Эугениуш Иванец

Из истории старообрядцев на польских землях: XVII–XX вв

Перевод с польского

Елены Потехиной, Иоанны Ожеховской, Анны Токаревич

Перевод и издание монографии осуществлялись на средства Министерства науки и высшего образования Республики Польша в рамках Национальной программы развития гуманитарных наук:

грант Nr 21Н1818010086 был получен в конкурсе Uniwersalia 2.1. в 2018 г.

Рецензент Надежда Морозова

Научный редактор Елена Потехина

© Варминско-Мазурский университет в Ольштыне, 2019

© Е. Потехина, И. Ожеховская, А. Токаревич, перевод 2019

© Окружной музей в Сувалках, фотографии, 2019 © Издательский Дом ЯСК, оригинал-макет, 2019

Предисловие переводчиков

Идея перевода книги профессора Эугениуша Иванца «Из истории старообрядцев на польских землях. XVII–XX вв.» на русский язык возникла несколько лет назад в ходе бесед с ее автором, неожиданно ставших частыми и регулярными. Профессор сетовал на то, что ему так и не удалось переиздать свою первую книгу, хотя она уже давно стала библиографической редкостью и доступна далеко не во всех научных библиотеках. В течение четырех десятилетий автор готовил дополнения и уточнения, которые собирался внести в текст, однако сделать это ему было не суждено.

В марте 2017 г. мы, сотрудники Института восточнославянской филологии из Варминско-Мазурского университета в Ольштыне, подали заявку на участие в конкурсе Uniwersalia 2.1, который проводится в последние годы в рамках Национальной программы развития гуманистики Министерством науки и высшего образования Польши (MNiSW RP). Поскольку целью конкурса является финансирование переводов на мировые языки наиболее значительных достижений польской гуманитарной науки с целью включения их в международный научный оборот, а также изданий переведенных текстов в крупнейших издательских центрах, мы решили, что книга нашего уважаемого старшего коллеги как раз и является таким достижением, которое следует предъявить миру на русском языке.

Конкурсная комиссия высоко оценила значение монографии Э. Иванца «Из истории старообрядцев на польских землях…» для научного наследия польской гуманитарной науки, отдав должное компетенциям переводчиков, которые в течение последних пятнадцати лет активно в едином коллективе занимаются исследованием книжной культуры, истории и быта старообрядцев, проживающих на Мазурах. Перевод и настоящее издание монографии в Издательском Доме «ЯСК» финансируется Министерством науки и высшего образования Польской Республики согласно договору № 0100/NPRH7/H21/86/2018, грант № 21Н 18 0100 86.

К сожалению, профессор Иванец не дожил до публикации своего труда в России, он скончался 25 января 2019 г., поэтому в процессе подготовки перевода к изданию нам пришлось положиться на свои знания, в том числе переданные нам автором книги, и прибегнуть к помощи коллег.

В ходе подготовки к изданию в текст перевода были внесены следующие технические изменения, отличающие его от оригинала:

1) постраничные ссылки были заменены гарвардскими, т. е. в квадратных скобках указана фамилия автора или условное название документа/источника, год публикации (создания документа) и номер страницы (листа);

2) большинство комментариев, данных автором внизу страницы, было перенесено в основной текст (места их включения отмечены ломаными скобками);

3) внизу страницы в случаях, которые мы сочли необходимыми, были введены соответствующим образом обозначенные комментарии (прим, перев.), в которых дается перевод с польского и немецкого языка заглавий научных и популярных публикаций, а также учитываются отдельные пожелания автора и исследовательский опыт переводчиков;

4) вместо схематических карт-рисунков, опубликованных в оригинале книги, на которых были отмечены места расселения старообрядцев, на основе современных карт Google были составлены новые карты-схемы;

5) нам не удалось восстановить некоторые фотографии, сделанных профессором Иванцем, однако мы решили не заменять их собственными, а потому в данном издании отсутствуют следующие фотографии:

№ 13. Войново, повят Мронговский. Икона Богоматери Тихвинской в монастырской моленной,

№ 14. Войново, повят Мронговский. Окно в церкви с элементами старорусского зодчества (церковь Успения, кокошник-наличник),

№ 15. Войново. Иконостас монастырской моленной,

№ 16. Габовые Гронды, фрагмент убранства моленной,

№ 22. Монастырское кладбище в Войнове. Крест на могиле игуменьи монастыря матушки Антонины,

№ 25. Виды подручников, используемых старообрядцами в регионе Белостока,

№ 35. Крещение ребенка трехкратным погружением в воду;

6) библиография, сопровождающая перевод, дополнена некоторыми публикациями, вышедшими в свет после издания книги Э. Иванца, что позволило представить как развитие дальнейших научных исследований автора, так и современное состояние знания о старообрядцах, проживающих на территории бывшей Речи Посполитой; внесенные нами библиографические позиции отмечены ломаными скобками;

7) библиография дополнена ссылками на электронные публикации в польских, немецких и российских интернет-библиотеках, а также в других ресурсах, предоставляющих в открытом доступе научную литературу и периодику.

Мы сердечно благодарим за помощь, оказанную нам при подготовке текста перевода к публикации, наших коллег: доктора Кшиштофа Снарского, сотрудника Окружного музея в Сувалках, доктора Надежду Морозову из Института литовского языка в Вильнюсе, хабилитированного доктора Зою Ярошевич-Переславцев из Варминско-Мазурского университета в Ольштыне, хабилитированного доктора Михала Глушковского из Университета им. Николая Коперника в Торуни, Уршулу и Томаша Людвиковских, сына профессора Иванца – Якуба, а также старообрядцев: Ирину Шурмель из Рижской Гребенщиковской старообрядческой общины, супругов Ирену и Вацлава Яфишовых из Сувалок.

Елена Потехина

Иоанна Ожеховска

Анна Токарееич

Об авторе

Эугениуш Иванец

(1931–2019)

Профессор Эугениуш Иванец родился 10 октября 1931 г. в Коссове Полесском, небольшом городке, который в настоящее время находится на территории Беларуси, в Ивацевичском районе, в православной семье, где бережно сохранялись традиции разных культур. Иванец не раз упоминал о том, что в Коссове рядом друг с другом жили люди трех религий: православной, католической и иудейской, и такая разнородность воспринималась всеми как нечто совершенно естественное.

После Второй мировой войны семья Иванцев, как и многие другие польские семьи, переехала в Польшу, где Эугениуш осенью 1945 г. начал учиться в Щецине профессии фотографа. Фотография интересовала будущего профессора с детства, а поскольку муж его тетки Юзеф Шиманчик был известным в Коссове фотографом, то, приезжая к тетке в гости, он рассматривал сделанные Шиманчиком фотографии жителей Полесья, изучал оборудование и технику фотографии того времени. Переехав спустя некоторое время в Лодзь, Иванец в 1946 г. поступил в единственную в то время в Польше Фотографическую гимназию. Приобретенные умения и навыки профессионального фотографа пригодились ему в будущем, при проведении полевых исследований в старообрядческих регионах Польши. Фотографии Э. Иванца представляют собой бесценные свидетельства безвозвратно ушедшего прошлого.

В 1951 г., сдав экзамены на аттестат зрелости, Иванец пытался поступить на операторский факультет Высшей школы кинематографии в Лодзи, однако не был принят. Тогда, послушав совета знакомых, он, свободно владея русским и белорусским языками, поступил на отделение русистики филологического факультета Лодзинского университета и в 1955 г. под руководством проф. Эдварда Жешовского защитил магистерскую диссертацию на тему «Литература Киевской Руси как источник изучения русско-польских отношений».

По окончании университета, раздобыв при помощи своих учителей Ю. Шиманчика и Ю. Оковитого оборудование (первые фотоаппараты Лейка-III и Кодак-Ретина:), будущий профессор совершенствовал свои умения и вел фотографический кружок в общеобразовательном лицее в Лодзи, где с 1955 по 1960 г. работал учителем русского языка и воспитателем. Со многими своими учениками Иванец поддерживал дружеские отношения всю жизнь, а один из них, Ян Шимчак, будучи деканом историко-филологического факультета Лодзинского университета, в 2001 г. вел заседание ученого совета в связи с его хабилитацией[1].

В 1962 г. Иванцу предложили работу преподавателя русского языка на кафедре иностранных языков для нефилологических факультетов, и через год стало возможным написание докторской диссертации. Готовиться к защите диссертации Иванцу порекомендовал профессор-историк, регионовед Богдан Барановский, который полагал, что тот будет в состоянии справиться с исследованием истории российской диаспоры и православия в Лодзи. В этот период Иванец поддерживал дружеские отношения с Анджеем Феликсом Грабским, известным историком, знатоком Средневековья, и с Вальдемаром Цераном, выдающимся византологом и членом Президиума Комитета наук об античной культуре Польской академии наук. Эти ученые приняли на себя обязанности консультантов в ходе подготовки диссертации Иванца о старообрядцах, проживающих в Польше.

В ходе подготовки исследовательского материала для будущей диссертации Иванец связался с Лодзинским отделом Русского культурно-просветительского общества[2], где познакомился с известным общественным деятелем, поэтом Пантелеймоном Васильевичем Юрьевым. Именно Юрьев, в то время главный редактор газеты «Русский голос», отметив профессионализм, мастерство фотографа и научный потенциал Иванца, в 1962 г. предложил ему исследовательскую командировку на Сувалыцину с целью подготовки фоторепортажа о местных старообрядцах. С публикации в «Русском голосе» первых фотографий старообрядцев начались систематические полевые исследования Э. Иванца в Сувалкском регионе, а затем и на Мазурском поозерье. Впечатления от первой поездки были так сильны, что вектор научной работы пришлось изменить. Иванец повторял: «Я видел тот мир. Я познакомился с ним, когда все было еще живо, когда традиция определяла ритм жизни целых деревень. Мне стало казаться, что все, чем я занимался ранее, подготавливало меня к этим исследованиям».

Архив ученого складывается из сотен фотографий, десятков магнитофонных лент, множества рукописных материалов, купленных и полученных в подарок старопечатных книг, переписки с выдающимися деятелями мира культуры и науки (в том числе с известными представителями европейского старообрядчества), писем деревенских информантов, многие из которых со временем стали его хорошими знакомыми и даже друзьями. До сегодняшнего дня многие сувалкские староверы с удовольствием вспоминают частые визиты Иванца. Кшиштоф Снарский, сотрудник краеведческого музея в Сувалках, а в последние годы помощник и научный секретарь профессора, передал услышанное им от собеседника шутливое замечание о том, что в свое время Иванец знал, что можно найти в каждом сарае и в большинстве кастрюль в Водилках.

Докторская диссертация на тему «Элементы восточнославянской материальной культуры старообрядцев на польских землях», написанная под руководством проф. Богдана Барановского, была блестяще защищена Иванцем в 1970 г., а в 1977 г. опубликована Государственным научным издательством в виде монографии «Из истории старообрядцев на польских землях в XVII–XX вв.». В то время это было единственное масштабное издание на польском языке, в котором описывалась материальная, духовная и общественная культура староверов, проживающих на землях прежней Речи Посполитой, в истории и современности. Содержание докторской диссертации определялось огромным количеством собранного с 1963 по 1970 г. исследовательского и фактического материала (фотографий). По мнению официальных оппонентов, этого материала хватило бы как минимум на две диссертации.

В середине 60-х гг., закончив двухлетние заочные курсы гидов для иностранных туристов, Иванец получил возможность более свободно чувствовать себя за границей, в особенности в Советском Союзе. Многочисленные поездки за границу принесли новые знакомства, прежде всего в старообрядческой среде. В течение продолжительного времени он поддерживал дружеские отношения с рижанином Иваном Никифоровичем Заволоко, выпускником Карлова университета в Праге, бывшим узником ГУЛага, собирателем старообрядческих книг и икон, а также с Михаилом Ивановичем Чувановым, председателем Московской Преображенской старообрядческой общины старопоморского согласия. Вместе с тем исследования польского ученого, представленные на многочисленных конференциях в Польше и в России, были высоко оценены специалистами по истории старообрядчества.

В 70-е гг. Э. Иванец преподавал русский язык и читал лекции по древнерусской литературе в Лодзинском университете. Организовав по просьбе студентов экспедицию в деревню Галково на Мазуры, он познакомил студентов с членами старообрядческой общины, представил им русскую культуру, церковную и светскую. Несколько раз в год он бывал в Водилках, в Войнове и других поселениях, общался с жителями, особенно часто – с Лазарем Дементьевичем Новиченко, наставником общины в Водилках. Лазарь Новиченко позволил Иванцу записать на магнитофон всю службу, и эта запись единственная, на которой сохранился голос наставника.

В 80-е гг. главной темой разысканий Э. Иванца на Мазурах стала личность Константина Голубова, автора и редактора многочисленных старообрядческих сочинений, изданных в Славянской типографии в Иоганнисбурге (ныне – Пиш). Иванцу принадлежит несомненная заслуга открытия истории этой знаменитой типографии федосеевцев за пределами России и идентификации ее изданий. Вспоминая полевые исследования на Мазурах, Иванец рассказывал: «Я знал, что там должны где-то быть издания Голубова. Когда я спрашивал о них местных жителей, они утверждали, что им ничего не известно о таких книгах. Но однажды в одном из хозяйств две пожилые сестры со слезами на глазах попросили помочь им убрать зерно. Стояла страшная жара, я сбросил с себя одежду и стал грузить на воз снопы пшеницы, а затем свозить их в амбар. После работы сестры угостили меня обедом, подали на стол горячую вареную картошку и простоквашу. Тогда я решился расспросить хозяек о иоганнисбургских книжках, и одна из сестер принесла с чердака целую охапку так долго разыскиваемых мной изданий».

В 60-е и 70-е гг. XX в. Белостокское научное общество реализовало на Сувалыцине исследовательский проект под названием «Комплексная ятвяжская экспедиция». Одновременно свои исследования в области ятвяжской топономастики проводила группа профессора Кнута Олофа Фалька, основателя Лундской славистики, известного балтиста. Одной из важных составляющих исследовательского проекта был международный и межуниверситетский научный обмен, в соответствии с условиями которого польские ученые получили возможность выехать в Лунд, в Швецию. В связи с тем, что староверы живут на территориях, ранее колонизированных баллами, Э. Иванец в октябре 1980 г. побывал в Лунде по приглашению Научного общества при Лундском университете. Его научным куратором был профессор Фальк. Иванец с успехом прочел цикл открытых лекций на русском языке на тему «Поселения старообрядцев на землях ятвягов».

В 1980 г. доктор Э. Иванец по просьбе редакционного комитета «Польского биографического словаря» написал словарные статьи, содержавшие информацию об известных руководителях виленских старообрядцев сенаторе Арсении Пимонове (1863–1939)[3] и депутате Борисе Пимонове (1901–1963)[4]. Он взялся за эту работу, потому что некому было написать эти статьи: уже несколько редакторов отказались от этой задачи из-за отсутствия необходимых данных. В поисках точной даты смерти и места погребения Б. Пимонова Иванец связался с сестрой Бориса Иреной Ягмин, проживавшей в Милвилле (США), сообщившей ему, к его удивлению, о том, что в Лодзи живет ее кузина Люба Пашковская, которая может дать ему необходимые сведения. Иванец нашел Пашковскую, а та, в свою очередь, попросила Иванца, чтобы он выслал свою книгу о старообрядцах ее парижскому кузену, профессору Леониду Пимонову (1908–2000)[5].

Первая встреча Иванца с Лимоновым произошла в Варшаве в 1981 г. Старовер, ученый европейского уровня, профессор физики и общественный деятель заинтересовался исследованиями Иванца и поддался на его уговоры посетить Мазуры и Сувалыцину, чтобы встретиться с местными старообрядцами. Именно Иванец представил мазурских и августовско-сувалкских староверов Пимонову и ходатайствовал перед профессором об оказании помощи старообрядческой диаспоре, предложив, кроме того, созвать Верховный совет старообрядцев Польши.

В последующие годы Иванец активно участвовал в различных научных мероприятиях: в X Конгрессе антропологов в Загребе (1989 г.), в Конгрессе исследователей старообрядческой культуры в Екатеринбурге (1990 г.), в Конгрессе исследователей культуры и истории старообрядчества в Новосибирске (1991 г.), в Международной конференции в Чехановце (1992 г.), материалы которой были изданы в виде коллективной монографии «Старообрядцы в Европе, Азии и Америке» [Grek-Pabisowa / Maryniakowa / Morris 1994]. Каждое из выступлений Иванец иллюстрировал фотовыставкой.

По случаю празднования Тысячелетия крещения Руси университетская библиотека и Лодзинское общество книголюбов в 1988 г. организовали юбилейную выставку фоторабот профессора Иванца. Представленные на выставке фотографии составили основу последующих фотоэкспозиций, в том числе «Чужие среди своих» (1992 г.), победившей в конкурсе, организованном отделом национальных меньшинств Министерства культуры и искусства РП.

В том же 1992 г. Иванец по приглашению о. Ивана Миролюбова и Рижской Гребенщиковской старообрядческой общины прочел в Старообрядческом духовном училище и в Рижском отделении Общества древнерусской культуры лекции по истории и культуре старообрядцев, проживающих в Польше.

В 2001 г. на основании монографии «Дорога Константина Голубова от староверия до православия. Страницы истории русской духовности второй половины XIX в.» Э. Иванец получил научную степень хабилитированного доктора в области истории по специальности «История общественно-политической мысли». Эта книга увенчала цикл научных исследований профессора в области старообрядчества. В ней были подведены итоги многолетнего кропотливого труда в архивах и библиотеках Польши и России. Анализ творчества Голубова потребовал от него овладения знаниями в области всеобщей истории, истории церкви, этнологии, книговедения, философии, христианской догматики и др.

В 2003 г. по приглашению губернатора Пскова Евгения Михайлова Иванец в качестве почетного гостя участвовал в юбилейных торжествах, связанных с годовщиной первого упоминания названия города в «Повести временных лет». Он участвовал в открытии памятника ев. княгине Ольге, представил на телевидении результаты своих исследований, касающихся псковского периода деятельности К. Голубова, был награжден памятной медалью.

С 2000 г. Э. Иванец занимался популяризацией личности Тадеуша Костюшко в Польше и в Беларуси. Он описал Меречевщину и Коссов Полесский, родные места Костюшко, активно участвовал в мероприятиях, целью которых стало углубление исторических знаний польской и белорусской молодежи, а также опубликовал в «Белорусских исторических тетрадях» в Белостоке свои воспоминания и наблюдения. Научные работы Иванца были причислены к источникам, что подтвердило значимость позиции ученого в научном мире.

С июня 2000 г. до октября 2001 г. Иванец работал в качестве советника по вопросам национальных и религиозных меньшинств при Лодзинском воеводе Михале Касиньском и одновременно (до 2009 г.) – занимал должность экстраординарного профессора в Высшей школе международного обучения, где читал лекционные курсы: «Государство и церковь в Европе», «Религиозная идентичность Европы», «Религии в Лодзи», «Современные мировые религии и религиозные конфликты». Он работал также как присяжный переводчик русского языка, в период с 1992 по 2015 г. его фамилия числилась в списке министра юстиции.

С 2007 г. профессор Иванец официально сотрудничал с Окружным музеем в Сувалках, где проводил консультации, читал открытые лекции, помогал в обработке архивных документов. Этнографический отдел музея ведет регулярные комплексные исследования старообрядческого меньшинства, проживающего на Сувалыцине. Целью исследований является создание как можно более полной архивно-документальной базы и максимальное расширение музейной коллекции, касающейся старообрядчества. Э. Иванец передал музею около полутора тысяч негативов и шесть экземпляров различных старообрядческих изданий «Славянской типографии» в Иоганнисбурге. В 2010 г. музей подготовил фотовыставку «Мир староверия», которая пользовалась огромным интересом в Сувалках, а также вывозилась в Ольштын (2011 г.) и Алитус (2012 г.).

С 2010 г. профессор Иванец с помощью сотрудников музея готовил к изданию переработанную, исправленную и дополненную версию своей книги «Из истории старообрядцев на польских землях. XVII–XX вв.», которая давно стала библиографической редкостью.

В 2018 г. профессор Иванец был удостоен премии им. князя Константина Острожского, ежегодно присваемой Православным фондом им. К. Острожского, за вклад в исследование духовной и материальной культуры старообрядцев.

Профессор Эугениуш Иванец скончался 25 января 2019 г. в Лодзи.

По материалам Кшиштофа Снарского и Дороты Высоцкой

Сокращения

ВВССП – Вестник Высшего старообрядческого совета в Польше

ПСЗРИ – Полное собрание законов Российской империи

ТОДРЛ – Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР

ЧОИДР – Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских при Московском Университете

CVIA – Lietuvos TSR Centrinis valstybinis istorijos archyvas Vilnius: Центральный государственный исторический архив Литвы в Вильнюсе

PSB – Polski Słownik Biograficzny

Dz. U. – Dziennik Ustaw Rzeczypospolitej Polskiej

Введение

Исходной целью данного исследования было представление материальной, экономической стороны социально-культурного феномена старообрядцев, проживающих на территории Польши – русских по происхождению. Однако по мере углубления исследования оказалось, что обработка материала требует тщательного ознакомления с проблемой старообрядчества в более широком историческом плане. Поэтому первоначальный предмет исследования значительно расширился: я счел совершенно необходимым составление как можно более полного и разностороннего описания этой интересной во многих отношениях этнической группы, представляющей одно из самых замечательных религиозных меньшинств нашей страны. Таким образом, настоящий труд был создан на стыке нескольких традиционных гуманитарных наук, таких как, например, широко понимаемая история, этнография, религиоведение, история древнерусской литературы и искусства, а также языкознание.

В ходе исторического анализа я поставил перед собой задачу объяснить те элементы старообрядческой культуры на польских землях, которые уходят своими корнями в далекое прошлое. Представляя историю старообрядцев, проживающих в настоящее время на территории Польши, я постарался охарактеризовать основные признаки их материальной культуры. В работе учитывается административно-территориальное деление страны, которое существовало до января 1974 г. После административной реформы, проведенной 1 июня 1975 г., все рассматриваемые нами старообрядческие поселения оказались в пределах Сувалкского воеводства[6]. Названия населенных пунктов (поселков, фольварков, поселений и деревень), упомянутых в книге, я указываю в двух вариантах: прежнем и нынешнем. При описании религиозных отношений в польском тексте я был вынужден воспользоваться терминологическим аппаратом, существующим в Польской Народной Республике. В монографии я не даю исчерпывающего объяснения общепринятого распространенного в XIX в. наименования старообрядцев – филиппоны (пилипоны, филиповяне), которое употреблялось на территории Польши по отношению ко всем старообрядцам, независимо от их принадлежности к соответствующим «согласиям» (толкам), поскольку этот вопрос будет рассматриваться в отдельной работе.

Проблемы старообрядчества широко освещены в литературе, которая стала создаваться всего лишь немногим позже, чем старообрядцы появились на территории Польши. Данная литература не всегда представляет ценность для современного исследователя. Отчетливо осознаваемая уникальность старообрядцев как этнокон-фессиональной группы вызывала интерес к ним, как к своего рода экзотическому явлению, и способствовала появлению многочисленных публикаций, содержащих очерки и записки из жизни старообрядцев, но не несущих никакой научной информации. Подавляющее большинство авторов данных публикаций обращали внимание на религиозные убеждения староверов, но в значительно меньшей степени в этих работах освещались другие вопросы, в частности материальная культура, к которой данные авторы относились как к маргинальному явлению.

Научные публикации, посвященные старообрядцам Польши, в основном написаны на трех языках: на русском, немецком или польском. До середины XIX в. русские очерки носили прежде всего полемический характер и касались в основном вопросов догматического характера. Одной из самых важных работ, созданных в это время, является комплексная работа бывшего старообрядца федосеевского согласия Андрея Иоаннова (настоящая фамилия – Журавлев; 1751–1813) «Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках, так называемых старообрядцах, собранное из потаенных старообрядческих преданий, записок и писем», впервые изданная в Санкт-Петербурге в 1794 г. и многократно переизданная (пятое издание вышло в 1855 г.). Эта книга оказалась весьма ценной для нас, поскольку она позволяет не только разобраться в общих проблемах старообрядчества, но также содержит много сведений о первых поселениях старообрядцев на территории бывшей Речи Посполитой. До появления «Истории русского раскола, известного под именем старообрядства» митрополита Макария (Булгакова) (1816–1882), которая вышла в Москве в 1855 г., она являлась самым серьезным трудом, посвященным старообрядчеству. Кроме того, труд Макария представлял собой полемический трактат и, в принципе, содержал все необходимые сведения, доступные в это время исследователям старообрядчества. После издания книги митрополита Макария в России значительно возрос интерес к старообрядчеству.

Большую ценность для исследователя представляют также работы А. П. Щапова, в частности его труд «Русский раскол старообрядства, рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII веке и в первой половине XVIII», изданный в Казани в 1859 г. [Щапов 1859]. В этом труде впервые в русской литературе вопросы старообрядчества были рассмотрены с общественно-экономической точки зрения. <Следует обратить также внимание на другие публикации того же автора: «Земство и раскол» [Щапов 1862] или «Социально-педагогические условия умственного развития русского народа» [Щапов 1870]>

Больше всего сведений о старообрядцах, проживавших на юго-восточной территории бывшей Речи Посполитой, можно почерпнуть из книги М. И. Лилеева «Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII–XVIII вв.», вышедшей в Киеве в 1895 г. [Лилеев 1895], а также из исследования Павла Ивановича Мельникова (Андрея Печерского) «Очерки поповщины», опубликованного в т. VII второго издания полного собрания сочинений (1909 г., Санкт-Петербург) [Мельников 1909]. Оба автора опираются на многочисленные архивные материалы и научные работы. Оба обращают внимание на значительно отличавшиеся в лучшую сторону материальные условия жизни старообрядцев, проживавших на территории бывшей Речи Посполитой, в сравнении с теми условиями, в которых находились их собратья по вере на территории России. Оба автора также подчеркивают, что местное население характеризовалось толерантным отношением к старообрядцам, что старообрядцы пользовались поддержкой местных землевладельцев. Кроме того, много интересных сведений содержится в статье И. В. Рубановского «Великоруссы – старообрядцы», включенной в сборник «Опыт описания Могилевской губернии» под ред. А. С. Дембовецкого [Рубановский 1882].

Сведения о поселениях старообрядцев на территории бывшего Инфлянтского воеводства заимствованы из значительного труда Г. В. Есипова «Раскольничьи дела XVIII столетия» [Есипов 1861– 63: 87—103], изданного в Санкт-Петербурге, а также из двух работ П. Д. Иустинова. Первая из них, «Федосеевщина при жизни ея основателя», была опубликована по частям в журнале «Христианское чтение» в 1906 г. [Иустинов 1906], вторая – «К истории федосеевского толка» – в сентябрьском номере т. II (год XIX), а также в ноябрьском и декабрьском номерах т. III (год XIX) ежемесячника «Богословский вестник», изданных в Сергиевом Посаде (Загорске) в 1910 г. [Иустинов 1910]. Работы Иустинова представляют для нас особую ценность, так как в них собрано множество нигде до сих пор не публиковавшейся информации о предках тех старообрядцев, которые в настоящее время проживают на территории Польши. Кроме того, эти исследования сообщают о том, откуда прибыли старообрядцы на территорию бывшего Инфлянтского воеводства, какой характер имели первоначально основанные ими поселения и каково было отношение землевладельцев к старообрядцам. Много ценной информации содержат также более ранние публикации. Это два исследования В. Волкова: статья – «Сведения о раскольниках Витебской губернии» – была издана в т. I «Вестника Западной России» за 1865–1866 гг. [Волков 1865—66] и книга – «Сведения о начале, распространении и разделении раскола и о расколе в Витебской губернии» – в 1866 г. в Витебске [Волков 1866]. Среди недавних актуальных исследований следует обратить внимание на работы О. Ганцкой [Ганцкая 1952; 1955] и Антонины Завариной [1955; 1969] – участниц комплексной балтийской этнографическо-антропологической экспедиции, проведенной в 1952 г. Институтом этнографии АН СССР. В кандидатской диссертации «Семья и семейный быт русского старожильческого населения Латгалии во 2-й половине XIX – начале XX века», защита которой состоялась в 1955 г. в Институте этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая в Москве (диссертация не была опубликована), А. Заварина представила семейные отношения и некоторые элементы материальной культуры старообрядцев, провела также много интересных параллелей в отношении их предыдущего места жительства, на Новгородско-Псковской земле.

Российские исследователи второй половины XIX в. уделяли большое внимание старообрядцам, проживавшим на территории Мазурского поозерья, и, в частности, писали о деятельности Войновского монастыря. Автором большинства исследований был профессор Московской духовной академии Н. И. Субботин. Его труды печатались в таких журналах, как «Современная летопись», «Русский вестник», «Душеполезное чтение», «Братское слово» и «Московские ведомости». Сведения, которые даются в работах Субботина, основаны в большинстве своем на непосредственных воспоминаниях настоятеля монастыря архимандрита Павла (Леднева, прозванного Прусским) и его учеников, которые после 1866 г. покинули Пруссию и вернулись в Россию. Труды Н. И. Субботина [1866; 1867; 1868; 1869 и др.] предоставляют возможность восстановить богатую историю этого монастыря, о котором в большинстве немецких работ, посвященных старообрядцам, вообще не упоминается.

Единственное уникальное описание (1862 г.) жизни войновских монахов содержит «Исповедь» пребывавшего в Войнове В. И. Кельсиева, напечатанная в т. 41–42 «Литературного наследства», изданного в Москве в 1941 г. [Кельсиев 1941].

Изучением старообрядчества на Мазурах занимался также Ю. И. Кузнецов – сотрудник Императорского Русского географического общества. Конец 1871 и начало 1872 г. он провел среди колонистов и свои наблюдения, а также полученные непосредственно от них сведения изложил в пространной статье «О старообрядцах в Пруссии», опубликованной в 13-м номере ежегодника вильнюсских «Литовских епархиальных ведомостей» от 1872 г. [Кузнецов 1872]. Значительную часть труда автор посвятил общественно-экономическим отношениям и материальной культуре старообрядцев.

Интересные сведения о старообрядцах на Мазурах в межвоенный период находятся в работе А. Лясковского «Русские колонии в Германии», опубликованной в сборнике «Статьи и материалы. Из чтений в кружке любителей русской старины», изданном в 1932 г. в Берлине [Лясковский 1932].

С целью всестороннего изучения истории мужского старообрядческого монастыря на Мазурах мы воспользовались ценным трудом И. Г. Рындзюнского «Старообрядческая организация в условиях развития промышленного капитализма», опубликованным в т. I сборника «Вопросы истории, религии и атеизма» за 1950 г. [Рындзюнский 1950; Ryndziunski 1954] Опираясь на архивные данные 1844–1848 гг., автор описал московскую среду старообрядцев, в которой идея создания монастыря в Войнове не только зародилась, но и была реализована, поскольку ее члены финансировали все предприятие.

Много сведений по истории Виленской старообрядческой общины мы получили в ходе изучения очерка И. И. Киселева «Столетие Виленской старообрядческой общины», изданного в 1930 г. в Вильнюсе [Киселев 1930]. В своем труде автор показал рост значения данной общины и объяснил, каким образом община сумела объединить почти всех старообрядцев, поселившихся в Польше.

Весьма ценный материал представляют очерки, опубликованные на немецком языке. Первые работы появились в ежемесячнике «Neue Berlinische Monatsschrift». Немецкие исследователи первыми стали заниматься изучением старообрядцев, проживавших на Сувалкско-Сейненских землях, сразу после того, как эти земли были присоединены к Пруссии (в 1795 г.). Авторами очерков были фон Кноблох (von Knobloch), Ф. Э. фон Рохов [Rochow 1799], Якштейн (фон Штейн), а также выдающийся историк А. Л. Шлецер [Schlózer 1802], который использовал в своей статье ряд фрагментов из известной работы А. Иоаннова.

Интерес к старообрядцам, основавшим колонию на Мазурском поозерье, начался сразу же, как только переселенцы появились в Пруссии. Уже в 1833 г. в июньском номере 9-го тома популярного ежемесячника «PreuBische Provinzial-Blatter» появилась первая статья Готфрида Шульца из Иоганнисбурга (Пиша) «Einiges iiber die Philipponen und dereń Ansiedelung in der Nicolaicer und Crutinner Forst»[7] [Schulz 1833]. Автор положительно охарактеризовал старообрядцев и поделился своими впечатлениями от пребывания в только что основанной колонии.

Следует с благодарностью упомянуть Мартина Герсса (Martin GerB, Gerss, Giersz; 1808–1895), пастора из Миколаек, известного мазурского деятеля культуры, издателя, учителя. Он был непосредственным свидетелем обустройства старообрядцев на Мазурах, членом государственной комиссии, исследовавшей жизнь в старообрядческих деревнях. Герсс научился языку, на котором говорили старообрядцы, а также прекрасно справлялся с текстами на церковнославянском языке. <Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить практически безошибочную запись гражданским алфавитом двух церковнославянских текстов, приведенных им в статье «Mitteilungen iiber die Philipponen im Kreise Sensburg»[8] [Gerss 1849: 61–62]> Результатом многолетних исследований стали четыре рукописи с заметками (за 1836, 1839, 1848 и 1849 гг.). Одна из рукописей, за 1839 г., приготовленная Герссом к печати, содержала 38 глав объемом XVI + 425 страниц с добавлением 5 гравюр [Tetzner 1912: 398, комм.]. К сожалению, этот труд, озаглавленный «Die Philipponen, oder Darstellung der Entstehung ihrer Sekte, ihrer Einwanderung nach PreuBen, ihrer Kolonien, ihrer Lehre, ihrer kirchlichen Zeremonien, ihrer Sitten und Gebrauche, ihrer Lebensart»[9], никогда не издавался полностью <название работы я привожу вслед за В. Якубовским [Jakubowski 1961: 87] > Текст рукописи содержал огромное количество частных деталей, Герсс многократно его редактировал, перерабатывал и дополнял, по этой причине ему не удалось найти издателя, а на публикацию сокращенного варианта книги он не согласился. В конце концов он передал свои заметки ученому из Лейпцига проф. д-ру Францу Тецнеру, который поначалу использовал их в двух своих публикациях: в статье «Die Philipponen in Ostpreussen»[10], опубликованной в т. 78 журнала «Globus» за 1899 г., издаваемого в Кёнигсберге [Tetzner 1899], и в разделе «Die Philipponen» монографии «Die Slawen in Deutschland»[11], изданной в 1902 г. в Брауншвейге [Tetzner 1902]. <А. Брюкнер опубликовал две рецензии на эту книгу Тецнера [Briickner 1902: 616–620; 1904: 104–106]> В своих работах Тецнер дополнил сведения Тереса своими собственными наблюдениями, сделанными в 1897 г. во время посещения старообрядческой колонии на Мазурах. Кроме этого, он издал в разных немецких журналах отдельные главы из рукописей Тереса, иногда сопровождая публикацию краткими комментариями [Gerss 1909]. Полное оглавление с перечислением всех разделов рукописи Тереса Тецнер представил общественности только в 1910 г. в т. 47 ежемесячника «Altpreussische Monatsschrift», издаваемого в Кёнигсберге. Фрагменты своих исследований Герсс публиковал и сам в местных журналах, в том числе в том, который он сам издавал [Gerss 1845; 1849; 1850; Giersz 1895]. Все они свидетельствуют о надежности и солидности исследований, проведенных мазурским ученым, однако многогранность и сложность проблем старообрядчества не всегда были ему до конца понятны.

Значительное научное исследование под заглавием «Die Philipponen in Kreise Sensburg», явившееся своего рода дополнением труда Тереса, опубликовал пастор из Мронгова Эмиль Титиус, в IX, X и XI томах издаваемого в 1864–1866 гг. в Кёнигсберге журнала «Der neuen Preussischen Provinzial-Blatter. Dritte Folgę» [Titius 1864–1866]. В этом труде содержится много ценных исторических фактов. Автор в своей работе основывался, в частности, на служебных отчетах и архивных материалах, а кроме того, привел ряд статистических данных. Однако, в отличие от опубликованных разделов труда Тереса, в глаза бросается недоброжелательное, неприязненное отношение автора к старообрядцам, проживавшим на Мазурах.

Изучением мазурских старообрядцев занимались также другие немецкие авторы, например Август Амбрассат [Ambrassat 1912], Раймунд Ф. Кайндль [1897], Фриц Сковроннек [Skowronnek 1916; 1926: 416–428], Карл Темплин [Templin 1926а, b], Макс Теппен [1870: 449–552; 1926: 267–170], Альберт Цвек [Zweck 1900].

До XIX в. в польской литературе не было научных работ, посвященных исключительно проблемам старообрядчества. Одним из первых заинтересовавшихся этими вопросами был священник Францишек Сярчинский [Siarczyński 1828]. В его сохранившейся рукописи, находящейся в настоящее время в [библиотеке] Оссолинеум во Вроцлаве, в разделе X «Rzecz о Filiponach» содержится описание обычаев и верований старообрядцев, проживавших в Австрийской Польше на территории Буковины. Автор в своей работе опубликовал множество ценных этнографических материалов, в особенности подчеркнув любовь старообрядцев к баням. Учитывая тот факт, что старообрядцы, проживавшие в Кёнигсберге и на Мазурах, поддерживали активные контакты с приверженцами старой веры на территории Буковины, работа Сярчинского приобретает большую познавательную и информационную ценность.

Чуть позже, т. е. в 1857 г., появляются ценные очерки Бенедикта Тыкеля под заглавием «Kilka uwag historyczno-statystycznych о gubernii Augustowskiej»[12] [Tykiel 1857]. Один из очерков, «О tak zwanych Filiponach w guberni Augustowskiej zamieszkałych»[13], содержит довольно много статистических данных, а также сведений, касающихся обычаев описываемой нами этнической группы. Этот очерк тем более ценен, что его автор, будучи гражданским августовским губернатором с резиденцией в Сувалках, имел возможность не только ежедневно общаться со старообрядцами, проживавшими на Сувалкско-Сейненских землях, но также доступ к всевозможным печатным источникам и ресурсам.

Наиболее известным польским исследованием XIX в., дополняющим и углубляющим материалы, собранные Тыкелем, является, несомненно, анонимное исследование «Wiadomość о Filiponach»[14], размещенное в 1861 г. в ежегоднике «Rocznik Ces. król. Towarzystwa Naukowego Krakowskiego» [Mecherzyński 1861]. Его автором, no словам Людвига Финкеля, является профессор Ягеллонского университета Кароль Мехежиньский. Автор исследования довольно подробно представляет внутреннюю ситуацию в старообрядческой общине, а также описывает взаимоотношения между отдельными духовными наставниками в первые годы после поселения старообрядцев на Сувалкско-Сейненской земле. К. Мехежиньский показывает также, как стабилизировалась ситуация старообрядцев на этой территории и каково было их отношение к властям. Ценность этой работы повышает тот факт, что она в значительной степени опирается на архивные материалы. Недостатком труда являются не всегда правильные выводы автора, который, как мне кажется, не проводил исследований среди старообрядцев и поэтому не всегда ориентировался в особенностях их повседневной жизни.

Кроме упомянутых выше трудов, в XIX в. больше не было серьезных польских исследований, посвященных вопросам старообрядчества. Только в 1910 г. в Варшаве был издан исторический очерк священника Кароля Дембиньского «Raskoł i sekty prawosławnej Cerkwi rosyjskiej» [Dębiński 1910]. Автор в своем труде опирался на многие известные русские исследования, воспользовался также данными, опубликованными в русском «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона», который он неумело пытался переводить. Несмотря на некоторые недостоверные сведения, это была первая работа на польском языке, представлявшая собой общий исторический очерк проблематики, который содержал много данных о жизни старообрядцев как в России, так и в Польше. Тем не менее работа эта тенденциозна и представляет факты с позиции римско-католического священнослужителя.

В межвоенный период практически не публиковались работы, посвященные проблемам старообрядчества. Виктор Пиотрович из Вильна уделил старообрядцам несколько больше внимания [Piotrowicz 1927; 1928]: в 1927–1928 гг. он выступал в радиопрограммах с рядом статей и докладов, а в 1929 г. написал о старообрядческой общине в работе «Z zagadnień wyznaniowych w Polsce»[15] [Piotrowicz 1929]. В 1930 г. он опять вернулся к этой теме в статье «Wyznania religijne w województwie wileńskim»[16] [Piotrowicz 1930]. В обеих работах обращалось особое внимание на правовое положение старообрядцев в независимой Польше, а также на деятельность их центра в Вильне.

Сведения о жизни старообрядцев на Мазурах на польском языке впервые были представлены священником Альфонсом Маньковским в очерке о путешествиях под заглавием «Znad jezior mazurskich»[17], изданном в 1912 г. [Mańkowski 1912]. Интересными представляются также замечания Енджея Гертыха в книге «Za północnym kordonem»[18], изданной в 1933 г. в Варшаве [Giertych 1933]. Будучи консульским служащим, автор много путешествовал, в том числе посещал старообрядческие поселения. Свои наблюдения он описал в главе «Śród Filiponów nad Krutynią»[19], посвященной особенностям их быта в тот период. Автор подчеркнул особенную приверженность старообрядцев к родному языку и культуре.

Следует также упомянуть известную книгу Мельхиора Ваньковича «Na tropach Smętka»[20], изданную в 1936 г. в Варшаве [Wańkowicz 1936]. Побывав в 1935 г. на Вармии и Мазурах, автор посетил старообрядцев, проживавших в деревне Войново в Мронговском повяте, что нашло свой отклик в десятистраничной главе «О филиппонах», посвященной исключительно старообрядцам. Как данная глава, так и вся книга носят публицистический характер, а представленное автором описание русского поселения на Мазурах не было принято большинством старообрядцев.

Немного внимания старообрядцам в межвоенной Польше уделил также священник Стефан Грелевский в книге «Wyznania protestanckie i sekty religijne w Polsce współczesnej»[21], изданной в 1937 г. Научным обществом Люблинского университета [Grelewski 1937].

Интерес к старообрядцам стал расти с начала существования Польской Народной Республики. Уже в 1954 г. профессор Анатоль Мирович, зав. кафедрой русской филологии Варшавского университета, стал инициатором исследований говора старообрядцев, проживающих на территории Польши. В 1955–1958 гг. проводились многочисленные полевые исследования. Работу профессора А. Мировича продолжила его ученица, Ирида Грек-Пабис (Грек-Пабисова). Своей задачей она поставила создание комплексного историко-этнографического исследования старообрядцев в Польской

Народной Республике, а особое внимание уделила языковым вопросам [Grek-Pabisowa 1958а; 1958b]. В четвертом номере журнала «Slavia Orientalis» за 1959 г. исследовательница опубликовала статью «Niektóre wiadomości о starowierach zamieszkałych na terenie Polski»[22] [Grek-Pabisowa 1959]. Статья содержала много ценного материала, однако автор не в полной мере использовала литературу, посвященную проблемам старообрядчества. И. Грек-Пабисова в течение многих лет проводила исследования говора старообрядцев, проживающих в Польше. В 1968 г. Комитет славяноведения Польской академии наук издал ее кандидатскую диссертацию под заглавием «Rosyjska gwara starowierców w województwach olsztyńskim i białostockim» [Grek-Pabisowa 1968]. В этой работе на основании данных, полученных в ходе изучения говоров, автор точно определила языковую «прародину» старообрядцев, проживающих в настоящее время в Польше, а также обратила внимание на ряд заимствований из польского и немецкого языков. Лингвистические выводы И. Грек-Пабисовой полностью совпадают с результатами проведенных мною историко-этнографических исследований.

Интерес к старообрядцам проявила также студентка социологического факультета Варшавского университета Мария Лили Швенгруб, которая посвятила им свою магистерскую работу. Фрагмент данной работы под заглавием «Filiponi» был опубликован в 1958 г. в № 2 (3) журнала «Euhemer. Przegląd religoznawczy» [Szwengrub 1958]. В распечатанном фрагменте магистерской работы автор опиралась на два немецких очерка, а также на интервью, проведенные с представителями старшего поколения старообрядцев и местных жителей Восточной Пруссии – Мазуров.

Особую ценность для проводимых мною исследований представляли две статьи, которые были опубликованы в 1961 г. Первая статья – это работа Эмилии Сукертовой-Бедравины «Filiponi na ziemi mazurskiej», которая появилась в J4h 1 (71) ежеквартального журнала «Komunikaty Warmińsko-Mazurskie», издававшегося в Ольштыне [Sukertowa-Biedrawina 1961]. Опираясь на документы Государственного архива в Ольштыне, а также на богатую литературу (принимая во внимание исключительно немецкие источники), автор собрала очень много интересных сведений о жизни старообрядцев. Автором второго исследования, статьи «Z historii kolonij staroobrzędowców rosyjskich na Mazurach», опубликованного в журнале «Slavia Orientalis» (т. 10, № 1), является профессор-русист Виктор Якубовский [Jakubowski 1961]. Кроме немецких источников, в работе использовались и некоторые работы русских авторов.

В своей работе я привожу также неоценимые результаты исследований Ежи Вишневского, связанных с первыми поселениями старообрядцев на Сувалкско-Сейненских землях и содержащихся в пространном труде «Dzieje osadnictwa w powiecie sejneńskim od XV do XIX wieku», который был опубликован в составе коллективной монографии «Materiały do dziejów ziemi sejneńskiej», изданной в 1963 г. Белостокским научным обществом под ред. Ежи Антоневича [Wiśniewski 1963].

Наконец, существенное влияние на рост интереса к старообрядцам в Польской Народной Республике оказала издаваемая в 1957–1965 гг. сначала в Варшаве, а потом в Лодзи на русском языке газета «Русский голос» («Russkij Gołos») – орган правления Русского культурно-просветительского общества. Правление этого общества проводило активную деятельность в среде старообрядцев, часто публикуя на страницах издания репортажи из старообрядческих поселений (как на русском, так и на польском языке), а также большое количество статей по истории старообрядчества.

Использованные мною источники, изданные на русском языке, можно разделить на три группы. К первой группе следует отнести те, которые были изданы в России в XIX в. К ним относятся наиболее важные указы, распоряжения, поручения как царских, так и церковных властей, имеющие непосредственное отношение к старообрядчеству с самого начала этого движения. Некоторые из них публиковались также Вольной русской типографией в Лондоне.

Вторая группа источников появилась благодаря ученым, «миссионерам» и любителям старины, таким как Е. В. Барсов, М. И. Лилеев, Н. И. Попов или Н. И. Субботин, которые эти источники собрали, опубликовали и прокомментировали. Речь идет о постановлениях соборов официальной Русской православной церкви 1654–1667 гг., о разных прошениях и распоряжениях, а также о многочисленных сочинениях, написанных самими выдающимися руководителями старообрядческого движения. Эти документы содержат множество данных о старообрядческих поселениях на территории Речи Посполитой.

К третьей группе источников следует отнести издания старообрядческой типографии в Иоганнисбурге (Пише) на Мазурах, а также публиковавшиеся старообрядцами с 1905 г. постановления многочисленных съездов, различные постановления и дискуссии, календари и журналы, выходившие в Вильнюсе, Риге, Каунасе и других городах.

Совершенно особую группу источников, использованных мною лишь частично, составляют работы советских ученых: Н. К. Гудзия, А. Н. Робинсона и др. Много ценных материалов в последнее время было собрано выдающимся знатоком старообрядчества доктором наук В. И. Малышевым, сотрудником Института русской литературы Академии наук СССР (Пушкинский Дом) в Ленинграде. Кроме того, я использовал некоторые источники, связанные со старообрядцами, проживающими в США. Это распоряжения съездов (дискуссии и воспоминания), в которых старообрядцы часто ссылались на старые обычаи, бытовавшие на территории Польши.

Рукописные источники по истории старообрядцев и их материальной культуре разбросаны по разным архивным собраниям и библиотекам, они находятся также в распоряжении частных лиц. К тому же на территориях, где расположены старообрядческие поселения, многократно происходили изменения политического и административного деления, что осложняло поиск необходимых документов. В конце концов мне удалось обнаружить материалы в Центральном архиве древних актов в Варшаве, в Библиотеке Чарторыйских в Кракове, в Национальном архиве Кракова и в Воеводском государственном архиве в Ольштыне. Я воспользовался также собраниями Повятового государственного архива в Сувалках, в котором с 1826 г. хранятся старательно заполненные метрические книги старообрядцев, проживающих на Сувалкско-Сейненских землях. С целью пополнения материалов я заказал такие документы из Центрального немецкого архива в Мерзебурге (ГДР) [Acta DZA], которые почти не использовались авторами немецких, русских или польских работ. Кроме того, я получил возможность воспользоваться некоторыми автографами и рукописными копиями, находящимися в некоторых частных собраниях староверов. В коллекции И. Н. Заволоко из Риги (ЛССР) я познакомился со списком «Жития Аввакума» (редакция В) из общего сборника, написанного рукой Аввакума и Епифания. Сборник был обнаружен только в 1966 г. в Москве. <Об этом автографе можно прочитать в статье Н. Демковой «Уникальный автограф жития Аввакума», опубликованной в журнале «Вопросы языкознания» [Демкова 1969], или в заметке Л. Михайлова в Старообрядческом церковном календаре на 1969 г. [Михайлов 1969].> Заволоко также предоставил мне для работы рукописный «Сборник соборных решений Выгорецкого общежительства», в котором находятся автографы всех выдающихся представителей настоящей общины 1703–1837 гг. Я также довольно широко использовал рукопись «Хронографа, сирень Летописца Курляндско-Литовского» 1652–1834 гг., переписанную рукой Даниила Михайлова из Даугавпилса (Латвия).

Мною были использованы письма, наброски, рисунки и многочисленные записи, касающиеся, в основном, материальной культуры и полученные от старообрядцев в ходе традиционной переписки. Наибольшее количество материалов (около 100 документов) мне предоставил известный старообрядческий деятель Егор Крассовский из Галкова в Мронговском повяте на Мазурах, который с самого начала моих исследований, с 1963 г., постоянно присылал мне в письмах ответы на задаваемые мной вопросы. Перед тем как отправить письмо, он часто консультировался со своими старшими односельчанами-старообрядцами. Крассовский был одним из немногочисленных старообрядцев в Польше, который осознавал необходимость написания моей работы и таким образом стремился внести свой вклад в создание этой книги. Стоит еще упомянуть активную переписку, которую я вел с православным священником Александром Макалем, настоятелем прихода бывших старообрядцев-единоверцев в Войнове, а также с председателем Русского культурно-просветительского общества в Войнове Анастасией Макаровской, которая в межвоенный период в течение некоторого времени была послушницей в женском старообрядческом монастыре. Из Августовского повята я получал материалы от известного в Августове общественного деятеля Петра Леонова. Отдельные сообщения в своих письмах присылали также и другие старообрядцы, проживавшие в разных населенных пунктах на территории Польши и СССР.

Поскольку данное исследование основано в большой степени на собственном опыте, источниками исследования следует считать также сохранившиеся до сих пор элементы материальной культуры: старинные дома, бани, сельскохозяйственные орудия труда и предметы домашнего обихода. Кроме того, я использовал некоторые материалы по иконографии, касающиеся в основном предметов религиозного культа.

С 1963 до конца 1968 г. я по 4–5 раз в год посещал старообрядческие деревни и поселки в упомянутых регионах. В ежедневном общении с жителями я стремился познакомиться с сохраненными ими традициями. Женщины постарше хорошо помнили традиционные способы приготовления блюд или изготовления одежды, что нашло отражение в данной работе. Ряд сведений о строительстве я получил от мужчин, которые также сообщали мне о традициях, связанных с предметами религиозного культа. Гораздо хуже обстояло дело с историческими данными, поскольку большинство старообрядцев не знали в достаточной степени истории своих предков. Сведения, полученные от старообрядцев, были довольно противоречивыми. Несколько лучше ориентируются в истории старообрядцы, проживающие в Мазурском регионе, однако источником сообщенных ими сведений являются не традиционные предания, а – в преобладающей степени – работы немецких авторов, причем лишь тех, которые высказываются о старообрядцах положительно. При этом им совершенно неизвестны русские или польские исследования (в том числе послевоенные), без которых нельзя представить себе полную историю старообрядческих поселений на Мазурах.

Таким образом, на основании перечисленных выше источников мною был написан очерк истории развития поселений и культуры старообрядцев в Польше.

* * *

Первая версия данного труда, озаглавленная «Elementy wschodniosłowiańskiej kultury materialnej u staroobrzędowców na ziemiach polskich»[23], была представлена на семинаре на кафедре истории Польши XVI–XVIII вв. Лодзинского университета в виде кандидатской диссертации, написанной под руководством профессора д-ра Богдана Барановского, который своими советами, рекомендациями и доброжелательной помощью поддерживал меня на каждом этапе работы.

Я искренне благодарю всех, кто способствовал созданию данной книги, неоднократно предоставляя свою помощь и советы, а именно проф. В. Барановского, проф. Т. Держикрай-Рогальского, проф. А. Ф. Грабского, проф. В. Кускова, проф. Е. Вишневского, д-ра В. Церана и д-ра И. Грек-Пабис. Я хочу также поблагодарить старообрядцев: Е. Крассовского, П. Леонова, Г. Врубеля, М. Чуванова, И. Заволоко, а также священников А. Макаля и А. Шеломова.

Глава I

Раскол в Русской православной церкви и зарождение старообрядческого движения

История старообрядцев как отдельной общественно-религиозной группы восходит к началу первой половины XVII в., когда произошел раскол в Русской православной церкви. Непосредственной причиной разделения внутри церкви (т. н. раскола) стал конфликт, возникший в результате исправления богослужебных книг и проведения реформы некоторых церковных обрядов. Раскол произошел в довольно сложной общественно-экономической ситуации, в которой оказалось в то время Московское государство, поэтому конфликт внутри церкви преобразовался в широкое антифеодальное движение религиозно-общественного характера, охватившее все слои общества, которые были недовольны укреплением власти нового дворянства.

После подавления вооруженного восстания Ивана Болотникова в начале XVII в. положение народных масс постоянно ухудшалось. В 1649 г. специальное «Уложение» [Любавский 1907: 79–86; Новосельский / Сперанский 1955: 224–249; Czerska 1970] окончательно санкционировало существование крепостного права. Ухудшилось также материальное положение посада, который в связи с развитием городов в XVII в. становился сильнее и важнее других социальных групп. Кроме того, «посадские люди», страдавшие от беспощадных притеснений со стороны воевод, были вынуждены бороться со своими конкурентами – зарубежными купцами, которых царь Алексей Михайлович (1645–1676) стал наделять значительными привилегиями. С посадом были связаны войска стрельцов и отчасти крестьянство. В итоге страну охватила волна бунтов и крестьянских возмущений, которые в 1667–1671 гг. преобразовались в новое мощное восстание под предводительством Степана Разина [Смирнов 1958; Новосельский/Чаев 1955: 277–312; Wójcik 1952: 457–466].

Кажется вполне очевидным, что Русская православная церковь со своей феодальной структурой была вынуждена занимать враждебную позицию в отношении всех проявлений недовольства, общественных движений и восстаний. Однако эта проблема кажется простой только на первый взгляд. В XVII в. Русскую православную церковь тоже раздирали внутренние противоречия. Почти % церковных земельных участков, на которых проживало 440 тысяч крепостных крестьян, принадлежало высшему духовенству

[Никольский 1930: 91]. Избранный в июле 1652 г. новый патриарх Никон (1652–1658) в течение непродолжительного времени увеличил число своих подданных с 10 до 25 000 тысяч; каждый день патриарх получал прибыль в размере 20 тысяч рублей, что в целом составляло 7 300 000 рублей в год. В распоряжении каждого находящегося на службе епископа имелось приблизительно 10 тысяч подданных, и зачастую их богатство превышало состояние многих воевод. Даже с самых бедных церквей Никон и его епископы получали не менее одного рубля в год [Рущинский 1871: 133–135; Карташов 1959: 140–141].

Зато материальное положение низшего духовенства, в частности деревенских попов, почти не отличалось от ситуации крестьян, а также простых «посадских» людей. Основой содержания этих священнослужителей были чаще всего небольшие земельные участки. Низшему духовенству запрещалось торговать и заниматься ремеслом. С момента вступления на престол патриарха Никона положение низшего духовенства значительно ухудшилось из-за доносительства, шпионства со стороны верхнего духовенства и из-за введения полицейского надзора, который охватывал как деревенское, так и городское духовенство. Ни одни, ни другие не получили поддержки со стороны светской власти. Низшее духовенство страдало от самоуправства бояр, а также подвергалось различным репрессиям вплоть до изгнания из церковного прихода, что крайне редко вызывало протесты со стороны высшей церковной иерархии. Поэтому именно низшее духовенство выступало против феодальной иерархии, и как раз в этой среде зарождалось больше всего оппозиционных идеологов [Щапов 1859: 390–415; Рущинский 1871: 152; Соловьев 1961/6: 208–210; Jakubowski 1972: 143–146].

Уже в конце 40-х гг. XVII в. в Москве среди просвещенного духовенства образовался т. и. Кружок ревнителей благочестия. Собранная в этом кружке незначительная, но очень активная группа людей, т. и. братьев, ставила своей целью прежде всего унификацию религиозных обрядов, которые на протяжении веков претерпели значительные изменения, и упорядочение множества других церковных дел [Каптерев 1887: 114–117; Кусков 1966: 253]. К этому кругу принадлежали как будущие реформаторы, так и противники реформ. В большинстве своем это были наиболее образованные в то время провинциальные священники (в особенности протопопы), такие как Аввакум из Юрьева-Повольского (1620–1682), Даниил из Костромы, Лазарь из Романова, Логгин Муромский, также Иван Неронов, который был переведен в Москву из Нижнего Новгорода, и многие другие. К кружку принадлежал и архимандрит Новоспасского монастыря Никон, который в 1648 г. был рукоположен новгородским митрополитом. Пока все эти священники вместе дружно решали вопрос церковного пения, ничто не предвещало наступивших вскоре серьезных разногласий [Каптерев 1887: 107–115, 133–134, 155–156; Чаев 1955: 314–315; Jakubowski 1972: 15–17].

Инициатором церковных реформ был сам царь Алексей Михайлович. Он желал, чтобы реформированная церковь содействовала централизации Русского государства. Поэтому настоящими руководителями «братии» стали надежный друг царя Федор Ртищев [Каптерев 1887: 18–19, 97–98, 106–107, 139; Рущинский 1871: 194] и царский исповедник Стефан Вонифатьев [Каптерев 1887: 102–107, 142–143; Бороздин 1900: 14–17; Сахаров 1839]. Задача церковной реформы состояла также в том, чтобы объединить Русскую православную церковь с православной церковью на Левобережной Украине, которая до недавнего времени подчинялась непосредственно патриарху Константинополя. Алексей Михайлович, согласно официальной идеологии, считал себя наследником византийских императоров. Под влиянием греческих религиозных руководителей придворные круги провозгласили, что именно на Алексея Романова возлагается историческая миссия освобождения Константинополя от турок. После присоединения в 1654 г. Левобережной Украины к Московскому государству эта концепция стала частью официальной царской государственной политики. Для достижения поставленной цели Алексей Михайлович решил прежде всего, даже ценой некоторых уступок, устранить различия, существующие между Русской православной церковью и православными восточными церквями [Каптерев 1885: 26–33, 348–381; Гудзий 1966: 479]. Решение о проведении реформ совпало со смертью патриарха Иосифа (1642–1652), главы Русской православной церкви. На его место «братия» выдвинула кандидатуру Вонифатьева, который решительно отказался от принятия назначения и выдвинул своего кандидата – митрополита Никона [Каптерев 1909–1912: 107; Заволоко 19376: 106; Jakubowski 1972: 258; см. также легенду о Никоне: Gerss 1909: 59–60, комм.]. Новый патриарх был очень энергичным и честолюбивым человеком, кроме того, он был сторонником церковной реформы, хотя и понимал ее совершенно иначе, чем царские приближенные. Никон стремился к тому, чтобы, опираясь на авторитет восточных патриархов, освободиться от царской опеки и вернуть церкви утраченные в сложившейся ситуации привилегии [Гудзий 1966: 479; Зызыкин 1931].

Совершенно иное отношение к православному Востоку имело низшее духовенство и народ. В общественном сознании существовало убеждение, которое еще до недавнего времени поддерживалось официальной пропагандой, что, согласившись на Флорентийскую унию в 1439 г., греки предали свою истинную веру, за что были наказаны Богом, попав в рабство к туркам и потеряв (в 1453 г.) Константинополь [Заволоко 19376: 99—100; Зеньковский 1970: 27; Jakubowski 1948: 7—11]. Многовековые традиции имели гораздо большее значение для простого народа, чем мнение восточных патриархов. После польской интервенции в начале XVII в. в России значительно усилилась подозрительность по отношению к иностранцам, даже к православным [Рущинский 1871: 226, 268]. Недоверие к грекам было вызвано также тем, что, пребывая в России, они часто злоупотребляли гостеприимством и щедростью хозяев. Под видом благочестивых монахов в стране появились многочисленные мошенники, которые выдавали себя за церковных священнослужителей высокого ранга. Тщеславие греческих монахов, пьянство и безобразные драки, иногда заканчивавшиеся убийствами, раздражали русских, у которых желание помочь православным, находящимся под гнетом иноверцев, объяснялось стремлением поддержать православие как таковое, а отнюдь не симпатией к посторонним. К тому же в народе беженцы считались «оскверненными», поскольку, пребывая среди «нечистых» турок, были вынуждены с ними контактировать [Рущинский 1871: 247–248, 270–278]. Таким образом, в России отношение отдельных общественных групп к православному Востоку накануне принятия самых важных постановлений, связанных с реформой, значительно различалось.

Новоизбранный патриарх Никон, снискав полное доверие царя, решил отказаться от сотрудничества с ревнителями благочестия и провести реформу без согласования с ними [Каптерев 1909–1912: 115; Зеньковский 1970: 207]. Уже в феврале 1653 г., незадолго до Великого поста, он отправил в московские церкви т. и. память – циркуляр, в котором приказал ограничить количество поклонов во время молитвы св. Ефрема Сирина и установил троеперстное перстосложение при совершении крестного знамения вместо общеупотребительного двоеперстного [Каптерев 1909–1912: 58–91; Заволоко 19376: 108]. Это вызвало волну протестов, в основном среди той части «братии», которая придерживалась мнения о том, что только Русская православная церковь сохранила церковные обряды неприкосновенными. Эта точка зрения была основана на постановлениях Стоглавого собора 1551 г. [Стоглав 1860: 75–77; Каптерев 1887: 24–27, 146–150; Тулупов 1914: 848–849; Заволоко 19376: 101–102]. Аввакум [Малышев 1954; 1957; Jakubowski 1963] в дальнейшем будет писать об этом: «Видим яко зима хощеть быти сер[д]це озябло и ноги задрожали» [Житие, автограф, л. 23 об.]. Протесты против циркуляра Никона привели лишь к тому, что он прекратил выдавать распоряжения самовольно, а решил провести церковную реформу, заручившись согласием собора. Собор был созван в 1654 г. в Москве. В присутствии царя было принято решение о введении множества исправлений в церковные книги на основании древних славянских и греческих рукописей [Каптерев 1909–1912: 136–137]. Когда собравшиеся приступили к утверждению принятых постановлений, епископ Павел Коломенский, два архимандрита, один игумен и два протопопа отказались их подписать. Вскоре за этот отказ они подверглись жестоким репрессиям [Макарий 1855: 147; 1910/ХП: 133, 145–146; Зеньковский 1970: 218; Jakubowski 1972: 10].

В ходе создания соборной оппозиции, которая дала начало расколу Русской православной церкви, немаловажную роль сыграли сведения и записки из путешествий Арсения Суханова, который в 1649–1653 гг. побывал на православном Востоке. В своем дневнике путешественника под заглавием «Проскинитарий» он обратил внимание на ряд изменений в церковных обрядах у греков, которые, по его мнению, возникли в результате турецкого влияния [Белокуров 1891: 243–244, 315; Каптерев 1885: 388–391; Карташов 1959: 131]. В связи с соборными постановлениями Никон отправил к константинопольскому патриарху своего представителя Мануила Грека с 26 вопросами, касавшимися церковных проблем, затем повторно отправил на Восток Суханова с целью закупки большого количества старинных рукописей [Макарий 1910: 147–148, 151].

В 1655 г. патриарх снова созвал в Москве собор, в котором приняли участие патриархи Антиохийский (Макарий) и Сербский (Гавриил). Этот собор утвердил постановления предыдущего собора и принял к печати исправленный «Служебник», который был издан в том же году. Издание этой книги в значительной степени повлияло на численный рост приверженцев оппозиции: критике подверглись как введенные исправления, так и лица, которые занимались их введением. Исправлением книг занимались в это время киевские монахи во главе с Епифанием Славинецким, а также специально для этой цели освобожденный из ссылки Арсений Грек. Особенное недоверие внушала личность последнего, поскольку он был воспитанником иезуитской коллегии, основанной в конце XVI в. в Риме [Макарий 1910: 152–153]. Арсения Грека обвиняли в том, что, будучи учеником коллегии [Chodynicki 1934: 204–206], он принадлежал к католической церкви, затем принял ислам; в Польше числился униатом, чтобы наконец, оказавшись в России, стать православным. В итоге Арсений был обвинен в «иезуитской ереси» и сослан на Соловки [Каптерев 1909–1912: 246–247; Белокуров 1891: 189–191; Бороздин 1900: 25, 83; Робинсон 1963: 289–290; ср.: Арсений Грек 1858: 328–353].

Старообрядцы недаром утверждают, что вопреки постановлениям собора 1654 г. исправления в книги вносились вовсе не на основании старинных рукописей. Как подтвердили дальнейшие исследования, для исправлений использовались прежде всего греческие тексты того времени, в частности «Евхологий», изданный иезуитами в 1602 г. в Венеции [Белокуров 1885: 85–86; ср.: Голубинский 1892: 308–309; Каптерев 1909–1912: 235]. Кроме того, выявилось, что среди 498 греческих богослужебных книг, которые привез Суханов, лишь 7–8 было пригодно для введения исправлений, в то время как ценность других оказалась весьма сомнительной [Князьков 1902: 56; Шмеман 1954: 275–376]. <Более подробно о книгах, привезенных Сухановым, можно прочитать в статье С. А. Белокурова [Белокуров 1882]>

Общеизвестно, что икона играла огромную роль в Русской православной церкви. Тем временем в 1655 г. Никон приказал носить по городу иконы т. и. фряжского или польского письма с изображениями святых, у которых были заранее выколоты глаза, затем в Успенском соборе он их разбивал об пол и приказывал сжечь. Такое поведение главы православной церкви вызывало у простого народа и низшего духовенства ужас и привело к росту недоверия. Во многих московских церквях в 1656 г. с удивлением прислушивались к анафемам, которым патриархи восточных церквей предавали тех, кто крестился двумя перстами, сравнивая таковых с «еретическими армянами» [Макарий 1910: 170–171; 1855: 154–158; Каптерев 1909–1912: 153–157, 179–180; Тулупов 1914: 1042–1045]. Старообрядцы утверждают, что это был вызов, брошенный всему русскому народу, предки которого крестились только таким способом, и тем самым всем святым, которых родила Русская земля. Ввиду того что новый способ крещения не был одобрен большинством общественности, на соборе в 1656 г. было решено отлучить от православной церкви всех тех, кто по-прежнему крестился двумя перстами. К тому же на этом соборе было принято решение об издании переведенного с греческого языка произведения иеромонаха Иоанна Нафанаила под названием «Скрижаль». В этом произведении были затронуты вопросы литургии, таинств и обрядов, так, как они понимались на православном Востоке. Кроме того, было принято постановление о включении в эту книгу ряда постановлений и приказов [Каптерев 1909–1912: 193–195; Dębiński 1910: 19]. Затронутые в книге вопросы до сегодняшнего дня являются причиной разногласий между старообрядцами и православной церковью.

Предводители оппозиции виновником всего зла считали только Никона. В отчаянии из-за происходящего, они многократно жаловались на патриарха царю, рассчитывая на то, что он осудит Никона, вернет старые обряды и изымет из обращения новые исправленные книги. К сожалению, ответа они не получили. Общее порицание вызвало также изображение четырехконечного креста на просфорах, троекратное повторение возгласа «Аллилуйя» во время богослужения вместо двукратного. Наконец, представители оппозиции обвинили Никона в еретичестве, назвав его «вестником Антихриста». Сопротивление стало причиной ссылок несогласных в отдаленные области страны. В провинции они представлялись угнетенному народу мучениками за старую веру и зачастую пользовались уважением. К тому же церковные власти стали повсюду отнимать у народа старые книги, а вместо старых присылали новые, что многие священники оценили как попытку искоренения старой веры и обрядов с целью введения вместо нее неправославной, еретической веры [Мельников 1909: 6; Каптерев 1909–1912: 125–127; Макарий 1855: 161–162, 166; Заволоко 19376: 108–109].

