой русской армии, ясность ума и впечатляющую эрудицию. Он был энергичен, полон замыслов и планов.

Он мне долго объяснял, почему традиционные методы не только проектирования, но всего процесса создания самолетов сегодня уже малопригодны. Необходима их коренная перестройка. Самолет как специальная система оружия стал столь сложным, что проектирование машины, строительство опытного образца, летные испытания и доводка конструкции поглощают столько времени, так затягиваются, что к моменту своего запуска в серию самолет оказывается уже устаревшим. За эти двенадцать-пятнадцать лет наука и технология успевали так развиться, что на деле новинка оказывалась архаикой. Необходимо качественно усовершенствовать весь цикл создания самолета, и не только ускорить процесс проектирования, но и иметь возможность все время совершенствовать конструкцию. Кроме того, необходимо научиться одновременно проектировать несколько альтернативных вариантов машины.

Но добиться всего этого невозможно без использования современных методов информатики, позволяющих создавать системы автоматизированного проектирования. Ну и, наконец, и это самое главное, сегодня надо переходить к многовариантному проектированию. Но как научить инженера одновременно проектировать несколько вариантов одного и того же самолета, как организовать этот процесс, какими средствами надо оснастить инженера – все эти вопросы сегодня еще не решены. Одно ясно: без мощной вычислительной машины и специальной организации процесса создания самолета, учитывающего специфику вычислительного комплекса, с такой задачей справиться невозможно.

И Павел Осипович предлагал нам не просто участие в такой работе, а просил ее организовать и возглавить. Для ее выполнения он обещал предоставить нам в своем КБ «карт-бланш», как он выразился. Я поблагодарил его за доверие и заметил, что нам придется готовить новое поколение конструкторов и, прежде всего, из числа только что получивших диплом. Учить этих инженеров нам придется совместно, и это будет весьма трудно, поскольку одни учителя не знают самолетов, а другие – информатики. И те, и другие, кроме того, еще не знают чему и как надо учить!

Мне понравились ясность мысли и четкость выражений Генерального конструктора. Задача казалась сложной, однако выполнимой. Для этой работы я начал у себя в Вычислительном центре Академии наук формировать небольшую группу. Но, к моему удивлению, я встретил недоброжелательное отношение к этой инициативе со стороны директора института академика А. А. Дородницына. Мне казалась, что совместная работа с КБ Сухого должна была бы его заинтересовать, ведь он всю жизнь сам был связан с авиацией. Но в данном случае он четко придерживался ведомственной точки зрения: не за свое дело беретесь, для этого есть ЦАГИ. Тем более, что тогда он был одним из заместителей начальника ЦАГИ.

Надо сказать, что такая ситуация была для меня не в новинку. Большинство моих начинаний Анатолий Алексеевич встречал с весьма основательной долей скептицизма. Однако, когда все получалось, он не упускал случая сказать: «У меня в институте…» Точно так же и в этом случае: когда через десяток лет мы должны были получать в Кремле лауреатские значки за создание системы автоматизированного проектирования самолетов, кстати говоря, использованной при создании СУ-25 и всех последующих самолетов КБ имени Сухого, Дородницын не возражал против нашего предложения войти в состав авторского коллектива. После торжественного акта в Кремле мы купили шампанского и поехали ко мне домой, где жена приготовила ужин. Однако Дородницына я не пригласил, чтобы не ставить его в неудобное положение.

Но до этого вечера было еще целое десятилетие.

А тогда, после разговора с П. О. Сухим, я воспользовался своим положением декана факультета прикладной математики МФТИ, отобрал группу способных выпускников и, объединив их с группой молодых конструкторов, недавно закончивших МАИ, создал в КБ специальное подразделение, ориентированное на создание новой технологии проектирования. Вместе с небольшой группой сотрудников академического ВЦ они начали вникать в суть проблемы. И энтузиазма у них было – хоть отбавляй!

Я думаю, что вся эта затея, несмотря на наш энтузиазм, несмотря на внимание к ней Генерального конструктора, так бы и осталась хорошим замыслом, если бы в нее по-настоящему не поверил О. С. Самойлович – один из заместителей Сухого. Но и он, что греха таить, поначалу не очень понимал сути затеянног о, считая, что роль системы автоматизированного проектирования будет сводиться преимущественно к использованию вычислительной техники для проведения сложных инженерных расчетов и организации чертежного процесса. На самом же деле речь шла о создании принципиально новой технологии проектирования современного истребителя. На первых порах это понимали очень немногие. Но и для нас горизонты работы открылись отнюдь не сразу.

Работа успешно началась, но тут случилась катастрофа: скоропостижно скончался наш Генеральный конструктор. На его место был назначен Е. А. Иванов – первый заместитель Павла Осиповича и директор опытного завода, энергичный директор, очень опытный инженер и хороший технолог, и мне очень симпатичный человек, но… не конструктор и, тем более, не ученый. Сухой его даже не вводил в курс наших дел, и Иванов сначала считал всю начатую и весьма дорогостоящую работу моей собственной затеей, а энтузиазм Самойловича – желанием защитить докторскую диссертацию (что, надо сказать, и случилось, правда, гораздо позже). Так Евгений Алексеевич мне и сказал во время нашего первого разговора с глазу на глаз. Он, правда, обещал пока не закрывать этой работы, но я понял, что при таком отношении нового Генерального особой перспективы у нее не будет. И тут положение спасла… моя жена!

Я пригласил однажды Евгения Алексеевича и Олега Сергеевича к себе на дачу поесть пельменей домашнего приготовления. В те времена все это было еще вполне доступно и ученым мужам, и инженерам. Две сотни пельменей, изготовленных моей женой, и весь прочий антураж создавали условия, необходимые для просветления мозгов и взаимопонимания. Иванов, откушав пельменей и испив всего прочего, назвал нашу встречу обжеронсом, похвалил мою жену и уехал вполне удовлетворенным.

Мы с женой повторили еще несколько раз эти «обжеронсы» уже в Москве, сопровождая их изрядной порцией ликбеза по информатике и основам теории автоматизированного проектирования. Не могу судить, насколько новый Генеральный усвоил за пельменями излагаемую мной концепцию автоматизированного проектирования истребителей, но шлагбаум был поднят.

Когда лет через восемь-десять после этой серии «обжеронсов» мы приехали из Кремля и пили у нас дома шампанское (и не только шампанское), опуская в фужер лауреатские медали, моя жена, Антонина Васильевна, заметила не без основания, что и она тоже участница торжества: «Может быть, без моих пельменей у вас бы ничего и не получилось! Так что полмедали – мои!»

Так или иначе, но судьба этой работы неординарна.

После обращения Е. А. Иванова в нашу веру работы действительно пошли достаточно быстро. Я стал от этой работы постепенно отходить – в это время я все больше и больше занимался динамикой биосферы, думал над проблемами универсального эволюционизма и другими методологическими вопросами. Но об этом будет еще специальный разговор. А руководство работами я поручил одному из более молодых коллег, моему бывшему аспиранту П. С. Краснощекову. Он обладал острым умом, изобретательностью в решении конкретных задач и незаурядными организаторскими способностями. Он предложил несколько очень важных идей и с блеском довел дело до конца. Научная общественность по заслугам оценила его работу в области автоматизации проектирования – он был избран сначала членом-корреспондентом, а затем и действительным членом Российской академии наук.

Так или иначе, но очень важная работа была с успехом завершена. Дело было даже не в том, что без нашей системы проектирования вряд ли могли быть созданы в столь короткий срок и СУ-25 и СУ-27. Конструкторское бюро имени П. О. Сухого открыло новую страницу в истории нашей российской технологии проектирования самолетов. Сегодня все, что делается в области автоматизации проектирования, стало почти рутиной и стандартом в практике проектирования. Но в начале семидесятых годов это была революция, вызывающая множество споров и яростное сопротивление чиновников, так и не понятая тогдашним министром авиационной промышленности И. С. Силаевым. Работа была проведена по инициативе П. О. Сухого, она не могла быть успешно завершена без участия Самойловича и других более молодых конструкторов, но решающий вклад в основополагающие идеи и конкретную реализацию был внесен все-таки командой Вычислительного центра академии. И этот факт я не могу не вспоминать без гордости. Позднее мне довелось познакомиться с аналогичными системами фирмы «СААБ» в Швеции и «Локхид» в США. Я увидел, что по остроумию решения ряда вопросов система, разработанная КБ имени Сухого, их превосходила.

В процессе работы сложился дружный и очень высокой квалификации смешанный коллектив, состоящий из группы сотрудников академии, которую возглавлял П. С. Краснощеков, и конструкторов под руководством О. С. Самойловича. Продолжать бы им и продолжать трудиться вместе. Но случилось так, что Е. А. Иванов пришелся не по душе тогдашнему министру авиационной промышленности И. С. Силаеву, и он его снял. А вскоре после этого акта Иванов скончался от сердечного приступа. На его место был назначен некто Симонов – креатура Силаева. По уровню мышления, конструкторской квалификации, да и чисто человеческим качествам он оказался несовместим с нашим коллективом. Союз между Академией наук и КБ был разорван, смешанный коллектив распался, а Самойлович с группой своих ближайших соратников ушел в КБ имени Микояна. Но в КБ имени Сухого осталась культура проектирования, которая уже не зависит от Симонова. И в новых СУ тоже будет частичка нашего труда.

Вот так окончилась эта работа. Впрочем, ведь и все однажды кончается!

Глава VIII. Весна света

Новый кризис

Мой новый кризис носил очень личный характер. Но, как всегда бывает, – пришла беда, открывай ворота.

Трудности и беды моего детства и юности не исчерпали той чаши горя, испить которую мне было уготовано судьбой. Мне довелось еще пережить, может быть, труднейший период своей жизни: моя жена, Кира Николаевна, заболела тяжелой, неизлечимой болезнью. Все спуталось в моем существовании – и личное горе, и работа, и здоровье, и дети. И такое состояние тянулось не год и не два. И вот тогда на меня и навалилось одиночество. Оказалось, что знакомые, коллеги и даже просто благожелательно относящиеся люди – это одно, а друзья – нечто существенно иное. Пожалуй, только один Андрей Несмеянов был человеком, к которому я мог прийти отдохнуть душой. Просто помолчать, поговорить ни о чем, сыграть в нарды. Иногда выпить одну-другую рюмку. В ночь трагического финала моей жены искреннее участие проявил А. А. Петров, который увез меня ночевать к себе домой. Чувство благодарности к нему сохранилось у меня на всю жизнь. В ту ночь я не мог оставаться один в квартире.

Резко ухудшилось и мое собственное здоровье. Во время войны у меня был поврежден позвоночник. Но занимаясь активно спортом – зимой лыжами, летом альпинизмом, главным об разом, хождением под тяжелым рюкзаком, – я держал свою спину в таком состоянии, что неприятности декабря 1942 года уже о себе не напоминали. Но теперь мне было не до лыж, да и летом я тоже уже никуда не мог уехать надолго и, как раньше, по-настоящему походить по горам. И боли в спине порой выводили меня из строя на несколько недель.

В это время и в моей служебной деятельности было далеко не все гладко. Космическая тематика себя явно начала исчерпывать. Надо было открывать новые горизонты. Я с начала шестидесятых годов исполнял обязанности заместителя директора Вычислительного центра по научной работе. По существу, на мне лежала ответственность за судьбу всех математических подразделений института. Директор академик А. А. Дородницын в научные дела практически не вмешивался, его гораздо больше интересовал ЦАГИ. Советоваться было не с кем, мне надо было самому выбирать направление, в котором предстояло поворачивать работу большого и талантливого коллектива. А поворачивать было необходимо, поскольку обстановка в стране стала существенно меняться.

Поглощенный личными проблемами, я не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы ставить новые задачи, поворачивать направление работ. Я старался, но мысли и силы в те годы были заняты другим. Приходилось искать опору вовне. Я начал создавать новые отделы, привлекая в качестве их руководителей самостоятельных, талантливых и энергичных ученых. Мне кажется, что это была верная тактика, позволившая избежать кризиса института или выдвижения на передний план профсоюзных либо партийных функционеров – процесс, неизбежный в период тематических трудностей исследовательских организаций, когда прямая потребность в традиционной деятельности начинает слабеть.

Была создана лаборатория исследования операций во главе с Ю. Б. Гермейером, лаборатория теории программного управления во главе с Г. С. Поспеловым, лаборатория дискретной математики во главе с Ю. И. Журавлевым. Появление в институте сильных и талантливых ученых, обладавших безупречной научной репутацией, в значительной мере снимало с меня главную трудность научного руководства – выбор задач и тем исследований для новых сотрудников. А в то время к нам ежегодно шло отличное пополнение – много сильных молодых людей, стремящихся проявить себя в науке. Правильное использование рвущейся к работе молодежи было в ту пору самой главной и трудной задачей. Гораздо более важной, чем собственная исследовательская деятельность.

В результате такого расширения Вычислительный центр превратился в первоклассное научное учреждение мирового уровня. Это понимали и у нас, и за границей.

Сложная обстановка складывалась у меня и дома. Мне стало трудно находить общий язык с детьми. Вместо того чтобы сплотиться вокруг общей беды, мы стали жить врозь, каждый сам по себе. Конечно, в этом был виноват прежде всего я сам. Я всегда был чересчур занят своей собственной жизнью, работой, женой, альпинизмом. Я очень любил своих девочек, много думал о них, но не вводил их в свою личную жизнь. В этом и состояла моя главная ошибка. Я брал их иногда с собой в горы, мы плавали порой вместе на байдарках. Но надо было нечто большее. Надо было гораздо больше проявлять сердечности, строить общий духовный мир и не только стараться понять их жизнь, но и включать их в свой собственный мир так, как это делали мой отец или дед. Благодаря тому что они умели разговаривать со мной как с равным, я тогда жил в мире их интересов и забот. Как это благотворно сказалось на моей судьбе! Что же касается меня, то я почти никогда не говорил с девочками как взрослый со взрослыми, не объяснял им своих бед, своих радостей, не делился мыслями…

Так или иначе, но после трагической кончины моей жены я остался в глубокой внутренней изоляции от всего окружающего и должен был начать жить как-то совсем по-иному. Но сил у меня для этого не было. Прежде всего я нуждался в сочувствии и поддержке.

И рука помощи мне неожиданно была протянута.

С Антониной Васильевной я познакомился у своих знакомых более или менее случайно. Мы стали иногда проводить время вместе. Когда человеку основательно за пятьдесят, романы разворачиваются совсем по иному сценарию, чем в юности. Да и чувства, наверное, звучат по иному, чем в молодости.

Но все же…

Была бы музыка Есенина

И море света из окна,

Была бы даль моя осенняя

Всегда тобой озарена…

Встреча с гуманитарной «интеллигенцией»

Ранней весной, вернее, на той границе зимы и весны, которую Пришвин называл весной света, я решил поехать отдохнуть. У меня уже давно не было отпуска. Прошедший год был удивительно тяжелым, я чувствовал себя очень усталым и, может, первый раз в жизни осознал, что мне пошел шестой десяток и я совсем уже не молод. Вот я и решил поехать в какой-нибудь санаторий или дом отдыха под Москву, походить на лыжах. Теперь, при нынешнем нищенстве, подобный замысел кажется фантастикой, но тогда такое времяпрепровождение было вполне доступным и даже стандартным для людей интеллектуального труда.

На каком-то заседании в Академии наук я встретил Ф. М. Бурлацкого. Он был в то время заместителем директора Института социологии Академии наук. Тогда меня уже начинали интересовать гуманитарные проблемы, и я иногда бывал в Институте социологии. Бурлацкий спросил о моих планах, и я с ним поделился своими намерениями. Федор Михайлович сказал, что завтра он уезжает в Дом творчества под Рузой: «Приезжайте, будет с кем поболтать». Растолковал, где и как купить путевку. Сказал и о том, что комнаты там отдельные, но удобства общие в коридоре. Зато все остальное прекрасно. Особенно окрестности.

Я послушался его совета, купил путевку, сел за руль своего «жигуленка» и через два часа оказался в живописнейшем уголке Подмосковья – «дальнего» Подмосковья, если пользоваться нашим новым и нелепым языком.

Был ранний март, когда дни уже длинные, когда много солнца, но снег еще ослепительно белый и все кругом сверкает. Не зря это время Пришвин называл весной света. Это даже какое-то буйство света. А кругом были березовые леса, где особенно светло. Я наслаждался погодой, лыжами и окрестностями. Я чувствовал, что такое сочетание света, солнца, березового леса, ослепительного снега и движения по утреннему морозцу и есть то лекарство, которое мне необходимо.

Первые дни я только этим и занимался и спал, спал без конца – постепенно приходил в норму. Потом я начал присматриваться к окружающей публике. Она была очень своеобразна, совершенно нова для меня и малопонятна. Впервые я увидел «творческую интеллигенцию» на отдыхе! Врачом этого санатория оказалась жена моего знакомого подполковника Самойловича, научного сотрудника военного исследовательского института в Калинине. Через несколько лет Самойлович, получив звание полковника, ушел в отставку, и они уехали навсегда в Канаду, кажется, к родственникам жены. Это была дама с претензиями на литературную и музыкальную образованность. И вообще с претензиями. И, кажется, не без оснований: она владела тайной все лечить аспирином и снотворным.

На квартире у мадам Самойлович ежевечерне собиралась компания «интеллектуалов», как говорила хозяйка дома, которая тщательно отбирала гостей: Бурлацкий не приглашался, а я почему-то такой чести удостоился. В тот сезон гвоздем «интеллектуального общества» был знаменитый Галич. Это был действительно очень интересный человек – он писал хорошие стихи, пел их под гитару, говорил умные и злые вещи, но в целом произвел на меня крайне неприятное впечатление. И не только злой оболочкой, в которую умел облекать свои, в сущности, правильные мысли. Я очень чувствителен к интонациям.

Россия – это моя надежда и моя вечная боль. Если в собеседнике я чувствую ту же боль, я могу говорить с ним обо всем. Но достаточно мне почувствовать высокомерие, хотя бы в ничтожной доле, к «этой стране» и «этому народу», как такой человек становится для меня сразу же абсолютно неприемлемым. Вот таким человеком я ощутил Галича. Несмотря на все его таланты. Несмотря на то, что слушать его всегда было интересно. Больше я его никогда не встречал. Он остался для меня глубоко чужим.

В 1990 году мы с женой были в Париже. Посетили и русское кладбище в окрестностях Парижа. Там почти рядом со скромной могилой великого Бунина увидели богатейшее захоронение Галича с православным крестом, к моему удивлению.

Компания мадам Самойлович мне не понравилась – она была не по мне. Я вообще не очень любил диссидентский дух. Я всегда был открыт к любому обсуждению наших бед, бед нашей страны. И я не представляю себе, что граждане нашей страны могут говорить отстраненно и чуть ли не злорадно о наших общих несчастьях. И мне всегда казалось ложью, когда они причисляли Сахарова и Солженицына к своей компании. Ибо и для того, и для другого судьба России была кровоточащей раной.

Одним словом, под разными предлогами я перестал посещать вечерние посиделки «интеллектуалов».

Компания, в которой вечерами вращался Ф. М. Бурлацкий, мне тоже не очень пришлась по душе. Но все же была более приемлемой, чем «компания интеллектуалов». В ней были люди самые неожиданные, и получавшаяся смесь была весьма любопытна. Особенно для меня, человека постороннего.

Вечером обычно смотрели какой-нибудь фильм, а после шли в столовую пить кефир. («Интеллектуалы» у мадам Самойлович в это время пили водку. Ее приносили гости, а мадам обеспечивала чай. Пили мало, потому как закуски после ужина не полагалось.) Вот тогда-то за кефиром и начиналась настоящая жизнь в этом самом Доме творчества. Кто-то окрестил это времяпрепровождение «кефирной оргией», что очень соответствовало происходящему. Начинался разговор с обсуждения очередного кинофильма, а потом уходил далеко в сторону. Разгорались нешуточные страсти. Мне было очень интересно все это слушать: «кефирные обсуждения» и по тематике, и по манере разговора были не похожи на то, к чему я привык. Как будто я попал в другой мир!

Выпив кефир, компания в полном составе отправлялась гулять. Сверкающая луна, воздух, напоенный весенним морозцем, и обнимающая ночная тишина совсем не гармонировали с темами «кефирных баталий». Споры постепенно затухали, и успокоенная публика понемногу возвращалась в собственные комнаты без собственных удобств. Во время «кефирных оргий» возникали разные неожиданности и происходили открытия. Как-то давали «Чапаева» – прекрасный фильм братьев Васильевых, один из фильмов моей молодости. За кефиром все хвалили фильм, и вдруг прозвучал вопрос: а какая сцена производит наибольшее впечатление? Почти единогласно – психическая атака. И верно, когда видишь, как капелевцы идут на пулеметы, мороз пробирает по коже! Все разом начали на эту тему что-то говорить. И вдруг фальцетом кто-то произнес: «Как мы их расстреливали! Верно, здорово!». На минуту наступило общее неловкое молчание, а затем раздался спокойный голос с характерным волжским оканьем: «А чего радуетесь-то. Ведь Россию расстреливали. И когда опять такие народятся!?» Но эту реплику никто не поддержал. Говорил, оказывается, Солоухин. Вот так я с ним и познакомился.

Мы потом с ним несколько раз разговаривали. В Москве от него кто-то приходил ко мне: собирали на ремонт подмосковного храма. Я, конечно, внес свою лепту в это богоугодное дело. Сам Солоухин производил приятное впечатление. Мне нравилась его манера говорить о России, мне была близка и его жизненная позиция. Я думаю, что он так же, как и я, предчувствовал разрушение России и размышлял о ее пути к концу тысячелетия… Но все же настоящего разговора и настоящей дружбы у нас не получалось. Уж очень мы были разными людьми. Да и варились в разных котлах. Настораживала меня и его подчеркнутая «почвенность». Я русский, люблю свою землю, но мне претит все показное, а Солоухин, хоть и с «владимирских проселков», а умел говорить, когда надо, и без окания!

Был там и «великий поэт земли русской», как его звал Коля Доризо, – Островой. Кажется, звали его Сергеем. Так же его величал и Солоухин. Стихов его я не читал ни раньше, ни потом. Но облик его хорошо запомнил. И вот по какой причине.

Роста этот Островой был небольшого, но шапку носил высокую, как у бояр времен одного из Иванов. Ходил он с палкой и был важен. На сверкающем белом снегу писал этой палкой какое-то женское имя – то ли Зина, то ли Лиза. Злые языки говорили, что это имя его новой возлюбленной. И на каждом большом сугробе около санатория метровыми буквами было написано имя Зина (или Люба, или Лиза). И вот кто-то из друзей этого «великого поэта» (а может, и не поэта вовсе), пролил все написанные им буквы чаем – получилось нечто совсем двусмысленное. Дни были солнечные, снега были белые, и чаем написанные Зины (или Лизы) со всех сугробов смотрели на санаторий. А жители санатория (то есть Дома творчества) смотрели не без злорадства, как «поэт земли русской» все той же палкой сбивает чаем прописанные буквы. Громадная работа, и сделать ее надо было быстро, чтобы к приезду Зины (или Лизы) и от чая, и от имени ничего не осталось. Ведь эта дама черт знает что могла подумать! А снег все не шел и не шел.

Не менее интересными (для меня) были и женщины, участницы «кефирных оргий». Отбывала там свой срок прекрасная актриса Быстрицкая, великолепная исполнительница главной роли в «Тихом Доне». Красивая, как мне показалось, умная, тонкая и образованная женщина. Только в жизни уж очень непохожая на русскую красавицу, которую она сыграла в «Тихом Доне». Меня с ней познакомил тот же Бурлацкий, он всех знал и со всеми был на «ты». Мы вместе (втроем) гуляли по парку, и мадам Быстрицкая меня все время подробно расспрашивала о моей работе, об армейской службе, о моей семье. Даже о моих научных трудах, о которых здесь, в Малеевке, мне не хотелось думать настолько, что я не мог вспомнить некоторых названий моих опубликованных книг, что она принимала за кокетство. Отвечая на вопросы Быстрицкой, я изображал из себя этакого стареющего бретера, которому все нипочем. Врал, как никогда не врал ни до, ни после. Одним словом, развлекался, как мог.

Через несколько дней Быстрицкая уезжала в Москву. За ней уже пришла машина, и она, выйдя из санатория в сопровождении сразу двух кавалеров, вдруг увидела меня. Оставив своих кавалеров, она подошла ко мне и довольно резко сказала примерно следующее: «Я собираюсь играть в пьесе (или фильме) о научных работниках, я должна была вживаться в образ. А вы мне морочили голову». Правда, потом, сменив гнев на милость, разрешила на прощанье поцеловать руку. Я не жалел о содеянном: уж очень хороши были прогулки, да и роль, которую я исполнял, увы, только в Малеевке. И то на словах.

Была там и некая литературная дама, которая называла себя писательницей. Как говорил Бурлацкий, вроде бы и неплохая, но чисто дамская писательница. Познакомил меня с ней тот же Бурлацкий. В отличие от Быстрицкой, разговаривать с ней было не очень интересно. Но она была навязчивой и бесцеремонной. Ко мне пару раз приезжала Тоня. Я ездил в Дорохово ее встречать на своем «жигуленке», мы гуляли, старались никому не попадаться на глаза и побыть подольше вдвоем. И вот тут-то эта самая литературная дама становилась особенно активной. Более того, оба раза она под каким-то предлогом садилась ко мне в машину, когда я уезжал провожать Тоню, когда присутствие третьего было особенно неуместно. Одним словом, она меня раздражала, и я был не рад, что Федор Михайлович меня с ней познакомил.

Я сидел за одним столом с Колей Доризо, в трезвом виде очень милым и приятным человеком. Он спрашивал эту литературную даму: «Ну, чего ты пристаешь к Моисееву. Ты что, не видишь, что к нему приезжает жена – молодая и симпатичная женщина? Зачем ты ему нужна?» По словам Доризо, она ему ответила примерно так: «Ну, я тогда буду говорить, что спала с самим Моисеевым». На это Коля резонно ответил: «А ты и так говори». Да, этот мир был для меня совершенно чужим…

Тогда в Малеевке я впервые окунулся в советское гуманитарное общество или, как было принято говорить, общество «творческой интеллигенции». Я глядел на них и старался особенно не вмешиваться в разговоры, больше слушал, и мне становилось грустно. Ведь они-то и представляли русскую культуру!

Как вся эта малеевская публика была непохожа на тех людей, с которыми я обычно проводил время! И диссидентствующие «интеллектуалы», и вполне благополучная советская «творческая интеллигенция» были так мало похожи на ту интеллигенцию, которую я знал и по детским воспоминаниям, и по встречам с русской эмиграцией первой волны.

У нас в Советском Союзе были отдельные писатели, отдельные художники и композиторы, но не было гуманитарной среды. Не было (или было крайне мало) настоящих историков, литературоведов, способных с абсолютной искренностью проповедовать собственную точку зрения, пусть даже ересь, но собственную! А ведь культуру России придется восстанавливать, возрождать, а может быть, и создавать заново. Но не с этой же малеевской публикой! Без гуманизма, без гуманистического сознания нация выжить не сможет. Уже сейчас она корчится в судорогах. Но ждать, что ей снова помогут обрести душу гонимые галичи или благополучные и обласканные партией и правительством литературные дамы – более чем глупо! А настоящая гуманитарная интеллигенция разогнана, изгнана, уничтожена в двадцатые и тридцатые годы и добита на фронтах Великой Отечественной войны. Наша новая волна, так называемые шестидесятники, не дотягивали до нужной планки.

Эти наблюдения и те размышления, которые они вызывали, заставляли меня особенно ценить инженерный и научный кружок, моих бывших альпинистов, с которыми я проводил свободной время. Я думал о том, что именно из этого круга людей, вероятнее всего, поднимется новый слой русской интеллигенции. И гуманитарной в том числе. Поднимется! Но пройдет не одно поколение, пока начнется новый взлет.

Накануне новой метаморфозы

Но такие грустные размышления занимали у меня не больно уж много времени. В основном я старался быть в одиночестве и наслаждался великолепным солнечным мартом. Утренний морозец держался почти до обеда, скольжение было отличным, и я совершал без всяких спутников большие лыжные прогулки. Возвратившись, принимал горячий душ, обедал, а потом у себя в комнате читал всякую «собачатину», преимущественно детективы, которых в библиотеке было более чем достаточно – надо же писателям читать что-либо их достойное! Одним словом, был на отдыхе – всерьез и надолго.

На берегу Рузы был какой-то профсоюзный дом отдыха, где устраивали лыжные соревнования. Однажды я туда забрел, мне тоже дали номер, и я пробежал десять километров. Показал сорок восемь минут с какими-то секундами – ровно на десять минут хуже того времени, которое я показывал в университете. Но я был очень доволен. Я очень гордился своим успехом и притащил к обеду бутылку «гурджаани», которую мы с Бурлацким и Доризо (который притащил еще что-то более существенное) с удовольствием выпили. Впрочем, не в мужском одиночестве – с соседнего стола под бутылку к нам пересела та самая надоедливая литературная дама…

Безделье, прекрасная погода, лыжи и, конечно, приезды Тони сделали свое дело – я начал приходить в себя и почувствовал себя снова почти молодым; во всяком случае, мне снова захотелось работать, и появились даже какие-то планы. Но самое удивительное – я снова стал сочинять стихи, как в юности и в первые послевоенные годы. Они были короткие, всего несколько строчек. Почти все я забыл. Но кое-что осталось в памяти. Вот одно, которое я даже записал (к приезду Тони):

Сегодня к нам она стремительно

Идет багрянцем ранних зорь

И зажигает ослепительный

Над нами голубой костер.

Пускай гудят еще метели,

И след в деревню запорошен,

Но первой солнечной капелью

Уже весенний вызов брошен.

И назвал эти восемь строчек «Весна», что соответствовало истине. Я прочел их Тоне, и несмотря на то, что она после лыж едва доползла до дома, был ею одобрен. Мне тоже стихи понравились, не зря же я их запомнил: они уж очень соответствовали моему душевному настрою.

В тот приезд Тоня уехала довольно поздно – надо было отдохнуть после лыж. На перроне станции Дорохово мы долго гуляли вдвоем по платформе и вели какие-то очень хорошие весенние разговоры.

Под конец моего пребывания в санатории погода вдруг круто изменилась – пришел шквальный ветер, пригнал облака. Температура резко повысилась, и начался дождь. Это была тоже весна, но уже совсем другая. И тоже прекрасная.

Я в тот вечер долго сидел на открытом балконе и слушал дождь. И тоже сочинял стихи. Но, к сожалению, запомнил лишь первые четыре строчки, которые сочинил еще в Ростове, когда был очень счастлив:

Все ветер рвал и, брызгами играя,

Ворвался мокрым тающим теплом.

А ночь стояла влажная, живая,

И не хотелось возвращаться в дом.

Тогда тоже была весна, тоже был ветер, тоже начиналась новая страница жизни.

Наверное, я снова входил в то состояние внутреннего подъема, которое всегда мне давало силы жить. Мне казалось, что я снова счастлив, мне хотелось работать и потянуло в Москву.

На следующий день лыж уже не было: кругом стояли лужи. Мне оставалось еще два дня, но погода испортилась, и Москва меня уже властно звала к себе. Бурлацкий уехал накануне, Коля Доризо еще раньше, прощаться мне было не с кем. За обеденным столом сидели уже незнакомые люди. Я сдал комнату, сел в машину и покатил домой. Дорога была невероятно скользкая, вода покрывала еще не растаявший лед. Впрочем, меня это нисколько не смущало. Я ехал в Москву с ощущением метаморфозы. Я уже знал, что жизнь пойдет совсем по-новому. Появятся и новые задачи, и новые люди.

Тем летом мы с Александровым закончили первый вариант климатической модели, я установил с руководителем американской климатической программы профессором Бирли хорошие контакты, и, несмотря на разгар холодной войны, он обещал мне всяческую помощь.

Через год Володя уехал в штат Колорадо, в город Болдури, на целых восемь месяцев – работать на первом американском суперкомпьютере «Крей-1». Именно благодаря этой поездке наша климатическая модель была доведена и получена ее первая компьютерная реализация. Но об этом разговор будет дальше.

Глава IX. О боге, философии и науке

Традиции и сомнения

Как только исследователь начинает выходить за узкопрофессиональные рамки, как только он начинает заниматься проблемами, лежащими на стыках наук, перед ним поднимается множество вопросов общеметодологического и философского характера. И отмахнуться от них невозможно – от них зависит выбор пути, система приоритетов, оценка собственной деятельности, а значит, и судьба самого исследователя. И вот тут-то проявляется то изначальное, что заложено в человеке. Оно может служить ему опорой, а может и оказаться шорами, закрывающими перспективу. Я благодарю судьбу и свое домашнее воспитание, которое с самого начала мне позволило избегать какой-либо догматики.

Моя семья не принадлежала к числу особо религиозных. Как и во всех православных семьях, у нас праздновались Рождество и Пасха, а родители ходили иногда в церковь. Моя мама, как мне смутно помнится, пыталась учить меня молиться. Однако точных воспоминаний у меня не сохранилось. Но старшая сестра мамы, тетя Маня, Мария Александровна Петрова, это хорошо помнила и рассказывала мне о том, как мама, прежде чем ложиться спать, пыталась ставить меня перед иконой на колени молиться за здоровье близких и за мое собственное тоже. Тетя Маня с удовольствием вспоминала эти эпизоды и говорила, что я довольно спокойно повторял за мамой нехитрые слова молитвы, но когда доходила очередь до упоминания о собственном здоровье, я начинал категорически протестовать. И аргумент был вполне логичным: Никитка вполне здоров, надо освободить Боженьку от необходимости думать еще и о его здоровье. У него и так хватает дел. Как видно, уже на заре туманной юности во мне жила склонность заниматься методами оптимизации – не делать лишнюю работу. И уже тогда родилось вполне четкое отвращение к регулярной догматике. Как утверждала тетя Маня, мама особенно не настаивала на упоминании собственного имени, и молитва стала покороче!

После кончины мамы моим нравственным и религиозным воспитанием занималась бабушка Ольга Ивановна. Несмотря на то, что она была лютеранского вероисповедания, каждое воскресенье она ходила в православную церковь и выстаивала всю длинную обедню. И каждый раз пыталась брать меня с собой. Меня очень тяготили эти воскресные службы. В церкви я переминался с ноги на ногу и думал о чем-то своем. Чаще всего фантазировал: сочинял какие-то приключения со стрельбой, солдатами, убийствами, погоней. Одним словом, церковная служба настраивала меня совсем не на мирный лад.

Посещение церкви мне не дало благочестия. Кроме воспоминаний о длинном, утомительном и, самое главное, обязательном стоянии, у меня ничего не осталось в памяти.

Однако на этом мое религиозное воспитание не заканчивалось. У бабушки была одна удивительная книга, которая была гораздо вразумительнее богослужения. Называлась книга «Священная история». Это было краткое изложение Ветхого Заве та для детей. Однако дело было не в тексте, а в иллюстрациях. В книге было несколько десятков гравюр Гюстава Доре. Бабушка иногда читала текст, но он не доходил до моего сознания – библейские сказания я воспринимал как сказки, а сказки я мог сочинять и сам. Зато когда мне давали книгу, я мог часами рассматривать гравюры. Доре – потрясающий художник, его мир, его восприятие не могут не войти в душу зрителя, особенно ребенка. Книга оставила след на всю жизнь.

Иногда, когда я рассматривал гравюры Доре, в меня заползал ужас – как безжалостен и суров Бог. Как он жесток даже к избранному им самим народу. А что же он будет делать с нами: мы же ему не нужны?! Мы не его народ, мы же ему враги! Одним словом, я уверовал в Бога, как в некую безжалостную и неотвратимую силу. Я даже стал плохо спать: мне снился Иегова, который меня наказывал просто так, за то, что я не еврей. Что же мне делать, как мне спастись, могу ли я сделаться евреем?

Все это меня не просто беспокоило, а стало мучить. Я жаловался бабушке. И она мне разъясняла: в Библии рассказывается об Иегове. Он Бог евреев. Нам нечего его бояться. Иегова нам ничего не может сделать плохого. У нас есть христианский Бог, которому мы молимся. Он нас всегда защитит. Теперь я уже ничего не понимал, в моем сознании образовалась какая-то каша. Что же есть на самом деле? И кто такой Бог? И почему их много? Я задавал такие вопросы не только бабушке. Но вразумительных ответов тоже не получал. Взрослые меня убеждали: не надо задавать глупых вопросов, вот вырастешь и все поймешь сам. Узнаешь, что Бог только один.

Финал моего религиозного воспитания был вполне благополучен: книгу с иллюстрациями Доре у меня отобрали, но и в церковь водить перестали, кроме особо торжественных случаев. Я стал постепенно забывать и об Иегове, и о христианском Боге, которого евреи распяли на кресте, хотя он и был евреем… Перестал задавать взрослым глупые вопросы, на которые они были неспособны дать умные ответы. И все вошло в свое русло.

Впрочем, скоро я стал им задавать столь же «умные» вопросы, но уже о теории относительности. Услышав однажды, что у каждого свое время, я спрашивал: может, время и есть Бог? И также, конечно, не получал ответа. Но это уже другая тема.

Небольшой всплеск религиозности у меня произошел после гибели отца. В тот год была очень ранняя Пасха и весь Великий пост стояла удивительная солнечная погода. Утром бывал легкий морозец, а днем начиналась бурная капель. Моя мачеха была погружена в свое горе, и всякий раз, когда у нее выпадало свободное время, ходила в церковь. Она работала в школе, и ее вспыхнувшая религиозность оказалась тогда предосудительной. У нее в школе возникли даже неприятности. Тем не менее, мачеха проводила в церкви много времени. Я иногда ее сопровождал. Мне шел уже четырнадцатый год, и я вполне сознательно хотел понять, что человеку дает молитва. Я видел благотворное влияние церковной службы на мою мачеху, она приходила из церкви просветленной, слегка успокоенной и садилась за проверку тетрадей. Но молиться сам я не научился. Несмотря на то что горе сковало нашу семью (вскоре умер и дед), и мы погрузились в пучину бедности и несчастий, я ничего не научился просить у Бога. «Если Ты есть, то помоги мне в Тебя поверить» – вот, пожалуй, единственное, что мне тогда хотелось у него попросить. Мое желание поверить в Бога всю жизнь было очень искренним. Но ничего не получалось.

И на фронте я тоже, не в пример многим, не молился в минуты опасности и не призывал Бога на помощь.

Пожалуй, все же один раз такое со мной случилось. В силу совершенно нелепых обстоятельств я вместе с техником из батальона аэродромного обслуживания лейтенантом Бененсоном, смешным маленьким евреем из Белоруссии, попал на минное поле. Мы шли с ним по заснеженному лугу, и вдруг взорвалась мина. Мы остались живыми, только осколок прошил мой валенок и слегка царапнул кость. Ничего страшного, хотя крови было много. Когда мы пригляделись, то увидели, что кругом были мины. Случилось как-то так, что мы прошли метров десять или двадцать, не задев ни одной мины. Вернее, задев лишь одну – тоже удивительное везение. Мы замерли; каждый шаг вперед или назад грозил смертью. Валенок затек кровью, в глазах рябило. Бененсон все время повторял: «Только не теряй сознания, поешь снега». Вот тут я впервые произнес про себя: «Господи, помоги, если Ты можешь, а я заслуживаю». И еще не один раз в те страшные минуты я повторил про себя эту кощунственную молитву.

Я действительно должен был бы поблагодарить Бога, но уже за другое, за то, что на моем факультете авиационного вооружения мне преподали кое-какие зачатки минного дела. Я опустился на колени, разгреб снег и убедился, что это были те самые русские мины образца то ли десятого, то ли пятого года, на которых нас обучали тому, что такое мина, как ее ставить и снимать. Еще одно удивительное везение и еще одно Благодарение!

Одним словом, через несколько минут, которые нам с Бененсоном показались часами, мы выбрались со злополучного луга. Меня отправили в санчасть, где сразу же сделали прививку против столбняка и сменили белье. А милый, смешной и очень домашний Бененсон, который так боялся, что я потеряю сознание, погиб на следующий день, угодив то ли под случайный снаряд (они нет-нет, да к нам залетали), то ли под бомбежку, которые происходили довольно часто и совсем не случайно.

Принцип Лапласа

В конечном счете я не стал верующим, но и не превратился в атеиста. Мне казалось, что любые категоричные утверждения в этой сфере, лежащей за границей разума, – неуместны. Недоказуемо всё. Никакая логика не поможет в решении этого вечного вопроса. Каждый человек решает его самостоятельно.

И с этим чувством я спокойно жил многие годы. Считал себя православным, но не по религиозным убеждениям, а по принадлежности к той традиции, в которой меня воспитала семья. Будучи в праздничные дни за границей, не упускал возможности сходить в православную церковь, если она там была, но не столько из-за богослужения, сколько из любопытства – хотелось увидеть людей, которые собираются в церкви, послушать их разговоры, почувствовать дыхание их мира. Там иногда завязывались интересные знакомства.

Я понимал, что я человек вне конфессий, что я «не теист». Однажды я прочел историю, которая случилась с Лапласом. В начале XIX века он написал свою знаменитую книгу с изложением перовой космогонической гипотезы, известной ныне как гипотеза Канта – Лапласа. Эту книгу он подарил Наполеону, а император ее прочел. (Странные были времена: то ли книг было мало, то ли делать императорам было нечего, а может быть, императоры были другие?) Наполеон не только ее прочел, но и имел с Лапласом разговор, содержание которого дошло до нынешнего времени. Наполеон сказал примерно сле дующее: «Граф, я прочел твою книгу, она интересная и остроумная; но я в ней не увидел Бога». На это Лаплас ответил весьма лаконично: «Мой император, этой гипотезы мне не потребовалось». Лаплас не был атеистом, но он и не был теистом. Для успеха конкретной деятельности он мог обходиться без каких-либо сакральных представлений. Вот такая позиция мне казалась вполне естественной для математика и достаточно удобной в наш всклокоченный век. Я ее принял и перестал думать о Боге и религиозных вопросах.

Но однажды мне все же пришлось о многом задуматься. И уточнить свою позицию. Для себя самого, разумеется.

Мои занятия биосферой, эволюционизмом вывели меня на проблемы человека. Он состоит из плоти и крови, он возник в результате немыслимо сложной эволюции живого вещества. Но у него в отличие от всех других существ есть еще и духовный мир. И человек, следуя его зову, может задавать вопросы, сознательно ставить цели и стремиться к их достижению. В сознании человека всегда возникают два кардинальных и очень отличных друг от друга вопроса. Первый из них – это вопрос «как?» Как происходит то или другое, как летит стрела, пущенная из лука, как из отдельных атомов образуется то или иное вещество и т. д. И из попыток ответить на бесчисленное количество непрерывно возникающих вопросов возникает наука – величайшее творение человеческого гения.

Но, вероятно, в зачатке подобный вопрос появляется и у высших животных. Обезьяна, сбивая яблоко палкой, решает некую сложную задачу, отвечающую на вопрос «как?» Она способна отыскать способ добраться до заветной цели. При этом задействована не только интуиция, но и какие-то начала рассудочной деятельности. Но это еще не духовный мир.

Возникновение духовного мира мне представляется тоже явлением мирового эволюционного процесса. Изначально материя лишена духовного мира. Лишь на определенной стадии развития чувственного и интеллектуального начала произошло становление феномена, свойственного только человеку, выделяющего его из всего остального мира живого, феномена, который мы называем духовным миром человека. Это синтез чувственного и рационального, перешагнувший особый порог сложности своего развития. В контексте духовного мира у человека возникает некая картина мира, некое его целостное восприятие. Но в отличие от логических конструкций, в образах, рождаемых духовным миром, нет никакого окончательного стандарта. Многообразие субъективных представлений об окружающем в отличие от рефлексной однозначности животных – вот одна из характернейших черт феномена человека.

И вот за неким порогом сложности чувственного и рационального восприятия у человека однажды рождается второй вопрос: «зачем?» Зачем существует то, что существует, – и небо, и земля, и вода, и я сам, наконец. Никакая логика, никакая наука не могут дать на этот вопрос какого-либо удовлетворительного ответа. Этот вопрос может казаться бессодержательным, но он неизбежно однажды возникает у человека.

Раньше или позже, но он появляется в его сознании. Неопределенность картин, рождаемых нашим духовным миром, их принципиальная неоднозначность, невозможность дать ответ, основанный на логике, и роль чувственного начала в наших представлениях об окружающем мире – все это и приводит к некому образу, к некому представлению о сверхъестественной силе. Одновременно это есть и источник веры в эти силы. Каждая из религий – явление историческое, но религиозное чувство, почва для возрастания веры в силы сверхъестественные, по-видимому, органически присуще человечеству. И будет ему сопутствовать, пока оно, человечество, существует во Вселенной. Но обладает или нет им конкретный человек – это уже другой вопрос.

Я уже говорил о том, что в силу моего воспитания, а может быть, и особенностей моего естества, я не сделался ни атеистом, ни человеком по-настоящему верующим. Особую роль сыграло, вероятнее всего, математическое образование, полученное в университете: для утверждения веры или атеизма внутри меня не возникало необходимой убежденности. Я не мог отвергать существования Высшей Силы, то есть считать отсутствующим начало, недоступное моему разуму, понимая его ограниченность. Но у меня не было и внутренней потребности в его существовании. Тем не менее, внутри меня всегда жило сомнение. Вероятно, очень многие видят эту проблему в таком же ракурсе, формально причисляя себя к той или иной конфессии или даже считая себя атеистом. Как и я, например, который считает себя православным. Вот почему меня не удивляли особенности чужих духовных миров, к которым, как и к любым искренним убеждениям, я научился относиться с глубоким уважением и никогда не позволял себе в них вмешиваться или обсуждать.

Итак, я совершенно убежден, что наука вполне совместима с религиозными убеждениями, а тем более – с религиозным чувством. Они никак не противоречат друг другу, отражая сущности двух кардинальных вопросов, один из которых порожден практикой человеческой деятельности, требованиями сохранения рода человеческого, заложенными в нашем генетическом естестве, а другой возник вместе с духовным миром человека и отражает какие-то особенности феномена человека, нам пока еще недоступные. Я думаю, что сочетание веры в нечто высшее и способности к научному творчеству делает человека по-настоящему счастливым. Но очень мало кому это дано. Люди типа Гёте или Павлова встречаются очень редко. Увы, мне судьба (или Бог) дали возможность жить лишь в мире разума.

Я знал людей, которые жили преимущественно в мире чувств и веры, и видел, что они были неизмеримо счастливее меня и всех тех, кто жил в другой, непересекающейся плоскости. И поэтому когда мне очень плохо, я иногда произношу ту кощунственную молитву, которую придумал еще в ранней юности: «Господи, если Ты есть, помоги мне уверовать в Тебя!»

Моя картина мира

Изучая биосферу, ее эволюцию как нечто единое и целое (или, как сейчас принято говорить, как систему), я невольно вынужден был нарисовать для себя некую «картину мира», поместив в нее и биосферу, и человека. Мне пришлось выработать свое отношение к таким фундаментальным принципам, как, например, принцип редукционизма, сводящего сложное к простому, и убедиться однажды, что мир гораздо сложнее и непонятнее, чем это обычно думают представители естествознания и такие же физикалисты, как я и мои товарищи по науке.

Рассказ об этом увел бы меня очень далеко в сторону, и он явно неуместен в рамках данной книги. Но о некоторых фрагментах сложившегося мировоззрения я все же скажу, надеясь в то же время, что средства, необходимые для публикаций моих лекций по универсальному эволюционизму, где все взгляды я изложил гораздо подробнее, будут однажды найдены.

Излагаемый здесь фрагмент моей картины мира тем более необходим, что мне хочется еще раз вернуться к теме Высшего Разума, но уже с несколько иных позиций.

В основе моих представлений лежат эмпирические обобщения. Такой очень емкий термин придумал В. И. Вернадский. Он означает утверждения, которые не противоречат нашему эмпирическому знанию: что есть, то есть! Во всяком случае, с точки зрения физикалиста. Эмпирические обобщения позволяют отсекать неизвестное и дают основу для тех или иных логических построений. Иногда они кажутся некой обыденностью, но при более внимательном рассмотрении мы обнаруживаем с их помощью существование другого видения предмета, и другой его интерпретации.

Таким первым утверждением моей картины мира я принимаю представление о том, что весь мир, в котором мы живем, вся Вселенная или, как говорил Тейяр де Шарден, весь Универсум есть некоторая система. Это кажется совершенно тривиальным, даже банальным, ибо всё со всем связано – хотя бы силами гравитации, например. Это эмпирическое обобщение никак не противоречит нашему опыту. Да и не может ему противоречить, поскольку, если бы оно было неверным, то мы этого не смогли бы даже обнаружить!

Нетривиальность моего утверждения обнаруживается лишь тогда, когда мы замечаем, что разговор может идти лишь о связях, доступных нашему эмпирическому знанию. Значит, этим эмпирическим обобщением я очерчиваю определенный круг и моей картины мира, и всего того, что может стать объектом моего научного искания. В границах такого круга естественно попытаться проследить те следствия и те интерпретации, которые могут следовать из формулируемого положения.

Так, например, если Универсум – единое целое, то он и развивается, эволюционирует как единое целое, и все то, что доступно нашему наблюдению, и в том числе мы сами, лишь составная часть Универсума. Но это означает, в частности, что на определенной стадии развития Универсума у него появляются составные элементы, способные познавать сам Универсум в пределах, зависящих от степени совершенства того инструмента самопознания Универсума, которые сегодня определила эво люция. Таким инструментом самопознания, может быть, даже совсем и не уникальным, а одним из многих, является человек. И невольно возникает вопрос: как далеко простирается его способность познавать, способность, которая родилась в процессе эволюции Универсума как его свойство и которая продолжает эволюционировать? Размышления над этими вопросами приводят к глубочайшим проблемам философии. И не только философии, но и практики. В самом деле, если человек оказывается способным познавать особенности мирового эволюционного процесса, то он способен и влиять на него, а значит, и расширять пределы познания.

И все же такое познание может быть ограничено какими-то вполне определенными особенностями эволюции, присущими тому конкретному «инструменту познания», который мы называем человеком. Вот некая аналогия, делающая мою мысль более ясной.

У некоторых видов осьминогов мозг по своей сложности сопоставим с мозгом человека. Значит, этот вид живых существ тоже «инструмент самопознания Универсума», рожденный иным процессом самоорганизации вещества. Но этот иной процесс эволюции дал им свойство каннибализма, и поэтому осьминоги сразу погибают, как только оставляют потомство. Иначе такой живой вид не мог бы и возникнуть. Благодаря подобной биологической особенности головоногие не способны создать коллективной памяти – каждому поколению все приходится начинать сначала. Может быть, и у человечества существует некий порог, перешагнуть через который ему природой не дано? Может быть, это – та агрессивность, которая унаследована от наших предков, живших еще в предледниковые эпохи, когда без агрессивности и выжить-то было нельзя?

Но процесс биологического совершенствования человека закончился именно тогда, в эпоху саблезубых тигров, пещерных медведей и невероятной борьбы за существование. В этом, может быть, и состоит истинная трагедия человека: процесс морфологической эволюции остановился слишком рано!

Представление об Универсуме как о единой системе заставляет нас по-иному смотреть и на многие другие вещи. Мы привыкли говорить о том или ином объекте исследования. Но для этого нам еще надо уметь его выделить из нашей системы, каким-то образом оборвать те связи, которыми он соединен с остальным миром. Многочисленные воздействия, которые оказывает на наш объект остальная система, мы должны отнести к внешним воздействиям. Но ведь при этом мы неизбежно игнорируем обратное влияние изучаемого объекта на всю систему, на остальные ее элементы, а значит, пренебрегаем изменением «внешних воздействий» на исследуемый объект вследствие его действий на систему. Всегда ли возможно оборвать такие рекурсии?

Можно ли так поступать? И когда можно, а когда принципиально нельзя? То есть когда объект – лишь некое условное понятие? Все это ведь тоже сложные вопросы. Но до поры до времени их просто не замечали, в практике такие проблемы не возникали, а в сознании людей властвовал рационализм. Человек в наших представлениях был всего лишь наблюдателем, способным фиксировать некоторые особенности запущенного однажды грандиозного механизма мироздания. Вопрос о выделении объекта исследования вообще не возникал. Ученые даже не догадывались о его важности. Ведь энтомолог берет свою бабочку, кладет ее под увеличительное стекло и изучает все, что ему интересно. Вот так же и во всем остальном. И исследователь полагал, что по-иному и быть не может, тем более, что повлиять на характер функционирования грандиозного механизма мироздания человеку не под силу. Это считалось аксиомой.

Но оказалось, что все это не совсем так. Практика XX века показала, что невозможно обойтись без анализа подобных проблем. Мы поняли это благодаря квантовой механике.

Я прослушал в университете неплохой курс теоретической физики. Особенно запомнились те части курса, которые читал И. Е. Тамм. Это был курс «по выбору» – он не был обязательным для математиков. Из нашего математического потока, человек тридцати, записались на него, кажется, только Олег Сорокин и я. Впрочем, и физиков было тоже немного. Занятия не походили на обычный лекционный курс, а носили какой-то домашний, скорее семинарский характер. Мы часто отвлекались на отдельные вопросы, возникали полезные, запоминающиеся дискуссии.

Однажды Олег принес статью Гейзенберга, в которой была фраза о том, что нельзя отделить исследователя от объекта исследований. Она повергла всех нас в шоковое состояние. Студенты отчаянно заспорили, ничего, конечно, не понимая в предмете спора. А преподаватель, который нам только что излагал формализм уравнения Шрёдингера или что-то в этом духе, как теперь я понимаю, тоже был поставлен в тупик таким утверждением одного из отцов квантовой механики. Он лишь повторил утверждение, которое тогда было стандартным: электрон всегда электрон, его свойства не зависят от наблюдателя, и то, что сказал Гейзенберг, есть сплошной идеализм, об этом не стоит размышлять. Мы с Олегом пытались протестовать, но безуспешно. Вопрос остался. И, что самое обидное, я не мог его даже четко формулировать.

Прошло много лет, отгремела война, мне самому пришлось читать некоторые разделы теоретической физики. Пришлось по необходимости вернуться к тому вопросу, который был связан со злополучной фразой Гейзенберга. Вот тогда-то я и понял то, о чем говорилось на предыдущих страницах. Выделение любого элемента всегда условно. Он всегда лишь часть целого – часть другой, более сложной системы, из которой его выделить иногда нельзя ни при каких обстоятельствах. Вот почему говорить о нем можно тоже только в сослагательном наклонении. Сам по себе электрон, электрон как таковой, не существует. (Впрочем, как и человек, – что понял еще великий Сеченов; человек существует только в единстве плоти, души и окружающей природы, как он говорил.)

Произнося слово «электрон», мы имеем в виду лишь вполне определенную интерпретацию некоего явления, это есть лишь словесное обозначение наблюдаемого явления, и раскрытие смысла термина «электрон» и есть задача науки! И она будет зависеть от наблюдателя. Электрон плюс наблюдатель, вооруженный камерой Вильсона, где мы видим след «электрона», как и всякой материальной частицы, – это одна система, а электрон и дифракционная решетка, где он ведет себя как волновой пакет, – некая другая система. И разделить, то есть выделить электрон как таковой, невозможно. А человек, наблюдая (всего лишь наблюдая) происходящее, уже одним этим вмешивается в протекающие процессы, меняет их ход; пусть в ничтожной степени, но меняет! И не поняв этого, человек не может проникнуть к тем силам природы, которые скрыты в недрах атома.