В своей деятельности Никон не ограничился только церковными делами – он стал также вмешиваться в государственные дела и внешнюю политику государства, что напугало бояр, которые якобы боялись его больше, чем царя. В конце концов, когда Никон уже начал открыто провозглашать принцип превосходства духовной власти над светской, его теократические стремления вызвали недовольство царя, вследствие чего в 1658 г. он был вынужден отречься от патриаршего престола [Рущинский 1871: 155; Заволоко 19376: 106–107; Зеньковский 1970: 242–250]. Многие противники Никона смогли вернуться из ссылки в Москву, среди них был и протопоп Аввакум. Со всех сторон посыпались челобитные к царю с жалобами на Никона и введенные им новшества [Макарий 1855: 167–174; Гудзий 1960: 185–190; Jakubowski 1972: 294–299]. В сложившейся ситуации Алексей Михайлович в 1666 г. созвал собор Русской церкви, который, к величайшему разочарованию защитников старой веры, признал восточные церкви православными, повторно утвердил соборные постановления 1654 г., а также осудил все челобитные и их авторов. Кроме того, на соборе было принято решение разослать по всем приходам специальные «поучения» для духовенства с рекомендацией безусловного подчинения церковным властям. Был также издан приказ опубликовать трактат Симеона Полоцкого (1629–1680) «Жезл правления», направленный главным образом против челобитных Лазаря и других [Субботин 1874–1894/2: 49– 186]. <Изданные Н. И. Субботиным «Деяния собора» были написаны Симеоном Полоцким латинским алфавитом и содержат большое количество полонизмов. На с. 49–5 °Cубботин поместил репродукцию первой страницы автографа Симеона Полоцкого>

На следующий год Алексей Михайлович снова созвал собор, в этот раз с участием Александрийского патриарха Паисия и Антиохийского патриарха Макария III, которые привезли с собой полномочия от двух остальных патриархов восточных православных церквей. В декабре 1667 г. «великий» греческо-русский собор утвердил постановления предыдущих соборов, признав проведенные реформы законными, и пригрозил анафемой тем, кто осмелился бы выступить против постановлений собора. На этом соборе были осуждены постановления Стоглавого собора, принятые, как утверждалось, по простоте и невежеству, а также «Житие ев. Евфросина», якобы искаженное биографом [Субботин 1874–1894/2: 187–412; Определение собора 1666]. Как «Жезл правления», так и «Житие ев. Евфросина» до настоящего времени лежат в основе полемики, которую ведут старообрядцы с Русской православной церковью. Все те, кто не подчинился постановлениям собора, были названы официальной церковью и государством «раскольниками». Таким образом, раскол в Русской православной церкви становился реальностью [Каптерев 1909–1912: 448]. постановления собора 1667 г. были отменены только 1 июня 1971 г. [Никодим 1971: 63–73]>

Враждебное отношение к начатым Никоном церковным реформам сначала охватило среднее и низшее духовенство, тогда как высшее духовенство, за исключением епископа Павла Коломенского, с самого начала поддержало патриарха [Анкудинова 1956: 56–58]. Основной формой протеста низшего светского духовенства был массовый отказ от использования в литургии новопечатных книг и приверженность к старым обрядам. Наказываемые штрафами и подвергаемые пыткам в монастырях, в большинстве своем принявших реформы, священники сопротивлялись все яростнее [Мельников 1909: 5–6]. Вместе с низшим духовенством в оппозиции оказался посад, затем крестьянство. К защитникам старой веры присоединилась также часть боярства, которая еще в XVII в. не могла прийти в себя после поражения, нанесенного Иваном Грозным [Гудзий 1966: 481]. Недовольство никоновскими реформами нашло свой отклик в самом Кремлевском дворце. Царица Мария Ильинична, воспитанная в духе старых традиций, высоко ценимых семьей Милославских, к которой она принадлежала, также воспротивилась реформам. В ее среде почти никто не одобрял нововведений Никона, который в отсутствие царя, занятого войной с Польшей, пользовался неограниченной властью во всех областях государственной жизни. Личный советник царицы, старик Соковнин, его сыновья, две дочери: боярыня Феодосия Морозова и княгиня Евдокия Урусова, придворная монахиня Иустина, Милославские, Хованские и многие другие бояре враждебно относились к реформам [Мельников 1909: 5; Миловидов 1969: 10].

После суровой расправы духовных властей со старообрядцами на соборе 1666–1667 гг. органы государственной власти развернули жестокие репрессии в отношении раскольников. После пыток и избиений их стали ссылать в отдаленные края страны или заключать в тюрьмы [Бороздин 1900: 120, 134–139; Малышев 1948: 372–375; Робинсон 1958а: 391–403; 19586: 203–224; 1974].

Репрессии со стороны государства вызвали открытые выступления защитников старой веры против светской власти, хотя до сих пор они сопротивлялись только власти духовной. На севере <России> произошло вооруженное восстание. Хорошо укрепленный Соловецкий монастырь решительно отказался принять церковные реформы и не принял новоизбранного игумена. В течение восьми лет монастырь смело отражал атаки царских войск и только в 1676 г., уже после смерти Алексея Михайловича, был захвачен, и то только вследствие измены одного из монахов. Повешенных, до смерти избитых и оставленных замерзать на морозе соловецких монахов народ стал почитать как мучеников [Барсов 1884: 1—92; Сырцов 1888; Макарий 1855: 197–218; Барсуков 1954].

После подавления Соловецкого восстания, где только четырнадцати монахам удалось избежать смерти, власти решили, что пришло время расправиться и с другими предводителями оппозиции. 14 апреля 1682 г. в Пустозерске были приговорены к сожжению заживо Аввакум, Федор, Лазарь и Епифаний «за великие на царский дом хулы» [Лихачев 1948: 313]. Эти репрессии действительно привели старообрядцев в ужас, но тем не менее их не сломили. Они еще более настойчиво стремились к возвращению старых обрядов. В мае 1682 г., сразу же после смерти царя Федора Алексеевича (1676–1682), старообрядцы пытались воспользоваться начавшимся стрелецким бунтом и вернуть старую веру в Москве. Поначалу им удалось снискать активную поддержку стрелецких полков и их главнокомандующего князя Ивана Хованского – приверженцев старой веры. Во главе полков встали суздальский священник Никита Добрынин («Пустосвят»), волоколамский монах Савватий и только что прибывший в Москву инок Сергий. 5 июля 1682 г. они вынудили патриарха Иоакима (1674–1690) и царевну Софью выслушать челобитную «от лица всех полков и чернослободцев», в которой перечислили все заблуждения «никониан» (так старообрядцы называют православных по сегодняшний день). Восставшие потребовали, чтобы коронация царевичей Петра и Ивана, а также сама служба в день коронации были проведены в соответствии с постановлениями, данными в старых книгах. Произошло формальное противостояние двух сторон. После бурных и длительных переговоров в Кремле, сопровождавшихся беспорядками, Никита Добрынин объявил собравшейся толпе, что старообрядцы на этом соборе одержали победу. Он также объяснил, как следует правильно креститься, что встретило одобрение простого народа. Царевне Софье удалось подавить мятеж, возглавляемый Никитой Добрыниным, лишь прибегнув к хитрости. Стрельцов напоили, а затем заставили пообещать, что они больше не будут вмешиваться в церковные дела. Самого Никиту поймали и отрубили ему голову 12 июля 1682 г. Такая же судьба ожидала князя Хованского, который был казнен 17 апреля 1683 г. [Румянцев 1916; Макарий 1855: 219–236; Заволоко 19376: 133–137]. Репрессии затронули также стрельцов, многие из которых, как и прочие мятежники, были сосланы; части удалось сбежать на Украину [Лилеев 1895: 49].

После подавления восстания старообрядцев в Москве церковные и светские власти с еще большим усердием приступили к ликвидации раскола в провинции. С этой целью церковные власти издали ряд указов и распоряжений, в которых среди прочего требовалось от подчиненных сообщать высшим епископам о всех лицах, которые отказывались от причастия. 20 сентября 1682 г. была издана также специальная книга под заглавием «Увет духовный», направленная против старообрядцев [Макарий 1855: 329–330]. Однако наиболее строгие меры против них были предприняты в 1684 г. царевной Софьей. Распоряжения Софьи содержались в двенадцати статьях, первые пять из которых предусматривали смертную казнь за следование правилам старой веры (руководители наказывались сожжением на костре), следующими статьями вводился строгий надзор над непокорными (и. 6) и предусматривалась ссылка (пи. 7–9), избиение батогами и денежный штраф размером в 50 рублей (и. 9), а также конфискация в пользу государства всего имущества, доходы от которого должны были предназначаться на надзор за ссыльными и на оплату шпионов (и. 12) [Полное собрание законов 1830: 647–650]. С 7 апреля 1685 г. на территории всего государства власти начали постепенно приводить в действие распоряжения царевны. Повсюду воцарился жестокий террор, никто не мог уже открыто исповедовать старую веру, в лучшем случае некоторым удавалось делать это тайно. Поэтому старообрядцы начали массово покидать свои прежние места жительства и бежали в безлюдные места, как можно дальше от больших городов и поселений [Макарий 1855: 331–332; Лилеев 1895: 46; Барсов 1890: 25–30; Dębiński 1910: 25–30; Ясевич-Бородаевская 1912: 315–316].

В течение непродолжительного времени старообрядцы массово заселили отдаленные скиты Поморья, <земли, расположенные по берегам Белого моря, Онежского озера и рек Онеги, Двины, Мезени, Печоры и др.>, костромские и нижегородские леса за Волгой, добрались до южных окраин Дона, до Яика (Урала) и до далекой Сибири. Однако и здесь они не всегда могли чувствовать себя в безопасности. В 1689 г. наиболее жестокий преследователь старообрядцев патриарх Иоаким [Смирнов 1881] приказал внимательно следить за старообрядцами, чтобы они не бежали в леса, и везде там, где только они появятся и обустроятся, уничтожать их дома, продавать имущество и вырученные деньги отправлять в Москву. В самый тяжелый для старообрядцев период среди них распространилось известие о том, что «за рубежом древлее благочестие во ослабе», т е. за рубежом не преследуют приверженцев старой веры. Тогда, вслед за ранее поселившимися за границами Русского государства еще немногочисленными старообрядческими семьями, все большее количество старообрядцев стало отправляться в Швецию, Курляндию, Польшу и в другие страны [Макарий 1855: 333; Мельников 1909: 32–33]. Волна беженцев увеличилась вследствие очередных реформ, проведенных в России Петром I, в частности в результате преследования со стороны властей русской старины и насильственного введения западноевропейских обычаев. Старообрядцы бежали все дальше – в Турцию, в Австрию и в Пруссию. Они фактически рассеялись по всему миру, и можно встретить их и сегодня, так же как евреев или армян, в Польше, Румынии, Болгарии, Турции, ФРГ (ныне – Германия), в Канаде, в обеих Америках, в Австралии и во многих других странах.

Глава II

Формирование основных старообрядческих согласий и принципы их вероучения

С самых первых лет после раскола в старообрядческой среде наметились некоторые различия в вероучении, которые в конце XVII в. привели к разделу всех общин на две основные группы: поповцев и беспоповцев. Те принципы, которые являются общими для обеих групп до наших дней, но отличают старообрядческую доктрину от доктрины Русской православной церкви, можно сформулировать следующим образом:

1) Богослужения следует совершать только по старым книгам, изданным до 1654 г., единственным истинным и вдохновленным Святым Духом.

2) В Символе веры, в члене о Духе Святом должно произноситься слово «истиннаго», вычеркнутое у православных, а в члене о Сыне Божьем следует произносить «Его же царствию несть конца», а не «Его же царствию не будет конца».

3) Имя Христа следует писать «Исус», а не «Иисус», как у православных.

4) Во время богослужения возглас «Аллилуйя» следует произносить «сугубо» (дважды), а не «трегубо» (трижды) и добавить «Слава Тебе, Боже».

5) Следует складывать персты в двуперстном крестном знамении, т. е. складывать два пальца, указательный и средний, для выражения веры в две природы Христа, а не в троеперстном.

6) Следует использовать и чтить только восьмиконечный крест.

7) Крещение должно осуществляться только путем «погружения» (троекратного полного погружения в воду), но ни в коем случае не путем «поливания» (обливания).

8) Движение крестного хода вокруг церкви должно совершаться «посолонь» (по ходу солнца), а не «противосолонь» (против хода солнца).

Существует еще множество других правил, которые были подробно изложены в челобитных Лазаря, Никиты Добрынина и в Соловецкой челобитной [Субботин 1874–1894/3: 217–262; 4: 1—266; ср.: Тулупов 1914: 1058–1065; Dębiński 1910: 22–23].

Главной причиной разделения старообрядцев на два основных течения стала нехватка собственного духовенства. Общеизвестно, что никоновских реформ не принял только один епископ, Павел Коломенский, однако он довольно рано погиб, еще в 1656 г. [Макарий 1855: 164, 239; Заволоко 19376: 112]. Таким образом, старообрядцы утратили возможность рукоположения священников по старому обряду. Со временем рукоположенных по старому обряду священнослужителей, отошедших от официальной церкви, становилось все меньше, и в начале XVIII в. они совсем вымерли. Ввиду сложившихся обстоятельств часть старообрядцев были вынуждены отказаться от участия священнослужителей в жизни приходов. Было провозглашено, что теперь сам Христос будет их невидимым проводником, поскольку он издавна является невидимым главой Церкви. Часть старообрядцев были глубоко убеждены в том, что не только официальной церковью, но вообще всем миром управляет Антихрист, из-за чего были уничтожены все таинства и «Божья благодать» ушла в Небеса [Мельников 1909: 20]. Идеалом старообрядцев стало монашество, строгий аскетизм и глубокая приверженность старым традициям. В связи с тем они стали стремиться к чистоте и категорически отрицали возможность брачного сожительства. Сторонники данного «толка» (течения в старообрядчестве) поначалу появились в костромских и вязниковских лесах Владимирской губернии, в Заонежье, в северных лесах и в Сибири, т. е. в таких районах, где природа сама по себе способствовала закрытой и уединенной жизни вдали от мира. Старообрядцы, мигрировавшие на север России, происходили прежде всего из бедного крестьянства, и только со временем в их среде появились купцы и предприниматели. Таким образом появились беспоповцы. <0 внутренней организации их религиозной жизни писал архимандрит Павел [Прусский] в статье «Краткие сведения о существующих в расколе сектах, об их происхождении, учении и обрядах, с краткими о каждой замечаниях» [Архимандрит Павел 1885: 423–436]. См. также: Макарий 1855: 243–265.>

Иные сторонники старой веры – поповцы – выражали несколько иные взгляды: они не пренебрегали миром, признавали таинство брака и считали необходимым священническое «благословение», т. е. признавали необходимость рукоположения священников. Эта часть старообрядцев, когда стало не хватать духовенства, начала привлекать к себе священников из официальной церкви, хотя и только тех, кто был рукоположен еще до Никона. Позднее им пришлось принимать и недавно рукоположенных священников, которые приняли таинство крещения «по старому обряду». В конце концов, когда поколение людей, крещенных до 1654 г., вымерло, поповцы стали принимать также священников из действующей Русской православной церкви при условии, что это были великорусы и притом рукоположенные только епископами-великорусами. Сначала такой переход был связан с перекрещением, потом с т. и. неправой (обращением в свою веру), а с 1779 г. он осуществлялся исключительно путем т. и. миропомазания [Мельников 1909: 21]. Таким образом, признавая т. и. хиротонию (рукоположение), поповцы находились пусть не в непосредственной, но в опосредованной зависимости от официальной православной церкви [Макарий 1855: 241], поэтому их основной целью в XVIII в. стало обретение собственной духовной иерархии. Поповцы происходили, главным образом, из посадских, но среди них были также потомки крестьян и казаков, в некоторых областях массово перешедших в старообрядчество. Поповцы организовывали свою жизнь в крупных общинах. Основные территории их поселений – это центральное Поволжье по течению реки Керженец, Кубань, Дон, украинское Стародубье и находящаяся рядом с ним приграничная полоса бывшей Речи Посполитой [Макарий 1855: 288–294; Мельников 1855: 32; ср. также: Дружинин 1889].

Фото 1. Наставник во время молитвы. Водилки, повят Сувалкский

С течением времени на фоне различий, вытекающих из неоднозначной трактовки отдельных религиозных вопросов, как поповское, так и беспоповское течение (в частности, последнее) разделилось на ряд более мелких группировок, т. н. согласий, зачастую конфликтующих друг с другом. Самыми значительными у беспоповцев оказались три согласия: поморское (население Поморья), федосеевское и филипповское.

Поморское согласие сформировалось в Олонецком крае, т. е. там, где наиболее активными были последователи старой веры, связанные с Соловецким восстанием и с сосланным епископом Павлом Коломенским. В 1695 г. Даниил Викулин (1653–1733) на реке Выг основал Выгорецкий общежительный монастырь, именуемый по-другому «Выговская пустынь». По имени основателя монастырь называли также Даниловым. В 1706 г. в 20 верстах от Богоявленского мужского монастыря на реке Выг был построен женский Кресто-воздвиженский, на реке Лексе. В преобразовании монастыря особую роль сыграли двое братьев: Андрей (1664–1730) и Семен (1682–1741) Денисовы, родом из князей Мышецких. Под их руководством оба монастыря сыграли важную роль в колонизации северных земель России. Трудолюбивые иноки занимались здесь вырубкой леса, земледелием, рыболовством, кроме того, они разводили многочисленные стада крупного рогатого скота и строили мельницы. Быстро разбогатев, они начали вести крупномасштабную торговлю. Будучи купцом, Андрей часто посещал Москву, Киев и многие другие города, везде проповедуя принципы вероучения своей общины. Эти путешествия способствовали обогащению монастырских коллекций старинных рукописей, крестов и икон. Кроме того, иноки начали самостоятельно писать многочисленные исторические, догматические и бытовые произведения. В монастыре были основаны мастерские по переписке старых книг, иконописные мастерские, школа церковного пения. В конце XVIII в. Выговская пустынь насчитывала приблизительно 2000 мужчин и 1000 женщин. Вокруг нее находилось также много частных скитов (небольших монастырей) [Филиппов 1862: 76–95, 134; Макарий 1855: 249–261; Щапов 1862: 130–131; Любомиров 1924: 21—113; Заволоко 1929: 4–6; Crummey 1970]. Основные принципы поморцев, кроме тех, которые считались общепринятыми у беспоповцев, можно свести к нижеследующему:

1) Переходящие из православной церкви принимались только при условии перекрещения.

2) Браки, которые заключались до перекрещения, признавались недействительными, потому после перекрещения супругов их брак сразу же расторгался, для жизни в чистоте. Во второй половине XVIII в. поморцы первыми среди беспоповцев значительно смягчили свое отношение к интимным отношениям между мужчиной и женщиной.

3) Пришедшие из православной церкви монахи не лишались своего сана, им даже разрешалось постригать других.

4) Первоначально поморцы не молились за власти предержащие. Только в 1739 г. была введена обязательная молитва, когда вследствие доноса в обитель на реке Выг прибыла следственная комиссия под руководством О. Т. Квашнина-Самарина. Однако в молитвах за правящего монарха его именовали не императором, а только царем.

5) Не признавалась надпись на кресте: 1НЦ1 (1исусъ Назарянинъ Царь 1удейскш). Эта надпись считалась ересью, введенной Никоном. Единственной правильной надписью считалась следующая: ЦРЬ ОЛЕ Ы ГС ХО ОН 1 БЖШ.

6) Купленная на рынке пища не считалась скверной, поэтому для ее «очищения» было достаточно молитвы.

7) Считалось, что верующий должен быть готов к великой жертве, посвящению себя истинной вере, не исключая самосожжения [Иоаннов 1855: 12–13; Макарий 1855: 263–264; Dębiński 1910: 44–45].

Федосеевское согласие оформилось независимо от поморцев на Новгородско-Псковской земле, где еще вплоть до появления «стригольников» [Алов 1800; Казакова / Лурье 1955: 7—73; Поппэ 1966: 204–208] было распространено недружелюбное отношение к церковной иерархии. Основателем общины был Феодосий Васильев, происходящий из рода бояр Усовых или Урусовых [Попов 1869а: 73]. В 1692 и 1694 гг. он принимал активное участие в соборах, которые созывались в Новгороде и на которых было постановлено категорически отказаться от услуг всех священнослужителей. Сначала федосеевцы руководствовались общими для всех беспоповцев убеждениями и поддерживали живой контакт с поморцами. В 1703 г. Феодосий посетил Выг, но уже во время второго визита, в 1706 г., произошел полный разрыв взаимоотношений между обоими согласиями. Покидая монастырь поморцев, федосеевцы решили больше не молиться вместе с поморцами и не садиться с ними за стол [Попов 1869: 95–96; Иустинов 1906: 274–281]. Такое решение было принято из-за значительных различий между двумя общинами:

1) Федосеевцы не считали необходимым разводить супругов, которые раньше заключили брак, то есть до перехода в «старую веру» (прежде чем перекрестились). Такую пару именовали «староженами», а их брак согласно 72-му пункту постановлений VI Вселенского собора признавался действительным. От «староженов» требовалось только соблюдение «чистоты», а именно: чтобы они не рожали детей. Нарушение чистоты, т. и. «чадородие», наказывалось. Зато «староженам» разрешалось жить под общей крышей, совместно молиться и потреблять пищу.

2) Единственной правильной надписью на кресте федосеевцы считали: 1НЦ1, согласно писанию евангелистов, и только в 1780 г. они от этой надписи отказались.

3) Приобретенная на рынке пища «очищалась» с помощью молитвы и определенного количества поклонов.

Со временем, когда поморцы ввели у себя молитву за царя, федосеевцы начали их упрекать также и в этом, относясь к этой молитве как к «нововводству» [Иоаннов 1855: 14–17; Макарий 1855: 267, 274; Архимандрит Павел 1885/8: 487–488]. Федосеевское согласие достигло своего расцвета и широко распространилось на северо-восточных землях бывшей Речи Посполитой.

Филипповское согласие было третьим по величине и возникло в результате разногласий в среде поморцев. Старец Фотий, который после ухода в монастырь получил имя Филипп, стал упрекать настоятеля Семена Денисова в том, что тот злоупотребляет властью и не соблюдает его распоряжений как духовного наставника братьев по религиозным вопросам. Несмотря на множество обоснованных обвинений, старец не получил решительной поддержки собора который состоялся 14 октября 1737 г. по поводу разногласий Филиппа с Семеном Денисовичем> [Сборник соборных решений Выгорецкого общежительства: 264–265]. В знак протеста Филипп вместе с группой единомышленников (около 40 человек) после 1737 г. покинул поморцев и приблизительно в 50 верстах от Выга на реке Умбе основал свой собственный скит. Когда с 1739 г. поморцы начали молиться за царя, сторонники Филиппа категорически отказались от такой молитвы. Узнав в 1742 г., что на территорию Поморья повторно прибывает следственная комиссия Квашнина-Самарина, задачей которой было истребление т. и. «ереси галилейской» (отказа от молитвы за царя), заранее предупрежденные о прибытии комиссии сторонники Филиппа решили не впускать ее на территорию скита. Отдавая себе отчет в том, что за невыполнение приказа, связанного с молитвами, они будут подвергнуты пыткам, Филипп и его 38 единомышленников решили скорее погибнуть в огне, чем подчиниться власти. Удержать монахов от воплощения этого решения не удалось, потому что, когда появились солдаты, скит был уже весь охвачен пламенем, а после того, как были взломаны запертые ворота, оказалось, что и колодец был уже заранее засыпан. Многие старообрядцы сочли этот поступок мученичеством за старую веру и неоднократно следовали примеру Филиппа. Продолжатели его учения начали именовать себя филипповцами, или старопоморцами. После смерти Филиппа предводителями согласия стали Терентий и Матвей, которые также враждебно относились к поморцам. <Существовали также подозрения, что это поморцы направили солдат в скит Филиппа [Демкова / Ярошенко 1972: 174–191].> Первоначально филипповцы принимали желающих в свои общины путем повторного перекрещения. В течение непродолжительного времени их ряды пополнились большим количеством сторонников. Имя Филиппа в ореоле мученичества было особенно популярно в Архангельской губернии и в Финляндии [Макарий 1855: 275–276; Любомиров 1924: 60–61; 94–96; Mecherzyński 1861: 76–77].

Кроме общих для всех беспоповцев принципов вероучения, филипповцы соблюдали еще следующие:

1) Отдавали поклоны под крестом без «титлы» (надписи).

2) В перекрестившихся ради «чистой жизни» супружеских парах супруги именовались братьями и сестрами.

3) Были, не колеблясь, готовы к самосожжению или к голодной смерти, если считали это необходимым.

4) Не почитали других икон, кроме собственных.

5) Не признавали икону «Всех скорбящих Радости», перед которой якобы совершилось чудо в 1688 г. в Москве [Архимандрит Павел 1885/8: 501; Макарий 1855: 276; Токмаков 1890].

Среди поповцев поначалу главную роль играли две общины: Ветковская и Дьяконовская.

Ветковское согласие оформилось и развивалось на территории бывшей Речи Посполитой, которая имела общую границу с украинским Стародубьем <как называлась густо поросшая лесом часть черниговских земель> Приверженцы этого согласия исповедовали следующие принципы:

1) Полностью отрицали возможность самоубийства за веру.

2) Чтили иконы, написанные иноверцами.

3) Не считали грехом употребление пищи или мытье в бане совместно с «никонианами».

4) Пользовались собственным миром (освященным маслом, используемым в таинстве миропомазания) (см.: Evdokimov 1964: 311–312), приготовленным из-за отсутствия старого их наставником Феодосием (Вырпиным).

5) Священнослужители ветковцев обладали правом назначать среди светского населения своих заместителей, уполномоченных принимать прибывающих в общины верующих; исповедовать умирающих, грехи которых записывались на бумаге, затем пересылались священнику, который имел право отпускать грехи.

6) Священнослужители ветковцев имели право обеспечивать некоторых стариков т. и. запасными дарами (просфорами), чтобы те могли не только сами причаститься, но и причащать других.

7) Бракосочетание могло совершаться по необходимости в обыкновенной избе или «клети» (кладовой).

Этим правилам следовали также старообрядцы, проживающие на Керженце или в Стародубье [Макарий 1855: 297–298; Рубановский 1882: 675].

Дьяконовское согласие, по-другому именуемое согласием «новокадильников», возникло в старообрядческом центре на Керженце за Волгой. Ее основателем был дьякон Александр, который в 1709 г. принял постриг и на следующий год стал игуменом одного из скитов. В 1716–1719 гг. он вел религиозную полемику с известным преследователем «раскольников» нижегородским архиепископом (с 1719) Питиримом (ок. 1665–1738). 21 марта 1720 г. по поручению царских властей Александр был казнен в Нижнем Новгороде [Есипов 1861: 622–641; Mecherzyński 1861: 81–82; ср. также: Муравьев 1854: 178–204]. Преследования Питирима заставили многих дьяконовцев переселиться из Керженца в Стародубье и на Ветку, откуда их влияние распространялось на старообрядческие поселения в Подолье и в Молдавии. От ветковцев дьяконовцы отличались следующими обычаями и правилами:

1) Во время богослужений они кадили ладаном не дважды прямо (вперед) и третий раз поперек, а «крестообразно», то есть один раз прямо и один раз поперек.

2) Кроме восьмиконечного креста, они признавали четырехконечный крест, однако на практике он встречался у дьяконовцев намного реже.

3) Дьяконовцы не признавали освященного мира, приготовленного ветковцами.

4) «Никониан» дьяконовцы считали еретиками третьей категории и поэтому принимали их в свои общины только посредством т. и. «неправы» (отречения от ереси). В отличие от дьяконовцев, ветковцы сначала причисляли православных к еретикам первой категории (перекрещение было обязательным), потом ко второй (применялось «миропомазание») [Макарий 1855: 299–301; Архимандрит Павел 1885/6: 346–347; Лилеев 1895: 406–407].

Между дьяконовцами и ветковцами очень часто велись оживленные споры, тем не менее их объединяло общее стремление к созданию собственной старообрядческой духовной иерархии. Находясь в сфере влияния предводителей обоих согласий, старообрядческое население очень часто пользовалось услугами одних или других. Выбор священнослужителя обусловливался прежде всего его личным авторитетом [Муравьев 1854: 269–272; Лилеев 1895: 425].

Чернобыльское согласие зародилось в Стародубье, где после объявления Екатериной II (1762–1796) ряда манифестов, провозглашавших идеи религиозной терпимости, между старообрядцами произошел серьезный раскол. Трое простых крестьян, ранее проживавших на Ветке – Иларион, Никифор Ларивонов и Павел Григорьев, – стали распространять слухи о том, что среди быстро разбогатевших старообрядцев – «слобожан» – стала гибнуть истинная вера и что часть старообрядцев, пользуясь своим новым положением, слишком сближаются с «еретиками» (православными) и общаются с ними. Эти три защитника старой веры снискали много сторонников. Не будучи в состоянии смириться с существующим положением вещей, в 1775 г. они втроем покинули Стародубье и поселились на территории Речи Посполитой, в местности Чернобыль в Киевском воеводстве, где уже в 1771 г. арендатор Ян Ходкевич [о нем: Konopczyński 1937: 368–369] предоставил им значительные скидки. <Об этом свидетельствует документ «Ян Миколай Ходкевич разрешает монахам селиться на принадлежащих ему землях (1771 г.)», копию которого 1809 г. я обнаружил в Млыновском архиве Ходкевичей среди Актов Чернобыльского ключа [AP/Wawel].> Провозглашаемые чернобыльцами принципы вероучения и связанные с ними обычаи можно представить следующим образом:

1) Чернобыльцы решительно отвергали любую официальную форму клятвы, утверждая что Христос запрещал клясться иначе, чем только словами «ей-ей» (да-да) и «ни-ни» (нет-нет).

2) Чернобыльцы не молились перед крестом – даже восьмиконечным, – если на нем не было изображено распятие Христа.

3) Они верили безусловно, что конец мира близок.

4) Они не молились за царя и всю его семью. Произношение молитв за царя, установленных Синодом, они считали изменой истинной вере.

5) Они считали самым большим грехом бритье бороды. Для них погибшим человеком был тот, кто по требованию властей был вынужден отказаться от ношения бороды, находясь на государственной службе. Вина считалась равно тяжкой, если он склонил к этому другого.

6) Чернобыльцы не принимали в свою среду людей, имеющих паспорта, уничтожали этот документ, считая «знаменем Антихриста».

Благодаря своему влиянию чернобыльцы подчинили себе старообрядцев, проживающих на довольно значительных пространствах Речи Посполитой, и тем самым замедлили процесс возвращения старообрядцев в Россию, к чему призывала их Екатерина II [Иоаннов 1855: 61–64; Макарий 1855: 313]. Кроме того, принципы вероучения, провозглашенные чернобыльцами, значительно сблизили их с филипповцами и федосеевцами. Находясь в окружении беспоповцев и не имея собственных священников, чернобыльцы со временем сами становились беспоповцами, переходя к федосеевцам или филипповцам.

Издание Екатериной II в 1762 г. манифеста о терпимости, а затем последовательная отмена многих действующих указов Петра I, направленных против раскола, положили начало новому разделу в истории старообрядчества в России [Любомиров 1924: 98–99; Ивановский 1889: 237–238]. Когда в 1764 г. старообрядцы получили официальное разрешение на вступление в купечество, многие из них стали селиться в больших городах, в частности в Москве. Благодаря взаимопомощи, старообрядцы в очень короткое время стали играть все более важную роль в торговой и промышленной жизни России. Зажиточные старообрядцы принимали на работу на свои предприятия значительное количество приверженцев старой веры, преимущественно беглых крестьян, благодаря чему они также стали селиться в городах [Щапов 1859: 292–292].

В 1771 г. в Москве во время эпидемии чумы Илья Ковылин (1731–1809) – владелец нескольких подмосковных кирпичных заводов – под предлогом карантина организовал мощную общину федосеевцев, именуемую Преображенским кладбищем, которая со временем стала основным центром этого согласия [Рындзюнский 1950: 190–191; Dębiński 1910: 47–48]. В том же 1771 г. подобный центр под названием «Рогожское кладбище» в Москве организовали поповцы [Абрикосов / Королев / Тюлин 1956: 3]. Третьим по величине центром старообрядцев в Москве стала «Монинская моленная» Поморской общины, в которой, в отличие от федосеевцев, признавали браки приверженцев старой веры и молились за правящего царя [Вишняков 1865: 1048; Попов 18696: 13—186; Рындзюнский 1950: 217–218].

Фото 2. Удары в колокол и в било. Водилки

Период относительной религиозной терпимости во второй половине XVIII в. в России способствовал сближению некоторой части старообрядцев с официальной православной церковью, что в итоге привело к возникновению нового религиозного течения, именуемого «единоверием».

Единоверие представляло собой своего рода унию части поповцев с официальной церковью. Идея союза зародилась в 1783 г., инициатором был стародубский дьяконовец Никодим. Эта идея получила полную поддержку губернатора Украины графа Петра Румянцева. После нескольких неудачных попыток приглашения епископа Никодим обратился к властям с просьбой позволить рукоположить в епископы для старообрядцев епископа-великоросса, который был бы непосредственно подчинен Синоду и задача которого заключалась бы в рукоположении старообрядческих священников по древнему чину.

В 1784 г. Никодим умер и переговоры были прекращены, но в 1789 г. специальным указом Екатерина II поручила таврическому архиепископу назначить священников, которые могли бы совершать богослужения по старыми книгам для старообрядцев Нижегородской и Черниговской губерний. Возникновение унии было законодательно оформлено в Москве т. н. пунктами единоверия митрополита Платона и утверждено 27 октября 1800 г. царем Павлом. В силу этого закона отказ старообрядцев от совершения обрядов по книгам Никона не считался ересью, но переход православных в единоверие был запрещен [Собрание постановлений 1863: 8—17; Ивановский 1889: 210–214; 221–223; Dębiński 1910: 34–35]. Большинство старообрядцев, в особенности беспоповцев, все же сторонились единоверия, считая его ловушкой правительства, поэтому в начале XIX в. единоверие не получило большого распространения. Количество единоверческих приходов увеличилось только при императоре Николае I, когда возобновились преследования старообрядцев. Часть старообрядцев, в основном приобретших капитал, из опасения потерять свои предприятия сами приняли единоверие, других вынудили перейти в единоверие силой, предводители старообрядцев были отправлены в ссылки. В 1854 г. единоверие проникло даже на Преображенское кладбище. Усилившиеся репрессии со стороны властей привели к закрытию известных старообрядческих центров по всей стране, что стало причиной отъезда за границу многих выдающихся руководителей старообрядчества [Ливанов 1870: 474–481; Ивановский 1889: 229; Любомиров 1924: 121–123; Рындзюнский 1950: 246; Бонч-Бруевич 1959: 268–269]. В середине XIX в. зарубежные старообрядческие центры в Турции, Австрии и на Мазурах (Восточная Пруссия, ныне Польша) получили настолько важное значение, что под их влиянием нашлись даже старообрядцы, проживающие в России.

В 1846 г. поповцам в Австрийской империи (на территории Буковины, в Белой Кринице, ныне СССР) при поддержке турецких эмигрантов удалось пригласить из Константинополя лишенного кафедры боснийского митрополита Амвросия, давшего начало новой, т. и. Белокриницкой иерархии. <Выдержки из царьградских донесений, касающихся староверов, за 1845–1848 гг. хранятся в Библиотеке Чарторыйских в Кракове (Rps. 5354, 44 с.). См. также: Кельсиев 1860: 139–165; Субботин 1866-67: 105–140; Gorzkowski 1881; Rawita-Gawroński 1911: 223–224> Представители духовенства, рукоположенные в Белой Кринице, вскоре появились в России и были приняты старообрядцами, объединенными вокруг Рогожского кладбища, которое и в настоящее время является крупнейшим старообрядческим центром в Москве. Появление старообрядческих священников, именуемых «австрийцами», значительно уменьшило влияние единоверческой церкви в России.

Глава III

Переселение старообрядцев на территорию бывшей Речи Посполитой

Эмиграция русских жителей в случае возникновения серьезных конфликтов на родине была явлением частым, известным со времен Киевской Руси. Чаще всего эмигранты выбирали путь, который вел «за литовский рубеж», а граница с Литвой в конце XVII в. находилась недалеко от Москвы. В XVI в. этот рубеж преодолели князь Андрей Курбский, московский печатник Иван Федоров и многие другие беженцы. Тем же самым путем воспользовались и преследуемые государственными властями старообрядцы. Поначалу границы они не пересекали, а селились непосредственно рядом с ней: беспоповцы преимущественно на северо-западной окраине, на южно-западной – поповцы [Андреев 1870: 138].

Старообрядцы-поповцы, происходившие главным образом из московских посадских и стрелков, направлялись чаще всего в украинское Стародубье. Им была известна эта территория, так как с давних времен Стародубье с Москвой объединяли прочные торговые связи. В XVII в. Стародубье переживало период активного заселения. Польские землевладельцы упорно стремились к освоению этих угодий, принимая всех прибывших на выгодных условиях. Украинские казаки, попавшие под власть Москвы, также были крайне заинтересованы освоением Стародубья [Лилеев 1893: 23–24, 68–69, 88; Лазаревский 1888: 3–4, 113–114]. Скорее всего, первые старообрядцы появлялись тут поодиночке, еще до того, как Стародубский повят по условиям заключенного в 1667 г. Андрусовского перемирия был присоединен к Московскому государству.

Поселение старообрядцев в стародубских лесах поначалу происходило путем осваивания необжитых земель, после получения согласия соседей. Со временем старообрядцы стали зависеть от казацкой старшины, которая оформила эту землю в собственность и требовала от поселенцев исполнения различных повинностей, поэтому старообрядцы стали поселяться не только на казацких, но и на монастырских землях, например на землях, принадлежавших Киево-Печерской лавре. Украинские арендаторы считали старообрядцев полезными переселенцами, поэтому не обращали внимания на их вероисповедание. Как только арендатор получал право на основание новой слободы, он пытался любым способом привлечь сюда как можно больше старообрядцев, хотя свои обещания сдерживал не всегда. Часто землевладельцы и арендаторы обещали поселенцам освобождение от всяких повинностей на срок от 5 до 10 лет. Особую роль при основании новых слобод выполняли осадчие, избираемые среди наиболее грамотных и богатых старообрядцев. Они получали специальные полномочия, иногда не только выполняя функцию кураторов над другими членами общины, но и осуществляя судебную власть. Во время организации новых слобод даже армия не имела права вмешиваться в дела осадчих. В издаваемых по этому поводу т. и. «осадчих листах», или «письмах», почти никогда не употреблялось обидное для старообрядцев слово «раскольник». Не удивляет тот факт, что некоторые осадчие, скупая землю у казаков, быстро богатели, а некоторые пытались закрепить свою принадлежность к высшим слоям общества. Не исключено, что среди старообрядцев Стародубья были и такие, которые уравнивались в правах с казаками. Другие старообрядцы, это были преимущественно стрельцы, предпочитали поселение у казаков или у своих собратьев по вере на правах т. н. подседок. Они тогда (вплоть до 1734 г.) освобождались от общих государственных повинностей. Однако уже в конце XVII в. некоторые старообрядцы, будучи не в состоянии терпеть своеволие арендаторов, начали покидать слободы и сами становились подседками [Лилеев 1983: 106; 1895: 88, 93–95, 98—118; Лазаревский 1888: 457–461].

Принципы и способ расселения старообрядцев в Стародубье были перенесены на соседствующие приграничные территории бывшей Речи Посполитой, позже они применялись также на землях, находящихся на значительном отдалении от границы. Старообрядцы, переселяясь в имения поляков, получали гораздо больше льгот и привилегий, чем имели у себя на родине. Выданные в связи с этим некоторыми владельцами арендаторам акты, соответствовавшие осадчим листам, учитывали вероисповедание поселенцев. Многие владельцы не только гарантировали свободу вероисповедания, но также служили советом, помогали организовать соборы, не вводили ограничений, касающихся сакральных построек. Наконец, землевладельцы снабжали старообрядцев необходимыми письмами и документами, гарантирующими свободное передвижение в стране и за границей [Лилеев 1895: 120, 124–125, 425].

Особенную помощь и опеку оказал старообрядцам староста мозырский Кароль Казимеж Халецкий (ум. 1696) [Uruski / Kosiński / Włodarski 1905: 143]. В его имении на маленьком островке Ветке, расположенном на реке Сож (приток Днепра) в Речицком повяте, старообрядцы в течение непродолжительного времени сумели организовать крупный религиозный центр поповцев [Макарий 1855: 296; Зеньковский 1970: 429–430]. Поначалу Ветку населяли исключительно старообрядцы из Стародубья, где в конце 1682 или в начале 1683 г. по приказу из Москвы они были подвергнуты преследованиям. Незаинтересованная притеснением старообрядцев казачья старшина основной удар репрессий направила на слободу Шнуровка, где в конце семидесятых годов поселился московский священник Козьма с двадцатью другими прибывшими вместе с ним старообрядцами. В результате Козьма вместе с другим священником, Стефаном, переселились неподалеку от границы в Замшев, откуда перешли на Ветку [Иоаннов 1855: 64–67; Макарий 1855: 293–294; Субботин 1890: 11–13; Лилеев 1895: 148–149]. После их ухода старообрядцы Стародубья остались без священников, что в большой степени повлияло на их решение о переселении на Ветку. Казачья старшина не была заинтересована в уходе старообрядцев из Стародубья. Чтобы противодействовать этому, стародубский полковник Семен Самойлович по собственной инициативе в середине 1684 г. приказал стеречь границу, сурово наказуя пойманных при ее пересечении [Лилеев 1893: 40; 1895: 75]. Это породило протесты со стороны Халецкого, который в специальном письме обратил внимание полковника на то, что правители обоих государств не запрещают людям пересекать границу и поселяться там, где им удобнее. Ратовал также о сохранении добрососедских отношений и обещал подарить полковнику породистых щенков за предоставление старообрядцам возможности свободно пересекать границу [Лилеев 1893: 38–39; 1895: 141–142]. Письмо не повлияло на позицию Самойловича, а применяемые им меры против тех, кто уговаривал или помогал старообрядцам перейти границу, усилили переселенческое движение на Ветку.

В это время из Стародубья на Ветку переехали Пашка Федоров с Козьмой и Микиткой Шелковниковыми и, став первыми осадчими, сыграли важную роль в ее освоении [Лилеев 1895: 106]. Однако больше всего старообрядцев прибыло сюда тогда, когда в России стал применяться известный закон царевны Софьи. Тогда в течение непродолжительного времени на расстоянии 20–30 верст от Ветки было основано 14 следующих деревень: Косецкая, Дубовый Лох, Попсуевка, Марьина, Миличи, Красная, Костюковичи, Буда, Крупец, Гродня, Нивки, Грабовка, Тарасовка и Спасовка. Все поселения, называемые посадами или слободами, приняли общее название Ветка и насчитывали свыше 30 тысяч старообрядцев. Потом возникли еще 9 следующих деревень: Вылевская, Побуж, Крупеевка, Копрянка, «Московских жителей», «Новогородских жителей», «Нижнегородских жителей», «Донская» и «Нововыезжих разных чинов» [Лилеев 1895: 106; Иоаннов 1855: 14; Рубановский 1881: 656].

Первые священники Козьма и Стефан ничем особенным не выделялись, но их преемник Иоасаф начал процесс преобразования Ветки в центр поповцев. Жил он первоначально в поселке Вылевская (Вылев), в двадцати верстах от Ветки <который, согласно Ивану Алексееву, был основан спустя 9 лет после переселения первых старообрядцев на Ветку [Субботин 1890: 15]>, но после смерти Стефана переселился на остров, где приступил к строительству храма и добился его возведения, хотя не освятил его, так как в 1685 г. скончался [Рубановский 1882: 654: Лилеев 1895: 167–168].

Своего расцвета Ветка достигла во времена Феодосия (Вырпина) и действительно стала основным центром поповцев. Этот священник выписал из Калуги иконостас времен Ивана Грозного, расширил храм и освятил его осенью 1695 г. в честь Покрова Богородицы, а также совершил первую на Вятке старообрядческую литургию[24][Макарий 1855: 295; Рубановский 1882: 655; Лилеев 1895: 169, 183; Мельников 1909: 36–37]. Церковь эта была единственной, которой владели поповцы. Славилась Ветка основанными еще при Иоасафе двумя монастырями: мужским и женским, а потом еще мощами самого Иоасафа, которого после кончины объявили первым ветковским святым. Благодаря славе, которую вскоре обрела Ветка, другие центры поповцев, такие как Керженец, утратили свое значение [Лилеев 1895: 185–189]. Ветковские миссионеры попадали в самые отдаленные уголки России, везде находя слушателей среди простого народа, с неохотой принимающего очередные реформы Петра I. Многие старообрядцы из отдаленных поселений России и Украины прибывали сюда только затем, чтобы посмотреть на богато обставленный монастырь и жизнь монахов. Ежегодно летом в Успенский пост совершали паломничества казаки из далеких стран [Там же: 207–208, 230–256].

В 20-х и начале 30-х гг. XVIII в. Ветка уже не была единственным регионом, населенным поповцами, на территории Речи Посполитой. Неподалеку, в имении князя Михаила Чарторыйского, Гомельского старосты, существовало много старообрядческих слобод. Гомельские старообрядцы превосходили по количеству и благосостоянию старообрядцев, проживающих на Ветке [Мельников 1909: 73; см.: Konopczyński 1938: 288–294]. Также в имениях Любомирских, в 50-100 километрах от Гомеля, было основано 15 старообрядческих деревень и 2 монастыря, а в тридцатые годы был основан и еще один – Городницкий [Лилеев 1895: 214]. Затем начали возникать поселения старообрядцев в Киевском воеводстве – на Припяти, в имении Ходкевичей, они заселили Чернобыль, Замошье и Красиловку. Возникли также поселения старообрядцев на Волыни в окрестностях Житомира: Ягоденки, Роговка, Железняки, Пилипы и Коровницы. Старообрядцы поселились также на Подолье по берегам Южного Буга в поселках Борская Слобода, Курник, Краснянка, Ефимовка, Перепеличье, Чертятин, Жуковцы, Петроши, Женишковцы, Людовка, Матвеевка, Пеньковская, Бушкина, Сорокодубье и Шуры [Мельников 1909: 75]. Однако все эти поселения не могли сравниться своей известностью с Веткой, которая оставалась неформальной столицей всех поповцев, потому что только здесь был древний антиминс (антимис) и только здесь совершалась единственная у старообрядцев церковная литургия. Своей сферой религиозного влияния, собранием старых книг и икон Ветка могла сравниться с Выговской пустыней беспоповцев.

Главной заботой ветковцев стало образование собственной духовной иерархии. Они ходатайствовали по этому поводу в Молдове и Греции, но безрезультатно [Мельников 1909: 79; Любомиров 1924: 62]. В 1731 г. при активном участии Халецких ветковцы решились подать патриарху Константинополя специальное «Прошение», в котором просили рукоположить для них епископа. Свою просьбу они объясняли тем, что в России якобы отступили от настоящей веры, при этом подчеркивался факт введения в 1721 г. Синода вместо патриархата. Усилия просителей не принесли ожидаемого результата. В прошении ветковцев затрагивался также другой очень важный вопрос, касающийся юридических оснований их поселения на территории Речи Посполитой. Они сообщили патриарху, что после переселения их на польские земли к ним по поручению короля сначала приезжал «посол Полтев», а затем римско-католический епископ Анцута, и оба не нашли у старообрядцев никаких проявлений схизмы. Они утверждали, что «от Короля польского лист <им> дан», который гарантирует свободное вероисповедание, а также защиту перед атаками иезуитов и «ксензов». По мнению ветковцев, именно благодаря этому «великороссийских людей по всей Польши населишася многое число» [Субботин 1870: 26–44]. Известно, что уже при короле Яне III Собеском «великопольский канцлер [?] велел изучать особенности вероисповедования» старообрядцев [Czacki 1843: 16, также в ссылках]. Упомянутым Анцутой мог быть один из Виленских епископов Мацей Юзеф Анцута (ум. 1723) или его брат Ежи Казимеж Анцута (ум. 1737) [о предполагаемом Анцуте см.: Uruski / Kosiński / Włodarski 1904: 31–32; Falkowski 1935: 90–91; там же 90], а под искаженной фамилией «Полтев» скрывается, скорее всего, витебский воевода граф Казимеж Александер Потей, родственник Халецких [Uruski / Kosiński / Włodarski 1904: 115]. Упомянутые в «Прошении» сведения о посещении старообрядческих поселений епископом Анцутой и Потеем, скорее всего, соответствуют истине. Королевские посланники после знакомства со старообрядцами, без всякого сомнения, пришли к выводу, что переселенцы из России не опасны для католической церкви и государства. Документом, на который ссылались староверы, могла быть грамота короля Августа II от 28 ноября 1720 г., заверенная также 30 декабря 1735 г. его сыном Августом III [Бантыш-Каменский 1805: 186–189; полный текст грамоты: 189–192]. В письме этом Август II в ответ на многочисленные просьбы Петра I встал на защиту православных, и особенно единственного тогда действующего на территории Речи Посполитой православного епископства в Могилеве [Там же: 165–172; полный текст письма царя Петра I от 9 марта 1718 г. королю Августу II, там же: 168–170]. Тем самым король значительно ограничил возможность насильного «обращения» в католичество иезуитами-фанатиками и высшим униатским духовенством людей «греческого древняго закону», каковыми считали себя старообрядцы. Следует предполагать, что в своем «Прошении» ветковцы, проживающие на территории Могилевского епископства, ссылались именно на этот документ, доставленный им, по всей вероятности, Халецкими.

Более благоприятные условия жизни, созданные старообрядцам польскими помещиками, в отличие от ситуации растущего феодального гнета в России, где в двойном размере взималось поголовное, была запрещена свободная продажа вина, участились рекрутские наборы, сжигалась церковная утварь и повторялись преследования за веру, вынудили их принять решение о переселении на территорию Речи Посполитой, где им гарантировалась значительная свобода [Лилеев 1895: 290]. Поменялось также отношение к старообрядцам в украинском Стародубье. В 1716 г. Петр I за помощь, которую оказали ему старообрядцы в борьбе со шведами, освободил их от подчинения казачьей старшине, которая, потеряв тем самим источник дохода, попыталась избавиться от них. После восстановления звания гетмана в 1728 г. новый гетман Даниил Апостол развернул планомерные преследования старообрядцев [Иоаннов 1855: 15–16; Макарий 1855: 307; Лилеев 1893: 109; 1895: 478–479, 493–496; Мельников 1909: 37–38]. В Польшу тогда бежали не только старообрядцы, сюда прибыло множество православных, которые, попадав в старообрядческую среду, вскоре перенимали ее принципы. Этому благоприятствовали также униаты, которые, борясь с православными, приветствовали старообрядцев и даже содействовали им [Чистович 1880: 74–74]. Массовое бегство крестьян из России привело к тому, что там пустели имения, некому было работать. Русское правительство, обеспокоенное экономическими последствиями эмиграции, стало ужесточать репрессии по отношению к крестьянам, а когда это привело к противоположному результату, императрица Анна Иоанновна в самом начале своего правления, в 1733 и 1734 гг., издала два манифеста, в которых призывала эмигрантов вернуться в Россию, обещая им прощение. Так как манифесты не привели к желаемому результату, было решено силой уничтожить главное зло, каковое представляла собой, по мнению правительства, Ветка, где уже служил свой епископ Епифаний. К уничтожению Ветки подговаривал Петра I еще в 1715 г. упомянутый выше преследователь старообрядчества Питирим, однако царь на это не согласился. В 1735 г. царское правительство, воспользовавшись беспорядками в Польше после смерти Августа II, а также используя войска, которые в то время базировались на польской территории, повелело стародубскому полковнику Якову Сытину «очистить Ветку» с помощью пяти полков. Московские старообрядцы предупредили ветковцев о намерениях правительства (тайный план был утвержден 31 июля 1734 г.), и многие из них переселились на Волынь, Подолье, в Молдавию (в Валахию). Большинство жителей Ветки не верило в возможность жестоких репрессий даже тогда, когда российские войска уже пересекли границу. Старообрядцы поверили слухам, что войска идут в Белую Церковь. 1 апреля 1735 г. Ветку и старообрядческие поселения, расположенные неподалеку от Гомеля, были неожиданно окружены и уничтожены, сровнены с землей [Лилеев 1895: 291–294; Мельников 1909: 50–81].

Согласно Лилееву, из Ветки изгнали 13 942 человека, а не 40 000, как указывал Мельников [Мельников 1909: 310; Лилеев 1895: 301–310]. Так произошла первая т. и. ветковская выгонка. Не все ветковцы были выселены, некоторым старообрядцам удалось сбежать. Часть беглецов организовали в 12 километрах от Гомеля в девственном дубовом лесу среди топей и болот окруженный с трех сторон рекой Узой (притоком Сожа), впоследствии прославившийся, но поначалу бедный монастырь, названный по имени основателя «Лаврентьевым» [Лилеев 1895: 367; Мельников 1909: 307–351]. < С 1775 г. монастырь оказался на землях фельдмаршала Петра Румянцева. Новые владельцы стали попечителями монастыря, благодаря этому сыну фельдмаршала Николаю Румянцеву удалось получить от старообрядцев много ценных книг и рукописей, тем самым монастырь внес значительный вклад в формирование собрания знаменитой библиотеки Румянцевых.> Другие бежавшие с Ветки старообрядцы, выйдя из лесу, направились на север и поселились в Витебском, Суражском, Невельском и частично Лепельском повятах [Волков 1865–1866: 33, 35–36]. Однако не прошло и двух лет, как на Ветке снова стали появляться старообрядцы, а через 5 лет она стала почти такой, какой была перед «первой выгонкой» [Иоаннов 1855: 34; Макарий 1855: 304; Рубановский 1882: 660–662]. Владельцы Ветки окружили старообрядцев заботой, ведь старообрядцы не только приносили им значительную часть доходов, а также служили верной защитой. Когда князь Радзивилл выслал на приграничные земли Халецких вооруженных белорусских крестьян, старообрядцы стали на защиту интересов своего пана и победили нападавших в кровавой стычке, прогнав их прочь. В 1758 г. старообрядцы возвели и освятили новую святыню, рядом с которой создали два монастыря: мужской и женский, насчитывавших вместе около 1200 человек насельников [Муравьев 1854: 276–277; Макарий 1855: 305; Иоаннов 1885: 37; Рубановский 1882: 663]. Возросло также количество дьяконовцев, которые на расстоянии 6 миль от Ветки получили от князя Чарторыйского урочище Боровицы, где было основано сразу несколько их монастырей, из которых наиболее известным был Пахомьев. Вокруг монастырей стали расти многолюдные слободы [Мельников 1909: 102–103, 311]. Первая «выгонка» из Ветки привела к тому, что дьяконовцы стали играть более важную роль среди поповцев, обосновавшихся в Польше. Особым авторитетом пользовался с 1739 г. дьяконовский священник Патрикий, проживавший в слободе Зыбкой в Стародубье. По просьбе старообрядцев, поселившихся на Подолье, Патрикий отправил туда своего любимца иеромонаха Афиногена. Афиноген вскоре построил в Боярской слободе храм Знамения Богородицы, благодаря чему стал знаменитым и уважаемым среди старообрядцев. Однако этого ему оказалось мало, и он стал распускать слухи, будто бы он является епископом Лукой. Когда озадаченный Патрикий собрал о нем в Петербурге подробные сведения, обман открылся, и Афиноген сбежал за реку Прут в Яссы. Вернувшись в Польшу и приняв католичество в Каменце-Подольском, он вступил в армию, а потом женился на богатой польке. В 1757 г. он уже в чине капитана переехал в Краков на постоянное жительство. Тем не менее Афиноген успел рукоположить многих священников. По просьбе священника Анфима Афиноген собирался рукоположить его – вопреки всем церковным правилам – в сан епископа для боровицких дьяконовцев. В конце концов Анфим сам объявил себя епископом, а после разоблачения сбежал к «некрасовцам», проживающим в Бессарабии, где казаки, узнав, кто это такой, утопили его в Днестре. Тем не менее многие старообрядцы признавали священников, рукоположенных этими «епископами». Все эти события получили название «афиногеновщина» или «анфимовщина» [Иоаннов 1855: 17–35; Кельсиев 1875: 605–610; Мельников 1909: 82–88, 91–98, 104–107, 129; Миловидов 1969: 31].

В связи с изданными царицей Екатериной II известными манифестами о веротерпимости определенное количество старообрядцев вернулось в Россию. Поселившись на реке Иргизе в Саратовской губернии, они образовали еще один важный религиозный центр [Добротворский 1857/2: 376–481; 1857/3: 519–590; Попов 1866: 231–261; 1866; Мордовцев 1872/1: 77—114; 1872/2: 112–150; 1872/4: 273–319; Лебедев 1910]. В связи с отсутствием ожидаемых результатов в августе 1763 г. царица издала сенатский указ 11.894, в силу которого русским войскам было разрешено пересечь польскую границу «сколько можно скрытно» и снова ликвидировать Ветку [ПСЗРИ/ XVI: 331–334]. В 1764 г., в соответствии с данным указом, полковник Я. Маслов с двумя полками произвел т. и. вторую «ветковскую выгонку», во время которой было депортировано и переселено в Сибирь около 20 000 старообрядцев [Иоаннов 1855: 44; Макарий 1855: 306; Ядринцев 1880: 98–99; Швецова 1899: 8—11; Бломквист / Гринкова: 1930: 2–3]. Многим старообрядцам удалось скрыться в соседнем Рогачевском повяте, откуда многие двинулись дальше. Ветка, которая через некоторое время снова была заселена старообрядцами, потеряла статус религиозного центра, превратившись в богатый торговый городок. Ее роль приняла на себя община стародубских старообрядцев, куда по инициативе бургомистра-старообрядца Алексея Хрущева в 1735 г. перевезена была ветковская церковь [Иоаннов: 45–46; Макарий 1855: 311; Рубановский 1882: 663–664]. В истории России Ветка прославилась еще раз, предоставив в 1772 г. на 15 недель убежище своему собрату по вере Емельяну Пугачеву, будущему предводителю крестьянского восстания [Пушкин 1881: 111; прим.: 179, 187, 198; Самсонов 1955: 140–157].

Те старообрядцы из Стародубья, которые в контактах с представителями царской власти усматривали нарушение принципов веры, переселились на те земли Речи Посполитой, которые были расположены подальше от границы. В местечке Чернобыль в Радомысльском повяте Киевского воеводства они нашли нового солидного покровителя в лице Яна Миколая Ходкевича. Обосновавшись в своей резиденции, Ходкевич активно собирал в Чернобыле людей разных национальностей и вероисповедания [см.: Sulimierski i in. 1880: 751]. В 1771 г. он предоставил старообрядцам значительно больше льгот, чем они имели прежде в Чонках около Гомеля <речь идет о т. и. Асаховом ските, называемом также Чолнским (Чонским) – от урочища Чолнский-Обрыв, где этот скит был построен около 1760 г. – Мельников 1909: 311> и на Ветке. Таких льгот им не удалось получить в Стародубье. Для строительства монастыря Ходкевич предоставил им отдельный остров, названный «Никольским» [AP/Wawel; Иоаннов 1855: 61–64; Макарий 1855: 313]. В 1776 г. в новом привилее, данном осадчему Макеру Финику, землевладелец разрешил старообрядцам в Чернобыле занимать наделы «каждому с огородами сколько надо» [АР/Wawel]. Таким образом Чернобыль постепенно превращался в крупный центр поповцев, здесь они образовали новое согласие. Следует предполагать, что такое положение вещей сохранялось до смерти их покровителя в 1781 г. Позже им пришлось многократно судиться с вдовой умершего Ходкевича Людвикой [Там же]. Может быть, поэтому многие из них покинули Чернобыль и переселились вглубь территории Речи Посполитой.

Поселение беспоповцев на землях бывшей Речи Посполитой проходило несколько иначе. До 70-х гг. XVIII в. среди переселенцев были только представители федосеевского согласия, которые обосновывались, главным образом, неподалеку от российской границы, прежде всего в восточной части Режицкого, Динабургского и частично Люцинского уездов, т. е. на землях т. и. Польских Инфлянтов (Латгалии) [Manteuffel 1879: 46; Заварина 1955]. Первые поселения преимущественно представляли собой пустыни, поэтому основывались в дремучих лесах, вдали от городов и людей. Таким образом федосеевцы пытались уберечь чистоту своей веры, древние традиции и обычаи в мире, в котором, по их мнению, господствует Антихрист.

Большое влияние на федосеевцев, обосновавшихся в бывшей Речи Посполитой, оказало появление здесь в 1699 г. основателя общины, Феодосия Васильева, вместе с матерью и сыном. С 1690 г. он осуществлял активную деятельность на Новгородской земле, преимущественно в окрестностях Старой Руссы. В течение непродолжительного времени ему удалось собрать многочисленных сторонников, а Крестецкий Ям, где он жил, стал главным центром федосеевцев. Однако с избранием в 1697 г. на Новгородскую кафедру митрополита Иова преследования федосеевцев усилились [Иустинов 1906: 259, 270; Попов 1869а]. <По доношению Ямбургского попа Константина о присоединении к православию раскольника Ивана Парфенова и других раскольников Ямбургского и Дерптского уездов, на которых указал при допросе в синоде Парфенов 17 июля (2 ноября) 1722 г. [Описание документов и дел 1868: 434, № 386/257; Есипов 1861–1863/1: 92]>, Феодосий Васильев, вынужденный бежать, пересек границу и поселился в Невельском уезде Крапивинской волости, в лесных владениях Канинского <Куницкого> недалеко от деревни Русановой. Вслед за своим учителем сюда начали прибывать поодиночке или группами старообрядцы, главным образом с Новгородско-Старорусских и Псковских земель и даже с Крайнего Севера [Описание документов и дел 1868: 434, № 386/257; Есипов 1861–1863/1: 92–93; Иустинов 1906: 391–392]. В большинстве случаев это были крестьяне, хотя первоначально большую роль в общинах играли купцы и представители четырнадцати боярских родов. Один из них, Захар Бедринский, был главным помощником Феодосия Васильева и, вероятно, первым осадчим [Есипов 1861–1863/1: 392; Попов 1869а: 79–80].

После выкорчевки леса в краткий срок удалось создать два монастыря: мужской и женский. Монастырский устав был до такой степени строг, что мужчинам и женщинам не разрешалось не только общаться, но даже смотреть друг на друга. Устав обязаны были соблюдать все без исключения. Еда для всех была одинаковой, никто не имел права иметь личные вещи, даже одежду выдавали из общих запасов. В течение суток жители монастырей пять раз собирались на общее моление, остальное время посвящали работе в поле и по хозяйству, а также чтению богослужебных книг. В целом в монастырях собралось около 600 мужчин и 700 женщин [Попов 1869а: 78; Иустинов 1906: 393]. Единственным авторитетом для старообрядцев был Феодосий Васильев, человек активный, начитанный и искренне верующий в правильность проповедуемых им принципов. Существование монастыря за границей имело существенное значение для федосеевцев, оставшихся в России. В случае конфликта с властями они могли найти здесь пристанище. Пересечь границу было нетрудно, так как один из наиболее преданных сторонников Феодосия Васильева, пропагандировавший его убеждения на Новгородско-Псковской земле, Игнатий Трофимов, умело организовал отдельные этапы перехода [Иустинов 1910: 137–141]. Слава, которую приобрели федосеевские монастыри, привлекла внимание польских солдат, и они своими частыми посещениями стали причинять им большой ущерб. Однажды неожиданно монастыри были окружены сильным военным подразделением. Грабители потребовали сокровищ, которыми издавна, как они предполагали, владели старообрядцы. Во время нападения в перестрелке был убит казначей Даниил, а многие старообрядцы были ранены. Но федосеевцам не давали покоя и пришедшие на эти земли российские войска. По этой причине, а также потому, что на Новгородско-Псковской земле репрессии в отношении к старообрядцам уже не были такими суровыми, Феодосий Васильев стал ходатайствовать о возвращении в Россию. С этой целью в 1708 г. он лично отправился в Новгород, где при поддержке Захара Бедринского добился согласия князя Александра Меншикова на переселение старообрядцев из Польши в имение князя в Вязовской волости Великолукского уезда. Так, после 9 лет существования, исчез первый крупный хорошо организованный центр федосеевцев на территории бывшей Речи Посполитой [Описание документов и дел 1868: 435, № 386/257; Попов 1869а: 83–85; Иустинов 1906: 413–414, 604–605].

Вязовская стала новым религиозным центром федосеевцев, в котором с 1706 г. (после переселения из Польши) действовал упомянутый Захар Бедринский с сыном Илларионом. Из-за большого количества возвращающихся из Польши федосеевцев многие были вынуждены поселяться в других местах на Новгородско-Псковской земле [Есипов 1861–1863: 97; Иустинов 1906: 605]. Часть старообрядцев, вероятно, остались в Польше, некоторые могли переехать в Курляндию, которая находилась в ленной зависимости от Польши и где уже с 1659 г. жили старообрядцы в деревне Лигинишки (ныне Лигинишская улица в Даугавпилсе, Liginiśku iela) [Хронограф: 3 об.]. Поселение федосеевцев в Вязовской оказалось неудачным предприятием, так как земли там оказались неплодородными и они были не в состоянии прокормиться. Вдобавок по региону прошла пандемия чумы, которая лютовала в 1710–1711 гг. и унесла жизни большого количества переселенцев. В 1710 г. федосеевцам, благодаря поддержке шляхтича Дмитрия Негановского, удалось добиться от Меншикова царского указа о переселении за Псков. Здесь им выделили «мызу» (имение) Ряпино, расположенное в Юрьевском уезде (Юрьев – ныне Тарту), в нескольких верстах к западу от перешейка, соединявшего озеро Пейпус (Чудское) с Псковским озером. Первым прибыл сюда Бедринский с сыном, других должен был переселить воевода новгородский Яков Корсаков. Однако он медлил, по-видимому ожидая от федосеевцев взятки. Обеспокоенный волокитой, в мае 1711 г. Феодосий Васильев решил лично съездить в Новгород. Там он неожиданно был выдан Корсаковым митрополиту Иову [Попов 1869а: 85–86; Иустинов 1906: 606–608]. Подорванное здоровье Феодосия не выдержало бесконечных допросов, и 23 августа 1711 г. предводитель согласия скончался в тюрьме. 27 ноября его тело было тайком выкопано и перевезено в Ряпино, куда вскоре Корсаков переселил очередную группу федосеевцев. Покойный Феодосий Васильев был объявлен святым [Павел Любопытный 1863: 56; Иустинов 1906: 613–614], а Ряпино, включавшее 72 хозяйства, расположенные в 6 деревнях [Описание документов и дел 1868, № 386/257: 435], стало новым федосеевским центром.

Положение федосеевцев ухудшилось после издания в 1716 г. царского указа, вводившего обязательную регистрацию старообрядцев и выплату ими двойного налога. Указ этот предписывал также обязательное совершение исповеди в официальной церкви [ПСЗРИ/6/2991: 136]. В очередном указе, изданном в 1718 г., всем верующим предписывалось участие в праздничных службах в православных церквях, а за невыполнение предписания, касающегося исповеди, предусматривались штрафы. Так как многие деревенские священники из сочувствия раскольникам или, напротив, из страха перед старообрядцами могли выдавать ложные справки, в указе были предусмотрены наказания и для приходских священников, вплоть до лишения их священного чина [ПСЗРИ/6/3169: 544–545]. Поводом ликвидации поселений федосеевцев в Ряпине стала измена двух членов общины: наставника Константина Федорова, ставшего священником православной церкви, и Петра Тюхова (беглого солдата) [Иоаннов 1855: 16; Макарий 1855: 269; Есипов 1861–1863: 89–90]. Однако искоренить религиозное мировоззрение, проповедуемое преемниками Феодосия Васильева, церковным и государственным властям не удалось.

Община федосеевцев сумела значительно расширить свое влияние, так что в ее сфере действия оказались почти все Новгородско-Псковские земли. Предводителям общины, во главе с сыном основателя Евстратом Феодосиевым, его дядей Егором, Терентием Васильевым и Иваном Бедрой, удалось скрыться на территории Речи Посполитой, в имении «пана Ельзана» [Иустинов 1910: 483–484], <т. е., по-видимому, Георга Константина Гильзена, мариенгаузенского старосты (| 1737)> С этого времени отмечается массовое бегство федосеевцев в Курляндию и в Польшу, а вместе с тем интенсивная колонизация малонаселенных и слабо освоенных районов. Наибольшая переселенческая активность пришлась на 1721–1724 гг., когда в России, на Новгородско-Псковских землях, начали приводиться в действие упомянутые выше царские указы. Для их исполнения в Псковскую епархию был направлен поручик Петр Зиновьев, который собирал подробнейшие списки старообрядцев, взимал налоги, штрафовал раскольников, проживавших в окрестностях Ямбурга, Пскова, Нарвы, Копорья, Дерпта. Самая многочисленная община федосеевцев находилась в имении князя Меншикова в Копорском уезде. Все поселившиеся здесь старообрядцы были беженцами с Новгородской земли [Описание документов и дел 1868: 662–663, № 608/266; № 491/275: 560–561]. В Новгородской епархии поручения властей исполнял поручик Иван Коптелов, который регистрировал сторонников старой веры и взимал деньги с жителей Торжка, Порохова, Вышневолоцкого Яма, Крестецкого Яма, Решевского Яма и многих других поселений. На родине Феодосия Васильева, в Крестецком Яме, никто не исповедовался у православных священников и не обращался к ним для совершения других религиозных треб. Оба упомянутых выше офицера, имея специальные полномочия, получили довольно крупные суммы денег с обнищавших федосеевцев. Из-за бесконечных поборов многие жители федосеевских поселений бросали свое имущество и часто бежали в Польшу только с тем, что могли унести в руках. Возвращение их в Россию был практически неосуществимо, так как, независимо от меры наказания, которое их ожидало, они лишались имущества, которое конфисковывалось сразу же после того, как они покидали страну [Описание документов и дел 1868, № 260/261: 256–267, 662, прил. XIX: CXXXV–CXXXIX; Синайский 1895: 207–208].

В 1724 г. в Польшу перебежал и бесконечно преданный старой вере Игнатий Трофимов, действовавший в окрестностях Старой Руссы, о котором я уже упоминал выше. В течение 25 лет он умело скрывался от властей, показывал дорогу и организовал многим федосеевцам бегство в Польшу. До 1740 г. Трофимов играл выдающуюся роль среди федосеевцев, колонизовавших польскую территорию [Иустинов 1910: 138–139, 142, 690–692].

Фото 3. Моленная в Водилках

В Польских Инфлянтах, в Курляндии и в Литве старообрядцы поселялись прежде всего в лесных урочищах, принадлежавших частным землевладельцам, или в королевских лесах [Памятная книжка 1885: 337]. Общины первоначально ограничивались скитами, потом стали поселяться группами в несколько семей, потому что так было легче выкорчевать лес и подготовить почву к посеву. Со временем крошечные поселения превращались в деревни в 8—10 дворов, отдаленные друг от друга на расстояние 2–4 км [Заварина 1955: 32].

Так же как и на Ветке, большинство землевладельцев поначалу не брали с федосеевцев никакой платы, довольствуясь небольшим оброком, вносимым грибами, ягодами, орехами, медом или дровами [Волков 1866: 51; Ю-ов 1871: 2]. По истечении «вольных» лет, когда федосеевцы успевали обжиться, владельцы имений начинали взимать плату. Арендные платежи взимались не подушно, а в зависимости от площади арендуемой земли. Чаще всего на один крестьянский двор приходилась четверть, треть или половина волоки [Заварина 1955: 36]. Поначалу арендаторы не подписывали никаких договоров, а затем землевладельцы стали составлять соответствующие контракты. Так, например, в 1769 г. было составлено соглашение между старообрядцами и уполномоченным Иеронима Радзивилла. По договору аренды угодий во Франтовской волости Невельского уезда оплата осуществлялась согласно инвентарю 1750 г. В договор было включено важное для старообрядцев условие, в котором оговаривалось, что после внесения платежа они имеют право переселиться туда, куда захотят [Сементковский 1872: 18].

Переселившись в Польские Инфлянты, федосеевцы столкнулись с осевшими здесь намного раньше, еще в конце XV в., представителями великорусской народности, которые были вынуждены выехать за пределы Московского государства из-за своих религиозных убеждений. Это были потомки «стригольников» и «жидовствующих». По мнению Завариной, с момента появления на этой территории федосеевцев обе группы слились в одну целостную конфессиональную общину [1955: 19–20, ср. Алов 1800; Казакова / Лурье 1955: 7—73; Поппэ 1966: 204–208].

Командующие российскими войсками, пребывавшими в Польше во время междуцарствия, получили приказ собрать сведения о поселившихся здесь старообрядцах, чтобы на обратном пути вернуть их в Россию силой. Кроме первой выгонки старообрядцев с Ветки, к середине 1736 г. было также вывезено из северо-восточных районов Речи Посполитой большое количество федосеевцев, которых угнали по царскому указу в направлении Риги и Смоленска [Л и леев 1895: 295–296, 299]. Польские помещики долго протестовали и требовали их возвращения. Одна из таких жалоб 1742 г. имела следующее содержание: «Только что в последней резолюции Великого Князя Литовского государства в сейме обжаловано, что под предлогом филиповцев [!], более шестидесяти тысяч душ в Российское государство угнали и не возвратили, о возвращении которых просим» [там же: 302, ссылка]. Протесты эти остались без ответа российской стороны, старообрядцев не вернули, но при каждом удобном случае они сами бежали в Польшу.

Большинства федосеевцев российским солдатам угнать не удалось: одни сбежали по дороге, других, благодаря хорошо скрытым в лесной чащобе поселениям, не удалось обнаружить. Об этом свидетельствует собор, созванный ими 11 июня 1739 г. в деревне Давыдовой, когда под предводительством Терентия Васильева и Игнатия Трофимова был принят целый ряд постановлений [Иустинов 1910: 690–691].

О количестве переселенцев-федосеевцев на территории Речи Посполитой и Курляндии в конце 50-х гг. XVIII столетия свидетельствует созыв следующего собора, одного из самых важных в истории общины. Собор состоялся в 1751 г. и получил в старообрядческой историографии название Польского собора. В нем участвовало 17 наставников, которые пришли к соглашению и утвердили 48 положений, т. и. польские статьи, т. е. устав о «церковных вещах и пребывании христианского жительства» [Волков 1865–1866: 34–35]. <Полный текст «Польского устава» см.: Лилеев 1893: 353–357; Голубов 1871/ XIX: 42–50.> На соборе были утверждены правила веры, действительные до сих пор, а также были определены законы о браке. Если за рождение первого ребенка «старожены» наказывались исключением из общины на полгода, за второго или третьего – на два года, то «новожены», т. е. те, кто осмелился вступить в брак, уже будучи федосеевцем, исключались из общины навсегда. Вновь вступить в общину им разрешалось только при условии развода и расселения супругов по разным деревням, к тому же после шестинедельного поста. Такие же условия ставились перед новыми членами общины перед перекрещением. Суровые соборные законы касались также детей «новоженов». Их крестили только тогда, когда родители давали обязательство развестись. В случае невыполнения обещания и смерти ребенка родителям отказывали в совершении обряда погребения. Установленные на Польском соборе законы действовали и тогда, когда главный центр федосеевцев уже находился в Москве на Преображенском кладбище [Архимандрит Павел 1885: 492].

Согласно Волкову, Польский собор проходил в Себежском уезде «во обители» (монастыре), находящейся в 1865 г. в Колпинском православном приходе Витебской губернии, где тогда проживало еще 60 старообрядцев. В 1865 г. обитель была окружена восемью деревнями (в числе их было Давидово), где проживало 400 старообрядцев – потомков значительной в свое время колонии федосеевцев на территории бывшей Речи Посполитой [Волков 1866: 35; Иустинов 1910: 693].

Сведения Волкова, которые позже многократно повторялись в публикациях других авторов, были основаны на домыслах. Согласно малоизвестному хронографу старообрядцев, собор федосеевцев проходил в 1751 г. в Гудишках, вблизи местечка Козачина, позднее Новоалександровском уезде. Здесь в имении Бутлеров еще в 1728 г. возникла известная обитель, основанная сыном Феодосия Васильева Евстратом (1692–1768) [Хронограф: 31, 34, 110; Павел Любопытный 1863: 32]. Влияние этой обители распространялось на все федосеевские поселения. Оттуда вышли выдающиеся предводители, организовавшие религиозную жизнь в новых колониях старообрядцев, появлявшихся одна за другой в направлении Ковна и Вильна, а также в Курляндии. В кратком сообщении упомянутого хронографа говорится о том, что обитель была закрыта в 1755 г. [там же: 34 об.]. Причины объяснил Иван Нильский, который сообщил, что в начале Семилетней войны (в 1757 г., не в 1755 г.), когда русские войска проходили по территории Речи Посполитой в сторону прусской границы, командующий войсками Захар Чернышев случайно наткнулся на монастырь федосеевцев. После многочасового разговора с обитателями монастыря он решил пока что оставить их в покое, но предупредил, что на обратном пути уничтожит монастырь, поэтому лучше будет, если федосеевцы переселятся в другое место. Жители монастыря спокойно пережили осень и зиму, а весной разделили имущество и разошлись кто куда [Нильский 1863: 34–36]. И хронограф, и Нильский сообщают, что большинство из них отправились в Злынку в Стародубье, где в 1758 г. основали новый монастырь. Те, кто не хотел оставаться под русскими властями, перебрались в деревню Дегути (Дегучай) в Солоцком ключе, неподалеку от Гудишек. Вскоре здесь была построена новая моленная [Хронограф: 34 об. – 35].

Во второй половине XVIII в., независимо от закрытия главного центра федосеевцев в Гудишках, многие старообрядцы из инфлянтских уездов переехали на земли, расположенные западнее или ближе к Риге [там же: 35–36, 41–41 об.]. Причиной этого было повышение некоторыми помещиками платы за аренду вследствие роста количества старообрядцев. Наиболее выгодные условия аренды получили федосеевцы, проживавшие на королевских землях, однако эти земли со временем переходили в руки шляхты или были ею арендованы. Так было в Динабургском старостве, оказавшемся во владении Платеров, и в Режицком старостве, арендуемом Корфами. Новые администраторы стали относиться к вольным старообрядцам как к крепостным, требуя отбывания феодальных повинностей [Заварина 1955: 35–36; Manteuffel 1879: 80–81, 85–87]. Следует предположить, что некоторые старообрядцы иногда сами отказывались от аренды, так как угодья, которые поначалу давали богатый урожай, при использовании устаревшей техники земледелия становились неплодородными и бесполезными. Стали отмечаться случаи добровольного возвращения некоторых федосеевцев в Россию [Макарий 1855: 314; Андреев 1870: 212].

Мне ничего не известно о существовании других беспоповских общин на землях бывшей Речи Посполитой. Позже, только в начале 70-х гг. XVIII в., здесь появились филипповцы. Они прибыли сюда, так же как и федосеевцы, из Новгородской губернии, где подвергались жестоким преследованиям. Причиной преследований стало вторжение филипповцев в 1765 г. в Зеленецкий православный монастырь Новогородской епархии, откуда они изгнали всех монахов, ограбили церковь, забрав иконы и старинные книги, а затем подожгли монастырь. Часть участвовавших в разгроме монастыря филипповцев решили покончить с собой, погибнув в огне пожара, другая часть разбежалась [Макарий 1855: 276; Волков 1866: 36; ср. также: Mecherzyński 1861: 85].

В общем и целом на территории Речи Посполитой перед ее первым разделом насчитывалось около 100 000 старообрядцев [Korzon 1897: 216]. После первого раздела Польши в 1772 г. одни старообрядцы остались, другие ушли из местностей, занятых русскими войсками. Так начали возникать поселения в Иллуцком, Новоалександровском, Вилькомирском, Ковенском, Дисненском, Свенцянском, Виленском, Трокском уездах, затем старообрядцы стали переселяться на Сувалкско-Сейненскую землю. Миграция старообрядцев на территории, расположенные к западу от границ России, не прекращалась и в более позднее время. Она продолжалась в течение всего периода существования разделенной Речи Посполитой.

После Первой мировой войны в тогдашних границах возрожденного Польского государства проживало около 50 000 старообрядцев [Piotrowicz 1930: 30]. В новых условиях появились новые проблемы, в основном юридического характера. Согласно принятой традиции, многие старообрядцы из разных общин направляли свои замечания и вопросы на адрес Виленской старообрядческой общины.

Виленская община была одной из самых молодых в Польше. В окрестностях Вильны старообрядцы появились уже в XVIII в. (в самой Вильне только в 1825 г.), а в период разделов Речи Посполитой здесь поселилось 8 больших семей, преимущественно купеческих. В связи с препятствиями властей, касавшихся организации религиозной жизни в городе, старообрядцы вынуждены были отправляться в находившийся на расстоянии почти 30 км от Вильны приход в Данилишках. Только в 1835 г. им удалось получить разрешение на отправление служб в построенной в 1830 г. деревянной часовне на кладбище. В это время Виленская община насчитывала уже 250 старообрядцев (45 семей), из которых наиболее заслуженными были Степан Братков, Иван Андобургский, Алексей Новиков и первый наставник Осип Андреев. Дальнейшим развитием община обязана Григорию Ломоносову, рижскому купцу, проживавшему в Вильне. Благодаря его стараниям в 1882 г. царские власти разрешили строительство большого каменного здания, в котором в 1886 г. была открыта богадельня для больных и нищих. При активном участии М. Андреева, Е. Киселева, О. Медведева, И. Тимофеева и Н. Местова, а также значительной финансовой поддержке московского купца В. Морозова Виленская колония старообрядцев быстро развивалась, росло количество ее членов. Новому председателю виленских старообрядцев Аристарху Моисеевичу Пимонову в 1900 г. удалось добиться разрешения генерал-губернатора Троцкого на перенесение моленной в здание, предназначенное под богадельню [Киселев 1930: 1–9]. 1 октября 1901 г. новая моленная была освящена в честь Покрова Пресвятой Богородицы, когда был созван первый провинциальный съезд старообрядческих наставников. Участники съезда обсудили 38 догматических вопросов. Всех, кто подписал соглашения съезда, стали считать членами поморской общины, приемлющей брак (т. е. таинство), заключенный наставником [Краткий отчет 1906: 186–206].

В новой моленной был собран великолепный иконостас, в котором рядом со старыми иконами помещены были новые, написанные на деньги Пимонова местным старообрядцем Федором Романовым. Царские власти создавали препятствия виленским старообрядцам, например, по заявлению православного архиепископа Иувеналия старообрядцы были вынуждены снять кресты с храма [Киселев 1930: 12–13]. Только манифест 17 апреля 1905 г. (и указ 17 октября 1905 г.) уравнял старообрядцев в правах с другими гражданами России и способствовал принятию постановлений об унификации религиозной доктрины в среде беспоповцев, как проживавших в странах, находившихся под властью России, так и в самой России. Несмотря на это, старообрядцам по-прежнему трудно было, например, получить офицерское звание, диплом о высшем образовании или должность в государственных учреждениях [Труды первого съезда 1925: 33].

Вскоре после издания царского манифеста виленские старообрядцы построили при храме новую колокольню, а в 1906 г. повесили колокола [Киселев 1930: 14–15]. О том, какую роль в то время играла Виленская старообрядческая община, может свидетельствовать факт созыва именно здесь 25–27 января 1906 г. съезда представителей старообрядцев-беспоповцев Российской империи. На съезде были приняты многочисленные руководящие документы, был также согласован текст благодарственного письма царю [Труды о съезде 1906: 113–114, ср.: 65–66] за издание манифеста. Вопреки замыслу организаторов, многие из делегатов съезда не одобрили благодарственного письма. 15 марта 1907 г. Виленская община старообрядцев была зарегистрирована властями и специальным указом Виленского губернского управления № 2878 была утверждена как самостоятельный приход с правом ведения метрических книг и приходских записей [Киселев 1930: 17].

Деятельность виленских старообрядцев прервалась во время Первой мировой войны. Сначала они лишились своего главного лидера Аристарха Моисеевича Пимонова, который скончался 5 марта 1915 г. после тяжелой болезни, а затем большинство из них было эвакуировано в Оренбург, где было имение братьев Лимоновых. После того как 15 сентября 1915 г. немецкие войска заняли Вильну, Виленская старообрядческая община фактически перестала существовать, имущество общины было разграблено, а многие здания почти полностью разрушены. Многие старообрядцы вернулись в город только весной 1918 г. Общиной предводительствовал Арсений Моисеевич Лимонов. В 1919 г., вскоре после передачи Вильны в руки польских властей, старообрядцы принялись активно восстанавливать свой центр [Киселев 1930: 24–31].

Со своими проблемами беспоповцы массово обращались в Виленскую общину, и это заставило ее власти приступить к организации центрального представительства старообрядцев в Польше с целью объединения всех беспоповцев в единую церковную организацию. С этой целью 18 января 1925 г. был избран организационный комитет, который возглавил Арсений Пимонов. Оргкомитет от имени Виленской общины разослал воззвание и программу съезда во все беспоповские общины в Польше с уведомлением о предполагаемой дате проведения съезда [Труды первого съезда 1925: 70–74; Киселев 1930: 32]. С согласия польских властей, в соответствии с Польской («мартовской») конституцией 1921 г. в присутствии представителей правительства и делегатов от общин, или приходов, 1 октября 1925 г. торжественно открылся 1-й Всепольский съезд старообрядцев-беспоповцев в городе Вильне. На съезде были приняты многие существенные соглашения, касающиеся организации старообрядческой церкви, в том числе положение об официальном названии конфессии: «Восточная старообрядческая церковь, не имеющая духовной иерархии»; был также принят устав, регламентирующий религиозную жизнь [Труды первого съезда 1925: 9—10, 67–69, 75]. Виленский съезд проводился как провинциальный церковный собор. Его задачей было избрание Верховного совета старообрядцев, который взял бы на себя обязанность управления делами церкви в период между соборами, которые должны были созываться каждые 5 лет. До момента утверждения совета правительством действовал Временный исполнительный комитет, состоявший из 14 членов. 22 марта 1928 г. распоряжением президента Речи Посполитой «Восточная старообрядческая церковь, не имеющая духовной иерархии» была признана государством (Dz. U. Nr 38, poz. 363)[25], a 29 августа 1928 г. был утвержден его внутренний устав (Monitor Polski nr 210, poz. 482)[26].

В 1929 г. В. Пиотрович заметил, что если царский манифест, «давший некую свободу вероисповедания, рассматривал старообрядцев как секту отступников, не признав за ними никаких прав, закрепленных за конфессиями, утвержденных правительством» [Piotrowicz 1929: 129], то регламентация закона и довольно быстрое признание старообрядцев как отдельной конфессии польским правительством способствовало тому, что старообрядцы, сохранив «свою идентичность как русской народности, сохранили свою русскую культуру, и это не препятствовало тому, что они были и являются лояльными гражданами своей второй родины» [там же: 132].

Окончательное урегулирование правового положения старообрядцев как второй конфессии в Польше наступило после заключения конкордата польского правительства с Ватиканом, в связи с ведущей позицией Римско-католической церкви. Дело старообрядцев имело также определенную политическую окраску. Об этом прямо высказался профессор Винценты Лютославский в письме, адресованном старообрядцам в Вильне. По его мнению, старообрядцы «подвергались преследованиям враждебного Польше царского правительства, а поэтому они являются естественными союзниками Польши и имеют право рассчитывать на поддержку со стороны польского правительства». Лютославский счел полезным «развитие этой конфессии среди русских, проживающих в Польше», с учетом будущих отношений с Россией, так как полагал, что «легче добиться соглашения со старообрядческой Россией, чем с православной Россией, даже в политическом аспекте» [Труды первого съезда 1925: 79; перевод письма на русский язык – 81].

Отношение польского правительства к старообрядцам проявилось в визите президента РП Игнация Мосцицкого 20 июня 1930 г. в Вильну и посещении им старообрядческой моленной, где он оставил запись в книге почетных гостей. Посещение храма президентом РП широко комментировалось в старообрядческой среде. Староверы заявили, что в течение ста лет существования их общины храм впервые удостоился чести принимать главу государства [ВВССП 1930: 1–4; Киселев 1930: 46–48].

Признание польским правительством Восточной старообрядческой церкви имело огромное значение для ее прихожан, поскольку она получила статус официальной религиозной организации. Верховный совет церкви мог участвовать и принимать решения в спорах религиозного характера между старообрядцами и локальной властью, чего не в состоянии были делать высшие духовные лица, если они не принадлежали к римско-католической конфессии [Przemówienia i interpelacje posłów 1938; Железнякович 1966;

Gastpary 1965; Adamus-Darczewska 1967]. Старообрядцы получили также право преподавания основ своей религии в школе.

Тем не менее не следует делать слишком далекоидущих обобщений в отношении ситуации старообрядцев в Польше вообще, так как даже внутри общины отмечались существенные различия. Одни ее члены были людьми состоятельными, как, например, Пимоновы, владевшие крупным капиталом в банках, почитаемые и властями, и собратьями в вере, заседавшие в сейме и сенате[27]. Однако преобладающую часть старообрядческой общины составляли неимущие крестьяне, которые не в состоянии были оплатить обучение своих детей, а локальные власти создавали им всяческие препятствия, особенно при покупке земельных участков [Iwaniec 1967: 413].

К сказанному выше следует добавить, что в Варшаве с 50-х гг. XIX столетия проживало также некоторое количество поповцев (Белокриницкой иерархии) [Добровольский 1877: 11; Обыватель 1913; Grelewski 1937: 709–710]. В межвоенный период (1918–1939 гг.) из-за отсутствия своих священников старообрядцы участвовали в богослужениях православного настоятеля Александра Субботина (на правах единоверия) [Православный календарь 1964: 81]. Уничтоженная во время войны община варшавских поповцев в настоящее время уже не существует. Немногочисленная группа поповцев проживает на Мазурах в Мронговском повяте. Это прежде всего новоприбывшие, поддерживающие контакт со своим епископом Игнатием Высочанским (1901–1975), проживающим в деревне Косево. Епископ вел постоянную переписку с высшим старообрядческим духовенством в Румынии, а его священство не вызывало сомнений даже на Рогожском кладбище в Москве, несмотря на то что во время Второй мировой войны он был старокатолическим священником в польской армии на Западе.

В 70-е гг. наиболее активными членами поповской общины в Польше были сестры Варабьев (уроженки деревни Вулька, расположенной неподалеку от Ручане-Нида на Мазурах).

Глава IV

Старообрядцы в Белостокском воеводстве

Сувалкско-Сейненская земля

Согласно легенде, которую рассказывают старообрядцы, проживающие в настоящее время в Сувалкском и Сейненском повятах, первые поселенцы-старообрядцы появились на этих землях уже во второй половине XVI в. Это повествование отражено также в статье Бенедикта Тыкеля, который еще до 1857 г. на основании сведений, полученных от старообрядцев, отметил, что их предки прибыли сюда после 1551 г. [Tykiel 1857: 664]. В качестве доказательства Ты-кель ссылается на московского печатника Ивана Федорова [Березов 1952; Kawecka-Gryczowa / Korotajowa / Krajewski 1959–1960: 261–262; Сидоров 1964: 33–52; Gębarowicz 1969: 393–481], который в послесловии к «Апостолу», изданному во Львове в 1574 г., выразил благодарность литовскому гетману Григорию Ходкевичу [Jasnowski 1937: 358–359] за любезный прием и опеку во время пребывания в Литве. Предположение Тыкеля приводится во многих польских энциклопедиях и в научно-популярных изданиях [Orgelbrand 1861: 866; 1899: 388; Wielka encyklopedia 1898: 442; Fankidejski 1882: 250]. Связь пребывания Ивана Федорова в имении Григория Ходкевича в Заблудове с появлением здесь первых старообрядцев следует считать недоразумением, поскольку в середине XVI в. еще не было формального раскола в православной церкви в России, а Иван Федоров и Петр Мстиславец, прибывшие в начале 1566 г. в Заблудов, не были связаны ни с одной более-менее значительной религиозной группой переселенцев из Московского царства [Березов 1952: 144–160]. Поддержание этой версии событий старообрядцами может свидетельствовать о том, что издания Федорова были им известны и распространялись в их среде. Дата – 1551 г. – может соотноситься с проходившим именно в этом году в Москве Стоглавым собором, постановления которого, как известно, до настоящего времени используются старообрядцами в их религиозной полемике с официальной православной церковью. Здесь следует усматривать ошибку, связанную с подменой дат, потому что старообрядцы не могли появиться на Сувалкско-Сейненской земле после Стоглавого собора. Они появились в этом регионе после известного всем беспоповцам федосеевского собора 1751 г. [Заволоко 19376: 101–102; Архимандрит Павел 1885: 492; Лилеев 1895: 353–357 и др.]. Следует предполагать, что поначалу старообрядцы пребывали в этих местах временно, нанимаясь в качестве сезонных рабочих в лесные хозяйства и на строительство дорог, и только позже стали вести переговоры по вопросу о возможности постоянного поселения.

Фактом является то, что в 1779 г. старообрядцы получили согласие польских властей на свободное осуществление религиозной деятельности [Голубев 1930: 19]. Исследования Ежи Вишневского подтверждают, что старообрядцы появились на Сувалкско-Сейненской земле еще до 1780 г. в качестве поселенцев на основании чиншевого права. Первым собственником, предоставившим свои земли старообрядцам, был «Адам Гелажевский, подчаший Саноцкий (f 18.09.1814), заставный посессор (позже владелец) ключа Лосевичи из имения кн. Массальских, в деревнях Гаусты и Чуванишки» [Wiśniewski 1963: 153; ср.: Tykiel 1857: 664]. Переселенцы появились также в некоторых королевских деревнях, в таких, как Буда (в настоящее время находится на территории Литвы), Иоделишки, Вишторы (в настоящее время находится на территории Литвы). Появились также первые поселения старообрядцев на территории осваиваемой пущи. Уже в 1784 г., согласно Инвентарю ключа Поморского, на территории современного Сейненского повята находилось две деревни, в которых проживали исключительно старообрядцы. Это были деревни Глушин Москали (8 хозяйств) и Будиско Москали (Буда Русская – 9 хозяйств). Один старообрядец – Карпушка с женой Анной – жил в это время в деревне Езерки Велькие [Inwentarz 1786: 223–225; Wiśniewski 1963: 154], откуда потом отбыл в неизвестном направлении (не отмечен в переписи за 1792 г.) [Inwentarz 1792]. В старообрядческих общинах принято было помогать друг другу, а потому их члены быстро становились зажиточными. Основание деревень и их успешное развитие, а также гарантированная государственными властями свобода вероисповедания привлекали на эти земли все новые группы переселенцев.

После 1785 г. сюда прибыла также часть старообрядцев с Украины, где разошлась весть о том, что «полиция требует от граждан выдачи людей, именуемых филипповцами, издавна в Польше оседлых» [Mecherzyński 1861: 86]. Следует, однако, предполагать, что по дороге в Польшу переселенцы с Украины ненадолго задержались в Курляндской губернии или в Литве. Для многих старообрядцев дальнейшее пребывание на юго-восточных землях Речи

Посполитой оказалось невозможным в связи с возражениями коадъютора киевского митрополита, православного епископа Виктора Садковского, который настойчиво требовал, чтобы раскольники целиком и полностью подчинились его юрисдикции. В результате на местах возникали серьезные конфликты, о которых стало известно польскому правительству Старообрядцев стали подозревать в том, что они сговорились с русскими мужиками о том, чтобы «вырезать» католическую шляхту. Эти подозрения усилились после жестокого убийства в ночь с 30 на 31 марта 1789 г. в деревне Неверково Луцкого повята ротмистра Игнация Вылежинского, его жены и пяти дворовых девок. Хотя старообрядцы не были повинны в этом убийстве, на них обрушились суровые репрессии [Kalinka 1895: 471–472, 512]. Чрезвычайная активизация старообрядческих миграций была отмечена в Универсале порядковой комиссии (третьем по счету), изданном 9 июня 1789 г. в Луцке. Комиссия обязала местных землевладельцев в связи с создавшейся опасной ситуацией задерживать подозрительных прохожих, а в особенности следить за «пилипонами», которые обычно «волочатся в столь большом числе по польским землям», а неприписанных по месту жительства в городах «приставлять к юрисдикции» [Бродович 1869: 248].

Старообрядцы, которые селились на Сувалкско-Сейненской земле во второй половине XVIII в., чувствовали себя свободными от несения угнетающих их повинностей, поскольку в прежних местах пребывания причислялись к разряду крепостных [Заварина 1969: 35–36]. Несомненно, достоинства старообрядцев стали основанием для поселения их на королевских землях, в т. и. новокультурных деревнях (новых деревнях). Больше всего поселений появилось в северной части прежней Переломской пущи, между землями камедулов и Меречской пущей. После основания Кленорейсти (в Сувалкском повяте) в 1784–1787 гг. Мацей Антоний Эйсымонт (1741–1805), будучи инспектором «новокультурных» деревень по поручению королевской вице-администрации Гродненской экономии, к которой в то время относилась Переломская пуща, основал и ряд других деревень на следующих условиях: «Отдаю леса для выкорчевания, освобождая от всяческих оплат на шесть лет, а после выкорчевания лесов мает наступить вечное ограничение. Поселенцы мают ставить добрые постройки на линии, остерегаясь браконьерства и уничтожения дерева под угрозой ловчих штрафов, а также оставляя дубы, пригодные на бревно и на клепку. По истечении лет, вольных от оплат, с грунтов и лугов по изъятию непригодных для возделывания участков платить будут по 80 злотых чинша с каждой волоки (литовской), не считая подымного» [Tykiel 1857: 665–666]. Так возникли Глубокий Ров (1787), Шуры (1788), Водилки (1988), Лопухово (1789), Раштоболь (1789), Залешево (1789) в Сувалкском повяте и Высокая Гора (Wielka Góra, 1789) и Белая Гора (1789) в Сейненском повяте. Несколько позже, скорее всего на тех же условиях, были основаны очередные две деревни: Белый Погорелец (Biały Pogorzelec, известен уже с 1792 г.) и Белоречка (Białorzeczka, с 1791 г.). Согласно проведенной инвентарной переписи «новокультурных» деревень, в 1795 г. на 95 литовских волоках там проживало 100 старообрядческих хозяев. Старообрядческие хозяйства приносили государству ежегодного дохода 5415 злотых, а подымного налога 719 злотых и 24 гроша. В общем счете в старообрядческих деревнях проживало 475 человек, в том числе 216 женщин. Известно, что еще до 1795 г. монахи-доминиканцы собирались основать деревню Марыново, поселив в ней старообрядцев и переселенцев с Мазур. Вишневский полагает, что поскольку деревня была основана в 1799 г., уже после конфискации имущества ордена доминиканцев, ее основали пруссаки, которые также поселились в Липине в Кадарышском старостве [Tykiel 1857: 666; Wiśniewski 1963: 154, 168].

Поселившиеся на Сувалкско-Сейненских землях старообрядцы не были однородной группой с конфессиональной точки зрения. Прибыв сюда с разных сторон Российской империи, они привезли с собой совершенно разные представления о том, как должна быть организована жизнь религиозной общины. Переселенцы с Украины, по-видимому, были прежде всего поповцами, что отчасти подтверждается более поздними сообщениями священника из Покровска (ныне Каролин) Ивана Добровольского (1835–1902), утверждавшего, что в прежние времена на Сувалкско-Сейненскую землю прибыло около 150 поповцев [Добровольский 1877: 9]. Некоторые религиозные принципы, которых придерживались старообрядцы в конце XVIII в., позволяют предположить, что многие из них прежде принадлежали к чернобыльской общине [Acta DZA]. Вместе с чернобыльцами наверняка прибыли также ветковцы и филипповцы, искавшие убежища на Украине в период после 1765 г. [Mecherzyński 1861: 85, 87]. Об украинских миграциях старообрядцев свидетельствуют украинизмы, по сей день сохранившиеся в их говоре. Тем не менее основную группу прибывших в Сувалкско-Сейненский регион старообрядцев составляли федосеевцы.

Фото 4. Моленная в Погорельце, повят Сейненский

Большинство старообрядцев, потомки которых в настоящее время проживают в Польше, прибыли из Курляндии и из лифляндских повятов, где, как известно, в конце XVII и в первой половине XVIII в. скрывались федосеевцы, бежавшие из России, с новгородско-псковских земель. Их происхождение подтверждается характером их диалекта. И. Грек-Пабисова, изучая говор проживающих в Польше старообрядцев, определила, что их «языковой родиной» являются территории пограничья Псковской группы диалектов и южновеликорусского наречия, т. е. район Великих Лук и, предположительно, северная часть полоцких и городокских земель в Витебской области [Grek-Pabisowa 1968: 12, 167].

После первого раздела Речи Посполитой (1772 г.) большая группа староверов из Лифляндии отправилась в Курляндию и в Литву [Моора / Моора 1960: 41], а значит, можно предположить, что большинство староверов прибыли на Сувалкско-Сейненскую землю после 1794 г., т. е. после присоединения Курляндии к России.

Как уже говорилось выше, старообрядческие общины, обустроившиеся в Сувалкско-Сейненском регионе, поначалу не были однородными с точки зрения религиозной доктрины, а следовательно, не имели готовых общих форм организации духовной жизни. Организация религиозной жизни в общине зависела от индивидуальной позиции и знаний «старика» (духовного отца), под влиянием которого находилась определенная группа единомышленников, главным образом простых неграмотных крестьян. По сведениям Кароля Мехежинского, первым «руководителем и патриархом» старообрядцев на Сувалкско-Сейненской земле был Стефан Афанасьев (Афанасьевич), житель деревни Глубокий Ров (Głęboki-Rów). Со времени его появления деревня Глубокий Ров, называемая старообрядцами Клинорезом, стала главным религиозным центром региона. Своим статусом Глубокий Ров был обязан именно Стефану Афанасьеву, который был третьим в очередности предводителем старообрядцев, проживавших на территории Курляндии и Литвы. Афанасьев был воспитанником знаменитого монастыря в Гудишках, а после его ликвидации основал новый монастырь в Дегутях (Дегучай), где в течение некоторого времени был игуменом. В 1764 г. он участвовал в освящении моленной в Видзах. В 1775 г. в курляндских Балтруках он получил благословение «пастырствовать», т. е. исполнять обязанности главного наставника, от Афанасия Терентьевича (монаха Антония) (1704–1775), прежде таким же образом благословленного своим отцом, священноиереем Терентием (1679–1704) [Хронограф: 21, 35–36, 39,118–119; Егоров 1968: 170] <см. также: Поташенко 2006> Наставники, которые могли похвалиться получением благословения от Терентия по прямой линии, пользовались в региональной старообрядческой среде особенным уважением, потому что Терентий еще до своего прибытия в 1678 г. в Лигинишки был священником Московской епархии, рукоположенным еще в дониконовское время. При жизни Терентия курляндские старообрядцы были по сути дела поповцами и только после его смерти стали беспоповцами-федосе-евцами, хотя называли себя так отнюдь не всегда. Прибыв в Глубокий Ров, Стефан Афанасьев поначалу отправлял богослужения в собственном доме, позже – в специально построенной моленной. Вслед за Стефаном Афанасьевым прибыл из Курляндии другой знаток «старого обряда», Стефан Никифоров (Никифорович), который поселился в деревне Гута (гмина Чостков) и стал помогать местному главе общины в отправлении богослужений [Mecherzyński 1861: 88; Хронограф: 13–13 об., 14].

После того как земли, на которых поселились старообрядцы, отошли к Пруссии, еще в период формирования административного аппарата, 11 июня 1797 г. старообрядцы направили военному министру просьбу об освобождении от присяги на верность королю, поскольку принесение присяги противоречило их религиозным верованиям. При этом в обращении было отмечено, что прежде польское правительство освобождало их от присяги, за исключением периода восстания Костюшко, когда старообрядцев пытались силой заставить принести присягу, а они, отказавшись, бежали в леса и в Восточную Пруссию, где были вынуждены внести оплату за освобождение их от воинской повинности [Acta DZA: 2, 3, 8].

Прусские власти, не имея достаточной информации, поручили организационной комиссии Военно-доменной камеры собрать данные о старообрядцах. Посланный со специальной целью гражданский чиновник Вегнер установил следующее: старообрядцы противились введению метрических книг, ссылаясь на религиозные правила, которые запрещали им вносить свои имена в любые правительственные списки; отказывались также от несения воинской службы. В связи с тем, что старообрядцев оказалось относительно немного и они характеризовались положительно с точки зрения их отношения к ведению хозяйства, было решено оставить их в покое. Однако ландрату Вигерского повята Георгу Кристиану фон Хиппелю было рекомендовано предпринять определенные меры в отношении старообрядцев, и тот вскоре провел контактную перепись, которая учитывала только мужское население. Результаты переписи показали, что на подведомственной ландрату территории проживало «около 2 тысяч человек, из которых 333 хозяина, 405 сыновей возрастом менее 16 лет, а 217 – старше этого возраста, но моложе 45» [ActaDZA: 13 – 18об.; Mecherzyński 1861: 88–89; Wąsicki 1863: 235]. Старообрядцам был увеличен чинш на 20 злотых с каждой волоки [Tykiel 1857: 235]. Предположительно в это время наблюдался переход в старообрядчество местного населения римско-католического вероисповедания, в особенности униатов, которые находили убежище у старообрядцев, пользовавшихся особыми льготами, предоставленными прусской администрацией [S. 1803: 105, 111; Mecherzyński 1861: 89].

Хотя федосеевцы по-прежнему не признавали брачных союзов, в реальности многие из них имели семьи. Определенная стабилизация жизненного уклада разрушала ряды «бракоотрицателей» (противников супружества), тем не менее они представляли многочисленную группу, свидетельством тому может быть относительно небольшое количество женщин-староверок. Мехежиньский даже утверждал, что некоторые старообрядцы по причине отсутствия «своих» женщин «уговаривали перейти в свою веру молодых местных девушек, т. е. полек и литовок, и прятали в своих домах младенцев женского пола, рожденных здесь же, чтобы затем, обучив их принципам своей религии, брать их в супруги». Увод девушек якобы был причиной многочисленных жалоб родителей римско-католическим священникам. Принимая во внимание взгляды старообрядцев на брак и нежелание вступать в брачный союз с иноверцами (сохранившееся до настоящего времени), невозможно согласиться с дальнейшими выводами этого автора о том, что «все филиппонки» на этих землях «исконно были польского или литовского рода» [Mecherzyński 1861: 498].

Сложившееся положение принудило духовных предводителей к постепенному смягчению отношения к «новоженам»: все реже соблюдались соборные постановления 1751 г. «Новоженов» стали допускать к совместным молитвам и трапезам до рождения ребенка. После появления ребенка на свет совместные молитвы и трапезы запрещались, однако «новоженов» допускали к исповеди, принимали от них свечи и по их просьбе отправляли погребальные обряды и панихиды. «Новожены» вновь становились полноправными членами общины, как только переставали плодить детей, после соблюдения шестинедельного поста. Такое отношение к «новоженам» на Сувалкско-Сейненских землях сохранялось в течение почти всего XIX в. [Архимандрит Павел 1885: 498]. За это время в деревне Глубокий Ров сменились духовные наставники. Место умерших наставников Стефана Афанасьева и Стефана Никифорова занял Федор Тимофеев, прибывший из Могилевской губернии. По-видимому, между новым наставником и сыном Стефана Афанасьева Иваном произошел острый конфликт, поскольку последний в 1802 г. переехал в Погорелец, где вскоре была основана новая община. Возможно, причиной конфликта было либеральное отношение Ивана к «новоженам», что было неприемлемо для проживавших в деревне «бракоотрицателей». Члены общины отказались выбрать Ивана своим наставником, несмотря на то что он имел на то право и был благословлен на служение своим отцом, вместе с которым руководил духовной жизнью общины [Хронограф: 21, 30; Mecherzyński 1861: 89].

Появление в Погорельце новой общины было на руку прусским властям, которые постановили организовать для общин отдельные гмины, чтобы таким образом активизировать их хозяйственную деятельность. В 1803 г. было произведено административное выделение гмин: гмина Глубокий Ров объединила 16 населенных пунктов Вигровского повята и 2 – Кальварийского, а к гмине в Погорельце стали относиться 12 населенных пунктов Вигровского повята [Dziennik Praw 1810–1812/ I/ 3: 64] <согласно Декрету Фридриха Августа от 8 мая 1808 г. Вигровский повят был переименован в Сейненский, см.: Dziennik Praw 1810–1812. Т. 1. Nr 3. – S. 64.> Вновь созданные гмины подчинялись административной власти солтысов (на королевских землях) или ландратов (в прочих владениях). Администрация не вмешивалась в сферу религии, однако старшим в общинах или лицам, назначенным гминами, рекомендовалось вести книги регистрации рождений и смертей, что было неприемлемо для старообрядцев. К слову, прусские власти не смогли добиться от старообрядцев следования этим рекомендациям [Acta DZA: 23–25].

Создание гмины в Погорельце наряду с образованной там общиной стало причиной того, что наставник Иван почувствовал себя практически независимым, а отношения с общиной в Глубоком Рву еще более заострились. Однако когда в период Княжества Варшавского властями стал обсуждаться вопрос о размере чинша, который платили старообрядцы, и о правах, данных им Эйсымонтом, обе общины единогласно заявили в письменной форме, что в доказательство своей приверженности той земле, на которой живут, они выражают свое согласие на повышение оплат и обещают вносить оплаты по 100 злотых с каждой волоки [Tykiel 1857: 66]. Благодаря данному обязательству старообрядцы были оставлены в покое и освобождены от воинской повинности [Материалы 1877/52: 257]. <Согласно декрету Фридриха Августа от 20 марта 1809 г. (ст. 1, 3–4)> вновь прибывшим старообрядцам, селившимся на залежных землях, находящихся в собственности государства, было гарантировано освобождение от всяческих оплат и чиншей в течение шести лет [Dziennik Praw 1810–1812/ III: 257].

Наставник из Погорельца Иван (| 1807 г.), чтобы сохранить преемственность курляндско-литовской линии наставников и создать в деревне определенные формы религиозной жизни, решил по сложившейся традиции заранее приготовить себе преемника. Его выбор пал на Василия Максимова, который под руководством Ивана овладел необходимыми знаниями. В присутствии собравшихся прихожан наставник благословил своего преемника. Во время торжества Василий Максимов, обращаясь к духовному отцу с просьбой о благословении, совершил земные поклоны перед своим учителем, благословившим его на служение во имя Бога. С этого времени обряд благословения наставника в такой форме сделался обязательным на Сувалкско-Сейненских землях, в результате «старик» <т. е. старец, поначалу занимавшийся надзором за выполнением духовно-моральных норм в «скитах», небольших монастырях, состоявших из нескольких келий [Borowski 1971: 32–36]> стал пользоваться необычайно высоким авторитетом и считался главным учителем своих одноверцев [Mecherzyński 1861: 89–90]. В обязанности наставника входило отправление двух основных, признанных у беспоповцев, таинств: крещения и покаяния (исповеди). Наставник мог также позволить какой-нибудь из хорошо известных ему прихожанок совершать крещение или погребение. Если же наставник умирал неожиданно, не определив перед этим своего преемника, то общее собрание общины, так же как во времена ранних христиан, выбирало себе нового наставника из своей среды, однако он должен был все же получить благословение иного наставника, на котором ранее уже почила благодать благословения, и только в этом случае получал право читать Евангелие и отправлять прочие религиозные требы. При этом вновь избранный наставник обязан был проявить хорошее знание принципов старой веры и славиться своим благочестием. На первых порах только неженатый мужчина мог стать наставником, затем в наставники стали выбирать и вдовцов, и даже женатых, преимущественно пожилых мужчин, отличающихся, кроме знания религиозной доктрины, соответствующими моральными качествами, придерживающихся запрета на курение, употребление алкоголя и брадобритие. Наставником не мог стать тот, кто женился дважды. Если наставник – в обиходе довольно часто называемый попом – не придерживался известных принципов, он мог в любое время быть разжалован. Таким образом, наставник на самом деле ничем не отличался от остальных верующих. Он по-прежнему жил на те средства, которые составляли обычный источник его доходов, мог принимать только добровольные пожертвования от остальных прихожан, однако в случае утраты трудоспособности община была обязана обеспечить ему средства существования. Следует отметить, что и в настоящее время в отношении наставников соблюдаются те же принципы [Iwaniec 1967: 415–416].

В дер. Глубокий Ров в 1807 г. произошли следующие изменения: после Федора Тимофеева главным духовным предводителем был избран Ефим Борисов, прибывший в те края из Режицкого повята Витебской губернии. Это был человек, руководствовавшийся суровыми принципами, не признававший в делах вероисповедания никаких новшеств. Он обвинил верующих Погорельской моленной в слишком мягком отношении к административным властям, назвав их отщепенцами [Akta Komisji Rządowej: б/н; Mecherzyński 1861: 90]. Требования нового наставника вызвали очередной конфликт в среде прихожан моленной, который разгорелся в период Царства Польского. Большинство жителей деревни перешли на сторону Ефима Борисова, который завоевал себе сторонников также в Погорельце [Gerss 1909: 67; Sukertowa-Biedrawina 1961: 46].

Ефим Борисов решительно воспротивился реализации постановлений царских декретов о введении рекрутчины, поскольку солдатам предписывалось брить бороды и питаться из общего котла с иноверцами, что было совершенно неприемлемо для старообрядцев [Материалы 1878/15: 59]. Когда в 1817 г. рекрутские команды приступили к проведению записи, среди старообрядцев добровольцев не оказалось. В некоторых гминах в комиссию явились старцы, которые заявили, что выслали свою молодежь за границу, за что готовы понести наказание и потому «поддаются любым приговорам правительства, какие только могут выпасть на их долю» [Материалы 1878 / 14: 54]. Наместник генерал Юзеф Зайончек (1752–1826) поначалу был готов согласиться на то, чтобы рекрутские комиссии брали тех, кого «датчики поставят», или даже на то, чтобы старообрядцы откупались от рекрутчины [Материалы 1878 / 13: 50]. Однако члены Правительственной комиссии юстиции и полиции высказались против такого решения и, несмотря на то, что старообрядцы пугали правительство массовой эмиграцией в Восточную Пруссию, рекомендовали наместнику отказаться от своего намерения, поскольку полагали, что в старообрядчество стали бы переходить молодые мужчины других вероисповеданий, а также многие прибыли бы с этой целью из России, чтобы избежать воинской повинности. На основании мнения, высказанного в докладной записке инспектора Курыка, члены комиссии заявили также, что безземельные старообрядцы служить согласны, а хозяева земельных угодий хотели бы заплатить денежный взнос в размере 1 рубля с человека взамен за освобождение их от воинской обязанности. Таким образом власти пытались доказать, что коль скоро часть старообрядцев все же согласились пойти на военную службу, значит, это не противоречит их религиозным убеждениям [Материалы 1878 / 13: 54; 14: 54]. Старообрядцам не помогли протесты и жалобы самому царю [Материалы 1877 / 52: 257] – комиссия не освободила их от рекрутской повинности [Материалы 1878 / 2: 8; Akta Komisji Rządowej]. В связи с этим стали составляться списки старообрядцев на местах [Iwaniec 19756: 410]. Кроме того, желая получить более точные сведения о передвижении населения, власти, руководствуясь кодексом Наполеона, действующим с 1 мая 1808 г., потребовали от местной администрации введения обязанности регистрирования рождений, браков и смертей в форме актов гражданского состояния. Эти распоряжения старообрядцы признали оскорбительными, поскольку любая регистрация считалась у них «антихристовой печатью» [Jakubowski 1961: 82]. Община, во главе которой стоял Ефим Борисов, в ответе на распоряжение властей указала на нарушение ст. 11 конституционной хартии [Dziennik Praw 1817–1828: 8; Mecherzyński 1861: 91–92]. Однако Василий Максимов оценил сложившуюся ситуацию иначе: под давлением властей он подчинился распоряжениям.

Несмотря на сопротивление жителей прихода в дер. Глубокий Ров, Правительственная комиссия юстиции в распоряжении № 1503 от 10 февраля 1820 г. рекомендовала введение книг записи актов гражданского состояния в обоих приходах, поручив исполнение задания Василию Максимову, позиция которого возмутила Ефима Борисова. Борисов стал призывать своих прихожан к сопротивлению властям и неподчинению, а самого Василия проклял как язычника, еретика и отщепенца. Верующих, согласившихся зарегистрироваться, Ефим отлучил от религиозной общины [Mecherzyński 1861: 83; cp.: Gerss 1909: 66]. Он в течение 9 дней отказывался совершить чин погребения ребенка, смерть которого была зарегистрирована в актах, и оказался в конфликте с властями [Akta Komisji Rządowej]. Дело рассматривалось в Комиссии внутренних дел и в Комиссии вероисповеданий и общественного просвещения и в конце концов дошло до самого великого князя Константина, по приказу которого в 1821 или 1822 г. непокорный Ефим был арестован и содержался под стражей в Бельведере (sic!)[28] в течение двух недель. По ходатайству генерала Дмитрия Куруты (доверенного лица великого князя. – Прим, перевод.) генерал Зайончек отпустил Ефима Борисова, пользуясь отсутствием Константина [Jakubowski 1961: 83; Gerss 1909: 68–69; Sukertowa-Biedrawina 1961: 45]. Новый конфликт с властями произошел в 1824 г. в связи с очередным рекрутским набором [Jakubowski 1961: 83]. Старообрядцы отказывались также посылать детей в школу. В соответствии с принятыми постановлениями, Станислав Сташиц уже в 1818 г. планировал открытие школ для старообрядцев [Mecherzyński 1861: 83; Gerss 1909: 69].

За призывы прихожан бойкотировать распоряжения властей Ефиму Борисову было запрещено наставническое служение, а оба прихода были объединены в один и отданы в распоряжение Василия Максимова. После закрытия моленной в дер. Глубокий Ров Ефим Борисов стал тайно отправлять богослужения на кладбище. Когда власти издали распоряжение, в силу которого Ефим был арестован и посажен в тюрьму, его брат Сидор, человек зажиточный и энергичный, пользуясь достаточно либеральным (по крайней мере, поначалу) отношением Александра I к старообрядцам (ср.: рескрипт 1801 г.), выпросил в Петербурге не только освобождение Ефима, но и согласие на откуп старообрядцев от воинской обязанности при условии сдачи в рекруты нанятых людей [Mecherzyński 1861: 91; Gerss 1909: 69]. Ефим после освобождения переехал в Посейнянки и попытался организовать там новый приход. В 1825 г. во время проезда Александра I из Варшавы в Петербург он подал царю мемориал, содержащий жалобу на власти Царства Польского. По приказу царя было проведено следствие, которое поручено было вести чиновнику Дрожиловскому. В результате расследования барон Дибич передал генералу Куруте царское постановление о возвращении Ефима Борисова в Россию, если он не склонит своих прихожан к подчинению властям [Akta Komisji Rządowej]. В конце концов после получения письма графа Новосильцова[29] от 30 декабря 1825 г. генерал Зайончек 11 февраля 1826 г. издал приказ следующего содержания: запретить переселение старообрядцев в дер. Глубокий Ров, раздать 500 бедным погорельчанам землю при условии оплаты ими чинша, построить на казенный счет две моленные в обоих приходах, рассчитаться с Ефимом Борисовым за построенную им часовню, если она действительно ему принадлежит, а его самого выселить из страны [Akta Komisji Rządowej; Mecherzyński 1861: 92]. Извещенный о приказе, Ефим Борисов в течение некоторого времени оставался в дер. Кленорейсть, где, по всей вероятности, и принял решение выехать в Восточную Пруссию на Мазуры. Однако до выезда наставник не дожил.

Оба прихода оказались теперь в руках Василия Максимова, которому помогали в служении Иван Дмитриевич и Сергей Иванов из деревни Водилки [Mecherzyński 1861: 92; ср.: Rocznik Instytutów Religijnych 1826/27: 186].

Согласно постановлению наместника Зайончека от 3 ноября 1825 г., в Царстве Польском были введены исполнительные положения к IV разделу гражданского кодекса, в силу которых книги записи актов гражданского состояния были объединены с церковными метриками, при этом обязанности ведения книг были возложены на священников или духовных предводителей приходов [Dziennik Praw 1817–1828 / 11: 15–16]. Таким образом, Василий Максимов стал чиновником, регистрирующим акты гражданского состояния в своем приходе. В сохранившихся в Государственном архиве в Сувалках книгах регистрации рождений, браков и смертей за 1826 г. и за 1827 г. соответственно можно обнаружить его подписи: Василей Максимов, священник (Wasiley Maximow Duchownyj), гражданский чиновник Василей Максимов (Urzędnik cywilny Wasiley Maximow). В 1826 г. он зарегистрировал 20 новорожденных мальчиков и 13 девочек, 9 браков и 11 смертей [Księgi urodzin, zaślubin i zgonów (1826/27)]. Тем не менее необходимость регистрации браков рассматривалась старообрядцами как принудительная мера.

Регистрация в метрических книгах супружеских союзов не сопровождалась никакими религиозными обрядами. Принятие Василием Максимовым на себя обязанностей чиновника, ответственного за регистрацию актов гражданского состояния, оказало определенное воздействие на ограничение количества браков «уводом», т. е. похищением молодой девушки, обычно знакомой староверки, с ярмарки в Сувалках или в Сейнах.

Фото 5. Моленная в Сувалках

Молодых стали знакомить родители, которые, договорившись между собой, благословляли жениха и невесту. Если у молодых не было родителей, они приглашали пятерых совершеннолетних свидетелей, которые благословляли их, и вместе праздновали свадьбу. Позже обязанность приглашения пятерых свидетелей распространилась на всех заключающих брачный союз. Одновременно наставник следил за тем, чтобы супруги не оказались слишком близкими родственниками. После выполнения формальностей, предусмотренных гражданским правом, наставник благословлял молодоженов [Akta Komisji Rządowej; Mecherzyński 1861: 93; Tykiel 1857: 671]. Данные, содержащиеся в метрических книгах за 1826–1829 гг., показывают, что средний возраст женщин, живущих в зарегистрированных браках, составлял 20 лет, а мужчин – 23,7. Впрочем, довольно часто замуж выходили и 15—17-летние девушки [Księgi urodzin, zaślubin i zgonów (1826/29)]. Старообрядцы, хотя и неохотно, стали посылать своих детей в начальные школы, где преподавание велось на польском и русском языках.

Урегулировав вопросы, связанные с ведением записей актов гражданского состояния, власти Царства Польского в 1827 г. занялись упорядочением имущественных прав старообрядцев. Было постановлено считать их земли находящимися в вечной аренде, наравне с прочими пользователями казенных земель, а размер чинша остался без изменений [Tykiel 1857: 666]. Введение более строгих мер в отношении старообрядцев во время правления Николая I не коснулось жителей Сувалкско-Сейненских земель в такой степени, как старообрядцев, проживающих в России. Неблагожелательное отношение местной администрации Царства Польского было заметно только в период, предшествовавший Ноябрьскому восстанию 1830–1831 гг. Следует заметить, что старообрядцы заняли нейтральную позицию по отношению к восставшим, не отказываясь вместе с тем от своей национальности [Кузнецов 1872: 492; Jakubowski 1961: 83].

Не все старообрядцы были довольны новыми порядками. Часть их покинула Сувалкско-Сейненские земли и переехала поначалу в дер. Вильчево Ломжинского повята, откуда в 1831 г. эмигрировала в Восточную Пруссию, на Мазурское поозерье [Tykiel 1857: 667; Заварина 1969: 153–172]. За ними последовали и другие. Несмотря на продолжающуюся эмиграцию, прежние поселения старобрядцев на Сувалкско-Сейненских землях разрастались, а кроме того, появлялись новые деревни. Еще до 1832 г. была основана, например, деревня Вершин (Wierśnie) [Wiśniewski 1963: 188].

После подавления Ноябрьского восстания царское правительство постановило использовать сувалкско-сейненских старообрядцев в целях проведения русификации, несмотря на то что установлению контактов мешала их принадлежность к «секте», с которой усиленно боролась с помощью государственного аппарата официальная церковь. Были предприняты очередные попытки вернуть «заблудших» в лоно Русской православной церкви, которые не принесли ожидаемых результатов. Около 1836 г. власти выдали разрешение на поселение здесь 102 единоверцам, бывшим поповцам, прибывшим из Могилевской, Витебской и Владимирской губерний, чтобы расколоть старообрядческую общину изнутри и привлечь старообрядцев к православию путем перехода в единоверие. Единоверцы обустроились, получив в свое распоряжение лесной участок Чешкине (Тискини) для выкорчевки и деревню Росохатый Рог. В религиозной жизни они не имели ничего общего с местными староверами. Для отправления служб несколько раз в год к ним приезжал из Покровской церкви Могилевской губернии поп Юзеф. Позже по его благословению был выбран старец, проживающий в деревне Вишторы (в настоящее время находится на территории Литвы) Киприан Абрамов, который вместе с Федором Алексеевым и удовлетворял религиозные потребности верующих [Mecherzyński 1861: 93–94]. Таким образом, единоверцам не удалось перетянуть на свою сторону зажиточных и ведущих размеренную жизнь старообрядцев. Тогда власти решили создать в Сувалкско-Сейненском регионе нечто вроде миссионерского центра, возглавляемого священником официальной православной церкви. 4 (16) июня 1842 г. Иван Паскевич передал в пользование единоверцам казенный фольварк Каролин. Передачу утвердил 19 сентября (1 октября) 1842 г. царь Николай I, а на следующий год на месте фольварка начала строиться деревня Покровск, куда был направлен из Калужской епархии священник Николай Леонтьев. Выстроенная в 1851 г. в Покровске единоверческая церковь была освящена во имя Покрова Божьей Матери.

На землях бывшего фольварка Каролин было построено 7 поселений, не считая Покровска, а также небольшое хозяйство для прибывших церковнослужителей. В 1845 г. после раскорчевки лесного участка Чешкине была основана большая деревня Николаевск (названная в честь Николая I), насчитывавшая 35 хозяйств. Другая крупная деревня, Александровск (названная в честь царя Александра II), в которую вошло 92 хозяйства, была основана на территории урочищ Копец и Гразагер в 1852 г. В конце 1856 г. единоверческий

приход в Покровске насчитывал уже 462 прихожанина, в том числе 235 женщин [Tykiel 1857: 667–669; Mecherzyński 1861: 95; Wiśniewski 1963: 188–190]. Иван Добровольский полагал, что создание на Сейненских землях единоверческой колонии было заслугой местных поповцев Кирилла, Авраама и Фирса, которые после бурных споров решили перейти в единоверие и с этой целью ходатайствовали перед властями. Причиной принятия такого решения стало то, что ни один из т. и. беглых попов не согласился принять приход из-за слишком малого числа прихожан [Добровольский 1877: 9]. После перехода сейненских поповцев в единоверие царские власти, вероятно, надеялись на то, что вслед за ними так поступят все старообрядцы, поэтому они не скупились, расходуя огромные суммы денег на поддержку сейненской колонии. Однако ни проповеди священников, ни возведение церкви, ни раздача бесплатных земельных наделов не принесли ожидаемых результатов – большинство старообрядцев не выражали желания перейти в единоверческую церковь. Тогда правительство решило применить силу. В связи с этим были закрыты старообрядческие моленные, что должно было заставить верующих ходить на службу в Покровск [Mecherzyński 1861: 95; Обзор Сувалкской губернии 1871: 51]. Результат оказался прямо противоположным ожидаемому: ненависть староверов к царской власти и к единоверию как ее проявлению только усилилась. Единоверцы, следует отметить, не отличались особенным благочестием и не часто появлялись в Покровской церкви, оставаясь верными старым обычаям и обрядам. Некоторые прихожане по 5—10 лет не принимали причастия, если их не принуждал к этому священник [Добровольский 1877: 9—10].

Поскольку репрессии не дали желаемого результата, царским властям пришлось от них отказаться, и старообрядцам было позволено основывать новые хозяйства без необходимости перемены веры. Под постройку новых поселений им был отдан лес в Лясанке (polsk. Lasanka), конфискованный в пользу казны у ордена доминиканцев, и небольшая прилегающая к нему часть королевской пущи. Тут одно за другим стали возникать староверческие хозяйства в небольших старых поселениях, таких как Леймелевизна (Łejmelowizna), Лясанка-Морги, Киритчына (Kirytczyzna), Посеянка, существовавших уже в 1826 г. [Księga urodzin, zaślubin i zgonów (1826)], а также в новых: в Ивановке, в Константиновке, в Никольске, в Олыпанке и Поморянке (также Поможанка, польск. Pomorzanka). Многие старообрядцы поселились в старых деревнях, принадлежащих шляхте, таких как Штабинки (с 1833 г.) [Księga urodzin, zaślubin i zgonów (1833)], Мацеевизна (Maciejowizna), Олыианка или относящиеся к Бержницкому староству Потькуны (Poćkuny) [Wiśniewski 1963: 190].

На Сувалкско-Сейненских землях не было отмечено более или менее серьезных конфликтов между старообрядцами и землевладельцами, поскольку большинство старообрядцев проживали на королевских грунтах. Что касается грунтов, находившихся в частном владении, то часть землевладельцев стали отказывать старообрядцам в аренде, хотя отказы и не были явлением массовым, обусловленным национальным вопросом, как это позже имело место в т. и. Северо-Западном округе [Ю-ов 1871: 2; Grek-Pabisowa 1959: 139–140]. Старообрядцы по-прежнему находились под надзором полиции, но, хотя им было позволено отправлять богослужения в своих моленных, не разрешалось производить ремонт построек. Только во время Январского восстания 1863—64 гг. царские власти разрешили староверам отремонтировать свои моленные. Несмотря на это, старообрядцы не проявляли враждебных настроений по отношению к повстанцам, отмечалось также их участие в восстании [Chankowski 1972: 178; Łossowski / Młynarski 1959: 161–162].

После подавления восстания, в 1865–1866 гг. царское правительство несколько смягчило свое отношение к старообрядцам, что выразилось в почти полном отказе от религиозных преследований старообрядческих общин и позволении староверам селиться в Царстве Польском и в Литве без соблюдения требования о переходе в единоверчество [Виноградов 1867: 96; Обзор Сувалкской губернии 1871: 51–52]. Предоставление правительством льготных условий старообрядцам было обусловлено исключительно политической ситуацией, поскольку, как известно, в самой России они по-прежнему подвергались преследованиям [Kolberg 1966: 52–53; Любомиров 1924: 124].

В Погорельце и в прочих деревнях наставники в моленных стали благословлять вступающих в брачный союз. Молодежь почти совсем перестала скрываться от воинской повинности, и теперь рекруты принимали присягу в присутствии наставника. Для детей старообрядцев были открыты на казенный счет специальные школы, в которых проводились занятия по Закону Божию [Добровольский 1877: 12]. Проживавшие в Сувалкско-Сейненском регионе беспоповцы усовершенствовали свою религиозную доктрину, приблизившись к концу XIX в. по своим взглядам к поморскому – «брачному» – согласию, наставники которого более лояльно относились к государственным властям, чем федосеевцы [Иванов 1898: 572].

В 1901 г. в Вильне наставники Никита Добродушии из Глубокого Рва и Маркелл Злотиков из Александрова подписали постановления уже упоминавшегося выше провинциального съезда. В силу этих постановлений они первыми среди местных старообрядцев стали официально считать таинством (а не сожительством, как это было прежде) брачный союз добровольно сошедшейся молодой пары, получившей в моленной благословение родителей и наставника. Благословение родителей считалось обязательным для вступающих в брачный союз по достижении 25-летнего возраста. На съезде беспоповцев 25–27 января 1906 г. в Вильне были представлены уже все приходы, находящиеся на Сувалкско-Сейненских землях. Во всех приходах были признаны постановления съезда и духовное предводительство Виленской старообрядческой общины, возглавляемой богатыми купцами Пимоновыми [Труды о съезде старообрядцев: 2—15, 191–192, 206].

Необходимость признания главенства Виленской общины старообрядцами, проживавшими на Сувалкско-Сейненских землях, была продиктована не только религиозными причинами. Многие старообрядцы, в особенности те, у кого не было собственных земельных наделов, рассчитывали прежде всего на то, что виленские предводители смогут повлиять на улучшение их тяжелого материального положения. Об этом свидетельствует присланное ими на съезд послание, в котором они просят о ходатайстве перед царскими властями от их имени в деле передачи им земли казенных фольварков в Дубове (польск. Dębowo), Ясеневе (польск. Jasionowo) и Заячкове (польск. Zajączkowo). Неизвестно, каков был ответ царя на высланное ему специальное прошение, содержавшее среди прочих просьбу старообрядцев Сувалкской губернии [там же: 154]. Можно, однако, предположить, что виленское старообрядческое начальство не приложило никаких усилий для облегчения тяжелой судьбы наиболее нуждающихся старообрядцев. Тем не менее его помощь была ощутима в период Первой мировой войны, когда для всех эвакуировавшихся из Сувалкско-Сейненского региона старообрядцев был организован в Вильне пункт питания. В 1915 г. этих старообрядцев сослали вглубь России, откуда многие уже не вернулись [Киселев 1930: 24, 26].

Согласно данным переписи населения, проведенной в независимой Польше 30 сентября 1921 г., в целом на Сувалкско-Сейненской земле проживало 3705 староверов, из них в Сувалкском повяте 1969, а в Сейненском – 1736 [Skorowidz 1924: 68–71]. Верующие были объединены в 6 приходах: в Александрове около Бакаларева (польск. Bakałarzewo), в Глубоком Рве (польск. Głęboki Rów), в Погорельце (польск. Pogorzelec), в Сувалках, в Штабниках и Водилках, где находились их моленные и проживали наставники. Особенно активным среди сувалкско-сейненских старообрядцев в то время был Петр Иванович Голубев. В 1925 г. он участвовал в подготовке Первого Всепольского старообрядческого съезда в Вильне, затем был избран в состав [Верховного старообрядческого совета], получив в тайном голосовании 69 голосов из 78 от общего числа делегатов (четвертое место) [Труды первого съезда 1925: 26, 41, 73]. Согласно принятым на съезде постановлениям, в каждом из перечисленных в них старообрядческих приходов были организованы религиозные общины, которые получили статус юридического лица и потому имели право приобретать землю и владеть денежными средствами [Rozporządzenie 1928: 2]. Стала распространяться новая терминология, принятая на съезде, например наставника стали называть священником или духовным, а моленную – святыней или церковью. Были сохранены русские имена, было решено транслитерировать их согласно действующим нормам польской орфографии [Труды первого съезда 1925: 47]. Новой терминологией старообрядцы пользовались только вне общин, а на практике в ходу по-прежнему оставались старые наименования. До самого начала Второй мировой войны сувалкско-сейненские старообрядцы в делах религии были полностью зависимы от Вильны, где руководство занималось главным образом вопросами веры и ничего не предпринимало для улучшения материальных условий обедневших верующих.

Самые тяжелые времена в своей истории старообрядцы, остававшиеся на Сувалкско-Сейненской земле, пережили во время Второй мировой войны. Гитлеровцы угнетали их высокими налогами и довольно часто путали бородатых старообрядцев с раввинами, а это для многих кончалось трагедией. Поэтому часть старообрядцев воспользовались возможностью переселения в Советский Союз, к правительству которого, как они заявляли, сами обратились с такой просьбой.

В марте 1941 г. большинство старообрядцев выехало из Сувалкско-Сейненского региона на территорию только что созданной Литовской Советской Социалистической Республики, и только немногие остались на месте. Так, например, в большой деревне Водилки в Сувалкском повяте, насчитывавшей около 500 жителей, осталось только четыре старообрядческих семьи. После нападения на Советский Союз в 1941 г. гитлеровцы поначалу не трогали переселенцев из Польши в Литву, однако спокойствие продлилось недолго: вскоре начались преследования, особенно усилившиеся после того, как старообрядцы категорически отказались служить в немецкой армии. В 1943 г. литовские власти по приказу немцев произвели перепись старообрядцев, прибывших из Польши, а затем стали конфисковывать у них имущество и вывозить на принудительные работы в Германию или заставляли работать на местных фольксдойче [Водильчанин 1962: 12; Ефишов 1963: 10].

Когда Вторая мировая война закончилась, большая часть старообрядцев осталась на постоянное жительство в Литве, главным образом в Клайпеде, где 18 января 1960 г. была торжественно освящена построенная общиной моленная [Старообрядческий церковный календарь 1961]. После войны в свои прежние деревни возвратились немногие.

В настоящее время на Сувалкско-Сейненской земле находится только одна деревня, Водилки, в 20 км на северо-запад от Сувалок, почти полностью заселенная старообрядцами. Еще несколько лет назад из-за отсутствия нормальной дороги и электричества жители деревни, особенно в осенне-зимний период, были почти полностью отрезаны от мира и вели уединенный образ жизни [Жималов 1962: 6]. Кроме Водилок, старообрядцы оказались рассеянными по другим деревням. Количественный состав старообрядческого населения в Сувалкском повяте представлен в таблице 1 <Количество старообрядцев, проживающих на территории Сувалкского повята, указано в письме от 12 сентября 1968 г., высланном в Отдел славяноведения ПАН президиумом Повятового народного совета в Сувалках> [Pismo z Suwałk 1968].

Таблица 1.

Количество старообрядцев, проживающих в Сувалкском повяте

Как удалось обнаружить, старообрядческое население скорее не поддерживает между собой более-менее постоянных контактов, кроме семейных. Религиозные отношения проявляются в форме участия в общих богослужениях, которые нерегулярно проводятся в Сувалках, в храме, куда время от времени приезжают верующие из расположенных неподалеку деревень. Старые традиции сохранили только жители Водилок, где проводятся воскресные богослужения с участием наставника.