Все то, о чем говорилось, показывает, что основные парадигмы рационализма и, прежде всего, принцип стороннего наблюдателя, должны быть подвергнуты ревизии. Физика это подтвердила экспериментом. Без квантовой механики не было бы атомной бомбы. Значит, всё мы должны изучать «изнутри», с позиции участника событий, с учетом нашего воздействия и нашей ограниченности, рожденной «законами» саморазвития Универсума. И этот отказ от рационализма XVIII века (вернее, переход к новому рационализму) вовсе не означает потерю научности. Надо просто по-другому понимать смысл науки. Один из величайших мыслителей XX века Нильс Бор говорил о том, что никакое по-настоящему сложное явление нельзя описать с помощью одного языка. Необходима множественность ракурсов рассмотрения одного и того же явления. Мне эту мысль хочется выразить несколько по-другому. Для того чтобы человек имел нужное понимание (понимание, а не знание, – что совсем не одно и то же), ему необходим некий голографический портрет явления. А его могут дать только различные интерпретации. В построении таких интерпретаций на основе эмпирических данных (а значит, и согласных с ними) и состоит основная задача современной науки (и не только квантовой физики). А вовсе не приближение к мифической «абсолютной истине», как полагал Гегель и, вслед за ним, теоретики диалектического материализма.

Но то, на что нам указала физика XX века, имеет место и в гуманитарных науках. Новые знания, усвоенная догма – все это меняет сознание, а следовательно, действия людей. Что, в свою очередь, означает и изменение хода исторического процесса. Человек, изучающий историю, делающий какие-то выводы, неизбежно вмешивается в саму историю. Этот факт нельзя игнорировать. Фраза Гейзенберга превращается в принцип – принцип неразделимости исследователя и объекта исследования. И надо учиться жить в этом странном относительном мире и извлекать из него ту информацию, которая помогает людям в нем существовать. Без чего они просто не смогут выжить.

Вот таким образом я и начал однажды относиться к науке.

Так, казалось бы, безобидное эмпирическое обобщение о целостности Вселенной, о ее системном характере влечет за собой пересмотр многих основных положений, которые раньше носили для меня характер азбучных истин и воспринимались, как раз и навсегда данные. Даже само понятие истины должно быть пересмотрено: истины для кого? – ведь абсолютной истины просто нет! Мы видим себя погруженными в хаос мироздания, мы способны регистрировать нечто происходящее «около» себя, анализировать наблюдаемые зависимости, но не абсолютизировать их и наше знание. И в то же время эта ничтожная частица мироздания, именуемая человеком, способна извлекать из хаоса самоорганизации невероятное количество информации и ставить эти знания себе на службу, меняя и условия жизни, и историю, и себя… А может быть, и заметно влиять на весь ход процесса развития Универсума. Кто знает?

Это – новая позиция антропоцентризма. И она не менее величественна, чем представления наших предков. Мы так же, как и древние греки, смотрим на Олимп, надеясь, что для человека там уготовано место. Хотя бы только в принципе… Но вот путь к нему остается неизвестным, как неизвестной остается и способность человека занять там место. И так, наверное, будет всегда, пока существует человек.

Второе эмпирическое обобщение, лежащее в основе моей картины мира, звучит так: в основе всего мироздания, всех процессов Универсума, лежит стохастика и неопределенность.

Это действительно эмпирический факт. Мы не знаем ничего абсолютно детерминированного. А в квантовой механике мы вообще можем оперировать только с вероятностными представлениями. И стохастичность, и неопределенность, составляющие суть процессов микроуровня, прорываются на макроуровень и проявляются не менее властно. Мутагенез и его интенсивность, в частности, определяют особенности появляющихся индивидов. Им обязаны своим генетическим разнообразием популяции живых существ, благодаря чему эти популяции только и могут сохранить самих себя при изменяющихся внешних условиях и развиваться, усложняясь и приспосабливаясь к изменяющимся условиям. Люди обладают различающимися духовными мирами, весьма отличающимся менталитетом, они весьма по-разному воспринимают одну и ту же ситуацию и принимают в одних и тех же условиях совсем разные решения. И благодаря этому разнообразию человеческих индивидуальностей, наш биологический вид сумел превратить в свою экологическую нишу весь земной шар, пережить сложнейшие катаклизмы своей истории.

Можно по-разному относиться к этому факту. Можно пытаться его объяснять. И даже не принимать, – как это делал великий Альберт Эйнштейн, который говорил о том, что Бог не играет в кости! Но факт остается фактом. И с этим ничего нельзя поделать. Бог все-таки «играет в кости»! Без этой игры не могло бы произойти то, что произошло!

И в то же время детерминизм лежит в основе того нового мышления, которое стало стремительно развиваться со времен эпохи Возрождения. Именно детерминизму наука обязана всеми своими основными успехами, а цивилизация – своим могуществом. Да и сегодня его принципам следуют многие выдающиеся мыслители и ученые. Вся теория динамических систем, бурно развивающаяся теория катастроф в частности, имеют в своей основе идею классического детерминизма. Выдающийся французский математик и философ Рене Том даже прямо ставит знак равенства между научностью и детерминизмом, понимая его в духе XIX века.

Но жизнь сложнее любых схем, и она показывает, что обойтись без использования вероятностных конструкций для объяснения того, что происходит вокруг нас, в чем мы являемся прямыми участниками, без придания законам природы стохастической интерпретации мы сегодня не можем. Я думаю, что и никогда не сможем. Стохастичность лежит в природе вещей – именно такое утверждение я и сформулировал как одно из основных эмпирических обобщений той картины мира, которой я пользовался в своих изысканиях.

Можно по-разному воспринимать этот факт. Можно, например, его интерпретировать как меру нашего незнания истины. Или нашу неспособность к тонкому анализу, но удовлетвориться таким объяснением современная наука не может. Десять лет назад американский математик Фейгенбаум занимался с помощью компьютера анализом вполне детерминированных схем решения простенького уравнения, основанных на методе последовательных приближений. И он обнаружил, что последовательные итерации ведут себя подобно некоторому случайному процессу – они неотличимы от него. Но нечто подобное мы знали и раньше: по заданной детерминированной программе мы могли воспроизводить последовательности чисел, которые обладают всеми свойствами множества случайных величин. Все это наводит на ряд размышлений, о которых я кое-что еще расскажу.

Можно еще и по-иному попытаться интерпретировать появление случайностей и что-то объяснять. Но для меня, получившего в университетские годы изрядную порцию вероятностного мышления на математическом факультете и ощутившего еще в юности чувство восторга от соприкосновения с самой великой из наук, созданных человеком, – квантовой механикой, казалось более естественным принять факт изначальной стохастичности природы. Случайность я принимаю как констатацию того факта, что она имеет место «на самом деле».

Эту позицию я принял как догму, особенно не рассуждая, еще в те времена, когда занимался теорией рассеивания снарядов в Академии имени Жуковского. Она упрочилась, когда я стал преподавать в Ростовском университете и особенно тогда, когда мне было поручено вести семинар по методологии физики и критиковать Копенгагенскую школу. «Партийное поручение» критиковать буржуазное извращение физики обернулось для меня тем, что я стал ревностным сторонником идей Копенгагенской школы, а Нильса Бора зачислил в число своих основных учителей. Убежденность в правоте позиции этой школы и вера в то, что эту позицию можно обосновать хорошими философскими и физическими аргументами, чуть было не стоили мне тогда партийного билета.

Тайна вопроса «зачем?»

Мне всегда казалось, что самым удивительным и загадочным в нашем мире является существование того, что существует. Я об этом уже говорил и назвал это тайной вопроса «зачем?» Но, приняв эту тайну как неразрешимую загадку, мы уже способны смириться и с тем, что существует и случайность. В самом деле, ведь мы этим просто подтверждаем факт ее существования и то, что законы природы могут носить и статистический характер. И требуют соответствующего языка для своего описания. Однако речь идет все-таки о законах природы, а не о случайном хаосе хаосов.

Но ведь наука и родилась для того, чтобы помочь человеку предвидеть результаты своих действий, и кажется, что ее детерминистичность – это существенно, если из А следует В, а из В следует С, то из А следует С. Если всё – хаос, непредсказуемость, то не может быть и науки. И мне стоило большого труда понять, что между стохастичностью и детерминизмом нет такой уж большой разницы. Пример Фейгенбаума мне дал дополнительные аргументы, показывающие, что так, по-видимому, и обстоит дело. И в то же время, если мы откажемся от существования принципиально непредсказуемого, это будет означать и отказ от всего качественно нового, что может происходить в мире, и так сузит наш горизонт, что и думать о науке уже не захочется. Вот почему, уже чисто эмоционально, я никогда не мог принять классического детерминизма. Жить без неожиданностей, вероятно, очень скучно и неинтересно!

Тем более что и сама наука имеет смысл лишь тогда, когда мы принимаем изучаемое, то есть существующее, существующим. Так я снова прихожу к тому эмпирическому обобщению, которое признает фундаментальным факт существования стохастической природы существующего. И, следовательно, подлежащим изучению.

На меня огромное впечатление произвело открытие антропного принципа. Суть его в следующем. Если бы мировые константы – скорость света, гравитационная постоянная и другие были отличными от современных всего лишь на десятые доли процента, то мир был бы совершенно иным. В нем не могло бы возникнуть стабильных образований, не могла бы возникнуть та форма эволюции, которая привела к рождению звезд, планет, живого вещества, следовательно, и человека. Вселенная бы развивалась, но как-то совершенно по-иному и, что самое важное, – без наблюдателей, без свидетелей. Ученые-физики (в нынешнем мире все беды идут от физиков) сформулировали антропный принцип так: мир таков потому, что мы (то есть люди) есть!

Как показывает антропный принцип, развитие Универсума идет как бы по лезвию. Чем сложнее система, тем больше опасностей разрушения и перестройки ее подстерегает.

Сейчас антропному принципу посвящена обширная литература. Антропный принцип вряд ли имеет, во всяком случае, в настоящее время, какое-либо практическое значение. Но его общепознавательное, философское значение огромно. Для меня же он имел важнейшее значение и ложился в ту схему размышлений и исследований, которыми я занимался последние два десятилетия.

Занимаясь стабильностью сложных систем, я все время сталкивался с одной их особенностью: чем сложнее система, тем она менее устойчива. Но на каком-то этапе ее усложнения происходит снижение ее уровня стабильности, в рамках системы появляются новые механизмы, которые стабилизируют ее развитие. Так, популяция живых существ вроде бы не имеет права быть стабильной. Однако процесс редупликации, то есть самовоспроизведения, неточен из-за случайных мутаций. И вот оказывается, что из-за этого механизма неточности воспроизведения (то есть, казалось бы, порока системы) возникает своеобразная петля обратной связи, благодаря которой популяция сохраняет свои системные свойства и способность сохранять целостность в сложных условиях изменяющейся внешней среды.

Также и появление человека, становление коллективного интеллекта человечества мы можем рассматривать в качестве своеобразного механизма, потенциально способного вносить в систему стабилизирующие механизмы. Универсум, Вселенная должна быть совершенно нестабильной системой. Об этом и говорит антропный принцип. Но может быть, это и есть та подстройка параметров системы, которая ведет к постепенному формированию механизма стабилизации?

В процессе эволюции Универсума возникают инструменты его самопознания. Однажды возник мозг головоногих. Но такой инструмент оказался несовершенен – популяции осьминогов не могли создать коллективной памяти, и потому их развитие оказалось завершенным. Другой нам известный инструмент – человек. Развитие его индивидуального мозга прекратилось уже десятки тысяч лет назад, но он смог создать и коллективную память, и коллективный интеллект, который развивается все ускоряющимися темпами. Как далеко пойдет этот процесс? Мы сказать об этом ничего не можем. А может быть, в других частях Универсума этот процесс прошел уже значительно дальше, и разговор о Мировом Разуме не столь уж бессмыслен. Но тогда… совершенно по-иному явит себя и проблема мировой «детерминированной программы, выдающей случайные числа», и некоего «вселенского компьютера»?

Когда над этим начинаешь размышлять, невольно оказываешься во власти тех снов, которые нам навевают Лем или Бредбери.

И все же над всем царит сомнение и два вопроса «как?» и «зачем?», о которых я здесь размышлял. А также моя детская молитва.

Глава X. Эпопея «ядерной зимы» и отставка, которая за ней последовала

Новая метаморфоза: биосфера и общество

Само по себе исследование феномена ядерной зимы было более чем второстепенным событием в той большой работе, которую я задумал и начал на грани шестидесятых и семидесятых годов. Но именно история ядерной зимы, которая сначала меня особенно и не интересовала, получила широкую известность и сделала большую рекламу всему направлению, которое я начал развивать в Вычислительном центре Академии наук СССР. В то же время научные результаты, которые мне представлялись наиболее интересными, так же как и общее понимание смысла проблемы «человек – биосфера» или особенностей самоорганизации материального мира, остались просто незамеченными, а вероятнее всего, и непонятыми. Я думаю, что такая ситуация достаточно типична в науке: далеко не все то, что считается исследователем главным, таковым воспринимается остальными, ведь позиции исследователя и читателя совершенно разные.

Конец шестидесятых и последующие годы были, может быть, самыми напряженными и плодотворными годами моей жизни. К этому времени я уже потерял интерес к преодолению чисто технических трудностей доказательств тех или иных теорем, что характерно для людей более молодого возраста. Я уже внутренне ощутил всю условность «строгой науки» и любого «абсолютного знания». Меня все больше тянуло к содержательному естествознанию и гуманитарным наукам и их объединению. Такое, вероятно, происходит со всеми стареющими учеными, у которых пропадает спортивный азарт, уступая место стремлению к «сути вещей», обретению ясности, к углубленному проникновению во что-то по-настоящему непонятное и лежащее на грани логического и чувственного. Может быть, такое же достижение ясности, ясности для себя самого, было источником размышлений, приводивших однажды к той прозрачности видения мира, которым обладали отцы церкви. Именно эта ясность, обретенная для себя, для своего внутреннего мира, внутреннего равновесия, давала им силы жить, привлекала и привлекает к ним людей, погруженных в суету повседневности. Даже и теперь!

Когда я начал заниматься проблемами эволюции биосферы, взаимоотношением процессов ее развития с развитием общества, мне стало казаться, что я прикасаюсь к святая святых и начинаю догадываться о чем-то таком, что мне ранее было совершенно недоступно. Все это наполняло жизнь новым содержанием, и меня начала тяготить большая административная работа, которая лежала на моих плечах последние четверть века, когда я исполнял обязанности заместителя директора Вычислительного центра Академии наук СССР академика Дородницына, глубокого и талантливого исследователя, однако, человека недоброго, удивительно высокомерного и совершенно мне чуждого по своему мировосприятию. Я стал подумывать об изменении своего общественного статуса. К тому же другие интересы, наполнившие жизнь новым содержанием, значительно отдалили меня от прежней деятельности и тех людей, с которыми я был тогда близок.

Я понемногу старел (подходил к концу шестой десяток) и понимал, что вступаю в совершенно новый этап жизни, с новыми ценностями, которые еще предстоит осознать. Тогда, в семидесятых годах, в отличие от девяностых, я был вполне материально обеспечен и, получая свою тысячу рублей, мог не думать о заработке. Я искал повода освободиться от служебных обязанностей, которые мне мешали думать над тем, что мне было интересно, и занимали время, необходимое для изучения множества вопросов, ставших для меня очень важными. Однако расстаться с официальным положением мне удалось только в восьмидесятые годы, когда вышло постановление о том, что членам академии предоставляется право оставить свои официальные посты, называться советниками и получать при этом свое полное жалование – кажется, я был первым членом академии, который по собственной инициативе отказался от занимаемых постов задолго до достижения предельного возраста. Расставшись с Вычислительным центром и кафедрой, я начал жить очень интересной и насыщенной жизнью.

И все же удачливым себя в этот период назвать я не могу, поскольку большинство из моих замыслов тех лет так и остались замыслами. Да и само расставание с Вычислительным центром происходило не совсем так, как мне бы хотелось, – просто я уже не мог не уйти!

Причин, почему я не могу считать этот период своей жизни удачным, много. Были объективные: судьба Володи Александрова, потеря контакта с некоторыми из моих сотрудников и учеников, начало перестройки, а вместе с ней и конец бюджетного финансирования работы в области моделирования биосферных процессов, и т. д. Но были и субъективные, сыгравшие, вероятно, основную роль. Работа, которую я затеял, требовала коллективных усилий большой группы людей, каждый из которых, внося в нее что-то свое, должен был понимать общую цель, действуя синхронно с остальными членами команды и со мной лично. А именно такой работы я организовать и не смог. И причина была, прежде всего, во мне самом.

Я довольно удачно справлялся с административной работой, когда речь шла о выборе направления деятельности с последующим подбором руководителя новой темы или задачи. Справившись с этим, я обычно отходил в сторону, полностью доверяя работу тому, кому поручал руководство, и присматривал за ней издали, стараясь не особенно вмешиваться. Надеюсь, что младшие коллеги практически не замечали моей опеки. Я думаю, что такая политика в организации целенаправленной деятельности в целом правильна. Тем более, когда речь идет о работах инженерного типа, то есть когда результаты можно предугадать заранее, когда надо сделать нечто вполне конкретное. В выборе такой стратегии я ориентировался, прежде всего, на самого себя, на свой стиль работы: я ценил самостоятельность, очень не любил какого-либо вмешательства и работал без него куда быстрее.

То, что я смог проработать более двадцати лет заместителем А. А. Дородницына – факт малопонятный моим друзьям, – объясняется очень просто: до поры до времени директор никак не вмешивался в мою деятельность. Его, вероятно, устраивало, что, делая успешно свое дело, я не посягал на то, что он считал своими прерогативами: иностранные связи, общая стратегия развития вычислительной техники, представительство. Он всегда чувствовал себя настоящим сталинским директором, и все, что происходит в его учреждении, есть его собственное достояние. Как только он поменял тактику, и начал вмешиваться в мою работу, я тут же подал в отставку.

Думаю, что стиль организации исследований, который я практиковал и в МФТИ и в ВЦ, достаточно эффективен. С одной стороны, я определял целенаправленную деятельность целого коллектива, то есть держал ее в определенном русле. А с другой, – как только становилась ясной перспектива получения новых результатов, я уступал место инициативам моих младших коллег. Конечно, такая схема научной жизни не универсальна, но достаточно рациональна. Хотя и требует от руководителя быть не директором с указующим перстом, а непрерывным искателем.

Но когда речь заходит о проблемах, в которые погружаешься с головой, которые начинают составлять в данный момент смысл твоей жизни, – что бывает совсем не часто, – такой стиль работы неприемлем. Здесь надо уметь работать вместе и превращаться из руководителя в партнера. Вот этого я делать так и не научился. Я не умел становиться просто партнером. Для этого нужно было иметь иной психический склад. По существу, я был очень одинок, и все свои работы, за очень малым исключением, писал один. У меня много учеников – кандидатов и докторов наук, есть среди них и академики, но ни с одним из них, несмотря на добрые отношения, я не был близок как «искатель». Я видел этот дефект собственной психической конституции, но поделать ничего не мог.

Свое повествование я начал рассказом о нескольких часах, которые я провел наедине с Ладожским озером. Такое состояние, похожее на медитацию, мне было свойственно с детства и очень помогало всю жизнь. Мне бывает трудно рассказать то, о чем я думаю в это время. Но в результате такого уединения обычно вырисовывалось смутное понимание того предмета, о котором я думал. Настолько смутное, что я всегда стеснялся о нем кому бы то ни было рассказывать. Тем не менее я доверял этому внутреннему зову и следовал ему. Я привык доверяться своей интуиции: она меня не подводила. Но и не давала никаких разумных аргументов для объяснения своей позиции. По этой же причине я не выдерживаю долгих споров и критических обсуждений. Порой случалось, что я признавал справедливость замечаний и… делал все же по-своему. Такая особенность моего образа мышления очень затрудняла работу «в паре». Попытки совместной работы, писания совместных статей или книг обычно оканчивались неудачей. А иногда и ссорой.

Я помню только два случая, когда смог работать вдвоем «на равных». Первый раз в конце пятидесятых годов, когда мы вместе с В. Н. Лебедевым старались создать численные методы устойчивого расчета траекторий космических аппаратов. Второй – когда вместе с В. В. Александровым разрабатывали первоначальную версию модели, имитирующей динамику биосферы.

Что же касается изучения биосферы как единой системы, объединяющей и косную природу, и живое вещество, и человеческое общество, системы, взаимодействующей с космосом, то такая деятельность требовала надежной компании единомышленников, равно увлеченных этой проблемой, понимающих и разделяющих цели работы. Такой компании мне создать не удалось.

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский

Среди моих учеников была весьма неординарная личность – Юрий Михайлович Свирежев. Он окончил Физтех и учился в той знаменитой группе на кафедре Лаврентьева, из которой вышло много талантливых ученых. После успешной защиты кандидатской диссертации (я был его научным руководителем) Свирежев стал работать в Обнинске у знаменитого биолога и генетика Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского. Свирежев занялся биологией и постепенно превратился, вероятно, в квалифицированного математического биолога. Мне трудно судить, сколь высока была обретенная им новая квалификация, но всякими терминами он разбрасывался столь небрежно, что вызывал не только у меня, но и у многих других невольную зависть своей эрудицией. Во всяком случае в Пущине он успешно защитил уже докторскую диссертацию по математическим вопросам биологии. Ему я и обязан знакомством с Николаем Владимировичем.

О Тимофееве-Ресовском писалось довольно много в последние годы – о его неординарной деятельности, о его непростой судьбе и весьма странном характере, о его научных заслугах и т. д. В этих писаниях перед читателем является весьма экзотическая личность. Моим личным впечатлениям это не очень соответствует. Конечно, он был «зубром» – сильным, умным, способным увлекать людей, как и другие настоящие большие ученые, как тот же П. Л. Капица или А. Н. Крылов. Но никакой экзотики я в нем не почувствовал. Он был очень русским, с болью переживал малую востребованность нашего научного потенциала, понимал наши возможности. Он был таким же ругателем, как и все мы, технари, что нас очень роднило. Он так же старался работать на благо нашей страны и так же, как и мы, говорил о том, что брежневы приходят и уходят, а Россия остается, и самое главное – дело! Одним словом, он никогда не был диссидентом. Он был нормальным, думающим, очень смелым исследователем и мыслителем. Одним словом, он был очень наш!

Иногда, приезжая в Москву, Тимофеев звонил мне и предлагал устроить небольшой семинар. Я приглашал нескольких человек, и вечером в моем кабинете в Вычислительном центре бывали очень содержательные обсуждения. Пожалуй, слово «обсуждение» не совсем точно отражает то, что там происходило. Говорил в основном Тимофеев. Он рассказывал о русском естествознании, его истории, его идеях, его философии. А самое главное – о людях русского естествознания. Особое расположение он питал к Вернадскому и Сукачеву. Впрочем, много хорошего рассказывал и о Вавилове, Шмальгаузене, Четверикове и других представителях русского естествознания. Он нам сумел показать, сколь велико это русское естествознание, и заставлял нас чувствовать, что мы – не иваны, родства не помнящие, а наследники великой культуры, за которую еще и в ответе.

Я не помню, чтобы мы когда-либо говорили о Лысенко и лысенковщине. Он просто считал эту тему не достойной ученых, да и вообще серьезных людей.

На самом деле эти семинары – их было немного – представляли собой довольно продуманный природоведческий ликбез, который Тимофеев-Ресовский устроил нам, машинным математикам. И не без задней мысли. Дело в том, что Николай Владимирович был глубоко убежден в том, что пришло время, когда естествознание так же, как и физика, потребует для своего развития всей мощи современной математики. Он понимал, что самим биологам и естествоиспытателям с такой задачей не справиться, и старался привлечь внимание и интерес профессиональных математиков, прежде всего тех, кто интересовался методами компьютерного моделирования. И его выбор нашей компании был совсем не случайным, так же как и выбор материала для обсуждения. Я думаю, что он добился определенного успеха: мы начали серьезно изучать работы Вернадского, подружились с очень интересным почвоведом Виктором Абрамовичем Ковдой и начали искать свой собственный путь в науках о природе.

Пару раз мне не удалось собрать семинар, и тогда мы встречались вдвоем. Оба эти разговора имели для меня важные последствия.

Однажды Николай Владимирович попросил меня прикинуть, сколько жителей планеты смогут при нынешнем уровне технологического развития вписаться в естественные циклы круговорота веществ. Я провозился с этой проблемой довольно долго. Месяца три-четыре. Как-то он позвонил мне по телефону и спросил, могу ли я сказать ему хоть что-нибудь по этому вопросу. Я сказал, что очень высок уровень неопределенности, поэтому мой ответ неточен, но по моим расчетам получается что-то между двумястами и восемьюстами миллионами людей. Он расхохотался и сказал: почти правильно, пятьсот! – и без всяких расчетов. В самом деле, лишь десять процентов энергии, используемой людьми, составляет возобновимая энергия, то есть энергия, которая участвует в круговороте. Все остальное дает кладовая былых биосфер или запасы радиоактивных материалов, полученные Землей при ее рождении. Значит, для того чтобы не расходовать земных запасов, которые уже нельзя возобновить, чтобы не нарушать естественного круговорота веществ и жить в согласии с природой, как и все другие виды живых существ, человечество должно либо поубавить свои аппетиты и найти новые технологические основы своего существования, либо пойти на десятикратное сокращение числа жителей планеты. Оказывается, Тимофеев-Ресовский знал заранее такой ответ и хотел посмотреть, как я до него дойду сам – элементарный розыгрыш в его стиле.

Но он заставил меня задуматься над другим вопросом. Человечество взаимодействует с природой как единый вид. Что из этого должно следовать? А должно следовать многое. В том числе и новое представление о прошлом, настоящем и будущем общества. Попытка проследить то, что должно вытекать из этого факта, привела меня к полной перестройке моего представления о диалектике общественного развития.

Другой разговор состоялся значительно позже, в Обнинске, когда я уже начал серьезно размышлять о биосферных проблемах, внимательно читать Вернадского и думать о том, как научиться изучать взаимодействие человека как биологического вида и биосферы, неотделимой частью которой он является. Видя все бесконечное разнообразие культур, образов жизни, экономики, я старался понять, что же может стать отправной позицией для изучения этого взаимодействия. Да и вообще – как можно изнутри системы изучать ее всю в целом, когда мы можем располагать только локальной информацией: опыт над биосферой просто невозможен хотя бы потому, что он бесконечно опасен!

И однажды после какого-то совещания в городском доме культуры в Обнинске в ожидании электрички мы разговаривали с Николаем Владимировичем об этих проблемах. Я ему подробно рассказал о своих сомнениях в возможностях эффективного научного анализа и о том, что я не вижу других проблем, столь же значимых для человечества. Я сказал и о том, что без машинной имитации глобальных биосферных процессов нам просто не обойтись. Но как к этому подступиться?

Итак, в отличие от обычного этот разговор начался с моего монолога. Тимофеев долго не перебивал. Когда я кончил, он сказал примерно следующее: «Я вижу, что вы дозрели. Без моделирования здесь не обойтись, хотя это и невероятно трудно. Но игра стоит свеч. Никто, кроме вас, сейчас этим заниматься не сможет и не станет, а заняться этим необходимо». Вот такое я тогда получил благословение. Очень для меня важное.

Это был мой, по существу, последний разговор с Николаем Владимировичем. У него скончалась жена, и он сам начал очень быстро сдавать. Как-то вместе с Ю. М. Свирежевым мы поехали его навестить в Обнинск. Тимофеев был уже другим – исчез блеск в глазах, ко многому он потерял интерес. Николай Владимирович задавал вопросы как бы по инерции, не очень вслушиваясь в ответы. Мне казалось, что у него начала сдавать память.

Через некоторое время я узнал, что он скончался.

Глобальные проблемы: Форрестер, Медоуз и прочие

В начале семидесятых годов термин «глобальные проблемы» стал все больше и больше использоваться в языке ученых и политиков. Вышло несколько больших публикаций, которые были посвящены этой проблематике. Ею стал заниматься Международный институт жизни, созданный профессором Морисом Маруа, знаменитым гистологом. Возник Римский клуб. Наиболее важной из известных мне была работа профессора Массачусетсского технологического института Джея Форрестера «Мировая динамика». Эта работа была действительно пионерной. Автор сделал попытку описать основные процессы экономики, демографии, роста загрязнения и их взаимообусловленность в планетарном масштабе, описать с помощью всего лишь пяти переменных. Он разработал специальный язык описания, так называемый «динамо», способы программирования и анализа получаемых результатов. На меня эта работа произвела большое впечатление. Не своей научностью – большинство используемых зависимостей бралось «с потолка» и не выдерживало даже благожелательной критики; и не своими методами, которые очень напоминали методы «плюс-минус факторов», использовавшихся инженерами для расчета электрических схем еще в двадцатых годах, – на меня произвела впечатление смелость автора, поднявшего руку на проблему целостного описания биосферных процессов, включающих и активную деятельность человека. Эта работа перекликалась с теми разговорами, которые мы вели с Тимофеевым-Ресовским, и была своеобразным ответом на мои сомнения.

Книга Форрестера была переведена на русский язык под моей редакцией, и я написал в качестве послесловия к ней большую статью, в которой, может быть, впервые изложил некоторые мои собственные подходы к построению моделей, имитирующих функционирование биосферы. Года через три, работая в Йельском университете в качестве визитирующего профессора, я сумел прорваться сквозь секретарский кордон и договориться с Форрестером о встрече. Несмотря на мое почти полное незнание английского языка и его очень плохой французский, мы с ним сумели довольно быстро понять друг друга. Он оказался симпатичным квакером – среди них бывают и такие – очень преданным своему делу, очень скромным в жизни и… весьма малосведущим во всем, кроме своей профессии (он был инженером-электронщиком), со всеми плюсами и минусами профессии. Все, что он делал, казалось ему гениальным и единственным в своем роде. Сама по себе биосфера его интересовала очень мало. Но вот использование вычислительной машины для прогнозной деятельности и машинной имитации реальных процессов, где бы они ни проходили, – такие вопросы его очень трогали, и он пользовался всякими возможностями для того, чтобы узнать, где его технология моделирования может быть использована. Именно его технология описания – о существовании других подходов к численному анализу сложных динамических систем он просто ничего не знал.

Я ему рассказал о некоторых опытах имитации, которые у нас были проведены. Мне кажется, что он не очень мне поверил, поскольку то, что мы делали, было на порядок сложнее и интереснее того, что умел Форрестер. Хотя его техника была замечательна своей простотой и доступностью для профессионалов в области математики и физики, но уровень настоящей математики и физики ему был просто недоступен.

Глобальными, то есть общепланетарными, проблемами стали заниматься и международные организации, и, в частности ЮНЕСКО. По инициативе одного из ее чиновников, профессора Форти, в 1971 году в Венеции была организована первая конференция по глобальным проблемам. Ее основой, если угодно – осью, был доклад ученика Форрестера Дениса Медоуза «Пределы роста». Книга, изданная после его доклада, сделалась бестселлером, была переведена на множество языков и издана фантастическим тиражом. По существу, вся конференция была посвящена ее изложению, демонстрации техники языка «динамо» и машинным экспериментам с предлагаемыми моделями.

Я бы сказал, что Медоуз произвел «оглушающий» эффект – своеобразный концерт группы «хеви металл» в чинном научном обществе. Все выступавшие его хвалили и пели дифирамбы докладчику, его учителю и его коллегам. Единственным диссонирующим выступлением было мое.

Сам Медоуз мне очень понравился: смелый, жизнерадостный мальчишка – таким он был тогда. Модели его были нужны, и паблисити им необходимо устроить – люди должны знать, что современный образ жизни чреват множеством опасностей. Широкая общественность должна быть информирована о том, что катастрофа ворвется неожиданно; у нас не будет времени изменить курс корабля, и он сорвется в Мальстрем. Но я категорически отказывал работе Медоуза в научности. Как демонстрация студентам – и только! Беда Медоуза (и его учителя Джея Форрестера) состояла в том, что они серьезно полагали, что ими предложен путь исследования реальной динамики того, что происходит на планете. И что такое направление исчерпывает проблему. Он просто не понимал моих сомнений. Ему казался открытием сам факт экспоненциального роста после потери устойчивости.

На самом деле проблема бесконечно сложнее и труднее, чем это представлялось авторам работ по моделированию с использованием форрестеровской техники. И без настоящего описания процессов взаимодействия в природе и с природой обойтись не удастся. В качестве первого шага я предлагал построить компьютерную систему, имитирующую взаимодействие океана, атмосферы и биоты. А деятельность человека, экономику в частности, задавать в качестве тех или иных сценариев. Более того, на уровне импровизации я попытался набросать схему такой вычислительной системы.

Мой доклад был принят без всякого энтузиазма, его комментировали весьма критически, полагая саму возможность построения такой системы моделей и необходимого математического обеспечения весьма проблематичной. Тем не менее я возвращался в Москву с новым пониманием проблемы и глубочайшим убеждением в том, что иного пути исследования глобальных проблем просто нет! Разумеется, одних моделей биосферного взаимодействия недостаточно для глубокого анализа перспектив развития рода человеческого, но и обойтись без них нельзя – они необходимы. Рождается новое направление фундаментальной науки, бесконечно важное для людей, и математические модели займут в нем важнейшее место.

В Москве, на семинаре в Вычислительном центре, мой доклад собрал необычно большую аудиторию, однако особой поддержки я также не встретил. Особенно резко высказался Дородницын. У нас своих задач достаточно, зачем лезть в те области, где мы ничего не понимаем, – таков был лейтмотив его комментариев.

Но неожиданную поддержку я получил в секции наук о Земле. После моего доклада очень активно выступил тогдашний вице-президент Сидоренко, и для предлагаемой работы мне было выделено шесть ставок – немало даже по тем временам, когда на науку еще тратили деньги. Вместе с ресурсами Вычислительного центра это позволило мне организовать две новых лаборатории. Одна из них должна была заниматься проблемами моделирования процессов биотической природы, а другая – динамикой системы «океан – атмосфера». Руководить первой было поручено Ю. М. Свирежеву, а второй – В. В. Александрову. Работать они должны были в тесном контакте, по единой программе.

И началась счастливая жизнь.

У Свирежева я честно учился тому, что такое биота, ибо выяснилось, что знал я о ней чудовищно мало. Потом начал что-то понимать, и мы с Юрием Михайловичем даже написали несколько совместных статей. Однако в конце семидесятых годов эта кооперация начала давать трещины. Одной из причин нашего разрыва было то, что Свирежев стремился делать не то, что надо, а то, что он мог, что было относительно легко. А работа требовала концентраций усилий, поисков нового качества. В результате он начал заниматься какими-то своими задачами, и я потерял одну из созданных мною лабораторий. Восполнить этот пробел я уже не смог. И он пагубно отразился на всей работе.

Зато со второй лабораторией дела шли более чем успешно. И здесь мне было гораздо легче, поскольку я был профессором именно по гидродинамике, то есть понимал предмет, а не был только учеником, а Александров – человеком, лишенным тех амбиций Свирежева, которые помешали нашей совместной работе. Совместно мы трудились с ним вечерами, обсуждая множество деталей. Организовывали семинары, приглашая самых разных специалистов, в том числе и из-за рубежа. Самым трудным для нас было обеспечение «равноточности» системы моделей: все ее компоненты должны вычисляться с одинаковой точностью. А решить вопрос о том, какие детали следует отбросить, а какие сохранить – всегда очень непростой вопрос. Приходилось много считать. Одним словом, к концу семидесятых годов первый вариант системы моделей был разработан. Это был настоящий совместный труд и совместное обучение. Дородницын в одном был совершенно прав: учиться пришлось многому.

Дальше шел труднейший этап разработки математического обеспечения: выбор алгоритмов, разностных схем и реальное программирование. Все это сделал Александров сам! Мое участие здесь было минимальным. Я выступал, скорее, в роли критика. Но провести конкретные расчеты мы тогда еще не могли. Вычислительный центр располагал в то время только вычислительной машиной БЭСМ-6, а ей задача была явно не по зубам.

Выручили американцы. Руководитель американской климатологической программы профессор Бирли выделил средства, для того чтобы нашу систему моделей отладить в Центре климатологических исследований в городе Боулдер, и Александров уехал на восемь месяцев в Штаты. Он не просто отладил программу и провел множество компьютерных экспериментов, но и снял с дисплея фильм, с которым вернулся домой. Фильм запечатлел динамику изобар – линий равного давления, рассчитанных по начальным данным на 31 декабря 1970 года.

Я взял фильм Александрова и полетел в Новосибирск, где Г. И. Марчук, который тогда был председателем Сибирского отделения академии, собрал группу синоптиков. Когда на экране появился знаменитый сибирский антициклон, его сразу же узнали, и аудитория в один голос сказала: типичный январь! Это была высшая оценка качества модели, ибо стало ясно, что модель правильно отражает основные особенности динамики атмосферы и гидросферы. Ни на что, кроме качественного соответствия реальности, рассчитывать мы и не могли. Одобрение синоптиков доказало нам самим возможность использования математического моделирования в сложнейших процессах взаимодействия таких биосферных процессов, как перемещение воздушных масс, образование облачности, движение океанических вод и т. д. и подтвердило их взаимодействие – что было особенно важным.

Мы понимали, что сделан лишь первый и очень робкий шаг, что предстоит еще понять, как научиться в рамках создаваемой системы описывать динамику биоты, как включить в нее описание активной деятельности человека и найти ответ на множество других труднейших вопросов. Но памятный семинар в Новосибирске, на котором специалисты-синоптики узнали январский климат, для меня был ответом на сомнения, которые меня мучили, – не есть ли моя затея с моделированием биосферы, затея, в которую я вовлек уже значительное количество людей и средств, результатом моего легкомыслия? Эти сомнения казались тем более основательными, что подобных прецедентов нигде – ни в Штатах, ни в Европе – не было. Наша работа носила действительно пионерный характер.

Мы нащупали брод. Теперь надо было аккуратно по нему продвигаться. Предстояли годы тяжелой, профессионально сложной работы. Несмотря на то, что Свирежев не захотел быть членом команды, работа шла достаточно успешно.

Карл Саган и первые сценарии ядерной войны

Проблема «ядерной ночи» возникла неожиданно. До марта восемьдесят третьего года мы о ней не думали. Все наши усилия были направлены на создание инструмента для анализа характера возможных взаимоотношений человека и биосферы, – не нового варианта форрестеровской «Мировой динамики», годной для демонстрации потенциальных опасностей на уровне студенческих семинаров, а настоящего инструмента научных исследований. О каком-либо конкретном его использовании до поры до времени речь и не шла. Только А. М. Тарко, активный член нашей команды, сделал попытку оценить возможные изменения продуктивности планетарной биоты при удвоении концентрации углекислоты в атмосфере. Я думаю, что это была первая работа такого характера.

Но в марте восемьдесят третьего года известный американский астроном Карл Саган опубликовал ряд сценариев возможной ядерной войны, которая сопровождается обменом ядерными ударами мощностью в тысячи мегатонн. Такая ситуация не могла не иметь глубоких планетарных климатических последствий. Чисто умозрительно Саган и его коллеги создают представление о «ядерной ночи», которая должна была бы наступить после грандиозных городских пожаров и той пелены сажи, которая окутала бы планету после ядерных ударов… Как следствие «ядерной ночи», должна была бы начаться «ядерная зима», так как поверхность планеты стала бы недоступной для солнечного света и начала бы быстро остывать.

Когда мы получили эти материалы, то я сказал В. В. Александрову и сотруднику его лаборатории Г. Л. Стенчикову: «Вот шанс, который нельзя упустить. Сегодня только наша система способна проверить справедливость гипотезы астронома!» К этому времени усилиями Александрова и, главным образом, Стенчикова сама вычислительная система и ее математическое обеспечение были доведены до такого уровня совершенства, что мы уже были способны проводить расчеты на нашей старушке БЭСМ-6.

В июне – июле восемьдесят третьего года все расчеты и вся иллюстративная графика были сделаны. Когда Стенчиков принес мне первые расчеты, я не поверил своим глазам и заставил его несколько раз перепроверить вычисления, варьируя начальные условия. Но цифры неумолимо показывали одно и то же. Даже в том случае, если обе враждующих стороны используют лишь тридцать-сорок процентов своих ядерных арсеналов для удара по городам, в верхние слои атмосферы поднимется такое количество сажи, которое на много месяцев закроет Солнце. Температуры на всей поверхности Земли, за исключением небольших островов в океане (Мировой океан окажется превосходным термосом), сделаются отрицательными, а в некоторых районах земного шара, как, например, в Саудовской Аравии, температуры понизятся до тридцати и более градусов ниже нуля. Лишь к концу года начнется постепенное повышение температуры.

Но планета не вернется к первоначальному состоянию. Биота не выдержит такого удара. Тропические леса погибнут, а вместе с ними и все то, что в них живет. Судьба северных лесов будет зависеть от того, в какое время года произойдет ядерная катастрофа. Если она случится зимой, то, по-видимому, леса смогут выжить, а если летом, то и тайгу постигнет судьба тропических джунглей. Океанической биоте будет легче выдержать удар. Однако и ей предстоит катастрофическая перестройка.

Итак, анализ сценариев возможной ядерной войны показывает, что произойдет полная перестройка всей биосферы. Она не исчезнет, но перейдет в новое состояние, качественно отличное от современного. И в этой новой биосфере места для человечества уже не будет. Даже если не учитывать смертельного уровня радиации, который установится на поверхности Земли!..

Грандиозная двухдневная конференция, посвященная оценке последствий возможной ядерной войны, состоялась 31 октября 1983 года в Вашингтоне. Первый день был для прессы, с блестящим докладом выступил К. Саган. Второй день был посвящен профессиональному анализу проблемы, и основной доклад Вычислительного центра с изложением модели, техники ее анализа и результатов расчетов делал Александров. Это был наш триумф.

Американцы смогли сделать анализ возможной динамики атмосферных изменений только для первого месяца после обмена ядерными ударами. Мы же смогли дать картину целого года. Я спрашивал руководителя американского центра, проводившего расчеты, почему они ограничились только одним месяцем. Американцы имели значительно более совершенную модель динамики атмосферы. Но она не была состыкована с моделью динамики океана. У нас модели были достаточно примитивны, но они были объединены в целостную систему. А океан – это такой термостат, который, в конечном счете, и определяет судьбу биосферы. Чисто атмосферные расчеты могут дать более или менее правильное представление о ходе событий лишь на первом, самом начальном этапе, когда тепловой инерцией океана еще можно пренебречь, когда она еще не сказалась. Отсюда и месячный горизонт американских расчетов.

Для американцев и для нас было очень важно то, что качественные результаты расчетов развития событий первого месяца после катастрофы были практически идентичны. В последствии они перепроверялись многими с помощью разных моделей, на разных машинах, с использованием разных вычислительных алгоритмов. И никаких сколь-нибудь серьезных исправлений не потребовалось, наша очень упрощенная модель оказалась достаточной для выявления того фундаментального факта, что после ядерной войны биосфера изменится столь качественно, что исключит возможность жизни человека.

Успех нашего доклада в значительной степени был определен личностью Володи Александрова. Он был талантлив по-настоящему и во всем, что делал, и даже в своем «шалопайстве».

Он и Юра Свирежев учились в одной группе на кафедре академика Лаврентьева на Физтехе, и оба прошли через мои руки как профессора и как декана. Оба были с ленцой и «шалопаисты». Но очень по-разному. Володя пропускал лекции и семинарские занятия, но всегда умел в нужное время собраться. И трижды сдавал мне экзамены. И я, очень придирчиво к нему относящийся, вынужден был поставить ему три пятерки! Что же касается уважаемого профессора Свирежева, то ни разу положительную оценку я ему поставить не смог, даже на кандидатском экзамене.

И все же в аспирантуру я его взял. И думаю, что не ошибся, ибо видел в Юрке Свирежеве ту изюминку, о которой говорят: «Божий дар». Но было в нем этакое «ячество» – он очень любил чувствовать себя патроном. «Мои ребята» – так он привык говорить о своих сотрудниках. Сколько я его пытался отучить от такого отношения к людям и делу! Именно это и помешало ему стать по-настоящему крупным ученым, каким он должен был, по моему представлению, сделаться, если я правильно судил о его творческом потенциале. Теперь уже пришло время подводить итоги не только своей деятельности, но и деятельности многих учеников, которым давно за пятьдесят. И я могу это сказать не без грусти, ибо от Юрки Свирежева я ожидал большего.

Александров был совсем другим. Он был прирожденным членом команды и без всяких нравоучений готов был помогать, просто потому что мог это делать! Он прекрасно овладевал языками, специально их не изучая. По-английски он говорил на техасском сленге, который так любят американцы. Он всегда был открыт для общения, и вокруг него обычно очень быстро воз никал кружок друзей. В конечном итоге, может быть, именно это и явилось причиной его гибели. Но об этом немного позже.

Успех на конгрессе нашего доклада в значительной степени был обеспечен Володей – его языком, темпераментом, я бы сказал – обаянием докладчика. Впоследствии ему пришлось выступать и в Сенате США, и даже перед папой Римским, и всюду ему сопутствовал успех.

После окончания конгресса в Вашингтоне наша небольшая группа оказалась в довольно сложном положении. Только что произошла трагедия с корейским «Боингом», и вся мировая общественность оскалила зубы на Советский Союз и его граждан. И ни одна авиационная компания не хотела продавать нам билеты. Каждый день приходил к нам в гостиницу человек из Госдепа и с ехидной усмешкой констатировал, сколько дней еще действует наша виза. Наконец, остался один день. И тут нам продали билет в… Мексику! Виза была оформлена мгновенно, на следующий день мы вылетели в страну древних ацтеков.

Была посадка в Новом Орлеане, где из-за плохой погоды мы провели несколько часов в городе, абсолютно закрытом для советских граждан, а вечером уже пользовались гостеприимством советского посла и других сотрудников в Мексике. Газеты много писали о нашем успехе на конференции в Вашингтоне, о наших билетных мытарствах и о каждом из нас в отдельности. После такого паблисити было грех не дать нам возможность провести несколько дней в Мексике, в ожидании советского самолета.

На следующий день мы поехали на плато в старый город ацтеков, где расположены знаменитые пирамиды. И я увидел, что значит город в стране, не имевшей понятия о колесе! Не только пирамиды, но весь город состоял из сплошных ступенек. Именно это меня больше всего поразило.

А еще через день была годовщина Октябрьской революции, и нас всех пригласили на роскошный прием в советское посольство. На приеме были артисты и речи, и потрясающее угощение, но запомнился мне один очень непростой разговор с американским военным атташе. Он был, кажется, в генеральских чинах. О том, что происходило в Вашингтоне, атташе был достаточно наслышан и относился к нашей деятельности крайне неодобрительно. Все то, что мы делаем, – вредно! Не только для Америки, но и для Советского Союза. «Вы еще увидите, вас там за это не погладят», – таков был лейтмотив его высказываний. Конечно, все сказанное им надо было воспринимать с учетом доброго количества прекрасной водки под черную икру. Тем не менее, в искренность его я поверил: мы наносим военным, их бюджету, их миропредставлению настоящий удар. Придет время, и это скажется. Надо сказать, что и дома нас тоже многие встретили без особого восторга. В перерыве одного из заседаний в ВПК, где мне довелось присутствовать, тогдашний председатель Смирнов бросил мне: «Ну, чего вы вылезаете, занимались бы себе дома спокойно своей наукой, а то – на весь мир растрезвонили. Без вас астроному и не поверили бы». Это была правда. Наши расчеты, сделанные независимо, были важнейшим аргументом противников ядерной войны. И в Генштабе я слышал нечто подобное. И не только там. Мои замечания о том, что необходимо начинать искать старым принципам альтернативы, сообразные современным знаниям, встречались с кривой усмешкой – чего можно ожидать от этих штатских.

Я всегда сторонился и не любил диссидентов. Но неожиданный удар получил и со стороны их противников на круглом столе в журнале «Наш современник». Там я был обвинен в антипатриотизме. Как много всего скрывается за одним и тем же словом!

Наше прекрасное пребывание в Мексике завершил совершенно анекдотический эпизод.

Мы жили в очаровательной двухэтажной гостинице с внутренним испанским двориком. Каждое утро в этот дворик выносили компанию симпатичных попугаев – ночи там холодные, и на ночь их уносили в дом. Они целый день трепались на своем, вероятнее всего, попугаичьем варианте испанского языка, хотя иногда произносили и нечто англосаксонское. Одному из этой компании я, вероятно, приглянулся, и попугай решил со мной завести дружбу. Когда я выходил во дворик, он начинал махать крыльями и произносить нечто похожее на русские ругательства. Меня такие ассоциации вполне устраивали; я подходил к клетке, давая ему что-то вкусненькое, и произносил одну и ту же фразу: «Скотинка, хорошая зеленая скотинка». Попугай успокаивался и внимательно меня слушал, заглядывая в рот.

Через некоторое время после моего отъезда в Москву в ту же гостиницу поселили высокопоставленного советского чиновника или даже министра. Но облик гостя, вероятно, чем-то напоминал мой. Во всяком случае, так показалось моему знакомому попугаю. И он приветствовал гостя по-своему, по попугаичьи – стал махать крыльями и отчетливо произносить по-русски: «Скотинка, хорошая зеленая скотинка». Увы, наша высокопоставленная персона не поняла прелести истинной симпатии, которую проявил мой знакомый попугай, и даже пожаловалась послу. Как мне сказали, пришлось менять гостиницу – переучивать попугаев не всем дано!

Судьба Александрова и конец сказки

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…»

Так и финал нашей многообещающей работы был омрачен целым рядом печальных и трагических обстоятельств.

Уже отказ Свирежева участвовать в работе существенно сужал наши возможности. Его заменил А. М. Тарко. При всем моем уважении и симпатии к Александру Михайловичу и моей к нему благодарности, полной замены не произошло.

Но основной удар был нанесен извне. В 1985 году погиб, по-видимому, Володя Александров. Это – трагичная и малопонятная история. Будучи на конференции в Испании, Володя вечером накануне своего отлета из Мадрида вышел из гостиницы прогуляться и… пропал. Вещи, деньги (у него их оказалось немало) – все осталось в номере гостиницы. В его поисках участвовало много организаций. Судя по всему, весьма активно действовала и испанская спецслужба. Через год испанцами было официально заявлено, что границы Испании Александров не пересекал. И все – на этом расследование закончилось! Занимались делом Александрова и журналисты Бельгии, США… Определенные усилия приложили и наши американские коллеги, но тайна исчезновения Володи остается тайной и поныне.

У меня на этот счет есть и своя версия. Я думаю, почти уверен, что во всей этой трагедии основная роль принадлежит спецслужбам. Но кто здесь сыграл финальную роль, КГБ или ЦРУ, – на этот вопрос ответа у меня нет.

Я сам и люди, с которыми мне приходилось работать, много ездили за границу и оказывались порой в обществе персон и в местах, представлявших определенный интерес для наших спецслужб. И их представители нередко обращались к нам с теми или иными, как правило, пустяковыми просьбами. Тем не менее я всегда избегал их выполнять, ибо за «А» следует чаще всего «Б». А после моей «дружбы» с полковым «особняком» я старался быть от этих служб подальше, хотя и понимал, что любому государству они необходимы. И не раз я предупреждал кое-кого из моих коллег, чтобы они не брали на себя каких-либо обязательств, выходящих за рамки официальных требований. Что касается Володи, то с ним на эту тему у меня был разговор особый. Он был нашим представителем в работах с американцами. А работали мы тогда вместе с Ливерморской лабораторией, организацией достаточно закрытой. Семинары я старался проводить в Москве, но приходилось иногда ездить и туда, в Ливермор, «в святая святых»: там работал сам Теллер.

А Володя, благодаря своей раскованности, своему характеру, своему техасскому сленгу, был со всеми нашими заокеанскими коллегами «в друзьях». Так, например, он никогда не останавливался в гостинице, а жил, порой по несколько недель, у кого-нибудь из своих приятелей. Поэтому ему было доступно многое из того, что было заведомо недоступно остальным визитерам. Зная наши порядки, я был абсолютно убежден, что он не остался вне поля зрения наших органов разведки. Потому и предупреждал его. Но зная его легкомыслие и самоуверенность, предполагаю, что он не отказал им в каких-то просьбах.

Один американский профессор, очень доброжелательно ко мне расположенный, как-то сказал, что в Соединенных Штатах есть люди, которым очень не нравятся наши контакты с Ливермором. Нет, не сам факт сотрудничества, а характер личных взаимоотношений. Это было незадолго до трагедии, и я рассказал Володе об этом разговоре, называя все своими именами. Но, видимо, было уже поздно. Вскоре после исчезновения Александрова Е. П. Велихов спросил меня о том, как продолжаются наши контакты с Ливермором. Я сказал: «Все кончено». – «Надо продолжать и восстанавливать утерянные связи; не сошелся же свет клином на Александрове». А он как раз и сошелся. Контакты были очень персонифицированными. И они оказались раз и навсегда разрушенными. Тем не менее, я не хочу обвинять ЦРУ, поскольку нетрудно придумать ситуации, в которых Александров мог стать лишней фигурой, мешавшей и нашей разведке. Одним словом, убрали Володю совершенно профессионально, причем в центре города. Кто кроме спецслужб мог это сделать? И кому он еще мог быть нужным?

После происшедшей трагедии лаборатория Александрова стала распадаться. Правда, мы еще сумели сделать несколько хороших дел. Была международная конференция в Хельсинки, где мы с A. M. Тарко довольно удачно выступили, были и некоторые расчеты, которые получили международный резонанс. Особенно удачным оказался расчет, проделанный с помощью модифицированной системы, проведенный В. П. Пархоменко и А. А. Мочаловым. В начале пятидесятых годов американские генералы всерьез продумывали целесообразность превентивного ядерного удара по городам Союза. Предполагалось сбросить на пятьсот или семьсот городов (было несколько сценариев) ядерные бомбы того типа, которые были сброшены на Хиросиму. Судьба наших городов была более или мене очевидна. Но было интересно понять общепланетарные последствия. Эффекта настоящей «ядерной зимы» в таких ситуациях не возникнет, хотя, конечно, определенные климатические сдвиги произошли бы. Самое интересное заключалось в другом. Когда было посчитано распределение радиоактивных осадков (йода и стронция), оказалось, что на территорию США, то есть страны-агрессора, выпало бы не менее двадцати чернобыльских доз этих радиоактивных материалов.

Несмотря на отдельные успехи, работа в области глобальных проблем стала замирать, да и финансирование стало совсем иным. А тут еще сильно осложнились мои отношения с Дородницыным, и я понял, что мне необходимо расстаться с институтом, в котором я проработал больше тридцати лет. Постановление о статусе советников, позволявшее членам академии при уходе в отставку сохранять свою заработную плату, решало тогда все проблемы финансового плана: я мог, сидя дома и не думая о заработке, заниматься теми научными вопросами, которые меня интересовали.

Я понимал, что вступаю в новый период жизни, организация которой будет совершенно не похожа ни на что предыдущее. И, честно говоря, я его побаивался, побаивался изменения своего служебного и общественного статуса. Во всяком случае, не без волнения я передал Президенту Академии Г. И. Марчуку мое заявление об отставке. Я очень благодарен жене, которая меня поддержала в трудном решении. Теперь я понимаю, что это был единственный выход из того тупика, в котором я очутился в восемьдесят пятом году.

Мне шел шестьдесят восьмой год, но я себя чувствовал вполне работоспособным. Более того, у меня была целая программа, основные контуры которой я наметил еще в начале семидесятых годов. Но в нее приходилось вносить принципиальные изменения, поскольку она была рассчитана на целый коллектив, на проведение множества компьютерных экспериментов, а теперь я лишался и коллектива, и самой возможности использовать большую вычислительную машину. Рассчитывать я мог только на себя.

В отставке

Переход на положение «надомника» оказался более безболезненным, чем я ожидал. По существу, я был к нему почти подготовлен. Последние годы я жил все время некой двойной жизнью. С одной стороны, был большой коллектив, которым я занимался, получая от этого немалое удовлетворение. Тем более что его научные дела шли совсем не плохо. Но была и своя интимно-научная жизнь. Именно интимная, о которой мало кто знал. Она имела свою собственную логику и свои собственные ценности.