В Сейненском повяте нет деревень, полностью заселенных старообрядцами. Во многих деревнях, когда-то бывших русскими, сегодня нет ни одной старообрядческой семьи. В Погорельце проживает единственный недавно вернувшийся туда старообрядец Ераст Ковалев. <Во время Второй мировой войны> он прошел с польской армией на Запад, был ранен под Монте-Кассино, затем, выйдя на пенсию, решил в старости пожить в родных местах.

Согласно данным за 1968 г., представители русской диаспоры на территории Сейненского повята проживают в тринадцати населенных пунктах (см. табл. 2). <Данные о количественном составе русских старообрядцев, проживающих в повяте, содержатся в письме, высланном 15 июля 1968 г. президиумом Повятового народного совета в Сейнах в адрес Отдела славяноведения ПАН. Согласно имеющимся у автора сведениям, в Погорельце проживал только один старообрядец> [Pismo z Sejn 1968].

Таблица 2.

Количество старообрядцев, проживающих в Сейненском повяте

Ловят Августовский. В истории этого повята отмечено две волны старообрядческих переселенцев. Первую составили те, кто прибыл сюда вместе с мигрантами, обустроившимися на Сувалкско-Сейненской земле, другие появились только в 70-х гг. XIX в. Самым старым поселением старообрядцев на территории Августовского повята была деревня Пиявне-Русское (гмина Шчебро-Оль-шанка), которая первоначально называлась Пьявно Московское. Со временем в деревне сформировался приход, вокруг которого сосредоточилась религиозная и культурная жизнь крестьян. В 1921 г. из общего числа 932 старообрядцев, рассеянных по 31 населенному пункту Августовского повята, на гмину Шчебро-Олынанка приходилось 503 человека, в Пиявне-Русском проживало 157 человек, а во второй по величине деревне – Близне, основанной в 1874 г. – 114, в прочих 14 деревнях проживали остальные старообрядцы [Skorowidz 1924: 5–6; Iwaniec 1967: 405–407].

В настоящее время, кроме нескольких семей из деревень Близна и Шчебро, в этой части Августовского повята уже нет старообрядцев. Они проживают компактно в гмине Бялобжеги, в деревнях Бор и Габовые Гронды, а также в самом Августове. В таблице 3 представлен количественный состав старообрядцев, проживающих в Августовском повяте, – по официальным данным за 1968 г., которые содержатся в письме, высланном 2 июля 1968 г. президиумом Повятового народного совета в Августове в адрес Отдела славяноведения ПАН>, и согласно информации, полученной от жителя Августова Петра Леонова, <который в письме автору от 14 октября 1968 г. представил перечень старообрядческих семей, проживающих в Августове и в деревнях Карчево, Близна, Шчерба, Габовые Гронды и Бор, по состоянию на 12 октября 1968 г.> [Pismo z Augustowa 1968].

Таблица 3.

Количество старообрядцев, проживающих в Августовском повяте

Различия в количественных данных, обнаруживаемые при сопоставлении результатов официальной переписи с записями Леонова, следует объяснить тем, что часть старообрядцев зарегистрировались как поляки по национальности, в особенности если речь идет о смешанных семьях, и в государственных статистических данных числятся поляками.

Сегодняшние жители Габовых Грондов и Бора, основываясь на семейных традициях, утверждают, что первые поселенцы прибыли сюда сразу же после поражения Январского восстания из окрестностей Гуры-Кальварии, выражаясь точнее, из деревни Пильчин. Это подтверждает Мехежиньский, который пишет о проживании «филиппонов» еще в 1861 г. «в Луковском повяте (в настоящее время повят Гарволинский) в деревне Пильчин гмины Ласкажев, где в то время насчитывалось 19 их поселений» [Mecherzyński 1861: 96]. Автору не удалось установить, откуда старообрядцы прибыли в Пильчин. Возможно, они до этого временно проживали в Августовском повяте или на Сувалкско-Сейненской земле, или на Мазурах. Сами они высказываются по-разному. Одни уверены в том, что их предки жили когда-то в окрестностях города Осташкова на Тверской земле. Другие заявляют, что их предки до того, как поселиться на территории Речи Посполитой, прошли долгий путь с северных русских земель через Белое море, Скандинавский полуостров и Балтийское море, и поэтому называют себя «беломорами». Они заявляют также, что в начальный период, тотчас по прибытии в Августовский повят, отличались по многим религиозным вопросам от старообрядцев, поселившихся раньше на Сувалкско-Сейненских землях, что позволяет предположить, что их предки прибыли в Польшу из иных мест, чем те, кто поселился в Польше раньше них. Независимо от того, откуда происходили и к какому согласию принадлежали, эти старообрядцы быстро начали перенимать от своих местных единоверцев выработавшиеся у них формы организации церковной жизни, а потом стали с ними родниться, что также благоприятствовало дальнейшему нивелированию религиозных различий. Мудреные религиозные предписания и так всегда были не до конца понятны простым мужикам – в этой сфере их жизни решающее слово принадлежало наставникам.

Также трудно сегодня установить причины, по которым старообрядцы из Пильчина решили перебраться в Августовский повят. Известно только, что в 1865 г. царские власти обещали ввести ряд послаблений для староверов, желающих поселиться в Сувалкском и Августовском лесничествах, и, по-видимому, этим воспользовались пильчинские старообрядцы. По сообщениям старообрядцев, правительство выделило им по 15 моргов на хозяина. В 1866–1867 гг. они начали переселяться и осваивать часть пущи, по-видимому называемую Габовый Гронд (в отличие, например, от урочища Особый

Гронд) [Виноградов 1867: 96]. Некоторые из местных староверов рассказывают также, что будто бы обустроиться в Августовском повяте им помог богатый виленский купец-старообрядец Арсений Пимонов и что это именно он подарил им землю, по 7 гектаров на каждого хозяина [Сосна 1957/13: 3]. Этот факт представляется маловероятным, поскольку Габовые Гронды и Бор с самого начала числятся деревнями государственными. Истоки легенды следует искать в межвоенный период, когда, как известно, богатой семье Лимоновых удалось организовать всех старообрядцев-беспоповцев в Польше и создать основы старообрядческой церковной организации.

Рис. 1. Карта-схема. Места проживания старообрядцев в Белостокском воеводстве (по состоянию на 1968 г.)

Первым поселением на территории Августовского повята были Габовые Гронды, поначалу не имевшие никакого названия. Чуть позже поблизости была построена деревня Бор, называемая также Борки.

Основным занятием старообрядцев стали лесозаготовки: рубка леса, трелевка, пилка и подготовка лесоматериалов для использования в строительстве и промышленности. Среди старообрядцев было много лесорубов, а недостаток лесопилок в округе способствовал тому, что все они имели заработок. Артели, состоявшие из нескольких работников, производили первичную обработку леса, изготавливая доски, брус и прочие стройматериалы. Работы производились вручную специальными длиннозубыми двухметровыми пилами. Вскоре старообрядцы прославились далеко за пределами повята как искусные мастера деревообработки, к тому же честные и порядочные труженики. В артелях изготавливались также предметы домашнего хозяйства, такие как дуги, полозья, оглобли, обручи, в том числе из древесины вяза[30]. Женщины занимались ткачеством, изготавливали, главным образом, льняные ткани. Изделия староверок из Габовых Грондов и Бора можно было встретить на ярмарках в Августове и в других близлежащих местечках [Leonow 1960: 6].

В надежде на получение финансовой поддержки старообрядцы из упомянутых выше деревень признали главенство духовных властей, избранных на съезде в Вильне. Кроме того, устанавливая контакты с Вильно, они рассчитывали на развитие просвещения в духе своей веры, на получение книг и опеку со стороны богатых купцов Лимоновых. В 1906 г. на съезде беспоповцев интересы старообрядцев из Габовых Грондов и Бора представлял наставник Мина Лигенда (польск. Ligienda) [Труды о съезде 1906: 117–118].

В период Первой мировой войны, так же как и на Сувалкско-Сейненских землях, большинство старообрядцев Августовского повята эвакуировалось вглубь России, в окрестности Саратова. Те, кто вернулся в родные деревни, активно принялись за восстановление уничтоженных поселений. В 1921 г. в Боре проживало уж 144 старовера, а в Габовых Грондах – 216 [Skorowidz 1924: 1–6]. Существовавшие в межвоенный период на территории Августовского повята два старообрядческих прихода, в Габовых Грондах и в Пиявне Русском, представленные на съезде делегатами Симеоном Злотниковым и Исидором Соловьевым, приняли постановления I Всепольского съезда старообрядцев в Вильне. С того времени по всем вопросам, связанным с религией, старообрядцы должны были обращаться в Верховный совет через своих представителей [Труды первого съезда 1925: 89, 91].

Фото 6. Моленная в Габовых Грондах, повят Августов

В 1939–1941 гг. старообрядцы из Габовых Грондов и Бора предоставили укрытие своим братьям по вере, бежавшим из окрестностей Пиявна Русского и Сувалкско-Сейненских земель, оказавшихся под немецкой оккупацией. В то время границу нелегально пересекали не только старообрядцы, но и немецкие диверсионно-шпионские группы. В 1940 г. одна из них, возглавляемая шпионом Игнатием Павелко, застрелила жителя Габовых Грондов Василия Тихонова [Omilianowicz 1967: 551–552]. Когда гитлеровская Германия в 1941 г. напала на Советский Союз, многие старообрядцы по собственному желанию оказались в Красной армии <как сообщил П. Леонов от имени заинтересованных лиц в письме главному редактору «Панорамы» в г. Катовице от 1 апреля 1965 г. (с. 1)> По сообщениям местного населения, после того как Августовский повят был оккупирован немецкими войсками, Габовые Гронды и Бор стал часто посещать упоминавшийся выше Павелко, который многих староверов «ограбил и побил». Несмотря на это, некоторые из старообрядцев по-прежнему прятали бежавших из немецкого плена советских военнослужащих. Гитлеровцы не ограничились репрессиями, а решили полностью ликвидировать обе деревни. Это произошло в ночь с 17 на 18 марта 1943 г. В деревни прибыла карательная экспедиция. Старообрядцам было дано два часа на сборы. Затем, погоняя палками и прикладами винтовок, всех жителей деревни заставили идти в Августов, где их погрузили в вагоны и целыми семьями вывезли на принудительные работы в Германию [Omilianowicz 1967: 562]. Все вывезенные в то время старообрядцы в один голос утверждают, что с ними обращались как со скотом, принуждая к многочасовому труду даже маленьких детей. В оставленных деревнях оккупационный староста предназначил для разборки на топливо не только постройки, но даже кладбищенские кресты и деревянные срубы в колодцах [Писаревич 1957: 7]. Однако немцы не смогли вывезти всех, часть жителей сражалась в отрядах советских партизан и Армии Крайовой [Сосна 1957/19: 7], а затем – в частях Красной армии и Войска Польского. Из жителей обеих деревень участвовало в вооруженной борьбе свыше 100 человек, многие были награждены медалями и орденами, более тридцати человек погибло на поле боя, осиротив свои семьи[31].

После освобождения территории Августовского повята одни старообрядцы вернулись на родные пепелища, чтобы приступить к восстановлению уничтоженных деревень, другие – переехали к своим родственникам в Советский Союз. С самого начала существования

Народной Польши многие старообрядцы активно включились в строительство социализма, участвовали в создании новой действительности. Некоторые семьи переехали в Августов на постоянное место жительства, влились в ряды новой, социалистической интеллигенции. Молодежь получила новую школу-восьмилетку. Теперь среди последователей староверия есть и выпускники высших учебных заведений. Многие, прежде жившие только в деревне, переехали в города, где зачастую работают на ответственных должностях в государственной администрации и в общественных организациях. Одним из таких деревенских жителей является бывший узник гитлеровских концлагерей Александр Гутянцов (Huciancow), активный деятель Союза борцов за вольность и демократию в Белостоке[32].

Жители деревень, о которых идет речь, изменили свои взгляды и отношение к религии. Некоторые из жителей уже не придают большого значения религиозным верованиям своей среды, а житель Бора Степан Леонов, которому перевалило за восьмой десяток, давно пропагандирует атеизм. Молодежь не знает церковнославянского языка, а в моленную ходит только в великие праздники и то только для того, чтобы «стариков не обидеть» [Вашенков 1963: 6]. Дети дошкольного возраста не знают польского языка и начинают его учить только в школе.

Старообрядцы в описанных выше деревнях чаще всего состоят в родственных отношениях. Количество браков, заключенных между жителями одной и той же деревни, в процентном отношении в два или три раза превышает количество браков в окрестных польских деревнях. Жители деревни Габовые Гронды чаще всего заключают браки с жителями соседней деревни Бор. Такие браки составляют около 50 % всех заключаемых браков. Количество детей в семье обычно велико. Типичная модель старообрядческой семьи – это семья, количество детей в которой от 4 до 10, в то время как в соседних польских деревнях, по данным исследований Януша и Ядвиги Хажевских [Charzewski / Charzewska 1971], количество детей в семьях составляло от 1 до 3. Исследования показали, что, в отличие от жителей расположенной неподалеку Кольницы, старообрядцы имеют более длинное туловище, более короткие конечности и более узкие плечи. Старообрядческие деревни по-прежнему бедны, а потому и смертность детей здесь выше, чем в других населенных пунктах [там же: 259–278].

В последние три года можно наблюдать рост количества старообрядцев в Августове (в 1921 г. их было 20 человек), переселившихся сюда главным образом из Габовых Грондов. Так, например, в 1965 г. в этой деревне проживало 244 старообрядца, а в 1968-м – уже только 188. И наоборот, в Августове в 1965 г. проживало 175 старообрядцев [Iwaniec 1967: 407], а в 1968 г. их число возросло до 268.

Глава V

Старообрядцы на Мазурах, в Ольштынском воеводстве

Первые старообрядцы прибыли на территорию Мазур (тогда принадлежавших Пруссии) еще в 20-е и 30-е гг. XIX столетия с Сувалкско-Сейненской земли в Царстве Польском. Инициаторами переселения в Прусское государство являлись те федосеевцы, которые были не согласны с новыми постановлениями властей Царства Польского. Наиболее консервативная группа старообрядцев, находившихся под сильным влиянием Ефима Борисова, как уже сообщалось выше, не согласилась на исполнение рекрутской повинности и на ведение метрических реестров в старообрядческих приходах. Старообрядцы считали, что это противоречит принципам их веры. Они вспомнили о том, что во время недолгого правления пруссаков на Сувалкско-Сейненской земле (1795–1806) немцы относились к старообрядцам либерально, а те, в свою очередь, были лояльны по отношению к прусским чиновникам [Воейков 1867: 146; Tetzner 1908/21: 325–329; 1908Ы22: 325–326]. Однако поначалу старообрядцы не хотели покидать Сувалкско-Сейненского региона. Даже после переезда на Мазуры они не могли пожаловаться на уровень своей жизни в Царстве Польском. Только очередной призыв в армию, объявленный в 1824 г., заставил их обратиться с переговорами к прусским властям. При посредничестве голдапского ландрата староверы отправили королю свое послание, содержащее условия их переселения на Мазуры, а необходимость переезда мотивировали религиозными преследованиями, которым подвергались. 5 декабря 1825 г. Фридрих Вильгельм III дал свое согласие, подписав рескрипт на имя министра фон Шукманна. Условием продажи угодий старообрядцам было освобождение их от подданства Царства Польского [Titius 1864–1866/IX: 215; Gerss 1909: 71]. Прусское государство было крайне заинтересовано переселением старообрядцев, так как численность населения заброшенного мазурского захолустья сократилась на 14 % в результате наполеоновских войн и эпидемий, а освоение Мазур польскими переселенцами было ограничено властями с 1724 г. по политическим причинам специальным указом [Flis 1960: 473–523; Sukertowa-Biedrawina 1961: 46]. Поросшее дремучим лесом Мазурское поозерье было для старообрядцев самым удобным местом, в котором они могли скрываться, сохраняя чистоту веры и обычаев.

Фото 7. Сельская моленная в Войнове

Несмотря на это, староверы не очень спешили с получением разрешения на выезд у властей Царства Польского, так как все-таки не хотели покидать привычную для них Сувалкско-Сейненскую землю. Только радикальное изменение политики по отношению к старообрядцам в России при Николае I повлияло на принятие окончательного решения о миграции на Мазуры. В июне 1826 г. они отправили в Краевое управление, находившееся в Гумбиннене, многочисленное посольство, во главе которого стоял Фома Иванов (род. 1788) из деревни Олыпанка, хоть слабо, но владеющий немецким языком. Делегаты выразили желание купить 22–30 тысяч моргов земли для около двухсот семей. Однако переселение старообрядцев не состоялось сразу, и главной причиной было нежелание властей Царства Польского дать им разрешение на выезд. Первый паспорт был оформлен только 10 августа 1827 г. на имя Онуфрия Яковлева (Смирнова) из деревни Погорелец (род. в 1788 г. в деревне Доллманн в Режицком уезде), который, будучи состоятельным человеком, не жалел денег, чтобы ускорить принятие решения властями. После прибытия на Мазуры он обнаружил много непредвиденных трудностей в связи с желанием приобрести семьсот моргов земли. Пока дело не было успешно завершено, он арендовал озера и жил в одиночку на Мазурах, ожидая позволения прусских властей на перевозку через границу его имущества [Titius 1864–1866/Х: 7, 11; Gerss 1909: 72–76]. 26 сентября 1829 г. генеральная налоговая директория в Берлине выдала разрешение, на основании которого таможня в Мерунишках пропустила 25 центнеров сетей и рыболовных снастей, домашнюю утварь, продовольственные продукты, коней и скот, принадлежавшие Онуфрию. Окончательное переселение Онуфрия Яковлева на Мазуры состоялось 7 июня 1830 г. Поселившись на восток от озера Бельданы, к северо-западу от поселения Вейсуны, Онуфрий Яковлев стал основателем первой старообрядческой деревни на Мазурах, названной его именем Онуфриево (нем. Onufrigowen). Кроме него, в деревне поселились хозяева Тихон Григорьев (Крымов) и Егор Савелов (Ефищик), а также Емельян Крассовский. В течение непродолжительного времени Онуфрий Яковлев сумел завоевать доверие властей и был назначен первым солтысом <старостой> Он стал также главным посредником в заключении сделок, особенно купли-продажи, имея большой опыт, который приобрел еще на Сувалкско-Сейненской земле, где прожил почти тридцать лет. Со стороны прусских властей надзор над процессом переселения старообрядцев на Мазуры уже в июне 1826 г. был поручен лесничему Эккерту из Пиша, обязанностью которого было, прежде всего, правильное размежевание участков [Akta dotyczące «filiponów» 1827–1838 г. <Данные из этого источника в работе Sukertowa-Biedrawina 1961: 44, 48–51, 53, приведены неточно>]. См. также: Titius 1864–1866/Х: 9—11; Gerss 1909: 72–74; Лясковский 1932: 66–67; Sukertowa-Biedrawina 1961: 48; Jakubowski 1961: 84.

26 ноября 1830 г. старообрядцы получили от властей Царства Польского 17 общих паспортов для 226 человек. Некоторые из желавших переехать паспортов не получили, другие не решились на переезд. Вспышка Ноябрьского восстания 1830 г. прервала правомочное переселение старообрядцев, но не остановила процесса их дальнейшей эмиграции на Мазуры. Во время восстания впервые имели место случаи незаконного пересечения границы старообрядцами [Titius 1864–1866/Х: 12–14; Барциковская 1959: 3]. Границу пересекали прежде всего неимущие, в особенности те, кто прибыл на Сувалкско-Сейненскую землю после 1817 г. из бывших Польских Инфлянт, где помещики особенно притесняли крестьян. <В 1817 г. в деревне Осиновка в Динабургском старостве вспыхнул вооруженный мятеж, который был подавлен только после прибытия военной подмоги, см.: Дружинин 1946: 113–117> Незаконное пересечение границы во время восстания было делом невероятно опасным, так как по особому требованию российских военных командующих немцы стреляли в нелегальных мигрантов [Барциковская 1959: 3]. В связи с этим откладывалось поселение старообрядцев на купленных 2 декабря 1831 г. над рекой Крутыней неподалеку от озера Дусь 1504 прусских моргах леса.

Основным покупателем этих земель был брат уже известного нам Ефима Борисова – Сидор Борисов (1780–1855). После подавления восстания в Польше он прибыл на Мазуры вместе с остальными собратьями по вере и приступил к строительству деревни. Она получила официальное название по фамилии лесничего Эккерта – Эккертсдорф (нем. Eckertsdorf). Однако Сидор в память о деревне в Режицком уезде, где он родился, назвал ее Войново [Titius 1864–1866/Х: 16–17, 49; Gerss 1909: 78]. Кроме Сидора Борисова, который многие годы оставался солтысом, в Войнове поселился знаменитый строитель дорог Федор Исаев Малеван (1782–1842), а также известный среди старообрядцев богач Фома Кузьмин.

В декабре 1831 г. старообрядцы приобрели также угодья на левом берегу реки Крутыни к северу от Войнова. Там со временем возникли следующие деревни: Галково (нем. Gaiko wen), Мосьцишки или

Николаево (нем. Nikolaihorst), Замечек (нем. Schlósschen), и в 1840 г. Иваново (нем. Iwanowen). Первым хозяином на этой территории был Моисей Игнатов, который сначала жил в Укте, занимаясь производством саней и возов. На Мазуры приехал в 1830 г. из деревни Высокая Гора в сегодняшнем Сейненском повяте [Titius 1864–1866/Х: 12; Gerss 1909: 76; Jakubowski 1961: 85].

Договор купли-продажи от 1 апреля 1832 г. дал начало деревне Ладное Поле (нем. Schónfeld), ныне Свигнайно. Деревня была основана к северо-востоку от Войнова, солтысом был избран Иван Кузьмин, по профессии коновал. Он был сыном хозяина из Дегучай (Литва). В силу подобного договора в 1832 г. была основана деревня Пяски (нем. Piasken), расположенная на берегу озера Бельданы на расстоянии 1,5 км от Онуфриева. Основным покупателем этих земель были Онуфрий Яковлев и Савватей Осипов Пясковский. Затем Онуфрий Яковлев перепродал свою долю Ивану Ларивоновичу Крассовскому (1779–1855) [Titius 1864–1866/Х: 17–18; Gerss 1909: 83–84].

Весной 1832 г. старообрядец Федор Чуев положил начало деревне (колонии) Кадилово (Кадзидлово, нем. Kadzidlowen) <Егор Крассовский, житель Галкова, в письме автору от 29 марта 1964 г. сообщил, что своим названием деревня обязана множеству лиловых цветов – подснежников (Pulsatilla), которые старообрядцы называли «катялками», отсюда Катилово, Кадиловка, [полонизированное] Кадзидлово.> Летом 1832 г. были основаны деревни Петрово (нем. Peterhain) и Осинки (или Осиняк) [Titius 1864–1866/Х: 17]. <Согласно сохранившемуся преданию, деревня возникла на месте, якобы явившемуся одному из старцев во сне. Тогда следовало бы объяснять название старорусским словом «осинитися», что означает ‘увидеть сон’. Согласно другой версии, более правдоподобной, название деревни произошло от осины, растущей в этих местах в большом количестве> Последняя из основанных деревень получила по имени своего основателя официальное название Федорово (нем. Fedorwalde), <в правительственном вестнике № 7 от 1835 г. были опубликованы официальные немецкие названия деревень. 12 октября 1835 г. власти уведомили ландрата об обязанности требовать от старообрядцев, чтобы они использовали эти названия в официальной переписке под угрозой штрафа от 5 до 50 талеров [Titius 1864–1866/Х: 30–31]>

Эмиль Титиус сообщает, что в разное время старообрядцы приобрели в общем 5047 моргов лесных угодий, расположенных в Пишском и Мронговском повятах, на общую сумму 24 084 талера, при этом заплатив единовременно только 9124 талера [Titius 1864–1866/Х: 8]. По мнению немецких исследователей, условия, на которых старообрядцы получили разрешение поселиться на Мазурах, были для переселенцев очень выгодны. Исследователи обращают внимание на то, что староверы приобрели землю по очень низкой цене (хотя в России она стоила в два раза дешевле [Голубов 1869: 52]) и получили множество льгот, таких как освобождение от налогов в течение шести лет, оформление рассрочки оставшегося платежа и разрешение его выплаты по частям в течение двух-трех лет. В зависимости от класса почв старообрядцам была предоставлена возможность отсрочки выплаты или продление срока выплаты с учетом всего лишь только 5 %-ной ставки (в Онуфриеве). На самом деле прусские власти предоставляли льготы, преследуя собственные интересы, и там, где они не видели собственной выгоды, не шли ни на какие уступки. Так, например, старообрядцам не разрешалось свободно валить лес, а строительный материал они обязаны были покупать отдельно. Шестилетний период налоговой льготы был им предоставлен потому, что не было возможности в течение ближайших четырех лет вывезти строевой лес с приобретенных старообрядцами участков. Лес, согласно договору, был государственной собственностью, а сложенная штабелями древесина мешала возделыванию расчищенных от леса участков [Titius 1864–1866/Х: 10–11, 43; Тоерреп 1870: 450]. Старообрядцы с самого начала требовали освобождения их от воинской повинности вплоть до третьего поколения [Голубов 1871/XVIII: 71], но прусский король согласился освободить только первое поколение, ср.: Titius 1864–1866/IX: 215; Gerss 1909: 71. Вероятно, местные власти, особенно Эккерт, на которого позже ссылались, обещал старообрядцам продление срока или возможность откупиться от призыва в армию, так как до сегодняшнего дня они уверены в том, что были обмануты. На самом деле даже первому поколению старообрядцев не удалось избежать службы в армии, так как королевский рескрипт относился только к тем, кто покупал землю на свое имя [Titius 1864–1866/Х: 19–20, 413]. Следует обратить внимание на тот факт, что угодья чаще всего покупал один, избранный для этой цели старообрядец, тогда как другие (уже после прибытия на Мазуры) получали участки от уполномоченного ими собрата по вере и при этом теряли право на освобождение от воинской повинности, о чем им тогда никто не сообщил. Кроме того, власти начали вводить новые обязанности, такие как копка приграничных траншей шириной более метра и примерно такой же глубины или выкуп страховых полисов [Gerss 1909: 81; Sukertowa-Biedrawina 1961: 51]. Такие условия оказались приемлемыми только для состоятельных старообрядцев, наживших свои состояния еще в Польше. У самых бедных, не особенно разбиравшихся в ситуации, составлявших в общине большинство, не было шансов обзавестись собственным хозяйством.

Первоначально прусские власти, заинтересованные освоением Мазур, присматривались к старообрядцам, приступившим к усердному благоустройству купленных участков, без особого интереса. Однако появление новых переселенцев вызвало повсеместно удивление и любопытство местных жителей. Сам Фридрих Вильгельм ш, по словам его адъютанта (фон Штернберга), удивлялся, почему в такой большой стране, как Россия, не нашлось для них места [Gerss 1909: 79; Барциковская 1959: 3].

Весной 1833 г. поселения старообрядцев посетил пастор из Пиша Шульц вместе с аптекарем Шлоссом и ректором Шраге. Они были удивлены трудолюбием и здравомыслием старообрядцев. Шульц решил, что переселенцы могут положительно повлиять на местное население [Schulz 1833: 661–668]. К 8 января 1834 г. прибывшие уже успели построить дома и выкорчевать лес на купленных участках. В деловых контактах с местной администрацией они пользовались польским языком, которым овладели еще во время проживания в Царстве Польском. При заключении сделок присутствовал присяжный переводчик польского языка Скопник [Sukertowa-Biedrawina 1961: 50].

Славную страницу в историю мазурской колонии вписали старообрядцы, скрывавшие польских повстанцев, которых никто не выдавал, несмотря на то что содействовавшие российскому правительству прусские власти выплачивали за это высокое денежное вознаграждение. Чтобы не навлечь на себя неприятностей, старообрядцы выдавали поляков за своих родственников. Скрывать повстанцев они могли потому, что были уравнены в правах с прочими подданными прусской короны указом от 1 июня 1833 г., а кроме того им также разрешалось нанимать работников, прибывших из-за границы [Тоерреп 1870: 451; Sukertowa-Biedrawina 1961: 50–51; Jakubowski 1961: 86].

Причиной первого серьезного конфликта колонистов с местными жителями стали луга, прилегавшие к земельным наделам некоторых старообрядцев. Крестьяне из Пецек и Навяд не хотели от них отказаться, не хотели продать эти луга старообрядцам, хотя на это намекала Сидору Борисову и Федору Иванову королевская канцелярия, когда они в связи с этим спорным делом 20 января 1834 г. подали жалобу властям. Они не получили также королевского разрешения на ловлю рыбы в водах, омывающих их хозяйства. Зато с 1 января 1840 г. все были освобождены от налогов, и это освобождение было позже продлено до 1843 г. Таково было возмещение за задержку вывоза выкорчеванного на их участках леса [Titius 1864–1866/Х: 30, 33–37; Sukertowa-Biedrawina 1961: 52–53; Jakubowski 1961: 89].

Независимо от положительной оценки мронговского ландрата Августа Лысьневского (1789–1866) [Templin 1926а: 273–275] в отчете от 2 июня 1834 г. Министерство юстиции учредило специальную комиссию для всестороннего обследования общины старообрядцев. В июле и августе 1843 г. старообрядцев несколько раз опрашивали судебный комиссар фон Бертрам из Инстербурга (ныне Черняховск), кантор евангелического прихода Мартин Герсс и судебный советник Роденбек. Старообрядцам были заданы подробные вопросы, на которые они отвечали осторожно, при этом выражая готовность подчиниться распоряжениям властей, если они не будут противоречить принципам их веры [Titius 1864–1866/Х: 23–26].

Несмотря на множество трудностей, община старообрядцев начала стремительно развиваться. Богатые переселенцы занимались в широком масштабе лесным хозяйством и рыболовством, а также строительством дорог. У них можно было найти работу и солидный заработок. Слухи об этом дошли до Царства Польского, откуда стали появляться новые приезжие. Кроме честных людей, на Мазуры прибывало много бродяг, дезертиров из российской армии и даже обыкновенных бандитов, которые заводили длинные бороды «под старообрядцев», чем наносили вред их репутации. Обеспокоенный Яковлев уже 1 января 1834 г. уведомил об этом власти, которые приказали ввести регистрационные книги, а сами начали внимательно проверять удостоверения личности [Titius 1864–1866/Х: 23; Sukertowa-Biedrawina 1961: 54]. В 1835 г. судебный асессор Томас получил распоряжение упорядочить ипотеки, однако старообрядцы проявили к нему недоверие и в течение ряда лет не хотели подписать документы. В свою очередь, они требовали, чтобы правительство выполнило свою часть договора, касавшуюся вывоза леса, лежащего в большом количестве на их участках [Titius 1864–1866/Х: 38–41]. Вызываемые в суд, старообрядцы обычно отказывались участвовать в судебном разбирательстве, поскольку не соглашались принести присягу. Поэтому 19 ноября 1836 г. прусский король распорядился об упрощении некоторых судебных процедур в отношении старообрядцев и составлении такого текста присяги, в котором были бы учтены принципы их веры. В конечном итоге Министерство юстиции 26 января 1837 г. издало рескрипт, содержание которого было обнародовано 24 февраля 1837 г. в Миколайках на специальном заседании с участием приглашенных представителей старообрядцев. С того момента для старообрядцев, проживавших на Мазурах, вводился единственно возможный в старообрядческой среде ритуал принесения присяги (с 1828 г. применяемый в Царстве Польском). <Старообрядцам разрешалось присягать только в присутствии наставника или его заместителя (с крестом), подняв два пальца правой руки вверх (так, как при двоеперстном крестном знамени), положив левую руку на сердце и три раза повторив «ей, ей, ей», что обозначало «да, да, да» [Titius 1864–1866/XI: 451–457]. Текст присяги основывался на евангельских словах: «Буди же слово ваше: ей, ей, ни, ни: лишше же сею от неприязни есть» (Мф. 5: 37) [Tetzner 1908: 326; 1912: 398–401]>

16 июня 1838 г. Войново посетил наследный принц Фридрих Вильгельм, на которого старообрядцы произвели положительное впечатление [Templin 1926b: 414]. Численность и религиозный состав населения, проживавшего в старообрядческих деревнях на Мазурах в 1838 г. согласно прусским официальным данным [Meyer 1839], показаны в таблице 4.

Таблица 4.

Численность населения в старообрядческих деревнях на Мазурах (по состоянию на 1838 г.)

В 1840 г. власти поручили судебному заседателю Еленю упорядочить фамилии, так как употребляемые старообрядцами отчества вводили в заблуждение прусских чиновников. Вопрос о том, как решалась эта проблема, в научной литературе освещен недостаточно [Titius 1864–1866/XI: 471–472]. Следует полагать, что часть старообрядцев уже имели фамилии, однако по причине недоверия к властям их не сообщали. Уже упоминавшийся выше старообрядческий деятель Егор Крассовский (1895–1975), в течение многих лет изучавший историю своих предков, <в письме автору от 20 апреля 1966 г.> утверждал, что, например, Макаровские, Крассовские или Щербаковские имели не только фамилии, но также дворянские титулы, полученные ими на Украине за верную службу польским королям. Один из старообрядцев, Рутковский, не принимал никакой официальной корреспонденции, если она не была адресована фон Рутковскому (за что прусские власти якобы потребовали от него 100 талеров). В таком случае не удивительно, что типично крестьянских мазурских фамилий, присвоенных им заседателем Еленем, старообрядцы не приняли. Когда через два года пришло время официально зарегистрироваться под этими фамилиями, оказалось, что никто их не помнил и пришлось присваивать новые [Titius 1864–1866/11: 475].

Прусские власти, соглашаясь на переселение старообрядцев на Мазуры, совершенно не намеревались защищать их веру. В интересах властей было как можно более быстрое введение в оборот залежных земель, которые, несмотря на множество объявлений в прессе и проведение аукционов, никто не хотел приобретать. Надежда была, прежде всего, на то, что на Мазурах поселятся состоятельные старообрядцы, которые будут образцово вести свои хозяйства, будут искусными профессионалами, мастерами-ремесленниками. Однако когда в общину начали массово прибывать нищие старообрядцы, не имевшие какой-либо профессии, власти постановили ограничить иммиграцию, обнаружив к тому же, что переселенцы неспособны к быстрой ассимиляции. С этой целью 15 ноября 1841 г. Министерство образования и внутренних дел издало ряд строгих распоряжений, на основании которых с 10 февраля 1842 г. старообрядческие поселения были подчинены полицейскому чиновнику вахмистру Шмидту, служившему в Укте [Titius 1864–1866/Х: 1–3, 385–387, 389; XI: 193].

Немецкие историки переоценивают положительное значение деятельности Шмидта, утверждая, что он якобы ввел порядок и благодаря этому пользовался уважением у старообрядцев. В действительности появление полицейского комиссара нанесло успешно развивавшейся общине неожиданный удар. Шмидту, называемому позже «королем филиппонов» (нем. Philipponen Kónig) [Titius 1864–1866/Х: 421], были предоставлены правительством широкие полномочия, и он как только мог ограничивал права старообрядцев. Шмидт нашел себе достойного помощника в лице чрезмерно усердствовавшего коллежского асессора фон Бюнтинга, в помощь которому был откомандирован вышеупомянутый заседатель Елень. Комиссия начала свою работу с многочасовых допросов всех по очереди старообрядцев из каждой деревни. Многие из них попали тогда в специально организованную для этой цели тюрьму в Укте. Затем чиновники начали собирать сведения о каждом старовере отдельно, заполняя формуляры, где в специальной графе записывались часто негативные оценки. Первое распоряжение, изданное Шмидтом, касалось самой болезненной проблемы – введения с 1 апреля 1842 г. регистрации смертей и рождений, что, как известно, противоречило религиозной доктрине староверов и стало одной из причин их эмиграции на Мазуры. Состоятельным старообрядцам запретили нанимать сезонных работников, не имевших российских паспортов [Titius 1864–1866/Х: 393–400; XI: 468; Szwengrub 1958: 64]. По мнению Василия Андреева, такое решение прусского правительства было принято в результате вмешательства царских властей [Андреев 1870: 355]. В мае 1841 г. в бывших Польских Инфлянтах в Режицком и Динабургском уездах среди старообрядцев прошел слух о том, что якобы царские власти решили насильно вернуть их в православную веру. Чтобы избежать этого, многие старообрядцы, взяв с собой вилы, косы и колья, устремились в Пруссию [Заварина 1955: 60–61], где они могли наняться в сезонные работники. После издания правительственного распоряжения прятать на Мазурах беглых крестьян из России стало очень сложно. Посторонних, не имевших российских паспортов, и тех, кого Шмидт счел подозрительными, отправляли в исправительное учреждение в Тапиау (ныне Гвардейск) под Кенигсбергом, откуда передавали российской стороне [Titius 1864–1866/Х: 398–399].

Фото 8. Монастырская моленная в Войнове

Когда в 1843 г. был объявлен призыв мужчин, которым исполнилось 25 лет, на военную службу, многие стали скрывать свой возраст. В связи с возникшей проблемой в Берлин было отправлено посольство, но, несмотря на все усилия, правительство согласилось только на то, чтобы старообрядцы не брили бород и носили длинные волосы. После того как в сентябре 1843 г. первый старообрядец (Василий Дроздовский) был призван в армию, одни тайком покинули Мазуры, другие, уже получив разрешение на переезд из Пруссии, оставались на месте, скрываясь от властей [Titius 1864–1866/Х: 411–413]. Правительство считало военную службу самым важным средством «цивилизации» старообрядцев, которые считались дикими (нем. wildes Volk) [Szwengrub 1958: 64–65]. Это было только начало трагедии малой «частицы русского народа, которая была лишена спокойной жизни на родине и вынуждена была искать ее на чужбине» [Афанасьева 1962: 5]. Некоторые немецкие исследователи утверждали, что со временем старообрядцы полюбили военную службу [Titius 1864–1866/Х: 6]. С 1864 г. призыву подлежали все мужчины соответствующего возраста. Некоторые из старообрядцев принимали участие в войне с Данией и в 1870–1871 гг. во франко-прусской, а затем и в обеих мировых [Szwengrub 1958: 64–65]. Первоначально жители мазурской колонии всеми правдами и неправдами избегали военной службы в прусской армии, а когда после гибели упоминавшегося выше новобранца Дроздовского поднялась волна возмущения и разочарования, негодование дошло до такой степени, что многие собрались покинуть свои поселения на Мазурах. В поисках возможности поселения рядом с собратьями в 1844 г. мазурские старообрядцы отправили посольство в Волынь, затем в 1846 г. – в Австрию и Турцию. Однако желающих купить неплодородные земли, с ветхими домами и устаревшим инвентарем, не было, а правительство отказалось реализовать проект Шмидта (1847 г.), который предложил продать Войново немецким переселенцам, и таким образом ситуация не благоприятствовала их намерениям. Несмотря на это, многие покинули Мазуры, хотя часть уехавших все еще числилась в списках населения [Titius 1864–1866/Х: 413–414]. Уже в 1846 г. были зафиксированы поселения мазурских старообрядцев в двух деревнях, основанных ими в Молдавии [Надеждин 1860: 113]. В 1847 г. прусские власти ввели обязательное школьное образование для девочек, на что старообрядцы не хотели согласиться [Titius 1864–1866/Х: 414]. В связи с вышесказанным следует считать сведения Герсса о том, что в 1847 г. половина Войнова уехала (нем. «halb Eckertsdorf auswanderte…») [Tetzner 1899: 186], соответствующими действительности. В некоторой степени эту информацию подтверждают официальные списки: если в 1846 г. в колонии проживало 1234 старообрядца, то в 1849 г. – только 866 [Titius 1864–1866/Х: 419]. Особенно несправедливым и враждебным старообрядцам показалось требование пастора Л. Кендзиорры об оплате десятины на новый евангелический приход в Укте. Длительное судебное разбирательство закончилось 2 июля 1849 г. принятием решения не в пользу старообрядцев [Tetzner 1902: 215–216; Sukertowa-Biedrawina 1961: 55].

Неопределенная политическая ситуация во время «Весны народов» (в период европейских революций 1848–1849 гг.) и временное закрытие границ приостановили выезд старообрядцев с Мазур. Сидор Борисов и Фома Иванов, которых прусские власти считали самыми опасными подстрекателями в колонии, были решительно настроены покинуть Мазуры. Чтобы от них избавиться, местная администрация, вопреки существующему запрету на поселение новых старообрядцев, дала согласие на продажу их имений только что прибывшим из Москвы федосеевским монахам. Однако попытки Сидора и Фомы приобрести земельные угодья за границами Пруссии закончились неудачей, и они стали терять влияние среди членов общины [Titius 1864–1866/Х: 416–418]. Смена предводителей общины, а также быстрое развитие Войновского монастыря привели к тому, что старообрядческая колония на Мазурах не только не распалась окончательно, но, наоборот, стала возрождаться. Тем не менее вновь сложившиеся обстоятельства помогли прусским властям подчинить себе переселенцев.

Еще до основания монастыря на Мазурах в Войнове одновременно со светскими старообрядцами прибыли т. и. богомолы (одна монахиня и двое монахов) [Tetzner 1910b: 440]. Исследовали считают, что еще до того, как была официально основана деревня Войново, на ее месте существовали скиты. В поддержку этой версии приводили заметку Н. Зарубина, который писал, что якобы в 1831 г. на «Ивановский скит» на Мазурах случайно напали прусские солдаты, которые выслеживали польских повстанцев, и изнасиловали живущих в ските монахинь. В результате около 20 обесчещенных женщин якобы совершили самосожжение, чтобы очистить себя от греха [Барциковская 1959: 3]. Однако эта информация не находит подтверждения в научной литературе, к тому же не сохранилась и в устных рассказах.

До того как был основан монастырь, деятельность монахов заключалась в том, чтобы служить переселенцам духовным советом, доставлять из России религиозную утварь, а также пропагандировать достоинства мазурской колонии старообрядцев. В 1834 г. один из монахов, Парфений Афанасьев, был задержан в Вильне, на обратной дороге из Москвы, и обвинен в измене Российскому государству. Ему разрешили вернуться на Мазуры только после вмешательства прусского посла. Монахиня Анна Ивановна неоднократно выезжала в Россию собирать подаяние. Благодаря монашеской братии мазурская старообрядческая община стала известна в Москве и других старообрядческих центрах России [Tetzner 1910b: 441–443]. Когда в 1842 г. царские власти разделили всех старообрядцев по степени их «вредности» [Собрание постановлений 1875: 318–319], в главном центре федосеевцев – на Преображенском кладбище в Москве – возникла идея перенести центр за пределы досягаемости полиции, куда-нибудь за границу. Руководству центра пригодились сведения о старообрядцах, проживавших на Мазурах. Ввиду ожидаемых арестов, а федосеевцев, которые не молились за царя и не признавали брака, причислили к наиболее вредным раскольникам, уже в августе 1845 г. на Мазуры был отправлен казначей Преображенской кладбищенской общины Андрей Шутов (1800–1881), любимец богатых купцов Гучковых – попечителей общины [Рындзюнский 1950: 202–204; Jakubowski 1961: 95].

Уже на месте Шутов оценил расположение Войнова как со всех сторон подходящее (в 40 км от границы) и прожил здесь около года, занимаясь подготовительными работами. По всей вероятности, уже тогда было принято решение об основании монастыря путем расширения уже существующей на берегу озера Дусь пустыни, называемой «Григорьичевым скитком», на месте, предназначавшемся под кладбище [Субботин 1868/7: 5]. Пустынь была основана в 1836 г. Лаврентием Григорьевым Растропиным, человеком, известным среди старообрядцев как старец Григорьев (1762–1851). Человек строгих правил, он приехал на Мазуры весной 1835 г. из Петербурга и сразу стал наставником в Войнове. Его бескомпромиссное поведение не всегда нравилось более просвещенным старообрядцам, например, местные жители с неодобрением наблюдали за тем, как Григорьев выгонял прусских чиновников, наведавшихся в домашнюю моленную, что стало отчасти причиной неприязни их ко всем старообрядцам. Отказавшись от деятельности наставника, «Григорьич» поселился в скиту на берегу озера Дусь вместе с пятью своими сторонниками. В 1838 г. с ним проживал восьмилетний мальчишка, которого один из старообрядцев якобы купил в Варшаве у матери-католички [Tetzner 1910b: 427–428, 435]. Позже ослепший Григорьев, которого местные считали праведником, жил в одиночестве в своем скиту. Чтобы получить от властей разрешение на переселение сюда монахов из Москвы, староверы заявили, что на прибывших будет возложена обязанность ухаживать за слепым благочестивым братом, который будто бы жил среди них раньше в общине на Преображенском кладбище. Такая просьба, возможно подкрепленная к тому же определенной кругленькой суммой, была поддержана властями, которые выдвинули условие, что насельники монастыря первоначально будут проживать на прусской территории как иностранцы, несмотря на приобретение прилегающего к пустыни земельного надела [Titius 1864–1866/Х: 416].

По возвращении в Москву Антоний Шутов вместе с настоятелем Преображенской общины уговорил молодого начитанного федосеевца Петра Ивановича Леднева (1821–1895) заняться организацией монастыря в Войнове. Тот отменил запланированную поездку в Персию и в феврале 1848 г. прибыл на Мазуры, где вскоре добился известности и уважения [Субботин 1868а/7: 4–6]. Незадолго до приезда Леднева «Григорьичев скиток» был преобразован в небольшой Спасо-Троицкий монастырь, первым настоятелем которого стал, согласно немецким источникам, Михаил Хавронин, якобы прибывший из Кракова [Tetzner 1902: 216].

После приезда на Мазуры Леднев, располагавший помощью прибывших сюда ранее из Москвы старцев Антония и Прокопия [Субботин 1868/11а: 9], взял бразды правления общиной в свои руки. Перед ним стояла непростая задача, так как из-за осуществления распоряжений прусских властей вся колония оказалась в трудной ситуации. К тому же каждый из недавно приехавших на Мазуры наставников пытался внушить верующим свои убеждения, а среди приехавших были представители разных толков, начиная со скопцов, а заканчивая молоканами [Голубов 1871/XVIII: 78, ср.: Надеждин 1862; Dębiński 1910: 80–94, 153–164; Арсеньев 1974].

Получив прусское гражданство в 1849 г., Леднев за деньги, привезенные из Москвы Алексеем Михеевым, купил от Ефима Борисова и Фомы Иванова за 6 тыс. талеров 12 волок земли, первоначально записанной на 5 человек. Кроме денег, Преображенское кладбище еще раньше прислало на Мазуры на трех доверху нагруженных возах старые книги и иконы. Этот транспорт прибыл с опозданием, так как заранее предупрежденные о характере груза царские чиновники пытались его перехватить. Тем не менее груз благополучно прибыл в Вильну, где хитрый старообрядец Марк Емельянов спрятал его в подвале дома генерал-губернатора. Затем другой старовер, Андрей Шульгин, без особых препятствий доставил все на Мазуры [Архимандрит Павел 1883/1: 33–34].

В 1850 г. Леднев по просьбе братии отправился в Стародубье, где в федосеевском монастыре в поселении Злынка постригся в монахи, а на Мазуры вернулся как инок Павел, позже прозванный Прусским. После непродолжительного отсутствия вернулся на Мазуры и Алексей Михеев, и с этого времени в монастыре начались распри. Михеев считал, что ему принадлежит право управления монастырем, и поэтому в 1851 г. инок Павел вместе со своими четырьмя учениками отправился на Буковину. Здесь, в деревне Климоуцы (ныне Румыния), расположенной рядом с известной общиной поповцев в Белой Кринице (ныне Украина) [см.: Kaindl 1873: 233–384], он намеревался основать новый монастырь. Не остался в Войнове и Шутов, прибывший на Мазуры на постоянное жительство как инок Антоний. Он также выехал на Буковину. Обеспокоенные тем, что два лидера покинули Войново, предводители Преображенской общины приказали Михееву вернуть их, в противном случае грозили лишить монастырь денежной поддержки, а самого Михеева исключить из общины. Напуганный Михеев лично выехал на Буковину, где пытался примириться со своими противниками, однако ему удалось уговорить вернуться только Павла, тогда как Антоний остался непоколебим. Через четыре месяца после отъезда Михеева и Павла на Мазуры, в декабре 1851 г., Антоний перешел к поповцам. Не помогли уговоры Павла, который с этой целью снова побывал на Буковине. Антоний, один из инициаторов основания монастыря в Войнове, стал поповцем и никогда больше не появлялся на Мазурах [Субботин 1968а/7: 5; Архимандрит Павел 1883/2: 70–80]. В 1853 г. Антоний был рукоположен в епископский чин Белокриницкой иерархии, а затем сыграл значительную роль как старообрядческий архиепископ Владимирский и всея Руси [Абрикосов/Королев/Тюлин 1956: 5; Субботин 1866–1867: 131].

После возвращения на Мазуры Павел стал действительным и формальным настоятелем Войновского монастыря и занимал эту должность целых пятнадцать лет (1852–1867) [Субботин 1968а/7: 5–6]. Перед лицом государственных властей, согласно прусским законам, он представлял монастырь как один из его основных хозяев [Голубов 1867/2: 15]. Во время его правления монастырь расцвел. Павел ввел среди братьев разделение труда, увеличил имущество монастыря и построил новые хозяйственные здания, основал библиотеку и постоянно пополнял книжную коллекцию, ежегодно выделяя для покупки книг специальные денежные средства [Субботин 1968а/7: 6]. В монастырских стенах воспитывали и обучали детей (мальчиков), часто присланных из Центральной России; например, шестилетнего Ивана Раздобарова привез в Войново его дядя из далекой Курской губернии. Обучением мальчиков занимались назначаемые Павлом по очереди монахи, иногда сам настоятель [Субботин 1867/24: 7–8; 1867/39: 8–9]. Особое внимание уделялось обучению чтению с соблюдением традиционной старообрядческой акцентуации (во веки, на Бога и т. и.) [Иванец 19656: 5; Успенский 1967: 62–79]. Следует полагать, что в монастыре обучали не только кириллице, но и гражданке, так как бывшие ученики здешних монахов великолепно справлялись с чтением книг и светских газет. Многие воспитанники Войновского монастыря стали известными мыслителями. Одним из таковых был Константин Ефимов Чайков, сын крепостного из Режицкого уезда, привезенный в Войново матерью под измененной фамилией Голубов [Субботин 1867/24: 8–9]. Со временем он стал издателем и редактором многих изданий, видным публицистом, труды которого знали и ценили А. Герцен, Н. Огарев, Ф. Достоевский [Достоевский 1930: 149]. Это была наиболее выдающаяся личность, вышедшая из среды мазурских старообрядцев.

О. Павел основал также женский монастырь, расположенный в 15 км от Войнова в поселке Пупы (Спыхово), где нашла пристанище мать Голубова [Архимандрит Павел 1886: 302; Субботин 1867/24: 8]. По инициативе о. Павла в России появилось множество моленных, где наставниками служили преимущественно его войновские ученики. Влияние Войновского монастыря во время игуменства о. Павла распространялось от Сувалок до Петербурга, вдоль Волги от Кимр до Вольска и ощущалось в Пензенской, Волынской, Полтавской и Курской губерниях [Субботин 1867/24: 6].

Игумен Павел пользовался уважением у прусских властей, был представлен наследнику престола [Субботин 1868/116: 12; ср.: Православные церкви и русские учреждения за границей // Братский ежегодник 1906: 429–430], но, по-видимому, не сообщал никаких подробностей ни о себе, ни о монастыре, так как в немецких источниках и в работах ученых практически нет упоминаний о его деятельности. Фанатически преданный принципам федосеевской доктрины, он требовал от местных старообрядцев соблюдения всех правил федосеевского общежития. Под его влиянием в мазурской колонии был введен еще более строгий регламент повседневной жизни и обычаев, несколько подзабытый в условиях неуклонно растущего благосостояния. Поначалу о. Павел был непреклонным врагом брака и требовал отлучения женатых от общего стола и молитвы [Иеромонах Прокопий 1884: 5.]. Не всем переселенцам эти правила пришлись по душе, но они покорно подчинились авторитету о. Павла [Кузнецов 1872: 494; Голубов 1871/XVIII: 78–79]. Однако взгляды о. Павла нельзя было назвать непоколебимыми. Глубоко изучая религиозную литературу и проницательно наблюдая жизнь беспоповцев, около 1856 г. он пережил кризис, а в его жизни наступил переломный момент: <игумен пришел к выводу, что федосеевцы, проповедующие чистоту, на самом деле ведут половую жизнь. Они твердили: «Дети, дети, как ни валяйтесь, но в грязь [здесь: брак] не марайтесь» или «женатый разженись, а неженатый – не женись», но в действительности следовали совершенно иному принципу: «тайный грех – тайный ответ». Ср.: Голубов 1865/4: 26–28; Ю-ов 1871: 2> Павел Прусский стал публично утверждать, что брак без участия священника все равно должен считаться таинством, так как его сутью – как он полагал – является сожительство полов. Если брак заключается с согласия молодоженов, по благословению родителей и в присутствии пятерых свидетелей, то его следует считать действительным. Свои выводы о. Павел подтверждал многочисленными примерами из Священного Писания и книг раннехристианских богословов. Таким образом он отказывался от убеждения «бракоотрицателей» о правлении Антихриста и о том, что «ныне время последнее, ныне церковь безбрачная должна быть» [Голубов 1865/4: 27; 1863/1: 7; Субботин 1868а/8: 2–3]. О. Павел считал, что отказ от брака как таинства упраздняет все остальные таинства; утверждал, что всеобщая «платоническая» любовь и чистота противоречат природе, установленной Творцом. Вопреки утверждениям «бракоотрицателей», Павел проповедовал, что Церковь будет существовать вечно и что Церковь, с настоящим духовенством, все время существует, но незримо. В связи с этим с 1861 г. в Войновском монастыре было принято моление за восстановление истинного (нениконианского) духовенства, а на стене моленной поместили надпись с фрагментом устава, говорящим о единстве монашества [Голубов 1868/ 5: 67; Субботин 1867/39: 4; 1868/8: 3; Кельсиев 1941: 110].

Изменения в мировоззрении настоятеля Войновского монастыря вызвали беспокойство федосеевцев с Преображенского кладбища. В связи с этим было принято решение о задержке постоянной субсидии, а Павла Прусского вызвали в Москву с требованием объяснений. В 1858 г. настоятель прибыл в Москву, но после переговоров с членами общины остался при своем мнении. В результате руководство Преображенского кладбища отказалось от общения с ним, а контакт с Войновом стал осуществляться через Алексея Михеева. О. Павел, так и не отказавшись от своих взглядов, уехал в Петербург, где получил материальную помощь у единомышленников. Возвращение Павла на Мазуры привело к тому, что Войново стало местом ожесточенных религиозных споров. Окончальный раскол в общине произошел в 1859 г. перед самой Пасхой. Причиной его стало разрешение исповедоваться и принимать участие в общей молитве, данное Павлом женатым мужчинам. Вся община разделилась на две группы: сторонников Павла и тех, кто упорно следовал старому правилу (бракоотрицатели). Во главе последних стоял вышеупомянутый Алексей Михеев. Таким образом, убеждения Павла оказались близкими взглядам поморцев-новоженов, которые в 1860 г. приняли его в Москве в свою общину. Тем не менее расхождения во взглядах все же существовали, например, по вопросу об Антихристе и о библейских пророках Илии и Енохе [Буданова 2007: 86—101]. В 1862 г., будучи в Москве, о. Павел выступал против Белокриницкой иерархии. Затем стал посещать общины старообрядцев в Петербурге, Пскове и других городах, где служили его ученики [Субботин 1968а/8: 3–4].

Оживленные споры по вопросу о браках стали одной из главных причин основания Павлом собственной типографии. К организации типографии настоятель приступил уже в 1859 г., начав собирать деньги и с этой целью значительно ограничив монастырские расходы. Вопреки утверждениям многих, типография Павла действовала не в Войновском монастыре. Будучи опытным конспиратором, игумен не хотел вести опасных переговоров с прусскими властями по поводу издательской деятельности [Архимандрит Павел 1886: 306; Субботин 1867/24: 8; Ср.: В. 1867/142: 1–2; 1867/175: 1]. Типография действовала в Иоганнисбурге (<по-другому называвшемся Яньсборк, Яньспорк, Гансборг, Ванцборг> (ныне г. Пиш), в здании, принадлежавшем известному мазурскому печатнику Антонию Алоизию Гонсеровскому (1821 – ок. 1888) [Bukowski 1948: 346; Chojnacki 1959: 47–80; 1965: 6–8; 1972: 247]. Фамилию Гонсеровского в своих изданиях старообрядцы использовали только два раза: в книге «Царский путь» (1860) и в первом экземпляре газеты, т. и. малой «Истины» (январь 1863 г.). Отсутствующий минускульный церковнославянский шрифт Павел приобрел в Праге, а маюскульный распорядился отлить на месте, в Иоганнисбурге. <Кроме церковнославянского шрифта в иоганнисбургских изданиях использовался также шрифт греческого алфавита> Согласно подписанному договору, А. Гонсеровский обязался научить печатному делу высланного к нему о. Павлом Константина Голубова. Формально предприятие под названием «Славянская типография» принадлежало Гонсеровскому, который получал от ее аренды доход. В действительности владельцем типографии поначалу стал монастырь, а потом – непосредственно Голубов. Этот одаренный молодой человек в течение непродолжительного времени освоил типографское дело, научившись выполнять задания наборщика, печатника и корректора, проявил также литературный талант, опубликовав целый ряд публицистических статей собственного сочинения, в которых проповедовал мысли и взгляды, перенятые им от его учителя игумена Павла. Публикуя аргументы в защиту истинности бессвященнословного брака, он подкрепил слова делом и в 1863 г. женился на дочери сувалкского беспоповца Ивана Попова Устинье. Семья Голубовых проживала в Иоганнисбурге до конца 1866 г. [Субботин 1867/24: 24; 1867/39: 8].

Фото 9. Анонс в «Истине» (1863 г.) об изданиях Иоганнисбургской типографии

Известные мне издания старообрядческой типографии на Мазурах можно разделить на три группы <подробнее см.: Iwaniec 2001: 79—138, 262–268.> Первую из них составляли книги, предназначенные для повседневного чтения, т. и. богослужебные и поучительные. Это были «Псалтырь Полной» с приложением о крестном знамении и шестью канонами, «Святцы с отпусками на вся празники», «Катехисус Малой», перепечатанный с первого московского издания 1643 г., а также «Учебная азбука». Эти книги поступили в продажу уже в июле 1863 г. Следует полагать, что их тираж был довольно велик, так как в 1864 г. во время таможенного осмотра только у одного из проезжавших были изъяты книги на сумму 300 рублей. За книгами приезжали старообрядцы из России и других стран, преимущественно бывшие ученики Павла Прусского [Субботин 1867/39: 9; В. 1867/177: 1]. Покупателям предлагались также «листки» различного содержания и венчики, которые в Восточной церкви кладутся на лоб умершим при погребении. К первой группе можно отнести еще два печатных издания: «Устав обдержнаго христианскаго жительства» (1865 г.) и «Книга о девстве» Иоанна Златоуста (1866 г.).

Вторую группу составляли издания документов официальной православной церкви, содержащих осуждение «раскола» (или их фрагменты). Это были, например, «Определение собора, бывшаго в 1666 году в Москве», включающее в основном выписки из постановлений собора, в которых речь шла об анафемах, а также составленный в том ключе «Чин како приимати от раскола» [Субботин 1868/7: 101]. Кроме того, был опубликован небольшой текст под заглавием «Присяга хотящим взыти на степень священства», авторство которого приписывалось патриарху Иоакиму (1679 г.), однако позже оказалось, что этот текст был фальсифицирован [Ивановский 1898: 360–384]. Издание произведений такого рода было необходимо для укрепления в сознании старообрядцев мысли о бесконечно враждебном отношении православной церкви к ревнителям старой веры и в связи с этим невозможности примирения старообрядцев с официальной церковью.

Фото 10. Титульные листы иотаннисбургских изданий Голубова

В последнюю группу изданий входили тексты полемического характера, направленные, главным образом, против бракоотрицателей и поповцев. Самой важной из книг следует считать «Царский путь» – книгу, которая содержит свод разных мыслей и взглядов, избранных Павлом и его учениками из церковной литературы и дополненных его собственными замечаниями и наблюдениями. Важным текстом является также исправленный и дополненный «Сборник сочинений о браках разных ревностных мужей», составленный еще в 1809 г. известным поморцем Андреяном Сергеевым [Стебницкий 1864: 1–2; Надеждин 1867а: 91—111]. К этой же группе следует отнести брошюру Голубова, изданную в 1865 г. под заглавием «Истина о церкви Христове» и его же «Историческое извещение о беспрерывном продолжении законнаго брака в староверах», изданное в 1866 г. [Лаврский 18676: 270–291]. Этим же вопросам были посвящены пять номеров листка «Истина», издававшегося в форме газеты [Надеждин 1866: 316–332; Лаврский 1867а: 437–444; 1867в: 395–402]. Газета выходила нерегулярно («в неопределенное время») с 1863 по 1866 г. и распространялась исключительно среди старообрядцев [Надеждин 18676/23: 380]. Последним изданием Голубова, напечатанным в Иоганнисбурге в 1867–1868 гг., были четыре книги «Истины», выходившей в новом (журнальном) формате и с новым содержанием. Почти все материалы, печатавшиеся в новой «Истине», выходили из-под пера ее издателя Константина Голубова, который не ограничивался спорами с бракоотрицателями, но полемизировал также с Герценом и Огаревым, с которым поддерживал переписку, не соглашаясь с той точкой зрения, которую представлял «Колокол» [Голубов 1868/3: 29–64; ср.: «Колокол» 1866, вып. IX, с. 1725–1727, 1765–1769, 1798–1802, 1822–1826, 1837–1840]. <После переезда в Псков, куда Голубов в 1868 г. перевез свою типографию, все четыре книги были им перепечатаны заново [Субботин 1869/14: 3]. Царские власти пристально следили за типографской деятельностью К. Голубова в Пскове и не всегда были ей довольны [Марков 1914: 214–216, 358–359, 363–364, 368]>

Фото 11. Титульный лист общественно-политического журнала «Истина»

Первая попытка наладить отношения издателей Вольной русской типографии в Лондоне с проживающими на Мазурах старообрядцами была предпринята в 1862 г., когда один из ее сотрудников Василий Кельсиев (1835–1872) дважды встретился с Павлом Прусским и лично посетил Войново. Однако из-за разногласий сторонам не удалось прийти к соглашению [Кельсиев 1941: 329–335; Субботин 1866–1867: 721–724; Iwaniec 1975а; dwaniec 2001: 53–78>]. Лондонские эмигранты сумели, однако, заинтересовать своей идеологией Голубова, что нашло отражение в его многочисленных статьях: на основе анализа их содержания можно сделать заключение о том, что Голубов вел активную переписку с Вольной типографией и получал из Лондона регулярно эмиграционную литературу по философским и экономическим вопросам. Поднимаемые в изданиях Вольной типографии проблемы, несомненно, глубоко волновали Голубова, который изучал работы философов и даже интересовался естественными науками. Однако вопреки надеждам лондонской эмиграции, он не перешел на сторону революционеров. Свой отказ Голубов обосновал в четвертом письме, адресованном Огареву и опубликованном в третьей книге «Истины» (первые три письма были написаны в 1866 г., тогда как четвертое – 14 сентября 1867 г.), см.: Голубов 1868/3. По мнению Субботина, на взгляды Голубова повлияло суровое воспитание в Войновском монастыре, а также желание остаться верным принципам, которые проповедовал его учитель– Павел Прусский [Субботин 1968/7: 104–105, 117].

В то же время в монастыре произошли существенные изменения. В ноябре 1866 г. после длительного пребывания в России на Мазуры вернулся Павел Прусский [Субботин 1868а/7: 4]. Его убеждения, обнародованные в России, пришлись по нраву далеко не всем его сторонникам. Имели место не только бурные дискуссии, но также враждебные нападки вплоть до покушений на жизнь игумена. С другой стороны, весьма дружелюбно к нему отнеслись те, кто перешел в единоверие, особенно бывший епископ поповцев Пафнутий (Поликарп Овчинников, 1827–1907). Следует полагать, что уже тогда о. Павлом было принято решение о переходе в единоверие, а также о ликвидации монастыря в Войнове и возвращении на постоянное жительство в Россию. Ему хотелось склонить к этому и всю монастырскую братию. Однако, действуя осмотрительно, он посвятил в свои намерения только двух наиболее преданных ему монахов, Иоанна и Варнаву (первый из них выполнял функции управляющего монастырем), а также, вероятно, Голубова. Желая прозондировать почву в монастыре, игумен прибег к хитрости и воспользовался помощью Иоанна. Тот с согласия Павла подверг критике основные принципы беспоповской доктрины, заключенные в «Щите веры», фундаментальном трактате, пользующемся у беспоповцев популярностью. «Щит веры» был широко известен также на Мазурах, так как был напечатан в Иоганнисбурге, хотя и в сокращенном варианте. Уловка не удалась, так как большинство монахов отказались вступать в дискуссию и категорически потребовали от настоятеля, чтобы он запретил Иоанну критиковать основные старообрядческие труды. Поскольку о. Павел отказался это сделать, в монастыре произошел раскол. Большинство монахов обвинили Павла в ереси и уведомили об этом все известные им беспоповские общины в России, разослав около ста писем. Затем, согласно правилам, Павел был отлучен от общей молитвы и совместной трапезы. Вместе с несколькими своими сторонниками игумен был вынужден столоваться в пекарне. Поскольку группе отступников не было разрешено остаться в монастыре хотя бы до весны, Павел решился покинуть монастырь. Он поселился вместе со своими сторонниками вблизи монастыря, в т. и. Андреевой келье, расположенной на берегу озера Дусь. Павлу не удалось пробудить в своих противниках сочувствия, а те, зная, что монастырь был зарегистрирован на имя игумена и без него существовать не может, решили разойтись по окрестным деревням или выехать на Буковину. Тогда Павел принял решение передать монастырь семи братьям, которых он выбрал сам, но согласно прусскому законодательству, действующему в то время на Мазурах, он имел право перенести свои полномочия владельца на 2–3 лиц. В начале января 1867 г. Павел выбрал двух кандидатов: монахов Симеона и Варфоломея, которые, оформив все докуметы, стали владельцами монастыря и прилегающих земель. Павел оставил им все иконы и даже собственные книги, когда-то подаренные ему отцом. Затем он намеревался совершить паломничество в Палестину, но вспышка восстания греков в 1866 г. помешала осуществлению этого замысла. 27 января 1867 г. он навсегда расстался с Войновом, направившись в Литву, куда раньше уже был послан облеченный доверием Иоанн, который был оттуда родом. Потом Павел Прусский побывал в Киеве, в Полтаве и в конце концов прибыл в Москву, где старообрядцы заняли крайне враждебную позицию по отношению к нему [Голубов 1867/2: 12–48; Субботин 1868/8: 332–347.]. После беседы с православным митрополитом Филаретом (1783–1867) Павел поселился на постоянное жительство у единоверцев в Никольском монастыре (на Преображенском кладбище) и ожидал прибытия остальных своих единомышленников из Войнова, за которыми он отправил Иоанна. Через 5 месяцев после того, как о. Павел покинул Войново, преданные ему братья начали прибывать в Москву [Архимандрит Павел 1871: 552; Субботин 1868а/8: 4]. 25 февраля 1868 г. Павел Прусский вместе с 15 войновскими монахами официально перешел в единоверие. Связанное с этим торжество произошло в упомянутом Никольском монастыре, настоятелем которого с 1869 г. и до самой своей смерти был о. Павел. <0 торжестве сообщила газета «Московские ведомости» в № 43 за 1868 г., см. также: Ивановский 1898: 18–32.>

Отъезд из Войнова человека, обладавшего большим авторитетом у местных старообрядцев, произвел огромное впечатление на всю общину. Прощаясь в моленной, Павел уговаривал всех покинуть Мазуры и вернуться в Россию. И хотя никто не последовал его совету, а наоборот, временную победу одержали противники браков из Свигнайна, которые упрекали Павла в «сребролюбии» и «плотолюбии» [Голубов 1867/2: 27об.; Субботин 1868/8: 344; Кузнецов 1872: 500–501], идея переселения с Мазур была положительно воспринята старообрядцами. В то время мазурские старообрядцы переживали серьезный экономический кризис. Постоянный рост цен на продукты и низкий уровень доходов приводили к быстрому обнищанию, в особенности тех, у кого не было своих хозяйств. Но и владельцы больших угодий постепенно беднели, поскольку обрабатываемые примитивным способом сельскохозяйственные земли быстро истощались. Количество рыбы в озерах также существенно уменьшилось, и старообрядцам все труднее было конкурировать с крупными, хорошо организованными еврейскими предприятиями, которые арендовали большинство озер. С другой стороны, изменение отношения российских властей к старообрядцам в т. и. Северо-Западном крае, где старообрядцам была отведена особая роль в русификации, создавало для них реальные возможности улучшения жизненных условий. В связи с этим Тихон Крымов летом 1867 г. при посредничестве прусского посла внес от имени мазурских старообрядцев в Министерство внутренних дел в Петербурге прошение о возможности переселения в Литву, в Ковенскую губернию. Было подано также прошение об аудиенции с царем [Субботин 1868/40: 1]. 2 июля 1867 г. царь Александр II лично принял в Петергофе посольство, в состав которого вошли Тихон Крымов, его сын Николай и Константин Голубов. Посольство преподнесло царю красивое блюдо с надписью «Царю-освободителю от русских переселенцев войновского прихода в Пруссии» и передало просьбу о переселении [Голубов 1867/1: 59]. В результате аудиенции старообрядцы добились встречи с министром государственных имуществ и генерал-губернатором Северо-Западного края, которые потребовали от старообрядцев определения условий, на которых те готовы переселиться в Ковенскую губернию. Посольство предъявило те же условия, на которых староверы когда-то были приняты на Мазуры. Крымов до самых пасхальных праздников 1868 г. безрезультатно ожидал в Ковне ответа и, не дождавшись его, вернулся на Мазуры. Через некоторое время пришел отрицательный ответ в письме, из которого вытекало, что местные царские власти не дают согласия на переселение старообрядцев, которые считались людьми «зловредными». Крымов снова съездил в Ковно, где его ожидало еще большее разочарование, так как ему было приказано в течение трех дней покинуть город, несмотря на то что там постоянно проживал один из его сыновей. По мнению Субботина, главной причиной отказа было то, что прошение содержало в качестве одного из условий позволение на строительство молитвенных домов, что согласно действующему на той территории законодательству было беспоповцам запрещено. В ноябре 1868 г. Крымов вновь отправился в Россию, однако его усилия опять завершились неудачей [Субботин 1868/40: 1–3]. Мазурским старообрядцам так и не было дано разрешение на переселение в Россию. Можно предположить, что виновником этого стал один из членов старообрядческого посольства – Голубов, который своим официальным переходом в единоверие 23 июня 1867 г. дал царским властям повод считать, что со временем удастся вернуть всех мазурских старообрядцев в православную веру и только после этого выдать им разрешение на поселение в Российской империи. Мое предположение подтверждается фактом отправки на Мазуры властями православной церкви в Варшаве в 1867 г. единоверческого священника Ивана Добровольского (1835–1902). Во время пребывания в Пруссии Добровольскому удалось обратить в единоверие 20 старообрядцев, которым царские власти выделили землю в Сейненском уезде. До 1887 г. Добровольский пять раз побывал на Мазурах и убедил около 300 старообрядцев воссоединиться с господствующей церковью. Из этой группы почти 200 человек переехали в Польшу и поселились в Груецком повяте (в 60 км от Варшавы). Царские власти предоставили им на выгодных условиях землю фольварков, которые прежде принадлежали католической церкви, – Бискупице (переименованное в Благодатное) и Кукалы (переименованное в Ивановку), в результате чего там появились четыре единоверческих деревни [Высочайшее повеление: о переселении 1878: 1; Добровольский 1877: 10–11; Субботин 1868/116: 13]. Вероятно, миссионерский успех Добровольского стал результатом не только заманчивых предложений царских властей, но также возникшей реальной угрозы призыва мазурских старообрядцев в армию во время франко-прусской войны, с которой многие не вернулись домой; а также введения прусскими властями в 1872 г. обязательного школьного образования для детей старообрядцев, с немецким языком обучения [Кучинский 1904: 5].