Развивалась эта внутренняя жизнь по каким-то своим законам, имела действительно собственную логику, которую я мог контролировать в очень малой степени. На ее развитие могли оказывать влияние самые неожиданные обстоятельства. Но лишь те, которые оказывались в каком-то определенном канале, и его я не умел предсказать заранее. Возникал какой-то особый духовный мир, своя ментальность, порой мало мне понятная. Вот несколько, казалось бы, не очень связанных фрагментов, которые привели к тому, что жизнь осталась напряженной и заполненной делом и после моего ухода в отставку. Не менее чем тогда, когда я активно работал в Вычислительном центре.

Не знаю почему, но еще в юности у меня сложились очень добрые отношения с моим бывшим университетским профессором А. Г. Курошем. Один летний отпуск пятьдесят восьмого года мы даже провели вместе в туристском лагере на Карпатах. Александр Геннадиевич был родом из Смоленска, знал корни моей семьи и всегда проявлял ко мне внимание, хотя мои интересы были очень далеки от его алгебры. Уже будучи профессором, я познакомился у него в кабинете с одним из его докторантов, будущим академиком В. М. Глушковым, который после успешной защиты докторской диссертации переехал в Киев и возглавил Институт кибернетики.

Мы с Глушковым сошлись во взглядах по многим вопросам, гуляли вместе, сначала по Нескучному саду, а затем по Голосеевскому лесу. Много говорили, обсуждали разные планы. Он познакомил меня со своими молодыми сотрудниками Михалевичем, Пшеничным, Ермольевым и многими другими. Почти у всех из этой киевской компании я потом, с легкой руки Виктора Михайловича, оппонировал их докторские диссертации. Глушков был очень умным и, я бы сказал, даже блестящим человеком. Мне с ним было интересно. Что касается математики, то наши взгляды были достаточно близки. Но в одном пункте мы с Глушковым расходились, причем расхождения носили глубоко принципиальный характер.

У Виктора Михайловича было ярко выраженное технократическое мышление. В одной из своих статей он даже написал о том, что как только в стране будет тысяча или десять тысяч электронных машин – число в этом утверждении роли не играет – все вопросы управления и порядка в стране могут быть решены. Далее он полагал важнейшей проблемой оптимизацию принимаемых решений в экономике и управлении производством. У него в институте возникла под руководством Михалевича довольно сильная группа специалистов по методам оптимизации. С этими людьми у меня сложились самые добрые отношения.

Я в те годы также много занимался методами отыскания оптимальных решений в задачах, которые возникали в технике. Мы проводили совместные семинары и летние школы. И это сотрудничество было взаимополезным. Но мне казалось совершенно неуместным отождествлять технику и экономику, в которой главной персоной был человек, где электронная машина, как бы она ни была важна и совершенна, играла все-таки только вспомогательную роль.

Я в то время об этом много думал, размышлял и об управлении экономикой и тоже порой был склонен к утверждениям в технократическом ключе – я сейчас иногда чувствую неловкость за некоторые мною опубликованные утверждения. Особенно за ту примитивную трактовку программного метода управления, которая принадлежала в равной степени и Глушкову, и Поспелову, и мне. В наше оправдание я могу заметить, что такая «машинная эйфория» была свойственна не только нам, советским специалистам, наши зарубежные коллеги думали в том же ключе. Однако уже тогда, в средине шестидесятых годов, я начал понимать, что мир и общество устроены куда сложнее, чем это казалась нам, специалистам, занимавшимся проблемами использования вычислительной техники.

Порой бывает очень непросто понять, почему то или иное, иногда очень незначительное, событие может оказаться толчком к полной перестройке мышления.

Как-то в одном из клязьминских пансионатов собралось довольно узкое совещание. Если мне память не изменяет, оно имело место году в шестьдесят седьмом или шестьдесят восьмом. Был на нем организатор совещания В. М. Глушков, был Г. С. Поспелов, были люди из ВПК – человек пятнадцать-двадцать, не больше. Мы хотели выработать общие принципы внедрения современных методов обработки информации в управление народным хозяйством, в политику, в военные дела. К сожалению, из этого совещания ничего не получилось, более того – мы все перессорились. И различие состояло не только в понимании смысла самого понятия «народнохозяйственное управление». Так, например, я придерживался довольно крайней точки зрения, считая, что при любом уровне централизации, при любом уровне совершенства вычислительных машин управление не может быть жестким. Более того, жесткое управление смертельно опасно! Глушков придерживался иной позиции.

Для меня такое утверждение было более чем тривиальным. Занимаясь численными методами отыскания оптимальных решений, я хорошо знал, сколь они неустойчивы. Небольшая неточность в исходных данных – помеха в реализации такого решения, и мы получаем результат, который может быть куда хуже неоптимального. Более того, принятого даже случайно! Расчет оптимума нужен не для практической реализации «оптимального решения» и, тем более, не для директивного его утверждения, а для того чтобы видеть пределы возможного, чтобы не впадать в утопии. По существу, именно с этого момента, с этого обсуждения, на которое меня пригласил Виктор Михайлович Глушков, у меня началось формирование того миропонимания, которое я впоследствии назвал универсальным эволюционизмом, миропонимания, которое мне позволяло не только делать те или иные философские заключения, но и выводы чисто практического характера.

Но тогда, на памятном совещании в клязьминском пансионате, этот, казалось бы, чисто научный спор перешел в ссору. Позднее я понял ее истинную подоплеку. Глушков хотел организовать «шайку», как он говорил («в нынешнее время люди живут шайками!»), то есть группу единомышленников, способных энергично на разных горизонтах реализовать волю атамана. В качестве атамана он, разумеется, видел только себя. Я тоже видел необходимость объединения, но не в шайку, а в команду, где капитан команды работает «на команду». Я тоже видел в качестве капитана такой компьютерной команды Виктора Михайловича – он был и моложе, и энергичнее, вхож в самые высокие инстанции, да и ума у него палата. И самое главное, он хотел быть во главе такой группы единомышленников. Но между командой и шайкой столь велика разница, что найти взаимопонимание, даже при единстве теоретических воззрений, было бы невозможно! А их-то как раз и не было.

Я это понял позднее, понял и то, что своими теоретическими рассуждениями я ему помешал тогда во многом. Мы расстались очень холодно и целый год при встречах только кивали друг другу. Потом отношения нормализовались, но ни прогулок по Голосеевскому лесу, ни совместных поездок за границу, а тем более, долгих, содержательных разговоров уже, увы, больше не было. Но логика жизни именно такова: пересекающихся путей много, а совпадающих практически нет! Может, в этом и состоит прелесть жизни и перспектива развития сообщества тех существ, которые стали осознавать себя людьми!

Вот эта дискуссия стала толчком к изменению всего моего образа мыслей. Понемногу я отошел от чисто информационных и математических проблем. Человечество – часть Природы. Оно возникло в результате сложнейших процессов ее развития как единого целого. Этот факт должен носить совершенно фундаментальный характер и не может не определять особенности процесса общественной эволюции. Марксизм все время подчеркивает особенности общественных процессов. Их определенное противопоставление «естественному» ходу вещей. Но, может быть, надо идти с другого конца: понять, что общего у процессов общественной природы и самой Природы, учиться у нее. Вдумываться, почему все происходит так, а не иначе. Надо постараться не выделять Разум и его носителя Человека из Природы, а научиться видеть их в контексте развития Природы, как явление самой Природы.

И тогда мы поймем, почему в Природе нет оптимальных решений. Или, может быть, еще более точно: почему течение любого природного процесса мы можем рассматривать как некую экстремаль, для которой всегда есть свой функционал, который она минимизирует. Этот факт чисто математической природы неожиданно приобрел для меня глубокое содержательное значение: бесконечное множество целей, а не просто случайный хаос.

Вступив на дорогу подобных размышлений, я оказался неожиданно в глубокой изоляции. Мое окружение, мои ученики и коллеги были «натасканы» на совершенно конкретную, технически и математически ориентированную тематику. Они просто не воспринимали моих мудрствований. Не понял меня и милейший Алексей Андреевич Ляпунов, с которым меня связывали дружеские отношения еще с довоенных времен. Ю. М. Свирежев, который ушел в биологию, также отнесся к моим разговорам без внимания, хотя они и начали составлять основное содержание моей научной жизни. Но он меня свел с Тимофеевым-Ресовским, который в отличие от других отнесся к моим разглагольствованиям вполне серьезно, без иронии и с полным сочувствием. К сожалению, мои контакты с Николаем Владимировичем были очень непродолжительными и случайными. Но я сделал из них два важных для себя вывода. Во-первых, вопросы, меня волнующие, – вовсе не плод дилетантских размышлений. Они достаточно серьезны и обоснованны, чтобы их не отбрасывать, а заняться ими, приобретя определенный профессионализм. А во-вторых, для того чтобы превратиться в целостную конструкцию, они должны преломиться сквозь призму какой-нибудь конкретной работы, связанной с моими профессиональными навыками. Тогда они приобретут ту основу, которая позволит говорить о некоторой научной программе.

Вот так я начал заниматься изучением биосферы как целостной системы. Проблемы математического моделирования, которые на первом этапе составляли основное содержание этой работы, постепенно уступали свой приоритет вопросам методологическим. Я снова вернулся к размышлению над вопросами, которые были подняты в дискуссиях с Глушковым, но уже на совершенно ином уровне. Теперь отправной точкой был для меня тот факт, что в Природе все процессы идут под воздействием стохастических факторов и с огромным уровнем неопределенности. В обществе по-иному быть не может!

Так постепенно начала формироваться та система взглядов, которую я позднее назвал универсальным эволюционизмом. По существу, это оказался просто по-другому трактуемый принцип самоорганизации, или синергетики, которой стали заниматься во всем мире. Но в целом это оказался вовсе не пересказ, а достаточно оригинальная и самостоятельная конструкция, самостоятельный ракурс рассмотрения проблем самоорганизации. Она не только допускала развитие и разнообразные математические интерпретации, но, что важнее, и многочисленные приложения.

Но изложение всей этой системы взглядов уже далеко выходит за рамки этой книги. Я это уже сделал в форме лекций, которые прочитал в Московском университете и Русско-Американском университете. Они записаны на твердом диске моего компьютера, и если однажды найдутся средства для их публикации, они смогут составить целую большую книгу…

Итак, работы по компьютерному представлению биосферных процессов глобального масштаба и по проблемам оценки последствий крупномасштабной ядерной войны завершились однажды моей отставкой. Но я перенес ее довольно спокойно, поскольку у меня оказался подготовленным широкий фронт работ, носящих методический и методологический характер.

Все к лучшему, что происходит в этом лучшем из миров. Оказавшись наедине с компьютером, я получил ту свободу для размышлений, которой у меня раньше никогда не было. И я ею воспользовался. Но это уже другая тема.

Глава XI. Моя сельскохозяйственная карьера

Помянем Марка Твена

У Марка Твена есть прелестный рассказ о том, как он редактировал сельскохозяйственную газету, и что из этого вышло. Эпизод, описанный великим писателем, мог произойти не только в Америке. Мало ли кто и почему, например, у нас становился редактором той или иной газеты! Так ли уж важны компетентность и порядочность редактора? Есть и куда более весомые качества, позволяющие невежде занять важный пост в средствах массовой информации. Ну, а что из этого получается, мы тоже знаем по собственному, чаще всего горькому, опыту. И вряд ли надо приводить примеры. Поэтому рассказ Марка Твена нас развлекает, но вряд ли он способен нас удивить необычностью ситуации – у нас могло бы быть и почище!

Я же хочу рассказать о событии поистине невероятном, которое могло случиться только в нашей стране, ибо Моисеев Никита Николаевич, отличающий сельдерей от петрушки только по вкусу, мог стать действительным членом Сельскохозяйственной академии только в Советском Союзе и нигде больше.

Несмотря на все юмористическое в этой истории, она на самом деле заняла в моей деятельности и судьбе весьма значительное место. История моего превращения в сельскохозяйственного академика началась довольно давно и помогла мне понять много важного о жизни моей страны. Это оказалось необходимым прежде всего мне самому, когда пришла пора задуматься о том, какими путями-дорогами нам выходить из болота, в которое нас загнала судьба.

Но обо всем по порядку.

Об Иване Николове и пользе отдыха на Золотом Берегу

В Болгарии живет и работает один очень интересный человек – профессор политической экономии Иван Николов, по-русски – Иван Николаевич. В семидесятые и восьмидесятые годы он был директором Института управления при ЦК БКП. По тем временам Иван Николаевич был вольнодумцем, позволял себе по каждому поводу иметь собственное мнение, и по этой причине болгарские власть имущие его не очень жаловали. Но у него была блестящая гражданская и партийная биография. Был он и подпольщиком, и партизаном, воевал с фашистами еще тогда, когда Болгария была союзницей Гитлера. Да и специалист он был известный, и не только в Болгарии. Так, например, он был первым из известных мне экономистов, который стал выступать с критикой официально принятого в социалистических странах понятия общенародной собственности. Если к этому добавить, что, несмотря на все сложности характера, Николов был человеком открытым и порядочным, то станет понятно, почему он пользовался уважением и симпатиями болгарской интеллигенции и был нелюбим начальством. Пользовался он известностью и авторитетом в определенных, в том числе и партийных, кругах Советского Союза, что также было немаловажным.

Одним словом, начальство его не любило, но и не трогало на престижном посту директора цековского института. Да и тронуть его в то время было непросто. Однажды все-таки Живков нашел способ его отстранить от должности и назначить вместо него Огняна Панова – человека совершенно другого калибра, вполне заурядного, зато послушного. Но все это произошло позднее и к моему рассказу непосредственного отношения не имеет.

Мы с Николовым были друзьями. Объединяло нас многое. Тут и общие дела, особенно после того, как я принял на себя заведование кафедрой информатики в Академии народного хозяйства. И общие, по тем временам крамольные, взгляды по многим политическим и экономическим вопросам. Немаловажное значение имело и то, что мы были ровесниками и принадлежали к военному поколению. Но самым главным объединяющим началом была обоюдная любовь к природе, к туризму, спорту. В шестидесятые и семидесятые годы я часто бывал в Болгарии, и мы много с ним ходили по полонинам Пирина, ездили на его родину – в столицу болгарской Македонии город Петрич. Там мы поднялись на стык границ Греции, Болгарии и Югославии. Там же, в Петриче, нас приняла слепая «ясновидящая», которая с удивительным пониманием рассказала мне о моем собственном внутреннем мире.

Однажды зимой мы с Иваном Николовым сделали попытку подняться на главную вершину Рилы – Малевицу. Нам тогда было лет по пятьдесят, и мы были во вполне приличной альпинистской форме. Однако был туман, шел плотный снег, и на гребне мы просто не нашли вершину – заветного тура. Но зато чуть было не попали в страшную лавину, которая прогрохотала от нас в десятке метров. А вечером в горной хиже – так по-болгарски называют хижины, во множестве разбросанные по склонам Рильского хребта, – отогревались болгарской ракией и вспоминали опасные перипетии неудавшегося восхождения. Иван поднял тогда рюмку за здоровье прекрасной и вечно юной Малевицы, отвергнувшей притязания двух стариков. Одним словом, у нас было немало оснований для взаимного интереса и взаимной симпатии.

И вот однажды Иван Николов пригласил меня приехать в Болгарию. На этот раз не для работы, а «просто так», отдохнуть, причем вместе с женой. Конечно, приглашение, как это было принято в те времена, исходило не только от него, а было согласовано с болгарскими «инстанциями». Вернее, приглашал он сам по телефону, но затем дней через десять-пятнадцать последовало официальное приглашение: ЦК БКП меня приглашал вместе с супругой провести восемнадцать дней в санатории ЦК на берегу Черного моря.

Получив такое высокое приглашение, я отправился в Президиум Академии оформлять документы. Но не тут-то было: оказывается, в служебные командировки, причем за счет академии, я имею право ездить. А просто так, покупаться в море, ни-ни! Даже по приглашению братской компартии (приглашение было подписано одним из секретарей ЦК). Дело в том, что по характеру работы в Вычислительном центре Академии наук я имел допуск самой высокой формы к секретной работе. А подобным засекреченным персонам отдыхать и развлекаться можно было только дома. Вот так!

Сначала я был обескуражен. Отпуск я уже оформил и деньги за билет отдал. Но потом меня осенило – такое бывает иногда и с ученой братией.

Я позвонил в Болгарию Ивану и эзоповым языком объяснил, что и как. Иван Николаевич все мгновенно понял («просёк», как тогда говорила моя младшая дочь), и через несколько дней я получил еще одну телеграмму. В ней я приглашался на целый месяц в его институт для чтения лекций и совместной работы. И больше никаких вопросов с оформлением документов не было. Более того, я ехал не в отпуск, а в командировку и дорогу мне оплачивала тоже академия. Мне оставалось только купить билет жене!

Когда мы прилетели в Софию, к самолету подкатила длинная черная машина. Жена сказала: «Гляди, какого-то московского прохиндея приехали встречать». А прохиндеем-то оказался я сам. Поскольку именно я был гостем ЦК, а гостей столь высокой инстанции принято встречать по протоколу и даже коньяком угощать.

Далее были восемнадцать солнечных сентябрьских дней на берегу теплого ласкового моря – отпуск без всяких забот (и даже не в счет отпуска). Затем София и неделя напряженной работы – надо же было отработать приглашение. Ну, а затем – Москва. А там случилось то, ради чего все это и написано.

Когда я пришел к себе в институт, секретарша сказала не без ехидства: «Пока вы там купались в Черном море, я вас выбрала в академики ВАСХНИЛ».

Сначала мне это показалась нелепым розыгрышем. Жена всегда смеялась над тем, что овощи и ягоды я различаю только по вкусу. Но действительность оказалась именно таковой – я был избран, притом единогласно, действительным членом Всесоюзной сельскохозяйственной академии имени В. И. Ленина. И «выбрала» меня действительно моя секретарша! Как же такое могло случиться? Да еще в мое отсутствие!

Может быть, в моем рассказе не все будет точно, каких-то деталей я могу и не знать, хотя за логику событий ручаюсь. Но все-таки рассказ я начну с гипотезы, которая основывается на слухе, весьма, впрочем, правдоподобном. Итак, события развивались следующим образом.

Самое высшее начальство (тогда секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству был М. С. Горбачев) решило ввести в состав ВАСХНИЛ несколько действительных членов большой, то есть Всесоюзной академии, причем по таким специальностям, которые вроде бы нужны сельскому хозяйству, но в составе Сельскохозяйственной академии должным образом не представлены. И там, наверху, было решено, в частности, выбрать одного действительного члена ВАСХНИЛ по информатике, точнее по сельхозинформатике: время такое, что и сельское хозяйство должно стать компьютеризованным.

Кандидатура на эту вакансию была, естественно, единственная. Претендовать на это место мог только Е. П. Велихов. Вездесущий Велихов. Тем более что тогда он был еще и академиком-секретарем Отделения информатики. Кандидатура по тем временам безупречная, ибо он всегда умел быть близким к престолу, и к будущему генсеку в том числе. И в самом деле: кто же, кроме Велихова? Но… дальше начинается еще одна гипотеза, хотя в ее основе не слух, а слова А. А. Никонова, тогдашнего президента Сельхозакадемии.

Велихов тут, Велихов там, Велихов всюду – это насторожило власти. А на этом фоне выясняется, что Е. П. Велихов никогда не имел дела с обработкой больших массивов информации, а с информационными проблемами сельского хозяйства – тем более. Когда все эти обстоятельства были осторожно доложены М. С. Горбачеву, он якобы сказал: «Ищите другого академика, который хоть когда-нибудь занимался проблемами обработки сельхозинформации». Вот тут-то и всплыла моя кандидатура (еще расскажу, почему), и она оказалась в некотором смысле безальтернативной, ибо другого действительного члена Всесоюзной академии, который удовлетворял условию «хоть как-нибудь заниматься сельхозинформатикой», просто не было.

Меня «доложили», а затем «одобрили». Но вдруг выяснилось, что меня нет в Советском Союзе и мой адрес никому не известен. Я беззаботно купался на Золотом Берегу, а все сроки представления документов уже миновали. Назревал скандал.

Положение спасла мой секретарь – весьма лихая дама. Не долго думая, она не только составила все необходимые бумаги, но и… расписалась за меня всюду, где это было нужно, в том числе и на документе о том, что я собираюсь баллотироваться в действительные члены Сельхозакадемии. А дальше все шло, как по маслу. Я был единственным кандидатом на единственное место по информатике, я никому не мешал, поскольку был бесконечно далек от внутренней жизни ВАСХНИЛ и не собирался в нее вмешиваться. Именно это всех и устраивало, так же как и то, что вводить информатику в работу Сельхозакадемии я явно не собирался. Результат однозначен: галочка была поставлена, я был избран единогласно, начальство довольно.

Вот так – бесплатный отпуск, «на халяву», как теперь принято говорить, в самый что ни на есть бархатный сезон принес мне еще одно академическое звание. Может быть, и не столь уж мне нужное и совсем мало заслуженное, если говорить честно. Но все же…

Эта анекдотическая ситуация наглядно показывает преимущество того, что имело место быть «у нас», по сравнению с тем, что «у них», ибо у них такого просто не могло быть, потому что быть не могло. А еще ругают социализм с горбачевским лицом и «его выбор»! Вот так! Я же оценил все дело по-другому: кажется, советский строй пытается отдавать долги одному из своих бывших изгоев!

А. А. Никонов и моя дружба со Ставропольем

Мое назначение академиком по сельхозинформатике, – слово «избрание» для данного случая не очень подходит, – имело под собой, как это ни странно, определенное основание.

В Ставрополе существует региональный институт сельского хозяйства, входивший в то время в систему научных учреждений ВАСХНИЛ. Хороший институт, с хорошими традициями, с хорошими кадрами – во всяком случае, в семидесятых годах он был таким. Сотрудниками института за время его существования было накоплено огромное количество материалов, анализ которых давал возможность предлагать рациональные схемы ведения сельского хозяйства и использования земель на Северном Кавказе. Институт в те годы возглавлял добрый и умный человек – академик А. А. Никонов. Он, как и я, был старым солдатом, хорошо воевал, был ранен, получил орден Боевого Красного Знамени – наиболее уважаемую награду среди фронтовиков. Через несколько лет он станет президентом ВАСХНИЛ.

Материалов в институте было действительно много. Вернее, столь много, что ими уже было трудно пользоваться. Возникла прямая необходимость какой-то структуризации этой информационной каши.

Это, разумеется, можно было сделать только с использованием современной вычислительной техники. Вот почему Александр Александрович Никонов обратился за помощью в Вычислительный центр Академии наук, другими словами – ко мне.

Наш институт переживал в те годы не очень простой период. На протяжении многих лет мы занимались задачами, которые возникали в военно-промышленном комплексе. Преимущественно, в ракетно-космической технике. Трудные, нестандартные вычислительные задачи требовали хорошей математической культуры и часто были не по зубам инженерам, работающим в конструкторских бюро. И Академия наук сыграла на начальном этапе становления советской космической технологии очень заметную роль.

Но время бежит, и в промышленных организациях начали возникать свои весьма квалифицированные математические коллективы. Кроме того, за те два десятилетия, которые прошли после войны, военно-промышленный комплекс сильно обюрократился, у него появилось ощущение самодостаточности, особенно, когда был обеспечен паритет в ядерных и ракетных вооружениях. Стремление к рискованным техническим новациям, которое было столь ярким у конструкторов первой волны, что и обеспечило взлет нашей оборонной промышленности, начало постепенно угасать. Чиновнику – а постепенно людей типа Королева, Янгеля, Челомея стали заменять высокопоставленные и важные чиновники – было удобнее начать копировать западные образцы, чем бросаться вплавь в неведомые воды. Это было начало отставания, начало постепенной утери технического и интеллектуального багажа.

Прежде всего эту тенденцию ощутили некоторые институты Академии наук и наш Вычислительный центр: количество промышленных контрактов резко сократилось. Встал вопрос о выборе новой стратегии и поиске новых задач.

Тогдашний Президент Академии наук М. В. Келдыш все время говорил о том, что надо учиться использовать опыт – наш опыт «прикладных математиков», приобретенный за годы работы в оборонной сфере, экономике, управлении производством – всюду, где он может быть полезен. Это был очень важный принцип, и я его полностью разделял. Но оказалось, что реализовать «принцип Келдыша» было ой как не просто.

Несмотря на то что научные учреждения оборонного комплекса «набрали силу», и круг задач «отраслевой науки» настолько хорошо обрисовался, что академические институты вроде бы теперь им уже особенно и не нужны, обойтись без настоящей научной разведки наш ВПК все равно не мог. Это мы понимали достаточно отчетливо и, вероятно, куда лучше, чем чиновное начальство новой волны с геройскими звездами и академическими званиями. Вот почему мы старались по возможности поддерживать эти исследования, и Келдыш для этого делал, что мог. Но возможности академии были ограниченны, и приходилось искать поддержку со стороны.

Если в использовании возможностей прикладной математики, информатики и вычислительной техники оборонные отрасли в середине шестидесятых годов еще находились более или менее на мировом уровне, то в остальных сферах производственной деятельности к этому времени мы уже основательно отстали от Запада. Начался процесс, в чем-то похожий на то, что было в России после победы над Наполеоном. Тогда система, созданная Петром, не смогла следовать нужным темпом промышленной перестройки, что отразилось и на обороноспособности: в Крыму нас просто расстреливала нарезная артиллерия союзников. Хотя именно в России была развита необходимая теория, а генерал Майевский был первым из ученых, разработавших основы баллистики вращающихся снарядов, промышленность России не смогла обеспечить армию нарезной артиллерией.

Тот процесс, который начался в Союзе с начала шестидесятых годов, был крайне опасен для нашей страны. И пока даже не столько в военной сфере – там был хороший задел. Особенно опасно было отставание в тех сферах деятельности, которые в первую очередь определяют благосостояние общества. Если система не сумеет справиться с отставанием, то уже в ближайшие годы оно может обернуться стагнацией и распадом общества. Особенно опасным нам казалось непонимание смысла компьютерной революции и игнорирование тенденций перехода к высоким технологиям – энергосберегающим, прецизионным, требующим новой образованности, новой дисциплины труда и новой его организации.

Уже в шестидесятых годах нас стало беспокоить положение, в котором оказалась страна, и мы, естественники и инженеры, всё это отлично видели и понимали. Я думаю, куда лучше диссидентов, занятых за малым исключением (таким, как физик Сахаров или математик Солженицын, например) проблемами самовыражения, а не действительной заботой о стране.

Мы не скрывали опасностей и пытались объяснять те перспективы, которые открывал новый виток научно-технической революции. Однако наши попытки заинтересовать отрасли теми возможностями, которые давала информатика, были не очень успешными. На нашем пути стояло представление о самодостаточности, которое укоренилось в сознании монопольно мыслящей управленческой бюрократии. Оказалось, что «никому ничего не надо». Я ходил из одного ведомства в другое и говорил: возьмите задаром, возьмите наше понимание и используйте его на пользу дела – вашего дела, прежде всего. Мы за наш счет, то есть за счет бюджета академии, были готовы усовершенствовать алгоритмы обработки информации, внедрять новую систему расчетов, создавать системы автоматизированного проектирования всего, чего угодно – от самолетов до сеялок. Но, к сожалению, система отвергала почти все наши предложения и невероятно редко обращалась к нам с какими-либо просьбами. В таком положении были мы все: и молодой, энергичный В. М. Глушков, создавший в Киеве крупнейший в Союзе Институт кибернетики, и начальник военной секции академии генерал Г. С. Поспелов, пытавшийся использовать современные методы анализа в военной сфере, и многие другие, стремившиеся удержать страну от сползания в техническую трясину, от того застоя, который был смертельно опасен.

В данный момент не диссиденты, а мы были самыми опасными для людей системы, поскольку мы подталкивали к необходимости переучивания, ухода с насиженных мест и нарушению порядка. Наши просветительские действия несли в себе страшные для многих слова: «Не можешь – уйди!»

Размышляя еще в семидесятых годах о неизбежности катастрофы и полного разрушения нашей системы, а следовательно, и страны, которая не сможет выдержать очередного витка научно-технического прогресса, я все же думал, что это произойдет где-нибудь за горизонтом, уже в XXI веке, и последствия краха будут расхлебывать другие поколения. Судьба моего поколения мне представлялась тихим погружением в болото. Кроме того, я надеялся на то, что возможен постепенный, мягкий вариант перехода к более рационально организованному обществу – я всегда страдал чрезмерным оптимизмом! Рассуждая о будущем, я предвидел новый взлет технического прогресса – собственно, он уже начинался, для этого не надо было быть провидцем. Но я не угадал скорости нарастания «технологической революции», которая нас сразу поставила на грань катастрофы. А неизбежную катастрофу увидела даже правящая элита, вынужденная начать перестройку. Она уже понимала: дальше могло быть только хуже!

Но это уже другая тема.

Вернемся, однако, снова к моей сельскохозяйственной деятельности.

Итак, в середине семидесятых годов мы неожиданно получили просьбу А. А. Никонова помочь Ставропольскому сельскохозяйственному институту. Замечу – «за просто так». Наградой для нас было уже то, что кому-то понадобились наши знания. Тем более что просьба шла от имени Горбачева, тогдашнего первого секретаря крайкома и восходящей звезды партийного истеблишмента. Понятно, мы с радостью согласились. Была сформирована небольшая команда, и мы поехали в Ставрополь.

Уютный, хороший южный город с бескрайними далями, которые открываются с городских холмов, работящим и добрым населением. К этому надо добавить – хорошими и дешевыми фруктами, что для москвичей тоже подарок… Одним словом, город нам понравился. Да и порядок в городе тоже. Первым секретарем крайкома был тогда, как я уже сказал, М. С. Горбачев – либеральный, благожелательный, умный, разве что любил говорить немного длинно и любые диалоги превращал в монологи. Институт тоже понравился, а директор особенно. Правда, Горбачев вскоре уехал в Москву, да и Никонов тоже. Но тот и другой, заняв высокие посты, сохранили интерес к Ставрополью. А значит, мы могли всегда рассчитывать на их помощь в организационных вопросах, что было еще одним важным аргументом для того, чтобы включиться в работу.

Горбачева сменил на его посту Всеволод Серафимович Мураховский – толстый тугодум, ко всему относящийся с подозрением. Но порядки остались почти прежними. Оно и понятно: порядки зависят не столько от первого или второго, сколько от тех, которые «аппарат». И замена одного первого другим не очень-то и заметна, во всяком случае, первое время.

Вот мы и поработали на Ставрополье с удовольствием и, кажется, с пользой. Может быть, главное, что сделали мои коллеги, – они внесли в работу института определенную компьютерную культуру. А возможно, и дали сотрудникам необходимые им «компьютерные связи». Но для меня лично значительно большее значение имела другая сторона нашей деятельности.

Серетарь крайкома Всеволод Серафимович Мураховский попросил нас сделать для него личную информационную систему, позволяющую наглядно представлять себе ход уборочной кампании, если угодно – иметь наглядную (последнее особенно важно) каждодневную фотографию уборочной страды и контролировать ее ход. Науки в этой работе не было и близко, поскольку вся информация, которая была нужна Мураховскому, уже собиралась краевым вычислительным центром. Но превращалась она в пухлые и труднообозримые таблицы, возиться с которыми начальству было недосуг.

Два наших академических сотрудника, два Сережи (тогда еще молодые кандидаты наук) стали превращать эти таблицы в графики. Они разработали форму графического представления данных, удобную для товарища Мураховского, необходимое математическое обеспечение и привезли из Вычислительного центра академии персональный компьютер – тогда еще большую редкость. Каждое утро информация, поступавшая к восьми часам утра в краевой вычислительный центр, переводилась в графическую форму и переписывалась на дискету. К десяти часам утра эту дискету приносили в крайком и вставляли в наш компьютер, который был установлен прямо в кабинете «микрогенсека».

Мои Сережи научили товарища Мураховского вставлять дискету в компьютер и нажимать нужные клавиши, позволявшие высветить на экране дисплея тот самый график, который желал получить наш сиятельный заказчик. Когда в сентябре, в самом конце уборочной кампании, я был у Мураховского, Всеволод Серафимович мне с гордостью показал в своем кабинете целую книжную полку, заполненную дискетами. Они стояли, как патефонные пластинки. Он мог по своему желанию восстановить ситуацию любого дня уборочной страды. Он мог увидеть, в каком состоянии дела у каждого колхоза или совхоза огромного края, как они меняются от одного дня к другому, и т. д. Одним словом, командный пункт огромного сельскохозяйственного дредноута оказался оборудованным так, как это было удобно его капитану, чтобы он мог наиболее эффективно выполнять свои командные антирыночные функции.

Надо сказать, что этой работой я поставил себя в довольно трудное положение: компьютер, привезенный в Ставрополь, принадлежал Вычислительному центру академии и числился за мной. Я его, по уговору, должен был сдать после окончания уборочной. А Мураховский мне его не отдавал – поди, отбери что-нибудь у первого секретаря крайкома! Да и на самом деле, компьютер ему был нужен, и он научился его использовать для дела. Выручил все тот же А. А. Никонов, который раздобыл для Мураховского новый компьютер. А старый благополучно вернулся на улицу Вавилова, 40. Я его называю «дедушкой русского флота» – с ним уже никто из уважающих себя программистов не хочет работать. Но то, что не годится для младшего научного сотрудника, вполне устраивает академика: компьютер стоит у меня в домашнем кабинете и на нем я пишу эту книгу.

В профессиональном отношении вполне заурядная работа, о которой я рассказал, сыграла в моей жизни весьма заметную роль: она открыла мне двери в Ставрополье. Я получил возможность исколесить край, провести множество совещаний с председателями колхозов, секретарями райкомов и другими начальствующими лицами. Я разговаривал с рядовыми колхозниками, и казаками, и иногородними. Я многое понял именно в эти месяцы, и у меня сложилось собственное понимание того, какой может быть организация нашего русского сельского хозяйства. Я потом об этом много писал и говорил. Но, как всегда, без особого успеха.

Я давно излечился от иллюзий и теперь знаю, сколь тщетны бывают наши усилия сделать что-либо полезное для страны, даже просто объяснить, сколь опасны могут быть те или иные действия. Но все равно я пытаюсь что-то понять и рассказать об этом. Стимулы к этому лежат, вероятнее всего, в подсознании, как у той самой лягушки из сказки Лафонтена, которая, попав в крынку с молоком, теоретически должна была погибнуть, но не погибла: она била лапками до тех пор, пока молоко не сбилось в масло.

Но вспомнить об этой в целом пустяшной работе, выполненной за три месяца двумя молодыми кандидатами наук из Вычислительного центра академии, мне потребовалось еще и потому, что благодаря всему происшедшему – тому, что наш компьютер побывал в кабинете у Мураховского и он об этом эпизоде рассказал М. С. Горбачеву, и тому, что впоследствии в кабинете первого секретаря крайкома стал жить компьютер, – я был официально признан специалистом по сельхозинформатике и превратился в действительного члена Сельхозакадемии.

Одним словом, сюжет, достойный великого американского писателя, но который мог произойти только в Советском Союзе.

Судьба России решается в глубинке

Я был связан со Ставропольским краем более десяти лет, до восемьдесят пятого года, по существу – до начала перестройки. И по большому счету, я очень многим обязан этому общению со Ставропольем – одной из жемчужин моей Родины. Я многому там научился и приобрел друзей. Это не менее важно.

Какая-то могучая, первозданная сила живет в этих бескрайних степях, в умном народе, в его неторопливости, трудолюбии, доброжелательности. Я легко разговаривал и с председателями колхозов, и с простыми казаками. За тарелкой хорошего борща на полевом стане или за чаркой вина собственного изготовления у кого-нибудь дома я мог задавать самые каверзные вопросы. Мне всегда говорили правду, хотя порой и слегка опасались дотошного москаля, приехавшего на крайкомовской машине. Сами они тоже любили задавать вопросы, да какие! У иного парт работника от них волосы встали бы дыбом! Но в том-то и беда партработников, что они по душам разговаривать давно уже разучились. Даже Горбачев.

Трудно мне было лишь в самом крайкоме, хотя и там я был обласкан и принят с почетом. Но и в этой трудности была своя правда, ибо и не могло быть иначе. Иначе я был бы не самим собой, и эту книгу писать бы не имело смысла. Я это тоже однажды понял.

В моих поездках по краю меня обычно сопровождал какой-нибудь «мальчик» – инструктор того или иного отдела крайкома. Мне такое сопровождение было удобно. Все дорожные хлопоты ложились на сопровождающего. А мешать – кем бы он ни был, он особенно не мешал. У моего спутника всегда находились собственные дела и собственная заинтересованность, очень далекая от моей. Все сопровождающие были на один манер. Они всегда удивлялись моим вопросам, относили их или за счет моего чудачества (что возьмешь с академика!) или моей некомпетентности. Поэтому к беседам, которые я вел, они относились обычно без всякого интереса и участия в них, как правило, не принимали. А это как раз меня больше всего устраивало. В свою очередь, и я тоже старался не вмешиваться в дела моих сопровождающих. Но такое, увы, не всегда получалось. Об одном из таких случаев я сейчас расскажу.

Однажды мы приехали в одну из больших станиц, расположенную километрах в шестидесяти от Ставрополя. Мне все было интересно. И я не торопился ехать на полевой стан, где нас ожидали. Мы проехали по широким улицам города, застроенным добротными домами, и неожиданно оказались на рынке, точнее на базаре, который назывался колхозным рынком. Мой спутник остался в машине, а я пошел побродить и присмотреться к жизни. Рынок оказался на удивление хилым, несмотря на то, что начинался виноградный сезон. Даже фруктами торговали люди, приехавшие издалека, причем «кавказских национальностей», как теперь стало принято говорить. Местных почти не было, а цены – ну, не московские, конечно, но весьма и весьма высокие. Я спросил своего сопровождающего, как такое может получаться в благодатнейшем крае, но он только пожал плечами: «Я на рынок не хожу». Закономерный ответ!

Затем я зашел в столовую, которая именовалась рестораном, и съел (и заставил съесть моего спутника) «стандартный обед», который стоил рубль – по тем деньгам и времени года отнюдь не дешево. Оказалось, что наш обед – весьма посредственное нарпитовское произведение. Снова вопрос, и снова немое пожатие плечами. Я думаю, мой спутник уже давно не был в обычной столовой в роли простого смертного.

Затем, к неудовольствию сопровождающего инструктора, я пошел в городскую библиотеку – несколько чистеньких и уютных комнат. Заведующая, ушедшая недавно на пенсию учительница русского языка, из местных казачек, была интеллигентна, умна и не лишена чувства юмора. Разговор настроил меня на добрый лад. Почувствовав мой интерес, она долго рассказывала о своем житье-бытье, о крае и его традициях. А я в это время думал: какие приятные люди живут в этих станицах, как с ними легко иметь дело, как они все понимают, знают и умеют. Как важно им не мешать! Не мешать жить и работать.

Я распрощался и получил приглашение зайти еще завтра: меня собирались напоить чаем. Дав обещание обязательно приехать, я уже совсем в добром настроении поехал к председателю колхоза.

В правлении его не было. Мой инструктор выразил неудовольствие: «Его же предупредили, что я приеду!» Председатель был на полевом стане – еще километров двадцать по бескрайней, уже убранной пустынной степи. Неожиданно мы очутились в совершенно удивительном месте. Небольшой хуторок в глубокой балке, журчащий ручеек, а кругом яблоневый сад. Я подумал: а как же здесь хорошо в апреле или мае! Впрочем, хорошо было и в августе.

Председатель оказался моим ровесником и, увидев среди моих колодок ленинградскую медаль, сразу же настроился благожелательно. Для начала завел военный разговор. Оказалось, что мы с ним в одно время были на станции Хвойная, что на Волховском фронте. Только тогда я был старшим лейтенантом, а председатель – старшим сержантом. Несколько минут общих воспоминаний, и наш хозяин перешел со мной на «ты», и я стал для него просто любопытствующим Николаичем. Имя Никита ему что-то не понравилось.

Председатель повел нас обедать. Это было не лишним после стандартного нарпитовского обеда. Свежайший борщ со сметаной, какое-то мясо на второе. На столе кувшин с молоком, арбуз на сладкое. А хлеб – давно я не ел такого хлеба! Я рассказал моему председателю и о рынке, где торгуют кавказцы, и о нарпитовском обеде… Он нахмурился: «Знаю, все знаю, Николаич! Не мешали бы мне эти молодчики, – он покосился на моего спутника, – завалил бы всю станицу продуктами. И усатым гостям здесь делать было бы нечего. И обеды в ресторане не из консервов бы делали. А знаешь, сколько я беру за обед, который ты сейчас съел? – Он совсем оживился. – Не поверишь. Полтинник. И доход еще с него имею. Иногда до двадцати копеек. А нарпит даже с его рублем прогорает!»

Вечером я долго сидел с главным агрономом. Тоже из казаков, лет пятидесяти. Кончил заочно сельхозинститут. Всю жизнь в поле. Меня интересовало, как реализуются рекомендации ставропольских ученых. – «А никак. По весне получаем из Ставрополя разнарядку – где, что и как… Тут не до самодеятельности».

Утром, покидая гостеприимный хуторок, я наблюдал отвратительную сцену. Мой спутник орал на агронома. А пожилой человек стоял перед ним навытяжку и, оправдываясь, говорил: «Вы не волнуйтесь, Николай Степанович, все будет в ажуре…»

Когда мы сели в машину и поднялись из балки на степные просторы, я не выдержал и устроил моему спутнику разнос. – «Николай Степанович! Ну, как вы так можете? Вы же ему в сыновья годитесь. Какое вы имеете право говорить ему «ты»? Откуда такая грубость? Да и понимает он все в сто раз лучше, чем вы». Мой спутник явно обиделся. Но резко отвечать побаивался. Вроде бы гость от Горбачева, да и с первым обедает вместе. Но, насупившись, он произнес фразу, которая была хуже любого крика: «Вы же их не знаете, дай им только волю. Они такое…» Что «такое», я уже не слушал. И до самого Ставрополя угрюмо молчал, погрузившись в собственные мысли.

Через месяц или два А. А. Никонова и меня пригласил к себе М. С. Горбачев. Он был тогда секретарем ЦК по сельскому хозяйству, то есть ведал всем сельским хозяйством страны. Александр Александрович уже был тогда избран президентом ВАСХНИЛ. Разговор шел о Ставрополье, о взаимодействии большой Академии со ставропольским сельхозинститутом, в частности. Обстановка была рабочая и более чем доброжелательная. Михаил Сергеевич интересовался успехами института, проявлял понимание многих деталей – обсуждение шло легко и деловито.

Но в конце произошел сбой. Михаил Сергеевич меня спросил об общем впечатлении, о состоянии дел в Ставрополье, о том, как используются результаты работ института, как они внедряются в практику. Успокоенный мирным деловым тоном разговора, я сказал то, о чем думал последнее время: «Край на подъеме. Это очевидно. Там много дельных и знающих людей. Но есть одна беда – аппарат крайкома. Вмешивается когда не надо и во что не надо!» И начал приводить примеры.

По ходу моего рассказа Горбачев все больше и больше мрачнел. И неожиданно лаконичной репликой прервал мой рассказ: «Аппарат – это гораздо сложнее, чем вы думаете». Никакого обычного монолога. Сухое расставание без каких-либо пожеланий на прощанье. Хозяин кабинета был явно рассержен. Только позднее я понял свою бестактность – нельзя касаться «святая святых».

В системе власти и, прежде всего, партийной власти, существовали определенные неписаные правила игры, обязательные для всех: и для рядового инструктора, и для секретаря ЦК и, как потом мы поняли, для генсека тоже. Все они были в системе и все держались на одностороннем «ты», в частности. Именно аппарату принадлежало все, он был истинным владельцем собственности. Но каждому было отпущено только то, что было ему положено: и отдыха, и продовольствия, и других жизненных благ, ну и, конечно, обращения на «ты» со всеми, стоящими ниже в партийной иерархии. И категорический запрет обсуждать что-либо, относящееся к этим прерогативам, с кем-либо из нас, стоящих вне системы, вне номенклатурного аппарата, и даже со своими коллегами, стоящими на нижних ступеньках. То, что происходило за зелеными заборами, то, о чем говорили там, что ели и что пили, нас не касалось. Это была тайна, которая охранялась куда строже, чем все военные секреты, вместе взятые.

И мой инструктор безобразничал в колхозах, орал на пожилых людей не потому, что этого требовало дело, не потому, что они допустили те или иные огрехи, а для того, чтобы люди каждодневно, ежечасно чувствовали, кто есть настоящий хозяин на этой земле. Если бы они потеряли хоть одну из ниточек, которыми был связан Гулливер, они потеряли бы все. Я думаю, что Горбачев лучше, чем кто-либо, понимал эти правила игры. Сейчас я уже знаю, что эти правила игры сложились постепенно, сами собой. Что они даже противоречили интересам партии и ее власти, что следование им вело саму партию к гибели. Но сделать никто ничего не мог, даже если и понимал трагизм положения. Теперь я думаю, что Горбачев это тоже понимал. И тем не менее, мне кажется, что он все же переоценивал сковывающий потенциал системы. Это помешало ему однажды правильно поставить цели и выбрать более легкий путь вывода нашего общества на «естественный» путь развития.

Шоры городского мышления и либерализация деревни

Мои поездки по Ставрополью, разговоры с людьми, занимающими самое разное общественное положение, создали определенный образ южнорусского крестьянства, дали представление о многих реалиях нашего сельского хозяйства и знание того, что невозможно прочесть ни в газетах, ни в книгах. Более того, благодаря знакомству со Ставропольем у меня уже к концу семидесятых годов начала складываться система представлений о том, каким может быть рациональное устройство жизни деревни, рациональная организация производства. Я понял, что дело не в сельхознауке, не в агрономии, а тем более не в информатике и компьютеризации. У нас много первоклассных агрономов, людей, профессиональный уровень которых позволяет обеспечить умелое, рациональное ведение хозяйства, потенциальные возможности которого в настоящее время используются преступно мало.

Самое главное сегодня – организация сельхозпроизводства, система собственности, правовые отношения человека и земли. Вначале это были всего лишь размышления вслух и разговоры с теми людьми, мнение которых для меня было важным. Позднее я начал об этом говорить публично и, наконец, основные мысли изложил в книге «Пути созидания». Но, как я убедился, своих адресатов эта книга не нашла (впрочем, их, может быть, и нет!) и какого-либо заметного влияния на образ мышления не оказала.

Далеко не сразу я пришел к более или менее окончательным суждениям: шоры городского мышления и некоторые принципы, которыми, оказалось, не так-то легко и поступиться, мне долго мешали поверить тому, что я видел. Первое, что я понял: мертвящий, убивающий все живое диктат партийного чиновника. Дело было даже не в том, что такой чиновник в своей массе не очень грамотен, что он не очень способен и не очень хочет вникать в суть конкретных задач. Все значительно сложнее. Партийный чиновник имеет свои приоритеты, действует и приказывает, исходя из собственных корпоративных интересов, из общих правил игры. Он может быть и грамотным человеком, но его поступки регламентированы, прежде всего, этими правилами, а не интересами конкретного хозяйства, района и даже края.

Но прямой отказ от раз установившегося порядка был смертелен для десятков тысяч людей, имеющих власть и допущенных до «тела страны» – ее реальных собственников, конкретных людей, думающих не о крае, стране или партии, а пекущихся о своих конкретных сиюминутных делах. Они отлично понимали, что значит в их судьбе установившийся порядок. И сопротивление любым ограничениям единовластного руководства всем – до хозяйственных мелочей включительно – будет отчаянным, не на жизнь, а на смерть. Тем более, если речь всерьез пойдет об утверждении иного права собственности.

Потом колхозы – еще одно заблуждение горожанина. Я принадлежу к тому поколению, которое не по рассказам, а своими глазами видело весь ужас коллективизации. Новое крепостное право внедрялось огнем и мечом. И одновременно вполне целенаправленно уничтожалась лучшая часть крестьянства. Под нож шли самые думающие, самые работящие мужики! А утвердившийся колхозный строй поражал своей нелепицей, нерациональностью, глупостью и бесхозяйственностью. Мне, московскому жителю, казалось, что мужики должны его ненавидеть и мечтать о полном разрушении колхозного порядка. Но я испытал шок – оказалось, что все не так, все гораздо сложнее. Оказалось, что подобная линейная трактовка всего лишь досужие рассуждения теоретика. Да к тому же еще и горожанина.

Среди крестьян, преимущественно из казаков, с которыми мне довелось беседовать по душам, я встретил самое разное отношение к проблеме собственности на землю и к колхозному строю. Были такие, которые рвались в бой. Их позиция была однозначна: «Эх, дали бы мне землицу». «Не мешала бы мне власть, поработал бы я всласть», – в рифму сказал мне как-то сорокалетний казак. Дальше он мне изложил план – боевую диспозицию, как он выразился, что и как надо делать, что выгодно, а что невыгодно. Но таких было до удивления мало.

Для меня была совершенно неожиданной та симпатия к колхозному образу жизни, к колхозным порядкам, которую я обнаружил. Помня сопротивление крестьян во времена коллективизации, я был уверен, что возвращение собственности будет для всех небесным даром. Но не тут-то было: всё оказалось не так. Многое, очень многое в колхозном строе не нравилось станичникам – ругали они его последними словами. Ругали бригадиров, неграмотность председателя, пьянство начальства (и не только начальства), казнокрадство. Но последнее вовсе не означало необходимости распустить колхозы. Скорее, лейтмотив был такой: хорошо жить миром. Вот бы те из райкома да края не мешали нам! Своим бы умом пожить! И слышал я такое не сегодня, а в середине годов семидесятых, двадцать лет тому назад!

Потом я пытался перепроверить подобные впечатления и в Калужской области, и в Белоруссии, и в Подмосковье. Тенденции сохранялись, хотя они и были менее яркими и отчетливыми, чем на Северном Кавказе. Там еще довольно сильны казацкие традиции – они давали дополнительный фон. Кроме того, колхозы в Ставрополье были богатые, люди жили в довольстве – стоило ли этим рисковать? Конечно, не все ладно – невооруженным глазом были видны плоды бесхозяйственности, плохой организации. Все понимали, что в тех благополучных краях можно жить куда лучше. Впрочем, для того чтобы это понять, не нужно было быть специалистом, в этом мог разобраться даже математик.

Вот о том и печалились мужички.

Но многое я еще тогда не понимал. Конечно, богатство края играло свою роль, играли роль и традиции казаков, привыкших жить миром, многие из них полагали, что и в колхозах миром можно всё устроить чин-чином. Но не только в традициях было дело.

Однажды я разговаривал с одним очень пожилым колхозником из иногородних. Из небогатых середняков. Он еще помнил, как хозяйствовал самостоятельно. Задал я ему один прямой вопрос: хотел бы он иметь собственный надел, работать самостоятельно и жить независимо? Ответ был длинный и неоднозначный: «с одной стороны – с другой стороны». Но главное было в том, что мой собеседник в любых условиях не очень бы стремился снова стать единоличником. Да, живет он похуже, чем до коллективизации, хотя в отличие от казаков был середняком из середняков: казаки, те, по его мнению, больше на кулаков смахивали. Но работал он тогда от зари до зари. И если землю дадут, то снова ему также придется работать. Но даже не это его пугает. Сегодня он под защитой государства. Оно за него думает, но оно же его и кормит. «А если неурожай? А появится новая техника? А как торговать зерном? Это не виноград отвезти на базар. Как нынче, так спокойнее». И я понял тогда истинный смысл некрасовских строк:

Порвалась цепь великая,

Порвалась и ударила:

Одним концом по барину,

Другим по мужику!..

И обрел я тогда глубочайшую убежденность: конечно, колхозы в их современном виде долго не просуществуют, но упаси, Боже, их распускать декретом. Все должно делаться медленно и сверхосторожно. Нельзя, чтобы при разрыве цепи удар пришелся по производителю. В деревне мы сталкиваемся с извечным противоречием, присущим обществу и человечеству вообще. В нем должны уживаться очень разные люди. Одни с неуемной энергией – агрессоры от природы, стремящиеся к богатству и славе, готовые работать день и ночь и рисковать всем, даже жизнью, порой для мифических, им одним понятных целей. Но есть и другие, которые готовы удовлетвориться скромной жизнью. Они избегают напряженной работы и особенно ответственности. Им важнее всего гарантированность, стабильность существования. Их страшит неизвестность перемен.

Это разнообразие людских характеров и стремлений – залог неравенства людей, их борьбы между собой и трудностей в их совместной жизни. Но оно же и счастье рода человеческого, это его шанс для преодоления всего того, с чем человек сталкивается на тернистом пути своей истории.

Вот тогда, на грани восьмидесятых, я понял неизбежность и неотвратимость перестройки всей организации нашего сельскохозяйственного производства. Ну и в силу своей профессии начал обдумывать возможную стратегию перестройки сельского хозяйства и принципы необходимой (я бы сказал, неотвратимой) «революции сверху». Я пробовал делиться своими мыслями, но меня не очень понимали – и реформаторы, и консерваторы. Ближе всего к моему пониманию был В. А. Тихонов. Но у него была совсем иная аргументация. Понял я в те годы и то, что именно сельское хозяйство – ключ будущего развития страны. Его судьба куда важнее для страны, чем любые ракеты и танки, и промышленность должна научиться давать в достатке и дешево всю необходимую деревне технику. Нет вопроса деревни – есть вопрос страны. Но как его решить? Одно очевидно: город должен сделаться экономическим партнером деревни, а рынок – ориентированным главным образом на деревню. И без активной политики государства этого сделать нельзя.

Нечто подобное я однажды сказал М. С. Горбачеву. Он внимательно посмотрел на меня, ничего не ответил, но, как мне показалось, именно с этого момента стал относиться ко мне со вниманием и несколько раз просил кое о чем подумать.

Итак, я понимал, что без революции сверху не обойдешься. Декреты необходимы. Но такие, которые бы освобождали волю людей, давали проявиться тому естественному неравенству людей, которому человечество обязано своим развитием. Должны быть декреты, которые способны уберечь человека от грозящих ему опасностей. А эти опасности предстоит еще увидеть! И не так много людей способны предусмотреть их появление.

Вот здесь мы и приходим к неизбежной проблеме собственности – собственности на землю.

Земельная собственность – что я под этим понимаю

Деревня – именно здесь решается сегодня судьба страны, судьба нации. И это несмотря на то, что деревня практически выродилась, и крестьянина как общественной силы в стране уже нет. Нам сегодня надо не просто решать вопросы деревни, а в ряде районов страны воссоздавать деревню заново. Точнее, содействовать созданию нового деревенского мира, того необходимого фундамента любого общества и его культуры, который не только дает ему пропитание, но и является естественным связующим звеном между землей и человеком и, тем самым, воссоздает многие моральные ценности. Ощущение «власти земли», этой непреходящей, вечной ценности человека, не может не быть важнейшей составляющей культуры рационального общества.

Я убежден, что как только будет найден ключ к воссозданию деревенского мира и начнутся соответствующие процессы, городская жизнь тоже пойдет по новому, нужному нам руслу. Одним словом, стабилизация общества через стабилизацию деревенского мира. Если угодно, эта доктрина – изначальная позиция всех моих будущих размышлений. Она родилась во время моего «хождения в народ» и, как я понял позднее, она соответствует нашим национальным традициям. Многим она покажется спорной, но чем больше я узнаю российскую жизнь, тем больше вижу аргументов, ее обосновывающих.

Я не могу согласиться с известным постулатом Маркса об «идиотизме деревенской жизни». Все идет своим чередом. Рождаются те или иные жизненные уклады, порой непонятные и чужие. Но в каждом из них есть своя логика, свои изначальные резоны. Да, цивилизация все больше и больше становится городской. Но связь с землей порваться не может! Ее не заменит никакая гидропоника. Ощущение общности с природой должно быть присуще любой здоровой цивилизации. А его источник – деревня! Человек вне природы перестанет быть человеком, обладающим человечностью.

Проблема организации сельхозпроизводства – это, прежде всего, вопрос о собственности. С него все начинается, но далеко не все к нему сводится. Как он может быть решен сегодня? На этот счет опубликовано много разных суждений. Мне ближе всего позиция В. А. Тихонова и В. И. Белова. Хотя она и далеко не полностью совпадает с моей системой взглядов.

Земля – это действительно общенародная, общечеловеческая ценность. Не собственность, а ценность! Казалось бы, она должна принадлежать всему обществу. И в то же время в силу ее природы – человек ее использует, эксплуатирует – земля, принадлежа некоторому субъекту, не может одновременно принадлежать и другому субъекту. Это не знания и не культура! Надо видеть и учитывать эту противоречивость. Значит, земля может находиться только в собственном владении: отдельных людей, фермеров, колхозов, совхозов, государства, наконец. Значит, мы должны научиться примирять общественное значение земли и частный характер владения ею. Вот почему собственность на землю необходима, как и контроль гражданского общества за ее использованием. Я думаю, что должен быть учрежден однажды специальный земельный суд, который будет наделен властью лишать права владеть землей субъекта, если его земля плохо эксплуатируется, теряет плодородие и т. д.

При такой постановке гражданское общество, те или иные его институты (советы, в частности, если они сохранятся) как бы приобретают роль субъекта собственности, – гражданское общество становится заинтересованным в эффективной эксплуатации земли, в поддержании ее плодородия. По мере повышения отдачи земли гражданское общество получает больше средств (в форме налогов) для реализации своих социальных программ.

Именно в таком контексте сочетания прав и обязанностей собственника земли и гражданского общества в лице местных советов или других институтов гражданского общества я вижу разумное разрешение противоречия, порожденного особенностью объекта собственности – земли, противоречия, в котором сталкиваются интересы собственника земли и общества.

Если фермер, единоличник, колхоз или совхоз уже не способен обрабатывать ту землю, которую он получил в собственность или купил, если она приходит в запустение, ее качество снижается, то нет и вечного права. Как и в случае банкротства, она должна быть выставлена на продажу – но только по суду! Все остальные отношения собственника и государства, то есть гражданского общества, должны быть чисто экономическими. Вмешиваться в характер эксплуатации земли, а тем более, как-то диктовать собственнику что-либо, общество не имеет права. Но помогать оно ему обязано – это в его, общества, интересах. Вот для этого и нужны образцовые госхозы, опытные станции, исследовательские институты, система законов, налоговые льготы, кредиты…

Я убежден в необходимости плюрализма форм организации труда на земле и вреде их унификации. Способности человека к адаптации столь велики, что в разных сферах деятельности, в разных районах установится разумное сочетание различных форм собственности и организации, наилучшим образом отвечающие условиям жизни и культуры. Социальная инженерия вредна и опасна, а в деревне особенно. Могут быть только осторожные рекомендации. И агитация примером. Сегодня в обществе к колхозам как формам организации производства установилось преимущественно негативное отношение. Оно мне не представляется ни оправданным, ни конструктивным. Если бы была иной история коллективизации, то колхозная форма хозяйствования могла бы во многих районах оказаться вполне конкурентоспособной, ибо такую страну, как наша, может накормить только крупное высокотоварное хозяйство. А фермерство еще очень не скоро станет на ноги. Фермер – это капиталист, работающий на рынок. Когда он еще таким станет? Кроме того, первоначальный замысел сельхозкооперации в те далекие двадцатые годы, когда она стала развиваться, отвечал тому общинному духу, который царил в то время в русской деревне и полностью не выветрился еще и сейчас.

Командная система загубила и превратила свободного труженика в сельхозработника, в батрака. Не надо забывать и о том вреде, который нанес колхозной организации мой тезка – Никита. Это его идея – укрупнение колхозов и ликвидация подсобных хозяйств. Я знал в Средней полосе России много небольших, в одну деревню, очень неплохо функционировавших хозяйств. Там люди хорошо знали друг друга, поколениями были связаны между собой и слаженно работали. Но в одночасье пришло сверху и укрупнение колхозов, и кукуруза, и самое страшное – ликвидация подсобных хозяйств. Сразу все оскудело – и их собственная жизнь, и колхозный рынок, который с тех пор просто исчез. Памятуя все это, надо быть крайне осторожным во всех организационных перестройках. А жизнь сама покажет, в каком районе, в каких условиях, какие организационные структуры окажутся наиболее рентабельными, эффективными и, что немаловажно, более соответствующими традициям и характеру проживающего там населения.

На то мы и говорим о либерализации экономики, чтобы предоставлять равные возможности разным формам организации производственной деятельности, в том числе, – а я думаю, что в первую очередь, – в деревне. Говорить только о фермерстве – значит очень обеднять возможности рациональных форм организации труда. И уж если посмотреть на Запад без предвзятостей, конечно, то и там легко обнаружить важность различных форм кооперации. Так, в Соединенных Штатах чуть ли не девяносто процентов цитрусовых производится в «колхозах», то есть фермерских кооперативных хозяйствах, чей устав очень напоминает то, о чем писал Чаянов и что утверждалось на нашей земле в двадцатых годах задолго до того, как возникли кооперативы в долине Салинас в Калифорнии.

Фермерские хозяйства – чрезвычайно эффективный способ организации сельхозпроизводства, кто же это будет оспаривать! Особенно когда они объединены в кооперацию с фирмами по переработке продукции. В конце семидесятых годов мне представилась уникальная возможность в этом убедиться. Я был приглашен в Канаду фирмой «Петро-Канада» и познакомился с несколькими фермами в Квебеке, где было молочное производство, а в степной части выращивают самое дешевое в мире зерно. Но увидел я и другое. Во-первых, сколь велик объем того капитала, который необходим, чтобы производство было рентабельным. Как оно интегрировано в рынок, которого у нас нет. А в наших условиях без государственной поддержки, без специальной и дорогостоящей программы «фермеризации», успешно действующие фермерские хозяйства будут еще долго представлять собой редкие оазисы. Во-вторых, риск: что и как делать, куда вкладывать деньги, как учесть рыночную конъюнктуру и многое еще. Наконец, образование. Преуспевающие фермеры, с которыми я разговаривал, не только имели высшее агрономическое образование, не только владели сложной техникой, которая им принадлежала, включая компьютер, но были квалифицированными бизнесменами. Знали всю технологию современной банковской и маркетинговой системы и много другое, что надо знать, чтобы не прогореть. И наконец, последнее. Из крестьянина фермер не получается, нужны поколения успешного хозяйствования и достаточный запас богатства.

Насколько я понимаю, у нас сегодня речь должна идти скорее о единоличных хозяйствах. Они, конечно, не будут отвечать требованиям товарности и рентабельности. Но на первых порах у них и особых конкурентов не будет. Конечно, многие из них однажды превратятся в фермерские, а кое-кто и прогорит. Я понимаю, что мои советы никому не нужны – наше правительство страдает (и еще долго будет страдать, несмотря на смену премьеров) комплексом самодостаточности. И все же один совет дать рискну: государство должно всеми силами поддерживать тех, кто хочет и умеет работать. Как бы дело ни разворачивалось, но именно те, которые уже сегодня готовы работать, учиться и рисковать, дадут шанс стране снова выйти на передовые рубежи цивилизации и преодолеть кризис.

И еще одно я понял в те семидесятые, «застойные», – и впрямь застойные – годы: нам сейчас куда труднее, чем во времена нэпа, восстановить сельское хозяйство и накормить страну. В 1921 году была еще деревня, был настоящий крестьянин-собственник, впервые получивший возможность работать на собственной земле. И он начал работать. И как! Рынки страны за два-три года наполнились и хлебом, и мясом, и всеми теми дарами, которые смогла дать деревня изголодавшемуся городу. Надо вспомнить еще и то, что тогда в деревне жило восемьдесят процентов населения страны, как сейчас в Китае. Четыре крестьянина всегда могут накормить одного горожанина. А сейчас ситуация обратная: крестьян меньше двадцати процентов. Поэтому помощь, государственная помощь, деревне необходима.

Но самое главное – надо утвердить четкую систему законов, сделать наказуемым произвол местных властей любых рангов, и подобными действиями создать у народа ощущение прочности и незыблемости принятых законов, уверенность в том, что они навсегда делают деревенского труженика независимым, и убеждение в том, что его инициатива, его энергия будут не просто приниматься, но и поощряться обществом.

Сегодня крестьянин пассивен. Крестьянин устал, устал от всех и всяческих передряг, от своевольства и воровства начальства, он никому и ни в чем не верит. Дать ему веру в будущее – главная задача общества!

Вот те свободные размышления, которыми я обязан работе в Ставрополье.

Небольшое заключение

В начале семидесятых годов я начал заниматься проблемами, связанными с изучением биосферы как целого и взаимоотношением биосферы и общества. Я об этом уже рассказал. В это же время нас пригласили помочь ставропольским специалистам, и я получил неоценимую возможность на «живом материале» увидеть нашу сельскохозяйственную реальность. Тогда же у меня уже начало формироваться то мировосприятие, которое я позднее назвал универсальным эволюционизмом. Я получил уникальную возможность изучения динамики тех процессов, которые происходят в деревне, процессов эволюции организации жизни людей, ее иерархии и множества других вопросов, в которых я видел могучие проявления механизмов природной самоорганизации.

Мои спутники, с которыми я ездил по краю, удивлялись моим вопросам и теряли ко мне интерес. Да мог ли я им объяснить то, что и сам с трудом нащупывал.

В этой главе я хотел рассказать историю о том, как меня, человека очень далекого от земли, в силу простой случайности избрали сельскохозяйственным академиком. Рассказать как историю юмористическую. А получился серьезный разговор. И действительно, избрание меня в ВАСХНИЛ какого-либо значения для меня и моей работы не имело. А вот десятилетие постоянных контактов с людьми, работающими на земле, дало мне очень многое. И я искренне благодарен А. А. Никонову и М. С. Горбачеву, давшим мне эту возможность.

Глава XII. «Золотой век», или Размышления об истоках коммунизма

Феномен привлекательности

Я много размышлял об истоках популярности коммунистической доктрины. Ведь я и сам почти пятьдесят лет был членом коммунистической партии. Но формальное членство в партии – это немного другой вопрос. Кандидатом в члены партии я был принят летом сорок второго года: шла тяжелая война, решалась судьба моей страны, моего народа. И это не пустые слова. Мы знаем, что за фашистскими лозунгами следовали вполне реальные дела. И все мы знали, что происходило в оккупированных областях. Я никогда не отождествлял Родину и государство, Родину и партию. Но фронтовой лозунг «Коммунисты – вперед!» был мне близок, и я хотел быть с теми, кто впереди. Хотел и старался. Старался преодолеть свое изгойство. Я русский и здесь, в России, я обязан был быть впереди.

Но привлекательность коммунистических идеалов, искренняя убежденность в их абсолютности, их безальтернативности – это совсем другое дело. И массовая убежденность – она меня всегда удивляла. И, честно говоря, пугала. Что это – результат умелой пропаганды или нечто более глубокое? Ведь я и сам, как мне казалось, долгое время думал, что коммунизм нас ждет, обязательно ждет. Но, правда, не сегодня, не здесь, а где-то за горизонтом. Только в семидесятые годы, когда я начал продумывать ту схему развития материального мира, которую потом стал называть универсальным эволюционизмом, многое мне начало представляться в ином свете. И тем не менее, для меня долгое время оставался неразгаданным этот «идеологический парадокс». И думая о нем, я вспоминал Руссо, который сказал однажды, что никакой тиран не способен заставить народ делать то, что тот не захочет. Вот почему я думаю, что идеалы коммунизма действительно чем-то близки людям.

В понимании причин привлекательности идеалов коммунизма мне во многом помогла одна случайно попавшаяся книга. Даже не сама книга – это был более или менее обычный утопический роман. Удивительной мне показалась его история – то, что он был бестселлером и на грани прошлого века выходил огромными тиражами. Поэтому, готовя эти «размышления», я извлек из компьютера статью, которую пробовал написать в те далекие, сегодня уже бесконечно далекие восьмидесятые годы, когда казалось, что еще возможен спокойный разговор о будущем, которое может наступить без катаклизмов и крови. Может быть, эта ненапечатанная статья и более поздние комментарии помогут читателю увидеть особенности эпохи и мировоззрения автора, если читателю это интересно.

Средний американец Эдуард Беллами

Начало перестройки, 1988 год. Я только что закончил чтение книги «Через сто лет». Ее написал в 1887 году житель города Бостона Эдуард Беллами. Используя тривиальный прием (летаргический сон), автор перенес героя в последний год нынешнего тысячелетия. Мне показалось любопытным посмотреть на себя глазами американца прошлого века и поразмышлять о том, что заставило именно его так представлять себе будущее и нас такими непохожими на нас самих.

В свое время сочинение Беллами имело шумный успех и было переведено на все европейские языки. Только в России оно выдержало пять изданий. В конце XIX и начале XX века книга Беллами широко обсуждалась и вызвала интерес у отечественных литераторов и философов. Отозвался на нее критической статьей и Н. Ф. Федоров – философ, ученый библиотекарь Румянцевского музея, один из создателей русского космизма. Наверное, и нам небезынтересно сопоставить прогноз американца конца прошлого века с той реальностью, в которую мы оказались погруженными через сто лет после его писаний.

Как это ни удивительно, но книга по-настоящему «среднего американца конца прошлого века», каким представляет себя читателю автор, позволяет ярче, чем многие ученые сочинения, высветить некоторые истоки тех представлений, которые сковали наши мысли и наши действия в веке настоящем.

Испокон веков, со времен Платона, а может быть, и с более глубоких горизонтов человеческой истории, людям было свойственно размышлять о своем будущем, о том, как однажды, в некий золотой век, им хотелось бы устроить жизнь своего общества. В этом и отражается присущее человеку стремление к лучшему. Почти каждый человек живет с ощущением того, что «он рожден для чего-то высшего», как об этом писал Гете.

Утопии, мечты о золотом веке были и будут – они в природе человека. Я думаю, что утопические построения просто необходимы: они содействуют утверждению нужных человеку идеалов; ведь не хлебом единым… Но в таких утопиях могут содержаться и опасности. В самом деле, любая утопическая конструкция это всегда и некоторая программа социальной инженерии, то есть целенаправленного переустройства жизни людей и социальной природы общества. И она может начать претворяться в жизнь. Вот в этом и кроется опасность некоторых утопий для судеб человечества. Глубоко проникнув в сознание людей, они могут формировать фанатиков, действия которых способны иметь непредсказуемые и порой трагические последствия. Я думаю, что мы в этом убедились на собственном горьком опыте. Вот почему социальная инженерия для человека столь же опасна, как и генная инженерия. Не зная брода, не суйся в воду!

Социальная операция в некоторых исключительных случаях может оказаться единственным средством сохранения жизни людей и общества в целом. И тогда общественная перестройка неизбежно будет проводиться в контексте некоторых умозрительных построений. И эти построения тоже неизбежно оказываются утопическими. В самом деле, человеку не дано заглянуть в далекое завтра. Такова жестокая диалектика: необходимо и одновременно чрезвычайно опасно. И с этим мы ничего не можем поделать. Только настоящими и глубокими знаниями мы можем как-то смягчить трагическую неопределенность. Но ее полного исключения из нашей практики быть не может – такова природа вещей.

Унылость утопии

Как бы ни были различны авторы утопических сочинений и эпохи, когда описывались представления о структуре будущего жизнеустройства, в них всегда присутствуют некоторые общие черты. Будь это Кампанелла или Мор, Фурье, Маркс или кто-либо иной, их размышления о будущем всегда отражали нечто общее, свойственное, по-видимому, сформировавшейся природе человека как социобиологического феномена. Это проявление сложившихся тысячелетиями стереотипов мышления, которые принято называть свободой, равенством, справедливостью. Конечно, в разные времена смысл, который вкладывался в эти понятия, мог весьма сильно розниться. Но лейтмотив человеческих устремлений оставался почти неизменным. Человек всегда хотел, хочет и будет хотеть быть свободным в выборе своих действий, образа жизни, быть хозяином своей судьбы. Человек хочет иметь посильную и интересную работу, которая обеспечивает (в разумных рамках) его существование и будущность его детей. И он всегда стремится к равенству, правовому и материальному: в обществе будущего, как думают многие и многие, не должно быть ни бедных, ни богатых, и все должны стать равно свободными: «свобода каждого обеспечивает свободу всех». Этот принцип «реального гуманизма» Маркса является естественным выразителем общих настроений.

Но как бы ни трактовались гордые слова «свобода» и «равенство», человеку моего времени, живущему в моей стране, помнящему к тому же еще и первый голод времен военного коммунизма, и все последующие тоже, во всех писаниях утопистов слышатся призывы к тому, что нами уже пережито и, надеюсь, навсегда отброшено историей: казарменный социализм, уравниловка, регламентация частной жизни человека, подчинение личности государству. Известное рассуждение Энгельса: сегодня человек работает архитектором, а завтра, если понадобится, он будет тачечником – разве оно не ужасно!

И такая обязанность перед государством охватывает все сферы деятельности человека; для его индивидуальности места не остается. Какая-то уравнительность и всеядность. Вспомним Маяковского: «…землю попашет, попишет стихи». И это не сатира! Это жизненный принцип, это идеал!

А в частной жизни, если верить утопистам, нас ожидают лишь идеалы мещанского благополучия и следование пресловутому «моральному кодексу коммунизма». Духовная жизнь, стремление к истине, если угодно, к Богу, познание окружающего мира с его сложностью и неоднозначностью, проблемы противоречивости и неоднозначности личности – все это отметается, отодвигается вглубь сцены, где вместо человеческих страстей, страдания, горя, но и настоящего счастья, пусть даже и минутного, – лишь некое пресно-сладенькое благополучное существование.

Во всех идеальных схемах, которые создавали писатели-утописты, философы и все те, кто претендовал на создание основ научного социализма, желаемое будущее общество представлялось неким бесконфликтным существованием. Тейяр де Шарден говорил о сверхжизни человечества, когда исчезнут расы, исчезнут классы, когда человечество сольется в некое единое целое вместе с Природой и Богом. И в таком окончательном единстве и будет состоять завершение мирового эволюционного процесса – конец истории, по терминологии Гегеля. Что бы ни возражали правоверные марксисты против подобного видения конца истории, но и Маркс тоже говорит о неком предельном состоянии, если угодно – финальном состоянии общества. В одной из своих лучших книг, в «Немецкой идеологии», он говорит о коммунизме как о некотором процессе, который будет завершен утверждением реального гуманизма, когда «свобода каждого будет обеспечивать свободу всех». На этом этапе общественной эволюции уже исчезнут классы, а вместе с ними и противоречия между людьми. Нет, в отличие от Тейяра де Шардена Маркс не говорит о полной бесконфликтности грядущей сверхжизни – противоречия останутся. Но это уже будут не конфликты между людьми, а противоречия Человека и Природы. Человеку еще предстоит, согласно Марксу, преодолевать и подчинять себе природные силы.

Значит, всем им, провидцам прошлых времен, будущее видится все-таки «золотым веком», своеобразным идеальным состоянием, которого человечество обязательно однажды достигнет – такова уж его судьба! И в этом финальном состоянии, в этом новом общем доме, утвердится некий общий порядок, будет ли он называться фаланстером, или казармой, или как-нибудь иначе. В этом общем доме люди будут одинаково равны в своих правах и обязанностях и одинаково свободны, а государство станет обеспечивать всем равно вкусную пищу и равно удобное жилье. И именно это унылое общество, лишенное внутренних стимулов к самосовершенствованию и самоорганизации, выдается всеми утопистами в качестве того идеала, к которому мы все должны стремиться и который нас неотвратимо ждет в будущем. На развилке Волоколамского и Ленинградского шоссе долгое время, до самого восемьдесят шестого года, висел лозунг «Коммунизм неотвратим»! Вот так!

Еще раз я хочу подчеркнуть, что лейтмотив, присущий всем тем, кто писал и размышлял о будущем устройстве общества, вовсе не случаен. Он не может не быть связанным с глубинными свойствами человека. Анализ такой связи – очень интересная и важная тема. Но ее подробное обсуждение нас уведет далеко в сторону.

Поиски альтернативы

Во второй половине прошлого века Соединенные Штаты Северной Америки были похожи на грохочущий вулкан. Энергия людей рвалась наружу. Стремительно развивалась промышленность, строились новые города, возникали финансовые империи, между двумя океанами пролегла первая железная дорога. Появились фантастически богатые люди. Но рядом росла нищета и обездоленность, неприкрытая и безжалостная эксплуатация одних другими, ужесточалась борьба между ними за свои права, за место под солнцем, прошли первые маевки. Одним словом, в те годы в Америке царил дикий молодой капитализм в своем самом неприкрытом обличье, тот самый капитализм, который видел и изучал Маркс и в котором сумел рассмотреть ростки будущих тенденций лишь один из самых талантливых последователей Маркса, Эдуард Бернштейн.

Всему этому был свидетелем и Беллами, автор книги «Через сто лет», коренной американец, житель Бостона, тогдашней интеллектуальной столицы Соединенных Штатов. Ему, как и многим его современникам, этот утверждающийся порядок жизни казался бесчеловечным и лишенным элементарной логики. Надо было искать новую структуру общественной организации. Этим и занялся Беллами. Он подобно любым утопистам попытался представить себе идеальный жизненный уклад, который хотел бы увидеть в своей стране. И то, что нарисованная им картина оказалась привлекательной не только для его сограждан, показывает успех книги в Америке и в Европе, где она тоже сделалась бестселлером. Можно думать, что Беллами правильно уловил общее настроение, и та «идеальная общественная конструкция», которая подробнейшим образом описывается в его книге, действительно отвечала чаяниям широкой массы читающей публики. Люди искали альтернативу, и Беллами предложил ее в той форме, которая отвечала их внутренним чаяниям. (Не то же ли самое случилось у нас в 1917 году?)

Каким же было это идеальное общество, этот грядущий рай, который автор назвал «золотым веком»?

Вряд ли стоит пересказывать весьма объемистую книгу Беллами. Достаточно выделить лишь несколько узловых идей, составляющих основу предлагаемой автором общественной организации.

Вот ее главные особенности. Во-первых, во всем царствует абсолютная «уравнительность». Денег нет (зарплаты тоже). Вместо них каждый человек имеет равный кредит, зафиксированный в соответствующей книге, куда заносятся все его траты, все то, что общество (точнее, государство) ему предоставляет. Свой кредит он имеет право расходовать по собственному усмотрению. Торговли, а следовательно, и магазинов, нет. Вместо них существуют распределительные склады, где каждый гражданин волен себе заказать то, что ему угодно, но в рамках своего кредита. Эти заказы, сделанные по образцам, составляют основу производственной программы, которая формируется высокопоставленными представителями государства. Золотой век – это уже не фаланстер Фурье, но тем не менее нечто очень на него похожее.

Во-вторых, государство является собственником всего – земли, зданий, заводов, дорог… Любой человек, будь он крестьянином, врачом, инженером – всего лишь рабочий на едином предприятии, которое именуется государством. Собственности как таковой у граждан не существует, кроме вещей, используемых для личных нужд.

Автор описывает процесс становления общества золотого века. В его основе монополизация. Он много говорит о благах, которые она несет. Вспомним, что монополизация интенсивно развивалась в те годы, когда писалась книга. Все люди постепенно, по мнению Беллами, начинают понимать те выгоды, которые несет концентрация промышленности и утверждение монополизма. И этот процесс благополучно развивается, опираясь на поддержку всего общества. В результате процесса монополизации все предприятия однажды сольются в единое предприятие, хозяином которого станет нация, как пишет автор. Но реальным субъектом собственности становится, конечно, государство. Исчезнет все лишнее, не имеющее непосредственного отношения к производственной деятельности, реклама, в частности. Исчезнет, разумеется, и конкуренция. Рыночные отношения заменятся распределительными с четко функционирующей службой учета. (Вспомним Ленинское «социализм – это учет!» и то, что в начале двадцатых годов слово «магазин» исчезло из словаря, вместо него появилось слово «распределитель».)

Автор много раз говорит о том, насколько упростилась система управления всем народным хозяйством от перехода к «единому предприятию – государству». И управленческий, то есть распределительный, процесс оказывается столь логичным и простым, что его, как говорит автор, может не принять лишь глупец. И этот процесс настолько хорошо отлажен, что работает практически сам по себе и не требует высокой управленческой квалификации. Поэтому в Вашингтоне к руководству могут допускаться вполне посредственные люди: государством может управлять кухарка! Места управленцев почетные, но не обременительные.

Беллами полагает, что тюрем к концу XX века в стране уже не будет, так как не будет и преступности, ибо ее социальные корни ликвидированы полностью: денег нет, собственности нет, купить ничего нельзя, продать – тоже. Бессмысленными становятся кражи, грабежи, любые имущественные преступления. Останутся лишь случайные преступления, скорее, несправедливости по отношению к личности. Но для борьбы с ними будет достаточно гражданского суда «по справедливости». Понятие «право» станет архаикой.

В этих условиях система законов на самом деле оказывается ненужной, так же как и адвокат и прокурор. Преступления, которые иногда и будут случаться в обществе «золотого века», представляют собой всего лишь проявления атавизма. И они лечатся в специальных госпиталях. Таким образом, вместо тюрем госпитали!

Но все-таки самой существенной особенностью того общественного уклада, который описывается Беллами, является, по моему мнению, идея трудовой армии. Еще раз повторяю: работа в «золотом веке» становится обязанностью, такой же, какой в XIX столетии была военная служба. И иерархия в этой трудовой армии тоже армейская: новобранец, рядовой, офицеры разных ступеней и т. д.

Жизнь человека делится на три периода. До двадцати одного года он учится, причем все люди получают единообразное высшее образование и не просто бесплатное, а обязательное. Затем в течение двадцати четырех лет человек, подобно солдату, отбывает трудовую повинность. Государством будет разработана жесткая схема, отбирающая людей по их способностям (правда, в сочетании с пожеланиями и потребностями общества), направляющая их на работу, обеспечивающая автоматически их продвижение по лестнице общественной иерархии от новобранца до генерала. Но какое бы место ни занимал тот или иной служащий трудовой армии в этой иерархии, все получают равное содержание, и генерал и солдат.

Наконец, по достижению сорокапятилетнего возраста человек покидает трудовую армию, то есть оставляет всякую трудовую деятельность и проводит оставшуюся часть жизни в «приятном отдыхе». Его содержание – размер его кредита – остается при этом неизменным. Однако любой человек может по собственному желанию принять на себя те или иные общественные обязанности, главным образом, в сфере управления или судебной деятельности, где может быть использован его опыт двадцатичетырехлетнего пребывания в трудовой армии.

Общество, точнее государство, оценивает деятельность своих членов, но не материальным вознаграждением, а изменением общественного статуса и различными знаками общественного внимания. Положение человека в обществе определяют не конечные результаты его труда, а степень реализации потенциальных возможностей и способностей. Лучшим считается не тот работник, который больше и лучше работает, а тот, который в большей степени приближается к реализации своих предельных возможностей. Одним словом, от каждого по способностям. А ведь автор утопии вряд ли был знаком с «Коммунистическим манифестом»!

Итак, в обществе Беллами нет материальных стимулов – только нравственные или связанные с личными амбициями, престижем. Один из возможных двигателей развития общества и общественного производства – соревнование и стремление занять более высокую ступень в общественной иерархии. И все это сочетается с жесткой армейской дисциплиной, которая исключает нерадивость и лень.

Автор «социологического романа» (таков его подзаголовок) Беллами полагает, что именно ясное понимание собственных выгод и послужит основной пружиной, которая станет раскручивать механизм перехода от старого «первобытного капитализма» к тому казарменному коммунизму, который описывается в книге «Золотой век». Никаких революций и социальных потрясений такой переход, по его мнению, не вызовет, произойдет постепенное проникновение в сознание и сердца людей радости от обретения нового общественного порядка. Разумность ожидаемого – этого одного уже достаточно, чтобы его утвердить.

Идеология большевизма, идеалы среднего американца и «общее дело» Н. Ф. Федорова

Сказанного, наверное, достаточно, чтобы увидеть умонастроение автора. Но нам важно не это умонастроение само по себе. Сегодня для нас значительно важнее знание того, что роман Беллами имел глубокий общественный резонанс, что он отвечал умонастроению широких слоев образованной публики того времени, в том числе и в нашей стране. Реакция общественности на роман Беллами показывает, что многие, может быть, даже очень многие, как раз и искали альтернативу царствующему стяжательству, мучительной тревоге за завтрашний день и находили ее в спокойной, сытой и размеренной жизни, ориентированной на «приятный отдых». Именно в этом и состоял идеал.

Сопоставляя идеи, изложенные в книге Беллами, и принципы, утвержденные Октябрем, мы лучше начинаем понимать ту атмосферу, в которой формировалась идеология большевизма и ее истоки. Россия – не Америка, но люди – они остаются одними и теми же, независимо от того, на каком континенте живут. И далеко не только Маркс был главным наставником идеологов большевизма, что бы они сами ни утверждали.

Так же, как и у Беллами, идеология большевизма декларировала ликвидацию частной собственности и замену рынка системой распределения. А идея трудовых армий, как мы теперь видим, она родилась задолго до Октября. Но попытка ее реализации привела не просто к казарме и подчинению личности государством, но к крови и геноциду.

Книга, выдержавшая пять изданий в дореволюционной России, не могла оставить равнодушной критическую мысль. Отклики на нее в целом были более чем доброжелательными. Среди критических работ мы встречаем и статью Н. Ф. Федорова. Любопытно, что он без какой-либо критики и даже комментариев принял многое: и идею трудовой армии, и уравниловку, и бесконфликтность общества будущего. Видимо, все это, как казалось Федорову, было вполне естественно ожидать в будущем обществе. Он восстал лишь против отсутствия общего дела, против идеала мещанского благополучия, проповедуемого автором: «Когда дамы поднялись из-за стола (в общей бесплатной столовой. – Н.М.), то они (мужчины. – Н.М.) еще долго сидели, попивая вино и куря сигары (тоже бесплатные. – Н.М.)». Ради этих ли бесплатных сигар стоило перестраивать в течение целого столетия общество? – Вот, что волновало Федорова.

Основной труд философа, который к этому времени уже был опубликован, так и назывался: «Общее дело». Как и все русские космисты, Федоров рассматривал человечество как естественную часть Вселенной, но часть, наделенную Разумом и Волей. И благодаря этому – огромными возможностями воздействия на окружающий мир. Всей своей силой человечество обязано воспользоваться, для того чтобы обеспечить гармоничное развитие человека и природы, перевести конфронтацию человека и природы в доброе содружество. Установление такой гармонии Федоров и считал общим делом всего человечества. Правда, этот процесс он называл покорением природы, но вкладывал в него тот же смысл, который мы сегодня придаем термину «коэволюция человека и природы»: направленное развитие природы и общества, обеспечивающее их общий прогресс.

Следует, однако, заметить, что достижение гармонии человека и природы он еще не считал самоцелью. Оно необходимо не только для выживания рода человеческого на грешной Земле. Оно призвано обеспечить воскрешение умерших людей. И в учении Федорова речь идет не о христианском «воскрешении души», а о физическом воскрешении! И к этому, по мнению Федорова, люди должны готовиться загодя. Вряд ли стоит обсуждать подобный тезис. Он лежит за пределами не только науки, но и религии.

Но все-таки с современной позиции главное в учении Федорова – его рациональное содержание. А это – его утверждение о необходимости достижения гармонии во взаимоотношениях Природы и Человека при соответствующем его поведении. В понимании смысла этого утверждения Федоров гораздо ближе к Вернадскому, чем к Тейяру де Шардену. Последний полагал, что слияние Человека и Природы произойдет неизбежно: оно не зависит от воли и действия людей. Федоров же говорил о том, что установление «нормальных» отношений Человека и Природы потребует гигантских усилий всего человечества. Без подобного общего дела гармония, а следовательно, и будущность рода человеческого невозможны.

Так вот, Федоров в своей статье обрушивается на то бездумное и безыдейное существование, на жизнь во имя приятного отдыха еще в цветущем сорокапятилетнем возрасте, которое Беллами выдает в качестве идеала, к которому и должно стремиться человечество. В отличие от Беллами, Федоров считает, что главной особенностью общества будущего и будет его стремление справиться с «общим делом», силы общества будут направлены на постепенное преодоление кризиса во взаимоотношениях между Человеком и Природой. Не мещанское благополучие, когда человек, окончив обязательное служение в трудовой армии, получает право предаваться «приятному отдыху» в свое удовольствие, как об этом пишет Беллами. Нет, по мысли Федорова, жизнь человека и впредь будет наполнена трудом и борьбой за успех общего дела.

* * *

Итак, книга Беллами нам показывает тот идеал общественного устройства, который, видимо, был не очень далек от распространенного тогда идеала общества будущего. Может быть, это был даже некоторый «предел стремлений» либерально мыслящей интеллигенции. Потому-то он и привлек внимание читающей публики и заслужил ее расположение. Вероятно, без больших натяжек мы имеем право назвать этот идеал коммунизмом или вариантом коммунистического общества. Не социалистического, а именно коммунистического. В самом деле, так же как при коммунизме, в обществе «золотого века» нет классов, нет противоречий между людьми – свобода каждого обеспечивает свободу всех, нет собственности, торжествует планомерность производства, обеспечивающая всех «по потребностям». И, наконец, от каждого требуется работа «по способностям». Не такие ли идеалы принесли нам первые годы революции, которые определяли нашу жизнь на протяжении трех поколений? Разве не таким же представлялся правоверным большевикам «золотой век» человечества, правда, после того, как «мы мировой пожар раздуем» и разрушим все до основания? В отличие от Беллами, который полагал, что переход к новому обществу совершится безболезненно, ибо «…только глупец не способен понять всех благ, которые несет каждому».

Разве и нашим идеалом не было полное подчинение личности государству? Не обществу, а именно государству, точнее, группе людей, которая присвоила себе право говорить от имени народа и знать, что каждому человеку надо, знать лучше, чем знает это сам человек.

Теперь мы уже видим, к каким трагедиям приводит следование подобным идеалам. Трагедии порождаются не нациями, не народами, а самой структурой системы, воплотившей подобные идеалы. И где бы они ни утверждались, лилась кровь, угнеталось человеческое достоинство, народы начинали отставать в своем развитии, и материальном и духовном.

Сегодня мы знаем, сколь утопичны структуры «золотого века», описанные в романе Беллами: их нельзя реализовать в принципе, ибо человек остается человеком, со всеми своими страстями и помыслами. Но мы знаем и больше – структуры подобного рода неизбежно вырождаются в тоталитаризм, диктатуру, влекут за собой кровь и угнетение личности. Такова наша практика – главный критерий истины, как это утверждает философия марксизма.

На Западе, да и у нас, сейчас поносят и Маркса, и Ленина, и других отцов коммунистической идеологии. Подвергаются критике ее исторические истоки. Но все авторы коммунистической идеологии были детьми своего времени. И никаких иных идеалов они предложить не могли. Тогда, в «век Клондайка» и молодого капитализма, у всех образованных людей, видевших несправедливости и мерзости «дикого капитализма», возникало представление о его антиподе. А им мог быть только образ некоторого общества абсолютного равенства, отношения в котором упорядочены неким казарменным укладом (другим образом сделать такое и невозможно). И в нем, конечно, не могло быть места рыночной стихии, частной собственности и какой-либо конкурентной борьбе. А тем более, какой-либо самостоятельности мысли.

Из среды последователей Маркса, может быть, лишь один Эдуард Бернштейн еще в конце прошлого века сумел разглядеть в туманной дали общественного развития те новые горизонты, к которым шло общество развитых стран. В нем принципы социальной защищенности, приоритета личности, права человека должны были постепенно пробить себе дорогу сквозь инстинкты стяжательства, невежество и неандертализм, увы, свойственные человеку. И произойти это должно было не в силу сознательности и благородства людей, способных усваивать логику рассуждений; подобное должно было произойти в обществе реальных людей, которые генетически ничем не отличаются от охотников на мамонтов и саблезубых тигров. Здесь снова действовала логика истории, логика «железной необходимости», логика выживаемости тех же самых людей, наделенных букетом свойств, породивших «дикий капитализм» и «эру Клондайка». И изменение общественного уклада произойдет не в силу социальной инженерии небольшой группы избранных мудрецов или членов «ордена меченосцев», но в силу тех же рыночных механизмов, той же проклятой конкуренции и всего того, что естественно назвать творчеством миллионов.

Отдельные люди и целые страны и народы выбирают свои пути в будущее порой случайно, а порой в результате борьбы и целенаправленных попыток формирования новых социальных структур. А жизнь делает свой собственный выбор, безжалостно отбраковывая те, которые не соответствуют «стратегии Природы». Это и есть процесс самоорганизации, в котором те, кто сошел с естественного пути развития, кто не сумел уловить тенденций мирового развития, уходят от рампы исторической сцены в ее глубину. Мы видим, что наибольшего успеха в XX веке добились те страны, те экономические системы, которые отошли от традиций «дикого рынка» и пошли по пути поиска разумного симбиоза различных форм собственности (то есть либерализации) с принципами равенства стартовых возможностей, попыток утверждения равенства перспектив, которые открываются для каждого человека. На этом пути сделаны лишь первые шаги. Всё остальное впереди. Но мы уже можем разглядеть начало той дороги, на которую постепенно выходят цивилизованные государства. И знаем также, что следование ей не будет ни грядущим раем, ни «золотым веком», каким он мерещился утопистам.

В этом мировом процессе самоорганизации нельзя недооценивать роли разума и воли человека. Она состоит в том, чтобы, опираясь на анализ прошедшего и знание особенностей развития производительных сил и характера окружающей среды, понимая ограниченность наших предвидений, не строить утопических схем, а сосредоточить наши усилия на том, чтобы уберечь человечество от возможных кризисов. А самое главное – запрещать ту социальную инженерию, которая диктуется утопическими построениями и любого сорта фанатизмом, претендующими на то, что, зная абсолютную истину, они способны заглянуть за горизонт истории и привести народ в «золотой век». Наша история дала человечеству тяжелый, но наглядный урок. Правда и в том, что переоценивать этот урок не следует: Гегель сказал однажды, что смысл истории в том, что она никого не сумела ничему научить. Но, по-видимому, степень справедливости такого урока еще зависит от степени наглядности урока.

А «золотой век»? Настанет ли он однажды?

Он был, есть и будет. Золотой век – это непрерывная борьба, преодоление все новых, непрерывно возникающих трудностей на пути развития рода человеческого, постепенное утверждение коллективного разума, формирование новой нравственности. Он сегодня в нашей повседневности, в преодолении разного рода тягот и последствий реализации всевозможных утопий, в поисках «естественного пути развития» и убежденности в том, что «стратегия Разума» постепенно приближается к «стратегии Природы».

* * *

Боязнь конкуренции, где выигрывавших бывает гораздо меньше, чем проигравших, может быть, и есть одна из тех посылок, которые делают привлекательными идеи общего равенства и коммунизма. И люди стремятся к равенству, не осознавая того, что соревнование, конкуренция всегда были, есть и будут. В той или иной форме. Мы не уничтожим конкуренцию, заменив рынок государственной распределиловкой. И утверждение принципа «всем сестрам по серьгам» оборачивается зелеными заборами, ГУЛАГами и новым типом неравенства.

Коммунизм никуда не исчез, ибо он никогда не появлялся. Он всегда был, есть и будет, ибо заложен в спектр тех биосоциальных законов, против которых во все времена была направлена развивающаяся нравственность. Исчезают лишь его крайние проявления. И всегда останется опасность их возврата в той или иной форме – опасность смертельная для цивилизации, для будущего развития Человека.

Вот это и есть главное, что я понял из утопического повествования «среднего американца», написавшего свою книгу ровно сто лет тому назад.

Глава XIII. Сумерки России: рассвет или закат. Россия на перепутье

И черная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи…

(Александр Блок. «Возмездие»)

Век предупреждения

Вряд ли когда со времен Смутного времени русский народ оказывался в таком катастрофическом состоянии, как сейчас. Нация раздавлена. Предстоит начинать почти с нуля, собирая тех, кто действительно способен верить в будущее и работать во имя его.

Однако то, что сейчас происходит в России, отнюдь не является чисто русским или чисто социалистическим явлением. Это лишь одно (возможно – гипертрофированное) из проявлений общего кризиса цивилизации. В том числе (а может быть, и в первую очередь) западной, то есть европейско-американской. Принцип «laissez faire», провозглашенный Французской революцией, себя исчерпал. Может быть, даже уже и не сегодня. И не только он, но и многие другие постулаты нашей жизни уже давно превратились в тормоз развития цивилизации. Западный мир отдаляется от Природы, в нем происходит деградация человека, потеря духовности, поддерживавшей человека в самых тяжелых его испытаниях. Общество лишается идеи прогресса. Налицо кризис рационализма. До сознания людей начинает доходить, что равенство и свобода в их классическом понимании – несовместимы.

Я думаю, что в этом и состоит главный источник трудностей, переживаемых цивилизацией. Мы по-прежнему, как и в начале XIX века, пытаемся отождествить понятие свободы и частного интереса, по-прежнему представление о свободе в умах людей отождествляется со свободой потребления.

Мы стоим на пороге нового века, точнее, нового тысячелетия, в котором должна быть выработана, точнее – должна возникнуть в результате творчества миллиардов людей, новая «парадигма существования» человечества. Нам необходимо ее разгадать, иначе поэтическое пророчество Блока, уже однажды воплотившееся в реальность, сделается реальностью и в будущем.

Порядок, сформировавшийся в послевоенные годы, «порядок XX века», разрушается на всей планете, а не только в бывшем Советском Союзе. И наше русское представление о будущем и прежде всего о будущем России, не может быть сколь-нибудь правильным, если национальный внутренний кризис мы станем рассматривать лишь как наш собственный, вне тех общих процессов глобального развития, которые наглядно свидетельствуют об общепланетарном неблагополучии.

О нем много думают, говорят, пишут. Тут и проблемы взаимоотношения природы и общества, уже давно переступившие границы гармонии и заставляющие утверждать приближение экологического кризиса, и несоответствие организационных структур современного общества нарастающему могуществу техногенной цивилизации, и многое, многое другое. Я думаю, что одна из причин цивилизационного кризиса современности – консервативность нашего представления о реальности, в которой мы живем. Мы не замечаем, что происходит смена ценностей, и пытаемся жить в тех стандартах, которые утвердились в европейском сознании еще в XIX веке. Нам кажется, что идеалы неизменны. Мы хотим в это верить. Но это не так. Понятия свободы, демократии, равенства и даже многие из общечеловеческих ценностей постепенно меняются и уточняются и в нынешней интерпретации, в интерпретации, данной XIX веком, вряд ли отвечают современной необходимости. Мы пытаемся опереться на идеалы прошлого, говорить с помощью уже чужого нам языка, не очень осознавая это обстоятельство. Нам всем и во всем необходимы новые смыслы. И понятие свободы сегодня есть прежде всего свобода отказаться от зла, а не свобода произвола!

Уходящий век был удивительным и по своему величию, и по трагизму происшедшего и происходящего. Уже много было сказано и о фантастическом взлете человеческой мысли и энергии, приведшем на относительно небольшом отрезке времени к техническим свершениям, которые еще в начале жизни нынешнего поколения могли бы показаться сказочными. Не меньше говорилось и писалось о всплесках ярости и несчастья, которые человечеству пришлось пережить не только в двух самых страшных войнах, но и во множестве локальных столкновений, которые происходили и происходят в разных частях земного шара, в том числе и в благополучной Европе. XX век стал веком предупреждения – человечество должно суметь увидеть контуры будущего, чтобы принять превентивные меры против возможных катастроф, а не просто склониться перед неизбежностью.

И России в какой уж раз приходится искать ответы на вопросы, которые возникают перед всей цивилизацией.

Биосоциальная интерпретация

Меняются смыслы идеалов и понятий, но есть и неизменные факторы. Человек рожден Природой и несет в себе те вечные родовые метки прошлого, которые возникли в процессе его эволюции, которые меняются лишь вместе с изменением его природного естества. Эти факторы называются законами социума, или социальными законами. Может быть, даже лучше их называть биосоциальными законами, ибо они связаны с сохранением гомеостаза индивида и социума времен нижнего палеолита. И их корни уходят в эпоху «первобытного стада», в те бесконечно далекие времена, когда наш предок только еще превращался в человека. Они рождались условиями жизни в течение тех сотен тысяч лет, когда он еще жил жизнью животных. Цивилизация, культура, система государственных законов, мораль, нравственность – все это заслоны против их проявления теперь, когда мы стали жить совершенно иначе, когда уже нет саблезубых тигров и опасности быть съеденным. Теперь, когда вместо одних опасностей, требовавших агрессивной энергии, возникло ядерное оружие и другие способы стереть человечество с лица Земли, только рассудок и общее согласие могут оказаться способными сохранить цивилизацию. Вот почему сегодня противоречия между биосоциальными законами и действительностью достигли особой остроты. И дальше она может только нарастать.

Чем более полон анализ любого явления, тем более отчетливую картину мы видим, чем разнообразнее используемые интерпретации, тем в большем числе ракурсов мы его рассматриваем. Не может быть абсолютного знания, как и единственной интерпретации. Вот и история прошедшего века, а значит, и представления об ожидаемых тенденциях ее развития, могут быть изложены, например, как результат рассмотрения событий в ракурсе анализа противоречий между биосоциальными законами и попытками цивилизации удержать их действие в определенных рамках. Нельзя отбрасывать Маркса, как и Канта, и других мыслителей прошлого, как и их интерпретации, понимая одновременно и недостаточность ими сказанного.

Главенствующим (монопольным) положением в природе Человек обязан не только развитию мозга, интеллекта, но и чрезвычайному разнообразию своих стремлений, желаний и способностей. Это важнейший биосоциальный фактор. Он имеет множество важнейших следствий. На одном из крайних полюсов спектра стремлений и желаний неуемная энергия индивидуальности, не признающая никаких ограничений, а на другом – покорность стаду, рождающая идеал термитника, где каждый индивид лишь винтик, где даже пищеварение общее, но зато гарантированное. И такое разнообразие рождает не только удивительную способность к адаптации, выживаемость в экстремальных условиях, но и внутренние противоречия социума. Они интенсифицируют его развитие, но они же способны его исковеркать и разрушить.

«Порядок XX века» обычно трактуется в духе идеологического противостояния коммунизма и капитализма. Такая интерпретация вполне законна, она несет важнейшую информацию. Но, вероятно, идеологическое противостояние (если оно есть на самом деле) – лишь отражение глубинных противоречий социальных сущностей человека, извечно присущих обществу и с особой остротой обнажившихся в нынешнее время.

Во все эпохи, во все времена противоречия, рожденные неодинаковостью людей, разнообразием их стремлений, были важнейшим фактором исторического процесса. Ибо они порождали разные представления о ценностях. Человечество не могло бы развиваться без свойственного ему проявления неуемной энергии, толкающей человека к непрерывному поиску, к новым свершениям, к приобретению все новых благ, к подчинению себе других людей… Важно и то, что такое стремление порождает очень своеобразное представление о свободе, о свободе для безграничной инициативы и проявления своего собственного «Я», которое возникло задолго до эры буржуазных революций. Такая особенность человека наиболее ярко проявляется в характере западной культуры.

Но не менее глубоко заложено в человеке и другое стремление. Человеку также свойственно ограничиваться и малым, тем более, если это малое ему гарантировано, если его достижение лежит в рамках традиций и не требует от него сверхусилий, и если окружающие его живут по тому же правилу. Последнее особенно важно. И для миллионов людей во все времена подобная позиция была привлекательна. Она тоже рождает представление о свободе, но свободе совершенного иного типа. И о равенстве, но не равенстве денег, как в буржуазном обществе, преследующем принцип «laisser faire», а равенстве убогих условий существования. И привлекательность такой позиции для значительной части людей во все времена была питательной почвой различных идей коммунистического толка и большинства религиозных доктрин.

Происходящее ныне в мире уместно трактовать в свете извечного противостояния этих тенденций. «Коммунизм», повторю, увы, никуда не ушел, ибо он никогда не появлялся, а всегда в той или иной форме присутствовал в спектре человеческих стремлений. В условии одних цивилизационных норм «коммунистические» или, лучше сказать, «социалистические» тенденции были сильнее, а в других (как, например, в протестантских странах) – слабее. Но они присутствовали всюду и всегда. Не учитывая этой особенности общественного развития, нельзя правильно оценить происходящего. А тем более принимать ответственные решения, меняющие судьбы многих людей.

На каждом этапе развития общества возникали и устанавливались свои «правила игры», свои формы компромисса между «коммунизмом» и «соборностью» (я не знаю, как более точно охарактеризовать эти стремления людей) и фонтанирующей энергией индивидуализма личности. Одни лучше, другие хуже соответствовали традициям и культурным и ментальным особенностям нации, вызывая или гася социальные напряженности, содействуя развитию страны и благополучию общества или тормозя их.

Что складывается у нас сегодня? В какой степени мы можем содействовать установлению той формы компромисса, той меры индивидуализма и соборности, которая в наибольшей степени соответствует нашим традициям, нашим потребностям и нашим возможностям?

Я глубоко убежден, что на современном этапе развития исторического процесса, при современной организации планетарного сообщества, основным направлением развития будет его движение по пути утверждения социально ориентированной либеральной экономики. Я об этом неоднократно писал и обосновывал подобное утверждение особенностью современного этапа научно-технического прогресса, развития производительных сил и действием «вселенского рынка», отбраковывающим в XX веке любые формы организации общества, развитие которых отклоняется от либерализации и социальной ориентации экономики.

Но такое утверждение может разве что объяснить разрушение системы, сложившейся в Восточной Европе и Советском Союзе, но вряд ли достаточно для интерпретации происходящего в настоящее время, а тем более, для предсказания возможных тенденций развития. Во всех бывших социалистических странах объявлен курс на либерализацию и утверждение системы свободного предпринимательства. Однако проводимые сверху реформы пока еще не дали ощутимого результата нигде – не только в России, но и в странах, ранее нас начавших процесс либерализации, в которых «этика протестантизма», если следовать терминологии Макса Вебера, имеет определенные традиции. И в Польше, и в Венгрии, и в других странах продолжается спад промышленного производства, падает жизненный уровень, растет безработица и социальная напряженность.

Это связано, конечно, и со многими объективными причинами – с разрушением установившихся межстрановых отношений, с отсутствием подготовленного персонала для управления экономикой и нужной финансовой инфраструктуры, с разрушением традиционной производственной кооперации и со многими другими причинами. Но немаловажным обстоятельством является и то, что в течение жизни двух-трех поколений у людей выработалась привычка и склонность жить в условиях гарантированной стабильности, гарантированного медицинского обслуживания и т. д. Такая ситуация оказалась привлекательной для многих лиц наемного труда, тем более, что они еще и составляли «привилегированное сословие».

Тем не менее во всех бывших социалистических странах либерализация уже началась и обратного хода нет и не может быть. Такое утверждение, однако, несет еще очень немного информации: сколько времени будет длиться переходный процесс, и какой сложится, в конце концов, эта либеральная экономика – на подобные вопросы у нас пока нет ответов.

Одно ясно – она не будет копией западных образцов, и сказать сейчас, какой она сложится в Венгрии, на Украине, а тем более в России, еще очень трудно. Неудачи преследовали перестройку во всех соцстранах – неудачи в том смысле, что желаемый образец западного благополучия не достигался за обозримое число лет. Он и не получится в рафинированном западногерманском или американском виде. Очень важно понять, почему даже в таких «очень западных странах», как Польша или Венгрия, не работают традиционные ценности Запада.

Я убежден (повторю это еще раз): «социалистические ценности», о которых говорилось выше, а особенно гарантированная работа без большого напряжения, стали весьма привлекательны для весьма широких слоев населения. Они уже вошли в сознание людей и будут рождать разнообразную оппозицию начавшимся процессам интенсификации рыночных механизмов. Да, мы идем к либеральной экономике. Она будет похожей на известные образцы, но только похожей, а на самом деле окажется иной, как иной она казалась не только в Японии, но и в других быстро прогрессирующих странах Тихоокеанского региона, сумевших даже избежать этапа первоначального накопления в его европейском обличье. Понять, какие могут возникнуть формы либеральной экономики на месте социалистической России, очень непросто – для этого необходимы тщательные социологические исследования как база для последующего прогностического анализа вариантов возможного развития.

К сожалению, сегодня у нас не существует удовлетворительного научного фундамента, объединяющего социологические и экономические исследования, и нам не на что опереться. Вот почему следует с большой осторожностью делать какие-либо категорические утверждения.

Либеральная экономика и ответственность интеллигенции

Россия не раз помогала Европе избежать опасностей и найти себя. Так случилось во времена монгольского нашествия, когда растоптанная Россия не дала прорваться на Запад ордам Чингисхана. Подобное произошло и во времена Наполеона и Гитлера. А 1917 год был грозным предупреждением всем народам мира, а не только Европы. И в этом контексте он сыграл свою положительную роль для цивилизации в целом.

У Октябрьской революции нет и не может быть однозначной интерпретации. Марксисты видят в ней кульминацию классовой борьбы, когда победившие пролетарии устанавливают на огромной территории новый порядок жизни. В результате возникает непримиримое идеологическое противостояние народов, сделавших свой «социалистический выбор», и государств, развивающихся по капиталистическому пути. Возникает антагонизм, не допускающий компромиссов. Отсюда неизбежность утверждения приоритета внешней опасности, необходимость жесткой централизованной власти, единства мировоззрения и т. д. Они отодвигают все остальные интересы на второй план. Идеологическое противостояние и нагнетание внешней опасности было необходимо государству «рабочих и крестьян» как своеобразное оправдание тоталитаризма и того «пути к рабству», о котором так блестяще писал Хайек.

Но закономерна и другая интерпретация истории XX века.

Начальная эра капитализма – условимся называть ее эрой Клондайка или дикого рынка – апофеоз свободы неограниченной инициативы, того самого принципа «laisser faire», который был провозглашен Французской революцией. Бесчисленные мерзости начальной эры капитализма описаны Диккенсом, Бальзаком и другими великими писателями прошлого. Ее системный анализ проведен Марксом и его последователями. Эпоха дикого рынка – это крайнее, гипертрофированное проявление ничем не ограниченной энергии и самодеятельности личности. Если угодно – предельное проявление антисоциальной сущности биосоциальных законов. И люди видели уродливость порядка эры Клондайка и искали альтернативы. Марксизм предложил лишь одну из них.

Но были и другие провидцы. Одним из них стал, может быть, лучший из учеников Маркса, Эдуард Бернштейн, которого поносил не только Ленин, но даже и «ренегат» Карл Каутский. Видя всю нерациональность родившегося «порядка XIX века», Бернштейн не предлагал его уничтожить насильственным революционным путем. Он был уверен в его неизбежной трансформации, в постепенном возрастании в нем самом социалистических начал. Теперь я бы сказал несколько по-иному: в общество свободного предпринимательства самой жизнью должны были постепенно вноситься элементы социальной ориентированности. И в его экономику, и в общественные отношения. И не только это. Рузвельт однажды сказал, что еще никто толком не знает, что представляет собой общество свободного предпринимательства.

О таких вопросах думали не только Рузвельт и Бернштейн. О том же самом размышлял и Кейнс, и другие интеллектуалы, понимая, что в процессы общественного развития должны быть внесены «элементы очеловечивания» и направляющие начала Разума. Эта необходимость диктуется развитием производительных сил, непрерывным усложнением техники, технологий, требующих все более и более квалифицированного персонала. В этом направлении идет развитие общества, оно диктуется множеством причин, а не только перечисленными. И роль гражданского общества, его важнейшего института – государства должна расти по мере роста могущества цивилизации. А вместе с ней должна утверждаться и свобода, не в духе раннего протестантского капитализма, а в соответствии с формулой Фомы Аквинского – как свобода в освобождения от зла.