Миссионерской деятельности Добровольского не мог препятствовать все еще действующий, однако уже не пользующийся авторитетом, как во времена Павла Прусского, Войновский монастырь. Образованный брат Варнава, который не последовал за своим учителем, также вскоре покинул Войново и отправился «в поисках истины» на Ближний Восток, а вернувшись, поселился у своих родственников в Режице [Архимандрит Павел 1871: 631–637; см. также: «Истина», кн. XVIII, Псков, 1870: 26]. Самый яростный противник Павла Прусского, Алексей Михеев, скончался в 1868 г. в Москве [Субботин 18686: 5–6]. В последние годы существования монастырь перешел на позиции «поморцев-брачников», благодаря чему пользовался финансовой поддержкой известного поморского благотворителя В. Кокорева (1817–1889) [Jakubowski 1961: 97–98]. Однако изменение отношения к бракам повлияло на моральный облик его жителей, и это в конце концов привело к падению монастыря. Последний из братьев, законный владелец монастыря, расстригся, женился и решил уехать в Россию. На границе в Граеве его задержали российские таможенники, которые конфисковали незаконно присвоенные им монастырские книги и старинные иконы [Добровольский 1886: 5]. В 1884 г. мужской монастырь в Войнове прекратил свое существование и перешел в собственность одного из кредиторов – Ульяна Словикова [Jakubowski 1961: 98].

Карта 2. Места проживания старообрядцев и единоверцев в Ольштынском воеводстве (состояние на 1968 г.)

Падение монастыря в Войнове не было единичным случаем. Во второй половине XIX в., по мере ослабевания религиозного фанатизма, мужские старообрядческие монастыри повсеместно стали терять значение, пропадал смысл их существования и оказалась утраченной их цель – обеспечение пристанища людям, «не хотевшим новизны Никоновы принята». Затухание религиозной жизни привело к постоянным нарушениям устава, пренебрежению к правилам безоговорочного подчинения старшим и к установленным монастырским порядкам. Со временем и сами старообрядцы уже больше не склоняли мужчин к принятию пострига. Мужские монастыри стали превращаться в трудовые общины, основанные на коллективном хозяйстве, что на практике более успешно проходило в женских монастырях [Инок Варнава 1872: 106–197; ср.: Мельников 1958: 323–324]. После того как Войновский монастырь лишился активного образованного настоятеля, каковым был Павел Прусский, его падение стало неизбежным.

По-прежнему приезжавший на Мазуры Добровольский добился своего самого большого успеха в 1885 г., когда среди 182 обратившихся в единоверие старообрядцев оказался Филипп Дановский, прежний головщик Войновской моленной. Добровольский благословил его на отправление служб среди местных единоверцев, а Дановский, со своей стороны, пообещал организовать часовню, предназначив для этой цели половину своего дома в деревне Осиняк [Добровольский 1886: 7–8].

Значительное увеличение численности единоверческой общины в мазурской колонии за счет старообрядцев в результате регулярных посещений Добровольского вынудило руководство Преображенского кладбища в Москве принять соответствующие меры, тем более что об этом просили специально высланные в Москву староверки. В ответ на их просьбы в 1885 г. на Мазуры была отправлена молоденькая монахиня Евпраксия (Елена Петровна Дикопольская, 1863–1943), которая спустя некоторое время купила на свое имя за 40000 марок Войновский монастырь вместе с прилегающими к нему земельными угодьями. К ней присоединились монахини, уцелевшие после пожара женского монастыря в Пупах, происшедшего еще перед отъездом Павла Прусского, а также обитательница другого монастыря, также сгоревшего, но вновь отстроенного, который находился между Осиняком и Майданом. <Об этом мне сообщил Е. Крассовский в своем письме от 20 апреля 1966 г.; см. также: Jakubowski 1961: 98]> Когда профессор Тецнер в 1897 г. посетил Войново, в монастыре проживало 25 человек, в том числе 8 монахинь, а кроме того, неизвестное количество стариков и инвалидов [Tetzner 1899: 184; 1902: 227].

<От Ирены Шляхциц, жительницы села Пяски, летом 1965 г. я записал следующую историю.> Где-то около 1901 г. Войновский монастырь чуть не обрел своего собственного «святого». Монахини стали рассказывать легенду о том, что якобы скончавшийся в бывшем женском монастыре в Онуфриеве монах был «святым»: его увидела во сне одна из сестер. Было принято решение выкопать его «нетленные мощи», и с этой целью в Онуфриево прибыла специальная комиссия, в состав которой вошли представители местных властей. В результате раскопок на старом кладбище было найдено только несколько обыкновенных людских черепов. Сестры заявили, что Бог не захотел показать места, где упокоился «святой монах», так как в поисках реликвии участвовали неправоверные немцы. Объявление таких «святых» было явлением довольно распространенным в некоторых религиозных общинах: наличие в монастыре святых мощей привлекало множество паломников, которые привозили с собой богатые дары.

После неудавшейся попытки обрести «собственного» святого монахини воспользовались провозглашением высочайшего указа «Об укреплении начал веротерпимости» 1905 г. и решили снова отправить в Россию посланниц. В результате приложенных стараний к 1909 г. им удалось собрать определенную сумму денег, купить многие древние иконы и книги, а также привлечь новых послушниц. Две из них были дочерьми богатого купца из Казани, Тихонкина. Однако некоторые послушницы, оказавшись не в состоянии привыкнуть к тяжелой монастырской жизни, вскоре вернулись в Россию [Sukertowa-Biedrawina 1961: 64].

Действующий и развивающийся при активной помощи федосеевцев с Преображенского кладбища в Москве, женский монастырь в Войнове стал опорой федосеевской доктрины на Мазурах. Существование монастыря оказалось на руку местным «бракоотрицателям», и благодаря этому был приостановлен процесс перехода старообрядцев в единоверие.

После 1892 г. Добровольский на Мазуры больше не приезжал. Его деятельность с 1894 г. продолжили российский посол в Кенигсберге Мельников и православный священник, аккредитованный при посольстве в Берлине, Алексей Мальцев [Серавкин 1913а: 165; 19136: 390–391.]. За переход в единоверие они обещали старообрядцам на очень выгодных условиях землю в бывших польских имениях. Часть староообрядцев поддались на уговоры и переселились в Голю, недалеко от Влодавы на Люблинщине. Однако, <как сообщил мне Егор Крассовский в письме от 15 мая 1966 г>, многие, разочаровавшись, вернулись на Мазуры. Перед Первой мировой войной в 1913 г. в последний раз посетил с миссионерской целью Мазуры новый приходский священник единоверцев Косма Серавкин, которому удалось уговорить перейти в единоверие всего лишь одного человека. К этому времени конфессиональный состав колонии стабилизировался. Около 10 % единоверцев вернулись к своему изначальному вероисповеданию. В общем, <по данным К. Серавкина [1913а: 165; 19136: 390–391]>, в 1913 г. на Мазурах проживало свыше 200 единоверцев и около 700 старообрядцев, из которых часть принадлежала к «поморцам-брачникам» (согласию, признающему брак), другие относили себя к «федосеевцам-бракоотрицателям», т. е. к согласию, не признающему брака.

Войновский монастырь в это время переживал свой расцвет. В 1909 г. римско-католический священник Альфонс Маньковский (1870–1941) заметил, что монахини принимали его дружелюбно и гостеприимно и что их было 40 в монастыре. К. Серавкин в 1913 г. приводит число 46. В 1914 г. в монастыре проживало 65 человек, в том числе 14 сирот [Mańkowski 1912: 24; Серавкин 19136: 391; Jakubowski 1961: 98].

Большим потрясением для всей общины было начало Первой мировой войны. Уже в начале сентября 1914 г. в старообрядческие деревни были введены немецкие отряды (полк Шельвица). Полицейские арестовали нескольких монахинь, которые имели подданство России, но через две недели им было разрешено вернуться в Войново. В 1915 г. они снова были арестованы и отправлены в Цинт (нем. Zinten, русск. Корнево) под Кенигсбергом. Монахини были освобождены несколько месяцев спустя после посещения монастыря наследником прусского престола и Паулем Гинденбургом [Gause 1931: 284–285; Jakubowski 1961: 100; Sukertowa-Biedrawina 1961: 64–65]. Русской армии, кроме отдельных патрулей <по утверждению Е. Крассовского [28.02.1968]>, старообрядцы в Войнове не видели, зато столкнулись с армейскими отделами в Онуфриеве и Пясках [Nowaczyński 1915: 26], однако немецкие власти подозревали некоторых старообрядцев в шпионаже в пользу России, курьезную историю я услышал от Ирены Шляхциц в деревне Пяски летом 1965 г., а И. Н. Заволоко в беседе со мной 18 февраля 1973 г.

сообщил, что она ему тоже ее рассказывала в 1936 г> Во время войны старообрядцам, проживавшим в Онуфриеве, пришлось долго доказывать, что св. Николай в книгах, изданных в Иоганнисбурге, не имеет ничего общего с царем Николаем II и что эти книги вовсе не содержат шпионских донесений, предназначенных для царя. Отношение старообрядцев к российским военнопленным, которых немцы использовали для полевых работ, было дружелюбным. Единственный возникший конфликт был связан с тем, что войновские старцы отказались предоставить лагерному священнику помещение моленной для совершения литургии <как сообщил Е. Крассовский в своем письме от 28 октября 1968 г.>

После окончания военных действий на Мазурах разразился экономический кризис, в результате которого многие жители колонии совсем обнищали. Многие мужчины не вернулись с войны. В это время отмечается также начало упадка монастыря. В 1925 г. в нем оставалось всего лишь 12 монахинь и столько же послушниц. Вдобавок в период экономической депрессии в Европе, морозной зимой 1928/1929 г. повымерзали фруктовые деревья, что особенно сильно сказалось на монастырском хозяйстве, в котором фрукты были одним из важнейших продуктов питания [Jakubowski 1961: 100]. После того как сгорела деревенская моленная в Войнове, старообрядцам стало не хватать некоторых богослужебных книг и икон. Обратившись в связи с этим к своим виленским собратьям, наставник Максим Дановский установил с ними первый послевоенный официальный контакт [ВВССП 1929: 13].

Местные единоверцы наконец дождались своего собственного священника: приход возглавил присланный из Парижа Александр Аваев (1882–1956). Будучи офицером царской армии, он именно на Мазурах попал в плен в 1915 г. Фигура этого священника и роль, которую он сыграл, остаются загадочными. О. Александр Аваев был уроженцем Твери, из окрестностей которой в Польшу прибыло довольно много старообрядцев. Можно предположить, что его мать была полькой, так как в автобиографии, написанной им самим, ^написанная собственноручно А. Аваевым автобиография находится в архиве православного прихода в Войнове)>, указаны имя его дедушки Ян (а не Иван) и фамилия – Янковский [Автобиография св. Александра Аваева]. Аваев был призван в армию в 1904–1906 гг., был участником русско-японской войны и воевал в Маньчжурии. Демобилизовавшись в 1908 г., Аваев вступил в известный монастырь в Калужской губернии, в Оптину пустынь [Четвериков 1926], послушником. Не успев до начала войны принять монашеский постриг, в 1914 г. он был снова призван в армию. Попав в плен, Аваев спустя некоторое время оказался в Париже, где, поддавшись на уговоры митрополита Евлогия, в 1922 г. был им рукоположен в священники. Поначалу он служил в Германии священником в лагерях для русских военнопленных, но в том же 1922 г. переехал на постоянное жительство на Мазуры, где ему поручили единоверческий приход, который без особого усердия окормлял молодой священник Диодор Колпинский. О. Александр сначала жил в Кадидлове, а затем перебрался в Войново, где и оставался до конца своих дней [Митрополит Евлогий 1947: 456–459; Ленчевский 1956: 42–45].

Общение мазурских старообрядцев с их собратьями, проживавшими в независимой Польше, не ограничивалось перепиской. Уже в 1930 г. представители мазурских старообрядцев Максим Дановский и Трифон Якубовский приняли участие в II Всепольском съезде старообрядцев в Вильне в качестве почетных гостей. Приветствуя участников съезда, Якубовский пожаловался на сложные условия, в которых оказались старообрядцы на Мазурах, сравнил свою общину с тонущим кораблем и просил помочь [ВВССП 1930: 21, 25, 28]. Он также обратился к съезду с просьбой о выдаче наставнику Дановскому официального документа, удостоверяющего его право на исполнение этих обязанностей (Виленский собор принял решение о выдаче документов), и о благословении его на руководство общиной. Однако самым главным было то, о чем не упоминается в немецких источниках, – Дановский подчинил духовную жизнь мазурской старообрядческой общины распоряжениям Высшего совета восточной старообрядческой церкви в Польше, не имеющей духовной иерархии [ВВССП 1930/31: 21, 25, 28]. Из постановлений съезда: <«…названную общину во всеми прихожанами принять под покровительство Собора и на будущее время считать подчиненной в духовном отношении всем распоряжениям, исходящим от Высшаго Старообрядческаго Совета в Польше» [ВВССП 1930/31: 32].>

Несомненно, деятельность старообрядцев, проживавших на территории независимой Польши, в определенной степени способствовала оживлению активности мазурской колонии. 20 июля 1930 г. в Войнове был торжественно отмечен юбилей столетия общины на Мазурах. Одним из главных организаторов мероприятия стал Егор Крассовский. В 1929 г. он вернулся из Польши, с украинских земель, и с воодушевлением вовлек в организацию праздника молодежь. Подготовленное зрелище было насыщено элементами русской культуры. Через деревню проехала вереница возов, на которых сидели ткачи, лесорубы, рыбак и др. Жители деревни надели свои народные костюмы. Хор спел около 30 старинных русских песен, был поставлен также собственный спектакль под названием «Взойдет солнце». Нарядные парни в казачьих шапках везли зеленый флаг, который, по их мнению, должен был символизировать надежду [Programm zur Jahrhundertfeier 1930]. Мероприятие стало запоминающимся событием для многочисленных гостей, прибывших в Войново; торжества были широко отражены в немецкой прессе [Sukertowa-Biedrawina 1961: 65]. В Германии значительно возрос интерес к мазурским старообрядцам, к их духовной и материальной культуре. С разных концов рейха стали прибывать туристы, чтобы посмотреть на «russiche Dórfe» (русские деревни), что должно было способствовать росту благосостояния их жителей [Giertych 1933: 110]. Во время гитлеровского правления по убедительной просьбе ландрата, монахиням пришлось показывать монастырь немецким туристам, чтобы в повяте развивался туризм [Wańkowicz 1936: 78]. Из-за непрерывного потока немецких посетителей монахини решились взимать определенную плату за посещение монастыря, которой, однако, они не требовали от мазуров-поляков. Это привело в негодование гитлеровских чиновников, которые 3 июня 1936 г. подали официальную жалобу в НСДАП в Мронгове [Sukertowa-Biedrawina 1961: 39–40, см. фотокопию жалобы на с. 40]. Последние годы перед Второй мировой войной характеризовались усилением германизации в Пруссии, которая осуществлялась, главным образом, при посредстве школы. Русским языком старообрядцы могли пользоваться только в моленной и дома. Хотя в 1936 г. Войново во второй раз посетил рижанин Иван Никифорович Заволоко, один из самых образованных и известных в мире старообрядцев (1897–1984) [Begunov 1969: 103–112], который впервые побывал здесь в 1932 г., больше таких посещений не было отмечено. В 1937 г. Станислав Сроковский писал, что старообрядцы – «совершенная противоположность легко поддающимся германизации литовцам», отмечая также, что они «никогда не пользовались поддержкой российского общества, зато немецкое правительство делало все возможное, чтобы их германизовать» [Srokowski 1937: 105].

При гитлеровском режиме особо трудно пришлось о. Александру Аваеву, которого часто допрашивали в полиции и за квартирой которого велось постоянное наблюдение. Основываясь на слухах, немецкие власти подозревали его в связях с иностранной разведкой. Из-за этого он отказался от поездок за пределы деревни и вообще редко выходил на улицу. Частично сохранившаяся библиотека свидетельствует о его всесторонней начитанности. Наблюдая усилия властей, проводивших германизацию населения, он старался активно противодействовать этому и, несмотря на запрет гитлеровцев, обучал на уроках религии также русскому языку, давал молодежи и взрослым различные книги для чтения на русском языке, пропагандировал русскую культуру. Библиотекой о. Александра пользовались не только единоверцы, но и местные старообрядцы. Пытаясь сохранить родную материальную культуру, о. Александр создал при церкви небольшой этнографический музей, в экспозиции которого были представлены модели старых построек и хозяйственная утварь. Считаю необходимым отметить, что поколение единоверцев, современное Аваеву, лучше владеет русским языком, чем то же поколение старообрядцев. <Поэтому мне кажется, что описание личности А. Аваева, данное Мельхиором Ваньковичем в книге «На тропах Сментка», выглядит не слишком глубоким [Wańkowicz 1936: 76–77].>

Во время Второй мировой войны погибло много мазурских старообрядцев, а из уцелевших многие не вернулись домой. Не смог состояться запланированный на 1940 г. юбилей – 110-летие Войнова, а тех, кто пытался об этом напомнить, обзывали «русофилами» или «коммунистами» <как написал Е. Крассовский в своем письме от 28 октября 1968 г.> Когда фронт подошел к старообрядческим поселениям, при первой встрече с советскими солдатами старообрядцам иногда было трудно объяснить, что они не «власовцы», а издавна проживающие здесь старообрядцы. После войны они получили те же права, что и все граждане Польской Народной Республики. В 1945 г. о. Аваев обратился к православной иерархии в Париже с вопросом, как функционировать в новых условиях. Ему велели подчинить единоверческий приход православному митрополиту в Варшаве, что он официально оформил 14 октября 1946 г. [Ленчевский 1956: 44]. В вопросах управления староообрядческая колония на Мазурах стала руководствоваться теми же самыми правовыми нормами, что и старообрядческие общины на территории Польши. Польские власти очень дружелюбно отнеслись к монахиням. 30 января 1956 г. в Войновском монастыре загорелся электрический свет. Электрификация монастыря была проведена по инициативе Русского культурно-образовательного общества и Сельскохозяйственного отдела Воеводского народного совета в Ольштыне [Среди старообрядцев в Войнове 1959: 4]. В это время были также установлены первые контакты между мазурскими старообрядцами и их собратьями из Августовского повята. В 1959 г. в Войново приехала группа девушек из Габовых Грондов и Бора, чтобы под руководством опытных староверок совершенствоваться в ремесле ткачихи. Затем в 1960 г. по инициативе Русского общества дети из Войнова провели время в совместном летнем лагере в Габовых Грондах [Письмо в редакцию 1959: 6; А-ак 1960: 7]. Однако более широких контактов не отмечено, если не считать частных встреч, преимущественно родственников, хотя и эти контакты были немногочисленными. Религиозные связи между колониями были нарушены. Спустя год после смерти о. Александра Аваева (1957) к единоверцам был прислан новый священник – о. Александр Макаль, который окормлял также православных репатриантов. В настоящее время приход фактически стал православным с элементами единоверия и насчитывает около 100 прихожан. С июня 1971 г. во главе прихода стоит священник Александр Шеломов.

Судьба же монастыря была решена – его ожидало закрытие, так как молодых девушек из старообрядческой среды больше не привлекал монашеский сан. В 1968 г. в помещениях монастыря проживали только две монахини: настоятельница Антонина (Антонина Кондратьева, род. 1890 г.) и Анафролия (Анна Илюшкина, род. 1885), и четыре белицы: Анисия (Анна Гурковская, род. 1897), Фима (Афимья Кушмеж, род. 1916), Паня (Прасковья Вавилова, род. 1898) и Лена (Елена Стопка, род. 1912). Они по-прежнему соблюдали федосеевские правила и не допускали ни к общим молитвам, ни к трапезе остающихся в браке. <Матушка Антонина скончалась 24 июля 1972 г., а не «несколько лет тому назад», как пишет А. Токарчик [1971: 38], в книге много и других ошибок, касающихся старообрядцев в Полыне>

Местные старообрядцы посещают свою моленную гораздо реже, чем раньше. Молодежь почти не принимает участия в богослужениях. Однако некоторые традиции сохраняются по-прежнему. Раньше взгляды местного наставника Василия Крассовского (1888–1972) на брак отличались от взглядов остальных наставников старообрядцев, проживающих в Польше. Крассовский утверждал, что в отсутствие духовенства обряд венчания, совершенный наставником, не является настоящим. В Белостокском воеводстве истинным считается не только брак, совершенный священником (а не перед священником), но также и наставником, потому что таинство брака связывает тех, что вступают в брак, а не тех, кто совершает таинство. Таким образом, наставники в Белостокском регионе венчают своих прихожан и считают такой брак таинством, а на Мазурах наставник только благословляет супругов, а таинство брака признается совершенным самим Богом. На такое отношение к сущности брака в Войнове оказали влияние взгляды местных «бракоотрицателей», тогда как среди прочих старообрядцев распространились взгляды Павла Прусского, который участвовал в полемике о браках перед тем, как перешел в единоверие. Такое толкование сущности брака было принято в конце XIX в. большинством старообрядцев из Польши и Литвы [Иванов 1898: 572].

В последнее время численность старообрядцев и единоверцев в деревнях сократилась, так как одни их жители переехали в города, другие в рамках воссоединения с семьями уехали в Германию, где <в ГДР проживают главным образом в городах Хойерсверда и Ошац, а также в окрестностях Халле> В настоящее время только в Галкове и Войнове проживают главным образом старообрядцы. В прочих деревнях старообрядцы живут в соседстве с мазурами, переселенцами из центральной Польши и репатриантами из-за восточной границы. В таблице 5 представлена вероятная численность старообрядцев и единоверцев на Мазурах в конце 1968 г. <Список старообрядцев был составлен Е. Крассовским, а список единоверцев – о. Александром Макалем, за что я приношу им глубокую благодарность.>

Таблица 5.

Примерная численность старообрядцев и единоверцев на Мазурах (состояние на 1968 г.)

Вынужденные жить в условиях постоянной германизации, старообрядцы и единоверцы подверглись ей в значительно меньшей степени, чем местные мазуры. Вероятно, процесс германизации был ослаблен благодаря религиозной обособленности старообрядцев, поскольку замена церковнославянских религиозных текстов на немецкие была невозможна, как это произошло с церковными гимнами на польском языке у Мазуров. <Профессор В. Хойнацкий рассказывал мне, что он в 1947 г. от Мазуров в Пише узнал о том, что во время последней войны гитлеровцы отнимали у идущих на службу Мазуров сборники религиозных гимнов на польском языке и давали на немецком> Тем не менее обучение в школе на немецком языке привело к тому, что молодое поколение слабо владеет русским языком, зато все мазурские старообрядцы фактически владеют тремя языками. Самые пожилые и те, кто посещает моленную и церковь, разговаривают между собой по-русски, среднее поколение общается на немецком (дома) и на польском (мазурском диалекте) на работе, молодежь в основном общается на польском (хотя дома используется также немецкий). Дети дошкольного возраста вообще не владеют русским языком, за исключением тех семей, в которых еще живы бабушки и дедушки. Полному исчезновению русского языка препятствует польская школа, в которой, как известно, обучение русскому языку начинается в пятом классе. Мазурские старообрядцы по сравнению со своими собратьями из Белостокского воеводства в большей степени сохранили чистоту говора, так как у них не было прежде постоянного внешнего контакта с русским литературным языком [Grek-Pabisowa 1968: 165–166; Grek-Pabisowa / Maryniak 1967: 461–462; 1968: 305–309; Grek-Pabisowa / Maryniakowa 1972: 323–329]. Зато они более недоверчивы к посторонним и менее открыты. Одной из причин этого недоверия и сдержанного отношения к чужим являются многочисленные репортажи о них, которые показывают их среду – как они утверждают – без достаточного знания историко-этнографических фактов [Bińkowski / Wasilkowski 1956; Bujak 1968: 6; Tokarczyk 1967: 2–3, 48–49; 1968: 137–138; E. К. 1969: 5; Маргелашвили 1972: 47–48]. <Вводящие в заблуждение сведения о «филиппонах» приводятся в книге: Włodarski / Tarowski 1968: 97–99, 101—Ю6.> Особенно сильно староверы были обижены тем, что прочитали о себе в книге М. Ваньковича «На тропах Сментка» (уже после 1945 г.), что их «мужчины носят козьи бородки и у многих выражен монголоидный тип» [Wańkowicz 1936: 73]. Процесс затухания религиозности у мазурских старообрядцев ослабляет их связь с русским народом и культурой. Те старообрядцы, которые после войны оказались на Западе, в письмах родственникам утверждают, что мазурская колония – это те же немцы, только «старославянского вероисповедания» [Юрьев 1959: 1]. По этой причине, а, может быть, также и по другим среда мазурских старообрядцев является не однородной и целостной, а скорее внутренне разрозненной. Польские власти относятся к старообрядцам с сочувствием и толерантностью, а такого отношения властей старообрядцам не приходилось встречать прежде.

Глава VI

Элементы традиционной религиозной культуры

Храмовая архитектура. Старообрядцы утверждают, что из-за прежних преследований в России по причине приверженности к «старой вере» они были вынуждены, подобно первым христианам, проводить религиозное служение в укромных местах: в частных домах, в лесах и в пещерах. Там они обустраивали свои временные моленные, которые своим внутренним убранством напоминали настоящие святыни. Переселившись на польские территории, они по привычке поступали так же, приспосабливая под молитвенные помещения частные дома и даже хозяйственные постройки, как, например, на Сувалкско-Сейненской земле в конце XVIII в. [Acta DZA: 17 об.]. Только после того как старообрядцы освоились на новом месте, стали доверять местным властям и землевладельцам, они стали возводить для моленных специальные здания, предназначенные исключительно для отправления религиозного культа.

Домашняя моленная обычно использовалась только ближайшими родственниками, хотя иногда служила и всей деревне. Моленная устраивалась в просторной избе, которая делилась на две части занавесью из светлого материала. Правая сторона предназначалась для мужчин, а с левой молились женщины. Верхняя часть стены напротив входной двери покрывалась чаще всего светлыми «обоями», т. е. тканым вручную льняным материалом или просто цветной бумагой. К этой стене на определенной высоте горизонтально прикреплялось обычно три ряда деревянных брусков или тонких досок, называемых тяблами (в настоящее время – только «полками»), на которых устанавливались иконы. Перед иконами находились «налои» (аналои), обитые материалом и предназначенные для литургических книг. В качестве алтарной стены всегда служила восточная стена избы. На это староверы обращали особое внимание, поскольку считали, что настоящий христианин должен устремлять свой взгляд к востоку, который символизирует свет, добро и правду (Христа), а оборачиваться спиной к западу, являющемуся воплощением темноты, зла и гибели (сатаны). Иконы и стена зачастую украшались вышитыми рушниками или цветной бумагой. Вдоль остальных стен устанавливались и прикреплялись лавки, на которые клались шапки, пояса и прочие мелкие предметы, мешавшие во время молитвы. Под лавками часто ставились небольшие бочонки с сеном, т. и. плевальницы, на случай, если бы кто-то был вынужден сплюнуть мокроту во время длительного молебна. Плевать на пол было строго запрещено, считалось грехом, а носовых платков раньше у крестьян не было. Кроме того, плевать можно было только в левую сторону – т. е. на «беса», а в правую нельзя, потому что там находится «ангел».

Уже в 1797 г. прусские чиновники отметили, что рядом с частной моленной в Иванишках около Переросли (польск. Przerośl, нем. Przeroslen) на Сувалкско-Сейненской земле было две староверческих моленных, представлявших собой специальные церковные здания. Одна из них находилась в деревне Гута (нем. Hutta) около Филиппова (нем. Philippowen), а другая – в деревне Глубокий Ров (Клинорез) неподалеку от Еленева. Местные прусские власти в своих отчетах информировали о том, что эти моленные имели в плане квадрат и были построены из дерева, но находились в плохом состоянии [Acta DZA: 7об., 15]. Следует предположить, что их строители – местные крестьяне – воздвигали моленные по образцу собственных домов, с сохранением некоторых традиций русского храмового зодчества. Еще в 1871 г. писалось, что моленные старообрядцев в этом регионе строились по образцу «старинных русских церквей» [Обзор Сувалкской губернии 1871: 50]. В России простейший тип древних церковных построек представляли т. н. клетские церкви. Их характерной чертой были двускатные кровли, на которых находилась главка (маковка) с крестом, соединенная с коньком кровли при помощи барабана. Барабан устанавливался непосредственно на коньке [Брунов/Власюк и др. 1956: 113–114; Орфинский 1972: 54–74]. Первые моленные на Сувалкско-Сейненской земле строились именно так, с тем отличием, что в восточной части моленной не прирубался дополнительный квадратный придел, функционировавший в клетских церквях в качестве апсиды, алтарного выступа. В беспоповских моленных «алтари»[33], не отгороженные иконостасом [см.: Ильин 1966: 79–88], как в церквях поповцев (и в официальной церкви), находятся непосредственно у восточной стены.

Возможность сооружения моленной и поддержание ее в надлежащем состоянии часто зависели от организационных способностей и личного авторитета наставника. Именно так было в Глубоком Рве, где, как нам уже известно, Стефан Афанасьев поначалу отправлял богослужения в собственном доме, а затем с помощью прихожан построил в деревне моленную, вокруг которой сосредоточилась религиозная жизнь всего региона. Так же было и в Погорельце, где сын Стефана Афанасьева Иван, переселившись из Глубокого Рва в 1802 г., сразу приступил к строительству моленной, которое было завершено уже через год. В первые годы XIX в. в Сувалкско-Сей-ненском регионе эти две моленные играли ведущую роль, а об их внутреннем убранстве заботились все старообрядцы. Прочие моленные постепенно закрывались или носили исключительно частный характер, а богослужения в них отправлялись нерегулярно. Описание моленной в Погорельце не сохранилось, однако можно предположить, что по своим размерам она превышала моленную в Глубоком Рву.

Фото 12. Войново, фрагмент внутреннего убранства деревенской моленной

Первые моленные на Сувалкско-Сейненской земле не были рассчитаны на века, строились с очевидными намерениями будущих усовершенствований или замены на новые сооружения. На это указывает несколько более позднее распоряжение генерала Ю. Зайончека (от 11 февраля 1826 г.), который в целях разрешения конфликта со старообрядцами для «лояльных по отношению к местным властям филиппонов велел поставить на казенный счет две деревянных церкви» [Mecherzyński 1861: 92]. Из этого распоряжения следует, что построенные ранее моленные, очевидно, были в плохом состоянии, если возникла необходимость строительства новых. Существуют также основания для предположений о том, что вышеупомянутое распоряжение не было осуществлено. Необходимо напомнить о том, что политика властей Царства Польского по отношению к старообрядцам напрямую зависела от мнения правительства царской России. Царь Николай I 17 августа 1826 г. повелел тайно собрать сведения обо всех молельнях, часовнях и проч. [Огарев 1862: 38]. Одновременно он распорядился строго придерживаться распоряжения от 26 марта 1822 г., в котором старообрядцам запрещалось возведение новых церквей и часовен. Следует полагать, что запрет 1826 г. «вновь же строить не дозволять ни по какому случаю» «ничего похожего на церковь» [Огарев 1862: 21, 38] был введен на территории всей империи [ср.: Gerss 1845: 8]. Очередное распоряжение, основанное на высочайшем указе от 5 июля 1827 г., запрещало какие-либо поправки или переделки в раскольничьих молитвенных домах, которые должны были оставаться в том самом положении до самого их разрушения [Огарев 1862: 38].

Положение старообрядцев ухудшилось в связи со сменой на посту наместника Царства Польского в 1826 г. Покойный генерал

Зайончек был настроен по отношению к старообрядцам гораздо более либерально, чем его преемник. В сложившихся условиях не могло быть и речи о развертывании храмового строительства в Сувалкско-Сейненском регионе, а потому <сведения о постройке моленных в Глубоком Рву и в Погорельце, приведенные К. Мехежинским [Mecherzyński 1861: 93], я считаю не соответствующими действительности> В этой ситуации у старообрядцев появился очередной повод для эмиграции в Восточную Пруссию, где власти не создавали никаких проблем, связанных с возведением храмов [Gerss 1909: 80].

В то же время царские власти не жалели средств на строительство большой церкви для единоверцев, проект которой 19 сентября (1 октября) 1842 г. утвердил сам Николай I. В бывшем имении Каролин, переименованном в деревню Покровск, 3 (15) мая 1846 г. был заложен краеугольный камень и начато возведение храма. Автором проекта был выдающийся русский архитектор Константин Тон (1794–1881). 8 (20) мая 1850 г. была освящена т. и. зимняя часть, а в следующем году – летняя. Общие расходы на строительство церкви составили 30 тысяч рублей. Во внутреннем убранстве были сохранены древние традиции. С этой целью из Черниговской губернии были привезены художники-единоверцы. Затем были повешены большие колокола и приглашен из Москвы, из Свято-Троицкой церкви, пономарь [ср.: Tykiel 1857: 667–669; Mecherzyński 1861: 95; Wiśniewski 1963: 188–190]. Собор был возведен на небольшой возвышенности, в десяти километрах от ближайшей единоверческой деревни и со всех сторон окружен старообрядческими поселениями [Добровольский 1877: 9]. Некоторые уверяют, что единоверческая церковь в Покровске, до того как в 1922–1923 гг. была передана Римско-католической церкви и перестроена, имела 7 невероятной красоты куполов.

Как только строительство церкви в 1851 г. завершилось, окрестные моленные были опечатаны и отправлять в них богослужения было запрещено. Особенно строго запрещалось звонить в колокола, которым русские с давних времен придавали особое значение. Запрет на колокольный звон остался в силе даже тогда, когда были вновь открыты старые моленные, и только в 1865 г. старообрядцам было разрешено использовать колокола [Обзор Сувалкской губернии 1871: 51–52]. Сведения об этих событиях, полученные от старейших жителей деревни, следует считать правдивыми, поскольку известно, что в то время старообрядцы вместо колоколов использовали исключительно «била», иначе называемые «клепалами».

Различалось два типа бил: большие и малые. «Било великое» – это простая деревянная доска, прикрепленная к козлам или к специальной башенке, т. н. бильнице, в которую горизонтально всовывалась доска. «Било малое» изготавливалось из длинного бруска со специальным углублением, заточенного по краям, суживающимся к середине бруска и служившим рукояткой. Существовали также иные виды бил, с применением железных или медных фрагментов, часто выгнутых. По билу ударяли (клепали) деревянными или металлическими молотками различной формы. В зависимости от дня, предназначения и характера богослужения использовались разные доски (или металлические прутья, балки) [Заволоко 1928: 17; ср.: Мельников 1956а/1: 515], которые часто менялись. Колотушки такого типа в течение долгого времени использовали старообрядцы на Русском Севере: по причине отсутствия средств на покупку дорогого колокола или для безопасности, поскольку звуки «клепала», в особенности деревянного, не были слышны так далеко, как звуки колокола, которые могли привлечь нежелательных гостей. Старообрядческий летописец отметил, что в 1787 г. в Войтышках (в Литве) было велено «ударить в било», что и сделал уставщик, «поклепаши в доску», объявив тем самым о кончине некоего Артемона Осиповича [Хронограф: 42; <Морозова/Поташенко 2011>].

Остававшиеся в течение долгого времени без ремонта старообрядческие моленные еще в первой половине 1863 г. находились в угрожающем состоянии, и пребывать в них было опасно. В щели по углам дул ветер, а с протекающей кровли на молящихся лилась вода. Старообрядцы пытались по ночам заменять трухлявые балки и доски на кровле, замазывая их грязью, чтобы подделать под старые и тем самым обмануть чиновников. Однако трудно было обмануть бдительность иерея единоверческой общины из Покровска Николая Леонтьева, который вместе с архиереем из Сувалок часто объезжал старообрядческие деревни с целью проверки. Заметив какие-либо следы ремонта, Леонтьев угрожал донести об этом властям, грозил также полной ликвидацией моленных и принудительным обращением раскольников в единоверие. Эти угрозы заставляли старообрядцев убирать только что вставленные балки и доски и откупаться от контролеров крупными взятками. Отголоски ситуации дошли до самого Лондона, где издатели «Колокола» подвергли беспощадной критике антигуманное обращение духовенства официальной православной церкви и царской администрации с приверженцами «старой веры» [Общее вече 1863: 92].

Только во время Январского восстания в октябре 1863 г. старообрядцам удалось получить свидетельство, в котором разрешалось восстанавливать, ремонтировать и перестраивать моленные на территории Августовской губернии. Перепечатка этого документа появилась в № 25 газеты «Общее вече» за 15 декабря 1863 г., полностью посвященном старообрядческой тематике. Издатели газеты писали о том, что разрешение было дано царскими военными властями для того, чтобы привлечь старообрядцев на свою сторону и таким образом повлиять на их отношение к польским повстанцам, и предупреждали старообрядцев, что облегчение им дано временно, а когда восстание утихнет, власти свое постановление аннулируют, потому что такого разрешения старообрядцы никогда не получили бы в губерниях Центральной России [Общее вече 1863: 113]. Однако подписавший документ царский генерал Яков Бакланов (1809–1873) позволил не только ремонтировать моленные, но 17 октября 1863 г. выдал сувалкским старообрядцам документ, на основании которого они смогли построить новую моленную в деревне Водилки. <Об этом сообщил Аверкий Пономарев, житель Водилок, в письме к автору за 31 января 1967 г>

Теперь уже невозможно установить, была ли моленная в Водилках построена сразу после получения свидетельства, поскольку она не зарегистрирована даже в «Обзоре Сувалкской губернии за 1871 г.» Зато в том же «Обзоре» упоминается моленная в Пиявне Русском, наряду с построенными ранее моленными в Глубоком Рву и Погорельце. Кроме того, там было также отмечено, что построенные ранее моленные имели звонницы с колоколами, тогда как в Пиявне Русском пользовалить только «чугунной догой» [Обзор Сувалкской губернии 1871: 50], т. е. металлическим билом, которое сохранялось тут аж до самого 1941 г. Только в 1885 г. в Сувалкской губернии появилась четвертая моленная, хотя не указано, в какой деревне она находилась [Памятная книжка 1887: 12]. Следовало бы предположить, что речь идет о моленной в Водилках.

Несколько иначе выглядела ситуация с храмовым строительством у старообрядцев, переселившихся на Мазуры. Уже сами условия поселения давали им право на постройку собственных моленных, хотя при этом строительство они обязаны были осуществлять за свой счет [Gerss 1909: 80]. Однако и здесь в первые годы поселенцы отправляли богослужения в своих домах, а на общую службу иногда приходило всего несколько человек. Поначалу торжественные службы проводились только в Ладном Поле (Свигнайне), где имелся единственный на всю колонию наставник, которого звали Перекопом, – однако и тот вскоре после переселения в Пруссию скончался. Приглашенный чуть позже из Царства Польского наставник Григорий Ларивонов отправлял богослужения в деревенских избах [Tetzner 1910b: 423–426].

Первые службы в Войнове отправлялись в одном из двух помещений в доме Фомы Иванова (1788 г. р.), вероятно, при участии монаха Парфения Афанасьева, проживавшего в расположенном неподалеку Николаеве. Помещение подготавливалось к предстоящему богослужению только в субботу, а в течение недели хозяин занимался здесь своим ремеслом (он был колесником). Вероятно, службы в его избе мешали работе, потому что по прошествии некоторого времени он отказался предоставлять свой дом для проведения общественных богослужений. Поскольку в то время никто из жителей деревни не имел такой большой и хорошо отделанной избы, как Фома Иванов, богослужения в деревне отправлять вообще перестали. Только когда [в 1935 г.] была построена небольшая изба-пятистенка для приехавшего в Войново наставника Лаврентия Григорьева [Растропина], субботние и воскресные службы в деревне возобновились. С пасхальных праздников 1838 г. жители деревни молились в специальной надстройке над амбаром Федора Исаева, которая первоначально предназначалась для размещения приехавших летом гостей. Обстановка моленной, оборудованной общими усилиями жителей деревни, носила более стабильный характер, поскольку уже не было потребности выносить отсюда предметы религиозного культа. Неподалеку от временной моленной были укреплены колокола, которые прежде находились около дома Фомы Иванова, а затем – около дома наставника. Колоколов было четыре: три были отлиты или куплены в 1825 г. в Варшаве, а четвертый приобретен в Пише [Tetzner 1910b: 413–414, 418]. Вне всякого сомнения, именно в этой моленной побывал 16 июня 1882 г. наследник [прусского] престола Фридрих Вильгельм. С его посещением Войнова старообрядцы связывали большие надежды, поскольку полагали, что он подарит средства на строительство храма. Однако их ожидало разочарование. Не получив от прусского наследника ничего, они приступили к возведению моленной на свои деньги [Tetzner 1902: 215; Sukertowa-Biedrawina 1961: 54].

Строительство моленной в Войнове планировалось с самого основания деревни, а о своих планах старообрядцы известили полицейские власти. Чиновники между тем полагали, что Войновский

храм будет единственным в регионе Мазурских озер, а его прихожанами будут все местные поселенцы. Несмотря на гарантии, полученные старообрядцами от прусских властей в Гумбиннене, те, в свою очередь, прежде чем выдать разрешение, обратились в евангелическую консисторию в Кенигсберге. 24 декабря 1834 г. консистор сообщил чиновникам свое позитивное мнение по этому вопросу, и они в документе от 6 января 1835 г. проинформировали войновских старообрядцев о том, что не будут чинить никаких препятствий при строительстве деревенской моленной. Однако прежде чем в Войнове были собраны необходимые средства и начато строительство, жители Ладного Поля, Осиняка и Петрова, не подавая прошения, выстроили свою собственную моленную в 1837 г. При строительстве храма использовались уже не круглые бревна, а брус. Вся конструкция опиралась на четыре больших камня, кровля была покрыта соломой, а спереди располагался большой восьмиконечный крест, обитый жестью. Поначалу при моленной не было звонницы, поскольку в деревне не было колоколов. Прихожане сзывались на службу с помощью деревянных и металлических бил. Как большинство старообрядческих моленных, моленная в Ладном Поле состояла из трех частей: притвора, помещения, где стояли молящиеся, и части, где наставник с помощниками и хором отправлял службу. Последняя часть была самой важной, и поэтому ее называли «святая святых». Мужчинам женатым или употребляющим алкоголь не разрешалось даже приближаться к этой части моленной (в Свигнайне она поначалу была отгорожена по бокам от основной части большими шкафами), они могли только стоять в притворе или на паперти и наблюдать за ходом богослужения. Точно так же должны были вести себя евангелисты или католики, если хотели войти в моленную; иногда им разрешалось войти дальше притвора. Однако старообрядцы никогда не впускали в моленную евреев или православных русских [Tetzner 1910b: 412, 416–418]. К концу XIX в. моленная в Свигнайне уже имела деревянную звонницу с колоколами. Она была поставлена у входа в моленную и состояла из двух больших вбитых в землю столбов, которые выходили наружу через кровлю и, вероятно, опирались на потолок притвора. Колокола были прикрыты двускатным козырьком, поставленным под прямым углом относительно крыши моленной. Над козырьком, который одним концом доходил почти до конька крыши, находился восьмиконечный деревянный крест. На звонницу можно было подняться из притвора по лестнице. В 1897 г. в довольно сильно пострадавшей от времени моленной находилось 14 икон, так же, как везде, украшенных венками из бумажных цветов [Tetzner 1899: 186]. Местные жители не были озабочены поддержанием храма в надлежащем состоянии, поскольку большинство предпочитало ходить на службу в близлежащее Войново. Последнее торжественное богослужение в Свигнайне, как сообщил мне Егор Иоакимович Крассовский, очевидец событий <в письме от 18 ноября 1966 г>, имело место в 1915 г. при погребении жены Савелия Якубовского, проживавшего неподалеку от моленной. Время от времени в моленной отправлялись панафиды (т. е. панихиды) еще до 1920 г., пока был жив наставник. В 1935 г. Свигнайненская моленная была разобрана за ненадобностью.

Войновская моленная, вторая по счету в Мазурском регионе, была выстроена через несколько лет после моленной в Свигнайне и в плане представляла собой прямоугольник длиной 10 м и 6 м шириной, высота стен до кровли составляла 5 м. Поначалу, так же как и прочие избы, она была покрыта соломой, позже на кровлю была положена черепица. Перед входом в моленную, так же как и в Свигнайне, располагалась звонница с крестом, высота ее составляла 12 м [Tetzner 1899: 185; 1902: 232]. Звонница была покрыта четырехскатной крышей, то есть не такой, как звонница в Свигнайне. Под крышей размещались три колокола, о которых уже упоминалось выше, а четвертый стоял в притворе, поскольку из-за слишком большого веса колоколов использовать все четыре было невозможно. На звонницу можно было подняться снаружи по специальной деревянной лестнице, которая справа была снабжена перилами, изготовленными из длинной жерди, внизу крепившейся к вбитому в землю столбу, а наверху прибитой к ступеньке и к стене звонницы [Zweck 1900: 187, фото]. Старообрядцы гордились своими колоколами, они были уверены в том, что колокола, символизирующие голос архангела Михаила, напоминают людям о Христовом воскресении из мертвых. Колокола могли звонить только с религиозной целью, а обязанности звонаря исполнял исключительно неженатый старообрядец [Tetzner 1910b: 418]. На задней части крыши моленной на небольшом четырехугольном барабане размещалась луковичная головка с восьмиконечным крестом. Внутреннее убранство Войновской моленной не отличалось от Свигнайненской. В притворе находился закрытый на ключ шкафчик с вешалками для «рясок» (специальной мужской одежды, в которой следовало молиться). Помещение для прихожан было длиной 8 м, за ним на возвышении находилась «святая святых», которая была отделена от общего помещения балюстрадой высотой около метра с широким (около двух метров) проходом посередине. Внутренние стены в моленной были окрашены белой краской. Вдоль стен, так же как в Свигнайне, стояли прикрепленные к полу лавки для молящихся. В конце XIX в. алтарь моленной насчитывал 24 больших иконы и 15 меньших [Tetzner 1899: 185]. К 1913 г. моленная уже находилась в плохом состоянии, но, несмотря на это, после смерти в том же году наставника Никифора Борисовича местные единоверцы попробовали отобрать ее у старообрядцев [Серавкин 1913а: 165]. Их старания не увенчались успехом из-за начала Первой мировой войны. В 1922 или 1923 г. Войновская моленная сгорела, в огне погибло множество старинных икон и книг [ВВССП 1929/3: 13]. <При установлении примерной даты пожара я основываюсь на информации, сообщенной мне Егором Крассовским в письмах от 20 апреля 1966 г. и 10 ноября 1968 г.>

Третья моленная в Мазурском регионе была построена при Войновском монастыре. В то время, когда монастырь возглавлял Павел Прусский, она была обновлена, был поднят фундамент. В монастыре работал столяр, который срубил новый купол с головкой и крестом, а кроме того сделал «порядочный» иконостас [Архимандрит Павел 1883: 34]. Точное описание этой моленной не сохранилось. Известно только, что это было деревянное здание и что Павел Прусский жил в келье, прилегавшей к моленной [Кельсиев 1941: 333]. Моленная, в настоящее время находящаяся в главном здании монастыря, своим появлением обязана монаху Симеону. После отъезда Павла Прусского из Войнова он занялся возведением моленной из более долговечного материала. Павел Прусский позже признался в том, что у него не было средств на возведение каменных или кирпичных стен моленной, потому что почти все деньги, которыми он распоряжался, предназначались им на типографию [Архимандрит Павел 1886: 302–306].

Нам неизвестно также, как выглядела моленная в женском монастыре в Пупах (Спыхове). Мы знаем только, что ее возводил плотник Артемий Крассовский из Онуфриева. Уже после отъезда Павла Прусского моленная сгорела от удара молнии, и вместе с ней сгорел весь монастырь [Архимандрит Павел 1886: 302, 305].

В регионе Мазурских озер до 70-х гг. XIX в. существовала еще одна моленная, в монастыре, основанном Тихоном Крымовым. Этот монастырь находился в лесу в 2 км от Онуфриева и был построен для старшей дочери Крымова Агафьи, принявшей постриг под именем Анны. Отец отвел под строительство около 2 моргов земли, где были возведены два отдельно стоящих здания: в одном из них находилась моленная. Из устного сообщения правнучек Крымова, до недавнего времени проживавших в Пясках, я узнал, что, согласно семейному преданию, обе постройки воспроизводили образцы старинного великорусского деревянного зодчества. Моленная с маленькими окнами и низкой дверью должна была напоминать прежние «клетские церкви». К моленной была пристроена келья, в которой жил святой старец, исполнявший в монастыре обязанности наставника. Деревянный монастырь три раза горел, пока в последнем пожаре, около 1866 г., не сгорел дотла. Сегодня случайный прохожий найдет на месте монастыря немногочисленные следы прежних построек и вырезанный на камне восьмиконечный крест «на могиле Анны», а среди диких зарослей – цветы, которые обычно растут только в деревенских палисадниках.

Следовало бы упомянуть также о частной моленной Родиона Крымова в Онуфриеве, в которой отправлялись богослужения для живущих поблизости старообрядцев. Строение состояло из трех прирубленных помещений: в левой части находилась моленная, а в правой проживала одинокая старушка. В 1897 г. Тецнер отметил, что в моленной не было звонницы, и насчитал четырнадцать икон [Tetzner 1899: 185; 1902: 233]. Когда в 1900 или 1901 г. владелец моленной переехал в окрестности Райгорода, в бывшей моленной была открыта школа, а часть икон попала к родственникам Крымова в Пясках, которые позже передали их в Войновскую моленную. Изложенные выше сведения были получены мной от сестер Шляхциц, жительниц деревни Пяски>

В 1885 г. при участии священника Добровольского местные единоверцы отправили богослужение в заброшенной монастырской моленной в Войнове [Добровольский 1886/4: 290–292], а затем обустроили себе моленную в частном доме в Осиняке. Те из единоверцев, которые переехали в Гроецкий повят, получили от царских властей каменное здание в Гройце, перестроили его и открыли в нем церковь. Церковное здание имело купол и колокольню и могло вместить 300 человек. 27 октября 1891 г. она была освящена во имя ев. Николы [Церковные ведомости 1891/51: 1844].

В 70-е гг. XX в. в Польше имелось 6 старообрядческих моленных и одна церковь бывших единоверцев, находившаяся в юрисдикции Польской автокефальной православной церкви. Две моленных и церковь находятся в Войнове на Мазурах, еще две – в Сувалкском повяте (в Сувалках и в Водилках), а остальные две – в Сейненском повяте (в Погорельце) и в Августовском (в Габовых Грондах)[34]. Большинство храмов было действующими и богослужения в них отправлялись достаточно регулярно. В Сувалках, куда на службу приезжали верующие из окрестных деревень, а не только жители города, богослужения отправлялись нерегулярно. Только моленная в Погорельце не действует. Иногда, один раз в год, там собирались немногочисленные проживавшие в Сейненском повяте старообрядцы, не для того чтобы участвовать в богослужении, а чтобы помянуть своих предков, когда-то здесь живших[35].

К числу сохранившихся лучше всех и лучше всех других оборудованных относятся моленные в регионе Мазурских озер, не затронутом военными событиями в такой степени, как другие регионы Польши. Самая старая из сохранившихся, насчитывающая более ста лет, – это монастырская моленная в Войнове. Снаружи она ничем особенным не отличается. В ней нет характерных элементов древнерусского зодчества, разве что восьмиконечные кресты и вместо купола небольшая головка-луковка, которая не бросается в глаза. На башенке-звоннице находится колокол, который издает звук от колебаний языка, а не так, как в католических церквях, от раскачивания всего колокола. С 1905 г. до времени гитлеровской Германии на звоннице было четыре колокола весом от 6 до 12 пудов. Перед самым началом Второй мировой войны местная администрация конфисковала колокола, и только после слезных просьб монахинь один из колоколов был им оставлен, а три остальных все же забрали. На оставшемся колоколе видна отлитая надпись: «СЕИ КОЛОКОЛЕ ПОЖЕРТВОВАНЪ ПРУССК1Й СПАСО-ТРОИЦК1Й МОНАСТЫРЬ 1905 ГОДА АВГУСТА II ВЪ ЯРОСЛАВЛЕ ЛИТЬ ВЪ ЗАВОДЕ П.И. ОЛОВЯНИШНИКОВА СЫНОВЕЙ». Надпись свидетельствует о том, что этот колокол был изготовлен специально для Войновского монастыря по заказу ктитора на знаменитом колокольном заводе товарищества «П. И. Оловянишникова сыновья»[36].

Внутренняя планировка Войновской моленной намного интереснее, чем ее внешний вид. Моленная состоит из большого количества помещений, находящихся как на первом, так и на втором этаже. Передняя, восточная часть здания представляет собой собственно моленную, интерьер которой сохранился в хорошем состоянии. Здесь находится большое количество икон разных размеров. Коллекция икон и их окладов не имеет себе равных в Польше. В моленной находится также красивое серебряное паникадило, пожертвованное когда-то богатым казанским купцом Тихонкиным [Sukertowa-Biedrawina 1961: 64]. Кроме большой моленной, на первом этаже находится еще одна, в маленькой, довольно узкой комнате. Здесь монахини молятся в холодные дни. Кроме того, здесь есть еще одна келья и лестница, которая ведет на второй этаж. На втором этаже находятся монашеские кельи. Особенного внимания заслуживает келья, находящаяся справа от входа, имеющая окошко, выходящее на главную моленную. Эта келья была предназначена для т. н. затворниц, т. е. монахинь, которых сразу же после совершения обряда пострижения закрывали здесь на 6 недель. В этой келье в течение продолжительного времени проживала мать игуменьи Евпраксии Таисия. Пребывающая в уединении монахиня была полностью изолирована от прочих насельниц монастыря и только во время богослужения открывала окошко, чтобы лучше слышать молитвы и песнопения.

Деревенская моленная в Войнове своей архитектурой совершенно не похожа ни на один тип древнерусского храма. Она была заново отстроена в 1923–1927 гг. после пожара по образцу окрестных евангелических церквей из красного кирпича. Ее внутреннее убранство типично для старообрядческих моленных. Особого внимания заслуживает устройство иконостаса на восточной стене. Иконы, кресты и свечи размещаются тут в соответствии с древнерусской традицией. Однако иконы, вопреки правилам, оправлены в широкие золоченые рамы, которые чаще можно увидеть в римско-католических церквях или частных домах. Вместе с тем ни одна икона не находится под стеклом.

До ноября 1967 г. в этой моленной насчитывалось 47 икон, потом их количество уменьшилось, потому что 25 икон было украдено в ночь с 29 на 30 октября. Благодаря энергичному вмешательству органов охраны правопорядка под руководством капитана Тадеуша Гостыньского из Воеводской комендатуры гражданской милиции в Ольштыне и помощи населения, большинство украденных икон (21) было найдено и возвращено в моленную [Dmowski 1968: 12–13]. Возвращенные иконы были размещены в иконостасе в несколько ином порядке, чем ранее. Некоторые из них преступники успели «реставрировать» с целью придать им более выразительный вид, что у старообрядцев по-прежнему считалось профанацией. Вернувшиеся в моленную иконы многократно освящались ладаном и молитвами.

Моленная в Водилках размещается на прямоугольном участке земли 133,8 м длиной и 41,85 м шириной общей площадью 5599 м^2. Вход в моленную находится за оградой при самой дороге. В течение продолжительного времени моленная не имела «звонарни» (колокольни). Как сообщил автору в частном письме житель Водилок Аверкий Пономарев (31 января 1967 г.), колокольня была пристроена только в 1928 г. Новая моленная стала похожа на ярусные церкви, которые строились в XVII в. [Брунов / Валасюк 1956: 189–190], вероятно, строители приняли за образец храмы старообрядцев Литвы [ср.: Егоров 1968: 171, фото]. В 1936 г. моленная была реставрирована. Во время немецкой оккупации она не была разобрана, как это произошло с храмами в Глубоком Рву, Пиявне Русском или Штабниках, скорее всего потому, что среди оставшихся на месте немногочисленных старообрядцев был наставник, который о ней позаботился. Внутреннее убранство моленной очень скромное, здесь можно обнаружить несколько старых богослужебных книг, несколько крестов и 15 икон. Зато колокольня, напротив, оборудована довольно интересно. Наверху, куда ведет деревянная лестница, находится два небольших размеров колокола, соединенных кожаным ремешком, и «рейка», кусок металлической рельсы, то есть било. Под висящими колоколами и билом находится специальное возвышение в форме вытянутого прямоугольника, со ступенями для поднимающегося сюда наставника. Одной рукой он тянет за связанные ремешком колокола, а в другую берет металлический молоток на деревянной ручке, которым ударяет в «рейку». Перезвон обычно начинается с двенадцати отдельных ударов в один из колоколов – в честь двенадцати апостолов – и заканчивается тремя отдельными ударами в честь Святой Троицы.

Моленная в Погорельце была построена в 1912 г. на месте старой, разобранной и отданной местными старообрядцами братьям по вере из Штабинок, когда они основали собственный приход. Новую моленную строили приглашенные мастера из Вильна, и наверняка поэтому она, так же как и церковь в Водилках, относится к тому типу храмов, который встречается в Литве.

Моленная в Сувалках была построена также в 1912 г., но по проекту, созданному в Вильне. Это самая большая из всех старообрядческих церквей в Польше. Во время написания книги она пустовала, внутри церкви не было никаких предметов культа или украшений.

Моленная в Габовых Грондах была построена позже всех старообрядческих церквей в Польше, уже после Второй мировой войны, это уже третье церковное здание, построенное в деревне. Наставник Варфоломей Парфенович Филиппов (1882–1968) в письме автору (от 17 октября 1966 г.) сообщил следующее. Здание моленной стоит там, где до 1943 г. стояла похожая предыдущая церковь старообрядцев, которая была продана и служила как хозяйственное строение (овин), после того как жители деревни в 1943 г. были вывезены на принудительные работы в Германию. Здание моленной представляет собой в плане прямоугольник длиной 11,3 м и шириной 7,2 м. Высота здания – 3,5 м. Колокольня имеет 4,2 м в длину и 3,7 м в ширину. Из всех старообрядческих церквей моленная в Габовых Грондах – самая скромная. Летом 1967 г. автор насчитал в ней 9 икон, написанных на досках, из которых 3 было получено от братьев по вере, постоянно проживающих в Клайпеде. Кроме икон, в моленной находилось 2 складня («створца») и 5 крестов («распятий»).

Церковь в Войнове была построена в 1922–1927 гг. на средства, собранные местными верующими, и пожертвования православных, как тех, что переехали на Мазуры, так и проживавших в Западной Европе (из «Автобиографии» св. А. Аваева). Интерьер храма типичен для многих православных церквей в нашей стране. Наряду со старинными иконами и крестами, такими же, как и в старообрядческих моленных в этой же деревне, здесь можно увидеть множество новых икон, не представляющих художественной ценности, в том числе репродукций известных икон, напечатанных на бумаге. Однако с точки зрения архитектурных особенностей деревянный храм представляется интересным. Во внешнем убранстве использованы стилизованные элементы декора, напоминающие древнерусские церкви, характерные для Русского Севера. Элементы стилизации проявляются в форме купола, наличников и других украшений.

Своим оригинальным видом церковь обязана проектировавшему ее настоятелю, о. Александру Аваеву, который, насколько нам известно, родился в Твери, и, следовательно, именно там надо искать подобные образцы храмовой архитектуры.

Фото 13. Титульный лист Святцев, изданных в 1860 г. в Иоганнисбурге

Предметы религиозного культа. В жизни старообрядцев предметы религиозного культа всегда играли исключительно важную роль и до сегодняшнего дня исключительно чтимы. Старообрядцы старались следовать традициям своих предков во всем, что имело отношение к форме, величине, способу использования и т. и. сакральных предметов. Любые нарушения традиции рассматривались как святотатство. Благодаря такому отношению к старине, некоторые элементы древнерусской церковной культуры (до середины XVII в. распространенные по всей России) сегодня можно встретить только у старообрядцев.

Культовые предметы, которыми пользуются старообрядцы, проживающие в Польше, можно разделить на четыре основные группы: а) книги; б) иконы; в) кресты; г) предметы, которые можно назвать вспомогательными (церковная утварь).

А. Богослужебные книги. Старообрядцы почитали книги наравне с иконами и потому с детских лет воспитывались в атмосфере уважения к книгам и почитания книги [Gerss 1910: 2]. Многие старообрядцы посвящали часть свободного времени чтению богослужебных книг [ср.: Изборник 1076: 153–158]. Чем старше они становились, тем больше читали, а в зрелом возрасте учили молодежь, воспитывая в детях и внуках привычку к чтению. Это означало, что среди старообрядцев, в том числе среди простых крестьян, было много грамотных, поскольку навыки чтения способствовали формированию навыков письма. Следует отметить, что среди старообрядцев было значительно больше умеющих читать и писать, чем среди крестьян православного вероисповедания или среди католиков.

До сегодняшнего дня каждый богобоязненный старообрядец, беря в руки богослужебную книгу, осеняет себя крестным знамением и поступает так же по окончании чтения. Иноверец не имеет права прикасаться к святым книгам, а получить на это разрешение может только человек, который пользуется большим доверием и уважением у старообрядца. Например, в Войновском монастыре в исключительных случаях монахини разрешали посмотреть книги, но если заинтересованный хотел ознакомиться с содержанием – сестры сами листали страницы. Раньше старообрядцы строго следили за тем, чтобы во время чтения переворачивать страницы медленно, сосредоточенно и уважительно, сначала поднимая правой рукой верхний угол страницы и только затем переворачивая ее. Оставлять книгу открытой считалось грехом. Книга должна была быть не только закрыта, но и скреплена специальной застежкой. Книги берегли, отводя для них место под иконами, они стояли (не лежали) на специально отведенных полках или столиках, повернутые застежками к стене. В настоящее время для хранения книг служат главным образом особые шкафчики, в которых находятся и другие предметы религиозного культа. Переезжая с места на место, старообрядцы забирали с собой старые книги, а если становились более зажиточными, пополняли свое книжное собрание, разыскивали нужные им книги и часто покупали их за огромные деньги. Например, в 1838 г. Мартин Герсс отмечал, что на Мазурах за некоторые книги старообрядцы платили от 10 до 50 рублей за экземпляр [Gerss 1910: 4].

Религиозные книги, которые читали старообрядцы, можно разделить на два основных вида: «старописьменные» книги (старинные рукописи) и т. и. старопечатные книги. Старопечатными старообрядцы называют кириллические книги, напечатанные в Москве до 1654 г., т. е. до того, как патриах Никон издал Служебник, первую «исправленную» книгу [Нижегородская Губернская Ученая Архивная Комиссия 1910: 293]. Старобрядцы, проживавшие в Польше, охотно пользовались самыми старыми изданиями Швайпольта Фиоля [Heintsch 1957: 233–343; Szwejkowska 1961: 33–37; Горбунов/ Немировский/ Сидоров 1964: 15–19; Błońska 1968: 51–62], Франциска Скорины [Kawecka-Gryczowa / Korotajowa / Krajewski 1959– 60: 224–229; Горбунов / Немировский / Сидоров 1964: 17–19; Зернова/ Горбунов 1964: 99—101] и Ивана Федорова [Березов 1952; Gębarowicz 1969: 393–481], напечатанными в Кракове, Заблудове, Львове или Остроге. Кроме того, отдельно следует охарактеризовать более поздние книги, написанные или составленные самими старообрядцами. П. И. Мельников (Андрей Печерский) называет их «новодельными».

Массово уничтожаемые согласно распоряжению церковных властей во время правления патриарха Иоакима и властей светских при Петре I дониконовские старопечатные книги высоко ценились у старообрядцев и пользовались большим спросом у книготорговцев [Мельников 1909: 352]. В сложившейся ситуации быстро нашлись умельцы, научившиеся подделывать старые книги, выдавая издания «никонианские» за дореформенные. Обычно даты изданий XVII в. подделывались следующим образом: в буквенных обозначениях П (80) заменялось на Н (50), реже на К (20) [Щепкин 1967: 18]. Наверняка часть таких подделок находилась в домах старообрядцев, проживавших в Польше. Для них подделывались также печатные издания Ивана Федорова, особенно часто Библия, изданная в 1581 г. в Остроге на Волыни [Огюнко 1924: 87–88].

Кроме упомянутых выше, старообрядцы пользовались также т. и. переводными книгами, т. е. перепечатками «иосифовских» изданий, т. е. книг, напечатанных при патриархе Иосифе (1642–1652). В XVIII в. по заказам и за деньги старообрядцев такие перепечатки производились в монастырях в Супрасле и в Почаеве, принадлежавших в то время униатам, а также в униатских типографиях в Гродно, Вильне и Варшаве [Iwaniec 1975: 66–69]. Некоторые из них могли быть также изготовлены в Клинцовской типографии (в Стародубье), основанной купцами Железниковым и Карташовым, которые после первого раздела Польши в 1784 г. получили разрешение цензуры Суражского земского суда на выполнение репринтов старых книг. Поначалу (до 1788 г.) издатели указывали в выходных данных, что книга была напечатана по разрешению польского короля Станислава Августа, и не в Клинцах, а в Почаеве, Супрасле, в Вильне или в Гродно. Печатники так заботились о точности «перевода», что некоторые книги наборщики производили слово в слово по старопечатным образцам так, что их было трудно отличить от оригинала. В начале XIX в. многочисленные перепечатки были выполнены также в старообрядческих типографиях на Украине, прежде всего в Янове Подольском [Мельников 1909: 352–353; 363–365; Нижегородская Губернская Ученая Архивная Комиссия 1910: 294–295].