Вот с такой позиции русская революция смотрится совершенно иначе. Вместо поисков компромисса между двумя началами, что является естественным путем развития, был декларирован, а затем и насильственно реализован в нашей стране крайний вариант порядка, диаметрально противоположный порядку эры Клондайка. Я бы сказал – порядок термитника. Он и мог возникнуть только как антитеза мерзостям эпохи дикого рынка. Но на примере России Природа как бы продемонстрировала бесперспективность и этого крайнего варианта разрешения извечного противоречия. Мир ужаснулся происходящему в нашей стране, и никто не рискнул повторить наш опыт. Разве что Китай. Но мировое сообщество не отказалось, как теперь мы видим, и от нашего положительного опыта – от понимания того, что без государственного вмешательства, особенно в трудные периоды истории, экономика страны обойтись не может. Россия еще раз оказалась испытательным полигоном и еще раз уберегла Европу от возможных ошибок, дав бесценный опыт цивилизации. Вряд ли современные формы либеральной экономики смогли бы утвердиться в Европе без опыта СССР.

А теперь у нас снова революция, и Россия снова выступает в своем извечном качестве «экспериментальной установки». Я – непримиримый оппортунист и глубоко убежден, что никогда никакая революция не приносила и не могла принести людям счастье, любое реформаторство должно учитывать возможность срыва в настоящую революцию, отбрасывающую общество назад. В 1986 году еще могли быть пути для реформ сверху, для постепенной либерализации экономики и деидеологизации страны. Еще какие-то шансы были в период новоогаревского процесса, когда мне казалось, что появился свет в конце туннеля. Но все эти возможности рухнули после опереточного путча, организованного группой политических импотентов, и последующим распадом великого государства. Перестройка окончилась, началась революция с ее непредсказуемым исходом. Начался самый страшный период в истории России – дележ имущества, когда нравственность, благополучие Родины, патриотизм отходят на второй план, и звериный оскал биосоциальных законов начинает диктовать свои условия. Я думаю, что такое происходит в любое «смутное время».

Однако в эти «минуты роковые», когда происходит смена жизненной парадигмы, или, по-научному, в условиях бифуркации, даже ничтожные обстоятельства могут круто изменить весь ход истории. Троцкий справедливо писал, что, не окажись он и Ленин в Питере летом семнадцатого, и не было бы у нас Октября. Война окончилась бы в январе восемнадцатого, и вся история покатилась бы по другим рельсам. Черчилль сказал об этом немного иначе: «Русский дредноут затонул при входе в гавань». Вот в такие времена особенно велика ответственность интеллигенции.

В нынешнее время интеллигенция, точнее слой людей, занимающихся интеллектуальной деятельностью, имеет всевозрастающее значение в жизни общества. И если бы у этого слоя людей возникло некое общее понимание ситуации, сформировалось бы общее представление о желаемом будущем, о системе приоритетов, это могло бы оказать серьезное влияние на судьбу страны и помогло бы сформировать ту систему взглядов, которую иногда называют национальными целями. Для народа трагично, когда идеология пронизывает все формы общественной жизни. Однако и без представления о национальных целях, без определенного видения перспектив любому народу выжить очень трудно, а сохранить культуру невозможно. Общество, народ становятся беззащитными. Это мировоззрение (нельзя не согласиться с Руссо) не может быть навязано, оно вызревает в народе, но ускорить его созревание, уберечь от диких крайностей можно и необходимо. За это в ответе интеллект нации.

А для этого необходимо не только просветительство, но и собственный пример. Когда же люди, претендующие на то, чтобы называться интеллигенцией, совестью народа, добившись определенного уровня власти, рвутся к куску общественного пирога и не способны внятно объяснить, во имя чего происходит полная реорганизация всего общества, когда они хотят достичь лишь собственного благополучия, – такая ситуация поистине трагична! Тем более, в условиях, когда основная масса людей интеллектуального труда предпринимает в это время судорожные усилия, чтобы уберечься от элементарного голода, чтобы уцелеть в этом хаосе безвластия и прогрессирующей нищеты.

И, тем не менее, именно интеллигенция только и может сформировать представление о «желаемом будущем».

Но надо, чтобы такое представление не оказалось утопией, а отражало реальность, ибо утопические иллюзии опаснее любого безыдейного хаоса. Утопия в любой форме порождает тот или иной вариант тоталитаризма, утопическое мышление отвергает либерализм в принципе, ибо не допускает альтернатив. Для того чтобы снова не впасть в утопию, необходимо видение возможных сценариев развития и тех усилий, которые могут быть предприняты. И прежде всего теми, кто стоит в стороне от общего дележа (или разграбления, что более точно). А их все-таки огромное большинство. И только их давление на людей, которые участвуют в дележе общего пирога, может оказать какое-то влияние на судьбы страны и ее народов.

Сценарии возможного развития событий

Происходящее ныне в России не вписывается ни в какую теорию – ни Кейнса, ни Фридмана, ни Маркса. И никакая из них не может дать рецепта выхода из кризиса. Ибо эти теории – экономические. Страна находится в ситуации быстрого перехода из одного социально-экономического и политического состояния в другое. Такие ситуации всегда уникальны. Кроме того, в условиях быстрого перехода выделить чисто экономические факторы нельзя принципиально, а предсказать возможный ход событий, особенно его детали, невероятно трудно. В нашей стране происходит формирование новых собственников. Теперь уже настоящих собственников и настоящих частных капиталов. Происходит размежевание различных социальных групп и классов. И идет процесс первоначального накопления. Происходит все «одномоментно» на всех этажах социальной иерархии, и одновременно происходит и перестройка. Ничего подобного в Западной Европе, а тем более в Америке, не было, и ориентироваться на них смертельно опасно. Надо думать самим!

Хотя подобные процессы перераспределения общественных благ всегда были связаны с насилием и, как правило, безнравственны по своему содержанию, то, что происходит сейчас в нашей стране, отличается от всего, что знала история. Прежде всего масштабами, стремительностью грабежа и образованием миллиардных состояний, возникающих на пустом месте. А при дележе фантастического богатства огромной страны возможность «урвать» имеют прежде всего властные структуры. Отсюда и такая острая борьба за власть, когда еще нет классов, а уже есть клики. А чисто экономические соображения являются не более чем фоном. Они начнут играть роль позднее, когда произойдет раздел мафиозных и компрадорских структур. Поэтому сегодня сказать что-либо о том, какое общество может возникнуть в результате происходящего вселенского передела, крайне трудно. Тем более что не участвующий в нем народ еще не сказал своего слова.

Но он его пока может и не сказать. Народ бесконечно устал от демагогии и беспросветности, а интеллигенция и вообще думающие люди все более и более отстраняются от политики. Рейтинг политиков стремительно падает: никто никому не верит! В этих условиях огромна роль случайности. И даже порой – легковесного популистского лозунга. Вспомним недавние события: весь Союз проголосовал за его сохранение, а несколько человек решили все по-своему!

Мне представляется, что в ближайшие годы возможно два варианта развития событий. Условно я их назову вариантом слабой власти и вариантом сильной власти. Эти термины, конечно, условны. Но всем понятно, например, что ныне власть слабая, законы не уважаются, управы ни на кого найти невозможно и т. д.

При современной дешевизне наших природных ресурсов (связанной с фантастически несправедливым курсом рубля, в частности) продавать что-либо у нас в стране элементарно невыгодно. Все те, у кого есть деньги, стремятся не вкладывать их в производство, а покупать все, что можно купить – нефть, уголь, металлы, – и продавать их за границей. Полученную валюту либо помещать в западные банки, либо продавать у нас на рубли по существующему грабительскому курсу. А затем снова покупать за бесценок все, что только подвернется под руку, и повторять операцию, имея на каждом обороте сотни процентов прибыли. А при таких прибылях люди идут на любые подлости – это заметил, кажется, еще Маркс. А мы наблюдаем это непосредственно.

В стране началась цепная реакция перекачки наших ценностей за рубеж, остановить которую крайне трудно, если вообще возможно без каких-либо чрезвычайных мер. Тем более что она наложилась на процесс приватизации, который носит характер неприкрытого грабежа и стремительного роста компрадорской буржуазии.

В этих условиях «сценарий слабой власти» просматривается достаточно отчетливо. Это хорошо известный «аргентинский вариант», когда богатая страна погружается в пучину нищеты эксплуатацией ее людей, земли, недр и вывозом их за границу. Компрадорская буржуазия в этих условиях будет невероятно богатеть на выкачивании из страны ее природных богатств. Капиталы станут оседать в «благополучных» странах, где у российских нуворишей появятся виллы и яхты (они уже, кажется, начали появляться), их дети сделаются студентами самых престижных университетов, а страна, народ и его культура будут непрерывно деградировать. Коррумпированное чиновничество и компрадорская буржуазия во все большей степени будут чувствовать свою абсолютную безнаказанность. И составят тот слой людей, в интересах которого будут развиваться процессы в нашей стране.

Особенно опасно происходящее разрушением внутреннего рынка, когда что-либо продавать внутри страны становится все более невыгодным, а покупать не на что. Возникают как бы две сферы денежного обращения, два яруса, очень мало пересекающихся между собой. На верхнем ярусе денежного обращения те, кто связан с продажей на внешнем рынке, и те, кто их так или иначе обслуживает. Они покупают импортное пиво, стоящее многие сотни рублей за банку, обедают в ресторанах, скупают предметы искусства и путешествуют по заграницам. Другая сфера денежного обращения связана с деградирующим производством, пустующими рабочими столовыми, закрывающимися детскими садами. И эти обе сферы все меньше и меньше пересекаются, как и в те времена, когда власть имущие были отделены от всех остальных зелеными заборами. Только теперь все это приобретает более открытую форму, исчезают фиговые листки идеологии, а различие в уровне жизни становится чудовищным.

Такой сценарий очень опасен для остального мира, ибо Россия – не Аргентина. Мощь ее ядерного арсенала вряд ли заметно уменьшится в ближайшие годы, а социальная напряженность неизбежно станет расти при таком развороте событий. Сейчас народ пассивен – он просто устал. Но это спокойствие временное, как перед бурей. Виллы на Лазурном берегу у одних и нищета, какой народ не знал со времен гражданской войны, у других, многих, не могут вместе существовать долгое время. Их сочетание неизбежно должно будет взорвать общество. Уже сейчас его стабильность весьма относительна. Ситуацию будет усугублять отсутствие лидеров, – я не говорю о национальных псевдовождях вроде Гамсахурдии или Дудаева. Людей с высоким общенациональным рейтингом в России сейчас просто нет! Значит, и некому будет удержать общество от срыва в Мальстрем!

Логичное развитие такого сценария – дальнейшее ослабление власти, усиление центробежных тенденций, при котором нельзя исключить полный распад государства и переход от «аргентинского» к «югославскому» варианту в бесконечно более страшном исполнении.

Но судьба страны может повернуться и по-другому. Однако для этого необходимо появление сильного правительства, имеющего доверие народа. В наших условиях такая власть не может возникнуть одномоментно, в результате, например, военного переворота, как в Чили. Любое насилие приведет лишь к крови, сбросит народ в пучину хаоса и уничтожит Россию как государство. Понимают ли это политики? Пока они отмалчиваются.

Власть должна созреть. И если этот процесс возникнет, то он будет протекать в условиях российского безвластия. Поэтому новая власть постепенно может утвердиться, лишь опираясь на какую-то общественную силу, на систему взглядов – систему национальных целей, привлекательных для огромных масс населения. В стране происходит сейчас смена ценностей, и власть, если она хочет стать настоящей властью, должна будет иметь необходимую поддержку граждан. А для этого она должна сама понять характер этих ценностей и ясно сказать народу, чем мы жертвуем и ради чего.

Без этого сценарий «социальной власти» невозможен. И в то же время только сильная власть, обладающая ясными целями, способна остановить развитие коррупции и разворовывание национального достояния. Только она способна сплотить народ, вселить в его душу веру в будущее, а следовательно, и желание работать, остановить падение производства и создать внутренний рынок – основу настоящего процветания национальной экономики. И любого государства.

Но пока не видно ядра, из которого такая власть могла бы вырасти. Не видно и интеллектуальных групп, способных формировать национальные цели. Авторитет политических деятелей, которые сейчас вершат дела, непрерывно падает. И среди ведущих политиков не видно никого, кто был бы способен формировать какие-либо объединяющие идеи. Когда в 1991 году начался новоогаревский процесс, и мы стали с надеждой думать о будущем, было видно, как растет популярность некоторых политиков, которые понимали трагедию распада и искали альтернативы. Например, всесоюзный рейтинг Назарбаева, которого многие видели премьер-министром или даже следующим Президентом будущего Союза (может быть, уже и не советского, и заведомо не социалистического), непрерывно возрастал именно потому, что он высказывал объединяющие идеи. Но тут произошел этот нелепый путч и последующая катастрофа распада, восторженно встреченная Бурбулисом и прочими, единственная цель которых была «не иметь никого над собой», по выражению самого Геннадия Эдуардовича, путч, превративший эволюционный перестроечный процесс в революционный хаос с непредсказуемыми результатами, катастрофическими для самих инициаторов разрушения государства. Может быть, и сейчас будущих популярных, умных и энергичных руководителей следует искать среди республиканских или областных политиков?

Рифы либеральной экономики

Но если утвердится власть, понимающая национальные цели, способная их сформулировать, донести до сознания людей и реализовать меры, необходимые для их достижения, то ей придется суметь провести страну над опаснейшими рифами, проход над которыми тем не менее просматривается.

Первое – это создание эффективно работающего госкапиталистического сектора. В любой либеральной экономике (американской, английской – на то она и либеральная) некапиталистический сектор производит значительную долю валового национального продукта (ВНП). А в нашей стране в обозримом будущем госсектор – до госкапитализма ему еще далеко – будет производить львиную долю продукции. Этого не может не произойти, каково бы ни было правительство. Мощный госкапиталистический сектор будет существовать независимо от воли правительства. Для такого утверждения Англия дает хорошие аргументы, и ее пример очень поучителен. За все годы правления неоконсерваторов во главе с мадам Тэтчер, стремившейся предельно сократить значение госсобственности в английской экономике, удалось лишь на несколько процентов понизить удельный вес госкапиталистического сектора Англии в ВНП. А теперь он снова начинает расти! Правда, между Россией и Англией есть существенное различие: Англия никогда не собиралась выходить из Великобритании и объявлять суверенитет. А Россия, в силу своей особенности, сумела не только подковать блоху, но и объявить суверенитет от самой себя!

Укрепление организационных структур госкапиталистической промышленности – это закономерный процесс поиска рациональной организации либеральной экономики. Если угодно, того самого компромисса, о котором говорилось в начале этой главы. Вот почему путь к либеральной экономике в нашей стране не может миновать этапа «развитого госкапитализма». Но государственный сектор должен быть кардинальным образом перестроен. Система отраслевых монополий действительно должна быть разрушена. А сам сектор должен превратиться в госкапиталистический сектор с ориентацией на корпоративную форму организации и многоотраслевые конгломераты, способные вести конкурентную борьбу на рынке. Последнее особенно важно, и именно это и есть основная задача конверсии. Ориентация должна быть лишь на постепенное акционирование, способное привлечь деньги населения на расширение и модернизацию производства – единственное, ради чего на начальном этапе приходится выпускать акции. Значит, первейшей задачей сильного правительства окажется задача развития государственной промышленности и включение ее в структуру рыночных отношений. А не разрушение госсектора и его растаскивание во имя торжества рыночных механизмов, которые и так будут играть определяющую роль в либеральной экономике.

Второе – это организация сельского хозяйства на основе рынка, то есть соревнования различных форм собственности. Полный отказ от кооперативного ведения хозяйства, то есть коллективизация наоборот, был бы смертелен для нашей страны, которая не способна себя прокормить без высокотоварного земледелия. Сегодня в нашей стране должны существовать и коллективные хозяйства, и государственные, и фермерские, и мелкие крестьянские хозяйства. В каком соотношении – это покажет время, точнее, рынок и конкуренция. Задача, которую придется решать сильному правительству, будет состоять в выработке стратегии поддержки такого сельского хозяйства, которое сегодня уже способно будет накормить страну. Если говорить о национальных целях, то нет цели приоритетней, чем уберечь нацию от перманентного голода, который неизбежно наступит, если страна откажется от импорта продовольствия. Развитие города и рынка должно, прежде всего, решить проблемы села! И эта задача без целенаправленной деятельности государства не решаема!

Третье – создание новой государственной, прежде всего региональной, структуры власти, сочетающей объективные тенденции консолидации и кооперации регионов для образования целостного экономического организма, со стремлением к развитию цивилизационных потребностей наций и местной самостоятельности. Все это проблемы невероятной трудности, решать которые нынешняя власть пока не собирается. И не способна. Вот почему по всем этим конструктивным вопросам необходима апелляция к общественному сознанию, широкие публичные дискуссии и деполитизированная пресса, проникнутая идеей необходимости формирования национальных целей. То есть пресса по-настоящему патриотичная.

Наконец, нам предстоит еще понять, что такое современная Россия. Это тоже не просто географическое понятие, не просто вырванная из единого организма часть тела. И для нее выработать свою национальную политику как политику по отношению к собственному государству и тому культурному, а не географическому пространству, которое естественно именовать Россией.

Геополитическое положение России и что из этого следует

По какому бы сценарию ни разворачивались события, какие бы ни возникали непредвиденные ситуации, но развитие России неизбежно будет направлено на утверждение социально ориентированной либеральной экономики – такова поступь человеческой истории. Но каковой окажется цена такого перехода, быстро ли произойдет этот переход или растянется на многие десятилетия, какие из нынешних ценностей нам удастся сохранить – это уже другой вопрос. Да и в какой форме утвердится на русской земле она, эта либеральная экономика, каким будет у нас в России тот компромисс между полярными устремлениями людей, о которых я говорил в начале главы, сказать очень трудно. Многое будет зависеть от того, насколько народ, насколько мозг нации – ее интеллигенция, да и правительство страны, – поймут особенности современной ситуации, и какой будет сделан выбор экологической, экономической и политической ниши в мировом сообществе. Выбор реалистичный, без иллюзий. Каково будет направление усилий государства и народа, удастся ли их объединить?

Я думаю, что любому правительству сейчас очень важно понять особенности современной геополитической ситуации и суметь целенаправленно ею воспользоваться. Это один из наших шансов, упустить который мы не имеем права. И если, не дай Бог, упущение случится, история его нам не простит. Не только правительству, парламенту, но и интеллигенции.

А сейчас на планете действительно разворачивается совершенно новая игра. Ни на что прежнее не похожая. Рождаются новые тенденции, и их еще мало кто осознал. Хотя они уже начинают «работать».

Прежде всего вместо двух центров военной силы реально возникают три центра экономической власти: США, Объединенная Европа и Тихоокеанский регион. Подчеркну – не Япония, а весь Тихоокеанский регион, поскольку в современной технологической революции кроме Японии участвуют не только «новые тихоокеанские тигры» – Тайвань, Корея, но и стремительно прогрессирующий Китай – двенадцать процентов годового роста его ВНП весомо заявляют об этом. Отношения между этими тремя центрами экономического могущества будут очень сложными, многоплановыми и неоднозначными. Будут и противоречия, и конфронтации, но будет и все возрастающая кооперация – ибо таково веление времени, требование экономики, глобальной экологии и самой возможности сохранения цивилизации на планете.

Россия в этом треугольнике занимает совершенно особое место: она связывает его в единое целое. Через российские просторы проходят самые короткие и дешевые пути сообщения и связи. Но суть дела не только в ее географическом, очень выгодном сегодня «северном расположении». Ее ресурсы – это один из важнейших источников процветания всего мирового сообщества. Наконец, Россия продолжает оставаться второй ядерной державой мира и продолжает обладать могучей аэрокосмической промышленностью, тоже нужной всему миру. Но все это может стать источником процветания России лишь в том случае, если народ России осознает себя как нацию, осознает свои возможности и сможет преодолеть то состояние безнадежности, в которое он ввергнут в последние годы борьбой политиканов. Если народ снова почувствует к себе уважение как к народу-созидателю!

Да, для реализации потенциальных возможностей необходимо честное, энергичное, образованное и умное правительство. Но его одного недостаточно. За будущее в ответе и интеллигенция, которая на протяжении последних семи лет занимала в целом деструктивную позицию, содействовала не только ликвидации единомыслия, но и развалу промышленности и государственности. Сейчас подобная позиция гибельна для страны и самой интеллигенции. Понимает ли она это? Понимает ли она, что сегодня нужны идеи, нужна «картина мира», видение возможностей в ней самой России и понимание того, что означает сегодня слово РОССИЯ! Не Россия времен Романовых и не Советская Россия, а страна, несущая бремя и славу тысячелетней государственности.

Мне кажется, что состояние «эйфории свободы» начинает проходить, а интеллигенция понемногу приходит в себя и снова готовится к созидательной работе. Все большее количество людей начинают осознавать необходимость превращения территории Российской Федерации в целостный могучий хозяйственный и политический организм – единственную защиту против экономического и политического геноцида, которому подвергаются те страны «третьего мира», которые не усвоили подобного принципа.

Необходима энергия для формирования нового мировоззрения, необходимо публичное разъяснение смысла происходящего. Ну и, наконец, необходима конструктивная разработка серии конкретных проектов или программ, способных цементировать Федерацию, ее превращение в целостный организм. И конечно, изыскание способов их реализации, даже если мы сейчас не сможем сформировать правительство, которое окажется способным это сделать. Теперь существует и частный капитал, и набирающий силу средний класс. Страна должна стать привлекательной и для иностранных инвестиций. Наступило время прямой апелляции к обществу.

Один из таких проектов я называю проектом «Северный обруч». Этот проект очень многоплановый. О его фрагментах я кое-что уже писал. Мои статьи имели определенный резонанс в Америке, Европе но, к сожалению, не дома. В чем смысл проекта, или программы, «Северный обруч»?

Когда воины ислама перекрыли путь на Восток по Средиземному морю, когда самым безопасным путем из Европы в Византию стал путь «из варяг в греки», Киевская Русь сделалась первоклассным европейским государством. Русские князья с успехом использовали геополитическое положение Древней Руси. Сегодня происходит нечто подобное. Самый короткий, быстрый и дешевы й путь, связывающий Тихоокеанский и Атлантический регионы, лежит через Россию. Переоценить значение этого факта нельзя. Открытие пути из Европы в Тихий океан («из англичан в китайцы»!) откроет не только транзит грузов, но и полуфабрикатов, переработка которых может дать сотни тысяч рабочих мест и валютные миллиарды. Так, например, многие оборонные заводы Петербурга смогут стать терминалами по сборке высокотехнологичной продукции Японии, Кореи, Тайваня… А Северный морской путь в два раза сократит дорогу из Европы в Японию и Китай. Он не только в два раза короче, но и в полтора раза дешевле других путей. Я уже не говорю о перспективах воздушного транспорта. А волоконный кабель надо начать немедленно прокладывать из Петербурга в Токио. Иначе он пойдет обходным путем через Ближний Восток, и мы потеряем многие миллиарды. Планета нуждается в кабельной связи двух океанов – никакая спутниковая связь не способна соперничать с ее пропускной способностью и дешевизной. Только волоконная оптика способна обеспечить требуемые потоки информации.

Столь же масштабными представляются и проблемы, связанные с прямым выходом за рубеж ресурсов Сибири, северо-востока Европейской части России и промышленности Урала. Я имею в виду создание нового варианта Персидского залива в незамерзающем устье реки Индига. Этот проект активно обсуждался еще в двадцатых годах. Но тогда не было воркутинской магистрали, которая проходит от Усть-Индиги в двухстах-трехстах километрах. Тогда не было еще известно о нефтяных и газовых богатствах Севера и не было промышленности Урала. Был только печорский лес. Сегодня этот проект необходимо реанимировать.

Но проект «Северный обруч» охватывает не только чисто экономические проблемы. Северный полярный бассейн является одним из самых экологически уязвимых мест земного шара, и его состояние влияет на ситуацию во всем Северном полушарии. А ответственность за него несут США, Канада и Россия, то есть страны «обруча».

И наконец, последнее утверждение, которое вызвало особый интерес на Западе – безопасность будущего интегрированного мира. Это большая и специальная тема. Тем не менее об этом тоже стоит сказать, ибо есть один сюжет, который органически должен войти в проект «Северный обруч». Речь идет о создании космической информационной системы. Без нее говорить об экологической, политической, а тем более военной безопасности планеты – особого смысла не имеет. Заметим, что такая система может играть положительную, то есть стабилизирующую роль лишь в том случае, если она будет коллективной. Национальные информационные системы только усиливают эффективность и наступательного, и оборонительного оружия и тем самым содействуют военной дестабилизации.

Создание космической информационной системы, нужной для всей планеты, может быть реализовано только на основе кооперации русской и американской ракетно-космической техники. И конечно, такая система не может быть закрытой собственностью двух ракетных «сверхдержав». Ею должен владеть открытый консорциум, к которому может присоединиться любое государство; ее деятельность должна проходить под контролем Организации Объединенных Наций.

«Северный обруч», даже в форме проектов, – это огромный национальный капитал, а его реализация может вдохнуть новую жизнь в целый ряд регионов от Тихого океана до Балтийского моря, цементируя одновременно организм страны.

О формировании национальных целей

Я рассказал лишь об одном из возможных проектов развития российского потенциала, сочетающего его ресурсные и интеллектуальные возможности с развивающимися тенденциями изменения геополитической обстановки. Существует и целый ряд других, не менее масштабных и многообещающих замыслов. Их публичное обсуждение уже само по себе очень важно. Страна, обсуждающая крупномасштабные проекты собственного развития, страна, способная смотреть вперед, – это уже не развалины коммунистического фаланстера. Это значит, что нация начинает чувствовать уверенность в своих силах. А уверенность и самоуважение – огромный шаг вперед по сравнению с сегодняшней безнадегой.

Формирование и анализ перспектив реализации крупномасштабных программ, вернее, совокупность проектов, мне представляются важнейшей обязанностью государства. Но надо понять, что работа над подобными проектами не имеет ничего общего с той работой, которую проводил бывший Госплан, когда разрабатывал проекты «великих строек коммунизма». Цель анализа возможных проектов, их следствий, их корреляции с национальными целями – это, прежде всего, всесторонняя оценка перспективы, именно оценка и именно перспективы. И не больше! Такая проектная деятельность – основа для выработки определенных государственных предпочтений, структуры региональной и налоговой политики, указание направлений наиболее эффективных капиталовложений, своеобразная научная гарантия риска для частного капитала…

Последнее особенно важно. Такие масштабные проекты, как «Северный обруч», не могут не привлечь внимания иностранных инвесторов и инвестиционных фондов. Но для этого нужны не только идеи, но и глубокие всесторонние проработки. Причем на государственном уровне. И четкие рекомендации о необходимой внутренней политике государства. Нужно широкое публичное обсуждение подобных программ развития. Общество должно почувствовать перспективу, почувствовать собственные мускулы, что означает и поверить в будущее. Может быть, это и есть самое главное в подобной проектной деятельности.

Такая деятельность требует энергичного правительства и интеллигентного парламента. Но есть и обратная связь. Проектная деятельность «цивилизует» власти. А следовательно, содействует их укреплению. Она меняет направление мыслей власть имущих, переключая их с проблем политиканства на конкретную практическую деятельность. И еще одно соображение: такие проекты имеют четкую интегративную направленность. Особенно, если они будут объединены с инициативами, которые идут из разных регионов огромной страны, превращая ее в единый организм, и хозяйственный, и политический.

Но это один из этапов формирования национальных целей. Они возникнут сами по себе, отражая реальные устремления людей, их миропредставление. И обсуждая проекты и перспективы, побуждая энергию людей, интеллигенция многократно ускоряет эти процессы.

Обсуждение путей предотвращения возможного голода, конкретных «проектных действий», позволяющих увидеть перспективы, – лишь некоторые из составляющих процесса становления системы национальных целей, превращения жителей страны в нацию, в граждан. Не менее необходимо увидеть Россию и как культурное пространство с собственным видением своего места в развивающемся мире – мире XXI века.

Россия в мире XXI века

Мы сегодня смотрим на Запад. И не без основания, ибо западные страны открыли страницу либерализации экономики, необходимость интеграции и, наконец, первыми показали, что означает социальная ориентация экономики для образа жизни миллионов граждан этих стран. И у многих экономистов, людей, занимающихся проблемами развития цивилизации, у экологов в частности, создается представление о существовании некоторых универсальных рецептов, жизненных универсалиях XXI века, если угодно. Я боюсь, что такое представление и ошибочно и опасно.

Безусловно, определенные универсалии существуют. Их не может не быть, ибо человечество взаимодействует с Природой как единый биологический вид, и универсалии рождались в сознании людей независимо от расовой принадлежности, места обитания и других обстоятельств их жизни, как проявление той логики универсального эволюционизма, которая привела к появлению на Земле человека разумного. Одна из этих великих универсалий – заповедь «Не убий!», возникшая у всех народов. Универсалии рождаются и сегодняшней практикой человеческой жизни. Разве не являются универсалией универсальность технического развития или утверждение элементов планирования в либеральной экономике?!

Но между тем закон дивергенции – это тоже универсалия. А он гласит о такой важнейшей особенности эволюции человеческого общества, как непрерывное «расхождение» этих самых особенностей. В процессе эволюции непрерывно множатся различные формы человеческого общежития, организационные структуры деятельности, особенности духовного мира людей. Значит, существуют и границы универсальности. Вот почему любое слепое подражание вредно.

Вот почему Запад – это лишь только опыт, но не объект для подражания. Так же, как и Восток. Особенно для нас, для России, связывающей эти два региона экономической и культурной власти, два важнейших центра будущего информационного общества.

Мы говорим о XXI веке. Но отдаем ли мы себе отчет в том, что означают слова «мир XXI века»? Нам предстоит еще разобраться в том, что означает такое словосочетание, каким мы видим планетарное сообщество на грани тысячелетий. И в авангарде истории будут не те народы, у которых сегодня наиболее устроена производственная жизнь, а те, менталитет которых окажется наиболее настроенным на универсалии цивилизации XXI века, на его потребности.

Вот с этих позиций и следует думать о национальных интересах, наших трудностях и возможностях и попытаться отвечать на вопрос, что такое Россия.

Без иллюзий, со всей жесткостью и беспощадностью истинных патриотов – только так интеллигенция сможет нащупать истинное понимание ситуации, понять реальную обстановку. Только так мы окажемся способными понять, как в процессе невероятного перемешивания людей, стремительного этногенеза, охватившего территорию Советского Союза, огромная часть нашей нации обрела психологию люмпенов, как в ее толще рождалась «коммунальная сволочь», все то, что стоит сегодня на пути к обретению достойной ниши в сообществе XXI века. Только беспощадная честность поможет нам выработать иные стандарты, соответствующие российской реальности конца века, столь непохожего на его начало.

* * *

Я называю свою позицию «позицией ограниченного пессимизма». Такой термин я оправдываю тем, что вижу огромные возможности моей страны и моего народа. Но у меня глубокие сомнения в том, что мы сможем ими сегодня умело воспользоваться. Сталкиваясь с людьми, которые всю жизнь посвящали себя политике, я вижу такую ориентированность их мысли, которая не дает возможности спокойного обсуждения будущего страны, обсуждения, исключающего ориентацию на собственный и притом сиюминутный успех. Это свойство политиков современной волны, может быть, одно из самых страшных наследий коммунистической эры.

И тем не менее мы должны думать о месте России в мире XXI века. И делать все, чтобы оно оказалось достойным.

Глава XIV. Девяносто третий год

Завтра еще не началось

И вот наступил нынешний, 1993 год. Я кончаю книгу, которую начал легко и даже весело – я писал ее для себя, как и раньше, в юности, писал стихи. Писал в те дни, когда у меня не было срочной работы или мне было трудно ею заниматься, когда мне хотелось отдохнуть и побыть наедине с самим собой, со своим прошлым и со своими мыслями. А еще – когда мне становилось тошно от настоящего. Тогда я как бы листал страницы своей жизни и удивлялся тому, что все произошло так, а не иначе. И у меня самого, и в моей стране.

Я по природе своей «жаворонок» – всю жизнь просыпался очень рано. Но в молодости я ленился подниматься сразу и, если это было можно, любил просто побездельничать, лежа в кровати, подумать о чем-нибудь приятном. Но в нынешнее время такого безделья уже не получалось; достаточно выключиться из какого-нибудь дела, как в голову начинают лезть мысли, как правило, очень грустные, ибо будущего не видно. И тогда настроение портится, причем на целый день, и мешает заниматься делом. Поэтому, просыпаясь рано (а это случалось почти каждый день), я торопился встать и садился за компьютер. Теперь он мне заменял мое Ладожское озеро, и моя медитация – это уход в прошлое. О будущем теперь не думалось: не те годы и не то время, не хочется расстраиваться. О судьбе написанного я также не думал.

Но вот однажды, когда я был в том состоянии, о котором в детской книжечке написано «не поется, не клюется, у меня куриный грипп», на принтере я распечатал написанное. И первым читателем стала моя жена, которую я попросил исправить орфографию и выловить обычно многочисленные описки. Это она первой сказала мне о том, что мои размышления могут быть интересны не только моим близким, и их следует опубликовать. Тогда я дал почитать написанное еще кое-кому из знакомых, кому я верил. Они мне сказали то же самое, что и Тоня. Я быстро прочитал рукопись и понял, что без особого предварительного замысла родился документ, содержащий информацию высокой степени подлинности. По существу, в нем даны фрагменты истории интеллигенции, естествознания и даже философии последних десятилетий. И они пропущены через конкретную жизнь, сквозь те самые три четверти века, которые я уже прожил и которые неузнаваемо изменили лик огромного народа. Тем самым, я как бы отдаю свою жизнь тем, кто хочет увидеть изнутри эту историю в ее трагизме и очаровании.

Я еще раз прочитал рукопись более внимательно и решил ничего в ней не менять, ничего не дополнять, боясь испортить чистоту первоначального документа и непредвзятого восприятия. Может быть, следовало ограничиться первыми тринадцатью главами? Но, во-первых, тринадцать – плохое число, а во-вторых, последняя, тринадцатая глава была написана год назад, а я уже стал думать о читателях. Вот почему я сел писать заключительную главу. Она мне далась труднее всего, и ее я писал уже совсем не легко и тем более совсем не весело, поскольку теперь речь должна идти о будущем. Как бы мне хотелось сказать читателям, особенно молодым, нечто обнадеживающее!

Советник академии

У Гюго есть роман с таким же названием, как и это заключительное размышление. В детстве я очень любил книги Гюго, особенно его «Девяносто третий». Читал несколько раз и каждый раз сочувствовал жертвам страшного года Французской революции, которую уже в раннем детстве воспринимал как катастрофу, а не как героику. И мне всегда слышалось что-то зловещее в этом сочетании слов – quatrevingt treize.

Двести лет назад во Франции был развязан террор, против якобинцев поднялась Вандея, кровь и звериная жестокость захлестнули страну Вольтера и Руссо, людей набивали в баржи, а баржи топили в Луаре. И все происходило во имя диких, бессмысленных лозунгов. У людей менялась психика. Из доброго тихого человека вдруг вылезал неандерталец. А интеллигенты – их тогда называли философами, – превращались в палачей. Так, наверное, случается во время любых революций. Ведь и у нас в стране тоже был свой «quatrevingt treize», и люди превращались в зверей, для которых жизнь не стоила ничего. Ничья. И, что особенно страшно, своя в том числе!

И вот в нынешнюю новогоднюю ночь я произнес тост, не очень понятый моими гостями: «Не дай Бог, чтобы наш наступающий девяносто третий был хоть чем-нибудь похож на французский!»

Мне хочется верить, что у нашего народа хватит мудрости избежать еще одной катастрофы. Да и вряд ли какой народ способен в одном столетии вынести две подобных революции, два «девяносто третьих»!

Но это только вера, ибо трезвый анализ говорит о другом: никогда со времен Смутного времени наш народ не был так унижен, так лишен будущего, так погружен в горе, как сейчас. И главное – безнадежность, отсутствие национальных объединяющих идей, каждый пытается выкарабкаться самостоятельно. Отсутствие Мининых и Пожарских, тех, кому хочется верить, кто достоин того, чтобы ему верили, – вот что сегодня мне кажется самым страшным. И народ пока еще не сказал своего слова. Какое оно будет?

В марте 1986 года я ушел в отставку. Расстался со своей должностью в Академии наук, отказался и от заведования кафедрой. Поскольку мое материальное положение было обеспечено законом об академических советниках, я надеялся, что смогу не думать о заработках и спокойно заниматься наукой – теми вопросами, что меня интересуют и на которые у меня не всегда хватало времени. Мне хотелось многое написать. Я сохранил все свои научные связи, и мои планы были вполне четкие: я собирался продолжать исследования в области теории самоорганизации и, помня великий завет о том, что никакая теория не может удовлетворять современным стандартам, если в ней нет хорошей математической канвы, попытаться объединить общие методологические основы универсального эволюционизма с системой математических моделей. И таким способом подойти к главной проблеме, которая меня гложет больше всего: как научиться изучать стабильность биосферы как единого целого, как четко определить само это понятие и оценить способности человека обеспечить свое будущее, вместе с биосферой, разумеется! Каковы для этого должны быть контуры научной программы. Мы с женой завели маленький домик в шестидесяти километрах от Москвы, и я думал значительную часть времени жить там наедине с компьютером. Но и вместе с женой, разумеется!

Но действительность внесла свои коррективы. Началась перестройка, радостно встреченная большинством населения и особенно интеллигенцией, мало понимавшей смысл происходящего. В этой новой обстановке каждый гражданин должен был определить свое место в этом процессе. Я написал длинное письмо М. С. Горбачеву. В нем было три утверждения. Первое – необходимая либерализация экономики должна пройти стадию «развитого госкапитализма», когда будут разрушены монополии отраслей и возникнут корпорации с государственным капиталом, способные к конкурентной борьбе на рынке, причем международном. Второе – должны быть легализованы все формы собственности на землю, но под контролем «земельного суда» как важнейшего инструмента гражданского общества, исключающего возможность деградации земли – высшей ценности человечества. И третье – главное богатство и главное завоевание «социализма» – грамотное население, тот интеллектуальный потенциал, которым мы теперь обладаем. Необходимо найти способы его сохранения и рационального использования – это ключ к решению и экономических, и социальных проблем. Только это поможет утвердиться высшим технологиям, а следовательно, и обеспечить сохранение Союза в клубе промышленно развитых держав.

Реализация подобных тезисов предполагала новый уровень государственности: без общегосударственных программ, без воли и энергии всей страны ни один из этих вопросов быть решенным не может! Из подобных соображений и должна строиться вся стратегия необходимых преобразований нашего общества. Преобразований, которые уже давно назрели, без которых наша великая страна может превратиться в мировое захолустье.

Я стоял на позициях, весьма далеких от тех, которые занимали люди, позднее назвавшие себя демократами, и от позиции той группы партийных деятелей, которые открыли процесс перестройки.

Несмотря на то, что я передал конверт в приемную генсека, Михаил Сергеевич, когда через пару лет мне довелось с ним разговаривать, сказал, что такого письма не получал. У меня нет оснований ему не верить. «Аппарат, – как мне сказал однажды М. С. Горбачев, – есть аппарат!»

Я не делал тайны из своих суждений, старался их разъяснять, выступал с докладами и статьями. Моя позиция чем дальше, тем все заметнее отличалась как от официального курса, так и от того, что тогда было модным, от того, что говорили и писали «прорабы перестройки», начисто отвергавшие идею державности. Я очень рад, что меня к ним не причисляли.

Физико-технический институт, где я состоял профессором уже более тридцати лет, выдвинул меня в депутаты Верховного Совета СССР. Моя кандидатура была поддержана Московским лесотехническим институтом и еще рядом организаций Мытищинского избирательного округа. На большом собрании я подробно изложил свою позицию, свои взгляды на перестройку и… отказался баллотироваться в депутаты. Мне было совершенно ясно, что я не могу заниматься политикой ни по здоровью, ни по возрасту и главное – по характеру мышления.

Я не обладаю способностями, нужными политику. Верю тому, что люди говорят, не умею разбираться в хитросплетении личных интересов, придумывать ходы, которые бы устраивали одну партию и нейтрализовали другие, и т. д. Одним словом, я не умею делать всего того, что должен уметь политик, стремящийся обеспечить достижение своей цели. Я также не могу принадлежать к какой-либо партии – могу лишь сочувствовать, но не больше, разделять взгляды той или другой группы людей, но заведомо не всех. И жена меня поддержала в моих решениях, она даже была более категоричной в этой позиции, чем я сам.

По этим же причинам я не стал сдавать партбилет, когда начался массовый выход из КПСС. Я вступал в партию на фронте, в очень тяжелое время, вступал вместе с теми, кто защищал страну от фашизма. Получением партбилета я подчеркивал свою жизненную позицию, причем не партийную, а русскую. Никогда я не был «шибко партийным», всегда имел собственный взгляд на вещи и всячески избегал политической и партийной деятельности. Вот и теперь я не считаю возможным отказываться от своего прошлого в угоду тем или иным политическим или партийным соображениям. Что было, то было. И пусть мой партбилет в тех рваных корочках, на которых написано еще ВКП(б) и которые мне подарил подполковник Фисун в Синявинских болотах, останется в моем письменном столе.

Когда был первый съезд свободно выбранных Советов, мы с женой были в подмосковном санатории «Десна» – кажется, в последний раз в жизни мы имели возможность купить путевки в санаторий и провести четыре недели под наблюдением врачей. Теперь санатории доступны только продавцам из коммерческих ларьков или, быть может, еще и шахтерам.

В тот год мы много гуляли и еще больше смотрели телевизор. Первый съезд без купюр и без единогласного голосования – это было так ново, что даже не верилось в то, что так и происходит сейчас в Кремле. Я смотрел во все глаза. Мне было все страшно интересно и… очень грустно за тех, кто с чистым сердцем шел в политику, надеясь сделать что-то полезное для своей страны.

Я видел беспомощность доброго идеалиста и бесстрашного человека Андрея Сахарова, который говорил улюлюкающим мерзавцам то, что у него было на сердце, о чем он думал долгие годы остракизма, ссылок, унижений. То, о чем думало огромное большинство граждан нашей страны. Видел я и злого, отвратительного Ландсбергиса, которого все считали интеллигентом только потому, что он был знатоком музыки, и других людей, которые по непонятным мне причинам стали народными избранниками и вылезали на трибуны просто так, без понимания настоящего и без мыслей о будущем. Может быть, лишь для самодемонстрации. Меня угнетало и то, что я не видел стержня, идеи, ради которой все это происходит в Кремле. Неужели люди, которые произносили слова «социалистический выбор», не отдавали себе отчет, что за всем этим стоит? Утешал меня лишь мой собственный выбор: слава Богу, что меня нет в этом зале! А как легко я мог бы там оказаться! И что я чувствовал бы тогда? В какой роли я бы там оказался – в роли еще одного распятого? Как Сахаров? На эту роль я не был способен. Но еще хуже и горше пополнить собой ряды молчаливого большинства.

Мне казалось, что я представляю себе некоторые фрагменты такой программы целенаправленного развития общества, его постепенной либерализации, которая позволила бы избежать революции, взрыва национализма и распада Союза – главного, что меня страшило. Я, повторю, всегда был непримиримым оппортунистом, больше всего боялся стихии революции. Даже в молодости. Но можно ли сейчас убедить тех, в кремлевском зале, что перестройка реальна и может обойтись без крови и горя? Что именно к горю и крови ведет толпа ничего не понимающих и ни в чем не разбирающихся «народных избранников».

Опереточный путч

Августовский путч меня застал в Переславле-Залесском. Я туда поехал вместе с гостившим в Москве старым знакомцем, гражданином Франции Георгием Николаевичем Корсаковым. Он родился в Париже в 1921 году. Так что мы были почти ровесники.

Познакомился я с Георгием Николаевичем во второй половине шестидесятых годов в Бордо на конференции «Кибернетика и жизнь», организованной Международным институтом жизни. Познакомил нас его президент, профессор Морис Маруа, добрый и бескорыстный человек, что среди французов встречается нечасто. Корсаков, директор патентного департамента компьютерной фирмы «Хонивелл-Бюль», всегда был готов помочь, когда я бывал в Париже по своими компьютерным делам.

Но подружился я с ним в Москве, куда он однажды приехал по своим служебным обязанностям. Мы сидели у меня дома и ужинали, и тут он произнес фразу, которая совершенно изменила мое к нему отношение. А сказал он примерно следующее: «То, что внук адмирала Корсакова, чьим именем назван город на Сахалине, должен жить в этой самой Франции, а не у себя дома, – я вам прощаю. То, что наше курское (или орловское – точно не помню) имение, которое славилось как образцовое и сверхдоходное хозяйство, превратилось черт знает во что, не способное прокормить даже тех, кто там работает, – я вам тоже прощаю. Но то, что со мной начинают вежливо разговаривать в «Национале» (или «Метрополе» – я не помню, в какой гостинице он тогда жил) только после того, как я покажу им французский паспорт, – этого я вам никогда не прощу». Я этого тоже никогда не мог простить советской власти. Исчезновение чувства собственного достоинства русского человека, и не только русского, а гражданина России, – одно из самых мерзких преступлений большевизма и источник неисчислимых бед. Вот почему мы с Корсаковым и стали друзьями: по самому главному вопросу – об отношении к России, о самосознании русского человека и необходимости вернуть ему чувство самоуважения, мы были единомышленниками.

Итак, путч. Он нас застал в Переславле, вернее, в его окрестностях, в маленьком финском домике, который использовался в качестве гостевого в Институте программных систем Академии наук и в котором мы с женой и Корсаков отдыхали тогда.

Увидев рано утром по телевизору вместо привычных последних известий фрагменты «Лебединого озера», мы поняли, что в Москве что-то стряслось. Но никто еще ничего не знал, и начальство института тоже. Потом, когда через пару часов увидели на экране телевизора господина Янаева с трясущимися руками, как у алкаша перед похмельем, то поняли оба одно и то же: произошел путч импотентов, нравственных, физических, интеллектуальных, путч пьяниц и мерзавцев. И пошли гулять втроем – Корсаков, моя жена и я, понимая, что добром такие ситуации не кончаются. В том, что путч провалится, мы были уверены. Но последствия могут быть самыми непредсказуемыми и совершенно трагичными для нашего государства. И это мы все трое понимали отлично. И то, что трагедии не избежать, тоже. Но того, что случилось в Беловежской пуще, никто из нас не ожидал.

Мне казалось, что произошло такое, что и в кошмарном сне не может привидеться. Тысячи лет создавалось государство, и за один вечер оно было разрушено. Это была не просто безответственность, это был удар в спину России, да и, наверное, всей планетарной цивилизации. Кроме того, я не видел логики: ведь только что на референдуме народ проголосовал за сохранение Советского Союза и начался новоогаревский процесс, который большинство рассматривало как некий свет в конце туннеля, как принято это теперь называть. И вдруг такое! Да еще нелепейший суверенитет России. Происшедшее мне казалось столь же нелогичным, как, скажем, объявление суверенитета Англии от Великобритании. Когда-нибудь нужные документы окажутся обнародованными, и мы узнаем скрытые пружины происшедшего.

Но может быть, и тайны здесь нет никакой? Может быть, здесь и нет ничего, кроме игры человеческих страстей и амбиций? На эту мысль меня навел следующий эпизод.

В марте девяносто второго года было узкое совещание у Г. Э. Бурбулиса. Я уж не помню, по какому поводу, но зашел разговор о смысле Беловежской трагедии. Геннадий Эдуардович начал было объяснять, что разрушение Советского Союза – это хорошо. Но вдруг остановился, воздел руки к небу и сказал: «Да неужели вы не понимаете, что теперь над нами уже никого нет!» Может быть, в этом и состояла истинная причина – ведь Бурбулис был тогда вторым лицом в государстве.

Я все больше втягивался в общественную жизнь – в такое время невозможно уйти в сторону. Вот я и писал публицистические статьи, не очень веря в их полезность, а реализацию моих научных планов все откладывал и откладывал до лучших времен… если они настанут. Да и кому сейчас есть дело до стабильности биосферы!

Еще одна попытка

Осенью 1991 года, кажется, в ноябре, проходило общее собрание Академии наук СССР – последнее собрание Союзной академии. Должен был быть решен вопрос о ее дальнейшей судьбе и о ее принадлежности России. Начались длинные и, как всегда, достаточно нудные дебаты. Я выступил с небольшой речью. Ее лейтмотив состоял в том, что главным сегодня является не вопрос о принадлежности академии. Здесь-то и решать нечего: само собой разумеется, что она должна теперь называться Российской, как и в былые времена. Главное сегодня в другом – суметь поставить на службу России интеллектуальный потенциал академии так же, как это было сделано во время войны, когда возникали различные академические комитеты, сыгравшие немаловажную роль в повышении обороноспособности страны и мобилизации ее ресурсов на общую цель.

Сегодня Россия не представляет собой экономического организма. Это кусок территории, вырванный из тела страны. Но обратного хода нет. Несмотря на весь трагизм такого утверждения, его надо принять как аксиому. Отказ от нее будет означать кровь и еще большую глубину трагедии. Надо пережить и Севастополь – эту кровоточащую рану, и то унижение русского народа, в которое нас повергли ныне власть имущие, и, сжав зубы, начать работать во благо будущего. Нужно научиться жить в этой новой для нас стране, но стране нашей, за которую мы, и только мы, в ответе.

И первое, что должно быть сделано, – превращение той территории, которую мы сегодня называем Россией, в настоящее современное государство, в единый экономический организм с соответствующей структурой. Эта задача пока не понята и заведомо не под силу той группе людей, которая сегодня пришла к власти и распоряжается страной. Надо это признать. И только тогда станет понятной мера нашей собственной ответственности, той ответственности, которая лежит на плечах научной интеллигенции. Необходимо найти способы использовать интеллект, знания и энергию членов академии и молодежи, особенно научной молодежи, которая стоит за каждым из нас. Меня очень беспокоит то, что страну заливает волна посредственности, что в сознании тех молодых людей, которым в силу удивительного случая оказались сегодня вручены ключи от нашего будущего, властвует представление о самодостаточности – первейший индикатор посредственности и грядущих неудач. Как им объяснить, что их вознесение на вершину власти не следствие их талантов, чтобы выдержать ответственность, которая на них навалилась, им необходима настоящая опора. Сказал я еще и о том, что использовать расхожий термин «кризис» неправомочно. Следует осознать, что страна переживает смутное время. И речь должна идти об организации жизни в это время и о долговременной стратегии выхода из него. Вот почему необходимо создание совета «Наука будущему России».

Моя речь особого впечатления не произвела, только академик Марчук, последний Президент Союзной академии (он вел то памятное общее собрание), мне бросил: «Инициатива наказуема, Никита Николаевич! Вам и писать письмо в правительство».

Письмо на имя Б. Н. Ельцина я написал и дал его подписать ряду членов академии. Положил его и на стол Г. И. Марчуку. Там оно благополучно пролежало около недели. Я его забрал и без подписи Марчука отвез в канцелярию Президента России.

Судьба этого письма достаточно показательна.

Примерно через полгода неожиданно вышел указ Ельцина об организации при правительстве консультационного общественного совета по анализу критических ситуаций и проектов правительственных решений. В его состав было включено довольно много весьма квалифицированных специалистов, что давало определенную надежду на возможность успешной работы. Его председателем был утвержден я. Мне казалось, что в таком составе совет может в наше смутное время постепенно превратиться в некий инструмент стратегического анализа. Без него обойтись невозможно. А допускать до него бойких, на все готовых дилетантов крайне опасно. Я думаю, что провал перестроечного процесса в очень многом был следствием непонимания возможных перспектив, ясного представления о том, что из желаемого реально! Да и само желаемое очерчивалось очень смутно. И перед моими глазами все время вставал назидательный пример.

После нападения на Пёрл-Харбор, как об этом повествуют многочисленные воспоминания, в Вашингтоне возник неформальный кружок обеспокоенных ученых. Они собирались, обсуждали проблемы, возникшие в связи с войной, обдумывали пути их решения. Иногда в этих встречах участвовали Рузвельт, Гопкинс и другие государственные деятели. Рузвельт обычно молчал, иногда задавал вопросы, иногда просил проанализировать ту или иную ситуацию. Под эгидой этих людей проводились некоторые исследования, которые мы сегодня относим к исследованию операций или системному анализу, то есть к комплексному анализу проблем принятия тех или иных решений. Уже после кончины Рузвельта Трумэн формализовал эту деятельность, и была создана знаменитая Rand Corporation. Она сыграла очень важную роль в период холодной войны. Действует она и сейчас. Президенты и правительства уходят, a Rand остается и снабжает федеральное правительство (а в последние десятилетия и крупные корпорации) важнейшей, объективной, от политики не зависящей информацией.

Я надеялся, что мне удастся повторить в новой редакции и в новых условиях опыт США и создать тот аналитический инструмент, который поможет найти стране пути выхода из смутного времени. И весь девяносто второй год я делал многочисленные усилия для реализации этой идеи. Но я не учел того немаловажного обстоятельства, что Ельцин – не Рузвельт, а Бурбулис – не Гарри Гопкинс.

На многочисленные письма, которые я писал Ельцину, Гайдару и Бурбулису, никакой реакции просто не последовало. Я провел два слушания в Верховном Совете. Провел несколько заседаний в Институте философиии, Доме ученых и на собственной квартире (помещения, аппарата, а тем более каких-либо средств у совета не было). Но никто из сильных мира сего или их советников какого-либо интереса к этим акциям не проявил. А советник Президента по экологии А. В. Яблоков однажды мне сказал: «Затеваете разные советы, когда есть институт советников». Тем не менее нам удалось выпустить две брошюры: «Стратегия выживания» и «Проблемы регионального управления». Я хочу поблагодарить ректора УРАО профессора Бим-Бада и директора Института региональных проблем профессора Айламазяна за то, что они нашли средства на оплату типографских расходов. Без их участия не удалось бы выпустить брошюры и провести по ним слушания в Верховном Совете. Впрочем, и в Верховном Совете эти усилия не оставили заметных следов: депутаты поглощены политической борьбой и вряд ли понимают, что есть еще нечто, независящее от политики.

Меня огорчила удивительная незаинтересованность руководства страны в той поддержке, которую могла бы оказать неформальная, то есть независимая от правительства и партий наука, люди, лишенные ведомственной или политической предвзятости.

Больше всего меня удивлял Гайдар. Я не раз видел его на семинарах в Институте системных исследований, в ЦЭМИ. Как старый профессор, я всегда присматриваюсь к молодежи. Он мне понравился. Потом мы с ним встречались в редакции журнала «Коммунист», где он заведовал отделом экономики. Его начальником был Лацис, человек несравненно более образованный и способный. Рядом с ним Гайдар был не больно заметен. И все же я был очень рад его назначению на пост премьера. После Силаева, которого я знал много лет по Минавиапрому как человека, способного выдвинуть Симонова на пост генерального конструктора в КБ имени Сухого, это был большой шаг в «интеллектуализации» правительства. Мне, как и многим, было радостно, что впервые у нас появляется более или менее образованное правительство.

Меня, правда, смущал кое-кто из персонажей нового кабинета министров, тем более что один из них вырос прямо на моих глазах – этакий самонадеянный мальчик, о котором мама всегда говорила: какой он талантливый! Но, несмотря на некоторые подозрения, я был рад формированию такого молодого правительства и написал Гайдару пару писем, в которых послал некоторые мои статьи и предложения. Никакой реакции не последовало. Оказалось, что секретарем Гайдара работает бывшая секретарь моей бывшей кафедры. Я попросил ее передать Гайдару мою просьбу о свидании. И этот демарш остался безрезультатным.

После этого я уже попытался внимательно разобраться в том, что представляет собой «команда Гайдара» и на кого она опирается. Я не буду приводить подробных рассуждений и ограничусь несколькими заключениями.

На смену дремучему невежеству пришли полузнания. И я не знаю, что лучше. Те, что командовали нашей страной раньше, были умные хитрые мужики. И они понимали, сколь многого они не знают. И поэтому время от времени приглашали настоящих специалистов. Кое-что слышали и кое-что наматывали на ус. И хотя решения принимали, исходя из установившихся правил игры, но советы все же слушали, а иногда и использовали. Теперь к управлению страной пришли люди, которые думают, что они образованны. У них возникает «синдром самодостаточности». Им не нужны независимые советчики, а нужны помощники. И они их рекрутировали из той же им знакомой среды людей, не получивших настоящего образования. И вот волна не очень грамотной посредственности с самомнением, свойственным «полунауке», захлестнула нашу страну.

Я совсем не думаю, что государством должны управлять ученые или сверхобразованные люди. Вовсе нет! На меня однажды произвела большое впечатление реплика Наполеона, обращенная к Бертье, своему блестящему начальнику штаба: «Из тебя никогда не получится полководца» – и последующее объяснение того, сколь разными качествами должны обладать командующий и начальник штаба. Ученый не может управлять, ибо, если внутри него не живет сомнение, то он не может быть ученым. И его задача – не преодолевать сомнение, а использовать его для получения новых знаний. А человек, принимающий решение, должен уметь преодолевать сомнение, иметь мужество идти на риск, и для него важнее всего «ввязаться в драку» – вот так я пересказываю знаменитое высказывание Наполеона. И добавлю еще от себя: настоящий большой политик должен быть настолько умен, чтобы опираться на штаб – собрание людей, каждый из которых должен быть образованнее самого политика.

Когда я понял, что у нас всё не так, когда я понял, что вместо Rand Corporation у нас ограничатся множеством «консалтинговых» контор, для которых западная технология обращения с бумагами и есть верх мудрости, я решил выйти из игры. Но не тут-то было!

Президентский совет

Неожиданно я получаю извещение о том, что включен в число членов Президентского совета. Со мной никто предварительно о возможности моего участии в работе совета не разговаривал, и до сих пор я не знаю, почему я удостоился чести сделаться его членом. Но, что греха таить – мне такое назначение было приятно. Более того, с работой в совете я связывал определенные надежды и, главным образом, возможность реализовать идею использования научного потенциала для превращения России в полноценную, экономически сильную державу. «Наука на службу России» – такая организация, в чем-то похожая на Rand Corporation, также опирающаяся прежде всего на временные коллективы, коллективы, собранные «поштучно» со всей страны, то есть на лучшие мозги нации, необходима России. Она будет создана – если не мной, то кем-либо еще. Ибо без нее страна в нынешних условиях просто не сможет сформироваться как первоклассная держава. И на высоко профессиональной основе, по возможности избегая политиканства, такая организация должна быть способной просматривать альтернативы развития, бороться с утопиями и формировать объективные суждения о возможной нише нашей страны в мировом сообществе XXI века.

Я не питал особых иллюзий и ожидал, что встречу значительные трудности и, вероятнее всего, встречу в совете людей, не разделяющих моих политических взглядов. Во-первых, я не считал себя демократом в том примитивном современном смысле, когда считается, что и «кухарка может управлять государством». Мне казалось, что принцип «один человек – один голос» в такой стране, как наша, легко может быть доведен до абсурда, когда станут оправдываться слова Цицерона о том, что демократия всегда вырождается в хаос. Я сторонник представительного государства, когда демократический принцип действует лишь на самом нижнем уровне, где люди знают друг друга. Кроме того, должна быть реализована определенная элитарность. Нет, не в духе Платона. Но, тем не менее, правление должно быть в руках профессионалов, способных опираться на интеллектуальный потенциал нации.

Во-вторых, как это следует из той схемы эволюционизма, которой я занимаюсь последние двадцать лет, по мере развития производительных сил направляющая роль интеллекта, а следовательно, институтов гражданского общества и, прежде всего, государства должна расти. Особенно теперь, в преддверии глобального экологического кризиса. Но отсюда следует, что решающее значение имеет организация направляющей деятельности государства в развитии промышленности, образования, науки и всей инфраструктуры. Другое дело, что эти управляющие воздействия вовсе не обязательно должны реализовываться методами команд. Более того, необходимость максимального использования таланта и инициативы людей в подавляющем большинстве случаев вообще исключает командную форму управления. Да в ней и нет необходимости, поскольку рыночные механизмы столь гибки и столь отточены, что могут обеспечить гражданскому обществу достижение практически любых социальных, политических и экологических целей.

Свою задачу я вижу в том, чтобы содействовать превращению жителей России в граждан единого многонационального государства, способных к проявлению ответственности за свою страну и участию в формировании ее национальных целей. Ну и, конечно, в создании некой структуры, которую я условно называю «Наука – будущему России».

Но пока это только мечты. На тех заседаниях, в которых мне довелось участвовать, обсуждались лишь чисто политические ходы. А в этой сфере вряд ли я что-либо могу сказать существенное, а обсудить возможные планы моей активной деятельности пока не удалось.

Я предпринял лишь одну акцию – организовал научный семинар под названием «Россия в мире XXI века». Он собрал и круг интересных людей, старающихся, преодолевая свои политические симпатии и антипатии, разобраться в происходящем и отделить утопии от реальных возможностей. Но и эта деятельность встречает большие трудности. Мало собираться раз в месяц и вести умные разговоры. Надо, чтобы эти умные мысли доходили до интеллигенции. Причем не только гуманитарно й, но и технической, которая представляет сегодня огромную силу. Пока этот слой людей не очень активен, но он имеет свои корпоративные интересы, как мне кажется, совпадающие с общенациональными, и ему свойственно чувство общности. Именно этим людям присущи мысли о будущем. И к ним обращаются участники нашего семинара.

Не так-то просто в нынешнее время организовать издание сборников типа «Вех». Но, кажется, находятся добрые люди, и кое-что сделать удастся. Конечно, все это лишь микровклад, но вспомним историю, которая случилась с лафонтеновской лягушкой, упавшей в крынку с молоком!

* * *

В течение тех двух-трех месяцев, которые понадобились редактору для подготовки рукописи к печати, произошли события чрезвычайной важности: произошла еще одна катастрофа. Я думаю, что история не знает случая, чтобы президент расстрелял собственный парламент. При этом погибло несколько человек, лично мне знакомых. Погиб только что окончивший Физтех романтически настроенный мальчик, он погиб около костра, застреленный омоновцем. Была убита студентка второго курса – девочка шла домой и погибла от пули снайпера, стрелявшего с крыши дома. Погиб и один талантливейший режиссер петербургской студии научно-документальных фильмов, рискнувший сделать несколько натурных кадров.

Ужас состоял в том, что стреляли друг в друга бывшие единомышленники, еще два года назад стоявшие рядом. И так же, как катастрофа распада Великого Государства, происшедшее в начале октября девяносто третьего имело в своей основе борьбу за власть и личные амбиции. О судьбе России, о том, какое значение будет иметь расстрел «Белого дома» для будущего нашей страны, никто не сказал ни слова. Значит, смуте на Руси не видно конца.

Как и многие, я – сторонник крепкой президентской власти. И было время, когда она могла состояться: народу были нужны слова надежды, слова, в которые народ бы поверил. И люди ждали этих слов. Они в нужное время произнесены не были.

Теперь мы живем уже в другой стране…

Москва. 1989 г. – 07.10.1993 г.

Приложение. Из подготовленного к американскому изданию 1999 г.

Глава XV. Надо научиться жить по-новому

Начало разговора

Прошло уже более пяти лет с момента выхода первого издания этой книги. Начав ее писать для моих близких и для себя как своеобразную форму отдыха и ухода от повседневных тягот, я в какой-то момент понял, что постепенно получается нечто большее, чем было задумано. Возникал своеобразный документ. Это не только рассказ о своей жизни – ее радостях и горестях и о своей деятельности. Книга показывает на самом деле весьма нетривиальную судьбу той части русской интеллигенции, которая приняла эстафету от предыдущего поколения, прежде всего от своих родителей – представителей старой русской технической интеллигенции. И в этом смысле моя судьба достаточно типична для довольно большого слоя людей и служит иллюстрацией для одной из граней жизни нашей страны, которая не очень освещалась печатью. И, может быть, именно поэтому может представить интерес для широкого круга читателей.

* * *

Всех людей социального круга, к которому я себя относил, отличала удивительная жизнестойкость. И я бы не побоялся сказать, что она определялась настоящей преданностью своей стране, унаследованной от родителей. Это, наверное, тоже было впитано нами вместе с молоком матери. Уж столько бед свалилось на голову моего поколения, что, казалось, они должны были бы раздавить всех нас. Аресты и уничтожение семей, тяготы войны, которые легли на наши плечи, в течение долгого времени социальная второсортность, пережить которую было очень и очень непросто. Наконец, тривиальная нищета… И большинство из нас все это сумело пережить и продраться сквозь дебри XX века. И не просто пережить, но не потерять веру в Россию, точнее, в Советский Союз, который под новым названием сохранил нашу Родину – Россию. Я бы мог рассказать о многих судьбах, подтверждающих мое представление об этом слое русских людей.

Вот, например, еще одна «типичная» биография человека, принадлежащего к тому же кругу русской интеллигенции.

Мой сокашник по университету Георгий Евгеньевич Джемс-Леви, мой ровесник – рождения 1917 года, талантливый математик, геометр. В 1942 году, будучи командиром роты или взвода под Ленинградом, он попадает раненым в плен. Слава богу, к финнам, а не к немцам. В 1943 году его освобождают из плена, и он снова на фронте. Теперь уже под Кенигсбергом. Где-то недалеко от тех мест, где и я был в то время. Он снова ранен. Но теперь ему уже ампутируют ногу – к строевой службе он больше негоден. В госпитале он знакомится с Катей – девушкой-связисткой, которой тоже отняли ногу: она подорвалась на мине. Они прожили вместе долгую жизнь – Катя скончалась в прошлом году. У них трое детей, пять внуков и семь правнуков (Юра всегда любил простые числа). Он не стал академиком, но, защитив кандидатскую диссертацию, всю жизнь проработал доцентом кафедры математики Липецкого политехнического института и был одним из самых уважаемых преподавателей. Он и до сих пор работает, когда позволяет здоровье, и это на девятом десятке лет жизни! Недавно он мне прислал статью по проективной геометрии, с которой связывает большие надежды на дальнейшие исследования.

Он принадлежал к тому же кругу людей, происходящих из семей старой русской технической интеллигенции: его отец был железнодорожным инженером, а дед – врачом. Судьба его семьи тоже трагична, хотя родители Георгия Евгеньевича погибли не в сталинских тюрьмах: будучи летом 1941 года на отдыхе в Брянской области, они оказались на территории, оккупированной немцами. Приставка Леви к фамилии Джемс означала для них, что в каком-то сверхдалеком колене один из их предков был английским евреем. Для «цивилизованных» немцев это оказалось достаточным криминалом: обоих родителей Георгия Евгеньевича и их малолетнего внука сожгли вместе с избой, в которой они жили на окраине какой-то брянской деревни!

И сколько таких биографий я знаю! Несмотря ни на что, люди моего поколения сохраняли способность жить, работать и думать о своей стране. Сохранили они и веру в нее. Последнее мне особенно хотелось бы подчеркнуть.

Меня часто удивляет, что люди моего круга и моего поколения, да и значительно старше, понесшие столько горя и несправедливостей от советского режима, гораздо более терпимо относятся к нашему коммунистическому прошлому, чем люди более молодые, люди следующего поколения, вышедшие из комсомола, сделавшие карьеру и не испытавшие, что значит социальная второсортность.

Это своеобразный феномен российской интеллигенции. На грани 1950-х – 1960-х годов я работал во Франции с группой русских инженеров, потерявших в России все и вынужденных эмигрировать в 1920-е годы. Их никогда не оставляли мысли о России, и большевикам они многое простили за то, что эти самые злодеи-большевики сумели сохранить целостность страны. Мне кажется, что сегодня они относились бы так же, как и я, к ныне власть предержащим, которые из-за своей корысти пожертвовали страной, превратив ее в мировое захолустье.

Я думаю, что за представление о самоценности России, я бы сказал, – за чувство России как высочайшей ценности, мы должны благодарить своих родителей, тех, кто нас воспитал и сумел научить относиться с уважением и любовью к духовным традициям нашего народа. Именно благодаря этому мы способны более объективно оценивать происходившее и происходящее.

Вот почему я с полным правом могу говорить о моих сверстниках, что это было поколение патриотов и тружеников, как и поколение наших отцов и наших дедов. И поэтому рассказ о моем поколении так важен для тех, кто однажды примет от нас эстафету.

И я верю, что эта передача эстафеты произойдет.

И молю Бога, чтобы принявшим эстафету было легче, чем нам. Хотя как раз в этом я и сомневаюсь.

О судьбе первого издания моей книги и новых замыслах ее расширения

Судьба первого издания моей книги «Как далеко до завтрашнего дня…» достаточно печальна. По моим данным, она так и не дошла до читателя. В продажу книга не могла поступить и не поступала, так как на ней стоял гриф «бесплатно». В библиотеках я ее тоже нигде не нашел. Даже в «Ленинку» я подарил собственный экземпляр. Это означает, что издатель не сделал обязательной рассылки! Я знаю только судьбу тех экземпляров, которые мне были выданы в качестве авторских. Я знаю об интересе к этой книге у моих знакомых, которым я ее подарил, и знакомых моих знакомых, которые ее брали читать.

Что случилось с книгой в наше смутное время, я могу только гадать или строить гипотезы, проверить которые не в моих силах.

Убедившись в том, что книга не дошла до читателя, я с помощью моих друзей на Физтехе, запустил книгу в систему Интернет – на русском языке, естественно! И тут начались чудеса: возникла своеобразная аудитория. И не только в России, и главным образом не в России. Стали приходить письма из Европы, Америки, Австралии. Так, у меня лежит список опечаток, который мне прислал австралиец. Одному коллеге из Пущино на Оке пришла распечатка книги на принтере из Калифорнии и т. д.

Сколько русских разбросано по белому свету! И им моя книга оказалась нужной – они ее читают, это лучшая оценка затраченного труда. А по милости издателя (книга издана за счет фонда господина Сороса) в России ее нет!

И тогда я решил, что надо готовить новое издание. Для этого оказался подходящий повод: в 1997 году мне исполнилось 80 лет, и МНЭПУ собирается переиздать небольшим тиражом кое-что из мной написанного. И прежде всего, «Свободные размышения».

Но прошло уже много лет после завершения работы над первым изданием. Я ее закончил словами: «А теперь мы живем уже в другой стране». И это действительно так. Мы не только расстались с романтизмом первых лет перестройки. Мы пережили шесть самых трудных лет моей жизни – на фронте было куда легче! Да и в голодное послевоенное время – тоже. Нам всем предстоит научиться жить по-новому! И в новом издании невозможно ограничиться одним исправлением опечаток.

Тем более что сегодня мы уже можем многое сказать о тех годах, которые прошли после кавалерийской атаки, после той чреды глупейших ошибок, которые принято называть перестройкой. Говорить о них мы способны как бы со стороны, с позиции наступающего нового века. Смотреть на эти годы как на прошлое, как на partizip zwei, хотя и сами все это пережили. Многое из того, что произошло, теперь стало гораздо понятнее. Вот почему я и написал, по существу, еще одну новую книгу как вторую часть «Свободных размышлений», которую и назвал по-новому – «В преддверии нового века».

Но я решил ничего не менять в начальном тексте первой части, т. е. теперь уже в первом томе «Свободных размышлений». Моя книга, как я уже говорил, это своеобразный документ. Потому-то я и решил написать еще одну новую книгу как естественное продолжение той, которую я назвал «Как далеко до завтрашнего дня…». В ней должно содержаться не столько описание собственной жизни, сколько размышление о происходящем и будущем. Это собрание накопившихся замечаний и мыслей о том, что происходит в нашей стране, в мире. Мысли о том, что может ожидать Россию.

Последнее я считаю особенно важным: у России и моего народа еще сохранилась возможность выбора. И упустить эту возможность нельзя!

Этот выбор предстоит сделать не правительству, не властным структурам, а нации. И, может быть, моя книга, если она дойдет до читателя, хоть как-то поможет сделать ВЫБОР.

Попробую еще раз оглянуться назад

Сегодня в нашей стране принято говорить только о рынке – механизме, который считается (во всяком случае, в «приличном обществе») панацеей, предохраняющей страну от всех экономических и прочих неурядиц. И эта ограниченность образа мышления ставит порой непроходимые заслоны на пути дальнейшего развития России. Нас кое-чему уже научил накопившийся опыт. Во всяком случае, мы постепенно, как мне кажется, начинаем понимать нашу ограниченность и ее следствия.

Любой пройденный жизнью путь требует осмысления. И, оглядываясь назад с позиции последних лет проходящего века, мы многое видим по-другому, по-иному и оцениваем происшедшее, чем еще пять-семь лет назад. Рассуждения о пройденном дают нам новое видение настоящего, и хотя они вряд ли позволяют избежать очередных ошибок – «история никого никогда ничему не научила», так, кажется, говорил Гегель, – но во всяком случае дают возможность более реалистично оценивать очередные «реформы» и их перспективы.

Но бывает и так, хотя это случается гораздо реже, что те суждения, которые были однажды высказаны и продуманы, находят в сегодняшнем дне свое подтверждение. Тогда такая ретроспектива приобретает особое, уже практическое значение и дает новые аргументы для оценок современного, а особенно возможного в будущем состояния общества и его тенденций и возможностей развития.

Я уже рассказал в моей книге о том, как однажды вечером я возвращался вместе с покойным академиком Глушковым с очередного заседания ВПК или какой-то из ее подкомиссий. Тем поздним вечером или, скорее, уже ночью, пересекая Красную площадь, мы говорил о многом. Но главным мотивом была проблема конвергенции социалистической, жестко управляемой экономики и либеральной рыночной. Тогда эта тема волновала многих, и в наших кругах шли постоянные дискуссии. Не диссидентские разговоры на кухне, а в аудиториях, на научных семинарах. Серьезные научные дискуссии, носившие вполне конструктивный характер. Мы говорили о программном методе, его сочетании с механизмами рыночного типа и т. д. и т. п.

Более того, мы писали записки в «директивные органы» и даже статьи в научные журналы, посвященные проблемам конвергенции, хотя само слово «конвергенция» считалось в ту пору одиозным и не использовалось в нашем лексиконе. Другое дело, что эта деятельность не приносила видимых результатов. Тем не менее этими дискуссиями была подготовлена почва, которую не пожелали использовать пришедшие к власти «демократы» (точнее, деконструктивисты, как мы их называли), попытавшиеся взрастить новые овощи на старой глине.

В те годы господствовало достаточно примитивное представление о возможности такой конвергенции. Чаще всего думалось и говорилось о возможности равного сочетания социалистических (преимущественно плановых) и рыночных принципов хозяйствования и о том, что такая конвергенция может быть реализована «одномоментно», прямым решением директивных органов. Я думаю, что примерно в таком духе думал и А. Д. Сахаров. Мне пришлось не однажды с ним дискуссировать на эту тему, но он не принимал моих возражений.

Я же полагал и полагаю, что прямая конвергенция невозможна в принципе. Это не только очень сложно технически, но и ментально, особенно после 70 лет Советской власти: в то время мы были более чем не подготовлены к восприятию каких-либо организационных элементов капитализма. В этом наша перестроечная ситуация качественно отличалась от тех лет, когда Советский Союз переходил к нэпу, когда еще были живы традиции индивидуального хозяйствования. И в то же время я был всегда убежден, что будущая структура экономики необходимо должна быть сочетанием плановых (и жестко управляемых) и рыночных начал. Только такой путь симбиоза может сделать экономику эффективной и способной преодолевать кризисы, непрерывно возникающие как в социалистической, так и в рыночной экономике. Однако он будет длительным и тернистым. Предстоит еще решить множество проблем как организационного, так и методологического плана.

И этот симбиоз должен быть совсем иным, чем думали Сахаров и многие из тех, кто всерьез задумывался о проблеме конвергенции.

Свою систему взглядов тех лет я описал в книге «Социализм и информатика», изданной Политиздатом. Это была последняя книга, которую я написал при «социализме». Конечно, за те 9–10 лет, которые прошли с того времени, мои взгляды определенным образом эволюционировали. Но та книга была важным этапом их формирования. И все последующие рассуждения были развитием того, что в ней изложено.

Но размышления на эту тему начались гораздо раньше. И важнейшим инициатором этих размышлений были проблемы развития научно-технического прогресса и внедрения высших технологий – проблемы, с которыми я и мои коллеги были непосредственно связаны.

Развитие научно-технического прогресса, этой основы существования человека, – естественный, я бы даже сказал, природный процесс, одна из составляющих общего процесса развития биосферы. Это природная особенность ее элемента – человека создавать «вторую природу», так же как охота является природной особенностью волка. Развитие техники и науки, которая в последние несколько столетий определяет развитие техники, непрерывно меняет структуру общества, навязывая ему определенную форму организации.

Развитие науки и техники – это двуликий Янус, это источник прогресса общества, но и потенциальных опасностей, а может быть, и гибели. Однако остановить процесс технологического развития производства и общего технического обеспечения жизнедеятельности человека не только смертельно опасно, но и невозможно! Человек создавал и будет создавать «вторую природу». Центральная проблема будущности цивилизации – овладеть ею. То есть использовать ее для укрепления гомеостаза человека как вида, а не как причину его возможной деградации. И сделать это можно только сообща, всем человечеством, – еще один аргумент в пользу конвергенции.

В том круге специалистов, который был моей интеллектуальной ойкуменой, эту истину поняли уже довольно давно. Во всяком случае, ту истину, что именно научно-технический прогресс становится главным фактором развития экономики. Об этом говорили и публиковавшиеся тогда цифры. Уже в 60-е годы экономический рост развитых стран, в том числе и Советского Союза, более чем наполовину был обязан развитию техники. И мы, во всяком случае те, кто занимался проблемами использования вычислительной техники и новыми технологиями, понимали, что отставание в темпах технологической перестройки страны – смерти подобно! Я об этом уже говорил в этой книге, когда рассказывал о развитии вычислительной техники в бывшем Советском Союзе. Уметь подковать блоху – это еще только начало дела. Главное – научиться тиражировать эту подкову и чтобы после подобной операции блоха сохраняла способность прыгать!

Кроме того, переход к новым (как теперь говорят, высшим) технологиям, использующим компьютеры, с миниатюризацией элементов и т. д. требует иной социальной структуры общества, изменяет требования к людям, их культуре, образованию. Я отмечу лишь несколько особенностей той социальной и цивилизационной перестройки, которая необходима для успешного функционирования общества, владеющего высшими технологиями. И мы увидим, сколь они противоречивы. А значит, трудны для реализации.

Первое – высочайший уровень технологической дисциплины. Это уже не просто аккуратность. В число общечеловеческих ценностей должен войти принцип: «Высшая оценка человека – его способность хорошо выполнять порученную работу».

Второе – принцип западного либерализма: непрерывно искать новое во всех сферах деятельности.

Третье – старинный принцип русского крестьянина: жертвовать всем ради рождения и умножения семенного материала. Только теперь семенной материал – это знания, образование, мастерство, культура.

К этому я бы еще добавил: культ мелочей. Педантизм не очень свойствен русской натуре, но без него не добиться нужной чистоты материала и конкурентоспособности нашего производства. Говоря о привычке к чистоте, я вспоминаю мою бабушку, которая говорила, что культурный уровень семьи она определяет не по богатству квартиры, а по чистоте уборной.

Без совмещения подобных принципов овладение «второй природой», без чего нельзя представить себе общество будущего, мне кажется иллюзорным. А их совмещение требует направленной деятельности государства и гражданского общества, специальной программы и усилий всей нации. Может быть, такая программа в контексте формирования конвергенции и превращения планеты в единый организм и есть главная задача государства.

Наш путь в постиндустриальный мир

Наступление нового этапа в развитии человечества – это объективный факт: общество стремительно развивается, и постепенно наша планета превращается в единый организм, т. е. в систему, которой свойственны определенные общие цели и определенные возможности им следовать. Эта трансформация планетарного сообщества, в котором новые технические свершения, по-видимому, приведут к глубокой перестройке всей системы общественных отношений, перед каждым народом, перед каждой страной ставит множество труднейших вопросов. На Западе это явление было замечено еще в начале 60-х годов и получило целое течение научной мысли, получившее название «постиндустриального».

Проблема конвергенции, т. е. включение нашей страны в качестве равноправного партнера в мировое сообщество, является наиболее фундаментальным среди вопросов, относящихся к переходу России в постиндустриальный мир, который не произойти не может. Вопрос лишь в том, в каком качестве мы перешагнем этот рубеж.

Во второй половине 60-х годов в России еще не знали словосочетания «постиндустриальное общество». И мы проигнорировали тот факт, что на Западе, прежде всего в Западной Европе, особенности постиндустриального общества обсуждались весьма интенсивно. Однако все то, чем мы занимались и о чем мы думали, было, по существу, обсуждением того, что теперь называют этим термином, и того пути, который предстояло пройти Советскому Союзу для того, чтобы вступить в совсем новую фазу развития человеческого общества (если бы власти тогда прислушались к нашим голосам!). Это новое общество, вероятно, должно быть очень мало похожим и на советский социализм, и на капитализм американского образца. На этот счет у нас было в ту пору много разговоров. И еще раз я хочу подчеркнуть, что это была не диссидентская болтовня на кухне, а серьезная научная деятельность. Которую, правда, мы не стремились особенно афишировать.

Был еще целый ряд обстоятельств, которые инициировали подобную деятельность. Пожалуй, прежде всего, это судьба нашей вычислительной техники, то есть того дела, которым мы непосредственно занимались. Но одной из важнейших тем нашей дискуссии были, конечно, разговоры и о косыгинской реформе, и о первых шагах, сделанных на этом пути в нашей стране. Эти шаги вызывали определенный оптимизм и надежду на то, что «там, наверху» начали кое-что понимать!

Впрочем, этот оптимизм скоро улетучился: как и теперь, «там, наверху» никто не захотел трезво смотреть на реальность и вдуматься в то, что происходит в окружающем нас мире, и в открывающиеся возможности. Многие из нас прекрасно понимали, что в наступающую эпоху Советский Союз не может не стать интегрированным в единую мировую экономическую систему: оказаться вне ее означает переход нашей страны на периферию мирового развития. Но такая включенность потребует качественного изменения всей общественно-экономической системы нашего государства, и прежде всего управления экономикой. И произойти в одночасье не сможет. Понадобятся незаурядные интеллектуальные и организационные усилия.

Бесспорным пионером подобных разработок был Ю. П. Иванилов, профессор кафедры математики МФТИ, мой ученик еще по Ростовскому университету, где я руководил его дипломной работой. Он был моим аспирантом, и к обеим его диссертациям – кандидатской и докторской – я имел определенное отношение. Позднее он стал депутатом Верховного Совета РСФСР, а затем и России. Вскоре после расстрела Верховного Совета он скончался вследствие тяжелой и неизлечимой болезни. В последние годы его жизни я очень внимательно следил за развитием его идей, что оказалось для меня весьма полезным: я многому выучился у своего ученика.

Ю. П. Иванилов первым сформулировал концепцию программного метода управления народным хозяйством, как теперь принято говорить – программно-целевого метода, и управления разработкой сложных технических комплексов. Свой первый доклад на эту тему он сделал на моем семинаре в Вычислительной центре Академии наук в 64-м или 65-м году. Позднее независимо или почти независимо над близкими идеями работали академики В. М. Глушков и П. Н. Поспелов. Их перу принадлежат серьезные книги, которые, увы, сегодня стали уже невостребованными. В этих книгах разработаны основы технологии формирования и управления программами развития. Но в идейном плане, как мне кажется, Ю. П. Иванилов пошел дальше уважаемых академиков: его интересовали соревновательные (по существу, рыночные) механизмы реализации государственных программ. А это и есть один из важнейших путей к конвергенции.

В те годы я испытал прямое влияние своего бывшего ученика. Именно в процессе разговоров с Ю. П. Иваниловым я понял: ключ ко многим проблемам управления лежит в том, что всякая сложная система, будь то государственная или корпоративная, по природе своей всегда иерархична. И интересы (цели) разных ступеней иерархии никогда не совпадают, хотя в большинстве случаев и не противоречат друг другу.

Этими вопросами заинтересовался ныне покойный профессор Юрий Борисович Гермейер, бывший тогда в МГУ заведующим кафедрой исследования операций. И я думаю, что наша совместно опубликованная работа была первым шагом в разработке новой теории управления системами, обладающими иерархической организацией. Позднее эта работа получила новое и широкое развитие в школе Юрия Борисовича и завершилась незадолго до его кончины замечательной монографией «Теория игр с непротивоположными интересами».

Но все, о чем пока шла речь, это теория или даже, скорее, – философия. Но еще более важный вопрос: какие шаги необходимы для того, чтобы вступить в этот новый, малопонятный конвергентный мир. Причем вступить спокойно, без катаклизмов и революций. Об этом тоже шли дискуссии. Особенно много я обсуждал подобные вопросы с Ю. П. Иваниловым и Ю. Б. Гермейером, и эти разговоры во многом помогли мне сформировать мою позицию в этом сложнейшем политологическом вопросе.

Я пришел к убеждению, что наш русский, или точнее – советский, путь в постиндустриальную эпоху лежал через ликвидацию отраслевых монополий, через создание государственных, но практически независимых корпораций, способрных конкурировать на рынке. И внешнем, и внутреннем, и между собой, в частности. Одним словом, должно быть организовано нечто подобное синдикатам времен нэпа. На их фоне могла развиваться и частнопредпринимательская деятельность, без которой создание рыночных механизмов и, главное, соответствующего менталитета невозможно! Но каркас, управлемый системой государственных ивестиций, способный формировать и реализовывать государством утвержденные программы развития, было необходимо сохранить при любых перестройках. И не просто сохранить, но и усовершенствовать на основе всей той управленческой науки, которая к этому времени была развита у нас в стране. Я подчеркну – у нас в стране.

Во второй половине 80-х годов в перестроечный период я написал обо всем этом докладную записку М. С. Горбачеву и встречался с ним дважды. Конечно, эти разговоры были мимолетными, но в одной из встреч я сказал буквально следующее: пока у Вас в руках императорская власть, ликвидируйте монополию отраслей – она губит саму возможность нашего технологического соревнования с Западом. К сожалению, на эту мысль, неоднократно мной высказанную, никто не обратил внимания. Хотя я подробно об этом написал в двух своих книгах, вышедших еще при «социализме» – «Социализм и информатика» и «Пути становления».

Я убежден в том, что эти идеи не потеряли актуальности и сегодня.

Деформация общественной жизни

Я всегда очень настороженно воспринимал перестроечную деятельность М. С. Горбачева и той группы лиц, которые стояли во главе государства, и тем более той группы интеллигенции, которую теперь принято называть «прорабами перестройки».

Мы были знакомы с М. С. Горбачевым давно, с середины 70-х годов, когда он был еще секретарем Ставропольского крайкома КПСС. И его деятельность на этом поприще вызывала во мне чувство уважения: он не просто хорошо знал все, что касается края и его многогранного хозяйства, он и по очень многим другим параметрам превосходил своих коллег, занимавших в партийной иерархии аналогичное положение. А секретарей обкомов я видел на своем веку достаточно много. Да и на посту секретаря ЦК по сельскому хозяйству, когда мне тоже приходилось с ним встречаться, его суждения мне казались вполне разумными и профессионально взвешенным. Но вот во главе перестроечного процесса нашей громадной страны?

Я с грустью стал убеждаться в том, что «не по Сеньке шапка!»

Впрочем, как и у тех, кто его вскоре сменил. Я, как и все люди моего круга, понимал необходимость и неизбежность глубоких перемен. Они не могли однажды не произойти. Но теперь я подозревал, что у Горбачева и его коллег по перестройке нет ясного представления о том, какое общество они хотят видеть на финише перестроечного процесса. И что он хочет, собственно, перестраивать и зачем! Он не мог этого разъяснить народу, без помощи которого любые изменения подобного масштаба не могли завершиться успехом.

Но особенно я не доверял тем, кого тогда называли «прорабами перестройки». Они, как правило, были диссидентами, т. е. разрушителями. И в большинстве своем преследовали свои личные цели. Я их органически не принимал, ибо всегда искал конструктивные решения, и избегал с ними контактов. Если говорить откровенно, то я был «генетическим оппортунистом».

Но тем не менее, как и у большинства людей интеллектуального труда, во мне до поры до времени жила надежда, что по крутой и скользкой лестнице истории мы будем вместе с Горбачевым подниматься все-таки вверх. И наша наука еще стране пригодится. Поэтому, несмотря на уход многих сотрудников Вычислительного центра в коммерческие структуры и их отъезд за рубеж, я еще целый ряд лет продолжал свою традиционную научную деятельность, связанную с компьютерной имитацией биосферных процессов, и одновременно принимал участие в различных публицистических начинаниях, в том числе и тех, которые были организованы все теми же «прорабами». Хотя и пытался искать альтернативные варианты реформации общественной жизни.

Но где-то на грани 80-х и 90-х годов я понял важную для себя истину: то, что называлось перестройкой (и особенно ее ельцинское продолжение), так, как она проводилась, – это в действительности крутая и скользкая лестница, ведущая, однако, не вверх, а вниз. Она очень напоминает ту лестницу в Свердловске, по которой однажды спускался последний властитель России. И новый президент, теперь уже Президент России, начал спуск по той же лестнице. Появилось много партий, также не имевших ясных горизонтов, активно имитировавших общественную жизнь. Средства массовой информации пугали возможностью реставрации коммунистического образа правления. Но коммунисты оказались хитрее: понимая, что их опоры крайне слабы и они не смогут что-либо изменить в текущем ходе событий, просто отказались выигрывать уже выигранную партию. На месте Зюганова я, наверно, поступил бы так же: лучше сохранить себя главой оппозиции, чем лишиться всего и покинуть уже навсегда политическую рампу.

Хотя такое поведение и было чистым и малоуважемым политиканством.

В то же время политическая борьба, как теперь мы понимаем, постепенно перестает быть борьбой партий, а тем более идеологий, и постепенно приобретает все более клановый характер, когда вопросы идеологии, будущности России как государства, национальной культуры и даже простого выживания нации отходят куда-то на периферию интересов и действий руководителей.

Все это происходит на глазах у нас всех и становится понятным самым широким массам. В 90-х годах Россия вступила в эпоху «борьбы семей», если пользоваться языком сицилийской мафии.

Но ведь вечно так продолжаться не может.

Какова судьба наших «деформаторов» и реформ? Куда они нас приведут?

Я пробую играть в оракула

Для того чтобы жить полноценной жизнью, надо хоть как-то представлять свое будущее. И каждый человек так или иначе об этом думает.

Но публично предсказывать будущее, а тем более будущие контуры развития нашего общества в нанешний век стремительных перемен – дело более чем сомнительное и неблагодарное. И все же следование вдоль узкой тропы над пропастью без попытки увидеть то, что находится хотя бы на метр впереди, еще гораздо хуже, ибо такое движение смертельно опасно!

Вот почему я и предпринял такую попытку. Но для того, чтобы не оказаться в положении фантазера или пересказывателя чужих работ, я провел достаточно подробную ревизию того, что писали о нашем возможном будущем те, кто считал себя футурологами или политологами. Я обнаружил ряд мыслей, корреспондирующих с моими соображениями. Однако моя позиция, которая определялась моими профессиональными навыками, не была тождественна ни одной из прочитанных мной работ. Тогда я рискнул изложить собственные взгляды на эту проблему и написал в середине 1996 года соответствующую работу.

Ее сокращенный газетный вариант был опубликован в газете «Зеленый мир» и имел заглавие «Агония России» с подзаголовком «Есть ли у России будущее». Полный текст этой работы был опубликован профессором В. Т. Логиновым в издательстве «Апрель» за счет Горбачев-фонда – Михаил Сергеевич оказал мне еще одну услугу. Работа была издана в виде небольшой книги объемом листов в шесть-семь под названием «Есть ли у России будущее».

Несмотря на ничтожный тираж, она получила в определенных кругах весьма заметный резонанс и мгновенно разошлась, хотя ни с какой системой распространения В. Т. Логинов не был связан – книга продавалась только в Горбачев-фонде. Какое-то количество экземпляров приобрел даже Совет Федерации. Я получил довольно много откликов.

В это же время Международный Зеленый Крест (МЗК) вместе с Советом Земли, готовясь к очередному международному конгрессу того типа, который состоялся в Рио в 1992 году, начал работу над Хартией Земли. Как Президент МЗК М. С. Горбачев высказал, на мой взгляд, весьма разумное предложение: чтобы каждая национальная организация Зеленого Креста описала свое представление о современной планетарной ситуации. Такое предложение имело ко мне как Президенту Российского Зеленого Креста прямое отношение.

По существу, текст, опубликованный под заглавием «Есть ли у России будущее», и был тем материалом, который нужен политикам (к сожалению, работа над Хартией Земли велась преимущественно политиками). Однако его объем во много раз превосходил требуемый – политики просто бы не стали читать подобную книгу. Поэтому мне пришлось ее не просто переработать, но и сократить раз в десять. В таком виде после перевода на английский язык она и была представлена в МЗК. Впрочем, я не думаю, что мой текст пригодился кому-либо из политиков. Политики всюду остаются политиками, даже тогда, когда пытаются писать Хартию Земли: объективный системный анализ проблемы их интересует мало, у них есть собственные задачи. Но, честно говоря, и не о них я думал, когда работал над этим текстом.

О пользе юбилеев и отраде стариков

С годами постепенно уходят все привычные радости жизни – путешествия, праздники, а тем более спорт. Такова логика жизни. Потому так важно стремиться в старости сохранить то немногое, что сохраняет у человека желание жить и что так хорошо выражено в нехитрой строчке детской песенки:

«…завтра будет день опять!»

Более сорока лет тому назад ко дню рождения своего приятеля Игоря Павловича Любомирова, ныне, увы, уже покойного, я написал такие шуточные стихи:

Уж сорок лет, ну что ж, немало

Прожил на свете, старина.

Уж можешь вспомнить – как бывало,

Как в наше время, как она…

А та – другая – хватит, други,

Тревожить старые заслуги.

Их нашим женам не снести,

Так помолчим для ясности…

Да, в то время сорок лет казалось достаточно почетным возрастом, и мне даже не приходило в голову, что это еще только тропа восхождения и даже отнюдь не зенит! До него в 1956 году было еще далеко. Очень далеко!

* * *

Наступающие годы я начал по-настоящему чувствовать, пожалуй, только лет после семидесяти, когда подступившие хвори резко ограничили мою активность. Вот тогда определяющим стимулом моей жизни стало ощущение нужности – нужности того, что я делаю, того, что я пишу, о чем размышляю. Другими словами – существование людей, которым интересно, что я им говорю.

Раньше, когда я был моложе, у меня преобладали другие стимулы. Нет, не соображения карьеры. Они никогда не играли заметной роли в моей жизни. Мне не раз предлагались почетные и значимые должности, и я всегда отказывался. И не случайно я был первым из действующих членов Академии, который воспользовался новым законом и в 1986 году ушел в отставку со всех административных постов.

Пожалуй, главным для меня всегда был «интерес» – мне хотелось что-то понять непонятное, взглянуть на старые вопросы в новом ракурсе… И, что греха таить, был еще чисто спортивный интерес – оказаться «первопроходимцем», как сказал бы мой дед. А я бы сказал, наверное, точнее – стремление к самоутверждению.

С годами это стремление к самоутверждению исчезло полностью. Уже незачем стало «самоутверждаться». На нисходящей ветви жизненной траектории самоутверждение уже не нужно! Но вот вопрос – сколь нужно людям то, что я делаю, стал постепенно главным в моей жизни. Уж очень противно на старости лет, доживая жизнь, тратить остатки сил на то, что никому не нужно! И я считаю, что величайшим счастьем, выпавшим на мою долю, оказалось то, что мои размышления, переложенные на бумагу, находят «потребителя». Черт с ней, с немощью. Сохранилась бы голова!

Я начал свое повествование с памятной ночи на берегу Ладожского озера. Наедине с Природой я никогда не чувствовал себя одиноким. Именно тогда, когда я оказывался по-настоящему наедине с самим собой, когда исчезало все отвлекающее, у меня появлялись желания и свежие мысли.

И теперь, в 1990-е годы, после всяких операций, я старался, по возможности, жить за городом, и Ладожское озеро мне заменили загородная тишина и… компьютер – мой молчаливый собеседник и хранитель моего «я».

* * *

Итак, 23 августа 1997 года мне стукнуло 80 лет. Мы с женой никого не приглашали в гости, но знали, что к нам в Абрамцево, несмотря на дальнее расстояние, кто-то приедет. Ожидали приезда детей и внуков, может быть, и кого-нибудь из старых друзей.

Я сел за руль своего старенького «жигуленка», и мы поехали на рынок – он у нас в Хотькове ничуть не хуже московского. Жена закупила всякой снеди – а вдруг будет нашествие?! И оно действительно состоялось: за два дня, субботу и воскресенье, через нашу дачу прошли 104 человека. У нас в это время гостила племянница жены, и они с честью смогли отразить это «нашествие» – мне кажется, что все оказались накормленными и напоенными.

Что греха таить, это «нашествие» было для меня подарком. Тем более, что оно было неожиданным. Может быть, это внимание близких и признание посторонних есть главная отрада стариков.

В сентябре произошли еще два значимых для меня события.

24 сентября в московском Доме ученых состоялось официальное чествование. Собралось много людей, и было сказано много хороших слов. А на следующей неделе в Ленинке, то есть в Российской государственной (Румянцевской) библиотеке, по инициативе ее дирекции и с помощью Вычислительного центра и МНЭПУ должна была быть организована выставка моих работ. Работники проделали грандиозную работу, собрав на стеллажах несколько сот моих публикаций. Но я оказался в больнице, и открытие выставки состоялось только в марте 1998 года. На открытие собралось более сотни человек, и тоже прозвучали всякие добрые слова.

Глава XVI. Сквозь девяностые годы

Краткий отчет о собственной жизни, какой она представляется ее «исполнителю»

О кошмаре шоковой терапии

Гайдаровские реформы поставили многих людей, занимавшихся научной и инженерной деятельностью, и вообще широкие круги интеллигенции на край финансовой и моральной катастрофы. И меня, в том числе. Встал вопрос о физическом выживании – чем кормиться. И это случилось на восьмом десятке лет, когда жизнь казалась окончательно устроенной и начинать что-либо заново уже невозможно!

До сего времени, получая академическую зарплату и пенсию по старости, я считал себя достаточно обеспеченным человеком: во всяком случае у меня не было необходимости думать о том, чтобы заработать на хлеб насущный. Более того, мы с женой каждую зиму имели возможность ездить в санаторий. И, что являлось для меня, вероятно, наиболее существенным фактором, была обеспечена стибильность моей жизни – я мог заниматься теми научными вопросами, которые я сам считал нужными. И, что самое главное в ощущении комфортности своей жизни, – я был убежден в том, что моя деятельность не только мне интересна, но и нужна моей стране, последнее всю мою жизнь играло важнейшую роль в моем мироощущении. То и другое рухнуло в одночасье.

Денег, которые я получал в Академии, моей пенсии и пенсии моей жены хватало не более чем на неделю. И то лишь на очень скромное питание. Накопления исчезли. Я чувствовал себя достаточно здоровым и готов был работать. Но что я мог делать? Не то, что нужно моей стране, моему народу, а то, за что платят деньги, необходимые для жизни! А это действительно становилось необходимым. Но мне было очень трудно понять, за что из того, что я умею делать, сегодня платят деньги.

Предстояло пережить кошмар лета и осени 1992 года, когда я понял, что означает «жить не на что!» – все, что я умею делать, мне не принесет ни гроша – не зря я относился с подозрением к действиям «прорабов перестройки» и пришедших им на смену «гайдрообразных». Передо мной встал реальный вопрос о чисто физическом выживании. И еще раз подчеркну: такое случилось на восьмом десятке лет моей жизни, когда казалось, что все житейские дела уже устроены. Я заметался. Какая-либо научная деятельность просто не оплачивалась: согласно мнениям властвующих «гайдарообразных», нам достаточно зарубежной науки. Публицистическая или лекторская деятельность еще как-то вознаграждалась. Но для этого надо было получить заказ, что совсем не просто в нынешних «рыночных условиях»! А ходить с протянутой рукой я позволить себе не мог. Да и не умел.

Но моя жена, слава Богу, не потеряла головы: видимо, ей помогла та деревня, в которой она пережила войну. Неожиданно наш дачный огород сделался реальной опорой, едва ли не самой важной. Моя жена завела кур – еще одна опора. Потом ветераны войны были освобождены от платы за проезд в городском транспорте и пригородных электричках.

Вот так мы и начали понемногу выкарабкиваться.

Это позволило мне летом 1992 года вернуться к мысли о написании книги, мысли, которая мне не давала покоя все те 50 лет, что отделяют меня от того июньского утра на берегу Ладожского озера, когда я впервые начал думать о КНИГЕ. Теперь у меня оказалось время и росла убежденность в том, что эта книга окажется нужной, если и не сейчас, то уже в скором времени, и я начал надеяться, что однажды смогу ее опубликовать. Не сейчас, конечно!

Но самое важное – у меня появилось ДЕЛО, и мне удалось убедить самого себя в том, что оно нужное. За лето 92-го года я написал основную часть той книги, для названия которой взял строчку из удивительного стихотворения Георгия Иванова: «Как далеко до завтрашнего дня».

О М. С. Горбачеве и иже с ним

Однаджы в начале осени 1992 года мне позвонили от имени Горбачева и попросили приехать на Ленинградский проспект в помещение Фонда Горбачева. Михаил Сергеевич меня встретил очень любезно, все-таки знакомы мы были уже почти 20 лет! И состоялся спокойный, содержательный и мне интересный разговор.

Речь шла о Международном Зеленом Кресте (МЗК), организации, которая должна быть создана по решению Международного экологического конгресса. Этот знаменитый конгресс проходил летом 1992 года в Рио-де-Жанейро на уровне глав государств. В Фонде Горбачева создавалась группа, которой предстояло выработать научную концепцию новой международной организации. Предполагалось, что президентом МЗК будет избран М. С. Горбачев, что и состоялось через несколько месяцев в самом конце 1992 года. Эта группа должна была помочь будущему президенту подготовить доклад на международном конгрессе, посвященном организации МЗК, который должен был состояться в Киото, предположительно в конце 92-го года. Мне было предложено войти в состав этой группы.

Я с удовольствием принял такое предложение. Оно не только соответствовало моим научным интересам, но и обещало определенные деньги, которых тогда так недоставало.

В течение осени 92-го года я написал довольно большую работу об особенностях и проблемах современного взаимоотношения Природы и общества, откуда следовали и основные задачи новой международной организации. К сожалению, текст работы не сохранился – при переходе на новый компьютер я, по небрежности, его не переписал. Но именно в этом докладе М. С. Горбачеву я сформулировал в более или менее законченной форме ту систему взглядов, которая легла в основу всей моей последующей методологической деятельности в области взаимоотношений Природы и общества.

Окончательная редакция подготовительного текста доклада Горбачева была сделана А. С. Ципко. У него была трудная задача адаптации идей, выработанных рабочей группой, состоящей из профессионалов, к аудитории и докладчику. Мне было приятно увидеть, что один из центральных выводов, который я сделал в своем тексте, – утверждение о том, что МЗК должен не столько заниматься отдельными частными программами (для этого существует множество других экологических организаций, начиная с «Гринпис»), сколько программами новой цивилизации XXI века и стратегией перехода общества в эпоху неосферы, – может быть, в несколько упрощенном виде нашел свое место в докладе Горбачева. И в последующей деятельности МЗК.

За эту работу я получил 1000 долларов, что и решило мои финансовые проблемы зимы 1992–1993 года.

Но М. С. Горбачев сделал для меня нечто гораздо большее, чем просто сняв своим предложением основную финансовую проблему той зимы или, точнее, отодвинув ее на некоторое время. Я ему действительно обязан, хотя и не только ему одному. И вряд ли он сам знает, как было важно его участие и что он для меня сделал в 1993 году. Но обо всем по порядку.

У меня было несколько урологических операций и два противоречивых диагноза. О последнем знала только моя жена. Весной 1993 года мне предстояла еще одна операция, и моя жена настаивала, чтобы ее сделали за границей, хотя у нас резать умели не хуже. Только потом я узнал, что был необходим некоторый третейский судья для решения вопроса о диагнозе. Таким третейским судьей мог бы быть крупнейший французский онкологический уролог, профессор Ле Дюк, работавший в госпитале Св. Людовика в Париже. Но поездка в Париж и операция во французском госпитале лежали за пределами моих любых мыслимых возможностей. Попытка получить какую-либо финансовую поддержку в Президиуме Академии наук была отвергнута с ходу – со мной даже не захотели разговаривать на эту тему. И ситуация казалось безвыходной. Но, оказывается, я ошибался: мир не без добрых людей. Как всегда, помощь пришла совершенно неожиданно и с той стороны, откуда я меньше всего ожидал ее получить.

Однажды я приехал на какой-то семинар в Горбачев-фонд и встретил Михаила Сергеевича. Он спросил меня о том, как я живу, и я поведал ему о своих медицинских горестях. Он отреагировал мгновенно: «Я сейчас позвоню Миттерану». И уже через несколько часов сказал мне о том, что Президент Франции отдал распоряжение, чтобы мое пребывание и операция в госпитале Св. Людовика были оплачены французским правительством.

После расстрела

В новогоднюю ночь 1993 года я поднял первый бокал и произнес достаточно лаконичный текст: чтобы в нашей стране не случилось 93-го года. В этот момент я вспомнил роман Гюго, и мне казалось, что самым главным пожеланием в это смутное время должно быть пожелание о том, чтобы в нашей истории не было ничего похожего на 1893 год во Франции!

Но, к сожалению, я оказался плохим оракулом.

У истории есть своя логика. И, вероятно, представляя себе эту логику, можно было бы заранее, задолго до октября 1993 года, предсказать ход дальнейших событий. Во всяком случае, задним числом мы видим эту логику. Я тоже ее видел, но надеялся, что мы сможем избежать кровавых событий.

Теперь я думаю, что расстрела парламента или некого заведомо небескровного развития событий не могло не произойти. Ситуация ожесточилась, и ощущение надвигающейся трагедии с каждым днем становилось отчетливее. Не могли люди, разрушившие Россию, точнее, Великий Советский Союз лишь во имя «гордыни своей», допустить существование властного, правящего и ответственного парламента. И вообще с кем-либо делиться властью и деньгами. Какой бы ни был наш Верховный Совет – я не склонен о нем и его председателе говорить что-либо лестное, – но тем не менее это был орган, представляющий нацию. И к нему следовало относиться как к верховной власти. Надо было уважать себя, свой народ, конституцию, наконец! Не позорить понятие демократии, ради которой однажды люди уже стояли у стен Белого дома. И не случайно все те, кого я знаю, к кому я относился с уважением, с кем я разговаривал в те трагические дни, воспринимали случившееся как катастрофу. После Октября 93-го мы стали действительно жить уже в новой стране.

А «победители» на самом деле оказались побежденными, побежденными презрением нации. И никогда и ничем им больше не завоевать ее доверие.

Расстрел парламента – это и есть еще одна национальная катастрофа, эхо которой будет слышаться много лет, а может быть, и поколений. И ужас заключается в том, что катастрофа была предопределена. Логика истории такова, что тот финал Верховного Совета, который произошел в 93-м году, был наиболее «естественным» продолжением беловежской трагедии и вползанием слабого, противоречивого тоталитаризма в нашу жизнь.

Сейчас распространен афоризм: большевиков-коммунистов сменили большевики-демократы, среди которых был и отвратительный «правозащитник» Ковалев, кстати, отнюдь не наихудший их представитель.

Но теперь, в преддверии 99-го года, мы уже можем сравнивать оба типа «большевиков». Теперь мы уже отчетливо видим, что первые были и умнее, и скромнее, и… честнее. Хотя их честность была также более чем относительна.

* * *

Ступени уходят вниз – это ощущение после расстрела Верховного Совета сделалось проклятием моей жизни. Оно лежало тяжелейшим грузом и питало чувство безысходности. И не только у меня.

Первое издание этой книги я закончил словами: «Теперь мы живем уже в другой стране». И действительно, расстрел Верховного Совета отделил прошлое от настоящего, и, тем более, от будущего. Это была еще одна национальная трагедия – именно так я и многие близкие мне люди восприняли то, что случилось осенью 1993 года.

Все мы, то есть те, которые так же, как и я, восприняли происшедшее, до расстрела еще надеялись, что с Россией не все покончено, что мы снова сможем встать на ноги и, самое главное, настанет время, когда у нас опять будет настоящая работа. То есть работа, нужная нашему народу, нужная нашему государству.

И хотя начиная с 1994 года в стране произошла относительная стабилизация, во всяком случае уменьшилась инфляция, обменный курс рубля стал более или менее стабильным, но эта стабильность не радовала, ибо столь же стабильными оставались спад производства, ухудшение условий жизни и общее ощущение безнадежности. Все более отчетливым становилось понимание того, что во власть пришли люди, не обладающие нужной управленческой квалификацией, недостаточно образованные, лишенные способностей системного мышления, страдающие в дополнение ко всему этому комплексом «самодостаточности». Но самое страшное – эти люди стремились к власти ради власти, а не ради собственной страны. Стало очевидным, что осенью 1993 года мы сделали еще один шаг по ступенькам вниз! И дело не только в экономике: правящая «элита» начала спуск по той лестнице в Екатеринбурге, по которой однажды начал спуск последний император России.

Итак, в новогоднюю ночь наступавшего 93-го я произнес тост, смысл которого сводился к пожеланию того, чтобы наступающий год ничем не походил на французский девяносто третий! К сожалению, мое пожелание не сбылось. Конечно, не было барж с арестантами, которых топили в Луаре, но кровь все-таки пролилась. И не где-нибудь, а в столице моей страны.

Каждый год мы делали шаги по ступенькам вниз. И после нешего 93-го этот процесс ускорился. В 94-м году нас ожидали новые потрясения. Случилось страшное и непоправимое – чеченская война. Можно было понять Вандею, но понять чеченскую войну – невозможно! Неужели так никто и не будет судим за это? А сколько десятилетий над нами будет тяготеть образ этого преступления? А теперь и позора поражения. И не в Афганистане, а у себя дома. И синдром этой бессмысленной бойни будет определять судьбы, по меньше мере, целого поколения.

Последние выборы

Точнее, выборы 96-го года. Я надеюсь – удивительно, что я еще могу надеяться, – что выборы 2000 года состоятся, но кто знает! Расстрел парламента и чеченская бойня – страшные приметы сегодняшнего политического порядка. Но мне хочется верить, что Разум все-таки восторжествует и мы будем соблюдать конституцию, хоть какую, но нашу.

Итак, о выборах 1996 года.

В начале осени 1993 года меня выкинули из числа членов Президентского совета. И сделано это было вполне по-большевистски: когда у меня кончился пропуск в Кремль, мне его просто не продлили, сказав, что в списках на обмен меня нет. И, разумеется, никаких объяснений. Обидно было только последнее: мне казалось, что Филатов, который отвечал за Совет, – человек интеллигентный или, во всяком случае, умеющий себя вести. Больше я старался с ним не контактировать.

Но нет худа без добра: как я вскоре понял, мне в очередной раз повезло. Изгнание из Президентского совета оказалось для меня благостным. Об этом я подумал тогда, когда произошел расстрел Верховного Совета. Останься я в составе Президентского совета, мне бы пришлось последовать примеру ныне покойного Гефтера и подавать заявление о выходе из состава Совета. А я не люблю лишний раз мозолить глаза сильным мира сего! Но все-таки мне было весьма любопытно понять, за что я подвергся царской немилости. И мне кажется, что теперь я понимаю причину.