Среди всех старообрядческих колоний самым богатым книжным собранием могла похвалиться колония на Мазурском поозерье. Книги были привезены, главным образом, первыми поселенцами. Согласно записям Мартина Герсса, больше всего старинных книг имел в своем доме Сидор Борисов, получивший их по наследству от своего брата Ефима. Книг было так много, что, несмотря на мучившие его угрызения совести, Сидор был вынужден держать часть книг на чердаке по причине отсутствия места в избе [Gerss 1910: 3]. Именно Сидор Борисов был владельцем Острожской Библии, шедевра типографского искусства, особенно почитаемого старообрядцами. Тем не менее Библии полностью старообрядцы никогда не читали, поскольку считали Ветхий Завет ненужным и предназначенным исключительно для евреев, кроме того, с их точки зрения, некоторые библейские стихи не годились для публичного чтения. По свидетельству Герсса, которому в 1834–1838 гг. с большим трудом удалось описать около двадцати редких изданий, находившихся в собственности мазурских поселенцев, старообрядцы хранили в своих избах много другой богослужебной литературы, среди которой были и московские издания, хотя преобладали книги, напечатанные на территории бывшей Речи Посполитой [Gerss 1910: 5—12; Sukertowa-Biedrawina 1961: 61].

В конце 50-х гг. XIX в., уже во время подготовительных работ, связанных с организацией монастыря в Войнове, из Москвы, с Преображенского кладбища, было доставлено большое количество старинных книг. Потом богатые московские монахи приобрели часть библиотеки переезжавших на Волынь Сидора Борисова и Фомы Иванова. Наконец, одним из основных занятий трудолюбивой братии было переписывание от руки важных для старообрядцев книжных памятников, а переплетенные рукописи пополняли монастырское собрание. Переписывались, главным образом, книги, написанные или составленные самими старообрядцами. Особенно почитались «История об отцах и страдальцах соловецких» и «Виноград Российский» Семена Денисова, а также «Поморские ответы» Андрея Денисова и «Щит веры» Тимофея Андреева. Монахи занимались также копированием популярных и любимых в старообрядческой среде т. и. цветников и соборников, содержащих фрагменты житий святых, а кроме того, лицевых книг и сборников духовных песнопений.

Монахи переписывали старые книги характерным традиционным почерком, т. н. полууставом[37]. При разлиновке бумаги использовался специальный трафарет, карамса, который представлял собой четырехугольную рамку с натянутыми горизонтально нитками и который и поныне бытует у старообрядцев [в СССР]. После того как линии были проведены, гусиным пером старательно выводилась каждая буква. Буквы не должны были идти под наклоном, должны были изображаться перпендикулярно начертанной линии. Много усилий и фантазии вкладывалось в исполнение затейливых заставок («заставиц») и заголовков, которые в рукописи часто занимали всю первую страницу. Искусно украшались инициалы и концовки глав и всей книги в целом. Переписанные книги переплетались, доски, предназначенные для обложек, обтягивались кожей, углы укреплялись металлическими «угольниками», а в конце прикреплялись «застежки».

Переписка книг занимала много времени и считалась привилегией монахов или наставников. Неудивительно, что книги были дороги и приобретение их было не по карману большинству старообрядцев. Большинство богослужебных книг принадлежало горстке наиболее зажиточных жителей деревни, находилось в собственности монастыря или составляло общую собственность моленной. Однако иметь в доме книги было делом чести даже для неграмотного сторонника старой веры.

В конце XIX в. на Мазурах собранием из тридцати книг мог похвалиться один из наиболее зажиточных и просвещенных старообрядцев Иван Шляхциц, проживавший в дер. Пяски. По мнению Ф. Тецнера, некоторые из них представляли собой копии монастырских рукописей, сделанные на пергамине рукой самого Шляхцица, притом украшенные инициалами. Он не согласился продать Тецнеру ни одной из своих книг, даже за большую по тем временам сумму в 30 марок. В 1897 г. тот же Тецнер составил частичное описание собрания книг из Войновской моленной [Tetzner 1899: 186–187]. Неизвестно, однако, что от него осталось после пожара, который, как известно, произошел вскоре после Первой мировой войны.

После Второй мировой войны по-прежнему наибольшее количество старинных книг можно обнаружить у мазурских староверов. Зато у белостокских старообрядцев [необходимых для богослужения книг] не хватает, хотя они и стараются этот недобор восполнить. Основные причины сложившегося положения – это переселение старообрядцев вместе со всем имуществом из Сувалкско-Сейнен-ского региона в Литву в 1941 г., а также утрата книг в связи с активными военными действиями, имевшими место в Августовском повяте. Ознакомление с книжными собраниями и их исследование невозможно, поскольку старообрядцы на это не соглашаются[38]. В 1959 г. Виктор Якубовский осмотрел книги, принадлежавшие монахиням Войновского Спасо-Троицкого монастыря, и частично их описал [Jakubowski 1961: 99, ссылки]. Много редких экземпляров находится в деревенской моленной, коллекция которой постоянно пополнялась, поскольку окрестные старообрядцы передавали в моленную книги в случае смерти владельца или отъезда за границу. Заслуживают внимания также книги, хранящиеся в единоверческой церкви в том же Войнове, особенно те, которые принадлежали наставнику Савелию Якубовскому из Свигнайна. Это Триодь постная, изданная в 1542 г. в Москве, Львовский Служебник 1666 г., «Книга, глаголемая Златоуст», напечатанная в 1798 г. в Вильно, а также ряд рукописей, таких как Октай, Ирмологий или Обиходник, относящихся к т. н. знаменным, или крюковым, книгам[39]. Такие книги содержат древнерусские богослужебные песнопения, музыкальная часть которых записана специальными знаками безлинейной нотации, «крюками», с XVIII в. используемыми и переписываемыми исключительно в старообрядческой среде. «Крюки» – это знаки, определяющие долготу звучания одного или группы звуков, и киноварные пометы, которые определяют высоту отдельных звуков или звуковых последовательностей. «Крюковая», или знаменная, нотация – наиболее характерный исконно русский элемент музыкальной семейографии, введенной в XVI в. жителем Новгорода Иваном Шайдуровым. Киноварные знаки появились впервые в рукописях богослужебных песнопений в середине XVII в., и благодаря их введению эти рукописи стали понятны современным музыкантам. Более древние записи литургической музыки, без «киноварных помет», до сих пор еще не расшифрованы [Koschmieder 1932; 1935: 295–305; Заволоко 1933: 11–13; 19336: 14–16; 1939: 20–21; Бобков 1966: 73–85]. Из упоминавшихся выше рукописей особого внимания заслуживает «Книга, глаголемая Обиходник», художественное оформление которой представляет собой классический образец поморского орнаментального стиля <о поморском стиле см.: Щепкин 1967: 79–80.> Титульный лист книги украшен заставкой в виде рамки, а на ней на золотом фоне изображен богатый растительный орнамент, белый с добавлением красного и зеленого, с пересекающимися фантастическими линиями. Последующие главы снабжены великолепными инициалами, под которыми на полях находятся украшения в виде цветов, в конце глав – искусные заставки. На основании исследования бумаги, в том числе водяных знаков, можно предположительно датировать рукопись концом XVIII или началом XIX в. Рукопись выполнена на бумаге с плотной сеткой, голландского производства, водный знак представляет рог на щите с колокольчиком, над щитом видна корона, вспомогательный знак указывает название фирмы J. HONIG & ZOONEN. <Аналогичные филиграни были мной обнаружены также в нескольких рукописях, хранящихся в Центральном государственном историческом архиве в Вильнюсе и в Отделе рукописей библиотеки Вильнюсского университета, ср. № 3057 в: Laucevicius 1967: 426> Имеются все основания для предположения о том, что в домах старообрядцев, проживающих в Польше, хранится внушительное количество никем не исследованных, интересных и ценных, а может быть, и раритетных рукописей и печатных книг[40].

Б. Иконы. О русской иконе написано множество научных трудов, см., например: Evdokimov 1972; Weitzmann et al. 1965; Mole 1956; Onasch 1961; Ямщиков 1965; Антонова 1966; Ильин 1967; Большакова / Каменская 1968; Лазарев 1969; 1971 и др. Иконы являются неотъемлемой частью жизни каждого старообрядца. Без икон старообрядцы не мыслят своей жизни, а потому, скрываясь от религиозных преследований в безлюдных местах, они обязательно забирали с собой иконы и бережно хранили их везде, где поселялись. Икона представляла для них наивысшую святыню, оберегаемую как настоящее сокровище. Когда с течением времени стало все труднее находить и приобретать иконы, написанные и освященные до Никоновской реформы, у старообрядцев появились свои мастера-иконописцы. В своей работе они руководствовались древнерусскими канонами и решительно сопротивлялись западному влиянию – «феодализации» новой русской иконы, придававшей ей более реалистические, светские черты [Робинсон 1966: 375–376]. Верное отображение старообрядческого представления о культовом значении иконописи дал Н. С. Лесков в своем трактате, вплетенном в сюжет повести «Запечатленный ангел» [Лесков 1902/Ш: 5—70].

Старообрядцы воспринимали икону как символ, который способствует установлению контактов со святыми и достижению внутреннего благоговения у молящихся. Старообрядческие иконописцы изображали на своих иконах святых вдохновенными аскетами, в соответствии с пафосом их житий. Творческое вдохновение мастер черпал из глубины собственной души. Готовая икона должна вызывать не только чувство прекрасного, но, прежде всего, служить одним из видов богослужебной книги, понятной каждому [верующему], даже не умеющему читать. Вопреки сложившемуся общепринятому мнению, иконы у старообрядцев не связаны с какими-либо внешними обрядами или ритуализированно-автоматическими действиями – в отношении старообрядцев к иконам можно скорее обнаружить созерцательность, внимательную, молитвенную сосредоточенность и настоящий, неподдельный контакт с харизматичной художественной реальностью [Nowosielski 1971: 26].

В настоящее время принято, чтобы в старообрядческих домах находилась по крайней мере одна икона, на почетном месте, в восточном углу комнаты. Согласно традиции, запрещается вешать икону на гвоздь, это считается святотатством, поскольку гвоздями были прибиты к кресту руки и ноги распятого Христа. Старообрядцы, живущие в Польше, ставят иконы на полку или в киот, специально изготовленный застекленный шкафчик определенных размеров: почти метр шириной и около 70 см высотой. Чаще всего киоты бывают двухстворчатыми, а стекло защищает иконы и более мелкие предметы религиозного культа от пыли, грязи и мух. Во время молитвы створки открываются[41]. С целью обеспечения опеки и охраны святого места иконы помещались также над воротами (в специальных углублениях), как это мы видим в Войновском монастыре, и над дверями. Снаружи находились иконы Спаса, а с внутренней стороны – Богоматери.

Иконы помещались также на кладбищенских крестах: в месте, где скрещиваются перекладины, делалось углубление, в которое и вкладывалась икона, чаще всего литая, металлическая. Следы этой традиции, которая уходит корнями в давнее прошлое и, вне всякого сомнения, связана с древним обычаем сооружения надгробных памятников в виде крестов с крышей или избушек, т. и. голубцов [Шляпкин 1906: 5–8], можно обнаружить на всех старообрядческих кладбищах в Польше.

Старообрядцы на Мазурах сохранили также старинный обычай несения впереди погребальной процессии иконы, а не креста, как это принято в Русской православной или в католической церкви. Собираясь в далекий путь, некоторые старообрядцы до сих пор берут с собой небольшую иконку. Во время последней войны некоторые матери пришивали маленькие иконки (размером 3x3 или 3x4 см) на куртки сыновьям на высоте груди с левой или правой стороны. Как сообщил мне Е. Крассовский <в письме от 4 июля 1967 г>, родители, а иногда и деды, благословляли уходящих на войну, наказывая им помнить в любой ситуации о том, что они старообрядцы. У старшего поколения старообрядцев сохранился обычай при входе в дом сначала положить крестное знамение перед иконой, а только после этого поздороваться с хозяином, причем подавать руку было не принято, хозяина приветствовали поклоном.

В помещении, где находятся освященные иконы, категорически запрещалось курить табак: так же как в XVII в., старообрядцы считают, что неприятный запах изо рта курящего оскверняет икону [Рущинский 1871: 99]. Хотя молодежь уже не обращает внимания на запрет курения, тем не менее все молодые люди придерживаются традиции, если речь идет о помещении, где находятся иконы. Эта традиция распространилась также на соседей, принадлежащих к римско-католической или евангелической конфессии: находясь в гостях у старообрядцев, соседи не осмеливаются попросить разрешения закурить сигарету [Iwaniec 1967: 418].

Фото 14. Ворота, ведущие во двор Спасо-Троицкого монастыря в Войнове

Супруги по-прежнему занавешивают иконы полотенцами во время совершения сексуальных действий, что было отмечено М. Герссом [Gerss 1895: 43]. Старообрядцев может сильно обидеть предложение продать икону, лишь между собой они могут их «обменять на деньги». В случае пожара хозяева первым делом спасали иконы, но если вдруг икона сгорала, то о ней говорили, что она «вознеслась на Небо!». Пришедшую в негодность икону нельзя было сжечь. Когда-то давно такие иконы пускали вниз по течению реки, говоря, что отдают ее «воле Божьей» (ср. информацию в «Церковном вестнике» о празднике преподобного Онуфрия: Церковный вестник 1971: 2), иногда закапывали в специально для этого отведенном месте на кладбище, иногда клали в гроб вместе с покойником [Коллинс 1846: 9; Рущинский 1871: 77]. Теперь этого уже не делают, поскольку приобрести новую икону довольно сложно, т. е. даже сильно поврежденные иконы старообрядцы стараются сохранить. Большим грехом считается «подрисовывание» икон. Если со временем икона темнела, ее не реставрировали, тем более не позволяли заниматься реставрацией «оскверняющим» рукам иноверцев. Икону можно было только протереть олифой, что делали наиболее опытные старики. Тем не менее такая чистка от копоти или пыли не только не укрепляла красочного слоя, а совершенно наоборот, приводила к тому, что краски блекли и отделялись от потрескавшегося грунта. Таким образом поступали со своими иконами до недавнего времени монахини в Войновском монастыре. Во время ремонта они не позволили реставраторам прикоснуться к иконам, несмотря на то что те собирались за государственный счет их расчистить и провести специальную обработку от жуков-точиль-щиков.

Старообрядцы не украшают икон бусами, кольцами, цепочками и прочими т. н. вотивными предметами, как это часто делается в римско-католических церквях, поскольку считают эти украшения ненужными: даже если они были бы сделаны из чистого золота, они отвлекали бы молящихся, рассеивали их внимание. Зато изготовление для икон окладов из ценных металлов как нельзя более к месту, поскольку сверкающее на иконах золото подчеркивает их божественную сущность. В Польше повсеместно распространено украшение икон цветными венками из бумажных цветов или вышитыми рушниками.

Большинство икон, находящихся в собственности проживающих в Польше старообрядцев, привезено из России. Однако часть из них могла быть создана на территории давней Речи Посполитой, и эти иконы писались, главным образом, в монастырях, где, как, например, на Ветке, где эта область сакрального искусства была хорошо развита и приносила старообрядцам значительный доход [Лилеев 1893: 215]. Особенно ценные иконы были собраны в старообрядческих колониях на Мазурском поозерье. Наряду с образами, имевшимися у первых поселенцев, здесь было также множество икон, привезенных странствующими монахами. Много икон было передано из Москвы при организации монастыря, в основном с Преображенского кладбища, известного своей коллекцией старинных икон [Архимандрит Павел 1883: 23–24; Субботин 1968/7: 6; Рындзюнский 1950: 222–223]. Наконец, богатые старообрядцы, такие как, например, Родион Крымов с Мазур, скопивший капитал внушительных размеров, вслед за многими российскими купцами, составляли собственные коллекции, занимались скупкой икон, в которых прекрасно разбирались, разыскивая их и приобретая везде, где подворачивался случай. Каждый из них считал своим долгом жертвовать иконы в находящиеся поблизости моленные. О переданной в храм иконе дарители помнили долго. Некоторые из них, выехав за пределы Польши, постоянно в своих письмах к бывшим землякам интересовались состоянием подаренных ими икон. Так, узнав о том, что иконы из Войновской моленной были украдены (кража 11 июля 1965 г.), возмущенные дарители, переехавшие на постоянное жительство на Запад, прервали переписку с настоятелем Успенской церкви о. Александром Макалем.

В Сувалкско-Сейненском регионе, а с 1836 г. и на Мазурах писал иконы талантливый художник Василий Самулов (1787–1861), который занимался также декоративным убранством в первых моленных на Мазурах. В связи с тем что из России постоянно привозились все новые иконы, здесь не возникало потребности в специальной иконописной мастерской. При необходимости Самулов «выменивал на деньги» написанные им иконы исключительно у старообрядцев беря с них плату от 0,5 до 10 талеров за каждую [Tetzner 1910b: 430–432; 1908: 242]. Е. Крассовский в письме <от 19 января 1965 г> написал мне о том, что Войновский монастырь приглашал из Вильна или Риги иконописца-монаха, который обновлял старые и писал новые иконы, предназначенные на продажу. Во время его пребывания в монастыре окрестные жители приносили ему свои иконы, требовавшие искусного расчищения олифой. После выполнения всех заказов монах уезжал. Это сообщение позволяет опровергнуть утверждения некоторых исследователей, не подтверждающиеся ни источниками, ни воспоминаниями местных стариков, о том, что в Крутыни (на

Мазурах) было много иконописцев, откуда якобы и происходит название деревни Крутынь: «иконной круты много поимаша» [Барциковская 1959: 3; Староверцов 1963: 6]. Кроме того, иконы «крутынного» письма, т. е. крутынские, будто бы были зарегистрированы в частном каталоге, составленном Пимоновыми в Вильне, о чем сообщил мне в письме Щантелеймон] Юрьев, главный редактор «Русского голоса» <20 сентября 1967 г> Следует, однако, предполагать, что речь идет исключительно об иконах, писанных Самуловым в Войнове, которое расположено именно над рекой Крутыней (это название известно еще с 1663 г.), отсюда и название – крутынские иконы. <Из письма Е. Крассовского (от 18 февраля 1964 г.) я узнал также о том>, что писание икон являлось исключительно мужским делом, женщина, которая считалась «нечистой», не могла этим заниматься.

В межвоенный период каждая новая купленная икона, особенно если речь шла об иконе неизвестного происхождения, перед тем как становилась предметом культа, должна была получить одобрение специальной комиссии Высшего совета старообрядцев в Вильне, где в 1930 г. было принято решение об организации собственной иконописной мастерской [ВВССП 1930: 26].

В настоящее время старообрядцы и бывшие единоверцы в Польше хранят около двух – двух с половиной тысяч икон разного формата и величины, написанных на деревянных досках или выполненных в технике художественного литья из разных металлов. Иконы, писанные на досках, в основном на липовых, осиновых или грушевых, имеют т. н. ковчеги – углубления, полученные путем выдалбливания плоской поверхности доски, после чего по бокам остается своеобразная рамка. Когда-то давно дерево, предназначенное для иконы, обтесывалось топором и скоблом (инструментом в форме ножа с двумя поперечными ручками). Эта техника могла бы помочь в определении даты создания икон [см., напр.: Филатов 1961], если бы только старообрядцы позволили внимательно их рассмотреть. Литые иконы имеют преимущественно меньший размер. Указом Петра I от 3 января 1723 г. литье икон было официально запрещено [Полное собрание законов 1830/VII: 19], поэтому в XVIII в. медные иконы отливались исключительно старообрядцами, и только выговскими поморцами. Эти иконы отличались старательной, изящной обработкой и имеют большую художественную ценность [Заволоко 1966: 86]. Однако «поморские» изделия редко встречаются у старообрядцев в Польше: большинство имеющихся у них литых иконок датируется XIX в. и происходит из мастерских Преображенского кладбища или других старообрядческих центров. Во времена игуменства Павла Прусского иконы отливались и в Войновском монастыре: все они не могут сравниться с искусными изделиями, произведенными когда-то выговскими мастерами.

Фото 15. Войново. Женщины, несущие икону во главе погребальной процессии

На иконах, распространенных у старообрядцев в Польше, чаще всего изображены фигуры Божьей Матери или св. Николая. Среди образов Богоматери преобладают иконы «Богоматерь Владимирская» и «Богоматерь Казанская», наиболее почитаемые в России [Снессорева 1891: 237–252, 306–311]. Интересно, что 1909 г. римско-католический священник Маньковский лично убедился в том, что проживающие на Мазурах старообрядцы «почитают Матерь Божию Ченстоховскую и не хотят даже слышать о том, что можно, как лютеране, отказаться от ее культа» [Mańkowski 1912: 14, 23]. Воспоминания ксендза Маньковского интересны еще и в связи с тем, что у старообрядцев в иных регионах Польши Ченстоховская икона Божией Матери не была известна, в отличие от православных, которые до сих пор уверены в том, что, прежде чем икона во второй половине XIV в. была привезена в Ченстохову, она находилась в православных руках [Translacio tabule 1960: 196–204; Снессорева 1891: 179–181], и поэтому почитают ее по-прежнему, хотя и не так, как другие иконы Богоматери [Бухович 1969: 18–23].

Св. Николай (св. Никола) пользуется особым почетом у старообрядцев, и поэтому иконы с его изображением были широко распространены в их среде. Еще в 1839 г. М. Герсс утверждал, что эту икону можно увидеть в любом доме. Старообрядцы чтили в св. Николае не только своего покровителя, а покровителя всей России, поскольку, по их мнению, он заботится о том, чтобы поля давали урожай, и опекает тех, кто в дороге [Tetzner 1918/15: 242; ср.: Вознесенский / Гусев 1899].

Среди икон с изображением Христа наиболее почитаемым был образ Спаса Нерукотворного, который представляет собой лик Христа на полотне (убрусе). Старообрядцы считают, что это наиболее точное изображение Спасителя, которое он оставил людям, а святой лик остался запечатленным на полотне, когда Иисус вытер им лицо [Tetzner 1908/8: 119; об этом шире: Заволоко 1968: 75].

Интересная, хотя и плохо сохранившаяся старинная икона находится в моленной в Водилках. Это «Господь Вседержитель». На иконе Христос изображен, как византийский император, сидящим на великолепном золотом троне с высокой квадратной спинкой, украшенной орнаментом. Голова Христа окружена блестящим огненным нимбом.

Много ценных икон хранилось в моленных в Войнове, особенно в монастырской, хотя 29 апреля 1970 г. часть из них приобрел Музей Вармии и Мазур в Ольштыне в силу закона от 15 февраля 1962 г. об охране памятников культуры и о музеях. Монахини не позволяли исследовать иконы, можно было только посмотреть на них через остекленные двери из притвора, в лучшем случае они позволяли войти внутрь моленной, чтобы приблизиться к ним. Бесспорно, старообрядческие моленные были и остались своего рода сокровищницами древнерусских икон[42].

В. Кресты. У старообрядцев, так же как и у других христиан восточного обряда, кресты относятся к предметам особого символического культа. С точки зрения их практического использования кресты можно разделить на две основные группы: кресты, замонти-рованные стационарно, и переносные кресты.

Фото 16. Металлический крест-распятие

Стационарные кресты крепятся на фронтоне и куполах моленных, в окнах и над окнами, а также на кладбищах. Их можно увидеть над воротами и дверями, ведущими в здания и помещения, связанные с отправлением религиозного культа.

Переносные кресты – это в основном распятия. Они есть в каждой моленной и в каждом старообрядческом доме, где живут верующие люди. Кресты эти небольшого размера и, так же как иконы, имеют символическое значение. К этой же группе следует отнести и маленькие крестики, т. н. нательные или тельные кресты, которые каждый младенец получает во время обряда крещения.

Иной вид крестов – это плоские кресты, выступающие только в виде дополнения на фресках, иконах, богослужебных книгах или на всевозможных покровах и монашеских одеждах. Старообрядцы считают, что эти кресты «освящают» данный предмет.

Стационарные кресты изготавливаются главным образом из дерева. Дерево считается наиболее подходящим материалом, поскольку, как говорят старообрядцы, именно на деревянном кресте умер Иисус, а его распятие еще в Ветхом Завете предсказал пророк Исаия, указав, что крест Спасителя будет сделан из трех видов дерева: кипарисового, кедрового и фигового [Екимов 19306: 47].

Особое значение у старообрядцев имели деревянные кладбищенские кресты. До сих пор их ориентируют на восток, ставя в ногах умершего, т. е. так же, как в самом начале христианства на Руси. Крест на могиле оставался до тех пор, пока не перегнивал и не падал от старости на землю. Поднимать его было нельзя, тем более нельзя было его забирать или сжигать. В Галкове рассказывали, что когда один из односельчан сжег принесенный с кладбища крест, на него посыпались несчастья одно за другим.

Кресты, вытесанные из камня, у старообрядцев Польши встречаются редко. Один такой крест находится неподалеку от Онуфриева на месте прежнего монастыря, в лесу, и относится к старейшим сакральным памятникам старообрядчества в Мазурском регионе.

В межвоенные годы на Сувалкско-Сейненских землях и в Августовском повяте на старообрядческих кладбищах стали появляться кованные вручную металлические кресты, украшенные разного рода орнаментами. В этом сказалось влияние местных польских традиций. После Второй мировой войны на кладбищах все чаще появляются кресты или памятники из кирпичной кладки, и это явление наблюдается во всех старообрядческих колониях в Польше.

Распятия, имеющиеся в моленных и в домах старообрядцев, проживающих в Польше, не местного производства, а привозные: их заказывали в России, в Латвии (в Риге) или в Вильне, а может быть, покупали у странствующих монахов или других старообрядцев, профессионально занимающихся распространением предметов религиозного культа в местах проживания братьев по вере. Большинство крестов было куплено во второй половине XIX в. и изготовлено методом литья из латуни или другого сплава. Старики утверждали, что до последней войны многие из зажиточных старообрядцев имели серебряные или позолоченные кресты, некоторые, возможно, даже золотые. На распятиях фигура Христа или выгравирована, или нарисована. В этом отношении старообрядцы следуют древнему правилу, распространенному на Руси и обязующему прежде также католиков [Jamiołowski 1878: 465].

Фото 17. Деревенское кладбище в Войнове. Деревянный могильный крест с традиционными надписями

Нательные крестики изготавливались на месте. Во время игуменства Павла Прусского их изготавливал Войновский монастырь [Субботин 1868/7: 6], а позже, до самого начала Второй мировой войны – один из местных старообрядцев, Парфен Врубель <Е. Крассовский в письме к автору от 19 января 1965 г. и 4 июля 1967 г> Еще недавно было абсолютно недопустимо, чтобы какие угодно предметы, связанные с религиозной практикой, а значит, и кресты, мог производить для старообрядцев иноверец. При этом техническая сторона производства крестов никогда не была для них проблемой.

Для старообрядцев существенна была форма креста. Они полагают, что крест, на котором была распят Спаситель, состоял из столба, перекладины, к которой были пригвождены руки Христа, подножия, к которому были прибиты ноги, и дощечки («титла») с надписью, помещенной над головой распятого. Поэтому только такой крест, восьмиконечный (осмиконечный), они признают единственно правильным и настоящим, а все другие считаются еретическими или не имеющими ничего общего с христианством. Четырехконечный крест не представляет для них символа страстей Христовых, такого креста старообрядцы не признают, называя его «латинский крыж» (не крест!), и утверждают, что «латинники» раньше тоже пользовались восьмиконечным крестом [Przegląd Katolicki 1868: 265–268; 293–296; 330–332].

Стационарные кресты старообрядцы изготавливают из обтесанного или опиленного дерева. Как правило, такой крест состоит из столба, в который врезаются две перепендикулярные перекладины и одна под углом, наискось. Верхняя и нижняя (косая) перекладины по своей длине равны каждая половине средней перекладины. Характерной чертой крестов, поставленных на моленных, является большая длина средней перекладины, которая к тому же находится несколько ближе к верхней перекладине, чем обычно, т. е. кресты на старообрядческих церквях отличаются от крестов, которые ставятся на православных церквях.

Переносные кресты-распятия состоят из двух восьмиконечных крестов, положенных один на другой и отличающихся размером. Больший крест символизирует Вселенную и является фоном для меньшего, представляющего собой собственно распятие. На самом верху большего креста, над титлом, помещено изображение Спаса Нерукотворного; под ним, на титле, изображены два склонившихся низко ангела, держащих в руках «убрусы». Под титлом большего креста начинается малый крест, на котором согласно древнему образцу, признанному старообрядцами единственно верным и сохраняемому без изменений, представлена фигура распятого Христа. Голова Спасителя слегка наклонена вправо, руки расположены горизонтально и образуют прямую линию с ладонями, обращенными наружу, и выпрямленными пальцами. По мнению старообрядцев, выпрямленные руки Христа (он как будто висит в воздухе) должны подчеркивать то, что он был не простым смертным, а Богочеловеком. Колени Христа слегка согнуты, стопы развернуты и поставлены почти под прямым углом, так, как в позиции стоя, а левая стопа несколько отодвинута в сторону. Изображенный таким образом Христос, несмотря на то что обе его стопы прибиты гвоздями, производит впечатление стоящего на подставке (на косой перекладине), которая своим правым концом поднимается вверх. Длинная перекладина меньшего креста находится внутри перекладины большего. Перекладины меньшего креста несколько короче перекладин большего, на которых в верхних углах с правой стороны изображено солнце, а с левой – луна. В центральной части большего креста и на его подставке видны контуры иерусалимских храмов, и таким образом фигура Христа оказывается распростертой на фоне города. Кроме того, возникает впечатление, что малый крест врастает в землю. Внутри его (на большом кресте), под стопами Иисуса изображен череп, который символизирует первородный грех и его искупление, поскольку старообрядцы утверждают, что Христос был распят на том самом месте, где был похоронен первый человек, Адам, и стекающая кровь Христа очистила его от греха. Изображение черепа встречается не только на распятиях – очень часто оно появляется также на могильных крестах, хотя только на кладбищах в мазурской колонии старообрядцев.

Очень важны были также надписи, которые наносились на кресты, и, как известно, в XVII–XVIII вв. между поморцами и федосеевцами велась по этому поводу бурная полемика. В настоящее время на крестах у старообрядцев в Польше можно встретить только такую надпись, которая была повсеместно распространена в России до середины XVII в.:  – Царь славы Исус Христос сын Божий [Николаева 1960; 1968; Постникова-Лосева 1968: 160, 170]. Эта надпись считается главной и основной, при отсутствии которой (так же, как и при отсутствии образа Спасителя), хотя восьмиконечный крест и представляет собой символ страстей Христовых, поклонов перед ним не кладут.

Надписи на распятиях имеют определенный порядок. На малом кресте в титле находятся сокращения , на нимбе вокруг головы Христа – три буквы: t, о и н. Значение этих сокращений старообрядцы объясняют следующим образом: – «от небес сошед Господь наш Исус Христос и пришед к июдеям»,  – «они же его не прияша» и  – «на кресте распяша». Под косой перекладиной малого креста видны четыре буквы: (Место Лобное) и  (Раба Божия). На большем кресте и надписей больше. В верхней части титла находится надпись нерукотворенный, между ангелами – ; по углам нижней части титла справа – , а с левой – ; на перекладине справа около нимба над головой Христа – , слева – ; с обеих сторон средней перекладины с правой стороны – , а с левой – . В самом низу перекладины находится целая фраза: . Под перекладиной расположены буквы , первая буква слова коше ‘копье’, и , первая буква слова трость, – наименование Орудий Страстей Христовых. Над косой перекладиной малого креста помещена надпись , т. е. ‘победитель’. Две буквы находятся также под косой перекладиной большого креста: первое  – от слова гора и второе  – от слова «Голгофа». Еще два буквы помещены в самом низу большого креста под черепом:  (голова) и  (адамова).

Нательные кресты также имеют определенную форму, причем различаются мужские и женские кресты. Мужской крест – четырехконечный, и на нем вырезается или гравируется восьмиконечный крест. Женские кресты по форме похожи на звезду, и это, по мнению старообрядцев, напоминание о том, что женщина зависит от мужчины, как некоторые планеты-звезды от Солнца, которое дает свет и тепло этим планетам [Екимов 1930в: 49–50]. Егор Крассовский <в личном письме от 4 июля 1967 г> писал мне о том, что старообрядцы в Польше чаще всего носят нательные кресты, которые имеют следующие размеры: высота 2,3 см, ширина 1,5 см, и еще 1 см высота ушка вытянутой формы, через которое продевается тесемка. Тесемка, на которой носится нательный крест, называется гайтаном и имеет определенное символическое значение. Она должна напоминать крещеному верующему о том, что он принял на себя обязательство быть слугой и рыцарем Христа. Старообрядцы считают неприемлемым, чтобы крест висел слишком низко, на самом животе, а также следует его снимать во время полового сближения супругов. На внешней стороне креста находятся надписи, которые обычно наносятся на все кресты, а на внутренней стороне, прилегающей к телу, написано следующее:[43].

На кладбищенских крестах старообрядцы также размещали упомянутые выше надписи, однако в настоящее время они стали отличаться. Например, на Мазурах, за некоторыми исключениями, надписи выглядят так же, как и на распятиях (), а в Белостокском воеводстве принята краткая надпись: , т. е. пишутся только первые буквы слов. На мазурских кладбищах на внешней стороне креста можно встретить надписи, сделанные по заказу родственников покойного, как, например, такая (на кладбище в дер. Войново): ТИХО ЛИСТЬИ НИШУМИТИ. МОЕВО СЫНА НИКОЛУ М НИБУДИТЕ. ОНЪ СПИТ ПОДСИМ КРЕСТОМ ВЕЧНЫМ СНОМ. Следует предположить, что на появление эпитафий подобного рода значительное влияние оказали традиции местных мазуров-лютеран, которые довольно часто помещали эпитафии на нагробных памятниках, с той только разницей, что это были стихи из Священного Писания.

Г. Церковная утварь.

Кадильница (кацея) – вид сосуда, изготовленного из металла, округлой формы. Кадильница состоит из трех частей: прикрепленной к подставке нижней, в которую вкладываются горящие угли с ладаном; прикрепленной к ней длинной деревянной ручки и крышки с крестом на верху и отверстиями, через которые выходит дым (фимиам). Старообрядческая кадильница принципиально отличается от более поздней, используемой по сей день в богослужениях Русской православной церкви, которая представляет собой сосуд, подвешенный на 3–4 цепочках. По мнению старообрядцев, висячей кадильницей могут пользоваться только священники и дьяконы.

Кадильница служит для каждения во время молебна мест, которые почитаются святыми. По причине отсутствия настоящего ладана (затвердевшей смолы с запахом ванили), называемого «росным» и получаемого из живицы деревьев, произрастающих на Ближнем Востоке, в Африке или в Индии, старообрядцы использовали для каждения благовонные смолы лиственницы, кедра или сосны. Лучше всего подходила для этой цели кедровая смола, позже использовалась лиственничная, которая дает белый дым. Хуже всего была смола сосновая, потому что при ее использовании из кадильницы исходит черный дым. В настоящее время в Польше почти все старообрядцы используют при отправлении богослужений настоящий ладан, который они получают от родственников, проживающих на Западе.

Фото 18. Кадильница-кацея

У старообрядцев-беспоповцев кадить в моленной имеет право только наставник или тот из прихожан, кого он на это благословит; в частных домах обычно кадит старший член семьи. О курении фимиама говорится еще в Ветхом Завете, а в Новом оно было введено апостолами. Старообрядцы придают ему большое значение, поскольку считают, что сжигаемый ладан очищает воздух и отгоняет злые силы, а кроме того, символизирует Святой Дух. Некоторые полагают, что сама кадильница символизирует человеческую сущность Христа, наполняемую во время каждения огнем Божества. Каждение представляет собой определенную форму молитвы. В кадильницу нельзя класть ладан, пока не разгорятся угли, – подобно тому, как должен поступать приверженец «старой веры»: сначала воспламенить свою душу мыслью о Боге и только потом приступить к молитве. Старообрядцы утверждают, что, подобно кадильнице, в которую не может попасть скверна и которая наполняется только огнем и ладаном, уста человека не должны произносить ни одного злого слова, только святые, правдивые и хвалебные слова.

Прежде по способу каждения можно было определить толк, к которому принадлежала та или иная старообрядческая община. Федосеевцы кадили иконы «крестообразно», т. е. сначала сверху вниз, а потом поперек – слева направо. Филипповцы только поднимали кадильницу на уровень иконы, и иногда некоторые их наставники чертили ей малый круг. При приближении наставника с кадильницей в руках присутствующие в моленной должны были вынуть из-под одежды висящие на шее нательные кресты, чтобы наставник их окадил. Филипповцы считали, что крестообразно кадить имели право только рукоположенные священники [Архимандрит Павел 1885/7: 433]. В настоящее время все старообрядцы, проживающие в Польше, повсеместно кадят крестообразно, что подтверждает их историческую принадлежность к федосеевскому согласию.

Свещи (свечи). Свечи для старообрядцев являются очень важным предметом, необходимым при совершении любых религиозных действий: молитв, обрядов и празднеств. Свечи предназначены не только для освещения – они прежде всего выполняют символическую функцию жертвы, приносимой во время покаянных или благодарственных молитв, поэтому следует обходиться со свечами благоговейно. Во время богослужения нельзя позволить иноверцу держать свечу, даже если этот иноверец – ближайший родственник [Протокол съезда 1955: 3]. Обычно старообрядцы отказываются продавать свои свечи иноверцам, но если уже это случится, то будет выражать чрезвычайное уважение к покупателю с их стороны.

По мнению старообрядцев, свечи, принесенные в жертву Богу, должны быть необыкновенно чистыми, и таковыми они считают только те свечи, которые сделали сами из пчелиного воска. При этом они говорят, что лучше принести маленькую свечу из чистого воска, чем большую с какими-либо примесями. Кроме того, принесение иной свечи, неправильной, означает «Каинову жертву», т. е. обман Бога, который, как они считают, принимает жертвы не для того, что они ему нужны, а для того, что ожидает от людей выражения благодарности именно таким образом. У старообрядцев существует два вида свечей: религиозные, которые они называют «свещами», и светские (содержащие примеси), т. е. свечи, которые служат для освещения домов или хозяйственных помещений.

Во всех старообрядческих центрах в Польше способ производства свечей практически одинаков. Они изготавливаются способом «сучения», «обливанные» свечи для старообрядцев неприемлемы, хотя бы потому, что способ их изготовления связывался у них с поливанием новорожденного во время обряда крещения, а такое крещение старообрядцами не признается и не считается таинством. Процесс изготовления свещей начинается с того, что воск ножом и молотком разбивается на маленькие кусочки. Затем растапливается в предназначенной специально для этой цели емкости, при этом надо следить, чтобы он не закипел. После того как с поверхности растопленного воска будут собраны вытопившиеся инородные фрагменты, жидкий воск выливают на дощечку и месят руками. На вымешанный и расплющенный воск, предназначенный для изготовления одной свещи, кладут т. н. бумажную светильню, т. е. волокнистую, слабо скрученную, довольно толстую хлопчатобумажную нить – фитиль. Потом свеча сворачивается, а фитиль закатывается внутрь. Сформованную свещу для придания ей гладкости прокатывают специально предназначенной дощечкой из твердого дерева, которая для удобства пользования иногда имеет и рукоятку. После того как свеча сформована, для придания ей соответствующего вида нижняя ее часть обрезается, а верхняя заостряется. Толщина и длина свещей бывают различными, в зависимости от того, где свеща будет поставлена и каковы финансовые возможности покупателя. Старообрядцы не отбеливают своих свечей, они остаются натурального желтого цвета. Описанная выше технология изготовления свечей довольно примитивна и была известна уже в средневековье, однако она требует определенных навыков и умений. Свещи делают как мужчины, так и женщины. В Габовых Грондах свещи изготавливал наставник Варфоломей Филиппов, а в Войнове – Анна Еремин и монахини в монастыре.

Согласно традиции, старообрядцы ставят зажженные свечи у иконы Христа на уровне его груди, а у иконы Богоматери или святых на уровне лица. В связи с этим свечи ставятся не на подсвечниках, как это делается обычно в православных или католических церквях, а прикрепляются к специальным жестяным дискам, которые установлены на полках, где стоят иконы. Такое размещение свечей позволяет поднимать их огонь на нужную высоту по мере того, как свеча сгорает. Возможно, оно связано также с правилами безопасности, поскольку горящая свеча могла бы упасть на книгу или икону. Подсвечники, такие же, как и в других христианских церквях, находятся только в паникадилах. Свечи гасятся также по установленным правилам, однако ни в коем случае нельзя дуть на свечи, поскольку это было бы равноценно их оплевыванию. Для гашения свечей старообрядцы пользуются определенного вида щипцами, а свечи большего размера и фитили лампад, которые закреплены в постоянных местах, гасятся специальными колпачками.

Фото 19. Лестовка

Лестовка (лесенка). Старообрядческая лестовка, иначе называемая вервицей, выполняет функцию современных четок, служит молящемуся для определения числа повторенных молитв или предписанных поклонов. Лестовка содержит целый ряд символов. Старообрядцы говорят, что человек, передвигая пальцы вверх по валикам лестовки при произнесении молитв, возносится духом по лестнице от Земли к Небу [Екимов 1930 г: 50], поэтому использование лестовки обязательно для каждого правоверного христианина, а кроме того, соответствует Уставу, поскольку эта традиция уходит корнями в раннее христианство. Согласно довольно широко распространенному мнению, лестовку ввел Пахомий Великий из Фиванского монастыря в Египте, предназначив ее для неграмотных монахов, которым рекомендовал пользоваться лестовкой для самоконтроля при произнесении предписанного количества Иисусовой молитвы, единственной, им известной, причем чтение молитвы сопровождалось совершением соответствующего количества поклонов. Затем использование лестовки стало популярным в широких кругах верующих и моление «по лестовке», или «по вервице», стало всеобщим. Старообрядцы полагают, что современная лестовка совершенно иная, чем та, древняя (фиванская) [Михайлов 1928: 28]. В Русской православной церкви уже никто не пользуется четками, кроме монахов. В Польше исключением являются некоторые прихожане православного прихода в Войнове, которые, особенно если это единоверцы, приходят в церковь с четками. У старообрядцев, наоборот, лестовка по-прежнему имеет большое значение, особенно в ходе богослужений при многократном повторении рефрена «Господи, помилуй» или совершении поклонов, которые у старообрядцев – так же как в XVI–XVII вв. в России – являются неотъемлемой частью молитвы, особенно во время постов [Рущинский 1871: 48–49]. Лестовку держат в левой руке, пальцы которой складывают так же, как на правой руке, когда осеняют себя крестным знамением.

Лестовка изготавливается из кожи или ткани. Она состоит из ряда параллельно уложенных небольших валиков (ребрышек), называемых бобочками или зубцами, которые, примыкая друг к другу, образуют нечто типа тесьмы, т. н. корешок. Концы корешка соединяются, образуя замкнутое кольцо. В том месте, где соединяются оба конца, прикрепляются своими вершинами четыре попарно сшитых и уложенных парами треугольных кусочка кожи или ткани, которые называются лапостками (лепестками). Четыре лапостка символизируют четверых евангелистов, а обшитые края лапостков – евангельское учение. Одна пара соединенных между собой равнобедренных треугольников, часто обшитых тканью другого цвета, вложена своей вершиной между двумя сложенными верхними треугольниками так, что основания этих двух пар треугольников оказываются расположенными параллельно друг другу. Вершина нижней пары треугольников соединяется внутри шнурком с концами корешка. На этот шнурок нанизано 7 маленьких кружков, называемых передвижками, – они символизируют 7 святых таинств. Старообрядцы объясняют, что они скрыты так же, как скрыты таинства в евангельской науке. Корешок состоит из четырех различающихся по длине частей, которые отделены друг от друга тремя валиками значительно большего размера, представляющими собой символ Святой Троицы и расположенными по одному между частями корешка. Первая из частей содержит 12 бобочков и символизирует 12 апостолов, ходивших по земле вместе с Христом. Вторая часть содержит 33 бобочка, символизирующих годы, прожитые Христом. Третья часть насчитывает 17 бобочков – это количество пророчеств о Христе, и, наконец, последний фрагмент корешка содержит 38 бобочков, которые соответствуют 38 неделям, периоду, когда Христос находился в лоне Богоматери от зачатия до рождения. Некоторые лестовки в этой части вместо 38 имеют 40 бобочков, что связывается с сорокадневным постом и искушением Иисуса Христа сатаной в пустыне [Михайлов 1928: 8]. Потом следует пустое место без валиков, которое символизирует Землю. Кроме перечисленных выше, на корешке над лапостками (перед пустым местом) есть еще 6 бобочков, по три с каждой стороны. Эти шесть валиков вместе с тремя большими, находящимися выше, представляют собой символы 9 чинов ангельских, или пребывание Христа в лоне Богоматери в течение девяти месяцев [Сказание о лестовке 1908: 3]. Таким образом, полная лестовка состоит из 109 или – реже – 111 бобочков.

Теперь среднее и младшее поколение старообрядцев в Польше уже не знает символического значения отдельных частей лестовки. Только старшие еще о нем помнят, однако и они не могут сказать, откуда происходят символы лестовки. Это означает, что в старообрядческой среде в Польше средневековый догматический текст неизвестного происхождения «Сказание о лестовке», который до сих пор встречается в старообрядческих рукописных сборниках [Соколов 1900: 122], не был широко известен.

Так же все реже в последние годы можно увидеть старообрядца, направляющегося на службу в моленную с лестовкой на руке. Только наставники и их помощники по-прежнему с ней не расстаются. Большое количество лестовок, иногда чрезвычайно искусно сделанных, было погребено вместе с умершими в качестве обязательного элемента похоронного убранства. Лестовка должна надеваться покойному на левую руку около локтя, и этот обычай по-прежнему жив. Выезжая из Польши за границу навсегда, старообрядцы обязательно берут с собой свои лестовки, чтобы в смертный час иметь их при себе.

Еще совсем недавно глава семьи, отец, собирал всю семью, особенно в праздничные дни, для утренней молитвы «по лестовке». Лестовкой родители наказывали своих детей за непослушание. Наставник в моленной тоже наказывал лестовкой детей за неаккуратную прическу или стрижку волос, за неправильное поведение во время богослужения. Лестовка использовалась при совершении покаянных поклонов и в период Великого поста, когда каждый старообрядец обязан был «отмолить» по около 10 лестовок (совершить 952 земных поклона). Если же кто-либо не сделал этого дома, то шел в моленную и в ночь со среды на четверг на пятой неделе Великого Поста, когда читался Великий покаянный канон преподобного Андрея Критского, совершал положенные ему поклоны. Это называлось стоянием Марии Египетской. Если же у кого-либо не было времени, чтобы «отмолить поклоны», то это мог сделать за него за определенное вознаграждение другой член общины <как сообщал Е. Крассовский в письме от 20 сентября 1967 г> В настоящее время этот обычай распространен только у наиболее глубоко верующих старообрядцев преклонного возраста. Молодежь избегает совершения поклонов, а потому и лестовка становится им не нужна. Старики, упрекая за это молодежь, жалуются, что «теперь молодые ленятся дать Богу отсчитанное на лестовке, хотя от Бога берут без меры».

Лестовка является предметом художественного творчества для молодых староверок и монахинь. Лапостки покрывают затейливыми узорами, выполненными нитями или бусинками. Самые красивые лестовки можно еще найти у старообрядцев на Мазурах, где до недавнего времени в монастыре изготавливалось большое их количество.

Лестовка, тканная из бисера. Очень интересным представляется способ изготовления лестовок из бисера. Для тканья бисером использовались две небольшие дощечки с 12 отверстиями. Дощечки прикреплялись к неподвижному предмету, например к подоконнику, через отверстия протягивались нити, а их концы ткачиха привязывала к своему поясу. Затем с помощью иглы на нитку нанизывалось 12 бисеринок, которые потом вкладывались между нитками, протянутыми через дощечку. При каждом нанизывании бисеринок ткачиха поворачивала дощечку, и бисеринки прикреплялись плотно одна к другой, создавая ленту. Каждые три ряда бисеринок соединялись с первым рядом, и таким образом на полотне образовывались валики (бобочки) из бисера. Этих валиков должно было быть, естественно, 109 или 111. Для изготовления разделительных (больших) бобочков использовались более крупные бисерины или бисер другого цвета. Треугольные лапостки изготавливались из кусочков картона, обтянутого бархатом или шелком, а потом искусно вышивались, иногда даже золотыми нитями. Края лапостков отделывались цветной или золотой тесьмой, на которую иногда нашивались пайетки (блестки). Такие шитые золотыми нитями лестовки еще до сих пор имеют монахини в Войновском монастыре, но молятся с этими лестовками только во время больших праздников. Лестовки с золотым шитьем изготавливала монахиня Анафролия, которая прибыла в Войновский монастырь из центральных областей России. Золотошвейному искусству она обучилась еще в Москве, на Преображенском кладбище. Для изготовления лестовок для менее зажиточных старообрядцев не использовались такие дорогие материалы, и они не так искусно отделывались. На тканые, чаще всего из пряжи, узкие полоски материала нашивались бисеринки по 6–7 в каждом ряду. Каждый ряд бисера образовывал валик (бобочек). Одна из множества лестовок Анны Еремин из Войнова сделана из красной шерсти. На шнурок нашиты ряды маленьких белых бисеринок. Большие валики сделаны из несколько более крупного белого, голубого и красного бисера. Лапостки сшиты из темно-красного бархата и вышиты шелковыми цветами, края обшиты шнурком золотого цвета и пайетками.

Кожаная лестовка. Лестовка из кожи похожа на бисерную лестовку. Из кожи изготавливается только один корешок, а треугольные лапостки такие же, как и у лестовок, вытканных из бисера. Корешок состоит из соединенных между собой кожаных бобочков, которые укрепляются вклеенными внутрь маленькими деревянными прутиками, служащими для сохранения формы валиков и предохраняющими их от деформации. Корешок представляет собой два протянутых один через другой куска кожи, заканчивающихся внизу описанными выше бобочками. Через надрез в коже протягивался очередной кусок, при этом валик с деревянным прутиком через отверстие не протягивался. Так создавалась внешняя поверхность корешка, образованная параллельно уложенными валиками. Внутренняя поверхность имела вид плетеной косы. Так же как в лестовке из бисера, на кожаном корешке на определенном расстоянии размещаются валики несколько большего размера, которые облегчают ведение счета.

Подручник. Подручник представляет собой плоскую прямоугольную подушку, к которой с внешней стороны часто пришивается ручка-ленточка. Подручник необходим для совершения т. и. земных поклонов, главным образом, во время службы, а также во время поста. Земные поклоны – это обязательный элемент религиозного ритуала старообрядцев. Совершение земных поклонов является одной из наиболее древних традиций православной церкви, которая сложилась еще до Никоновской реформы и в настоящее время сохранилась только у старообрядцев. При совершении земного поклона молящийся падает на пол на колени, опираясь ладонями на подручник, и, склоняя голову, слегка прикасается к рукам. Подручник предохраняет ладони от загрязнения, поскольку пальцы, которыми творится крестное знамение, должны быть чистыми. После совершения поклона подручник складывается вдвое так, чтобы ленточка-ручка была видна сверху. Прежде молящиеся строго придерживались правила, чтобы руки не прикасались к той стороне подручника, которая лежала на полу. Недопустимо было также садиться на подручник.

В Русской православной церкви со времен издания патриархом Никоном в феврале 1653 г. распоряжения, т. и. памяти, в котором он ограничивал совершение земных поклонов, подручник постепенно вышел из употребления, потому что оказался ненужным. Введенного Никоном коленопреклонения (стояния на коленях вместо поклонов до земли) старообрядцы не признали. Одни считали, что коленопреклонение есть не что иное, как подражание воинам Пилата, которые издевались над Христом, стоя перед ним на коленях. Другие доказывали, что в такой позе молиться нельзя, потому что негоже им, правоверным, подражать «латинникам». Точка зрения старообрядцев, проживающих в Польше, по этому вопросу в принципе не отличается от высказываний, отмеченных иностранцами, посещавшими Россию в XVI–XVII вв. [Рущинский 1871: 47–48].

Подручники, так же, как и лестовки, искусно украшались молодыми староверками и монахинями. Яркие кусочки материала сшивались, а потом составлялись, образуя покрытие толстого (2–4 см) слоя шерсти или другого материала. Особенно старательно украшалась ленточка-ручка, на которой вышивались цветы и узоры из бисера. Подручники известной старообрядческой художницы Макаровской из Войнова изготавливались размером 38 см в длину и 36 см в ширину, ручки длиной 15 см и шириной от 2 до 5 см.

В отличие от лестовок, подручники после службы или молебна оставались в церкви. В Войнове, возможно, так же как в евангелических мазурских церквях, старообрядцы в моленной поставили напротив алтаря лавки и именно на них кладут подручники. Таким образом, оставленный на лавке подручник определяет место члена общины, приходящего на богослужение. В других населенных пунктах, где лавки в моленных стоят, в основном, вдоль стен, старообрядцы также оставляют на них подручники, но место, где оставлен подручник, не считается за ними закрепленным. Интересно, что подручники, которые в настоящее время используются старообрядцами в регионе Белостока, представляют собой точные копии тех, которые я видел в 1968 г. у рижских старообрядцев или у поповцев на Рогожском кладбище в Москве. Они только несколько меньших размеров и на них нет ручек. Зато подручники старообрядцев, проживающих в регионе Мазурского поозерья, такие же, какие используют старообрядцы-беспоповцы с Преображенского кладбища в Москве. Сходство подручников является еще одним свидетельством важности и долговременности влияния Преображенского кладбища на колонию старообрядцев на Мазурах, которое не заметно в такой степени в других регионах Польши.

Глава VII

Элементы традиционной материальной культуры

Строительство жилищ. Новые поселения старообрядцы обычно начинали строить главным образом в безлюдных местах. Это соответствовало их религиозным представлениям, поскольку они говорили так: «Церковь Божия ушла в пустыню» [Кузнецов 1872: 492], а значит и они должны были следовать за нею и там селиться. Сразу же после подписания договора переселенцы начинали подготавливать землю под посевы. В пуще или в лесу они зимой вырубали деревья, потом корчевали пни, удаляли корни, а затем обычной сохой или плугом пахали, бороной из еловых веток разрыхляли почву и сеяли зерновые [Schulz 1833: 668; Лясковский 1932: 69]. В силу необходимости их жилища носили временный характер и устраивались в виде «завалин» или «зимниц», т. е. обычных ям-землянок, которые повсеместно строили себе русские лесорубы [ср.: Titius 1864–1866/Х: 21; Tetzner 1899: 182]. Подробное описание землянки можно найти в книге П. Мельникова (Андрея Печерского) «В лесах» (кн. 1) [Мельников 1958: 216–217]. По окончании полевых работ поселенцы приступали к строительству настоящего дома, при планировке которого учитывался религиозный фактор, т. е. жилое помещение должно было быть достаточно просторным, чтобы в восточном углу оставалось место для размещения предметов религиозного культа.

На Мазурах только наиболее зажиточные старообрядцы строили себе дома из опиленного или обтесанного бруса, потому что такой материал стоил дорого. Более бедные, составлявшие большинство, строили дома из круглых бревен, и притом «толокою», т. е. все община помогала тому, кто строился. Помощь могла выражаться в разных формах: одни предлагали свою работу, другие предоставляли лошадей или давали взаймы денег (<информация Е. Крассовского из писем от 14 февраля и 20 декабря 1964 г>).

Из всех древесных пород чаще всего использовалась сосна и лиственница, а там, где землевладельцы не вводили никаких ограничений на вырубку деревьев, в качестве строительного материала использовалась также древесина дубов и вязов. Зачастую единственным орудием труда строителей был топор, а старообрядцы в деле строительства были настоящими мастерами.

Фото 20. Водилки. Старообрядческое хозяйство. На первом плане – баня

Обустраиваясь на территориях современной Польши, они сохраняли характерные черты русских деревянных построек. Построенные переселенцами дома напоминали старинные северновеликорусские жилища, известные также на белорусских территориях [ср.: Moszyński 1967: 560]. Дома старообрядцев в плане представляли собой прямоугольник. Самым простым типом жилища была изба-пятистенка с широким фасадом, состоявшая из двух помещений: довольно просторных холодных сеней, из которых вела дверь в жилую комнату, отапливаемую варочной печью. Кроме входной двери, в сенях находилась также деревянная лестница, ведущая на чердак, стационарная или переносная. Самые бедные поселенцы часто строили четырехстенные избы, с одним помещением, без сеней, которые иногда пристраивались позже. Такие жилища можно еще увидеть в Боре и в Габовых Грондах, потому что вернувшиеся домой после войны старообрядцы не имели средств на постройку более просторных и более удобных изб. Однако наиболее распространенным типом жилищных построек были избы, состоявшие из трех помещений. Они строились довольно характерным образом, т. е. так, что общей крышей покрывались два отдельных сруба, соединенные между собой просторными сенями. В одних постройках над сенями и жилыми помещениями укладывали общий потолок, в других над сенями вообще не было потолка. Таким образом была построена старая изба Шляхцица в Пясках, сгоревшая 20 лет назад. Этот тип постройки представляет также находившаяся до 1972 г. в центре Войнова старая изба наследников Тихомирова и Йороха. Так же строили свои дома старообрядцы в Литве или в окрестностях Великих Лук [ср. Ганцкая 1954: 48–49; 1955: 48–49; Moszyński 1967: 566–570]. Длина постройки составляла 15,9 м, а ширина – 5,4 м. Одно из жилых помещений (5,7 х 5,4) было несколько больше другого (5,2 х 5,4), сени были практически такого же размера, как и жилые помещения (5 х 5,4). При строительстве домов такого типа фундамент не подводился, иногда бревна укладывали на каменной кладке (подмурке). Изба в Войнове была построена на известковых и гранитных валунах, причем по углам подмурка лежали камни внушительных размеров. Бревна в обоих срубах были соединены в углах в обло («на облай»). Высота стен, сложенных из 10–12 венцов, составляла 2,7 м. Оба сруба были соединены каркасной стеной, причем в вертикальных несущих балках, которые старообрядцы на Мазурах называли штендарами (нем. Stander) или сталопами, пазы делались только с одной стороны, а с другой они опирались на торчащие концы угловых бревен. «Однокрылые» входные двери делались небольшими, размером 1 х 1,45 м, а двери, ведущие из сеней в жилые помещения, были несколько большего размера. В каждом из жилых помещений было по три окна: по два – на улицу и по одному в боковых стенах. Размер окон составлял 0,72 х 0,9 м. Два маленьких окна находились также в сенях. Одно, прямоугольной формы, выходило на улицу, а другое – в два раза меньше – во двор. Эти окна в русской терминологии называются «волоковыми» [Ащепков 1953: 141; Маковецкий 1962: 145–146, 258], они вырезаются из половин двух прилегающих одно к другому бревен и изнутри закрываются деревянной задвижкой.

Потолок укладывался на типичной для великорусского жилища потолочной балке, называемой матицей, которая врубалась в 9-й или 10-й венец, который назывался охлупным. На охлупный венец клали еще два, концы которых (т. и. долготные) со стороны торца были высунуты вперед дальше, чем другие. Потолок настилали из расщепленных или только отесанных круглых бревен, позже – из досок. Щели затыкались «кастрой», глиной и посыпались сверху песком. В описанном выше доме потолок каждой избы опирался на две балки. Также на двух балках держался потолок сеней [ср.: Заварина 1955: 141–142].

Крыши, как уже упоминалось выше, делались исключительно двускатные, в основном на слегах, вес кровли переносился на фронтоны торцовых стен. Высота потолка почти всегда равнялась высоте стен. Характерной особенностью такой крыши было ее значительное удлинение со стороны фронтона, которое получалось из-за того, что слеги высовывались наружу. В войновской избе слеги, т. и. жерди или стропья, опираются дополнительно еще на пять пар стропил по причине значительной их длины. Крыши покрывались в основном соломой, «трастой» (камышом) или тесом.

Самые старые жители старообрядческой колонии на Мазурах утверждают, что уже их предки, обустраиваясь в этом регионе, не делали в домах глинобитных полов. Они считают, что полы делались исключительно деревянные, которые назывались мостами. Строители укладывали такие полы из расщепленных бревен или досок на всю длину избы, на 2–3 «легах» (массивных круглых бревнах), которые клались на голую землю или – иногда – на камни. Зато в Сувалкско-Сейнен-ском регионе в течение почти что всего XIX в. в домах старообрядцев можно было часто встретить только битую глину вместо деревянных полов (<записано автором на основании устной информации, полученной от наставника Лазаря Новиченко из деревни Водилки>).

В жилом помещении устраивалась русская печь – справа или слева от дверей до сеней, печь клалась вплотную к поперечной стене. Лицевая часть печи была всегда обращена к окну, вырезанному в боковой стене [ср. Ганцкая 1954: 84–86]. Печь была такого большого размера, что иногда занимала половину комнаты и многочисленные домочадцы иногда с трудом размещались на ночлег в оставшейся части помещения.

По причине тесноты, царившей в избах, многие члены семьи были вынуждены спать в сенях, в «клети» или на чердаке. Старообрядцам запрещалось ложиться спать ногами в сторону икон, висящих в восточном углу избы, и этот запрет строго соблюдался. В связи с этим становится понятным, почему прежде у них существовал обычай класть покойника только вдоль матицы. Покойник должен лежать лицом к иконам, но не ногами. Если тело лежало боком, вдоль матицы, то оба условия оказывались выполненными.

В углу каждой жилой избы, наискось от задней стены печи, устраивалась «божница», или т. и. кивотка. Божница представляла собой две узкие, параллельные, закрепленные в углу полочки, на которые ставилась икона и другие предметы религиозного культа. Кивоткой назывался маленький плоский шкафчик (который также прикреплялся в углу), в котором предметы религиозного культа были поставлены в ряд. Иногда икону или крест в кивотке монтировали к задней стене. У старообрядцев, поселившихся в Белостокском воеводстве, кивотки никогда не были застекленными, а, так же как и божницы, имели «завеску» (шторку), которая защищала находящиеся там святые предметы не только от пыли и грязи, но и от постороннего глаза. Иначе было у старообрядцев на Мазурах: предметы религиозного культа у них размещались, главным образом, в больших застекленных шкафчиках, похожих на библиотечные шкафы или буфеты. В настоящее время как в одной, так и в другой колонии предметы религиозного культа не всегда находятся в восточном углу помещения.

Фото 21. Войново, фрагмент стены старой избы

В первой половине XIX в. жилища старообрядцев в основном были оборудованы скромно и просто: кроме самых необходимых вещей и предметов религиозного характера в домах больше ничего не было. По сообщению Е. Крассовского, только наиболее зажиточные жители деревни вешали на окнах вышитые рушники, а потом постепенно стали украшать свои комнаты «обоями» (<письмо автору от 27 декабря 1964 г>).

Есть основания предполагать, что строить свои дома в старинном народном стиле первыми перестали Сувалкско-Сейненские старообрядцы. Уже в 1871 г. было отмечено, что их дома отличаются от жилищ окрестных соседей большими размерами, большими окнами и декоративными наличниками [Обзор Сувалкской губернии 1871: 53]. По мнению автора, представившего данную информацию, заимствования от местных жителей выступали в то время только в форме строений. Прежде всего, старообрядцы отказались от строительства бревенчатых изб и стали возводить дома из бревен, обработанных вручную пилой. Исчезли также прежние конструкции срубов с характерными углами, называемыми тут «россохаты рог». Новые жилища строились с «гладкими углами» (прямыми). Уже больше не встречались также кровли на слегах. В Августовском повяте старообрядцы старшего возраста утверждают, что когда после 1865 г. стали строиться новые деревни: Габовые Гронды и Бор, строители с самого начала отказались от использования круглых бревен. С точки зрения стариков, причиной этого было желание сэкономить на строительном материале, за который строителям приходилось платить отдельно, а потому некоторые дома фактически представляли собой полуземлянки, построенные только из одного большого дерева, сосны. Также на Мазурах примерно в то же самое время перестали строить избы из неопиленного дерева, совершенно отказавшись от старинных конструкций. В конце XIX в. старообрядцы всё смелее копировали стиль окрестных жителей. В старообрядческих деревнях стали появляться дома из каменной или кирпичной кладки, которые прежде могли себе позволить только богачи Крымовы [Tetzner 1899: 187]. Первый каменный дом, принадлежавший старообрядцу Мирону Варабьеву, появился в деревне Галково. Вслед за первым появилось несколько очередных перед самым началом Первой мировой войны.

Дома первых переселенцев не имели внутри никаких декораций или украшений. Поначалу не было и крылец, наличие которых отметил Ф. Тецнер во время своего пребывания на Мазурах в 1897 г. [Tetzner 1899: 183]. Сами старообрядцы сообщили, что прежде перед входом в сени можно было увидеть только маленькие ступеньки, сооруженные из камней или из дерева, часто снабженные деревянными поручнями. Несколько позже на боковых торцах домов стали появляться геометрические фигуры, украшавшие доски, которыми закрывались выступающие концы слег, по-русски – причелины [Мехова 1965: 11]. В месте соединения причелин, на самом верху, устанавливались шпароги (декоративные украшения) в форме скипетра, головы или рогов. По мнению Э. Сукертовой-Бедравины, эту форму украшений старообрядцы заимствовали от Мазуров [Sukertowa-Biedrawina 1961: 58; ср.: Tetzner 1899: 182–183; 1902: 221].

Следует заметить, что среди всех старообрядческих поселений на территории современной Польши жилые дома и хозяйственные постройки в их традиционной форме дольше всего сохранялись на Мазурах. Своей долговечностью они обязаны тому, что именно там они строились из более прочного материала, к тому же более дешевого, чем в других регионах в то время. Многие постройки были разрушены во время военных действий в период Первой мировой войны, поскольку через старообрядческие села проходила линия фронта, которая начиналась около Клайпеды и заканчивалась в Ручане. Вместо разрушенных домов в 1922–1923 гг. за счет немецкого государства были построены кирпичные дома [Sukertowa-Biedrawina 1961: 65]. Несмотря на это, еще в 1933 г. отмечалось, что старообрядческие деревни можно было отличить издали, поскольку они «состояли из хат, построенных из круглых бревен», в отличие от мазурских, которые если и не были полностью кирпичными или фахверковыми, то строились «из четырехугольного обтесанного бруса» [Giertych 1933: 110].

В 1936 г. приезжавший из Риги в Войново Заволоко обратил внимание на то, что сохранившиеся старые дома его братьев по вере на Мазурах точно отражали тип старинного старообрядческого жилища в Латгалии. Он заметил также, что многие войновские дома, украшенные крылечками, с резными окнами представляли собой точные копии деревянных построек в Резекне [Заволоко 1937а: 3].

В настоящее время жилые дома старообрядцев в Польше ничем не отличаются от построек окрестных польских жителей. Зато старообрядцы, проживающие в селах в Белостокском регионе, почти повсеместно по-прежнему имеют в домах русские печи, которые крайне редко можно встретить на Мазурах. Тем не менее сохранилась до сих пор довольно богатая строительная терминология, которую активно используют старообрядцы во всех регионах, где живут.

Паровая баня. Одним из самых интересных элементов материальной культуры старообрядцев являются распространенные повсеместно паровые бани, которые называются «байня». Обустраиваясь на новых территориях, старообрядцы очень часто строили прежде всего баню и только после этого приступали к постройке жилища. Пока дом не был готов, семьи могли жить в бане. Бани также иногда использовались как времянки, в особенности в бедных семьях, которые брали землю в аренду у богатых членов сельской старообрядческой общины (<Е. Крассовский в письме к Э. Иванцу от 14 февраля 1964 г.>).

В бане рожали детей, причем сидя или стоя на коленях, но не лежа. <Такой способ рождения детей отражен в иконографии т. и. новгородской школы, согласно традициям которой Богоматерь на иконах не изображалась лежащей, ср.: Лазарев 1969: рис. 18, 19.> Следует подчеркнуть, что так было принято не только на Новгородчине, но и в среде старообрядцев, проживавших в Польских Инфлянтах [Герасимов 1898: 178–170; Заварина 1955: 126]. Необходимость принятия родов в бане была продиктована не только требованиями гигиены, но была прежде всего связана с религиозными предписаниями, согласно которым запрещалось «нечистым», а таковыми считались женщины, рожать детей в местах, где висели иконы, т. е. в жилых помещениях [ср.: «Истина», кн. 21, 1872, с. 74].

Прежде многие бедные старообрядцы, перед тем как мыться, стирали в бане снятое с себя белье, которое можно было потом надеть, потому что оно успевало высохнуть за время мытья. До сегодняшних дней в бане сушат выстиранную одежду, а иногда и лен. Кроме того, в некоторых банях большего размера можно увидеть вмурованные котлы, предназначенные для кипячения белья, а это означает, что баня была одновременно прачечной (дер. Пяски). В бане проводилась дезинфекция одежды по возвращении членов семьи из далекой поездки или после тяжелой болезни. Наконец, некоторые просторные бани зимой играли роль деревенского клуба, где собиралась молодежь на т. н. супрядки. Девушки пряли лен или шерсть, а парни развлекали их веселыми анекдотами, все вместе пели песни и развлекались до поздней ночи. Таким образом использовала свои бани во второй половине XIX в. старообрядческая молодежь в прежних Польских Инфлянтах [Сченснович 1898].

В зависимости от способа вывода дыма, бани, построенные старообрядцами в Польше, можно разделить на два основных типа. Более старый тип бани – это т. и. черная баня, в которой нет печной трубы, а дым выходит через дверь и окошки в стенах или через специально сделанное отверстие в потолке и щель в крыше. Такие бани встречаются в Габовых Грондах, в Боре и в Водилках. Несколько иной, более современный тип представлен т. и. белой, или «чистой», баней. В этом случае дым выходит из печи через сложенную из кирпичей или жестяную трубу. В банях второго типа встречаются усовершенствования, например все чаще подключается освещение. Такие бани в большинстве случаев можно встретить на Мазурах, где они довольно сильно различаются по размеру и внешнему виду, в зависимости от финансовых возможностей и фантазии их владельцев. Таким же образом устроены некоторые городские бани, например в Августове, а их постоянными клиентами являются старообрядцы, проживающие в данной местности. Первые же переселенцы, естественно, строили только «черные байни».

Фото 22. Габовые Гронды, повят Августовский. Примитивная курная баня из одного помещения

Фото 23. Глушин, повят Сейненский. Глинобитная старообрядческая баня

Бани строились в стороне от жилых домов и хозяйственных построек, на расстоянии 100–300 м от них, главным образом рядом с рекой, озером или специально выкопанным прудом (4x5 м), откуда можно было черпать необходимую для мытья воду. Например, житель Водилок Аверкий Пономарев, чтобы не ходить далеко по воду, просто выкопал в бане колодец и забетонировал его стенки.

Поначалу старообрядцы строили бани из круглых бревен, которые, скрещиваясь, образовывали сруб. Позже, когда основным занятием многих старообрядцев стала ручная обработка древесины, они стали строить бани с использованием бруса. В настоящее время строятся и новые, рубленые бани (например, в Водилках). Щели между бревнами, образующими стены, заделываются лесным мхом. Пятьдесят лет назад в Сувалкско-Сейненском регионе и в Августовском повяте можно еще было встретить бани в их древнейшей форме – землянки без двухскатной крыши, покрытые землей, на которой росла трава. Это были самые примитивные бани, состоящие главным образом из одного помещения, т. е. не имеющие раздевалок. Растущая на крыше бани трава часто служила объектом шуток, например таких, как «тащи корову на байню, травы много». Вскоре после Второй мировой войны большинство бань в заново построенных деревнях Габовые Гронды и Бор ставилось по образцу прежних, с той только разницей, что они возводились уже на поверхности, а не в выкопанной предварительно яме, как раньше.

В настоящее время старообрядцы строят бани, которые состоят из двух помещений: раздевалки, называемой «сенцами», «сенями» или «предбанником», и собственно бани, где моются. В сенцах, где нет потолка, а часто и дверей (Водилки), происходит подготовка к мытью. Тут есть вешалки для одежды и полотенец, часто сюда приносят питье, например квас или чай. В основном помещении находится т. н. каменка или каминка. Это специальное устройство с очагом, над которым укладываются камни, а при укладке их часто уходит около 2 м^3. Камни над очагом укладываются конусом или плоско в металлических поддонах (дер. Галково). Прежде над каменкой находились «грядки» – жерди, на которых развешивалась одежда, предназначенная для дезинфекции. Теперь «грядки» располагаются в сенцах. Рядом с каменкой ставятся емкости для горячей и холодной воды. Чаще всего это бочки, деревянные или металлические. В Габовых Грондах и Боре вместе с камнями нагревается заполненная водой труба, т. н. пайпа, один конец которой вставляется в бочку примерно посередине ее высоты, и таким образом в бочку стекает горячая вода для мытья. В некоторых банях вода подогревается в ведре или в другой емкости, которую ставят на раскаленные камни. Иногда эти емкости вмуровываются в каменку (Галково, Пяски). Прежде воду подогревали только раскаленными камнями, которые вкладывались в бочку при помощи специальных лопаток, клещоток (Габовые Гронды). Каменку размещают всегда ближе к двери, чтобы при необходимости было проще подбросить дров в очаг и чтобы дым выходил быстрее. Пол укладывается из широких (35 см) досок, чаще дубовых, прибитых или уложенных на утрамбованной глине и не прикрепленных. У стен ставятся низкие лавочки (0,2 м), над ними на высоте полуметра находятся два маленьких окошка (30 х40 см). У стены с каменкой, напротив окошка, сооружается полок, который может выглядеть по-разному. Полок у старообрядцев на Мазурах выглядит как лестница с двумя или тремя ступенями, достаточно широкими, чтобы на них было удобно лежать. В Габовых Грондах полок состоит из двух частей: низкой и высокой. Каждая из них представляет собой широкую доску, закрепленную на четырех столбиках-подставках.

Фото 24. Водилки, повят Сувалки. Строящаяся баня (с приготовленным колодцем)

Фото 25. Водилки, повят Сувалки. Баня по окончании строительства

На Мазурах старообрядцы строят бани в основном из дерева и досок, реже – из кирпича или шлакоблоков. В Сувалкско-Сейненском регионе иногда можно встретить глинобитные бани (бани Г. Панцерева в Глушине), крытые соломой. Зато в Габовых Грондах и Боре строятся бани особого типа. Для их постройки старообрядцы используют 6—10 столбов с пазами, т. и. столпов или сталопов. Каждая из стен сооружается таким образом: между двумя вертикальными столбами вставляется 8–9 поперечных балок с обтесанными концами. Для утепления между балками всовывается лесной мох. Когда все четыре стены будут уложены до высоты столбов (2,5 м), делают перекрытие. Для этого поверх стен укладываются т. и. оцапы, а на них поперек – 4–5 балок, «беликов», которые затем покрываются досками. На доски кладется «кастра», льняная или конопляная костра, а на нее насыпается песок. После того как перекрытие готово, ставится крыша. На двух концах каждой балки делаются «зарезки», в которых закрепляются «крёквы» (3 м). Крыша покрывается соломой, рейками, досками, жестью, шифером или черепицей. В Габовых Грондах крыши бань, а также ее стены покрываются досками, а в Водилках или в Глушине большинство крыш покрыто соломой, и стены, обшитые досками, можно встретить очень редко.

Некоторые владельцы соседних участков строят совместную баню и не только делят между собой расходы на ее постройку, но и позже по очереди покупают топливо и по очереди топят баню. Прежде чем начать пользоваться новой баней, хозяева все вместе молятся о том, чтобы баня «служила полезному делу».

Фото 26. Габовые Гронды, повят Августовский. Разжигание каменки в бане

Зимой в банный день уже около полудня начинают топить баню сухими, заранее приготовленными дровами. Топят в среднем 2–3 часа, чтобы разогреть каменку, а для этого требуется часто подкладывать дрова в очаг. Дрова обычно подкладывают дети, и часто уже дошкольного возраста. Когда камни сильно нагреются и раскалятся до красно-серого цвета, очаг очищают. Пепел убирают «помелом», а очаг заливают водой. Когда выйдет дым, закрывают окна и двери. Первыми моются мужчины, а затем женщины, которые часто берут с собой детей, даже младенцев. Мальчики в возрасте около десяти лет уже моются сами или с мужчинами, им не положено ходить в баню с матерью. В прежние времена супругам было строго запрещено совместное мытье в бане, за которое им грозило исключение из общины [Собрание поучений и правил поведения старообрядцев, правило 24: 57]. <И. Н. Заволоко полагал, что поучениями и правилами, содержащимися в принадлежащей ему рукописи «Приложения нужнейшия законныя ко охранению христианскаго жития во образ правильнаго приложения действуемыя», руководствовались старообрядцы, проживающие в Польше, в Литве и Латвии,> но теперь, насколько мне известно, религиозного правила о совместном мытье в бане придерживаются не все.

Мытье продолжается от полутора до двух часов. Достаточно вылить на раскаленные камни небольшое количество воды (0,3–0,5 л), чтобы образовался приятный влажный пар. Во время мытья можно время от времени поливать камни водой, в зависимости от того, сколько могут выдержать парящиеся. Влажного пара, вопреки нашим представлениям, не видно, находящиеся в бане чувствуют только волну горячего воздуха, который старообрядцы называют «зноем». Через некоторое время моющиеся взбираются на полок и хлещутся березовыми или – реже – дубовыми вениками. Веник обязательно должен быть с листьями: они смягчают удары и выделяют приятный аромат. Веники для бани заготавливаются летом в количестве 50–60 штук и хранятся на чердаке бани или жилого дома. По мнению старообрядцев, самые лучшие веники – это те, которые были заготовлены в Богородицкий пост. Нельзя заготавливать веники слишком рано, поскольку, как утверждают, они «клеились бы» во время мытья. Когда температура в бане доходит до 85–90 °C, веник необходимо часто спрыскивать холодной водой, чтобы избежать ожогов. Всяческого рода недомогания, простуды и мышечные боли старообрядцы лечат, парясь в бане. Почувствовав необходимость глотнуть свежего воздуха, моющиеся выбегают из бани наружу, зимой катаются в снегу, скачут в холодную воду в проруби или выливают на голову полные ведра воды. Такие процедуры повторяются по три – пять раз во время мытья. В давние времена следили за тем, чтобы в натопленную баню не входить после наступления сумерек, потому что существовало поверье, что в темноте в бане моются черти. Теперь такого типа поверья уже исчезли [Иванец 1964: 5].

В 1961 г. Э. Сукертова-Бедравина, когда писала о старообрядцах на Мазурах, обращала внимание на то, что они наслаждаются баней «согласно обычаю славянских (а не германских) предков по очереди – мужчины и женщины (не вместе, как об этом сообщалось в немецких публикациях)» [Sukertowa-Biedrawina 1961: 57].

Мытье в бане у старообрядцев имело также религиозное значение. Немытый, грязный член общины не имел права посещать моленную, а потому на того, кто не был в субботу в бане, показывали пальцами и сравнивали со свиньей. Посещение бани содержалось в определенных предписаниях. Например, федосеевский «польский» устав 1751 г. запрещал старообрядцам мыться в бане после захода солнца. Запрещалось также ходить в баню в среду и в пятницу. На тех, кто не подчинялся запретам, налагалась епитимья, а именно: следовало положить 100 поклонов в моленной в присутствии братьев по вере. Еще строже запрещалось мыться в бане вместе с иноверцами или пользоваться там же одними и теми же сосудами. За это полагалась епитимья в размере 300 поклонов [Лилеев 1895: 354–355]. Еще в межвоенный период, несмотря на то что епитимьи стали менее строгими, многие старообрядцы избегали совместного мытья с банях с «нечистыми», т. е. с иноверцами. Однако наставник из Водилок, которого я спросил недавно о запретах, связанных с баней, ответил, что не видит никаких препятствий в том, чтобы старообрядцы ходили в баню с иноверцами или неверующими.

На Мазуры обычай мыться в паровой бане принесли именно старообрядцы. На самом деле, на что обратил внимание Францишек Селицкий, обычай париться в бане старообрядцы всего лишь воскресили [Селицкий 1964: 9], потому что, согласно записям Мартина Кромера, еще пруссы пользовались паровыми банями [Kromer 1867: 129], хотя местное мазурское население в XIX в. впервые увидело бани у старообрядцев. Мазуры привозили своих больных мыться в бане, где страдальцев сначала натирали различными отварами трав, приготовленными старыми, опытными старообрядцами, а потом хорошенько пропаривали. Русские бани были известны и популярны на Мазурах среди местного населения, в особенности как эффективный метод лечения некоторых болезней. Мазуры и немцы приезжали издалека, чтобы получить удовольствие попариться в бане у старообрядцев, которые охотно делились советами, а также помогали в строительстве бань всем желающим. В баню к богатому мазуру Эмилю Белуху, построенную в Укте с помощью старообрядцев, приходили мыться почти все представители местной власти и приезжие гости [Иванец 1964: 5]. В других районах Польши, не только на Мазурах, по примеру старообрядцев после Второй мировой войны стали строиться бани. В Бялобжегах (Августовский повят) польская семья построила себе «байню», как у старообрядцев в расположенных неподалеку Габовых Грондах (Сейненский повят). В Глушине (Сейненский повят) четыре польских семьи выстроили себе бани. Вслед за старообрядцами, постоянными посетителями городской бани в Августове, многие жители города привыкли пользоваться паровой баней. Петр Леонов <в своем письме от 6 января 1968 г.> сообщил мне, что, когда в 1965 г. городская баня в Августове была закрыта, три старообрядческих семьи и одна польская построили себе собственные бани.

В 1936 г. накануне открытия Олимпиады в Берлине немецкие тренеры, находившиеся вместе со своими командами неподалеку от старообрядческой колонии на Мазурах, живо интересовались способом постройки бань и их возможной пользой для спортсменов, которые могли бы отдыхать таким образом после утомительных тренировок. Памятуя о великолепных результатах финских бегунов во главе с Пааво Нурми – а как всем известно, финны пользуются паровыми банями, – тренеры немецких спортсменов попробовали привить новый обычай у себя. Егор Крассовский из Галкова, с которым немцы вели долгие беседы по поводу бань, утверждал, что паровая баня в олимпийской деревне в Берлине была построена по образцу русских бань старообрядцев, проживавших на Мазурах (<из письма Е. Крассовского от 18 февраля 1964 г.>).

В 1968 г. с помощью Петра Леонова из Августова, Егора Крассовского из Галкова и Емельяна Ефишова из Водилок мне удалось установить точное количество действующих паровых бань, построенных старообрядцами, которые распределились по регионам следующим образом: в Августовском регионе – 44, на Мазурах – 46 и на Сувалкско-Сейненских землях – 25.

Можно предположить, что посещение паровой бани и запрет на курение табака положительно влияют на состояние здоровья старообрядцев. Нередко можно встретить 80—90-летних стариков, которые могут похвалиться отличным здоровьем, а также абсолютно здравым рассудком и которым силы позволяют трудиться в поле и дома. Это мнение поддерживается и участковыми врачами, которые работают в деревнях, где проживают старообрядцы.

Одежда. Старообрядцы, проживающие на территории современной Польши, в течение долгого времени старались сохранить свои традиционные русские народные костюмы, а также традиционные прически и бороды у мужчин. Теперь уже немногое из прежнего сохранилось. Старинную одежду безжалостно вытеснила фабричная продукция, подчиняющаяся постоянно меняющейся моде. Несмотря на то что прежние традиции относятся к реликтам культуры, процесс заимствования от окрестного польского населения новых образцов одежды, часто обусловленный практическими целями, проходил у старообрядцев очень медленно. Консерватизм традиции был тесно связан с религиозными верованиями. Староверы, ощущавшие свою привязанность к религиозным обрядам, не желали вносить никаких изменений в свою традиционную одежду и в образ жизни вообще. К любым нововведениям они поначалу относились как к сатанинскому вымыслу и считали их еретическими. Следует вспомнить, как болезненно были восприняты в России реформы Петра I. С удивлением и огорчением люди наблюдали за появлением все новых и новых моделей костюмов [Полное собрание законов 1830/IV: 182; Лилеев 1895: 208; Рождественский 1919: XXXIV]. Старообрядцам казалось странным, что, например, можно на шею повязывать галстук, поскольку еще апостолы провозглашали: «Берегитесь удавленины!» – а галстук напоминал петлю [Рождественский 1919: XXXIII]. Старообрядцы абсолютно не могли согласиться с введенным Петром I в городах (в 1705 г.) запретом носить усы и бороды, а в связи с этим указом те, кто не хотел ему подчиниться, были обязаны платить специальный налог [Полное собрание законов 1830/IV: 282–283; V: 137; VI: 641–642, 725]. Старообрядцы, кстати, не без причины стали считать, что власти используют их точно дойную корову. В сложившейся ситуации времена прежней, дореформенной России XVI–XVII вв. они стали воспринимать как «золотой век» [Рождественский 1919: XXXIII]. Многие из них только поэтому бежали в Речь Посполи-тую, где никто не запрещал им вести традиционный образ жизни в религиозных общинах. В Речи Посполитой старообрядцы пользовались свободой вероисповедания, могли носить свое традиционное платье, в чем не мешали им местные землевладельцы, часто повторяя, что «у Петра руки длинные, но сюда не дотянутся» [Лилеев 1895: 187].

Фото 27. Штабинки, повят Сейненский, старшее поколение старообрядцев

В связи с вышесказанным следует полагать, что если старообрядцы, переселившиеся в Польшу, начинали одеваться по-другому, меняли прически или брили бороды, то они поступали так без какого-либо административного принуждения. Молодежь с любопытством наблюдала за новой модой в одежде и в макияже, но молодым людям приходилось уступать под натиском старшего поколения, которое упорно держалось отцовских традиций и упрекало отступников в том, что они не верны своей церкви [Tetzner 1902: 239]. Тех, кто пытался изменить традиции, причисляли к еретикам. С течением времени, по мере того как некоторые религиозные обычаи стали забываться, старообрядцы сами стали допускать послабление предписаний, как для женщин, так и для мужчин. Однако наиболее существенные изменения в этой области произошли только после Второй мировой войны.

Женщины. Одежда и украшения женщин были подчинены жестким и неизменным нормам, основанным на давних, средневековых традициях. Согласно этим традициям женщина должна ходить с покрытой головой, потому что так приказал апостол Павел. Требовалось, чтобы волосы были закрыты, по крайней мере, косынкой. Кроме того, они не могли быть завиты, женщины должны были быть гладко причесанными. Девушки обязаны были заплетать волосы в одну косу, а женщины – в две. Замужней женщине вскоре после свадьбы, на следующий день утром после пробуждения на супружеском ложе переплетали волосы, посадив молодую жену на «квашонку» (дежу) [Szwengrub 1958: 65]. Косы заплетали ближайшие подружки молодой женщины под аккомпанемент плача. Церемонию проводили только замужние женщины (Габовые Гронды). Если незамужняя женщина родила внебрачного ребенка, ей также запрещалось заплетать волосы в одну косу, а следовало носить две, переброшенные на грудь [Gerss 1895: 46; Titius 1864–1866/XI: 463; Sukertowa-Biedrawina 1961: 59]. Замужние женщины чаще все носили косы на голове под «кичкой». Пользоваться косметикой было прежде сурово запрещено, да и сейчас не приветствуется. Макияж носят только городские женщины и используют косметику очень скромно. Не так давно в деревне высмеивали такую, что «лупы намазала» (накрасила губы). Женщинам, участвующим в богослужении, также не разрешалось надевать на себя украшения [Старообрядческий учебник 1928: 34].

Основной частью ежедневного женского костюма была «рубаха», сорочка, обязательно с длинными рукавами. В летнюю пору подвязанная пояском рубаха была единственной одеждой работающих в поле староверок [ср.: Зеленин 1916: 1144]. Рубахи шились из тонкого тканного вручную материала, «точи» (ткани), и состояли из «станушки» (переда) и «оплечия» (спинки), соединенных на плечах «поляками» (прямоугольными кусками материи). Полики пришивались к переду и спинке так, чтобы оставалось отверстие для головы, которое затем присобиралось. Иногда присобирались также рукава. В соответствии с другим фасоном «полики» не кроились отдельно, а вместе с рукавами составляли единое целое и в таком случае представляли собой продолжение рукавов, доходя до самого «ворота» (отверстия для головы). Чтобы придать рубахе нужную ширину, в бока между «станушкой» и «оплечьем» вшивались прямоугольные клинья из того же самого полотна. Таким же образом при необходимости расширялись рукава: в тех местах, где они соединялись с «оплечьем», вшивались подходящие куски материала, которые назывались «ластовки». Девичьи рубахи в основном украшались вышивками, хотя позже эта традиция исчезла.

В качестве верхней одежды, надеваемой староверками поверх рубахи, прежде служил косоклинный сарафан. В нижней части он напоминал очень широкую юбку, длиной до самой земли. Верхняя его часть могла быть скроена двояко. Это мог быть безрукавник с круглым (обшитым вокруг) воротом, с неглубоким разрезом спереди. Сарафан держался на бретелях: двух тесемках или полосках материи, которые сзади выкраивались вместе со спинкой сарафана, а спереди пришивались к т. и. грудинке. Согласно традиции, сарафан должен быть сшит так, чтобы «нечистые» женские груди были прикрыты. Косоклинные сарафаны шились из 6–7 «пластин» (кусков материала). Весьма характерно выглядели большие, вставленные по бокам клинья. Спереди посередине во всю длину платья проходил шов, иногда разрезавшийся, и тогда сарафан застегивался на пуговицы. Сзади сарафан выглядел очень широким, поэтому на ткани образовывались складки. Широкие, складчатые сарафаны из тканной вручную «точи» свидетельствовали о достатке [Leonow 1960: 6]. Сарафаны шились из однотонного темного материала. Любимым цветом староверок был темно-синий. Постепенно сарафаны описанного выше типа перестали служить в качестве повседневной женской одежды. Уже в 1872 г. Ю. Кузнецов отмечал большое разнообразие женских костюмов у старообрядцев на Мазурах. В праздничные дни женщины одевались в темного цвета костюмы собственного изготовления, а на забаву и в гости принято было ходить в более светлых платьях, таких, какие носили местные мазурки. По мнению Кузнецова, даже девушки из бедных семей имели в своем гардеробе несколько шерстяных платьев, а также несколько меньшее количество полушелковых, муслиновых или кретоновых, однако сшитых по русской моде [Кузнецов 1872: 498]. Таким образом, следует предположить, что уже в то время женщины перестали носить сарафаны в качестве повседневной одежды, надевая их только для посещения моленной. Когда платья стали шить из фабричных тканей, появился новый тип сарафана, прямого кроя, который назывался «модником» или «намодником» (Войново), а также – старообрядцами, проживавшими в прежних Инфлянтских повятах или в Литве, – «шубейками» [Ганцкая 1954: 83; Заварина 1955: 161–162]. Модники шились из четырех кусков материала так, чтобы передняя часть в сравнении с остальными была вверху несколько более длинной. Такие сарафаны также были длинными, но значительно уже, чем косоклинные. Верхняя часть обеих моделей выглядела одинаково, однако у модника несколько выше пояса, с боков под грудью пришивались длинные тесемки, которые завязывались спереди, а кроме того, такое платье подпоясывалось «гайташем с пуклем» (пояском с хвостиком, или кисточкой) (Габовые Гронды). Выкроенные из одного куска материи бретели и «грудинка» подшивались полотном. Низ подшивался хлопчатобумажной материей и обшивался тесьмой. Таким образом изготовленные модники носили еще в межвоенный период. На косоклинные сарафаны или модники повязывались фартуки, или «передники» (длинные, узкие фартуки), которые зачастую украшались искусной вышивкой по нижнему краю [Tetzner 1899: 189; Sukertowa-Biedrawina 1961: 57].

Еще 50–70 лет тому назад каждая замужняя староверка обязана была покрывать голову кокошником [см.: Лебедева 1927], особого вида шапочкой, сшитой из тонкого материала или связанной из цветной фабричной пряжи. В первый раз женщина надевала кокошник тогда, когда вскоре после свадьбы подруги расплетали ее девичью косу на две косы. Поверх кокошника надевался платок, который закалывался под подбородком. Старообрядцы считали, что женщина в кокошнике выглядела красиво, в особенности когда он был украшен цветными бантиками <информация Е. Крассовского из его письма от 10 ноября 1967 г> Предположительно, кокошник был не самым старым головным убором. Прежде чем женщины стали его носить, в праздничные дни к косоклинным сарафанам они надевали более древний головной убор, называемый кичкой [ср.: Куфтин 1926: 146]. Это предположение подтверждается бытующим до сегодняшнего дня словом «кичка», которым называют сколотые на затылке шпильками, сплетенные в косы или скрученные волосы (Габовые Гронды, Водилки).

В 1897 г. Тецнер отметил, что староверки на Мазурах любят носить цветные платки по будничным дням [Tetzner 1899: 189]. Несколько раньше Тецнера, еще в 1861 г., Мехежиньский написал, что староверки в Сувалкско-Сейненском регионе отличались «от мазурок» только «цветным платком, гладко повязанным на голове» [Mecherzyński 1861: 96].

Направляясь в моленную, староверки были обязаны покрывать голову «платом» [ср.: Moszyński 1967: 431], большим платком, концы которого закалывались под подбородком булавкой (не завязывались) так, чтобы концы платка прикрывали «нечистые груди». Прикрывая голову и спадая на плечи и спину, платок несколько напоминал пелерину. Такие платки встречаются и сегодня, разве что на Мазурах староверки ходят в моленную в черных платках, часто отделанных бахромой. Только маленьких девочек можно увидеть иногда в цветных платках, также заколотых под подбородком, но брошкой. В других старообрядческих колониях в Польше женщины приходят на богослужения в разноцветных платках.

Зимой женщины носили длинные приталенные «саки» (зипуны), которые по бокам расширялись при помощи присборенных широких вставок; а также еще более длинные «юбы» (Габовые Гронды). Некоторые староверки, уже в более позднее время, надевали кожухи или пальто (кожухи, покрытые материалом). В холодное время года на ноги надевали простые шерстяные чулки, вязанные «в полоску», и обували «башмаки», ботинки потеплее, доходившие до колен. В Габовых Грондах «башмаки», которые назывались также гусарами, обували только в праздники. Иногда носили еще сапоги с высокими голенищами, похожие на мужские. В рабочие дни женщины ходили в «обияках» (шлепках), летом в основном босиком или «напробос» (в обуви, но без чулок). Принято было, особенно на Мазурах, что и женщины, и мужчины, заходя в помещение, оставляли обувь у порога; в доме ходили в одних чулках (или в носках), чтобы не запачкать чистого пола. По мнению Сукертовой-Бедравины, это «общий филиппонский обычай», который сохранился по сей день [Sukertowa-Biedrawina 1961: 67].

Тенденция к изменению традиционного типа одежды, которая была заметна среди деревенских староверок в конце XIX в., не везде проявлялась в одинаковой степени. Первыми от традиционных костюмов отказывались более богатые члены общины. Постепенно женщины стали носить модные блузки, юбки; новые фасоны платьев стали вытеснять сарафаны и «модники». Со временем и менее зажиточные старообрядцы последовали примеру богатых. Приобретение готовой одежды фабричного производства было связано с изменениями в экономическом и семейном укладе, поскольку ослабление внутренних взаимоотношений между родственниками привело к распаду больших семей. О принципах старинного обычного права у старообрядцев писал Ф. Тецнер [Tetzner 1908/21: 327–328]. В небольших хозяйствах выращивание льна перестало окупаться. Женщина теперь посвящала меньше времени на его обработку. Весь труд по ведению домашнего хозяйства и содержания дома лег на плечи женщины, поскольку муж, вынужденный наниматься на сезонные работы, подолгу отсутствовал, работая на стороне. Хотя женщине приходилось работать еще тяжелее, в создавшихся условиях она становилась хозяйкой в доме, женой-товарищем, а не служанкой, как прежде. Возвращавшийся домой муж часто привозил с собой подарки: городские «новинки», часто это была женская одежда. Отпала необходимость отдавать все заработанные деньги отцу, главе рода, задачей которого стало поддержание традиций.

В настоящее время и в деревне можно встретить среди староверок женщин, одетых по современной моде, а молодые женщины даже надевают брюки, чего до войны не позволила бы себе ни одна староверка. Некоторые из девушек летом в поле работают в купальниках, к тому же самых модных фасонов. Все это уже не возмущает представителей старшего поколения в такой степени, как еще пятнадцать лет назад.

Мужчины. С давних пор старообрядцы стриглись так, что волосы спереди (над бровями) и сзади были подстрижены ровно («в кружок»). Бород и усов они никогда не брили и даже не стригли. Независимо от религиозных взглядов (речь шла о примере Христа) и связанных с ними легендах [Tetzner 1908/21: 327; 1908/8: 119; Бахтин / Молдавский 1958: 422], они по старому русскому обычаю считали, что окладистая борода является доказательством мужественности и достоинства [ср.: Буслаев 1861: 216–237; Есипов 1861–1863: 159–186; Рущинский 1871: 100–101]. В наше время бороду носят все мужчины старшего возраста, и именно это является отличительной чертой уважающего себя старообрядца. Прежние прически можно увидеть уже и не у всех наставников. В Сувалкско-Сейнен-ском регионе только некоторые мужчины носят подстриженные по-старому волосы. На Мазурах только в гитлеровские времена молодежь под давлением отказалась от многих традиционных принципов, касающихся одежды, прически или растительности на лице. Молодые мужчины были вынуждены это сделать в период службы в армии, а потом дома уже не возвращались к прежним обычаям. По сообщению Е. Крассовского <в письме от 10 ноября 1967 г>, в мазурской колонии последним старообрядцем, носившим прическу «в кружок», был умерший почти двадцать лет назад наставник Наум Малинка.

Мужской старообрядческий костюм до 60—70-х гг. XIX в. выглядел намного проще, чем костюм женщины. Основными элементами мужского гардероба были в то время «штаны» или «партки» (портки) и «рубаха» (традиционная рубашка). Рубаха надевалась непосредственно на тело. Летом по будничным дням она была единственным предметом одежды, прикрывавшим верхнюю часть туловища. Прежде в той же рубахе также спали, а сменяли ее регулярно каждую неделю в субботу или стирали перед мытьем в бане <(из письма Е. Крассовского от 16 марта 1964 г.)> Рубахи первых поселенцев шились по старому образцу, «туникообразного покроя с косым воротом», такой покрой был распространен на северновеликорусских землях [Заварина 1955: 164]. Рубахи шились вручную, исключительно из домотканой «точи», длинные, до самых колен. Характерными элементами этих рубах были косой воротник-стойка и вшитые под мышками треугольные вставки-«ластовки».

Как мужские, так и женские рубахи (позже – блузки) прежде украшались разноцветным орнаментом, составленным из геометрических, растительных и фигурных элементов [Заволоко 1939; Новоселов 1928: 21–22]. Таким образом вышивались рубахи мазурских старообрядцев, прибывших сюда из разных регионов, о чем в определенной степени свидетельствует богатство декоративных узоров и значительное количество моделей и фасонов рубах. М. Герсс в 1839 г. отметил у старообрядцев 16 типов одежды [Tetzner 1899: 189; Sukertowa-Biedrawina 1961: 56]. Орнаменты вышивались нитками светлых тонов, а самым любимым и чаще всего используемым был красный цвет. Со временем в традиционную русскую вышивку закрались мазурские заимствования. На рубеже XIX и XX вв. на Мазурах основным орнаментальным мотивом был стилизованный «василек» [Афанасьева 1962: 5]. До сегодняшнего дня его можно увидеть на рубашках, которые теперь уже носят немногие мужчины и только в Сувалкско-Сейненском регионе.

Фото 28. Наставник мазурских старообрядцев (1966 г.)

Кроме белых вышитых, старообрядцы охотно надевали также цветные рубахи: голубые, фиолетовые, красные (молодые мужчины) и черные (старики) [ср.: Sukertowa-Biedrawina 1961: 56]. Однако правила собора 1751 г. соблюдались строго, и в моленную было запрещено входить тем, кто был одет в красную рубаху [Лилеев 1895: 355]. Рубашку носили навыпуск и «перепаяхивали» (подпоясывали) «гайташем» (плетеным или тканым поясом). Прежде считалось грехом заправлять рубаху в штаны. <Еще в 1887 г. эта проблема обсуждалась на соборе беспоповцев в Пскове, где верующим были разрешены некоторые отступления, которые касались, однако, только городских жителей [Голубов 1887: 243]> Зажиточные старообрядцы носили кожаные пояса, застегивающиеся на две пряжки, шириной в полторы ладони, с четырьмя дополнительными цветными поясками. С обеих сторон пряжек по всей ширине пояса пришивались кожаные карманы [Leonow 1960: 6]. Ходить неподпоясанным считалось грехом, хотя уже в 1897 г. Тецнер отметил, что некоторые старообрядцы не носили поясов, а рубаху поддерживала жилетка, которую они называли «жалеткой». И, что кажется еще более интересным, на шею повязывали шарф с перекрещивающимися спереди концами, которые прятались под жилетку [Tetzner 1899: 189]. Раньше это считалось недопустимым, поскольку, как сообщил мне в личном разговоре И. Н. Заволоко, в старообрядческой среде был распространено убеждение в том, что настоящий старообрядец «плата» (т. е. шарфа), равно как и галстука, на шею не повесит.

«Штаны» шились из одноцветной «точи», раскроенной на узкие и длинные клинья. Брюки были довольно широкие, длиной несколько ниже колен, где завязывались специальным «гашником» (очкуром) или стягивались шнурком. Покрой «штанов» был такой же, как носили в Псковской губернии [ср.: Зеленин 1916: 1127–1157]. В праздничные дни надевали обувь, а стопы обматывали перед тем «партянкой» (онучей). Сапоги были на подкованном каблуке столбиком, с мягкими или твердыми голенищами [Leonow 1960: 6]. В будние дни мужчины носили сапоги с короткими голенищами или лапти, изготовленные косым плетением из липового и вязового лыка или из лозняка. Однако лапти вскоре вышли из употребления, и носили их только самые бедные крестьяне, которых с презрением называли «лапотниками». Монахи на Мазурах в течение определенного времени требовали от деревенских жителей, чтобы они носили обувь, изготовленную на одну ногу, доказывая, что пара обуви на левую и правую ногу считается проклятой [Кузнецов 1872: 494]. Несмотря на обоснование, братии не удалось убедить верующих в своей правоте, потому что такая обувь не выдержала испытания временем. На работу обували также «холендры»[44], деревянные башмаки, и «обияки», или «кломпы»[45] (шлепки), у которых только подошва была сделана из дерева.

Головные уборы тоже изменялись с течением времени. В давние времена старообрядцы носили шляпы с узкими полями [Mecherzyński 1861: 96], которые изготавливали сами из соломы или расщепленных еловых корней [Sukertowa-Biedrawina 1961: 56] <Е. Крассовский в письме от 9 января 1964 г> В ходу были также высокие шапки, конфедератки. Амбрассат отметил, что это были «четырехугольные шапки или высокие фетровые шляпы с небольшими полями» [Ambrassat 1912: 214]. В 1939 г. Герсс обратил внимание на то, что головные уборы некоторых старообрядцев по форме напоминали береты [Tetzner 1899: 189]. Козырек на шапке прежде считался «дьявольским когтем». Особенно горячо пропагандировали такие воззрения прибывшие на Мазуры московские монахи [Кузнецов 1872: 494]. Поэтому в середине XIX в. старики бесцеремонно срывали с голов молодых мужчин, желающих блеснуть элегантностью, головные уборы с козырьками [Grek-Pabisowa 1959: 145]. Высокие шапки в виде срезанной пирамиды назывались «барашками». Теперь более всего популярны современные ушанки (в регионе Белостока).

Одежда соответствовала времени года. Зимой в помещениях мужчины носили жупаны или «зипуны». Это была верхняя одежда, род кафтана, довольно узкого и короткого, иногда длиной до колена, обычно без воротника. Шились также «армяки» – кафтаны из толстого сукна. В 1861 г. Мехежиньский записал, что на Сувалкско-Сей-ненских землях «мужчины одеваются в синие или голубые епанчи. У более зажиточных в холодные дни можно под ней увидеть суконный сюртук длиной почти до самых щиколоток, а зимой – бараний кожух» [Mecherzyński 1861: 96]. В 1872 г. Ю. Кузнецов на основании собственных наблюдений отметил, что старообрядцы носили сюртуки или пальто и суконные «панталоны» (широкие брюки), а на голове – «лихие картузы» (шапки с козырьком). Зажиточные имели часы [Кузнецов 1872: 498]. Сообщение о шапках с козырьками свидетельствует об исчезновении предрассудка, связанного с происхождением козырька. Следует также сделать вывод о слабеющем влиянии Войновского монастыря на окрестное старообрядческое население и наоборот – об усилении тенденции к подражанию обычаям местного нестарообрядческого населения. Следует также предположить, что в это же время старообрядцы стали пришивать пуговицы к разным частям своего гардероба, поскольку прежде это было запрещено монахами и наставниками, которые называли пуговицы «очами антихриста» [Tetzner 1899: 189; Grek-Pabisowa 1959: 145]. Все взрослые члены общины, участвующие в богослужении, обязаны были надевать специальную темную одежду. Это были т. и. ряски, которые в Сувалкско-Сейненском регионе называли еще «полукафтаньем». Ряски своим видом напоминали сутану, они шились из черного материала, были длинные, до самой земли, и расширяющиеся книзу. Ряски застегивались справа налево, чтобы отличить старообрядцев от евреев, которые застегивали свою одежду в обратную сторону. Переодевание в ряски при посещении моленной старообрядцы объясняли тем, что следует отличать молящегося человека от занятого ежедневными заботами. Члены общины зачастую не брали рясок домой, а вешали в сенях моленной. Теперь у старообрядцев уже нет такой одежды, исключение могут составлять наставники, и то не все. Ряски можно еще увидеть в Водилках, хотя в межвоенный период они встречались повсеместно, во всех старообрядческих колониях в Польше.

Изменение в стиле мужской старообрядческой одежды проходило несколько быстрее, чем женской. В конце XIX в. в гардеробе мужчин появились брюки городского фасона. Изменился также прежний покрой «штанов», и прежде всего исчез «гашник». Рубахи, хотя и кроились так, как раньше, шились уже значительно более короткими, довольно часто из шелка и других фабричных тканей. Повсеместно распространились головные уборы с козырьками. Никто больше не ходил в лаптях. В межвоенный период молодежь стала массово носить мужские рубашки городского фасона и повязывать галстуки. Сегодня мужчины-старообрядцы одеваются точно так же, как и все жители данного региона.

Дети. В ожидании рождения ребенка каждая староверка заботилась о том, чтобы приготовить для него вещи: «пялюшки», «свивальники» и «рубашонки». Для всего этого использовались старые выстиранные рубахи, которые подходили для маленького ребенка лучше всего, потому что были мягкие. Тем не менее для новорожденного никогда не брали красных рубах, поскольку староверки считали этот цвет вредным для здоровья ребенка. Для совершения обряда крещения на младенца надевали рубашечку и поясок из белого материала, и эти вещи, как правило, покупали крестные родители. В первые месяцы жизни ребенка закручивали в «свивальник» (кусок материи шириной 10 см и длиной до 2 м), чтобы его ножки выросли прямыми. До достижения года ребенку не обстригали волос и ногтей, чтобы не лишить его ума и памяти. Если же ногти вырастали длинными, чтобы ребенок себя ими не поранил, мать могла их обгрызть, а обгрызенные ногти всыпать себе за рубаху на груди. До 10–12 лет и мальчики, и девочки ходили в одних рубашках, довольно длинных, затем девочек одевали в сарафаны или модники, а мальчиков – в штанишки. В наши дни детей старообрядцев одевают так же, как и окрестных польских детей. Староверки используют «свивальники» скорее в виде исключения, что вызывает многочисленные негативные комментарии со стороны старых баб, особенно если у девушки ноги кривые [Заварина 1955: 129–133].

Одежда войновских монахинь. Самыми важными частями монашеской одежды были «камиловка» (камилавка) и «мантия». «Камиловка» – это головной убор монахини, который напоминает круглую шапочку и плотно облегает голову. «Камиловка» шилась из довольно толстой черной шерсти на сатиновой подкладке и выкраивалась из четырех клиньев, которые символизировали четырех евангелистов. Спереди (надо лбом) нашивалась полоса «барашка» (черного каракуля), символа Агнца Божьего. Женщина надевала «камиловку» в первый раз в день «пострижения», т. е. в день пострига, когда давала монашеские обеты. С этого времени монахине не разрешалось уже снимать ее с головы, даже во время сна, а поскольку монашеский устав запрещал также мыть голову, «камиловку», в принципе, монахини снимали только тогда, когда она рвалась и приходилось заменить ее новой, что происходило обычно раз в год. По будничным дням на «камиловку» набрасывался небольшой черный «платок», а во время богослужения голова покрывалась еще и черным «апостольником», т. е. большим черным платком. «Апостольник», собственно говоря, не платок в настоящем значении этого слова, поскольку кусок материала сшивался спереди и образовывал вид головного убора с вырезом для лица впереди. В день пострига впервые надевалась также «мантия». Это была т. и. соборная мантия (праздничная): длинная, до самых стоп накидка без рукавов, напоминавшая пелерину. Мантия шилась из черного материала, из которого выкраивали 12 клиньев. По краям выполнялась пятисантиметровой ширины обшивка голубого цвета (символ неба). Мантии не предназначались для ежедневного ношения – монахини надевали их к исповеди и на особо торжественные церковные празднества. Когда монахиня умирала, голубую обшивку с ее мантии вместе с прилегающей черной тканью обрезали, чтобы получившейся лентой обвязать тело покойницы (крест-накрест) с головы до ног. <Анна Макаровска, жительница Войнова, в письме от 27 декабря 1963 г. сообщила следующее> Войновские монахини верили, что если Бог отпустит покойной все грехи, то ангелы освободят ее от этих уз; если же она не будет заслуживать отпущения грехов, то, связанную, ее бросят в ад на вечную муку. Таким образом, они считали, что другим грешникам в аду будет намного легче, чем монахиням, потому что, не будучи связанными, они смогут защититься от страданий. Та мантия, которая надевалась в будничные дни, совсем короткая по сравнению с соборной: она прикрывала грудь и кроилась в клеш. Этот круглый предмет одежды был символом «Херувимских крыльев». Внизу мантия обшивалась красным шнурком, что должно было символизировать кровь Христову, пролитую за грешный мир. Как соборная, так и обычная мантия имели впереди только одну обшитую материалом деревянную пуговицу и петельку, сделанную из красного шнурка. Пуговица считалась символом Христа, а петля – символом Божьей Матери, от которой он родился и сошел на землю. Прежде мантия не снималась на ночь, но теперь сестры надевают на ночь другую, более легкую и сшитую проще. Снимая мантию, согласно неписаному правилу, они целуют пуговицу и петельку. Перед отправлением естественных потребностей мантия всегда снималась[46]. Повседневная одежда монахинь – «ряса», широкое прямое платье с длинными рукавами. Лиф шьется по фигуре, книзу ряса расширяется, прикрывая тело от шеи до пят. Для шитья рясы требуется около четырех метров черной ткани. Спереди платье застегивается на пуговицы на всю длину переда. В давние времена вместо пуговиц использовались тесемки. На ночь ряса снимается, а вместо нее надевается «подрясник», который отличается от рясы только тем, что у него нет рукавов. Монахини никогда не надевают и не снимают одежды через голову, поскольку считают нижнюю часть «поганой» (нечистой).

Кроме длинной рубахи с длинными рукавами, никакого другого белья монахини никогда не носили. В настоящее время этого правила они не придерживаются, особенно в холодное время года. На рубахе спереди есть небольшой карман, в который кладется крест, несколько больших размеров, чем обычный старообрядческий нательный. Монахини носят также чулки, которые подвязывают обычной веревкой. Их обувь также ничем не отличается от той, которую носит большинство старообрядцев, разве что она более простая и удобная.

Одевание покойников. Похоронную одежду большинство пожилых старообрядцев заготавливают себе еще при жизни. Прежде покойников одевали исключительно в белые одежды, поскольку считалось, что если человека одевают в белое, когда он приходит в этот мир, то и уходя отсюда, он также должен быть в белом. В 1839 г. Герсс записал, что старообрядцы хоронят мужчин в белых широких брюках и в такого же цвета рубахе, а женщин – в одних только рубахах. Как для мужчин, так и для женщин шились специальные похоронные чулки и тапочки («башмачки») [Tetzner 1910а: 331]. Чулок не подвязывали, потому что никаких узлов завязывать было не положено. Голову женщине повязывали двумя маленькими платочками, один из которых закалывали под подбородком. У мужчин голова оставалась непокрытой. Талию покойного опоясывали. Обе руки складывали на груди, предварительно надев на левую руку лестовку, причем пальцы правой складывали так, как при осенений себя крестным знамением. Чтобы пальцы произвольно не выпрямились, их перевязывали белой тесемкой или веревочкой. Лоб прикрывали бумажным «венцом» с надписью: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безосмертный помилуй нас», троекратно повторенной. Перед тем как положить тело в «деммавьё», или «домовицу» (гроб), туда высыпали все стружки, оставшиеся от досок, из которых был сделан гроб, а потом расстилали специально приготовленную одежду, т. и. саван. Саван шился из двух кусков белого материала и напоминал распоротый с одной стороны длинный мешок. Если он предназначался для молодой девушки, то мать покойной обязана была начать его шитье, сделав хотя бы три первых стежка. Тело покойного, положенное в гроб на саван, завивали в оставшееся по бокам полотно, а перед тем как закрыть гроб, еще накрывали куском белой ткани.

Сегодняшняя похоронная одежда ненамного отличается от прежней. Все так же не используются в ней ни пуговицы, ни кнопки, хотя теперь все шьется из фабричных тканей, уже не домотканых, а женщин иногда одевают в специально сшитые узкие сарафаны с круглым вырезом.

Продукты питания. В сфере питания старообрядцы всегда существенно отличались от окрестного населения в Польше. До сегодняшних дней они в определенной степени сохранили национальную кухню, что, безусловно, связано с религиозными традициями. Религиозные устои вынуждали старообрядцев строго придерживаться постов и избегать некоторых продуктов. Ограничения, накладываемые на употребление некоторых продуктов питания, сохранились до наших дней в той форме, в какой они действовали в России до XVII в.

Старообрядцы по-прежнему придерживаются ветхозаветного принципа, пришедшего на Русь еще в XI в., согласно которому запрещено есть конину, ослятину, медвежатину, мясо бобров, зайцев, кроликов, а также мясо прочих животных, копыта которых не раздвоены или которые родятся слепыми, а кроме того, нельзя употреблять в пищу раков и черепах [Киево-Печерский патерик 1930: 190–192]. Этого принципа придерживаются даже те, кто уже не обращает внимания на религиозные воззрения своей среды. Запрещено есть мясо удавленных животных, употребление его в пищу считается ересью. В межвоенный период старообрядцы брезговали мясом от еврейских резников. Во многих населенных пунктах Польши еще можно встретить старообрядцев, употребляющих в пищу только мясо животных, выращенных в собственном хозяйстве. Действует также запрет на употребление в пищу продуктов из крови животных, поскольку считается, что в ней есть душа и что каждая кровь «к Богу возопиет». В действительности в некоторых старообрядческих домах на Мазурах (например, у Пороха в Пясках) к столу подается кровяная колбаса, т. и. кашанка (с примесью крови), но ест ее только молодежь и гости (иноверцы). Запрещены также блюда, приготовленные из голубятины, и нарушение этого запрета считается грехом, поскольку эти птицы являются символом Святого Духа. У старообрядцев женщинам запрещается убивать домашних животных, даже кур, с целью употребления в пищу. Если же возникала такая необходимость, а в доме не было мужчины, то женщина обязана была выйти на улицу и попросить первого встретившегося ей члена старообрядческой общины, чтобы он зарубил курицу, и тот мог выполнить ее просьбу, произнеся перед этим краткую молитву. По древнему обычаю не принимали пищу в том помещении, где находились кошки и собаки. Эти животные не должны были находиться также в местах, где располагались иконы. Прежде существовали также определенные ограничения, связанные с употреблением в пищу молока, т. е. нельзя было пить молоко ранее чем через 12 дней после того, как корова отелилась. Сейчас это выглядит несколько иначе, даже в Войновском монастыре достаточно подождать 3–4 дня, т. е. 12 удоев [Szwengrub 1958:70, комментарии]. Ни один из старших старообрядцев не будет есть яблок до «Спаса», т. е. до 6 (19) августа. Запрещено было также пить кофе, а тому, кто не соблюдал этого запрета, грозили, что Бог не допустит его на Страшный суд. В настоящее время редко кто отказывается от этого напитка, хотя среди старшего поколения он не пользуется популярностью. Зато чай пьют сейчас уже почти все, хотя совсем недавно и это считалось грехом. Чай появился у старообрядцев в Польше поначалу на столах у зажиточных членов общины и только во второй половине XIX в. Позже его стали пить повсеместно, обязательно после бани. Несмотря на это, в Польше можно было встретить еще стариков, которые утверждали, что за всю свою жизнь ни разу не выпили ни капли чаю. В течение продолжительного времени старообрядцы активно выступали против чаепития и не позволяли, чтобы этот обычай распространился в общинах. В связи с этим появилось несколько легенд, стихов и пословиц, в которых объяснялось неприятие старообрядцами этого напитка [Рождественский 1910: XL–XLI]. Например, в деревне Шуры в Сувалкском повяте старообрядцы объясняют, что якобы во время распятия Христа увяли все цветы, кроме табака и чая, и поэтому эти растения считаются проклятыми. <Об этом говорится в таком четверостишии:

Как Христа распяли,

Все цветы повяли.

А чай и табак не повяли,

За то их и прокляли.>

Некоторые также утверждали, что тот, кто пьет чай, «отчаивается от Бога», т. е. сомневается в его существовании [ср.: Гильтебрандт 1883: 1418]. В конце концов чаепитие привилось в большинстве общин, однако в постные дни чай пили не с сахаром, а с медом. В течение определенного времени сахар считался «скоромным», что старообрядцы объясняли тем фактом, что при его очистке использовался пепел из костей животных, или тем, что в сахар добавляют бычью кровь.

Переселенцы поначалу избегали водки, хотя уже в конце XVIII в. пруссаки в своих отчетах сообщали, что часть старообрядцев на Сувалкско-Сейненской земле пила [Acta DZA: 16 об.]. Случаи употребления алкоголя имели место и в последующие годы, но каждую выпитую рюмку члены общины обязаны были замолить, т. е. совершить тысячу земных поклонов [Tyrawski 1857: 6]. Однако старообрядцы в большинстве своем воздерживались от употребления алкоголя и благодаря этому на Мазурах, где они поселились и где местное население в это время злоупотребляло спиртным, заслужили уважение властей [Sukertowa-Biedrawina 1961: 564; Schulz 1833: 665]. Губительное влияние Мазуров было нейтрализовано в 50-е гг. XIX в. монахами, прибывшими из Москвы в Войновский монастырь. Пользующиеся огромным авторитетом монахи внушали жителям деревни, что «кто хотя бы один раз попробует водку, тот осквернит себя на тридцать лет, потому что она, проклятая, тридцать лет не выходит из головы» [Кузнецов 1872: 494]. В те времена единственным напитком, разрешенным к употреблению, было пиво, а в исключительных случаях виноградное вино, которое, как говорили монахи, сам Христос пил во время тайной вечери. В связи с полным обнищанием мазурских старообрядцев, уже в 80-е гг. XIX в. была отмечена у них склонность к злоупотреблению алкоголем («более в водку вникают») [Кузнецов 1872: 493]. В настоящее время с точки зрения употребления спиртных напитков старообрядцы ничем не отличаются от польского населения. В Габовых Грондах и Боре, как во время немецкой оккупации, так и после освобождения, они занимались продукцией самогона для собственного употребления. Кстати, этого не отмечалось у старообрядцев, проживавших на Мазурах.

До сегодняшних дней большинство старообрядцев не употребляют табак ни в какой форме. Свое отношение к нему они объясняют чаще всего следующим образом: «Если человек есть мясо в постный день, то он грешит, но само мясо является пищей, необходимой для жизни, и потому в определенные дни можно его есть. Табакокурение, напротив, это вдыхание ядовитого дыма, который, кроме вреда, ничего телу и душе не приносит. Поэтому Святая Церковь запрещает употребление табака как противного натуре и вредного, несогласного с Волей Божией. Постепенное необратимое повреждение дыхательных путей дымом старообрядцы сравнивают с самоубийством, которое в религии относится к смертным грехам» [Iwaniec 1967: 418]. В старообрядческой среде распространилась пословица: «Кто курит, тот Святого Духа турит» (т. е. гонит прочь). Несмотря на ясные принципы, именно среди старообрядцев, хотя и только в Габовых Грондах и Боре, все больше крестьян принимается за выращивание табака. Причиной этого является, несомненно, денежная выгода и возможность легкого сбыта товара в расположенной неподалеку Августовской табачной фабрике, где работает также много старообрядцев. Основание табачных плантаций и строительство специальных сушилок для табака еще в межвоенный период не пришло бы в голову ни одному старообрядцу.

В течение довольно продолжительного времени в сознании старообрядцев существовало убеждение в том, что картофель – это пища для нечистой силы, и поэтому называли его не так, как сейчас, «бульба», а «чертовы яблоки». Старообрядцы утверждали, что тот, кто ест картошку, не попадет в Царствие Небесное, поскольку картофель и есть тот запретный плод, который попробовали, нарушив слово Божье, двое первых людей, за что и были сурово наказаны. Значит, по мнению старообрядцев, люди, употребляющие в пищу картофель, нарушают Божий запрет [Терещенко 1848: 310–311]. Старообрядцы, проживавшие в некоторых районах России, еще в середине XIX в. поговаривали, что если картофель закопать в землю в горшке с плотно закрытой крышкой, то через 20 дней из горшка выйдут щенята [Рождественский 1910: XL]. Теперь в Польше для всех старообрядцев, как и для большинства сельских жителей, картофель является основным продуктом питания, и никто уже не помнит давних предрассудков. Только в Войновском монастыре, еще в межвоенные годы, монашка Сашенька вместе с тремя другими сестрами не употребляла в пищу блюд из картофеля. Но, как оказалось, это были монахини, прибывшие из отдаленных областей России, где, как известно, разные мифы в отношении картофеля сохранялись в старообрядческой среде дольше всего. Представители старшего поколения старообрядцев не могут дать никаких объяснений, связанных с употреблением в пищу картошки. Следует предполагать, что часть старообрядцев, прибывших с белорусских земель, где еще в 1817 г. выращивание картофеля было редкостью, впервые столкнулись с ним в Польше. Другие наверняка видели его раньше в Курляндии или на территории Северо-Западной Руси, но в России сажать картофель рекомендовала «никонианская» власть, а распоряжения этой власти не могли быть приняты старообрядцами. На довольно быстрое распространение картофеля у старообрядцев, поселившихся на Сувалкско-Сейненской земле, несомненно, повлияло то, что они оказались в регионе, который уже в первые годы XIX в. считался одним из наиболее развитых в Польше с точки зрения выращивания картофеля [Baranowski 1960: 45, 53], потому следует полагать, что это была вообще первая группа старообрядцев, отказавшаяся от прежних представлений.

Довольно долго старообрядцы не ели салата, который и сейчас редко появляется на их столе. Они говорили, что тот, кто ест салат, уподобляется животным, которые кормятся травой, а поэтому человек должен быть очень осторожным, чтобы не превратиться в животное, употребляя в пищу зеленые листья салата. Помидоры появились в старообрядческих деревнях только в межвоенный период, хотя после Второй мировой войны старообрядцы уже начали их выращивать и есть.

По сообщениям самих старообрядцев, основой их ежедневного меню были продукты растительного и животного происхождения, а также рыба. Важную роль в их питании играли некоторые овощи и фрукты, а также грибы и ягоды. Главным продуктом питания была ржаная мука, которая по мере возможности заменялась пшеничной. Мука служила для приготовления множества блюд, а прежде всего из нее выпекали хлеб, основу каждого приема пищи. Все старообрядцы пекли хлеб примерно так, как сегодня это делают монахини в Войнове, разве что раньше в него не добавлялась соль. Когда приходила пора печь хлеб, обычно вечером оставленный от последней выпечки кусок теста, называемый накваской (т. е. закваска), разводился в примерно 2 л воды, часть которой после растворения отливалась. Рядом в «квашонце» (деже) заваривали муку, а когда она остывала, в нее вливалась разведенная «накваска». Таким образом приготавливалась т. и. расчинка, которую до утра оставляли в теплом месте, чтобы она заквасилась. Утром добавляли муку или картофель (теперь также добавляют немного дрожжей), перемешивали и через некоторое время формовали буханки и ставили их при помощи длинной лопаты в горячую печку. Чтобы тесто не приклеивалось к лопате, на нее клали листы капусты или аира. Чтобы буханки получились ровными и гладкими, их выглаживали сверху влажной ладонью, смоченной в воде. Бедные крестьяне добавляли в тесто «мякину» (полову), а в голодные годы даже белый мох и толченую дубовую кору. В период Первой мировой войны старообрядцы на Мазурах в тесто добавляли также брюкву. Обычай совместной выпечки хлеба у старообрядцев не был распространен, разве что иногда хлеб одалживался друг у друга. На Сувалкско-Сейненской земле и в Августовском повяте всегда выпекались круглые буханки хлеба, тогда как на Мазурах теперь встречаются исключительно буханки вытянутой, овальной формы («долгие») – такие же, как и у окрестных Мазуров.

В прежние времена распространенным блюдом из ржаной муки была т. н. солодуха. Чтобы приготовить это блюдо, сначала следовало намоченные ржаные зерна поставить в теплую печку (в Войнове зерна клались в маленьких мешочках), чтобы они пустили «ростки» (проросли). Потом пророщенное зерно высушивали и мололи. Полученную таким образом муку заливали водой и варили, старательно перемешивая полученное жидкое тесто, чтобы оно не пригорело. После варки жидкость оставляли для ферментации. Некоторые старообрядцы (например, в Шурах), чтобы ускорить процесс брожения, добавляли в нее хлебную «корочку». Готовое блюдо получалось кисло-сладкого вкуса и было желтого цвета. По мнению старообрядцев, солодуху пили как пиво, но с добавлением сахара. К столу ее подавали как третье блюдо. Во время постов солодуха становилась первым блюдом, и ее ели ложками из миски, предварительно накрошив в нее мелких кусков хлеба.

Из ржаной муки готовили также «журиху», которая у старообрядцев на Мазурах называлась «журом». Журиха готовилась из «расчинки», сначала разведенной теплой водой, а затем процеженной через льняную тряпочку. Процеженная жидкость в инфлянтских повятах называлась «тум» и использовалась для приготовления супа, в который добавляли еще картошку и бобы. Журиху готовили также старообрядцы в давних Польских Инфлянтах, однако называли ее иначе – «романом» [Заварина 1955: 176]. Из «расчинки» старообрядцы пекли также «кислые блины». Для приготовления теста «расчинку» разбавляли водой и добавляли ржаной муки. Позже вместо ржаной муки стали добавлять пшеничную муку и дрожжи. На Мазурах старообрядцы довольно часто добавляли в блинное тесто несколько тертых картофелин. Приготовленное таким образом блинное тесто ставилось на некоторое время в теплое место, чтобы оно «подошло». Затем на жиру пекли блинчики. До сегодняшнего дня во многих старообрядческих домах (особенно в Войновском монастыре) очень любят «кислые блины». Прежде по традиции блины не начинали есть, пока не будут испечены все и не положены на тарелке один на другом. Тогда хозяин дома разрезал их на несколько частей и подавал знак, который означал, что уже можно начинать еду, обмакивая блины в жир или в сметану.

В питании старообрядцев большую роль играл ячмень, из которого также готовили многие основные блюда. С точки зрения отведенных под него площадей, ячмень занимал в старообрядческих хозяйствах одно из первых мест. Самым распространенным блюдом, приготавливаемым из ячменя, была «гуща», которая часто подавалась к столу во время угощения в разных торжественных случаях, например по окончании строительства нового дома и др. Гущу готовили из целых зерен ячменя, которые перед этим размачивали в воде, чтобы очистить их от твердой оболочки. Потом из зерна варили кашу, добавляя горох или фасоль и жир. Старообрядцы утверждают, что самая вкусная гуща была тогда, когда ее после варки некоторое время держали в горячей печи.

Повсеместно варили также суп, который назывался «крупеня». Крупеню варили из ячменной крупы, на воде, добавляя только соль. При подаче на стол суп забеляли молоком или сметаной, называя ее в этом случае «беленкой» или «беленой крупеней». Зимой крупеню варили также с мясом – тогда это была «мясная крупеня». Ячменный суп, приготовленный на одном молоке, назывался «топленкой», хотя до сегодняшнего дня некоторые старообрядцы называют этим словом исключительно топленое молоко (Мазуры).

Так же, как из ячменя, варились блюда из овсяной крупы, из гречки и проса. По мнению старообрядцев, проживающих на Мазурах, просо сеяли и ели уже первые поселившиеся здесь колонисты. Это могло быть свидетельством того, что привезли его с собой те переселенцы, которые в течение некоторого времени жили на Украине, поскольку как на Мазурах, так и на Сувалкско-Сейненской земле оно не было в то время распространено.

Из овсяной или гороховой муки готовили кисель. Овсяная мука служила также для приготовления блюда, которое называлось «толокно». Обычно толокно готовилось из грубо смолотой муки, которую запаривали и ставили в печь, чтобы она заквасилась. Затем жидкость цедили через льняную тряпочку и ждали, когда она настоится. Такую «настойку» разводили медом или молоком и только тогда употребляли в пищу. Овсяный кисель готовили из «настойки», которую варили, а затем разливали по сосудам, чтобы он застыл. Овсяный кисель употреблялся в пищу, как правило, вместе с «сытой», т. е. с медом, разведенным водой, или со сметаной. Широко распространены были также бобы. Из бобовой муки с добавлением ржаной старообрядцы пекли оладьи, т. и. бабахи.

Из картофельных блюд еще до недавнего времени самыми любимыми были «стульчыки», или «стульцы». Их готовили следующим образом: сваренный в мундирах картофель очищали и, когда он немного остывал, толкли в ступе. Хорошо растолченную и приправленную солью картофельную массу выкладывали из ступы и раскатывали вручную, а потом разрезали ножом на равные кусочки, придавая их форму клецек. Холодные «стульчыки» ели с горячим луком, жаренным на растительном масле. Существует предположение, что прежде старообрядцы, переселившиеся в Польшу, готовили «стульчыки» из гороховой муки. Это подтверждают сведения, хотя и довольно противоречивые, которые были получены от старших старообрядцев [ср.: Szwengrub 1958: 70, комментарии]. У многих старообрядцев это блюдо ассоциируется с горохом, который прежде, как и картошку, толкли в ступе. Косвенным подтверждением нашего предположения можно считать и то, что старообрядцы, проживающие на территории бывших Польских Инфлянт, называют «стульчыками» застывший кисель из гороховой муки, разрезанный на части и приправленный жаренным на масле луком [Заварина 1955: 178].

Другое блюдо из картофеля, до недавнего времени распространенное повсеместно, это «бульбинишники», или иначе – «картофляники». Для приготовления этого блюда картофель следовало сварить в мундирах, очистить от кожуры, а после остывания истолочь в ступе с добавлением соли. Получившуюся картофельную массу раскатывали на ржаной или пшеничной муке, а потом формовали из нее пирожки. «Бульбинишники» всегда делались с «крепкой», т. е. с начинкой из свежей припущенной капусты, моркови, перловой каши, грибов или творога. «Бульбинишники», так же как и хлеб, старообрядцы пекли в печи. Приготовление этого блюда занимало слишком много времени, поэтому «картофляники» появлялись на столах у старообрядцев только в воскресенья и в праздники.

Из сырого тертого картофеля делали «блины» и «бабы». Блины готовили, главным образом, с добавлением муки и – иногда – яйца, жарили на жиру, а бабы делались уже без муки, но зато выпекались в печи. Тертая картошка использовалась также для приготовления блюда под названием «комы». Из тертого картофеля отцеживался сок, формировались клецки, которые варились на молоке или на воде. Часто сваренные на воде «комы» поливались протертым маком и только после этого подавались к столу. Вареную картошку, нетолченую, старообрядцы ели с творогом, с молоком, с овощами, грибами, с рыбой или мясом. Прежде картофель очищали от кожуры только после варки, а затем подавали к столу, разрезанный на кусочки. Несколько позже они стали чистить картофель перед варкой, соскабливая кожуру. Теперь старообрядцы скоблят только молодую картошку, а со старой снимают ножом более толстый слой кожуры.

Наиболее распространенным и любимым всеми старообрядцами овощным блюдом были капустные «щи», которые назывались просто капустой. Летом старообрядцы варят щи из свежей капусты («сладкие щи»), причем обязательно кладут в них немного поджаренной муки. Этот суп, очень густой, забеливают сметаной и добавляют в него сало. Только в постные дни щи не забеливают, зато кладут в них грибы. Зимой старообрядцы готовят щи из квашеной капусты («кислые щи»), в основном с мясом.

Второе место среди овощей, после капусты, занимают огурцы, которые старообрядцы едят сырыми (обычно с кожицей), а также квашеными, используют для приготовления холодника или супа.

Старообрядцы охотно готовили также «ботвинью» и «кислицу» (зеленые щи из щавеля). Морковь, которую старообрядцы называют барканом, добавляли в разные блюда, хотя часто ее употребляли в пищу и вареной, с добавлением сливочного масла или сметаны. Из моркови также варили суп на молоке, называемый барканницей или морковницей.

Старообрядцы употребляли в пищу молоко в разных видах. Сметана использовалась прежде всего для забеливания супов и картофеля, а также для изготовления масла. Творог ели только с картофелем или луком. Прежде летом его запасали на зиму в бочках. Тогда после отцеживания сыворотки его солили, клали в бочку и сверху прикрывали льняной тряпочкой, на которую клали «донушки» (дощечки из трех частей). Такой творог раньше назывался «кислым молоком», а теперь его называют только «творогом». Перед употреблением в пищу такой творог подогревали в кастрюле, добавляя масло или сало. Более бедные старообрядцы такой творог только добавляли в картошку. В отличие от польского населения, старообрядцы ели очень мало сыра, в основном ели творог [Kuchowicz 1966: 18]. На зиму запасали также масло, которое перетапливали и заливали в глиняные горшки.

Старообрядцы готовили также яйца. Иногда их ели вареными или делали т. н. молошную яишницу. Для ее приготовления 7–8 яиц смешивали с 1 литром молока, солили и ставили в горячую печь. Яйца также жарили на масле или на «скречках» (шкварках). Любимым лакомством старообрядцев из яиц была т. и. драчёна, которую готовили с добавлением муки и сахара, пекли в виде «блинов» на противнях или на сковородках. По мнению старообрядцев, драчёна вкусна только тогда, когда ее пекут в печке.

Среди видов мяса на первое место следует поставить свинину, которую старообрядцы ели в основном в вареном виде в разного рода супах или в т. и. верещаге (свинина с приправами и с мучной подливкой). Свиней закалывали, главным образом, перед Рождеством, поэтому обжаренного и подсоленного мяса старообрядцам хватало на всю зиму, и иногда часть запасов оставалась до самого лета. Тогда мясо прежде всего вымачивалось в воде для удаления излишка соли, потом сушилось на солнце, а затем коптилось «верестком» (древесиной можжевельника) или ольховыми дровами. Более зажиточные старообрядцы делали также колбасы с чесноком и перцем или т. и. киндюк. Киндюк приготавливали из самых лучших кусков мяса (из полендвицы или окорока). Мясо рубили, солили, приправляли перцем и пряностями, затем начиняли этим мясом свиной желудок, сшивали, сушили и морозили на чердаке. Киндюк употребляли в пищу как ветчину, сырым, или варили на нем суп. Это до сегодняшнего дня любимое лакомство в Габовых Грондах и Боре. Говядина и баранина были не так распространены, видимо, потому, что большинство членов общины не было в состоянии прокормить зимой скот, предназначенный на мясо. Особых изысканных блюд старообрядцы не знали. До сегодняшних дней они употребляют в пищу в основном вареное, а не жареное мясо.

Из рыбы наиболее охотно старообрядцы ели щук, карпов, лещей, язей, селяву (Прим. перев. – ряпушку), окуня и линя. Рыбу употребляли в пищу обычно в вареном виде (в «ухе»), а также жарили и вялили. Рыба составляла значительную часть старообрядческого стола, особенно во время некоторых постов. Монахи, например, могли употреблять в пищу только рыбу, поскольку устав запрещал есть мясо животных. Поэтому нет ничего удивительного в том, что все известные старообрядческие центры в России и за ее пределами поначалу основывались вблизи природных водоемов. Некоторые старообрядцы, например Крымовы на Мазурах, были не только прекрасными рыболовами, но со временем стали брать в аренду многочисленные озера, которые приносили им значительные доходы [Православные церкви и русские учреждения за границею 1906: 431]. <Об этом сообщал мне также Е. Крассовский в письмах от 9 января и 14 февраля 1964 г.>

Во время постов, которые представляют собой важнейшие религиозные предписания и соблюдаются по сей день, в меню старообрядцев происходили значительные изменения. Еще совсем недавно старшие старообрядцы утверждали, что без соблюдения постов человек не может считаться порядочным. Уважающий себя старообрядец предпочел бы скорее умереть, чем во время поста съесть мясную или молочную пищу. Исключений не было и для больных. Им не давали даже лекарств (некоторые вообще не принимали прописанных лекарств, если в их состав входило скоромное). Даже нож, которым во время поста резали мясо, в течение суток считался скоромным, а значит, пользоваться им в это время было нельзя. Детей приучали поститься с двух-трех лет. Им разрешалось есть чаще, но только то, что ели взрослые [Tetzner 1910а: 334]. Посты не касались только младенцев, которых матери кормили грудью днем и ночью, как только они начинали плакать; иногда им давали тряпичные «соски», наполненные жеваным хлебом. Матрона Ионик из Габовых Грондов утверждает, что ее десятеро детей постились с двух лет, а в настоящее время отличаются крепким здоровьем. От постов не уклонялись даже те, кто нанимался на сезонные работы, часто в сотнях километров от родных деревень. Большинство старообрядцев, проживавших в Польше, еще в период перед Второй мировой войной в отношении постов незначительно отличались от русских, живших в XVI–XVII вв. в России [Рущинский 1871: 84–90]. У старообрядцев различаются однодневные и многодневные посты.