Все полтора года, что я был членом Совета, на всех его заседаниях я, как говорят в Одессе, «молчал, как рыба об лед». Я говорил лишь один раз, и то, отвечая на вопрос Б. Н. Ельцина. В этот момент обсуждался, как мне казалось, довольно странный вопрос: какие действия могут украсить имидж Президента? Борис Николаевич по неизвестной мне причине спросил меня о том, что я думаю по этому поводу. Я и сказал то, что я действительно об этом думаю.

По моему глубокому убеждению, всем нам, русским людям, необходимо видение перспективы и нам его сегодня не достает. И наше тяжелое положение не так безнадежно, как думают многие, и очень важно, чтобы первое лицо страны не только подтвердило этот факт, но почаще говорило об этом народу. И обосновывало бы это утверждение. Народ должен чувствовать, что у него есть мускулы, что он может еще многого добиться и что его ждут большие свершения. Мы не американцы и не можем замыкаться в семейных мелочах. Народу важно также знать, что есть на кого положиться!

В этот день я сидел за длинным овальным столом между двумя мэрами: слева был Собчак, справа – Попов. Когда я закончил свою 2,5-минутную речь, Собчак молча, но картинно воздел руки к небу: чего, мол, говоришь! А Гавриил Харитонович произнес довольно громко и однозначно осуждающе: «Ну, Никита Николаевич, Вы, как всегда, в своем стиле». На что я ему ответил (очень тихо): «А зачем меня сюда позвали, чтобы я был кем-то другим?»

Вот, как теперь я думаю, вспоминая выражение лиц Бориса Николаевича и кого-то из его советников, сидевшего тогда рядом с ним по левую руку, что именно за эту 2,5-минутную речь я и подвергся царской немилости. Бог с ними, с милостью или немилостью: сколь это все преходяще и незначительно на фоне того, что свершается в нашей стране, на фоне нарастающего горя народного.

После расстрела парламента, а тем более после начала чеченской войны меня охватило чувство отчаяния и беспомощности. Я не видел силы, которая была бы способна хоть как-то заметно вмешаться в ход событий. И, как мне кажется, ощущение апатии и безнадежности медленно, но неотвратимо вползало в души моих знакомых. Да и всех тех, с кем мне приходилось разговаривать. Я даже был еще относительно более оптимистично настроен, пытался размышлять и сочинять какие-то тексты.

Я думаю, что такое состояние было характерно не только для относительно узкого слоя академической интеллигенции, с которой я преимущественно и общался. Апатия начинала охватывать весьма широкие слои населения. Я это видел по тому, как проходили выборы Президента, по нежеланию обсуждать политические вопросы и по многим другим индикаторам. Как все это было непохоже на то, что мы видели в период перестройки, особенно в ее начальной стадии: эра надежд окончилась, и на много лет люди снова ушли в свои тяготы и горести. Главным сегодня в стране сделался вопрос выживания.

И вот настал 1996 год. Я надеялся, что выборы Президента как-то всколыхнут массы народные, возродят их активность. Но ничего не произошло. Народ понимал, что выбор проходил без выбора. Было ясно, что кто бы ни выиграл из числа баллотировавшихся, ничего существенно уже не изменится. Будет все идти, как шло.

Я на многое смотрел со стороны, и мне было забавно видеть, как пыжилась партия власти, как Зюганов старался не выиграть, и стало мне ясно одно: пока еще на Руси не появилось лидера и не произнесено СЛОВО, которое было бы способно подвигнуть народ на новые жертвы.

А без них не обойтись.

* * *

В первом туре я не ходил на выборы, хотя на выборах в Думу я голосовал за Явлинского, точнее, за его партию «Яблоко». Я не большой поклонник самого Явлинского. Мне кажется, что он тоже из «гайдарообразных», хотя, вероятно, умнее Егора Гайдара и более порядочный. Его последние акции в Думе заслуживают всяческого уважения, но от своей программы «500 дней» ему еще долго придется отмываться. Но дело не в Явлинском – его «Яблоко» занимает очень выгодную центристскую политическую нишу и импонирует широким кругам, прежде всего технической интеллигенции. Я думаю, что при некоторых обстоятельствах «Яблоко» могло бы иметь весьма сильный электорат.

В России существует обширный слой людей, практически лишенных перспективы. Это научная и инженерно-техническая интеллигенция и квалифицированный рабочий класс, то есть те люди, которым наша страна обязана становлением своей промышленности и своим образованием. Этот слой людей уже понимает общность своих интересов и мог бы стать настоящей опорой «Яблока», если бы программа и его лозунги были более адаптированы к интересам этого слоя. Это нетрудно сделать, ибо эти интересы никому и ничему из «яблочного» не противоречат и сделали бы программу «Яблока» не только более привлекательной, но и более научно обоснованной.

По моим оценкам, этот слой людей, не охваченных никаким политическим движением, составляет от 10 до 12 миллионов человек. Но к ним легко могли бы примкнуть и учительство, и работники медицинской сферы. Однако для этого надо хорошо подумать о тех лозунгах, которые должны обозначить цели партии. Успеет ли «Яблоко» это сделать?

Но во втором туре выборов мы с женой решили участвовать. И соображения, которые определили наши действия, были отнюдь не политическими, а скорее чисто эмоциональными. Было тошно смотреть на ажиотаж, поднятый для раскрутки Б. Н. Ельцина, рейтинг которого был поначалу одним из самых низких. Можно представить себе, сколько миллионов зеленых и других цветов бумажек получили СМИ за проявление верноподданничества. Хотя все было предрешено заранее.

Итак, мы проголосовали за Зюганова.

Хотя это тоже было донкихотство по всем статьям. Во-первых, Геннадий Андреевич как личность ничем не примечателен, так же, как и его угасающая партия. Они так и не сумели выдвинуть сколь-нибудь обоснованной и привлекательной для наших людей программы дальнейшего постиндустриального развития России. Его рейтинг держался довольно долго на хорошем уровне, но после телевизионного интервью этому неприятнейшему диктору, которого зовут Киселев, стало ясно, что Зюганов сам не хочет выигрывать. Вот после этого интервью мы и решили пойти на избирательный пункт и проголосовать за Зюганова.

Моя научная и всякая другая деятельность

Я ушел в отставку еще накануне перестройки, от меня отошли все административные заботы и по Вычислительному центру, и по кафедре, и я организовал для себя достаточно комфортную жизнь. Я мог бы больше не ходить к 9 часам на работу, у меня дома был компьютер, принтер и даже ксерокс – я мог обходиться без секретаря. В Вычислительном центре раз в неделю проходил мой семинар, и была интереснейшая программа дальнейших исследований. Я был не только свободен от каких-либо служебных обязательств, но и лишен забот о куске хлеба. Можно ли придумать более устроенную жизнь для ученого мужа!

Но постепенно, по мере развития перестроечного процесса, эта жизнь стала «усыхать». Люди уходили в поисках куска хлеба, который я им дать не мог. Семинары становились все более редкими и собирали все меньше людей. И понятно – заниматься даже интереснейшими научными проблемами на пустой желудок не очень получается. В результате я остался почти один на один со своим компьютером.

Но и это оказалось не очень страшным. У меня оставались два направления деятельности, которыми я мог заниматься в режиме «научного института, состоящего из одного человека». Это прежде всего методологические проблемы взаимоотношения Природы и общества, о которых я стал размышлять еще с конца 60-х годов. Второе направление – экологическое образование, значение которого стремительно возрастало.

Я опубликовал к тому времени в академическом издательстве две книги: «Человек, среда, общество» и «Алгоритмы развития», которые вышли достаточно большими тиражами и имели хороший отклик. У меня была пара статей в журнале «Вопросы философии», посвященных проблемам универсального эволюционизма. И мне предложили даже войти в состав редколлегии этого академического журнала – философы приняли меня вроде бы за своего.

В весеннем семестре 1992 года профессор В. С. Петросян мне предложил прочесть в Московском государственном университете курс лекций, посвященный проблемам универсального эволюционизма, а в осеннем семестре того же года я получил аналогичное предложение от Г. А. Ягодина и читал курс у него в Международном университете. На базе этих лекций мне удалось издать небольшую книгу «Восхождение к Разуму», которая сразу же разошлась.

Надо сказать, что успех моих лекционных курсов и быстрая распродажа «Восхождения к Разуму» меня воодушевили: значит, несмотря на все гайдаровские штучки, в стране еще сохраняются люди, которые готовы тратить деньги и читать книги методологического характера. И я решил привести в порядок накопившиеся мысли о методологических проблемах науки и взаимоотношения природы и общества.

В 1995 году я закончил большую монографию, в которой постарался связно изложить свою мировоззренческую позицию. Книга получила название «Современный рационализм». Издание 1000 экземпляров этой книги было оплачено Российским фондом гуманитарных исследований. Оплату издания еще одной тысячи экземпляров взял на себя Международный независимый эколого-политологический университет (МНЭПУ). Таким образом, «Современный рационализм» был издан в количестве 2000 экземпляров, что совсем неплохо для нынешнего времени. Я искренне благодарен покойному академику Никите Толстому и его заместителю профессору Семенову, а также ректору МНЭПУ профессору Степанову, оплатившим это издание.

Книга была распродана, и по инициативе Института философии и журнала «Вопросы философии» в 1996 году в Политехническом музее состоялся круглый стол с ее обсуждением. А совсем недавно, в 1998 году, издательство «АГРАФ» переиздало ее тиражом 3500 экземпляров под названием «Путь к очевидности». Таким образом, мои работы в области методологии в какой-то степени закрыли ту лакуну, которая образовалась в моей жизни, когда я потерял возможность проводить компьютерные исследования с помощью вычислительной системы, созданной нашим коллективом Вычислительного центра Академии наук СССР, поскольку это было рассмотрение, только в другом ракурсе, тех же проблем взаимоотношения Природы и общества. Тот факт, что эти работы оказались интересны довольно широкому кругу людей, служил стимулом к их продолжению.

Другим направлением моей деятельности сделалось экологическое образование. В этом была своя логика: наша работа с имитацией взаимодействия общеста и биосферы позволила нам увидеть огромные возможности современного естествознания для решения проблем экологии человека, то есть тех вопросов, которые необходимы для обеспечения жизни человека в его доме – биосфере. Наука не может и вряд ли когда сможет сказать, как должно быть устроено общество, как оно должно себя вести для того, чтобы наверняка обеспечить собственный гомеостазис. Но она способна уже сегодня сказать о том, чего делать нельзя! Мы имеем право и способны говорить о том, что необходимо, без претензии на достаточность наших утверждений!

Другими словами, современное естествознание способно указать, пусть не очень точно, ту запретную черту, которую люди не имеют права переступить ни при каких обстоятельствах!

Но где гарантия того, что люди будут слушать советы ученых и соблюдать предписанные ими табу, сколь бы ни были благородны и убедительны их суждения. И примеры нас многому должны были бы научить. Что более высокого и благородного было сказано по сравнению с Нагорной проповедью? Но разве это помешало уничтожению альбигойцев, кострам инквизиции и прочим преступлениям, которые делались под знаком Креста!

Значит, слов, однажды произнесенных, еще мало. Человечество должно быть убеждено в необходимости соблюдать эти табу, эти заветы, данные людям теми, кто владеет концентрированным опытом человечества, называемым научными знаниями. И необходимой образованностью и воспитанием должны обладать, в первую очередь, те, кто пишет законы, составляет программы экономического развития, служит в органах управления, судах… Одним словом, экологическими знаниями должны владеть люди гуманитарного образования!

Разумеется, подобная образованность не является достаточным условием обеспечения будущности человека (существуют ли они вообще?), но она является заведомо необходимым.

Так постепенно у меня рождалась идея эколого-гуманитарного образования. И такие мысли бродили не только у меня в голове.

Еще в период перестройки, то есть где-то во второй половине 80-х годов, вместе с ныне уже покойным известным биологом профессором Николаем Федоровичем Реймерсом на каком-то небольшом совещании мы обсуждали проблемы экологического образования. И оба сетовали на то, что наши гуманитарные специальности находятся очень делеко от тех проблем выживания человечества, которые беспокоят нас, естественников.

Мы сошлись на том, что в целом экологические проблемы – это прежде всего вопросы культуры, права, нравственности, поведения людей и т. д. Другими словами, любые экологические проблемы упираются в проблемы человека. И мы начали думать о том, какова должна быть структура гуманитарного вуза, занимающегося проблемами экологии. Но в современных условиях наши идеи нам казались абсолютной утопией. Особенно в период перестройки и надвигающегося кризиса всей нашей жизни, приметы которого становились все более и более зримыми. Мы оба были внутренне убеждены, что в нынешнее время организовать ничего подобного нельзя! Нельзя в принципе! Но, слава Богу, мы ошибались.

Оказывается, что подобные идеи уже бродили и в недрах Министерства высшего образования. И поэтому, когда нас пригласили принять участие в небольшом совещании на Люсиновской улице, организованном Станиславом Александровичем Степановым, и предложили участвовать в создании гуманитарного экологического университета, эти предложения упали на подготовленную почву.

Реализовывать задуманное казалось очень непростым делом, и я далеко не сразу расстался со своим скепсисом. Но я был покорен энергией и организаторскими способностями С. А. Степанова. И вот в один прекрасный день состоялось некое организационное собрание и «дележ портфелей» университета. С. А. Степанов был единогласно избран его ректором, профессор Реймерс – деканом экологического факультета, а я – президентом университета – должность на первых порах весьма малопонятная. В конце концов я стал председателем научного совета и чем-то вроде научного руководителя. На меня легла ответственность за разработку идеологии университета. И… процесс пошел, как говорил последний генсек.

В сентябре 1992 года в новый университет, который получил название Международного независимого эколого-политологического университета, был зачислен первый студент, в 1996 году мы выпустили первых бакалавров, а в 1997 году – первых специалистов с пятилетним сроком обучения. Несмотря на всю неопределенность обязанностей президента, университет сделался постепенно основным стержнем моей деятельности.

Почти одновременно – в начале 1993 года был создан Российский Зеленый Крест, и я был избран его президентом. А в конце того же года был создан ЮНЕПком, где я тоже стал президентом. Среди множества дел, в которые с 1994 года я оказался погуженным, главным для меня стало экологическое образование и методологические проблемы, с ним связанные. Я особенно ценил контакты с учителями, с теми замечательными людьми, которые в наш отвратительный век, лишенный духовной оболочки и светлых целей, продолжают оставаться самими собой и нести детям то настоящее, без чего человек не имеет права называться человеком.

Эта деятельность требовала публичных выступлений, участия в международных конференциях и т. д. В заключительной главе я приведу некоторые из ранее опубликованных мной текстов, имеющих отношение к экологическому образованию.

Итак, в 1994 году я снова оказался у ДЕЛА.

* * *

Но логика работы такова, что одна группа вопросов начинает поднимать смежные проблемы, и волей-неволей ты оказываешься во власти новых размышлений. Они касались судьбы моей Родины, особенностей нашего пути в последние десятилетия и возможных альтернатив нашего будущего.

Я не раз выступал с докладами и публичными лекциями, многое и напечатал. Но немало осталось и на твердом диске моего компьютера. Кое-что из неопубликованного я счел целесообразным включить в эту книгу.

Глава XVII. Девяностые годы

Взгляд и вопросы с рубежа веков

Вот и подходят к концу 90-е годы. Что нас ждет впереди? Какой будет судьба страны? Сможем ли мы выползти из той трясины, в которую нас погрузила история? Вот вопросы, которые волнуют нас всех и на которые немногие рискуют давать ответ.

Даже в самом страшном сне я не мог представить себе того, что случилось с моей страной, с моим народом. И вот сегодня, сидя в своей дачке в Абрамцеве и смотря на косые струйки дождя, которые закрывают окрестные холмы и размывают кромку леса, я невольно вспоминаю другой вечер, вечер глубокой осени 1942 года.

В старой покинутой избе, где-то недалеко от Шлиссельбурга, вокруг бочки, в которой гудели сухие еловые дрова, сидели несколько человек и слушали тревожную сводку Информбюро. На улице шел мокрый снег, было холодно и тоскливо. Мы только что пришли с аэродрома и отогревались около раскаленной бочки. Сегодня день был благополучный: все самолеты вернулись с боевого задания. Но особой радости никто не чувствовал – уж очень тревожные вести доходили до нас с другого конца огромного фронта.

Противник рвался к Волге. Оставались лишь какие-то островки, отдельные очаги сопротивления, отдельные дома, где наши люди стояли насмерть! Вот-вот и сбросят их в холодные осенние волжские воды. А что дальше?

В избе висело угрюмое молчание. Каждый из нас ушел в свои мысли, но все мы были там – на этих сталинградских островках безнадежного, как казалось тогда, сопротивления. А что будет дальше? Ну, будем драться, а все же, что будет дальше?!

Один старший лейтенант не выдержал висящего молчания, встал и подошел к уже потемневшему окну. «Нет, такого не может случиться!» Он ответил за всех нас.

Если бы сегодня я мог с такой же убежденностью произнести подобные слова! Я тогда, наверное, был бы счастлив.

Так что же случилось с нашим государством, как могло произойти такое, чтобы после грандиозной Победы, после того, как мы стали второй державой мира, мы вдруг в одночасье потеряли все: и могущество, и международный престиж, и более или менее обеспеченную жизнь – и превратились в жалкие задворки современного мира?

И самым страшным мне кажется еще не развал экономики. Главная наша беда даже не в слабости правительства, не в политиканстве правящей элиты, ее неспособности подняться до понимания национальных нужд. Самое страшное я вижу в апатии нации, в отсутствии настоящей Воли, самоуважения людей. Самое страшное – в чувстве безнадежности, которое охватило многомиллионный народ, чувстве, от которого опускаются руки. Так почему же это все произошло и почему этот обвал оказался столь стремительным?

Я много думал над этим вопросом.

Прежде всего, обвал произошел не в одночасье. Это был закономерный финал длительного процесса, который начался еще во времена Хрущева, а может быть, и еще раньше. И я называю этот процесс «системным кризисом». Так что же это такое?

Системный кризис

Кризис системы, или системный кризис, – такие словосочетания достаточно употребительны, когда они относятся к большим системам самой различной природы. Это могут быть крупные финансовые системы, экономические, социальные и т. д. Можно говорить и о государственной системе и ее кризисе.

Однако содержание этого понятия обычно не расшифровывается, и употреблять его можно в самой разнообразной тональности. Поэтому я начну с того, что попробую объяснить, какой смысл я буду вкладвать в понятие «системный кризис».

Итак, пусть речь идет о какой-либо большой системе, например, корпорации. Она имеет вполне определенный набор целей. Это прежде всего ее стабильность, положение на рынке, прибыли; система может обладать и политическими целями и т. д. Назовем эту систему системой А.

Для того чтобы система А могла достичь своих целей или хотя бы следовать по пути их достижения, необходима некоторая субсистема В. Это аппарат управления. Но это тоже некоторая система.

Любой аппарат управления состоит из людей. Перед каждым работником аппарата также ставятся определенные цели – совокупность его обязанностей, обеспечение которых необходимо (но необязательно достаточно) для достижения целей системой А. Однако у каждого человека, кто бы он ни был и чем бы ни занимался, есть и некоторые собственные цели, которые могут четко и не формулироваться. Но они объективно существуют и влияют на его поведение. И на качество его деятельности, направленной на обеспечение достижения целей системой А.

Важно заметить, что как следствие из сказанного у системы В возникают и собственные цели, и среди них особое место занимает стремление системы В сохранить свою стабильность, то есть самое себя. Таким образом, деятельность аппарата управления, то есть системы В, вопреки общепринятой точке зрения является сложным компромиссом между интересами системы А, что служит «табельной задачей системы В», и собственными интересами этой системы. И качество работы системы В, то есть функционирования системы А, зависит от структуры этого компромисса.

Это факт объктивный. Никогда или почти никогда не бывает так, чтобы интересы системы В полностью совпадали с интересами системы А. С этим фактом приходится мириться, но лишь до поры до времени.

Структура подобного компромисса, то есть соотношение интересов (целей) обеих систем, не остается постоянной. Вследствие различных причин она меняется со временем. И может случиться так, что собственные цели системы В будут превалировать над ее «табельными» целями (обязанностями). Другими словами, аппарат управления при определенных условиях начинает работать на самого себя! И может даже вообще начать игнорировать цели системы А, то есть свое истинное назначение.

Вот эта ситуация и называется системным кризисом. И в этой ситуации необходима перестройка аппарата управления и устранение факторов, мешающих выполнению его «табельных» обязанностей.

Причины возникновения системных кризисов изучены довольно плохо. И, как и вся теория организации, находятся на периферии политической науки (если она вообще ими занимается). Я думаю, что впервые начал интересоваться этой проблемой А. А. Богданов, основатель теории организации. Еще в 1911 году в своей «Тектологии» он обратил внимание на необходимость регулярно перестраивать структуру организации или, если использовать принятый мною язык, перестраивать или обновлять аппарат управления, то есть систему В.

Причиной системных кризисов могут быть гипертрофированные корысть или стремление сохранить status quo, ею может оказаться и прямая некомпетентность. Одна из возможных причин – непонимание интересов (целей) системы А в изменяющейся внешней ситуации или способов их обеспечения.

Системные кризисы – достаточно часто встречающееся явление. Их преодоление обычно требует перестройки структуры системы В, частичной или полной замены аппарата управления. Или изменения условий его деятельности.

Для подобной операции нужна еще некоторая система «высшего уровня». Это может быть совет акционеров или даже государство. Так, например, в начале 50-х годов, после смерти Генри Форда старшего, системный кризис поразил концерн Форда – он стал нести весьма ощутимые убытки. Тогда правительство США взяло на себя управление этим концерном. Был назначен новый исполнительный директор, новые ведущие менеджеры, и когда они выправили положение, сделав концерн снова конкурентоспособным, правительство прекратило свою опеку.

Системные кризисы могут возникать и на уровне государства. Здесь может быть много разных причин. Чаще всего это происходит тогда, когда система В, то есть исполнительная власть – президент или правительство, не могут правильно определить цели системы А или не понимают их. В этом случае они неспособны выработать необходимую стратегию достижения объективно существующих целей и сформировать работоспособный аппарат управления. Заметим, что долговременные цели системы А обычно бывают достаточно понятными (особенно в условиях войн или других кризисных ситуациях). Но вот та цепочка промежуточных целей, которые необходимы для их достижения, требует таланта, мудрости, бескорыстия…

Так вот, я думаю, что в нашей стране имел место глубокий системный кризис, в том самом смысле, какой был раскрыт в этом параграфе. Этот кризис порожден целым рядом причин, многие из которых по-настоящему не осмыслены и до настоящего времени. При этом не существовало системы высшего уровня, которая была бы способна вмешаться в развитие событий, внести определенные коррективы в структуру системы В и заставить ее работать по-другому. Понимание всех этих обстоятельств сегодня жизненно важно для нашего государства.

В самом деле, ведь этот системный кризис продолжается еще и сегодня, несмотря на происшедшую смену правящих элит, несмотря на то, что мы стали жить в совсем другой стране!

Я попробую рассказать об этом и обосновать свою точку зрения. И показать, что из нее следуют определенные политологические выводы.

Но сначала нам придется на время вернуться в советскую эпоху.

Индикаторы неблагополучия. Преддверие системного кризиса Советского Союза

Начнем с того, что в 50-е годы системного кризиса в нашей стране не было.

Можно как угодно критиковать порядки в Советском Союзе, но системного кризиса у нас в послевоенные годы не было. Впрочем, так же как и того социализма, который был официально декларирован. Но разговоры о социализме были необходимы и играли роль идеологического камуфляжа. Экономическую, социальную и государственную систему Советского Союза, то есть систему А, скорее всего, можно было бы назвать «системой одного завода». А система В – это хорошо нам всем известная номеклатура – партийная, хозяйственная, административная и т. д.

И у системы А была вполне четкая цель – обеспечить паритет в ракетно-ядерном и прочем вооружении с Соединенными Штатами Америки! Он был действительно необходим для обеспечения нашего будущего. И именно эта цель, а не коммунистическая фразеология, которая служила удобным подспорьем, была четко усвоена системой В. И люди «вкалывали»! И попробовали бы они не «вкалывать»! Механизмы обеспечения целей системы А системой В были весьма четко отработаны.

Поэтому можно говорить о недостатках или просчетах номенклатуры, но говорить о системном кризисе – нельзя. Работу номенклатурного аппарата определяли прежде всего цели системы А. И надо признаться, что в целом система В неплохо справилась со своей основной задачей. Мы не только создали ядерное оружие и превосходные ракеты, но за невиданно короткие сроки сумели восстановить промышленность и по уровню ВВП выйти на второе место в мире. Более того, мы смогли развить одну из лучших образовательных систем в мире, приличную систему социального обеспечения и вполне приемлемый, а по нынешним стандартам и достаточно хороший жизненный уровень.

И все же система Советского Союза была обречена.

Она содержала пороки, которые должны были однажды проявиться в форме глубокого системного кризиса. Для этого, как мы увидим, было достаточно некоторого внешнего толчка.

* * *

Компромисс между интересами системы А и системы В, конечно, существовал. Он поддерживался, с одной стороны, жесткой, можно сказать устрашающей дисциплиной, а с другой – определенными благами, которые получали лица, принадлежащие к аппарату управления. Человек, оказавшийся в составе номенклатуры, автоматически получал не только приличное материальное содержание, но и специальное медицинское обслуживание, транспорт и т. д., причем, эти блага сохранялись пожизненно и после ухода на пенсию. Такая система правил определяла спектр интересов системы В, и прежде всего, обеспечение ее стабильности, и содействовала до поры до времени реализации целей системы А. И успех функционирования системы А в те годы был очевиден.

В течение нескольких десятилетий я был тесно связан с проблемами использования вычислительной техники в различных больших проектах, главным образом оборонного значения, и кухню всех незаурядных свершений, которые вели к кризису, я видел изнутри.

В конце 50-х годов мне довелось принять участие в поездке одной из первых групп советских специалистов, которые посетили ряд вычислительных центров Западной Европы. И я вернулся домой окрыленным: не только в области математики, но и в области самой вычислительной техники мы были никак не сзади наших европейских коллег. А кое в чем и опережали их.

В начале 60-х годов я провел почти весь весенний семестр в Париже, причем был тесно связан с центром НАТО в Фонтенбло, который занимался проблемами управления техническими системами. Я мало что нашел там нового, если говорить о своей узко профессиональной сфере, но зато увидел нечто большее: начало компьютерной революции. За несколько лет, что я не был за границей, ситуация с вычислительной техникой в Европе качественно изменилась.

На грани 50-х и 60-х годов в конструкциях вычислительных машин произошел переход от электронных ламп к транзисторам. Это позволило отказаться от ламповых монстров и перейти к гораздо более компактным транзисторным компьютерам. При этом сами компьютеры резко подешевели. Но это еще не самое главное.

Ламповые вычислительные машины были крайне ненадежными. В их работе происходили бесконечные сбои, и для обеспечения сложных расчетов необходимо было иметь весьма квалифицированный штат инженеров-электронщиков. Поэтому использование вычислительной техники долгое время было доступно только по-настоящему квалифицированным большим организациям. И, как правило, использование вычислительных машин носило закрытый характер, как у нас, так и на Западе. Теперь ситуация изменилась самым кардинальным образом. Компьютер как техническое средство начинал делаться столь же доступным, как и обычный арифмометр, но только с совершенно новыми техническими возможностями.

Несмотря на то, что до появления первых персональных компьютеров оставалось еще целых 15 лет, многие особенности компьютерной революции были уже видны. Стоит отметить лишь два обстоятельства. Первое – компьютер стал вторгаться в новые сферы деятельности: в коммерцию, бухгалтерские расчеты, в управление технологическими процессами и т. д. Второе – определяющим направлением в проектировании и производстве вычислительной техники во все большей степени становилось производство универсальных, а не узко специализированных машин.

По возвращении в Москву я сделал несколько сообщений о своих впечатлениях, полученных во время длительной командировки во Францию. И не только у себя в Вычислительном центре Академии наук. Я даже написал небольшую докладную записку в отдел науки ЦК КПСС. Но какой-либо заметной реакции не увидел.

У меня был также длительный разговор с академиком Сергеем Александровичем Лебедевым, нашим ведущим конструктором в области компьютеров. В это время он и его институт были заняты созданием какой-то специализированной машины для управления ракетным комплексом и начинали работать над созданием универсальной машины БЭСМ-6. Я уже не помню деталей нашего разговора, но заключительную фразу хорошо запомнил, ибо она стала пророческой. А сказал он тогда примерно следующее: мне становится все труднее и труднее доказывать необходимость создания оригинальной вычислительной техники, годной для любых задач, и я очень боюсь, что производство линии БЭСМ вообще закроют. Это, увы, и произошло через несколько лет.

Итак, одной из причин наступающего системного кризиса был новый взлет научно-технического прогресса. Ситуация с вычислительной техникой, ее отставание были лишь одним из его индикаторов. Прорыв к новым технологиям совершался всюду, не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве, и этот вызов наша система принять не смогла! А почему это произошло, мы увидим чуть ниже.

Но была и вторая причина, не менее важная, во многом объяснявшая причины нашего технологического отставания: к концу 50-х годов наша страна достигла паритета в ракетно-ядерных и прочих вооружениях с нашим основным противником – Соединенными Штатами Америки. Была достигнута главная цель системы А и одновременно начал исчезать стресс ответственности системы В. Механизмы компромисса обеих систем стали размываться.

Для продолжения развития страны были нужны новые цели и политическая ВОЛЯ к их достижению. А цели продолжали формулироваться на языке коммунистической идеологии, которая во все меньшей и меньшей степени могла служить стимулом организационных и прочих необходимых усилий. Система В начинала все больше отслеживать собственные, узко эгоистические интересы.

Нарастание системного кризиса. Некоторые новые идеи

Итак, уже в начале 60-х годов многие из нас, то есть представителей научно-технической и инженерной интеллигенции, начинали видеть ряд симптомов грядущего неблагополучия и серьезно задумываться о дальнейшей нашей общей судьбе.

Мы никогда не были диссидентами, я бы назвал скорее «конструктивистами» тот круг людей, с которыми общался. Нас мало волновали проблемы гласности, еще меньше – проблемы, связанные с поездками за границу. Мы искали прежде всего пути совершенствования нашей системы, системы управления страной, ее производственной деятельностью. Пути, которые позволили бы нам избежать деградации и не проиграть «холодную войну». Последнее нам казалось особенно опасным, оно вставало перед глазами страшным миражом, ибо мы понимали, что это будет означать для нашей страны. Правда, никто из нас не думал, что крушение может быть столь скорым и столь трагичным.

Но от этого наша критика не становилась менее острой. Только критические монологи произносились не на кухнях, а на публичном уровне – на научных семинарах, на заседаниях и т. д. Однажды, возвращаясь с какого-то обсуждения, связанного с закрытием линии БЭСМ и переходом на производство компьютеров фирмы IBM и сокращение собственных конструкторских разработок, Виктор Михайлович Глушков сказал примерно следующее: не понимаю, за что сажают диссидентов, нас надо сажать! И действительно, ничего и близкого к уровню критики, прозвучавшей на заседании в Кремле, никогда не было в том кухонном критицизме, за который многие поплатились изгнанием и другими видами остракизма.

Мы очень по-разному относились к вопросам, связанным с совершенствованием нашей системы. Прежде всего, системы В и к выбору долговременных целей системы А. Весьма яркие работы были опубликованы академиком Гермогеном Сергеевичем Поспеловым. Он занимался развитием программного метода управления, искал возможность распространить его идеи, столь хорошо себя зарекомендовавшие при проектировании сложных систем и в управлении промышленными предприятиями, на государственное управление (замечу, что в идейном плане они были очень близки к идеям Арона и Маркузе). В ЦЭМИ АН СССР под руководством академика Николая Прокофьевича Федоренко разрабатывалась система СОФЕ, посвященная конструированию экономических рычагов управления и т. д.

Но, вероятно, наиболее глубоко сумел понять суть дела заслуживающий доброй памяти покойный профессор Юрий Павлович Иванилов. Позднее он стал депутатом Верховного Совета, и его активная деятельность закончилась вместе с Верховным Советом в октябре 1993 года. Он был единственным из моих знакомых, который сумел назвать все своими именами. Он мне сказал однажды: все дело в том, что система А постепенно лишилась собственных целей развития и поэтому у нее в принципе нет и не может быть стратегии будущего развития. А управление без цели – это уже не управление, а способ обеспечить собственное благополучие управленческого аппарата, которое может никак не быть связано с долговременными целями системы А, всегда объективными! Я думал об этом в том же ключе.

Особенно ясно я начал чувствовать обострение кризиса после провала косыгинских реформ, с которыми многие из нас связывали надежды на качественное обновление всей системы управления. Они с треском провалились, да не могли не провалиться, и причина этого та же, что и неспособность Советского Союза принять вызов новой технической революции. Нарастающий системный кризис стал виден невооруженным глазом, даже неспециалистам.

Потеря целей развития, его перспектив привели к тому, что в нашей «системе одного завода» определяющими стали интересы самого заводоуправления, то есть системы В, по нашей терминологии. А они всегда бывают только сиюминутными.

К этому времени уже окончательно сформировалась система отраслевых монополий. Она, действительно, была эффективной формой организации, пока таковой была «система одного завода» с четко поставленными целями. В условиях жесткого планирования всякая конкуренция наносила бы только вред. Все отрасли народного хозяйства, по идее, должны были работать в режиме цехов одного завода, четко и согласованно. В такой системе имела смысл соревновательность лишь одного типа: кто лучше выполнит задание, спущенное сверху. И такая система до поры до времени, как мы видели, работала без больших сбоев. Но как только цели стали размываться, эти принципы монополий отраслей стали эффективнейшим тормозом любого развития. Они снижали интерес к поиску нового в области как технологического, так и тем более организационного совершенствования.

В самом деле, что может быть самым страшным для любого аппарат управления, любой системы В? Это нетрудно понять, если доминирующим интересом стало сохранение стабильности этой субсистемы. Ее гомеостаз оказывается под сомнением всякий раз, когда предстоят те или иные перестройки, будь то изменение структуры технологий или переход на новую номенклатуру производства, которые необходимо требуют перестройки структуры системы управления и появления людей, обладающих новой компетенцией. Вот почему «система одного завода» без активного давления тех, кто связывает свою судьбу с интересами системы А и хорошо их понимает, оказывается плохо приспособленной к следованию за поворотами научно-технической революции. Но для организации такого давления в руководстве страной должны быть люди, обладающие ясным пониманием целей системы А и волей – политической волей для их реализации. Но таких-то людей тогда и не было.

По той же причине провалились косыгинские реформы: они требовали предоставления предприятиям большей самостоятельности, требовали перестройки всей установившейся системы управления народным хозяйством. Решиться на это система В без особого давления не могла. А давить к этому времени стало уже некому.

* * *

Брежневский период многие вспоминают добрым словом: полная занятость населения, более или менее приемлемый уровень жизни, обеспеченность завтрашнего дня… Но стабильность была чисто внешней. На самом деле страна шла к катастрофе: в «брежневскую» эпоху был не просто застой, а весьма быстрое развитие процессов деградации. Деградации не только промышленного производства, но и морали и человеческих отношений. Я уже не говорю о технологической перестройке: в этой сфере началось безнадежное отставание. Страна управлялась по принципу: «приказано не беспокоить!» По способности следовать этому принципу подбиралась и номенклатура.

И тому были причины. В самом деле, военный паритет достигнут, внешние угрозы, кажется, миновали и надо ли теперь беспокоиться о будущем? Да и макропоказатели в экономике были тоже более или менее удовлетворительными. Ну, несколько снизился процент роста ВВП, но все равно он оставался положительным! Однако людям, которые были связаны с наукой, техникой, технологиями, вся эта псевдоблагополучная картина представлялась совсем в ином свете: мы явно проигрывали «холодную войну», причем по всем статьям. А это значило, что нас ждет весьма печальное будущее. В этой обстановке начались поиски качественно новой модели развития нашего государства. И одной из таких новый идей, которая получила достаточно широкое распространение, была идея конвергенции.

Разговоры о конвергенции начались в середине 70-х годов, причем, не только у нас, но и на Западе. Но тогда конвергенция понималась очень примитивно, как некоторая структура организации государства, в которой объединяется то лучшее, что есть в социализме и капитализме. Одним словом, – некоторый искусственный симбиоз. Надо сказать, что такое представление о конвергенции подробно обсуждалось и в Европе теоретиками постиндустриализма (Г. Маркузе, например). У нас в подобном ключе рассуждал А. Д. Сахаров, да и многие другие.

Я считал и считаю подобные идеи чистой эклетикой. Нельзя объединить необъединимое. Я всегда выступал против конвергенции в таком примитивном понимании. Дважды эту тему я обсуждал с Сахаровым, но мне казалось, что он был очень далек от понимания реальной ситуации. Мы не нашли общего языка.

Я тоже размышлял о конвергенции, но совсем в другом ключе. Главное, что было зримо: Советский Союз явно выпадал из общепланетарного процесса развития, он медленно, но верно откатывался на периферию сообщества. А это и есть суть грядущей катастрофы. Значит, основная задача – вписаться в этот процесс, который некоторые специалисты называют мировым разделением труда и разделением мирового дохода. Включение мира «социализма» в эту общепланетарную систему я назвал и называю конвергенцией. По существу, мы сейчас, в конце 90-х годов, и переживаем процесс конвергенции, но в гораздо более тяжелой форме, чем это могло бы быть в те времена, когда у нас было могучее государство и работающая промышленность.

Но конвергенция тогда была невозможна при существующей в то время форме государственности, то есть системы В, в первую очередь. Значит, хотим мы этого или нет, но для успешного включения в систему мирового разделения труда нам необходимо придется изменять форму собственности и перестраивать всю систему управления народным хозяйством, сохранив, по возможности, все организационные находки и достижения в социальной сфере, которыми мы тогда обладали.

Но как это сделать, как преодолеть естественное сопротивление системы В, как перестроить ее и провести демонтаж без крови и разрушения существующего государства? Это были тяжелые, я бы сказал, мучительные раздумья.

Но была еще одна мысль, которая не давала мне покоя. Как может быть, в принципе, преодолеваем системный кризис на уровне государства? Ведь над государством не существует системы более высокого уровня, которая может взять на себя задачу перестройки системы В. И я вижу лишь один «регуляторный» путь решения этой проблемы – создание действительно демократической формы государственности, которая гарантирует безболезненный переход власти от одной правящей элиты к другой, от одной системы целей к другой. Этого может быть и недостаточно, но в том, что это необходимо – я убежден!

* * *

Приход к власти М. С. Горбачева воодушевил довольно многих, и меня в том числе, и я стал довольно интенсивно размышлять о возможных путях реализации перестроечного процесса. Теперь такие размышления мне уже не казались лишенными смысла. Можно было надеяться, что они кому-нибудь пригодятся и что окончание системного кризиса не за горами. К сожалению, я ошибался.

В основе моих рассуждений был принцип безболезненного перехода к новым организационным структурам. Революций быть больше не должно! Не должно быть и лозунгов типа «…до основанья, а затем» и вообще какого-либо экстремизма. Весь процесс перестройки должен идти крайне осторожно и продуманно, вплоть до мелочей. Но четко должны просматриваться две линии действия.

Первая. Ее следовало бы назвать идеологической. Люди, затеявшие перестройку, должны ясно сказать народам о том, что они видят на финише перестройки, в какой стране им предстоит жить, в каким политическим устройством, каким типом экономики, какой структурой отношений с мировым сообществом и т. д. Другими словами, прежде чем создавать систему В, то есть тот аппарат, который станет реализовывать цели перестройки, и прежде чем давать задания этому аппарату, необходимо четко сформулировать цели системы А. Без такой определенности в системе целей нельзя преодолеть системный кризис: люди, принадлежащие системе В, будут продолжать, пусть в новых условиях, но отслеживать свои собственные интересы. Или интересы правящей элиты, что, впрочем, одно и то же.

Вторая. Ее бы я назвал конструктивной линией поведения. Нельзя ждать, пока сформируется необходимое идеологическое обоснование, есть вполне очевидные первые шаги, и их надо начинать делать, причем, немедленно. Тем более, что у нас есть опыт их реализации. И первый шаг, который абсолютно необходим, – это ликвидация отраслевых монополий и формирование государственных корпораций по типу синдикатов времен нэпа. Эти синдикаты должны работать в условиях конкуренции. Только тогда у них начнут появляться стимулы для совершенствования технологий и обеспечения необходимого качества потребительских товаров. Это был бы шаг, проверенный нашим советским опытом. Можно было предположить и еще целый ряд других организационных акций, заимствованных из практики нэпа, замечательного изобретения Советской власти. Я думаю, что, отказавшись от принципов нэпа на грани 30-х годов, наша страна упустила уникальную возможность реализации некого «третьего пути», как сейчас принято говорить не только у нас в стране.

И на фоне этих, как мне казалось, очевидных действий должна была быть тщательно продумана совокупность мероприятий, необходимых для демократизации страны, для появления той «верхней инстанции», то есть демократической правовой системы, которая будет способна гасить системные кризисы еще в эмбриональном состоянии.

Я пару раз выступал с докладами, посвященными проблемам системного кризиса на семинарах экономистов, но не встретил сочувствия и даже понимания. А системный кризис нарастал. Мне казалось, что М. С. Горбачев не отдавал себе отчета в сложности и запутанности ситуации и ее истинных причинах. Отсюда и те бессистемные и случайные действия, вроде антиалкогольной кампании, которые только усугубляли кризис. А может быть, я по ошибке отождествлял цели первого и единственного Президента Советского Союза с целями системы А.

Системный кризис 90-х годов

И вот в конце 1991 года Советский Союз рухнул. Можно было бы ожидать, что со сменой правящих элит, с приходом во власть новых энергичных людей будет преодолен и системный кризис. Но оказалось, что, несмотря на все трагические обстоятельства крушения тысячелетнего государства, несмотря на смену политических элит и экономической природы государства, системный кризис продолжает углубляться и принимать все более угрожающие формы. Но содержание этого кризиса продолжало оставаться старым: преобладание интересов и целей системы В над объективными целями системы А, которую теперь олицетворяют народы одной только России.

Тому причин много. И главная из них та, что правящая элита и сейчас неспособна сформулировать совокупность целей системы А. И вряд ли отдает себе отчет в том, что это необходимо.

У меня уже давно закрадывается подозрение, что новая система В и не отождествляет себя с системой А, не стремится найти устойчивый компромисс. И все же многие из состава правящей элиты постепенно начинают осознавать, что несоответствие действий управляющей системы объективным целям системы А может окончиться для всей элиты крахом ее собственной стабильности. Постепенно растет понимание того, что обеспечить даже собственный гомеостаз, то есть благополучие самой системы В на более или менее обозримом отрезке времени, одним «штопанием дыр» невозможно в принципе.

Обеспечить будущее, не вглядываясь в будущее, то есть без преставлений об этом желаемом будущем и без СТРАТЕГИИ его достижения – невозможно!

Эта мысль находит все большее понимание. Начинают говорить о необходимости разработки системы национальных целей. Но национальные цели объективно существуют, они рождаются народом, их нельзя «придумать». А тем более разработать группой чиновников. Они могут быть четко сформированы лишь в результате дискуссий. Или гениальной находки, подобной той, что провозгласил купец Минин, которая была поддержана народом, и третья рать смогла сделать то, что не смогли сделать рати Годунова и Шуйского.

А разве лозунг: «Земля – крестьянам, заводы – рабочим» не сыграл такую же роль в гражданскую войну? И мало ли знаем в истории подобных примеров? Те же идеи Рузвельта, поддержанные американским народом, идеи, реализация которых позволила преодолеть великий кризис 1929–1933 годов! Да и теперь новый премьер-министр Великобритании Тони Блэр дает нам пример, собирая «лучшие умы Великобритании для дискуссии о третьем пути»!

У нас же разговор о будущем не заходит вообще. Как не произносятся и слова о системном кризисе. Давно уже настало время, чтобы внятно сказать, куда и зачем мы идем, на что направлены реформы, что нас может ожидать в будущем, и предлагать для обсуждения варианты СТРАТЕГИИ, позволяющей достигнуть это будущее.

Менталитет русского человека таков, что ему больше, чем кому бы то ни было, необходимо СЛОВО! Ему необходим порыв. Только поверив СЛОВУ, народ может пойти на жертвы, которые нас еще ожидают.

Вехи-2000. Заметки о русской интеллигенции кануна нового века

Предисловие

Передо мной лежит сборник «Вехи», изданный девяносто лет назад в самом начале нынешнего века. В нем приняли участие умнейшие люди того времени: Бердяев, Булгаков, Струве и другие. Высказанные ими мысли не только заслуживают внимания и уважения, но позволяют полагать, что оценки авторов обладают высокой степенью объективности. И на них можно опираться сегодня, думая о дне завтрашнем.

За нынешнее столетие мир неузнаваемо изменился. Каким же все стало другим за эти годы! Изменения произошли в условиях жизни и самом начертании границ государств. И тем не менее, читая «Вехи», я вижу, что речь идет об одном и том же народе, который и сегодня живет в России, и какие бы ни произошли изменения, перед нами – все те же люди, тот же народ со всеми его привычными недостатками и достоинствами. Только если в начале века интеллигенция была ничтожной частью нации и, как правило, принадлежала к «господам» – во всяком случае, с точки зрения «простого народа», – то теперь это одна из самых многочисленных ее групп. И весомейший и наиболее активный фактор, влияющий на электорат. И если в дореволюционные времена менталитет демократической интеллигенции сыграл одну из ведущих ролей в подготовке революции, то в нынешнее время он тем более может сыграть решающую роль в судьбах нашей страны.

В те предреволюционные годы Бердяев очень точно выделил в среде интеллигенции группу, которую он окрестил «интеллигентщиной». Она жила своими кружками, всегда была настроена оппозиционно к любому правительству и, рассуждая о народе, о его угнетенности и возможной свободе, оставалась бесконечно далекой от его истинных интересов. Прошло несколько десятков лет, и «кружковая интеллигентщина» постепенно исчезла, и вместо нее появилась «интеллигентщина кухонная». И снова она обсуждает не те вопросы, что волнуют народ, а свои собственные корпоративные проблемы.

Изменилась и направленность интересов тех, кто кучковался уже не по гостиным, а по кухням. Если в начале века «интеллигентщина» увлекалась марксизмом, болтала о свободе народа, презирала ученость и собственные меркантильные интересы (во всяком случае, на словах), то «кухонная интеллигентщина» думала совсем о другом. И однажды вместе с партократией сформировала слой народа, который в период перестройки получил очень точную характеристику – «новые русские».

Но несмотря на отличия очень многое из того, что происходит сейчас, напоминает ситуацию начала века. И это предисловие я хочу закончить цитатами из замечательной статьи С. Н. Булгакова, написанной так, будто речь идет о дне сегодняшнем.

Итак (напомним, что сказанное ниже написано в 1906 году): «Россия пережила революцию. Эта революция не дала того, чего от нее ожидали. Положительные приобретения освободительного движения все еще остаются, по мнению многих, и по сие время по меньшей мере проблематичными. Русское общество, истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в каком-то оцепенении, апатии, духовном разброде, унынии. Русская государственность не обнаруживает признаков обновления и укрепления, которые для нее так необходимы, и как будто в сонном царстве застыла скованная неодолимой дремой. Русская гражданственность, омрачаемая необычайным ростом преступности и общим огрублением нравов, пошла положительно назад».

И несколько ниже: «Есть от чего прийти в уныние и впасть в глубокое сомнение относительно дальнейшего будущего России». Не кажется ли Вам, уважаемый читатель, что эти слова написаны сегодня и обращены ко всем нам, гражданам бывшего Великого Государства?

* * *

Я не раз писал о проблемах русской интеллигенции, вкладывая в это понятие весьма широкий смысл. Так, к интеллигенции я относил прежде всего ту прослойку нашего народа, которая была способна выйти за рамки своих личных интересов, думать о судьбах своей страны, особенностях своего государства, искать конструктивные – подчеркну – конструктивные усовершенствования его структуры и деятельности. И это далеко не всегда люди интеллектуального труда. Так, всю войну рядом со мной прошел старшина Елисеев, простой колхозный шофер с Рязанщины. Он стал не только моим ординарцем и шофером, но и папой и мамой одновременно, ибо был ровно в два раза старше меня. Мало с кем в жизни я мог вот так, на равных, обсуждать волновавшие меня вопросы, слушать умные суждения и не бояться предательства.

На Сходне, где я жил в двадцатые годы, был печник Иван Михайлович Грызлов. Он любил заходить к нам, и вот мой дед, инженер-путеец, и старый печник могли часами за чаем обсуждать государственные проблемы. Однажды после его ухода мой дед сказал: «Интеллигентнейший человек, если бы наши комиссары были на него похожи!»

Однако в этой статье я буду использовать понятие «интеллигенция» в более узком смысле, подразумевая под ним ту часть народа, что занята интеллектуальной деятельностью. Кстати, такая постановка вопроса включает в состав интеллигенции и верхушку рабочего класса, связанную с высшими технологиями, требующими незаурядного знания и напряженной работы мысли.

О структуре и судьбах российской интеллигенции

Русская интеллигенция крайне неоднородна по своему социальному составу, по целям и сути своей деятельности, структуре интересов и даже по своему национальному происхождению. Ее основой еще при царе Петре I стало служилое дворянство. Большую роль сыграли немцы, точнее – немецкие швейцарцы. Они приносили с собой профессионализм, культуру работы, быстро «обрусевали» и уже через пару поколений по образу мышления, интересам были неотличимы от коренных русских. С их деятельностью связано много достойных страниц русской истории. Нельзя забывать и о деятельности поляков, особенно в Сибири, куда их ссылали после многочисленных попыток освободиться от тяжелой длани Российской империи.

Постепенно роль дворянства в процессе формирования интеллигенции уменьшается. Начиная с середины XIX века все большее значение приобретают выходцы из среды купечества, духовенства и даже крестьянства. Появляется то, что мы называем разночинной интеллигенцией.

В предисловии речь шла пока лишь о той ее относительно небольшой части, которую Бердяев именовал «интеллигентщиной». Именно ей Россия обязана периодами потери стабильности и всеми теми революциями, участниками которых довелось быть поколениям уходящего века.

С. Н. Булгаков утверждает и обосновывает свое утверждение о том, что первая русская революция была «чисто интеллигентской» (Русская мысль. 1908, III.). О роли «интеллигентщины» в судьбах Октября сказано более чем достаточно! Перестройка, начатая М. С. Горбачевым и его соратниками, была не просто поддержана «интеллигентщиной». Диссидентское движение «кухонников» – тех потомков «интеллигентщины», которые от дискуссий в кружках перешли к обсуждению своих проблем на кухнях, – превратилось в «прорабов перестройки»! Может быть, это движение и сформировало основу всей перестроечной идеологии. Во всяком случае, ее идеалы. А к чему привело диссидентское движение «кухонной интеллигентщины», мы хорошо видим на собственном опыте. Опять революция, и опять трагедия для российских народов, судьба которых, по большому счету, очень мало волновала диссидентское движение. Для «кухонной интеллигентщины» народ был таким же объектом экспериментирования, как и для «интеллигентщины» времен Бердяева. К этому вопросу я буду еще не раз возвращаться. Здесь же ограничусь замечанием о том, что деятельность «интеллигентщины» всегда носила деконструктивный характер независимо от структуры власти – «до основанья, а затем…». А «затем» уже работали другие, ибо надо же было кому-то работать, – во все периоды истории нашей страны «интеллигентщина» составляла ничтожную часть интеллигенции. Основная же ее масса трудилась – это и учительство, и работники медицины, и деятели культуры, литературы и искусства, и многочисленное инженерство.

И если ниже я пишу в основном о научной и технической интеллигенции, то это всего лишь потому, что по-настоящему близко знаком лишь с этим кругом.

Итак, наряду с «интеллигентщиной», которой посвящен сборник «Вехи», существовала работающая интеллигенция, которая лечила и учила людей, создавала промышленность и просто старательно выполняла свои повседневные обязанности и тем самым содействовала быстрому развитию нашего государства и росту благосостояния российских народов. Эту интеллигенцию мало заботили новомодные экономические и социальные теории, но будущее и перспективы развития страны всегда оставались в поле ее интересов. Важно то, что основная масса интеллигенции не составляла какой-либо оппозиции правительству, во всяком случае, организованной. Что не исключало и критического ее отношения ко многим акциям властей.

Хотя, разумеется, у каждого были свои взгляды и оценки складывающейся ситуации. Так, знаменитый авиационный конструктор Игорь Иванович Сикорский был убежденным монархистом, что и определило неизбежность его эмиграции после Октября. Точно также и создатель современного телевидения Владимир Кузьмич Зворыкин был не просто офицером белой армии, но активным участником белого движения, что так же определило его послереволюционную судьбу.

Начиная с последней четверти XIX века Россия стала очень быстро развиваться – росла промышленность, стремительно росли города. Так, по темпам роста населения Новосибирск (в те времена – Новониколаевск) обогнал даже Чикаго. Вместе с развитием страны росла и интеллигенция, как в количественном, так и в качественном отношении. В России появился весьма многочисленный слой квалифицированного инженерства. Систему российского технического образования отличала широта, благодаря которой русские инженеры достаточно быстро могли освоить новые области деятельности. Эта особенность русской технической высшей школы, как мы увидим ниже, многим сослужила неплохую службу.

Революция нанесла по интеллигенции страшный удар. Причем судьбы интеллигенции и «интеллигентщины» оказались весьма различными.

Эмигрантов среди «кружковой интеллигентщины» было относительно немного. Да на Западе она и не была кому-либо особенно нужна – там хватало своих смутьянов. Поэтому она в своей массе пошла на службу к большевикам, которые нуждались в организации средств массовой информации, да и просто в достаточном количестве грамотных людей для обслуживания аппарата управления. И для работы в ЧК – об этом тоже не следует забывать.

Я вспоминаю, как во время одного из первых обысков в нашей квартире, где-нибудь году в 1925-м, группу чекистов возглавлял один из бывших служащих деда на железной дороге – то ли счетовод, то ли кассир. Когда чекисты ушли, унося несколько книг в хороших переплетах и какую-то икону – семейную реликвию, которой дед очень дорожил, он сказал по поводу начальника этой группы: «Бестолочь страшная. И вот такие и прут в начальники. Я помню, что у нас он все время заводил всякие кружки. Мне приходилось его защищать в полиции и объяснять, что от таких балбесов не следует ждать чего-либо опасного».

Одним словом, на первых порах значительная часть «интеллигентщины» очень неплохо устроилась.

Но в конечном итоге судьба большинства представителей этого слоя интеллигенции оказалась трагичной. Увлечение левыми идеями и верная служба большевикам еще не были охранными грамотами. Более того, связи с троцкистами, эсерами и другими левыми течениями были немаловажной причиной почти поголовного уничтожения этой группы людей. Но это случилось гораздо позднее, уже в конце 20-х и в 30-е годы, когда шло утверждение сталинской диктатуры.

Судьба основной массы интеллигенции была совершенно иной.

Уже в первые послеоктябрьские годы значительная часть научно-технической интеллигенции эмигрировала. Это были прежде всего многообещающие и активно работающие специалисты, которые не видели перспектив для своей профессиональной деятельности в новой послереволюционной России. Определенную роль играли, конечно, и идеологические соображения, да и просто невозможность принять новый порядок жизни. Своей эмиграцией Россия сделала Западу грандиозный подарок. Я уже упоминал имена Сикорского и Зворыкина. Еще раз напомню их деяния.

Игорь Иванович Сикорский – создатель первого многомоторного самолета. Но, может быть, еще большая заслуга этого выдающегося конструктора – создание первых вертолетов (вспомним, что один из них был куплен Советским Союзом для Хрущева). Другой не менее значимый подарок Америке сделал Владимир Кузьмич Зворыкин – изобретатель телевизионной аппаратуры и создатель первой телевещательной компании. И это лишь пара бесценных даров, которые сделало рабоче-крестьянское государство своему непримиримому врагу – капитализму. А сколько их всего было!

Но основной поток эмиграции квалифицированных кадров начался позднее – во второй половине 20-х годов, когда советская власть начала «выталкивать» за рубеж представителей интеллигенции. Это было целенаправленным предательством.

В конце 50-х годов мне довелось беседовать в Париже с Александром Бенуа за год или два до его кончины. Мы встретились на приеме в Фонтенбло, где хранителем музея состоял некто Розанов, один из родственников знаменитого философа Василия Розанова. Речь шла о вкладе русских художников во французское искусство: мне не нравилась роспись Гранд Опера, сделанная Шагалом, о чем я и упомянул вслух. Неожиданно Бенуа, с которым я не был знаком, заметил, что он тоже не в восторге от этой росписи. Завязался разговор. Когда я немного осмелел, то позволил себе задать знаменитому мэтру бестактный вопрос о том, почему он, директор Эрмитажа, решился уехать в эмиграцию. Ответ был для меня совершенно неожиданным: «Я не эмигрант, Советское правительство просто не дало мне обратной визы». Дело в том, что в те начальные годы советской власти человек, уезжавший за рубеж в командировку, должен был получать в советском представительстве разрешение на возвращение к себе на Родину! Бенуа просто не пустили обратно домой – его вытолкнули из страны.

Нечто подобное произошло и в моей семье.

Однажды мой дед Сергей Васильевич Моисеев получил приглашение фирмы «Вестингауз» занять положение технического консультанта (или советника) фирмы. Аналогичная бумага пришла и в НКПС (Народный комиссариат путей сообщения), где дед занимал довольно престижный пост председателя финансово-контрольной комиссии. В один из вечеров – это было, вероятно, году в 1926-м или 1927-м – дед вернулся с заседания коллегии НКПС в очень тяжелом настроении и за обедом прочел бумагу, которую привез с собой. В ней значилось буквально следующее: «Коллегия рассмотрела предложение фирмы «Вестингауз» и рекомендует Моисееву С. В. принять предложение фирмы и выехать в Америку для постоянного жительства со всей семьей». Последние слова были подчеркнуты.

Дед отказался от предложения фирмы и произнес фразу, которая стала девизом всей моей жизни: «Большевики приходят и уходят, а Россия остается. Надо работать!».

Это были последние годы нэпа, когда Советская Россия набирала силу. Нелишне вспомнить, что Советский Союз был единственной европейской державой, которая по всем показателям производства вышла на довоенный уровень, а деревня никогда так хорошо не жила, как в эти поздненэповские годы.

План ГОЭЛРО увлек русскую техническую интеллигенцию, и она начала работать. И как работать! Но, как это ни грустно, и по этой интеллигенции, работавшей на благо собственной страны и совершенно непротестной по образу своего мышления и действий, тоже прокатился каток сталинских репрессий. Какая-то часть была предана своим правительством и изгнана из страны во второй половине 20-х годов. Я помню разговоры за вечерним столом: такие-то уезжают, а завтра вот такие и т. д. И уезжали с горечью, со слезами, в полной уверенности, что смогут вернуться домой через год-другой! Кто знал, что это отъезд на всю жизнь!

Затем начались всякие «процессы»: шахтинское дело, суд над «Промпартией»[1] и так далее. Но все же русская интеллигенция сохранилась – эстафета была передана.

Передача эстафеты

Следует говорить о передаче традиций только русской «работающей» интеллигенции, ибо судьба «интеллигентщины», которой посвящен сборник «Вехи», достаточно очевидна. Она шла работать в ЧК, в номенклатуру, и определенная ее часть ушла в ГУЛАГ. Но это было позднее. Никаких традиций она не сохранила (да и не создала), и ее следы теряются уже в начале 30-х годов. О ней просто забыли.

Интересно, что она снова возродилась во времена хрущевской оттепели. Я называю ее «кухонной интеллигентщиной», ибо вместо полулегальных кружков возникали группы людей, довольно регулярно собиравшиеся на квартирах. На базе подобных собраний, происходивших, как правило, на кухнях, и возникло знаменитое диссидентское движение, сыгравшее далеко не положительную роль в судьбах нашей страны. На первый взгляд нет никакой генетической преемственности у «кухонной интеллигентщины» и «интеллигентщины», описанной С. Н. Булгаковым. Та, старая, увлекалась марксизмом, разнообразными левыми течениями. Нынешние представители «интеллигентщины», наоборот, в своем большинстве были носителями весьма правых идей и видели в капитализме панацею от всех, прежде всего – собственных, бед. Я до сих пор не могу понять, почему они именовали себя демократами. Это было типично правое движение.

Однако более внимательный анализ позволяет обнаружить много общих черт у «интеллигентщины», которой посвящен сборник «Вехи», и диссидентов 1960–1980-х годов. Прежде всего и те и другие были очень далеки от народа. Они не понимали, не знали и не очень хотели знать, что такое русский народ. Они были по своей природе деконструктивистами. Их, как правило, мало волновал исход «холодной войны» и вообще судьба Советского Союза. Но зато их очень заботили проблемы свободы болтать где угодно и о чем угодно. Сказанное вовсе не означает, что я противник свободы слова, но стране нужна не свобода, данная лишь определенной группе людей, как это имеет место сегодня, а настоящая свобода слова. Диссидентское движение в период перестройки сыграло весьма значительную роль, о чем я еще буду говорить в следующем разделе.

Здесь же только замечу, что в диссидентском движении принимали участие и весьма уважаемые люди, например А. Д. Сахаров. Вообще, метаморфоза Сахарова мне не очень понятна.

Мы были знакомы с Сахаровым еще в студенческие годы. Он был немного моложе меня, но мы с ним встречались на лекциях по теоретической физике и на семинарах И. Е. Тамма. В середине 1950-х годов мне довелось провести несколько дней в городе под названием Арзамас-16. Там я встретил Сахарова, который в ту пору был в зените своей славы. Мы несколько раз встречались и говорили на волновавшие нас темы. Я поражался общности нашего, я бы сказал, психологического настроя. Мы оба жили в обстановке «рабочей эйфории», столь свойственной в послевоенное время русской интеллигенции: он был занят проблемами «начинки», а я – способами успешной доставки этой «начинки» туда, куда было необходимо. И самым страшным бедствием мы оба считали проигрыш «холодной войны»! Впрочем, тогда мы и не собирались ее проигрывать.

Прошло очень много лет, я думаю, около тридцати, и мы снова встретились в Президиуме АН СССР в кабинете академика Беликова. Разговор шел о проблемах конвергенции, которая тогда волновала меня и моих коллег, связанных с использованием вычислительной техники, – академиков Г. С. Поспелова, В. М. Глушкова и многих других. Я рассказывал о некоторых идеях, но Сахаров их совсем не понимал, не понимал даже нашей терминологии. Мы по-прежнему связывали понятие «конвергенция» с такой реорганизацией управления производством, которая позволила бы стране достойным образом вписаться в формирующуюся мировую систему разделения труда, а также с совершенствованием технологий, которое уберегло бы нас от поражения в «холодной войне». Сахаров понимал этот термин совсем по-другому. Он оставался тем же добрым, умным, глубоко нами чтимым человеком, но заботился более всего не о стране, а о личной свободе каждого отдельного в ней человека. И я с грустью думал: «А где же тот Андрей Сахаров, с которым мы в Арзамасе так славно обсуждали действия, необходимые для нейтрализации последствий «холодной войны»?»

К вопросу о конвергенции я еще вернусь в следующем разделе – это вопрос слишком важный, чтобы ограничиться несколькими фразами.

Теперь, собственно, о российской интеллигенции.

Надо отдать должное большевикам. Несмотря на удары, которые они нанесли старой русской интеллигенции, большевики понимали ее значение и значение традиций русского инженерства и русской высшей школы. И они были сохранены. Только в России, да, пожалуй, и в Германии существовали научные школы в нашем понимании этого слова. Они представляли собой группы специалистов, которые формировались вокруг какой-либо идеи или талантливого руководителя. Замечательной особенностью была взаимная ответственность членов этих неформальных объединений за судьбы друг друга. Как непохожи, например, наши научные семинары на американские. В США докладчик как бы рекламирует самого себя в расчете на получение очередного гранта или более престижного места в университете. У нас же докладчик прежде всего спрашивает совета, он ждет помощи от своих коллег. Пусть даже в форме жесткой критики.

В Германии система научных школ была разрушена во времена фашизма и до сих пор не восстановлена. Советская власть сумела сохранить научные школы даже в тяжелейшие годы Великой Отечественной войны. И более того, создать систему подготовки новых отрядов научной и инженерной интеллигенции, то есть создать систему передачи эстафеты традиций и научной культуры. Основная тяжесть передачи эстафеты легла на плечи моего поколения. Оно пережило тяжелейшие испытания. Оно прошло сквозь многочисленные круги ада, но сохранило не только себя, но и в себе Россию. Оно смогло не только усвоить, но и передать основные традиции русского образования следующим поколениям. Это были, как правило, выходцы из среды старой дореволюционной интеллигенции.

Я позволю себе привести несколько штрихов собственной биографии, которая во многом очень типична.

О деде своем, Сергее Васильевиче Моисееве, я уже рассказывал выше. Мой отец, по образованию экономист, служил в том же Наркомате путей сообщения, где и дед, и занимался проблемами рационализации перевозок внутренним водным транспортом. Моя мать была приемной дочерью известного железнодорожного деятеля Николая Карловича фон Мекк, сына знаменитой Надежды Филаретовны, чья переписка с П. И. Чайковским сделалась эпистолярной классикой. Николай Карлович работал в ВСНХ, занимаясь проблемами перспективного развития железнодорожного транспорта Советского Союза.

Мои дед и отец, да и те знакомые инженеры, что к нам приходили, были увлечены планом ГОЭЛРО и многими другими начинаниями времен нэпа, и я помню, с какой гордостью они говорили, что мы взялись сделать то, о чем даже на Западе еще не помышляют, – создать единую государственную энергетическую систему. Ну, а если речь заходила о тех или иных «вывертах» партии и правительства, то Сергей Васильевич любил повторять одну и туже фразу: «Большевики приходят и уходят, а Россия остается. Надо работать, господа!».

И сейчас, в нынешние тяжелые годины, я часто про себя повторяю эту фразу: «Гайдары и чубайсы приходят и уходят, а Россия-то остается. Надо работать, господа!». Правда, сейчас ситуация стала значительно сложнее и опаснее.

Во времена нэпа наша семья жила в условиях относительного материального благополучия и в атмосфере того трудового настроя, который был свойствен большинству российской интеллигенции того времени: Россия поднималась, и это вселяло уверенность в будущем, а давление сталинской диктатуры было еще мало ощутимо. Люди работали действительно не за страх, а за совесть, как и в послевоенные годы. Но в конце 1920-х годов климат в стране стал меняться, и это непосредственно сказалось на нашей семье.

В 1928 году Николай Карлович был арестован, объявлен вредителем и расстрелян. В 1930 году мой отец был арестован по делу «Промпартии». Однако еще до суда он скончался в Бутырской тюрьме, как было нам сказано, от сердечного приступа. Отцу было тогда сорок два года.

Сразу же после гибели отца Сергей Васильевич вышел в отставку, но уже через пару месяцев, не выдержав тяжести свалившегося горя, скончался, как тогда говорили, «от удара». Итак, в четырнадцать лет я остался единственным «мужчиной» в когда-то большом семействе.

Не буду рассказывать о лишениях и трудностях первой половины 1930-хгодов. Основное испытание меня ждало в 1935-м, когда я решил поступать в университет. Несмотря на то, что мой отец умер до суда, я всюду числился «сыном врага народа» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

У каждого человека, конечно, своя собственная судьба, но у всех представителей моего поколения есть и много общего. Я не знаю ни одного из моих сверстников, у кого благополучно складывались бы юношеские и молодые годы. Все мы прошли через «круги ада», преодоление которых требовало мужества и веры, веры в свою страну, веры в Россию.

И мы выполнили свою миссию: мы сумели передать эстафету той многомиллионной массе новой интеллигенции, благодаря которой наша страна к началу 1960-х годов сделалась второй научно-технической державой мира. Мы сделали то, что не смогла сделать немецкая интеллигенция. Но в этом не только наша заслуга: советская власть создала обширный многомиллионный слой нации способный принять эту эстафету, нуждающийся в знаниях и традициях российской интеллигенции.

Этот факт, несмотря на все наши личные горести и беды, во многом нас примирил с большевиками, как и старшее поколение интеллигенции примирил план ГОЭЛРО. И поэтому среди нас почти не было диссидентов, разрушителей. Но это вовсе не означает, что мы безоговорочно принимали происходящее. Мы в своей массе были «конструктивистами». Мы многое понимали, но сделали явно недостаточно! И об этом я расскажу в следующем разделе.

Так что же произошло с Советским Союзом и какова в этих событиях роль интеллигенции

Существует много разных представлений о причинах катастрофы, постигшей нашу страну. Я думаю, вполне правомочно утверждать (как это и делают многие), что в Советском Союзе развился системный кризис, который страна не смогла пережить. Оттого и погибла! Это утверждение кажется мне бесспорным. Но обычно никогда не расшифровывается, что же означает само словосочетание «системный кризис», почему кризис возник и почему у него оказались столь катастрофические последствия.

Попробую дать свою интерпретацию.

Любая крупная система, будь то крупная фирма, корпорация и даже государство, может успешно функционировать тогда и только тогда, когда выполнены по меньшей мере два следующих условия.

Во-первых, системе необходимо иметь четко поставленные цели развития и функционирования. Это означает, что должен быть определен круг идей развития, ради достижения которых предпринимаются те или иные усилия. Одна из этих целей генетически присуща любой системе, хотя далеко не все отдают себе в этом отчет. Это сохранение стабильности, целостности системы.

Во-вторых, существует аппарат управления. Это тоже некая система, без которой не может функционировать никакая сложная система. Так вот, управленческий аппарат должен быть способен подчинить личные цели и интересы (которые объективно всегда существуют у каждого его работника и у аппарата в целом) интересам системы.

Так вот, в 1950-х годах и даже в начале 1960-х у Советского Союза была четко поставленная цель – добиться паритета с США в ракетно-ядерном вооружении. Это было главной целью, поставленной партией, правительством и ставшей главной целью всей страны. Этой цели была подчинена не только деятельность всего народа, но и всего аппарата. И попробовал бы чиновник любого уровня манкировать своими обязанностями в угоду собственным интересам! Вся номенклатура это прекрасно осознавала и работала над проблемами обеспечения основной цели.

Можно по-разному относиться к системе, существовавшей тогда в Советском Союзе, с разных позиций критиковать происходившее в нашей стране, но невозможно оспорить одно – системного кризиса в те годы в стране не было. Его развитие началось в первые годы седьмого десятилетия, когда в конце хрущевского периода (оттепели?) желаемый паритет был достигнут. Сформулировать новые цели руководство страны не смогло, а болтовня о будущем коммунизме только раздражала думающих людей и не могла служить опорой для конкретной деятельности. И аппарат занялся устройством прежде всего собственных дел.

Когда наши обществоведы говорят о том, что в Советском Союзе была реализована система социализма, я думаю, что они, мягко говоря, ошибаются. В нашей стране в послевоенные годы была создана и отлажена «система одного завода», в которой каждая отрасль играла роль отдельного цеха и была своеобразным монополистом, если такая терминология применима к «системе одного завода». Была организована весьма сложная система собственности, обсуждение которой нас выведет далеко за рамки данной работы. Нельзя не сказать о том, что этой системе были присущи определенные свойства социалистического типа – в области образования, медицины и т. д.

Как ни оценивать эту систему, но она до поры до времени «работала». Я люблю сравнивать развитие Советского Союза и Японии. В 1945 году и мы и японцы начинали с нулевого уровня. Но у них был план Маршалла и благоприятная международная обстановка. У нас же было «все наоборот». И тем не менее в 1992 году по величине ВВП на душу населения мы превосходили Японию процентов на 10–12. И тем не менее система была обречена и требовала кардинальной реконструкции. Подчеркну – не разрушения, а реконструкции, и ниже постараюсь обосновать эту точку зрения.

Первые признаки грядущего неблагополучия я увидел во время моих первых поездок за границу в 1959 и 1961 годах, сопоставляя достижения Запада в области использования вычислительной техники с тем, что происходило у нас.

Во время моей первой поездки мне удалось побывать в вычислительных центрах фирм «Сименс» и «Хонивел-Бюль». Должен сказать, что ситуация, с которой я там столкнулся, вселила в меня определенный оптимизм. Техническое оснащение центров было примерно на уровне Вычислительного центра АН СССР, но мы умели решать значительно более сложные задачи, а используемое нами математическое обеспечение было тогда более совершенным.

Но через два года во время моей второй поездки я увидел, что ситуация за это короткое время весьма существенно изменилась, и наше положение стало вызывать у меня тревогу. Именно в эти годы в вычислительную технику начали поступать транзисторы. Это был новый важный шаг технической революции: ненадежные ламповые вычислительные машины, эксплуатация которых была доступна только очень квалифицированным коллективам, сменили ЭВМ на полупроводниках, не знающих, что такое сбои. Начала появляться вычислительная техника, которую могли использовать любые мало-мальски грамотные люди. Электронные вычислительные машины на Западе вышли из закрытых учреждений, становились привычным инструментом не только в сложных исследованиях ВПК, но и в управлении производством, в бизнесе и т. д. Начиналась эра компьютеризации. И мы оказались к ней абсолютно не подготовленными.

По возвращении домой я стал довольно интенсивно пропагандировать необходимость качественного изменения всей политики в области создания и, главное, использования вычислительной техники. Более того, выяснилось, что у меня немало союзников, которые думали так же и тоже стремились изменить сложившуюся ситуацию. Это прежде всего академик С.А Лебедев, создатель нашей первой отечественной ЭВМ БЭСМ-1. Я ему рассказал о своих зарубежных впечатлениях и высказал мнение о том, что необходимо сокращать производство специализированных ЭВМ и ориентироваться на производство универсальных компьютеров, которые можно использовать для нужд управления производственными процессами. Маститый собеседник мне тогда сказал, что он уже давно так и ставит вопрос перед министерством, но результат его активности может легко оказаться совершенно обратным: производство знаменитых наших универсальных ЭВМ – линию БЭСМ – вообще могут однажды закрыть.

К сожалению, прогноз С. А. Лебедева оказался пророческим.

Вот тогда я и начал понимать, что «система одного завода» требует коренной реконструкции – она не сможет принять нового вызова научно-технической революции. Отрасль-цех нужна тогда, когда цель достаточно примитивна и нет необходимости в широкой номенклатуре производства. А главное – в ее быстрой смене. Мы же вступаем в эпоху, когда исход «холодной войны» будет решать не паритет в ракетно-ядерном вооружении, тем более что он достигнут, а общий уровень технического развития государства, конкурентоспособность нашей промышленности. И здесь мы сталкиваемся с трудностями, не преодолимыми в рамках «системы одного завода». Одним отраслям объективно невыгодно переходить к производству более сложных универсальных компьютеров, другим – внедрять компьютерную технологию в собственную деятельность: надо многому учиться заново, да и людей придется менять!

Но самым грозным индикатором грядущей стагнации был провал косыгинских реформ, тем более что их внедрение было освящено всем необходимым набором партийных решений, и казалось, что их успех заранее обеспечен. Провал означал, что номенклатура не принимала реформ в принципе. Ее собственные интересы стали выше интересов страны, а маразмирующие старцы, возглавлявшие государство, вряд ли отдавали себе отчет в опасности происходящего. Да и сами не очень стремились к реализации реформ.

Интеллигенция достаточно точно понимала суть происходящего, и я думаю, что к середине 1970-х годов она уже выработала свою позицию, которая, правда, нигде никогда четко не формулировалась. Но позиция существовала и была достаточно общей. Я имею в виду не только моих коллег, занимавшихся проблемами использования вычислительной техники в интересах оборонной промышленности, но и значительно более широкий слой работающей интеллигенции. В эти годы я активно работал на Ставрополье со специалистами в области сельского хозяйства и даже был избран в действительные члены ВАСХНИЛ. В это же время в Вычислительном центре АН СССР, где я работал, шла активная работа по созданию вычислительной системы, имитирующей функционирование биосферы, и мне приходилось иметь дело со специалистами самого разного профиля – не только с инженерами, но и с биологами, сельхозниками и т. д. И я видел глубокий уровень взаимного понимания и почти тождественную оценку ситуации.

Мы видели две «главные опасности», избежать которых в рамках существовавшей системы и перманентного, все развивающегося системного кризиса многим из нас казалось невозможным.

Первая – это проигрыш в «холодной войне». Он означал прежде всего то, что наша страна оказывалась аутсайдером в области научно-технического прогресса. Другими словами, Советский Союз автоматически уходил на периферию развивающегося мира со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Другая опасность, порождавшаяся первой, – неизбежные внутренние перемены революционного характера. Страна, которая в этом веке пережила несколько революций, гражданскую войну и две мировые войны, просто не выдержит нового революционного катаклизма. Он может окончиться гибелью нации!

Вот почему все наши усилия были направлены на поиск путей такого совершенствования существующей системы, которое позволило бы избежать этих опасностей. Направления поисков были очень разными. Так, например, академик Г. С. Поспелов разрабатывал программный метод управления экономикой страны. Он основывался на идеях, лежавших в основе современной технологии проектирования и создания сложных технических систем. Честно говоря, я считал такой подход несколько наивным, но всячески его поддерживал, полагая, что идеи программного метода, будучи внедрены в практику государственного управления, не просто помогут модификации существующей системы и ее способности эффективно участвовать в процессе развития научно-технического прогресса, но и, что мне казалось особенно важным, ограничить монополию отраслей.

Пожалуй, ближе всего к моим личным идеям были мысли, которые высказывал В. М. Глушков, тогдашний директор Института кибернетики в Киеве. Нам часто приходилось оказываться вместе на заседаниях различных комиссий, организованных ВПК. В те годы решалась судьба всей линии БЭСМ, и мы с Глушковым всегда оказывались по одну и туже сторону баррикад. А дискуссии в Кремле бывали весьма острыми и затрагивали саму суть социальной структуры нашего государства. И мы, технари, явно проигрывали чиновникам.

Меня же больше всего волновали вопросы конвергенции. Но я понимал ее не в той примитивной форме, которую обычно в те годы было принято обсуждать. Я пришел к убеждению, что и классический рыночный капитализм, и принятая в нашей стране «система одного завода» в равной степени тупиковые пути развития человечества. Следует искать иные принципы развития общества, качественно иные! И, самое главное, не делать резких революционных скачков.

Я все более внимательно присматривался к истории нэпа, и мне казалось, да и сейчас кажется, что мы упустили тогда удивительный шанс создать действительно новый тип демократического общества. Сегодня он уже неповторим, ибо в 1930-е годы было уничтожено крестьянство – основа самодеятельного населения. И тем не менее многое из опыта нэпа можно было бы использовать даже и сегодня.

Как-то, году в 1985-м или начале 1986-го, я был приглашен на совещание, которое проводил М. С. Горбачев. В перерыве он подошел ко мне, и у нас состоялся короткий, но значительный разговор. «Что-то вы перестали к нам заходить?» Я ответил: «Одно дело, когда вы были секретарем, отвечающим за сельское хозяйство, а теперь вы – генсек». – «Ну, а как вы прокомментируете происходящее?» И тогда я ему сказал фразу, которую помню дословно: «Пока у вас в руках императорская власть, ликвидируйте монополию отраслей, попробуйте восстановить систему, подобную синдикатам времен нэпа». Михаил Сергеевич отреагировал: «Да, интересно. Напишите».

Я подробно изложил свои соображения и передал письмо в его личную канцелярию. Прошло еще года два-три, и я снова увидел Горбачева на каком-то совещании. Теперь уже я к нему подошел и спросил о моем письме. Ответ последовал сухой и лаконичный: «Не помню. Вероятно, не получал».

Как говорится, комментарии излишни. Правительство нас, научно-техническую интеллигенцию, не слышало.

Вопрос о постепенном реформировании «системы одного завода», а следовательно, и сохранения тех социальных завоеваний (образование, медицина, занятость и т. д.), что позволяли гражданину смотреть спокойно в будущее, был окончательно снят к концу 1980-х годов.

Системный кризис продолжается. Его финал

Вместе с тем у руководства страны были свои консультанты: оно слышало других. Я уже заметил выше, что в диссидентском движении участвовала не только «кухонная интеллигентщина», но были и весьма достойные люди. Но, увы, не они играли первую скрипку.

Как-то на грани 1970-х и 1980-х годов один мой знакомец притащил мне целую кипу самиздатовской писанины. И последние иллюзии об этом движении у меня развеялись. Среди диссидентов я увидел людей, которые остро ненавидели не большевиков, а нас, русских, и Россию в целом.

Я и люди, которые меня окружали, прекрасно осознавали и недостатки нашей системы, и недостатки, свойственные русскому человеку, и остро переживали их – это было наше горе! Мы все время обсуждали наши беды и искали пути выхода из системного кризиса, содержание которого хорошо понимали. Но одновременно мы понимали, что наш народ достоин всяческого уважения. И объективно достоин симпатии и участия.

Мы обитаем в самой неуютной и суровой части планеты – на севере Евразии. Даже в Канаде самый северный город расположен на широте Курска. У нас же вся страна лежит в более суровой части планеты. В нашей стране вегетационный период минимум на сто дней короче, чем, например, во Франции. Тем не менее мы смогли не только выжить на этой суровой земле, но и создать великую культуру, великую науку, сделаться одной из ведущих держав мира. И не надо забывать, что мы были всегда окружены ненавистью: прочтите книгу того же маркиза де Кюстина, послушайте, что говорит Бжезинский, вспомните о бесконечных нашествиях и с Востока, и с Запада!

Да, мы – европейцы, но всегда были альтернативой Западной Европе. Иначе и быть не могло! У нас не могла развиться этика протестантизма и западный индивидуализм. С ними мы просто бы не выжили в наших климатических условиях. И сейчас не выживем! Коллективизм, или, как мы говорим, соборность, был необходим. Как и многое другое, что отличает русского человека от западного европейца.

Мне, вероятно, не повезло: в той стопе самиздатовской макулатуры, которую мне принесли, я не нашел ни одного доброго слова о нашем народе, о нашей стране. А ведь писали-то ее граждане этой страны. Я не могу себе представить, чтобы какой-либо гражданин Франции написал о своей стране и своем народе что-либо подобное тому, что мне довелось тогда читать о России и русских.

Разумеется, говоря о макулатуре, я отнюдь не имею в виду сочинения А. И. Солженицына, В. Максимова и иных писателей того же масштаба, покинувших страну не по своей воле.

Так вот, случилось так, что именно «кухонная», а не работающая интеллигенция, которой наша держава и была обязана своим техническим могуществом и у которой была своя достаточно конструктивная позиция, сделалась идеологом перестроечного и особенно постперестроечного процессов. Почему это произошло? Почему идеология диссидентской кухни проникла на государственный уровень? Об этом я могу только гадать.

Я довольно давно был знаком с М. С. Горбачевым, еще со времен его работы на Ставрополье, где ВЦ АН СССР в 1970-х годах помогал тамошним специалистам создавать некую информационную систему. К тому времени я был знаком уже со многими секретарями обкомов, и Михаил Сергеевич выделялся среди них – он был более демократичным и, самое главное, умел слушать и вникать в аргументацию других людей. Я был искренне рад, когда его избрали генсеком, и связывал с его деятельностью много надежд.

Но первое, что я с грустью увидел, это отсутствие большого стратегического замысла и случайные действия вроде антиалкогольной кампании. Но больше всего меня насторожило его увлечение «гласностью». Гласность, конечно, необходима. Но не гласность сама по себе: она – следствие особенностей системы, а не ее причина. Необходима коренная перестройка «системы одного завода», о чем я и писал Горбачеву в 1986 году. Вот на этой гласности и выплыла диссидентствующая интеллигентщина, причем отнюдь не ее наиболее достойные представители. Появились многочисленные «прорабы перестройки». Гипертрофированная гласность оказалась источником национальной розни и разобщения нации.

Что греха таить, волна перестройки захватила весьма широкие круг интеллигенции. Возникла даже некая «горбачевская эйфория». Даже автор данной работы однажды написал статью «перестроечного типа». В чем и винюсь! И стыжусь одновременно.

Но эта перестроечная эйфория в среде интеллигенции длилась очень недолго: очень скоро мы убедились в том, что она не развязала системного кризиса. Цели развития страны, государства по-прежнему оказались не очерченными. Никто не мог понять, куда и зачем мы идем. Номенклатура продолжала хозяйствовать, преимущественно в своих интересах, потихонечку прибирая к рукам тем или иным способом общенародную собственность. Страна продолжала нищать и голодать, никаких сдвигов в области научно-технического прогресса не было заметно.

Страна зримо продолжала сдавать свои позиции и слабеть. Правительство явно теряло рычаги управления. Страна явно шла к тому, что нас больше всего волновало на протяжении последних двух десятилетий и о чем я уже писал: мы уже проиграли «холодную войну», и нас ожидали революционные потрясения, которые страна выдержать не сможет. И наша система рухнет. Не перестроится, а просто рухнет: катастрофа распада страны неминуема. В кругах инженерной интеллигенции много говорилось о том, как предотвратить неминуемую катастрофу.

Мы стали это вполне отчетливо понимать и говорить о возможной катастрофе в начале 1991 года. Но, честно говоря, мы не думали, что процесс пойдет столь стремительно и что правительство окажется столь беспомощным. Я надеялся, что у нас есть в запасе еще года два-три и, даст Бог, мы сумеем справиться с надвигающейся агонией, так как видел здоровые силы в обществе, да и результаты референдума, казалось, обнадеживали: народ проголосовал против распада Союза!

В одном отношении мы оказались абсолютно точны: причиной катастрофы стала номенклатура, сама система партийной власти, которая воспользовалась ситуацией ослабления государства для устройства своих собственных дел, а красивые слова и обоснование всяческих мерзостей, творимых с нашим народом и нашей страной, взяла на себя «кухонная интеллигентщина».

Системный кризис дошел до своего логического конца – сама система рухнула. Возникла новая система со своими проблемами.

Интеллигенция в постперестроечный период

Новая система, возникшая на усеченной части Великого Государства и начавшая называться – на мой взгляд, по недоразумению – Россией (именно по недоразумению, ибо 25 миллионов русских, т. е. целая большая страна, населенная русскими, оказались за ее границами), сразу же погрузилась в условия системного кризиса. Но прежде чем это объяснять, я должен напомнить некоторые факты.

Диссидентское движение благополучно кончилось с началом горбачевской перестройки. Была утверждена так необходимая диссидентам гласность. Значительная часть «кухонной интеллигентщины» отчалила «за бугор», где стала писать пасквили о русском народе и нашей стране, другая значительная ее доля вошла во власть, и многие из нее вместе с частью номенклатуры превратились в «новых русских», обретя непонятным мне образом значительные капиталы, а то небольшое количество достойных людей, которые входили в диссидентское движение, слилось с остальной интеллигенцией, разделив ее печальную участь.

Итак, определенная часть интеллигентщины «вошла во власть». Я их иногда называю «гайдарообразными». Приход во власть подобной группы людей – страшное несчастье для нашей страны. Как правило, это не очень образованные люди, но с непомерными амбициями и еще большими аппетитами. И самое страшное их качество – это представление о самодостаточности. Последнее, к слову, говорит о дефектах и воспитания, и интеллекта.

К сожалению, интеллигенция не смогла противопоставить им никаких активных действий – она была распылена, деморализована и не всегда понимала суть происходящего. Да и к средствам массовой информации она уже не была допущена. Тем не менее кое-что пытались делать. Об одной из таких неудачных попыток я попытаюсь рассказать.

В самом конце 1991 года проходило последнее Общее собрание Академии наук СССР. Вел это собрание ее последний президент Г. И. Марчук. Обсуждалась проблема будущности академии, и прежде всего – кому она должна принадлежать. Я тогда выступил со следующим примерно утверждением: «Не существует проблемы принадлежности академии. АН СССР – это бывшая Российская академия наук. Ей такой оставаться и должно. Но есть другая, куда более важная проблема: как использовать интеллектуальный потенциал академии в нынешнее трудное, критическое для страны время? Во время Великой Отечественной войны была программа «Наука – фронту». Может быть, что-то подобное необходимо сделать и сегодня?».

Г. И. Марчук прокомментировал мое выступление следующим образом: «Инициатива всегда наказуема. Вам, Никита Николаевич, и писать письмо Ельцину».

Я такое письмо написал на следующий день и положил его на стол секретаря президента академии. В течение недели его подписали человек двадцать академиков, и я отнес его на Старую площадь, где тогда находилась канцелярия Президента Российской Федерации. Прошло несколько месяцев, и неожиданно для нас всех вышло распоряжение Ельцина об организации Совета по анализу кризисных ситуаций. В него были включены двенадцать членов академии, а я назначен его председателем. Но был назначен и куратор Совета – Г. Э. Бурбулис, тогда второе лицо в государстве.

Через несколько дней у меня состоялся весьма знаменательный разговор с куратором. Я сказал Бурбулису о том, что Совет, разумеется, будет работать на общественных началах, но для того чтобы он мог быть действенной организацией, необходимо, во-первых, какое-то помещение. Во-вторых, нужен ученый секретарь с приличной зарплатой, пара технических сотрудников и оргтехника, включая компьютер и правительственную связь.

Геннадий Эдуардович мне ответил примерно следующее (цитирую почти дословно): «Ну, Никита Николаевич, здесь же в Совете двенадцать мудрецов из академии. Пусть академия и побеспокоится, тем более что у нее сейчас много свободных площадей». Я пошел тогда к Ю. С. Осипову, который к тому времени уже был избран президентом академии. И повторил ему просьбу, с которой я обратился к Бурбулису. Он ответил мне следующее (тоже почти дословно): «Ну, Никита Николаевич, ведь мы же в этих вопросах не специалисты». Как будто на белом свете есть специалисты по переходу от социализма к капитализму! И тоже ничего не дал. И мы для наших встреч и работы использовали главным образом рабочий кабинет директора Института философии академика В. С. Степина.

Замечу, что Ю. С. Осипов тоже был членом этого Совета, но ни разу ни на одном заседании его не был.

Нашему Совету удалось провести в 1992 году два слушания в Верховном Совете России и даже опубликовать два доклада. Потом мы тем не менее постепенно свернули нашу работу. И не только потому, что без всякой технической поддержки продолжать работу было почти невозможно. У меня и, как я понял, у многих моих коллег очень тяжелое впечатление оставили те слушания в Верховном Совете, которые нам удалось организовать. На них приходило довольно много людей, но не из-за интереса к нашим мыслям: на нас смотрели как на чудаков – вместо того чтобы делать дело, заниматься политикой, добывать деньги, что-то лоббировать, люди рассуждают о каких-то высоких материях. Слушатели были погружены в свою политику, вернее, в политиканство. Вопросов и обсуждений не было – послушали и разошлись!

Попытка нашего Совета как-то повлиять на ход событий была не единственной такого рода попыткой научной и инженерной интеллигенции. Но на государственном уровне нас никто не слышал, мы ни до кого из власть имущих не могли достучаться! А гайдарообразные между тем продолжали свои антинародные дела.

Все представители научной и технической интеллигенции говорили разными словами, говорили по-разному, но одно и то же. О чем же все-таки говорили мы, непрофессионалы, как назвал нас президент академии Ю. С. Осипов? Попробую пересказать это чужими словами.

Итак, прошло почти семь лет. 31 декабря 1998 года «Независимая газета» опубликовала оценку Дж. Сакса, главного советника Гайдара. Вот она – цитирую по «НГ»: «Главное, что подвело нас, это колоссальный разрыв между риторикой реформаторов и их реальными действиями… И, как мне кажется, российское руководство превзошло самые фантастические представления марксистов о капитализме: они сочли, что дело государства служить узкому кругу капиталистов, перекачивая в их карманы как можно больше денег и поскорее. Это не шоковая терапия. Это злостная, предумышленная, хорошо продуманная акция, имеющая своей целью широкомасштабное перераспределение богатств в интересах узкого круга людей».

Вот об этом мы и говорили. Только менее резко и более вежливо, ибо надеялись тогда, что все те, кто называл себя демократами, люди порядочные, и их в не меньшей, чем нас, степени заботят судьбы нашего народа!

* * *

В начале этого раздела я говорил о том, что с появлением Российской Федерации как некоего самостоятельного государства системный кризис не прекратился. Пожалуй, надо сказать несколько точнее: народ и страна продолжают переживать период собственной деградации и распада. Это, конечно, кризис, но не системный в том смысле, в каком я его определил в одном из предыдущих разделов, ибо я согласен с Дж. Саксом – идет целенаправленное уничтожение страны.

И самое страшное состоит в том, что «реформаторы» могут достичь своей цели. В их руках СМИ, они опираются на коррумпированное чиновничество, им обеспечена поддержка Запада – почитайте опубликованное в той же «НГ» интервью Бжезинского! В начале постперестроечного периода я пытался думать: «Гайдары и чубайсы приходят и уходят. Надо работать». Боюсь, что так теперь рассуждать уже нельзя. «Реформаторы» куда опаснее большевиков: они сами действительно однажды уйдут, но и России уже не будет. Она уйдет вместе с ними. А может быть, и раньше них.

Вот почему интеллигенция должна сказать сегодня свое слово и наметить пути сохранения России, ее народа, нашей культуры и традиций. Этой проблеме и будет посвящен заключительный раздел моей статьи.

Интеллигенция как ядро электората

Уважаемый читатель, постарайтесь прочитать книгу Валерия Писигина «Из Москвы в Петербург». Ее автор уже в постперестроечный период проехал по той же дороге, что когда-то Радищев, но в обратном направлении. Он останавливался в маленьких городах и поселках, разговаривал с врачами и учителями, бывал на их скромных празднествах. При чтении этой небольшой книжки меня охватило ощущение, за которое я очень благодарен ее автору: я почувствовал, что Россия еще жива, и жива еще интеллигенция, настоящая русская интеллигенция, не та, что вместе с номенклатурой второго уровня пришла во власть, а настоящая, которая живет с народом, живет его мыслями и чувствами, разделяет его любовь к стране и делает свое бесконечно нужное для России дело.

За последние два-три года, проводя семинары с учителями, общаясь с людьми, приезжающими из «глубинки», я вынес определенные представления о чаяниях российской интеллигенции, как правило, не высказываемых, а если и высказываемых, то очень лаконично. И, может быть, самое главное, чего ждут эти люди, – это слов благодарности и уважения. Интеллигенция хочет и ждет настоящей работы и остро нуждается в возвращении чувства собственного достоинства. А без восстановления чувства самоуважения очень трудно надеяться на всплеск энергии, который необходим нации, и прежде всего интеллигенции, для того чтобы страна смогла бы снова возвратиться к спокойному развитию и настоящему труду.

И что удивительно, погруженные в заботы о том, как выжить на нищенскую зарплату, к тому же редко получаемую, наши российские интеллигенты не просто способны думать о будущем – они живут этим будущим! Это своеобразный российский феномен. Но это факт, который нельзя не учитывать. Относительному спокойствию в нашей стране мы обязаны, может быть, не только присущему нашему народу долготерпению, но и настоящей любви к Родине. Хотя потенциал ненависти накапливается и однажды он может полыхнуть так, что с ним невозможно будет справиться. Это все тоже надо иметь в виду.

Однажды ко мне домой пришел некий «провинциальный интеллигент» из Костромской губернии. Он хотел, чтобы я ему надписал мою книжку, которую он купил где-то в Москве. У нас состоялся длительный и интересный мне разговор. Я спросил моего гостя, какую партию он поддерживает. Он ответил: «Да никакую. Им, партийным, до нас и дела нет. У них свои дела – пусть и разбираются! А мы уж как-нибудь сами». Уважаемый читатель, вдумайтесь в эти слова: может быть, в них и скрыто то основное содержание истории – того ее этапа, который ожидает наш народ!

Сегодня интеллигенция, в том понимании, которое я использую в этой работе, – это огромная масса людей. Их, может быть, миллионов десять-двенадцать. Это люди общей судьбы, и они это знают. Уже возникает чувство взаимопонимания и общности. Они действительно знают, что в нынешних условиях у них нет будущего и что никакая из ныне существующих партий думать об их будущности не собирается.

У коммунистов определенные стандарты мышления, с которыми они никогда не расстанутся, а тем, кто именуют себя демократами, глубоко безразличны проблемы, волнующие русскую интеллигенцию. В этом отношении мой костромской гость был прав!

Но одно понятно всем: возврата к прошлому быть не может!

Вряд ли уместно в этой статье обсуждать возможные варианты развития, сценарии и программы. Но определенные вехи я попытаюсь расставить.

И первое, на чем мне хотелось бы остановить внимание читателя, состоит в следующем, ныне уже достаточно банальном, утверждении – планета превращается в единую не только экономическую, но и социальную систему, вне которой не сможет выжить ни одно государство. А посему главный вопрос, который должен быть решен не какой-либо партией, но всей страной, – что необходимо сделать, чтобы занять достойное место в этом сложном, разнообразном и одновременно едином мире?

Возникает единый экономический организм. Идет процесс самоорганизации, который никем не регламентируется и не управляется. Я называю его процессом формирования Мира ТНК – транснациональных корпораций.[2]

Так вот, для того чтобы занять достойное место в Мире ТНК, а вне его существование невозможно, мы должны иметь и собственные мощные корпорации. И при размышлении о возможной форме их организации мне невольно приходит образ тех синдикатов, которые были созданы в период нэпа и которым наша промышленность обязана своим воссозданием. Конечно, воспроизводить синдикаты 1920-х годов в точной форме не следует, но о некоторых из их особенностей следует очень хорошо подумать. Прежде всего об их взаимосвязях с государством. Хотя капитал синдикатов принадлежал государству, но они были формально от него независимы и работали в тесном контакте с ВСНХ и Госпланом на договорных началах. И их деятельность определяла основной доход государства: результаты производственной деятельности, а не доходы физических лиц определяли наполнение бюджета. Мне кажется, что и ныне в наших ведущих корпорациях контрольный пакет акций должен принадлежать государству, а их деятельность определять основную часть дохода страны.

Второе соображение касается сельского хозяйства. В силу природных условий наше сельское хозяйство объективно не сможет стать конкурентоспособным, во всяком случае, на внешних рынках. Но страна, тем более такого масштаба, как Россия, имеет шанс выжить в Мире ТНК лишь в том случае, если она способна сама себя кормить. Необходима специальная продовольственная программа. Она должна содержать и государственную финансовую поддержку, специальные мероприятия, позволяющие нашему сельскому хозяйству стать конкурентоспособным на внутреннем рынке, и многое другое.

Но я хотел бы заметить, что чисто рыночные методы (как и образ мышления) не способны справиться с комплексом вопросов, связанных с сельскохозяйственным производством, ибо оно основано на взаимоотношении Природы и общества, требующих для своего решения проникновения в их отнюдь не рыночную суть. Вот лишь один из примеров – мера механизации.

В США производительность труда одного сельскохозяйственного рабочего примерно в сто раз превышает производительность труда китайского крестьянина. Но американскому фермеру никогда и не снились урожаи, которые собирает с одного гектара китайский крестьянин. И кроме того, нельзя забывать о том, что в основе нашей цивилизации лежит прежде всего сельскохозяйственное производство. Его изобретение знаменует появление совершенно нового типа взаимоотношений с Природой – создание искусственного кругооборота веществ.

И последнее: только та нация имеет шанс на достойное будущее, которая сумеет обеспечить высокий уровень образованности и нравственности. Для России этот тезис особенно актуален, поскольку в нашей суровой стране только опора на «высокие технологии» может обеспечить достаточно высокий уровень благосостояния народа.

Вот почему в основе любой нашей политики, в любых условиях должен лежать старинный крестьянский принцип «сохранения посевного материала»: как бы ни было голодно зимой, нельзя трогать посевной материал, ибо это – залог будущего. Вот почему самым большим преступлением сильных мира сего перед нацией я считаю падение уровня образования и катастрофическое сокращение научного потенциала.

* * *

Сегодня нацию охватили апатия и чувство безнадежности. И даже ядро электората – интеллигенция – почти не реагирует на то, что говорят партийные лидеры. И так будет до тех пор, пока не сформируется партия или движение, которое сумеет сказать народу слова благодарности за то, что после разрухи гражданской войны он смог возродить страну во время нэпа, что после сталинского геноцида он смог выиграть Великую Отечественную войну и снова восстановить Великое Государство. Это движение должно сказать нации, что не все потеряно, что у нее есть перспективы возрождения, и указать пути к нему.

Я думаю, что необходим некий общественный совет, никак не связанный с государством или существующими партиями, который занялся бы перспективами развития страны.[3] Его деятельность должна быть широко известна народу и открыта для дискуссий. И опираясь на него, то ядро электората, которому посвящены эти размышления, сможет оказать решающее влияние на судьбы нашей страны.

1999 г.

Вкладка

Николай Сергеевич Моисеев, отец Н. Н. Моисеева

Елена Николаевна Моисеева, мать Н. Н. Моисеева

Никита Моисеев, 1947 год

Сергей Моисеев, 1947 год

Ольга Ивановна и Сергей Васильевич Моисеевы, бабушка и дедушка Н. Н. Моисеева по отцовской линии (фото 1900-х годов)

Дом на Сходне, построенный Моисеевыми в 1928 году

Маргарита Васильевна Моисеева, мачеха Н. Н. Моисеева (конец 1970-х годов)

1930-е. На Сходне (первая справа – Ольга Ивановна Моисеева, первая слева – Маргарита Васильевна Моисеева)

Зима 1927/1928 года. На Сходне (Никита Моисеев второй слева со снежком в руке; Сережа Моисеев первый слева сидит на санках)

1948 год. Команда волейболистов альплагеря ЦДКА в Баксанском ущелье (Никита Моисеев первый справа)

1950 год. Молодожены Никита и Кира Моисеевы

1951 год, Ростов-на-Дону. Первомайская демонстрация (первый справа Н. Н. Моисеев, первый слева В. В. Ворович)

Н. Н. Моисеев. 1950-е годы

Ростов-на-Дону. Н. Н. Моисеев (в центре) с друзьями

1955 год, Сходня. Н. Н. Моисеев с женой Кирой Николаевной

1958 год. Никита Николаевич и Кира Николаевна с дочерьми Ириной и Аленой

1952 год. Н. Н. Моисеев со старшей дочерью Ириной

1997 год. Н. Н. Моисеев с дочерью Ириной и зятем Валерием

Академик И. Е. Тамм и Н. Н. Моисеев

1949 год. Кавказ. Поход в горы (справа Кира и Никита)

Обложка журнала «Работница» 1962 года запечатлела Н. Н. Моисеева с семьей на лыжне

1970 год, США. В горах Колорадо (с Н. Н. Моисеевым его ученики: слева Ф. Л. Черноусько, справа Ю. Г. Евтушенко)

1970-е годы. ВЦ АН СССР. А. А. Дородницын и Н. Н. Моисеев.

Н. Н. Моисеев в своем кабинете в Вычислительном центре АН СССР

На семинаре

1968 год. Сан-Ремо, Италия. Советско-американский коллоквиум по методам оптимизации (второй слева Н. Н. Моисеев, справа от него Фанни Заде)

1960 год. Новосибирск. Слева направо стоят: А. А. Никольский, С. В. Фалькович, Л. В. Овсянников, Н. Н. Моисеев, С. М. Белоцерковский, И. Н. Векуа, Л. И. Седов; сидят: Ю. Г. Решетняк, Г. С. Мигиренко, С. В. Малашенко (?)

1967 год. Летняя школа в Шемахе. Никита Николаевич с дочерью Ириной

1976 год. Юрмала. Н. Н. Моисеев и В. В. Александров

Юбилейная 10-я Моисеевская летняя школа (Иркутск, 1983 год)

Участники Сибирской летней школы (Якутск, 1985 год). Экскурсия на Ленские столбы

По Лене на теплоходе. Н. Н. Моисеев с В. П. Булатовым (Сибирская летняя школа, 1985 год)

1985 год, Камчатка. В научной экспедиции

1989 год, Ижевск. Последняя летняя школа, проведенная Н. Н. Моисеевым (слева направо: А. В. Лотов, А. Б. Куржанский, Е. Л. Тонков, Н. Н. Моисеев)

Вторая молодость. Никита Николаевич с женой Антониной Васильевной. 1976 год.

В день 70-летия. 1987 год

70-летие Н. Н. Моисеева (слева А. Н. Несмеянов и И. П. Любомиров)

В отставке (1993 год)

1997 год, Абрамцево. Н. Н. Моисеев с внуком Димой

Никита Николаевич и Антонина Васильевна на даче в Абрамцеве. Конец 1990-х годов.

1997 год. Академик Н. Н. Моисеев – главный редактор журнала «Экология и жизнь»

1997 год. После лекции в Доме ученых (справа С. И. Барановский, слева А. Л. Самсонов)

Российская государственная библиотека. Экологические чтения, организованные Румянцевским обществом друзей РГБ. 1999 год

1997 год. Последнее телеинтервью

«Я пишу книгу о моей работе и моей стране. Это не мемуары в обычном смысле – это действительно размышления на фоне воспоминаний…»

Сноски

1

Дело «Промпартии» – процесс 1930 года. На процессе было объявлено, что идейным вдохновителем некоего «Инженерного центра» был П. И. Пальчинский, председатель «Русского технического общества», расстрелянный в 1929 году по особому приговору коллегии ОГПУ (то есть без суда). Петр Иоакимович Пальчинский, выдающийся русский инженер и государственный деятель, при всех властях не стеснялся высказывать собственную точку зрения. Поддерживая советскую всласть, он критиковал ее проекты, если они были плохо продуманы. В частности, он раскритиковал три «ударных» проекта советской власти: Днепрогэс (за удаленность от потребителей), Магнитогорский комбинат (за отсутствие угля для выплавки стали, уголь пришлось возить в вагонах) и Беломоро-Балтийский канал (за то, что планировался выбор «восточного» варианта маршрута, а не «западного», получившего еще в 1900 году золотую медаль Всемирной Парижской выставки). «Западный» вариант позволял прохождение по каналу морских судов, тогда как осуществившийся в итоге «восточный» маршрут был мелким – большие суда по нему не проходили, зато он был на 10 % дешевле и не требовал механизации труда, а потому мог быть построен силами «БелБалтЛага». Строительство Беломорканала началось в 1931 году. Этот проект, о котором много писали как о триумфе индустриализации эпохи Сталина, так и не смог выполнить своего главного стратегического предназначения – создать единое пространство для боевого дежурства и единые доки для постройки и ремонта морских судов на Белом и Балтийском морях. В наше время это обстоятельство продолжает служить тормозом в проектах освоения Арктики. – Прим. ред.

2

Правда, название не совсем точно, поскольку в нем не отражена одна важнейшая сторона этого явления: едва ли не доминирующую роль в его формировании играет не производственная деятельность, а финансовые спекуляции. Тем не менее я сохраню принятое название из-за его краткости.

3

Общественный совет, о котором писал Н. Н. Моисеев, не идентичен Общественной палате РФ, созданной в 2005 году, что видно из описание целей его создания. – Прим ред.

Content

Никита Моисеев
Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления 1917-1993. Вехи-2000. Заметки о русской интеллигенции кануна нового века

Как далеко до завтрашнего дня… Свободные размышления 1917–1993

К читателям

Начало (Вместо предисловия) Туман… Тамань…

Глава I. По острию ножа

Сочетание случайностей

Неразорвавшиеся бомбы и поцелуй Иуды

Бегство, обернувшееся победой

Глава II. Несколько по-настоящему счастливых лет

1921 год и возвращение в Москву

Сходня

Ростов-на-Дону

Новая жизнь, новая работа и новые друзья

И. И. Ворович

Об альпинизме и Игоре Евгеньевиче Тамме

Глава III. Изгой

Семья Моисеевых

Школа и конец семьи

Кружок Гельфанда

Я все же становлюсь студентом

Еще раз о Гельфанде

Конец изгойства и рассказы моей фуражки

Глава IV. Конец войны и поиски самого себя

Эйфория победы

Иван и ленинградская медаль

Осень сорок пятого

Волга

Кострома

Ожидание завтра

Мой последний военный парад

Внешняя баллистика профессора Кранца

Расставание с полком

Возвращение в Москву

Снова в академии

Глава V. Восхождение на Олимп, или Семь очень странных лет моей жизни

Еще одна метаморфоза

Староконюшенная академия и профессор Д. А. Вентцель

Сергей Моисеев

Харьков и кандидатская диссертация

Я возвращаюсь в гражданскую жизнь

Доклад у М. В. Келдыша

Соболев, Виноградов и докторантура в Стекловке

Я становлюсь доктором физико-математических наук

Глава VI. Об интеллигенции, ее судьбе и ответственности

Становлюсь ли я интеллигентом?

Грызлов и Луначарский

Разбитое вдребезги

Государство и народ, базис и надстройка

Уроки прошлого

Глава VII. Работа, поиски и смена декораций

Вычислительная техника и симптомы неблагополучия

Исследование операций. Гермейер, Беллман, Заде

Планомерность, программный метод и К-К экономика

Павел Осипович Сухой и автоматизация проектирования самолетов

Глава VIII. Весна света

Новый кризис

Встреча с гуманитарной «интеллигенцией»

Накануне новой метаморфозы

Глава IX. О боге, философии и науке

Традиции и сомнения

Принцип Лапласа

Моя картина мира

Тайна вопроса «зачем?»

Глава X. Эпопея «ядерной зимы» и отставка, которая за ней последовала

Новая метаморфоза: биосфера и общество

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский

Глобальные проблемы: Форрестер, Медоуз и прочие

Карл Саган и первые сценарии ядерной войны

Судьба Александрова и конец сказки

В отставке

Глава XI. Моя сельскохозяйственная карьера

Помянем Марка Твена

Об Иване Николове и пользе отдыха на Золотом Берегу

А. А. Никонов и моя дружба со Ставропольем

Судьба России решается в глубинке

Шоры городского мышления и либерализация деревни

Земельная собственность – что я под этим понимаю

Небольшое заключение

Глава XII. «Золотой век», или Размышления об истоках коммунизма

Феномен привлекательности

Средний американец Эдуард Беллами

Унылость утопии

Поиски альтернативы

Идеология большевизма, идеалы среднего американца и «общее дело» Н. Ф. Федорова

Глава XIII. Сумерки России: рассвет или закат. Россия на перепутье

Век предупреждения

Биосоциальная интерпретация

Либеральная экономика и ответственность интеллигенции

Сценарии возможного развития событий

Рифы либеральной экономики

Геополитическое положение России и что из этого следует

О формировании национальных целей

Россия в мире XXI века

Глава XIV. Девяносто третий год

Завтра еще не началось

Советник академии

Опереточный путч

Еще одна попытка

Президентский совет

Глава XV. Надо научиться жить по-новому

Начало разговора

О судьбе первого издания моей книги и новых замыслах ее расширения

Попробую еще раз оглянуться назад

Наш путь в постиндустриальный мир

Деформация общественной жизни

Я пробую играть в оракула

О пользе юбилеев и отраде стариков

Глава XVI. Сквозь девяностые годы

Краткий отчет о собственной жизни, какой она представляется ее «исполнителю»

О кошмаре шоковой терапии

О М. С. Горбачеве и иже с ним

После расстрела

Последние выборы

Моя научная и всякая другая деятельность

Глава XVII. Девяностые годы

Взгляд и вопросы с рубежа веков

Системный кризис

Индикаторы неблагополучия. Преддверие системного кризиса Советского Союза

Нарастание системного кризиса. Некоторые новые идеи

Системный кризис 90-х годов

Вехи-2000. Заметки о русской интеллигенции кануна нового века

Предисловие

О структуре и судьбах российской интеллигенции

Передача эстафеты

Так что же произошло с Советским Союзом и какова в этих событиях роль интеллигенции

Системный кризис продолжается. Его финал

Интеллигенция в постперестроечный период

Интеллигенция как ядро электората

Вкладка

Сноски