Многодневные посты включают следующие периоды:

1) Великий пост, иначе «Великая четыредесятница» – это самый важный пост в течение всего года. Он начинается с Сырной седмицы, называемой также «масленицей», во время которой разрешается употреблять в пищу молоко, сыр, масло и яйца, но уже не разрешается есть мяса. Во время «Великой четыредесятницы» и в последнюю неделю перед Пасхой, в т. н. Страстную седмицу (Страстную неделю), запрещено употреблять в пищу не только молочные и мясные продукты, но и рыбу. Исключение составляют праздничные дни: Благовещение и Вербное воскресенье, когда разрешается готовить рыбные блюда. Во время этого поста старообрядцы ограничивали также употребление в пищу растительных жиров, которые разрешено было есть по субботам и воскресеньям. Большинство старообрядцев в Великий пост придерживались строгого поста, ограничиваясь в обеденную пору куском хлеба с солью и запивая его водой. До сегодняшних дней многие старшие старообрядцы во время этого поста принимают пищу только два раза в день, а по средам и пятницам – всего один раз;

2) Петров пост установлен в честь св. апостолов Петра и Павла. Продолжительность поста зависит от даты пасхальных праздников, пост может продолжаться от 8 дней до 6 недель. Этот пост не так строг, как Великий пост. По средам и пятницам разрешается есть рыбу;

3) Успенский, или Богородицкий, пост соотносится с праздником Успения Богородицы. Этот пост проходит постоянно в период с 1 (14) до 14 (28) августа включительно и представляет собой такой же строгий пост, как и Великий. В это время запрещено употреблять в пищу рыбу, а единственное исключение составляет праздник Преображения Господня, т. н. праздник Спаса – 6 (19) августа;

4) Рождественский пост, иначе называемый Филипповым или филипповкой, продолжается 40 дней, со дня св. Филиппа – 14 (27) ноября – до Рождества. Во время Рождественского поста запрещено употребление в пищу молочных и мясных продуктов, есть рыбу разрешается во все дни, кроме среды и пятницы. Строгость Рождественского поста усиливалась с 20 декабря (2 января), а в «кутейник» (в сочельник) обычно не ели ничего до самого вечера, пока на небе не появлялась первая звезда.

Однодневные посты соблюдаются в следующие дни: 1) в «Кутейник Богоявления Господня», т. е. «Крещения» – 5 (18) января); 2) в праздник «Усекновения главы св. Иоанна Крестителя» – 29 августа (11 сентября); 3) в праздник «Воздвижения Креста Господня» – 14 (27) сентября; 4) в каждую среду и пятницу в течение всего года, кроме т. н. сплошных седмиц (т. е. непостных, скоромных недель). Во время однодневных постов действует запрет на употребление в пищу любых мясных и молочных продуктов, а также рыбы. Исключение составляли среды и пятницы от т. н. Фоминой недели (первой недели после Пасхи) до «Троицы», когда разрешалось есть рыбу (в 1930 г. таких дней было 12).

Кроме многодневных и однодневных постов, следовало также соблюдать посты, которые налагались наставниками в качестве епитимьи за различные прегрешения и нарушения правил веры. Так, например, согласно постановлению федосеевского собора 1751 г., наставник имел право наложить 12-дневный пост и 100 дней поклонов за питье «горелого вина и пива из жидовских рук и от иноверных» [Лилеев 1895: 354]. Учитывая все перечисленное выше, можно сделать вывод о том, что у старообрядцев количество постных дней в течение года превышало количество дней скоромных. Например, в 1930 г. согласно старообрядческому календарю выпало 195 дней, когда запрещалось есть мясо, из чего 129 пришлось на многодневные посты, а 66 – на однодневные, при этом не учитывались индивидуальные посты при выполнении наложенной наставником епитимьи (сданные были подсчитаны на основании Старообрядческого календаря на 1930 г.: Екимов 1930а: 3—26>).

Из-за частых постов пища старообрядцев в течение года была довольно скромной и почти полностью лишенной животных жиров. В 1871–1872 гг. Ю. Кузнецов отметил, что у старообрядцев на Мазурах при значительной дороговизне растительных масел и отсутствии достаточного количества овощей по причине низкого уровня развития огородничества питание во время постов было более чем скромное [Кузнецов 1871: 497–498]. Можно предположить, что в том числе это стало причиной их усиленных стараний покинуть Мазуры. Таким образом, основу питания старообрядцев во время постов составляли продукты растительного происхождения: главным образом, капуста и огурцы, а также грибы и ягоды, которые нельзя было собирать по воскресным и праздничным дням [Tetzner 1910а: 333] (хотя сегодня этого правила уже никто не придерживается).

В праздничные дни старообрядческое меню незначительно отличалось от воскресного стола в «мясоед», разве что в больших количествах к столу подавалось мясо и готовилось большее количество блюд. Некоторые блюда или выпечка были связаны с определенными праздниками или обрядами. К таким блюдам, прежде всего, следует отнести «пасху». Этот традиционный пасхальный пирог выпекался из трех круглых кусков теста разной величины, которые укладывались один на другой от самого большого до самого маленького. Форма пасхи напоминала традиционные сакральные здания, которые строились на новгородско-псковских землях и характеризовались ярусной структурой. Как можно заметить, такой тип архитектуры отразился также в некоторых моленных, например, в Водилках, Сувалках и Габовых Грондах. В настоящее время все реже можно встретить пасхи, выпекаемые в такой форме. Хотя они по-прежнему выпекаются, но в основном уже из цельного куска теста. Пасха другого типа (более древняя) до сегодняшнего дня постоянно готовится в Войновском монастыре – это «сырная пасха», которая делается из творога со сметаной и разными добавками. Все вышеперечисленные продукты смешиваются, смесь укладывается в специально для этой цели изготовленную деревянную форму, выложенную льняной салфеткой. На дне формы вырезан восьмиконечный крест. Форму прижимают камнем. После того как пасха вынималась из формы, ее святили в моленной. Приготовленная таким образом пасха предназначалась для «разговения», т. е. для завершения многодневного поста. Яйца, символ Воскресения [Tetzner 1910а: 333–334; Pług 1858: 4], раньше красили в зеленый или фиолетовый цвет, хотя в настоящее время чаще всего варят их в «цибуляке», т. е. в луковой шелухе, из-за чего они становятся красно-коричневого цвета. Любимым лакомством старообрядцев в праздничные дни было «топленое молоко». Его готовили следующим образом: молоко с вечернего удоя утром ставилось в горячую печь на несколько часов, чтобы оно «стопилось». После этого молоко становилось розово-красного цвета, а сверху образовывалась коричневого цвета корочка. Когда молоко остывало, в него клали творог и оставляли в теплом месте до закисания и только потом ели.

День ев. апостолов Петра и Павла 20 июня (12 июля), который следует за многодневным постом, как правило, отмечался трапезой с большим количеством сливочного масла и творога. На столе обязательно появлялся сыр. Это не был, однако, твердый сыр, такой, каким мы себе его представляем, а, собственно говоря, прессованный творог, который получался из подогретой простокваши после того, как отцеживалась сыворотка, а оставшаяся густая масса отжималась. Готовый сыр подавали к столу свежим. В настоящее время на Мазурах старообрядцы придают сыру округлую форму, а в Белостокском воеводстве – форму клина, так же, как это делают их братья по вере в бывших Польских Инфлянтах [Заварина 1955: 181]. На день Петра и Павла часто готовили также «сканцы», большие круглые ватрушки с творогом посередине и с загнутыми внутрь краями, чтобы лежащий сверху творог не выпадал.

«Маковей», т. е. первый Спас – 1 (14) августа – старообрядцы праздновали с маком, который можно было есть в этот день в первый раз. Мак нового урожая смешивали в «чашках» (т. е. в мисках) с медом, а потом съедали в знак того, что перестал действовать запрет на его употребление в пищу. В этот день готовили также «кокоры с маком». Это блюдо делали из теста или тертого картофеля, поливали протертым маком, а потом пекли на капустных листьях в печи.

На «кутейник» (сочельник) старообрядцы варили т. и. кутью – блюдо, которое готовилось из пшеницы, зерна которой очищались, а потом отваривались на воде с медом. Часто пекли «преснушки» (постные пироги), которые ели с медом. Кутью ели также во время панафид (панихид, похоронных и поминальных служб) по умершим, которые служились на девятый и сороковой день после смерти или в первую ее годовщину, а также в другие поминальные дни. Кутью приносили в моленную, где наставник расставлял вокруг блюда с кутьей 4 зажженные свечи и начинал молебен вместе с родственниками. Потом часть кутьи (3 ложки) съедалась в моленной, а остаток родственники умершего относили домой, где готовился обед, т. е. «поминки», на которые приглашали и наставника, который начинал трапезу с благословения. Садясь за стол, сначала ели кутью, а потом чаще всего блины с медом, запивая еду квасом. В перерыве между этими блюдами и следующими поминали умершего, говорили о нем. Потом подавались пироги или холодные блюда с грибами или рыбой. Если поминки приходились на время поста, рыбы не подавали. В качестве горячего блюда подавались щи с грибами. Обед завершался сладким пирогом или овсяным киселем с медом. Выходя из-за стола, собравшиеся произносили: «Дай Бог Царствие Небесное». Затем все произносили молитву, и участвовавшие в поминках обращались к хозяевам с благодарностью: «Спаси Христе за хлеб и соль». Уходя, крестились перед иконами, совершали 12 поклонов и произносили: «Покой Господи душу усопшего раба твоего».

Некоторые продукты питания старообрядцы использовали в лечебных целях. Например, сок квашеной капусты считался у них лучшим средством от головной боли. Жеваный ржаной хлеб прикладывался к резаным ранам. Жареный лук применялся как компресс для разного вида отеков, вызванных, например, занозой. На гнойные раны прикладывали мед. Кашицу из вареного льняного семени прикладывали «на чири» (чирьи). Черника использовалась как средство от поноса.

Время приема пищи у старообрядцев, живущих в деревнях, зависело от времени года, так же как у всех сельских жителей. Летом они вставали очень рано и выходили на работу около 4–5 часов утра. Хозяйка, которая начинала рабочий день вместе со всеми, не всегда успевала приготовить завтрак утром, поэтому обычно полного «снеданья» (завтрака) летом не было. Перед выходом на работу скромно перекусывали, часто только хлебом с квасом, что называлось «подсняданьик» или «подзавтрык». После того как был разведен огонь в печи и подоены коровы, хозяйка могла приготовить завтрак (в основном это был суп), но не раньше, чем в 7–8 часов. Завтракали обычно в поле, куда еду относили дети. Вместе с завтраком готовился и «полудень» (обед), а приготовленную еду оставляли в горячей печи, чтобы не остыла, пока придет время обедать. Поскольку завтрак не был обильным, обедать приходили уже в 12–13 часов. После обеда старики, так же как и в XII в. на Руси князь Владимир Мономах, рекомендовали отдохнуть, утверждая, что «Бог приказал так поступать не только людям, но и животным и птицам» [Sielicki 1968: 379–380]. Отдых обычно продолжался не дольше часа. Следующий раз ели около 5–6 часов вечера в поле, это был т. и. подвечорак. «Вечерю» ели, т. е. ужинали, уже после захода солнца, около 9 часов вечера. Ужин, за исключением нескольких постных дней, всегда готовили. Существовало неписаное правило, что старообрядец без горячей пищи спать не ложится. Весной и осенью этот распорядок дня изменялся: завтрак подавался около 7 утра, подобедок – около 10, обед – в час, подвечерок – в 16 часов, а ужин – в 7 часов вечера. В праздничные дни старообрядцы вставали несколько позже, шли в моленную к 7 утра, всегда натощак, и только после богослужения около 10 часов утра завтракали, обед был в 2–3 часа, а ужин – в 7 вечера. Такой распорядок дня действует до наших дней в старообрядческих семьях, живущих в деревнях.

В некоторых домах сохранился еще старый патриархальный обычай, прежде обязательный для всех. Речь идет о том, что за стол не садились, пока не собрались все домашние и пока не была произнесена молитва (после еды также молились). При произнесении молитвы молившиеся обращались в сторону икон. Каждый из членов семьи имел постоянное место у стола. Глава семьи, мужчина, садился на почетном месте, «в переду», а хозяйка садилась на противоположном конце, ближе к печи, поскольку именно она подавала на стол и собирала посуду после еды. Хлеб ломал хозяин. Резать хлеб ножом или колоть его вилкой считалось грехом. Каждую крошку хлеба старательно собирали и съедали. До сегодняшнего дня во многих домах младшие дети едят отдельно от взрослых. Для них отводилось место «за сундуком», лавкой или просто на полу (Водилки). Причиной отделения от общего стола детей, а также стариков был не только недостаток места за столом. Такая ситуация определялась религиозными взглядами. Дети и старики, а также прочие верующие, не соприкасающиеся с «миром» (т. е. грешным светом), считались духовно чистыми, т. е. рабскими (рабами Божьими). Поэтому им полагалась отдельная посуда, которая даже мылась отдельно от общей. Из одной миски ели только женатые, а также те, кто употреблял алкоголь или курил, и вообще те, кто находился в постоянном контакте с грешным миром, т. и. мирские. Постановления собора 1751 г. категорически запрещали прием пищи за одним столом с «новоженами», а за нарушение этого запрета грозило исключение из религиозной общины [Лилеев 1895: 335]. В 1901 г. на съезде наставников в Вильне было постановлено по-прежнему соблюдать запрет на прием пищи за одним столом с бреющими бороды и курящими табак [Труды о съезде старообрядцев 1906: 201]. С течением времени запрет перестал соблюдаться строго, в особенности внутри семей. Однако старообрядцы еще долго отказывались от совместного приема пищи с иноверцами. Были и такие, что предпочитали в ситуации неизбежного контакта с иноверцами черпать воду из проруби для скота, чем из той, которой пользовались представители иной веры. Прием пищи за одним столом с иноверцами называли «замирщением в ястии и питии», а чтобы очиститься от такого греха, следовало совершить 300 земных поклонов в моленной в присутствии собравшихся там членов общины. Сто поклонов было наказанием для тех, кто при необходимости делал покупки на рынке, поскольку, как гласили постановления собора 1751 г., «христианам», т. е. старообрядцам, положено было «пищу в домех своих устраивать и сим питатися» [Лилеев 1895: 354]. Такие взгляды не препятствовали старообрядцам, если надо было накормить иноверца у себя в доме, – наоборот, угощали чужих по-славянски, «чем хата богата», однако в таких случаях еду подавали в отдельной, специально предназначенной для «нечистых» посуде. Этого правила старообрядцы, особенно в деревнях, придерживались довольно последовательно еще в межвоенные годы. В настоящее время его соблюдают только монахини в Войновском монастыре, где гость-иноверец или «мирской» старообрядец из близлежащей деревни даже и не догадывался, что тарелка, на которой ему подали еду, была взята из отдельного шкафчика.

Изменения в области питания начались в старообрядческой среде в конце XIX в. и продолжаются до сегодняшних дней. Первыми стали вводить новшества купцы и деревенские богачи, которые подражали зажиточным горожанам. Бедное крестьянство по-прежнему оставалось верно традициям. В деревне ели очень мало мяса, потому что крайне трудно было прокормить зимой нескольких свиней или коров. Часто откормленный поросенок предназначался на продажу, потому что надо было купить для семьи обувь, одежду, соль или керосин. Так же было с молоком, которое большей частью продавалось. Основными продуктами питания были картофель, овощи, фрукты. Постепенно и бедняки стали вводить изменения в своем питании, главным образом по причине того, что, будучи не в состоянии прокормить себя в деревне, многие из них были вынуждены отправляться в город в поисках работы. Постепенно из деревенского меню исчезали «солодуха», «толокно» и «журиха». В народную кухню стали проникать элементы польской городской кухни (на Мазурах частично немецкой). Стали менее строгими посты, которых многие старообрядцы уже не соблюдают, особенно те, что живут в Августове или Сувалках или ездят на работу в город. Однако в некоторых семьях во время постов, возвращаясь с работы домой, они не могут выбирать себе продуктов и вынуждены питаться тем, что приготовила хозяйка, а хозяйки обычно глубоко верующие [Заварина 1955: 187–189]. Самым консервативным в области питания остается старшее поколение старообрядцев, проживающих в деревнях, и насельницы Войновского монастыря.

Библиография

Абрикосов / Королев / Тюлин 1956 – Абрикосов К, Королев В., Тюлин М. (редколлегия). Древние иконы старообрядческого кафедрального Покровского собора при Рогожском кладбище в Москве. М.: Старообрядческая архиепископия Московская и всея Руси, 1956.

Автобиография св. Александра Аваева. Автограф // Archiwum Parafii Kościoła Prawosławnego Wniebowzięcia NMP w Wojnowie.

Алов 1800 —Алов В. Русские еретики XIV–XVI вв. Стригольники и жидовствующие. СПб.: Типография Акц. Общ. Типографического Дела в СПБ. (Герольд), 1908.

Андреев 1870 – Андреев В. Раскол и его значение в народной русской истории: Исторический очерк В. В. Андреева. СПб.: Тип. М. Хана, 1870.

Анкудинова 1956 —Анкудинова Л. Социальный состав первых раскольников // Вестник Ленинградского университета (Серия истории языка и литературы). 1956. Вып. 3. № 14. С. 54–68.

Антонова 1966 —Антонова В. Древнерусское искусство в собрании Павла Корина. М.: Искусство, 1966.

Арсений Грек 1858 – Арсений Грек при патриархе Никоне // Православный Собеседник. 1858. Ч. 3. Нояб. С. 328–353.

Арсеньев 1974 – Арсеньев И. Секта скопцов в России: Исторический очерк, сост. И. А. Арсеньевым. Берлин: Stuhr’sche Buch– & Kunsthandl. (S. Gerstmann), 1874.

Архимандрит Павел 1871 – Игумен Павел [Павел Прусский (Леднев П.)] Описание вторичного моего путешествия к литовским старообрядцам и за границу в 1871 году // Полное собрание сочинений Никольского единоверческого монастыря настоятеля архимандрита Павла. 1-е посмерт. изд. Т. 2. М.: Изд. Братства св. Петра митрополита, 1897. С. 645–763.

Архимандрит Павел 1883 – [Павел Прусский (Леднев П.)] Архимандрита Павла воспоминания об Антонии Шутове (Письмо к редактору) // Братское Слово. 1883. № 1. С. 24–35. № 2. С. 70–80.

Архимандрит Павел 1885 – Архимандрит Павел [Павел Прусский (Леднев П.)] Краткие известия о существующих в расколе сектах, об их происхождении, учении и обрядах, с краткими о каждой замечаниями // Братское Слово. 1885. № 4. С. 206–220. № 6. С. 343–361. № 7. С. 423–436. № 8. С. 487–506. № 9. С. 555–576.

Архимандрит Павел 1886 – Архимандрит Павел [Павел Прусский (Леднев П.)] Письмо к редактору // Братское Слово. 1886. № 4. С. 301–308.

Афанасьева 1962 – Афанасьева С. Войново // Русский голос. 1962. № 3. С. 5.

Ащепков 1953 – Ащепков Е. А. Русское народное зодчество в восточной Сибири. М.: Государственное издательство литературы по строительству и архитектуре, 1953.

Бантыш-Каменский 1805 – Бантыш-Каменский Н. Историческое известие о возникшей в Польше унии с показанием начала важнейших в продолжения оной через два века приключений, паче же о бывшем от Римлян и Униятов на благочестивых тамошних жителей гонений, по высочайшему блаженныя памяти императрицы Екатерины II повелению, из хранящихся в государственной коллегии Иностранных дел в Московском Архиве актов и разных исторических книг, действительным статским советником Николаем Бантышем-Каменским 1795 года собранное. М.: В Синод. Типографии, 1805.

<Барановский / Поташенко 2005 – Барановский В. С., Поташенко Г. В. Староверие Балтии и Польши: Краткий исторический и биографический словарь. Вильнюс, 2005.>

Барсов 1884– Акты, относящиеся к истории Соловецкого бунта. С предисловием Е. В. Барсова // ЧОИДР. М.: В Университетской типографии (М. Катков) на Страстном бульваре, 1883. Октябрь – декабрь. Кн. 4. С. I–III; 1—92. URL: https://runivers.ru/ bookreader/book471883/#page/l/mode/lup

Барсов 1890 – Барсов Е. В. Новые материалы для истории старообрядства XVII–XVIII веков. М.: Университетская тип., 1890.

Барсуков 1954 – Барсуков Н. А. Соловецкое восстание (1668–1676). Петрозаводск: Гос. изд-во Карело-Финской ССР, 1954.

Барциковская 1959 – Барциковская А. Войново // Русский голос. 1959. № 32–33. С. 3.

Бахтин / Молдавский 1958 – Бахтин В., Молдавский Д. Старообрядческие народные легенды о начале раскола, о табаке и о брадобритии // ТОДРЛ / Академия наук СССР. Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Отв. ред. В. И. Малышев. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1958. Т. 14: Посвящается В. П. Адриановой-Перетц. С. 421–422. URL: http://odrl.pushkinskijdom.ru/ Default.aspx?tabid=2259

Белокуров 1882 – Белокуров С. А. Собрание патриархом Никоном книг с Востока // Христианское чтение. 1882. № 9—10. С. 444–494. URL: http://christian-reading.info/#18820910

Белокуров 1885 – Сильвестра Медведева известие истинное православным и показание светлое о новоправлении книжном и о прочем. С предисловием и примечаниями Сергея Белокурова // ЧОИДР. 1885. Кн. 4 (изд. 1886). Ч. 2 С. 1—83. URL: http://christian-reading.info/#18820102

Белокуров 1891 – Белокуров С. А. Арсений Суханов. М.: Университетская тип., 1891.

Березов 1952 – Березов П. И. Первопечатник Иван Федоров. М.: Московский рабочий,1952.

Бломквист / Гринкова 1930 – Бломквист Е., Гринкова Н. Кто такие бухтарминские старообрядцы // Бухтарминские старообрядцы, Материалы Комиссии экспедиционных исследований АН СССР. Вып. 17. Серия Казахстанская. Л.: Издание Академии наук СССР. С. 1—48.

Бобков 1966 – Бобков Е. А. К вопросу об историографии и задачах палеографического исследования памятников древнерусской музыкальной письменности // Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 24: Вопросы источниковедения истории СССР. Вып. 2. С. 73–85.

Большакова / Каменская 1968 – Большакова Л., Каменская Е. Государственная Третьяковская галерея. Древнерусское искусство. Альбом. М.: Советский художник, 1968.

Бонч-Бруевич 1959 – Бонч-Бруевич В. Избранные сочинения: В 3 т. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 1: О религии, религиозном сектантстве и церкви.

Бороздин 1900 —Бороздин А. Протопоп Аввакум: Очерк из истории умственной жизни русского общества в XVII веке. Изд. 2-е, дополи. и испр. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1900.

Бродович 1869 – Widok przemocy nad słabą niewinność srogo wywartej, или Исторические записки о событиях на Волыни в 1789 году. Архипресвитера греко-униатского луцкого капитула Феодосия Бродовича // ЧОИДР. 1869. Кн. 2. С. 241–362.

Брунов / Власюк и др. 1956 – Брунов К, Власюк А. и др. История русской архитектуры. М.: Государственное издательство литературы по строительству и архитектуре, 1956.

Буданова 2007 – Буданова Н. Ф. Павел Прусский и его книга «Беседы о пришествии пророков Илии и Эноха, об антихристе и седминах Даниловых»: (Новые мат-лы к теме «Достоевский и старообрядчество») // Достоевский: Материалы и исследования / РАН, ИРЛИ; отв. ред. Н. Ф. Буданова, И. Д. Якубович. Т. 18. СПб.: Наука, 2007. С. 86—101.

Буслаев 1861 – Буслаев Ф. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. Т. 1–2. СПб.: Издание Д. Е. Кожанчикова: Типогр. товарищества «Общественная польза», 1861. Т. 2. [Древнерусская народная литература и искусство].

Бухович 1969 – Бухович И. Ченстоховская икона Божией Матери // Церковный вестник. 1969. № 6. С. 18–23.

В. 1867 – В. Инок Павел// С.-Петербургские ведомости. 1867. № 142. С. 1–2. № 175. С. 1. № 177. С. 1.

Вашенков 1963 – Вашенков И. Репортаж из Габовых Грондов // Русский голос. 1963. № 1. С. 6.

ВВССП 1929 – Вестник Высшего Старообрядческого Совета в Польше. Вильно, 1929. № 3. С. 13.

ВВССП 1930 – Президент Польской Республики пр. Игнатий Мосцицкий среди старообрядцев // Вестник Высшего Старообрядческого Совета в Польше. Вильна. 1930. № 3. С. 1—4

ВВССП 1930/31 – Второй Всепольский старообрядческий собор в г. Вильне // Вестник Высшего Старообрядческого Совета в Польше. Вильна. 1930. № 4–6. С. 21–32. 1931. № 1. С. 20–32.

Виноградов 1867 – Виноградов Н. Заметка о раскольниках Сувалкской губернии // Сувалкские губернские ведомости. 1867. № 18. С. 96.

Вишняков 1865 —Вишняков А. Г. Старообрядческая Покровская молельня и Филипповская часовня в Москве. СПб.: Печ. В. Головина, 1865.

Водильчанин 1962 – Водильчанин Й. (псевд.) В Водилках // Русский голос. 1962. № 4. С. 12.

Воейков 1867 – Воейков Д Прусские старообрядцы // Московские ведомости. 1867. № 146.

Вознесенский / Гусев 1899 – Вознесенский А., Гусев Ф. Житие и чудеса Николая Чудотворца и слава его в России. СПб., 1899.

Волков 1865–1865 —В. В. [Волков В.] Сведения о раскольниках Витебской губернии // Вестник Западной России. Вильна. 1865–1866. Т. I. № 1. С. 33–54. № 2. С. 11—126.

Волков 1866 – Волков В. Сведения о начале, распространении и разделении раскола и о расколе в Витебской губернии. Витебск, 1866.

Высочайшее повеление о переселении 1878 – Высочайшее повеление: о переселении в Варшавскую губернию прусских раскольников // Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1878. № 12. С. 1. URL: http://pravoslavnoe-duhovenstvo.ru/library/material/9834/

Ганцкая 1954 —Ганцкая О. А. Некоторые материалы по этнографии старожильческого русского населения Литовской ССР // Труды Института этнографии АН СССР. Материалы Балтийской экспедиции (1952 год). Новая серия. Т. 23. С. 78–88.

Ганцкая 1955 —Ганцкая О. А. Материальная культура населения северо-западных областей России в XIX и начале XX в. // Краткие сообщения Института этнографии АН СССР. Вып. 22. С. 36–53.

Герасимов 1898 – Герасимов М. Материалы по народной медицине и акушерству в Череповецком уезде Новгородской губернии // Живая Старина. 1898. Вып. 2. С. 158–183.

Гильтебрандт 1883 – Гильтебрандт П. А. Справочный и объяснительный словарь к Новому Завету. Книга 3–4. Петроград: Тип. А. М. Котомина и К°, 1883. URL: http://enc.biblioclub.ru/ Encyclopedia/8 862 l_Spravochnyy_i_obyasnitelnyy_Slovar_k_ Novomu_Zavetu

Голубев 1930 – Голубев 77. Вести из Сувалкского района // Вестник Высшего Старообрядческого Совета в Польше. 1930. № 2. С. 19–21.

Голубинский 1892 – Голубинский Е. К нашей полемике с старообрядцами // Богословский Вестник. 1892. Т. 1. Январь. С. 45—16. Февраль. С. 277–312. Март. С. 485–506.

Голубов 1865/4 – К. Г. [Голубов К] Спор бракоотрицателя с божественным писанием // Истина. Иоганнисбург: Славянская типография, 1865. № 4. Л. 26–28.

Голубов 1867/1 – К-н [Голубов К] Союз веры // Истина. Иоганнисбург: Славянская типография, 1867. Кн. 1. Л. 57–63 об.

Голубов 1867/2 – [Голубов К.] Отрывок из истории прусского старообрядческого монастыря // Истина. Иоганнисбург: Славянская типография, 1867. Кн. 2. Л. 12–48.

Голубов 1868/3 – [Голубов К.] Частные письма об общем вопросе // Истина – Иоганнисбург: Славянская типография, 1868. Кн. 3. Л. 29–67.

Голубов 1868/5 – [Голубов К.] Монастырское распоряжение инока Павла Прусского в беспоповщинском монастыре в Пруссии // Истина. Псков: Тип. К. Голубова, 1868. Кн. 5. Л. 67–68.

Голубов 1869 – [Голубов К.] Антоний Московский, мнимый поповщинский архиепископ // Истина. Псков: Тип. К. Голубова, 1869. Кн. XI. Л. 49–66 об.

Голубов 1871/XVIII – Польский собор // Истина. Псков: Тип. К. Голубова. Кн. XVIII. Л. 42–50.

Голубов 1871/XIX – [Голубов К] К началу истории прусского беспоповского монастыря // Миссионерские статьи под заглавием «Истина». Псков: Тип. К. Голубова, 1871. Кн. XIX. С. 69–79.

Голубов 1887 – Голубов К. Беспоповский собор в Пскове в мае месяце 1887 года // Миссионерские статьи под заглавием «Истина». Псков: Тип. К. Голубова, 1887. Вып. 1.

Горбунов / Немировский / Сидоров 1964 – Горбунов I, Немировский Е., Сидоров А. Введение // 400 лет русского книгопечатания, 1564–1964: Русское книгопечатание до 1917 года. М.: Наука, 1964. [Т. 1]. С. 9—24.

Гудзий 1960 – Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения / Под ред. Н. К. Гудзия. Подгот. текста и коммент. Н. К. Гудзия, В. Е. Гусева, А. С. Елеонской, А. И. Мазунина, В. И. Малышева, Н. С. Сарафановой. М.: Гослитиздат, 1960.

Гудзий 1966 – Гудзий Н. История древней русской литературы. Учебник для филолог, фак. ун-тов и фак. рус. яз. и лит-ры пед. ин-тов. Изд. 7-е, испр. и доп. М.: Просвещение, 1966.

Демкова 1969 —Демкова Н. Уникальный автограф жития Аввакума//Вопросы языкознания. 1969. № 1. С. 127–130.

Демкова / Ярошенко 1972 —Демкова Н., Ярошенко Л. Малоизвестное старообрядческое сочинение середины XVIII в. История пострадавших отец Филиппа и Терентия // Рукописное наследие Древней Руси. По материалам Пушкинского Дома. Л.: Наука, 1972. С. 174–191.

Добровольский 1877 —Добровольский И. Единоверцы и раскольники в Холмско-Варшавской епархии // Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1877. № 8. С. 9—12.

Добровольский 1886 —Добровольский И. Миссионерский отчет о поездке к раскольникам Королевства Прусского (Рапорт Его Высокопреосвященству настоятеля Покровской единоверческой церкви от 2 декабря 1885 года) // Холмско-Варшавский епархиальный вестник. 1886. № 1. С. 4–8. Братское слово. 1886. № 4. Т. 1. С. 289–301.

Добротворский 1857 – [Добротворский И. М.] Исторические сведения об иргизских мнимостарообрядческих монастырях до обращения их к единоверию // Православный собеседник. 1857. Кн. 2. С. 376–481. 1857. Кн. 3. С. 519–590.

Добротворский 1858 – [Добротворский И. М.] Обращение иргизских старообрядческих монастырей к единоверию // Православный собеседник. 1858. Кн. 1. С. 231–261.

Достоевский 1930 —Достоевский Ф. М. Письма: В 4 т. / Под ред. и с примеч. А. С. Долинина. М.; Л.: ГИЗ и др., 1928–1959. Т. 2. 1930.

Дружинин 1946 – Дружинин Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. Т. 1: Предпосылки и сущность реформы. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1946.

Дружинин 1889 —Дружинин В. Раскол на Дону в конце XVII в исследовании В. Г. Дружинина / [соч.] В. Г. Дружинина. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1889.

Егоров 1968 – Егоров И. Старообрядцы в Литве (К 260-летию со времени основания первого старообрядческого храма в Литве) // Старообрядческий церковный календарь на 1969 год. Рига: РГСО, 1968. С. 169–171.

Екимов 1930а – Екимов А. (сост.) Месяцеслов// Старообрядческий календарь на 1930 год. Даугавпилс, 1929. С. 3—26.

Екимов 19306 – Екимов А. Осмиконечный ев. крест // Старообрядческий календарь на 1930 год. Даугавпилс, 1929. С. 47–49.

Екимов 1930в – Екимов А. Тельный крест // Старообрядческий календарь на 1930 год. Даугавпилс, 1929. С. 49–50.

Екимов 1930 г – Екимов А. Сказание о лестовке// Старообрядческий календарь на 1930 год. Даугавпилс, 1929. С. 50–51.

Есипов 1861–1863 – Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и тайной разыскных дел канцелярии Г. Есиповым. Т. 1–2, СПб.: Изд. Д. Е. Кожанчикова. Т. 1. 1861. Т. 2. 1863. URL: https://runivers.ru/lib/ Ьоок19746/592782/

Ефишов 1963 —Житель СувалкИ. Е. \Ефишов Е.] Письмо из Сувалк // Русский голос. 1963. № 2. С. 10.

Железнякович 1966 – Железнякович С. К истории православной церкви в Польше междувоенного периода (1918–1939 гг.) // Церковный вестник. 1966. № 3. С. 15–20. № 4. С. 13–19. № 5. С. 11–20. № 6. С. 17–23. № 10. С. 18–22.

Жималов 1962 – Жималов А. Есть такая деревня Водилки // Русский голос. 1962. № 3. С. 6.

Житие Аввакума – Житие Аввакума. Автограф. Редакция «В» // Частное собрание Ивана Никифоровича Заволоко в Риге.

Жуков / Пушкарев 1972 —Жуков Д., Пушкарев Л. Русские писатели XVII века. М.: Молодая гвардия, 1972.

Заварина 1955 —Заварина А. А. Семья и семейный быт русского старожильческого населения Латгалии во 2-й половине XIX и начале XX веков. М., 1955. Дисс. на соискание уч. степ. канд. ист. наук, (машинопись).

Заварина 1969 – Заварина А. А. Из истории поселения старообрядцев в Латгалии // Атеизм и религия (Некоторые проблемы атеистического воспитания в Латвийской ССР). Рига, 1969 С. 153–172.

<3аварина 1986 – Заварина А. А. Русское население восточной Латвии во второй половине XIX – нач. XX века. Рига: АН ЛССР URL: http://www.russkije.lv/ru/pub/read>

Заволоко 1928 —Иван Никифоров [Заволоко И] Забытое искусство // Родная старина. 1928. № 1. С. 17–18.

Заволоко 1929 – Ив. Никифоров [Заволоко И] История Выгорецкого монастыря // Родная старина. 1929. № 7. С. 4–6.

Заволоко 1933а – Староверец [Заволоко И.] Древлеправославное пение (Исторический очерк) // Родная старина. 1933. № 13. С. 11–13.

Заволоко 1937а – Заволоко И. Духовные стихи старинные. Слова и напевы, записанные И. И. Заволоко в д. Войново (Воет. Пруссия). 20/VII 1936 г. Рига: РГСО, 1937.

Заволоко 19376 – Заволоко И. История Церкви Христовой. Рига, 1937.

Заволоко 1939 – Заволоко И. Древнерусская вышивка. Рига: РГСО, 1939.

Заволоко 1966 – Заволоко И. Медные иконы поморского литья // Старообрядческий церковный календарь на 1967 год. Рига: РГСО, 1966. С. 86.

Заволоко 1968 – [Заволоко И] Сказание о Нерукотворенном образе // Старообрядческий церковный календарь на 1969 год. Рига: РГСО, 1968. С. 75.

Зеленин 1916 – Зеленин Д. К. Описание рукописей ученого архива Императорского Русского Географического Общества. Вып. 3. Петроград: Тип. Орлова, 1916.

Зеньковский 1970 – Зенъковский С. Русское старообрядчество. Духовные движения семнадцатого века. Hrsg. von Dmitrij Tschiżewskij. Miinchen: Wilhelm Fink Verlag, 1970. («Forum Slavicum», Bd. 21).

Зернова / Горбунов 1964 – Зернова А., Горбунов I Книгопечатание в Белоруссии // 400 лет русского книгопечатания. 1564–1964:

Русское книгопечатание до 1917 года. М.: Наука, 1964. [Т. 1] С. 99—110.

Зызыкин 1931 – Зызыкин М. В. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи. Варшава: Синодальная типография, 1931. URL: http://www.odinblago.ru/nikon/

Иванец 1964 – Иванец Е. Русская баня на Мазурах // Русский голос. 1964. № 1–2. С. 5, 12.

Иванец 1965а – Иванец Е. История славянской типографии на Мазурах // Русский голос. 1965. № 1–2. С. 8.

Иванец 19656 – Иванец Е. Краткие сообщения об истории беспоповского монастыря в Войнове // Русский голос. 1965. № 3–4. С. 5, 8.

Иванец 1965в – Иванец Е. Поселения русских староверов // Русский голос. 1965. № 7–8. С. 4.

Иванов 1898 —Иванов Е. О сувалкских беспоповцах и моем присоединении к православной церкви // Братское слово. 1898. № 9—10. С. 567–577.

Ивановский 1898 —Ивановский И. Собрание сочинений профессора Казанской Духовной Академии Николая Ивановского. Т. 1. Казань: Тип. Ими. Ун-та, 1898.

Иеромонах Прокопий 1884 – Иеромонаха Прокопия воспоминания о переходе о. Павла из раскола в православие и о своем присоединении к церкви // Братское слово. 1884. № 1. С. 5—31. № 2: Миссионерские статьи под заглавием «Истина». Псков: Тип. К. Голубева, 1889. Вып. 2. С. 355–378.

Изборник 1076 – Изборник 1076 года / Изд. подгот. В. С. Голышенко, В. Ф. Дубровина, В. Г. Нефедов. Под ред. С. И. Коткова. М.: Изд-во АН СССР, 1965 / Научи, опис с. 1—147; публ. текста с. 151–701; греч. парал. текста с. 703–823; словоуказ. с. 825– 1055, ил. 1—32.

Ильин 1966 – Ильин М. А. Некоторые предположения об архитектуре русских иконостасов на рубеже XIV–XV вв. // Культура древней Руси.: [Сб. ст., поев. 40-летию научной деятельности Н. И. Воронина]. М.: Наука, 1966. С. 79–88.

Ильин 1967 – Ильин М. A. Zagorsk. Trinity-Sergius Monastery. Moscow, 1967.

Инок Варнава 1872 – Путевые замечания (инока Варнавы) // Истина. 1872. Кн. 21. С. 49—111.

Иоаннов 1855 —Иоаннов А. [Журавлев]. Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках так называемых старообрядцах, собранное из потаенных старообрядческих преданий, записок и писем, церкви сошествия святого Духа что на Большой Охте, протоиереем Андреем Иоанновым. СПб.: Изд. В. А. Терского, 1855. Ч. 1: 80 с., 1 л. ил. Ч. 2: 74 с., 3 л. ил. Ч. 3: 46 с., 2 л. ил. Ч. 4: 138, III с., 6 л. ил.

Иустинов 1906 – Иустинов 77. Федосеевщина при жизни ея основателя // Христианское чтение. 1906. № 2. С. 256–281. № 3. С. 391–414. № 4. С. 604–615. URL: http://christian-reading.info/#190601

Иустинов 1910 – Иустинов 77 К истории Федосеевского толка // Богословский вестник. 1910. Т. 2. С. 135–148. Т. 3. С. 483–497, 680–694.

Казакова / Лурье 1955 – Казакова 77. АЛурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955.

Каптерев 1885 – Каптерев 77 Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. М.: Тип. И. Ф. Снегирева, 1885.

Каптерев 1887 —Каптерев 77. Ф. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. Вып. 1. Время патриаршества Иосифа. М.: В Университетской тип., 1887. URL: https:// txt.drevle.com/text/kapterev-patriarh_nikon_i_ego_protivniki_v_ dele_ispravleniya-1897/l

Каптерев 1909–1912 – Каптерев 77 Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович.: Т. 1–2 / Проф. И. Ф. Каптерев. Сергиев Посад: тип. Св. – Троиц. Сергиевой лавры, 1909–1912. Т. 1. 1909. URL: https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Kapterev/patriarh-nikon-i-tsar-aleksej-mihajlovich/. Т. 2. 1912. URL: http://www.odinblago.ru/ nikon_i_car_alexei_2/

Карташов 1959 —Карташов А. Очерки по истории русской церкви: В 2 т. Париж: YMCA Press, 1959.

Кельсиев 1860 – Сборник правительственных сведений о раскольниках, составленный В. Кельсиевым. Вып. 1–4, Лондон 1860–1862. Вып. 1. Лондон: Triibner, 1860. URL: http://e-heritage.ru/ras/ view/publication/general.html?id=49533243; Вып. 2. 1861. URL: http://bibliochib.ru/index.php?page=book&id=70744; Вып. 3. 1862.: https://www.prlib.ru/item/363873; Вып. 4. 1862. URL: https://www. prlib.ru/item/363874

Кельсиев 1875 – [Кельсиев В. И.] Очерк истории старообрядцев в Добрудже // Славянский сборник. 1875. Т. I. С. 605–620.

Кельсиев 1941 – «Исповедь» В. И. Кельсиева / Подготовка к печати

Е. Кингисепп. Вступительная статья и комментарии М. Клевенского // Литературное наследство. 1941. Т. 41–42. С. 253–482.

Киево-Печерский патерик 1930 —Абрамович Д. И. (изд.) Киево-Печерский патерик. Киев, 1930.

Киселев 1930 – Киселев П. Столетие Виленской старообрядческой общины 1830–1930. Вильно, 1930.

Князьков 1902 – Князьков С. Как начался раскол русской церкви. М., 1902.

Коллинс 1846 – Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне / Соч. Самуила Коллинса, который девять дет провел при дворе Московском и был врачом царя Алексея Михайловича; Пер. с англ. Петр Киреевский. М.: Изд. на иждивение Ими. О-ва истории и древностей рос., 1846.

Краткая биография архимандрита Павла // Братское слово. 1893. № 4. С. 290.

Краткий отчет 1906 – Краткий отчет о местном съезде оо. Наставников в городе Вильне, состоявшемся в общественном молитвенном старом храме 1–2—3 октября 1901 года // Труды о съезде старообрядцев всего Северо-Западного, Привислянского и Прибалтийского краев и других городов Российской империи, состоявшемся в городе Вильне 25–27 января 1906 года. Вильно, 1906. С. 186–206.

Кузнецов 1872 – Кузнецов Ю. О старообрядцах в Пруссии // Литовские епархиальные ведомости. 1872. № 13. С. 491–502.

Кусков 1966 —Кусков В. В. История древнерусской литературы. М.: Просвещение. 336 с.

Куфтин 1926 – Куфтин Б. Материальная культура русской Мещеры. Ч. 1: Женская одежда, рубаха, панева, сарафан (Труды Государственного музея Центрально-Промышленной области). М.: Б. и., 1926

Кучинский 1904 – Кучинский И. Филипповцы в Пруссии // Новое время. 1904. № 10270. Изд. 1. С. 5.

Лаврский 1867а – Лаврский В. Еще из междураскольнической полемики о браке // Православное обозрение. 1867. Т. 23. С. 437–444.

Лаврский 18676 – Лаврский В. Новые издания общества прусских беспоповцев // Православное обозрение. 1867. Т. 24. С. 270–298.

Лазарев 1969 – Лазарев В. К Новгородская иконопись. М.: Искусство, 1969.

Лазарев 1971 —Лазарев В. 77. Московская школа иконописи. М.: Искусство, 1971.

Лазаревский 1888 – Лазаревский А. Описание старой Малороссии. Т. 1. Киев: Тип. К. Н. Малевского, 1888. URL: https://runivers.ru/ Hb/book9877/484191/

Лебедев 1910 – Лебедев А. А. Материалы для истории раскола в Поволжье. Краткий очерк истории Иргизских раскольнических монастырей. Саратов, 1910.

Лебедева 1927 – Лебедева Н. Народный быт в верховьях Десны и в верховьях Оки. Ч. 1. М., 1927.

Ленчевский 1956 – Ленчевский Н. Протоиерей Александр Аваев // Церковный вестник. 1956. № 12. С. 42–45.

Лесков 1902 – Лесков К С. Запечатленный ангел // Лесков Н. С. Полное собрание сочинений. СПб.: Типография А. Ф. Маркса, 1902. Т. 3. С. 5—70.

Ливанов 1870 – Ливанов Ф. Раскольники и острожники. Т. 2. СПб., 1870.

Лилеев 1893 —Лилеев М. И. Новые материалы для истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII–XVIII веков. Киев: Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого, 1893. URL: https://archive.org/details/xviixviii00b/

Лилеев 1895 —Лилеев М. И. Из истории раскола на Ветке и в Стародубье XVII–XVIII вв. Киев: Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого, 1895.

Лихачев 1948—Лихачев Д. С. Старообрядческая литература//История русской литературы. Т. 2. Ч. 2. Л.: Изд-во АН. СССР, 1948. С. 302–341.

Любавский 1907 – Соборное уложение царя Алексея Михайловича 1649 года / Под ред. М. К. Любавского. Москва: Печатня А. М. Снегиревой, 1907. 196 с. URL: https://www.prlib.ru/item/446288

Любомиров 1924 – Любомиров П. Г. Выговское общежительство. Исторический очерк. М.; Саратов: Изд-во В. 3. Яксанова, 1924.

Лясковский 1932 – Лясковский А. Русские колонии в Германии // Статьи и материалы. Из чтений в кружке любителей русской старины. Берлин, 1932. С. 62–71.

Макарий 1855 – Макарий [Булгаков М]. История русского раскола известного под именем старообрядства, СПб.: В тип. Королева и Комп., 1855.

Макарий 1910 – Макарий [Булгаков М.\. История русской церкви. 2-е изд. СПб.: Тип. Бокрама. Т. 12. 1910.

Маковецкий 1962 —Маковецкий И. В. Архитектура русского народного жилища, М.: Изд-во АН СССР, 1962.

Малышев 1948 —Малышев В. И. Усть-Цилемское предание о протопопе Аввакуме // ТОДРЛ / АН СССР Ин-т рус. лит. (Пушкинский

Дом). Ред.: В. П. Адрианова-Перетц, И. П. Еремин. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1948. Т. 6. С. 372–375. URL: http://odrl. pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=2248

Малышев 1954 – Малышев В. И. Библиография сочинений протопопа Аввакума и литературы о нем 1917–1953 годов // ТОДРЛ / АН СССР Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Отв. ред. В. П. Адрианова-Перетц М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1954. Т. 10. С. 435–446. URL: http://odrl.pushkinskijdom.ru/Default. aspx?tabid=2255

Малышев 1957 – Малышев В. И. Сочинения протопопа Аввакума в собрании Института русской литературы (Пушкинского Дома АН СССР) // ТОДРЛ / АН СССР Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом). Отв. ред. Д. С. Лихачев. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1957. Т. 13. С. 581–590. URL: http://odrl.pushkinskijdom.ru/ Default.aspx?tabid=2258

Маргелашвили 1972 – Маргелашвили В. Староверы в прусских лесах // Наука и религия. 1972. № 7. С. 47–48.

Марков 1914 —Марков В. К истории раскола старообрядства второй половины XIX столетия. М.: Тип. Г. Лисснера и Д. Собко, 1914. URL: http://relig-library.pstu.ru/modules.php?name=2162/

Материалы 1877; Материалы 1878 – Материалы для истории русских раскольников в Привислинском крае // Варшавские Губернские Ведомости. 1877. № 52. С. 257; 1878. № 2. С. 8; № 10. С. 38; № 13. С. 50; № 14. С. 54; № 15. С. 59.

Мельников 1909 – Мельников 77. И. Очерки поповщины // Полное собрание сочинений. Т. 7. СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса, 1909. С. 3—375. URL: https://azbyka.ru/fiction/ocherki-popovshhiny-

melnikov-pecherskij/

Мельников 1958 – Мельников 77 И. [Андрей Печерский]. В лесах: В 2-х кн. Л.: Тослититздат, 1958.

Мехова 1965 – Мехова Г. И. (сост.). Русское деревянное зодчество. Альбом. М.: Советский художник, 1965.

Миловидов 1969 – Миловидов В. Старообрядчество в прошлом и настоящем. М.: Мысль, 1969.

Митрополит Евлогий 1947 —Евлогий [Василий Георгиевский]. Путь моей жизни. Воспоминания митрополита Евлогия, изложенные по его рассказам Г Манухиной. Париж, 1947. URL: https://lib. pravmir.ru/library/book/2248

Михайлов 1928 – Михайлов Д О лестовке или вервице // Родная старина. 1928. № 4. С. 28.

Михайлов 1969 – Михайлов Л. Открытие второго автографа «Жития» протопопа Аввакума и креста, который был у Аввакума в Пустозерской ссылке // Старообрядческий церковный календарь на 1969 год. Рига: РГСО. С. 163–166.

Моора/Моора 1960 – МоораХ. А., МоораА. Г. К вопросу об историко-культурных подобластях и районах Прибалтики // Советская этнография. 1960. № 3. С. 21–51.

Мордовцев 1872 – Мордовцев Д. Последние годы Иргизских раскольничьих общин // Дело. 1872. № 1. С. 77—114. № 2. С. 112–150. № 4. С. 273–319.

<Морозова / Поташенко 2011 – Хронограф Литовский, сиречь Летописец степенный древлеправославного христианства / Подготовлено Надеждой Морозовой и Григорием Поташенко. Вильнюс: Вильнюсский университет, 2011. 329 с>

Муравьев 1854 – Муравьев А. Н. Раскол, обличаемый своею историею. СПб.: Типография III отд. соб. Е. И. В. канцелярии, 1854.

Надеждин 1860 – Надеждин Н. И. О заграничных раскольниках // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Сост. В. Кельсиевым. Вып. 1. Лондон: Trtibner & Со., 1860. С. 75—137.

Надеждин 1862 – Надеждин Н И. Исследование о скопческой ереси // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Сост. В. Кельсиевым. Вып. 3. Лондон: Triibner & Со., 1862.

Надеждин 1866 – Надеждин К. Ф. Журнал раскольнический «Истина» и деятельность редакции этого журнала // Православное обозрение. 1866. Т. 20. С. 316–332.

Надеждин 1867а – Надеждин К. Ф. Деятельность редакции раскольнического журнала «Истина» // Православное обозрение. 1867. Т. 22. С. 91—111.

Надеждин 18676 – Надеждин К. Ф. Материалы для изучения раскола // Православное обозрение. 1867. Т. 23. С. 378–389. 1867. Т. 24. С. 78–86.

Нижегородская Губернская Ученая Архивная Комиссия 1910 – Действия Нижегородской Губернской Ученой Архивной Комиссии. Т. 9. Сб. в память П. И. Мельникова (Андрея Печерского). Н. Новгород: Тип. – лит. Т-ва И.М. Машистова, 1910.

Никодим 1971 – Об отмене клятв на старые обряды. Доклад митрополита ленинградского и новгородского Никодима на поместном соборе 31 мая 1971 года // Журнал Московской Патриархии. 1971. № 7. С. 63–73.

Николаева 1960 – Николаева I Произведения мелкой пластики XIII–XVII веков в собрании Загорского музея. Каталог. Загорск: Тип. ЦБТИ Мособлсовнархоза, 1960.

Никольский 1930 – Никольский Н История русской церкви. М.: Атеист, 1930. 4

Нильский 1863 – Нильский И. Ф. О Преображенском московском кладбище // Христианское чтение. 1863. Т. 2. С. 13–66.

Новоселов 1928 – Новоселов Ю. Русский орнамент // Родная старина. 1928. № 1. С. 21–22.

Новосельский / Чаев 1955 —Новосельский А., Чаев Н Крестьянская война под предводительством С. Т. Разина // Очерки истории СССР. Период феодализма XVII в. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 277–312.

Новосельский / Сперанский 1955 – Новосельский А., Сперанский А. Городские восстания в Русском государстве в середине XVII в. Земский собор 1648–1649 гг. // Очерки истории СССР. Период феодализма XVII в. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 224–249.

Обзор Сувалкской губернии 1871 – Обзор Сувалкской губернии за 1871 год. б. м. и г. изд.

Общее вече 1863 – Известия из Западного края // Общее вече (прибавление к «Колоколу») Вып. 10. Лондон, 1863 (факсимильное издание, М.: Наука, 1964).

Обыватель 1913 – Обыватель. Из жизни варшавских старообрядцев // Старообрядческая мысль. 1913. № 5. С. 480–487.

Огарев 1862 – Огарев Н 77. Гонения за веру // Общее вече (Прибавление к «Колоколу») 1862. № 3. С. 17–22; № 6 С. 37–40 [ «Колокол» Вып. 10. Приложения. М.: Наука, 1964. Факсимильное издание].

Огарев 1866 – Огарев Н. Частные письма об общем вопросе // «Колокол» Вып. IX, 1866. № 211, 216, 220, 223, 225, 237, 239, 240.

Огюнко 1924 – Оггснко И. Початки друкарства на Украши. Жовква, 1924.

Оловянишников 1912 – Оловянишников Н История колоколов и колокололитейное искусство. М.: Изд. Т-ва П. И. Оловянишникова и С-вья, 1912.

Описание документов и дел 1868 – Описание документов и дел хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода / Сост. Комис. для разбора и описания архива Святейшего Правительствующего синода. Т. 1. 1542–1721. СПб., 1868. URL: https:// archive.org/details/E95CC080F95F45FBlFD/page/nl

Определение собора 1966 – Определение собора бывшаго в 1666 году в Москве, [без места и года издания, предположительно: Иоганнисбург: в типографии Голубова, 1863/1864, страницы не нумерованы]. <На с. 12 указан источник, с которого перепечатывался текст: «Сие соборное изложение вынято из Дополнения к историческим Актам, которыя были собраны и изданы Археографическою Комиссиею. Том пятый, в Санкт-Петербурге 1853 года»>

Орфинский 1972 – Орфинский В. Деревянное зодчество Карелии. Л.: Стройиздат, 1972.

Павел Любопытный 1863 – Любопытный П. \Светозаров П. 77.]. Каталог, или Библиотека староверческой церкви, собранный тщанием Павла Любопытного // ЧОИДР. Кн. 1. Январь – Март. 1863. С. 187–318. URL: https://runivers.ru/bookreader/book462743/#page/187/mode/lup

Памятная книжка 1885 – Памятная книжка Витебской губернии на 1885 год. Витебск Типография губернского правления, 1885. URL: http://vivaldi.pskovbook.ru/pam_knigi_vitebgub_1885(l). pdf/ details

Памятная книжка 1887 – Памятная книжка Сувалкской губернии на 1887 год. Сувалки: Типография губернского правления, 1887. URL: https://en.calameo.com/read/0020559684c549ece368a

Первый председатель совета 1938 – Первый председатель высшего старообрядческого совета в Польше // Церковный старообрядческий календарь на 1938 год. Двинск (Динабург), 1938. С. 39–40.

Первый старообрядческий депутат 1930 – Первый старообрядческий депутат в Польском Сейме – Хроника // Вестник Высшего старообрядческого совета в Польше. Вильна, 1930. № 4–6. С. 12.

Писаревич 1957 —Писаревич Г Репортерские наброски о староверцах // Русский голос. 1957. № 18. С. 3–5.

Письма Егора Крассовского Э. Иванцу // Личный архив Э. Иванца.

Письмо в редакцию 1959 – Письмо в редакцию // Русский голос. 1959. № 40–41. С. 6.

ПСЗРИ = Полное собрание законов 1830 – Полное собрание законов Российской империи: В 45 т. Т. III–VII, XVI. СПб.: В тип. II Отд. Е. И. В. канцелярии, 1830. URL: http://nlr.ru/e-res/law_r/coll. php?part=l

Попов 1866 – Попов Н. К Сборник для истории старообрядчества, издаваемый Н. Поповым. Т. 2, состоящий из выпусков 4 и 5, с прил. беспоповщицкого словаря и каталога соч. П. Любопытного. Исторические очерки беглопоповщины на Иргизе с 1762–1866 гг. Вып. 4. Старообрядческие монастыри. М.: Синод, тип., 1866. URL: http://www.e-heritage.ru/ras/view/publication/general. html?id=43522293

Попов 1869а – Попов Н. И. Житие Феодосия Васильева, основателя федосеевского согласия, написанное сыном его, Евстратом, в 7250-м году / Материалы для истории беспоповщинских согласий в Москве, федосеевцев Преображенского кладбища и Поморской Монинского согласия, собранные Николаем Поповым с приложением двух портретов // ЧОИДР. 1869. Кн. II (Апрель – Июнь). С. 645–662 [73–92]. URL: https://runivers.ru/ bookreader/book471081/#page/645/mode/lup

Попов 18696 – Материалы для истории беспоповщинских согласий в Москве. II. Монинское согласие. Собранные Николаем Поповым. С приложением портрета Гавриила Ларионова Скачкова//ЧОИДР 1869. Кн. 3 (Июль – Сентябрь). С. 503–681 [13– 186]. URL: https://runivers.rU/bookreader/book471084/#page/506/ mode/lup

Поппэ 1966 – Поппэ А. В. Еще раз о названии новгородско-псковских еретиков стригольниками // Культура древней Руси. М.: Наука, 1966. С. 204–208.

Постникова-Лосева 1968—Постникова-Лосева М. Серебряное дело Пскова XVI–XVII веков // Древнерусское искусство, М., Наука, 1968. С. 157–173.

<Поташенко 2006 – Поташенко Г. В. Староверие в Литве. Вторая половина XVII – начало XIX в. Исследования, документы и материалы. Вильнюс: Aidai, 2006. 543 с>

Православный календарь 1964 – Светлой памяти почивших варшавских пастырей и верных служителей церкви // Православный календарь на 1964 год. 1964. С. 81–83.

Православные церкви и русские учреждения за границею 1906 – Православные церкви и русские учреждения за границею // Братский ежегодник. Справочная книжка с календарем на 1906 год. Петроград, 1906.

Протокол съезда 1955 – Протокол съезда старообрядческих общин США, состоявшегося в городе Миллвилле. Нью-Джорси 29-го мая 1955 года (машинопись).

Пушкин 1881 – Пушкин А. История Пугачевского бунта. Исторические материалы. СПб.: Издание книгопродавца Я. А. Исакова, 1881. 526, IV с.

Робинсон 1958а – Робинсон А. 77. Аввакум и Епифаний. (К истории общения двух писателей) // ТОДРЛ / АН СССР. ИРЛИ (Пушкинский Дом). Отв. ред. В. И. Малышев. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1958. Т. 14: Посвящается В. П. Адриановой-Перетц. С. 391–403.

Робинсон 19586 – Робинсон А. 77. Житие Епифания как памятник дидактической автобиографии // ТОДРЛ / АН СССР. ИРЛИ (Пушкинский Дом). Отв. ред. Д. С. Лихачев. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1958. Т. 15: К Четвертому международному конгрессу славистов. С. 203–224.

Робинсон 1963 – Робинсон А. 77. Жизнеописания Аввакума и Епифания: Исследование и тексты / АН СССР; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. Отв. ред. Н. К. Гудзий. М.: Изд-во АН СССР, 1963.

Робинсон 1974 – Робинсон А. 77. Борьба идей в русской литературе XVII века. М.: Наука, 1974.

Рождественский 1910 – Рождественский I С. Памятники старообрядческой поэзии. М.: Печатня А. И. Снегирёвой, 1910.

Рубановский 1882 – Рубановский 77 Великороссы – старообрядцы // Опыт описания Могилевской губернии. Ред. А. Дембовецкий. Кн. I. Могилев на Днепре, 1882. С. 653–678.

Румянцев 1916 – Румянцев 77 Никита Константинов Добрынин («Пустосвят»). Сергиев Посад: Тип. Св. – Тр. Сергиев, лавры, 1916.

Рущинский 1871 —Рущинский Л. Религиозный быт русских по сведениям иностранных писателей XVI и XVII веков. М.: В Унив. Типографии, 1871. URL: https://www.prlib.ru/item/441980

Рындзюнский 1950 – Рындзюнский П. Старообрядческая организация в условиях промышленного капитализма (на примере истории московской общины федосеевцев в 40-х годах XIX в.) // Вопросы истории религии и атеизма. 1950. Т. 1. С. 188–248.

Самсонов 1955 – Самсонов А. М. Крестьянская война под предводительством Емельяна Пугачева / глава «Антифеодальные народные восстания в России и церковь». М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 140–157.

Сахаров 1839 – Сахаров И. П. Русское ученое общество в XVII столетии. СПб.: В тип. Е. Фишера, 1839.

Сборник соборных решений Выгорецкого общежительства – Сборник соборных решений Выгорецкого общежительства с 1703 по 1737 г. С автографами всех выдающихся деятелей учителей поморцев // Частное собрание Ивана Никифоровича Заволоко в Риге.

Селицкий 1964 – Селицкий Ф. Были ли паровые бани на Мазурах до прибытия староверов // Русский голос. 1964. № 3–4. С. 9.

Сементковский 1872 – Сементковский А. Этнографический обзор Витебской губернии. СПб.: Тип. М. Хана, 1872. URL: http:// znanium.com/catalog/product/357813

Серавкин 1913а – Серавкин К. Николаю архиепископу Варшавскому… рапорт настоятеля единоверческой церкви села Покровского Сейнского уезда Сувалкской губернии // Варшавский епархиальный листок. 1913. С. 163–165.

Серавкин 19136 – Серавкин К. У русских единоверцев в Восточной Пруссии // Церковная правда. 1913. С. 388–391.

Сидоров 1964 – Сидоров А. Начало русского книгопечатания и Иван Федоров 400 лет русского книгопечатания, 1564–1964: Русское книгопечатание до 1917 года. М.: Наука, 1964. [Т. 1] С. 33–52.

Синайский 1895 – Синайский А. Отношение русской церковной власти к расколу старообрядства в первые годы синодального управления при Петре Великом (1721–1725 г.). СПб.: Синод, тип., 1895. URL: https://www.prlib.ru/item/435139

Сказание о лестовке 1908 – Сказание о лестовке или вервице по уставу // Старообрядческий Поморский журнал. 1908. № 1. С. 3.

Смирнов 1881 – Смирнов 77. С. Иоаким, патриарх Московский. М.: Тип. Л. Ф. Снегирева, 1881. – [2], 247 [т. е. 265] с. – Сбой пагинации: с. 65–76 пронум. 51–62, с. 77–65 пронум. 59—247.

Смирнов 1958 – Смирнов 77. 77. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в.: В 2 т. М.: Изд-во АН СССР, 1958.

Снессорева 1891 – Снессорева С. Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание святых чудотворных ея икон, чтимых православною церковью на основании священного писания и церковных преданий. СПб.: Изд. книгопрод. И. Л. Тузова, 1891.

Собрание постановлений 1863 – Собрание постановлений по части раскола. Т. 1. Лондон: Triibner & Со. 1863. URL: https://txt.drevle. com/text/sobranie_postanovleniy_mvd_po_chasti_raskola-l-1863/l

Собрание постановлений 1875 – Собрание постановлений по части раскола. СПб.: Тип. М-ва внутренних дел, 1875.

Собрание поучений и правил поведения старообрядцев – Приложения различныя законныя ко охранению христианского жития во образ правильного приложения действуемыя. Середина XIX в. (Собрание поучений и правил поведения старообрядцев. Рукопись. Разные почерки) // Частное собрание Ивана Никифоровича Заволоко в Риге.

Соколов 1900 – Соколов Д. Из миссионерских запросов. Что такое четки или лестовки? История их происхождения // Миссионерское обозрение. 1900. № 7–8. Июль – август. С. 121–124.

Соловьев 1961 – Соловьев С. М. История России с древнейших времен: в 15 кн. Кн. 6. М.: Соцэкгиз, 1961.

Сосна 1957/13 – Сосна С. Старообрядцы // Русский голос. 1957. № 12. С. 5; № 13. С. 3.

Сосна 1957/19 – Сосна С. Мой ответ на письмо анонима // Русский голос. 1957. № 19. С. 7.

Среди старообрядцев в Войнове – Среди старообрядцев в Войнове [ред.] // Русский голос. 1959. № 7–8. С. 4.

Староверцов 1963 – Староверцов Л. [Юрьев П.] Очерки старообрядческих поселений в Польше // Русский голос. 1963. № 7–8. С. 6.

Старообрядческий церковный календарь 1961 – Старообрядческий церковный календарь на 1961 год. Вильнюс – Рига [1960].

Старообрядческий учебник 1928 – [Заволоко И. 77] Старообрядческий учебник по Закону Божию. Двинск, 1928.

Стебницкий 1864 – Стебницкий М. [Лесков 77] С людьми древляго благочестия. Инок Павел и его книги // Библиотека для чтения. 1864. С. 1–2.

Стоглав 1860 – Стоглав. Собор бывший в Москве при великом государе царе и великом князе Иване Васильевиче (в лето 7059). Лондон: Trubner & Со., 1860. URL: https://txt.drevle.com/text/ stoglav-1860/l

Субботин 1866–1867– [Субботин 77] Г. Раскол как орудие враждебных России партий // Русский вестник. 1866. Т. 65 С. 105–146; 1866. Т. 66. С. 5—78; 1867. Т. 68. С. 690–726; 1867. Т. 69. С. 312–356.

Субботин 1867/24 – [Субботин 77] Г. 23-ье июня в Никольском единоверческом монастыре // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям»). 1867. № 24. С. 7–8.

Субботин 1867/39 – Субботин 77. С.-Петербургские ведомости об иноке Павле // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям»). 1867. № 39. С. 4–9.

Субботин 1868а – Субботин 77. Инок Павел Прусский // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям») 1868. № 7. С. 3–6; № 8. С. 2–5.

Субботин 18686 – Субботин 77. К статье: Инок Павел Прусский // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям»). 1868. № 8. С. 5–6.

Субботин 1868/1 la – Субботин Н. Ученики Павла Прусского // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям»). 1868. № 11. С. 9—11.

Субботин 1868/116 – Субботин Н. Иностранные газеты об иноке Павле // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям»). 1868. № 11 С. 11–13.

Субботин 1868/40 – [Субботин Щ К С. По вопросу о старообрядцах // Современная летопись (Воскресные прибавления к «Московским ведомостям»). 1868. № 40. С. 1–3.

Субботин 1868/7-8 – Субботин Н. Русская старообрядческая литература за границей // Русский вестник. 1868. № 7. С. 99—129; № 8. С. 325–352.

Субботин 1869 – Субботин Н. О предложении учредить в Москве «Братство для содействия ослаблению раскола и воссоединению раскольников с православною церковью» // Современная летопись. 1869. № 14. С. 1–3; № 15. С. 1–4.

Субботин 1870 – Субботин Н. Прошение ветковских старообрядцев о епископе поданное патриарху константинопольскому в 1731 году // Душеполезное чтение. 1870. Ч. 1. С. 26–44. URL: http:// starajavera.narod.ru/subbotinProcheniel731.html

Субботин 1890 – Сочинения против мнимого священства поповцев / [соч.] Ивана Алексеева изд. Н. Субботин. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1890. URL: https://www.prlib.ru/item/451003

Субботин 1874–1894 – Материалы для истории раскола на первое время его существования издаваемые Братством ев. Петра митрополита под ред. Н. Субботина: [т. 1–9] / Под ред. Н. Субботина. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1875—[1895]. Т. 2: Документы, содержащие известия о лицах и событиях из истории раскола за первое время его существования. Ч. 2: Акты, относящиеся к собору 1666–1667 года. 1876. [2]. URL: http:// elib.shpl.ru/ru/nodes/5037-t-2-dokumenty-soderzhaschie-izvestiya-o-litsah-i-sobytiyah-iz-istorii-raskola-za-pervoe-vremya-ego-suschestvovaniya-ch-2-akty-otnosyaschiesya-k-soboru-1666-1667-goda-1876. T. 5: Историко– и догматико-полемические сочинения первых расколоучителей. Ч. 2. Сочинения бывшего юрьевецкого протопопа Аввакума Петрова. 1879. URL: https://www.prlib.ru/ item/426868

Сченснович 1898 – [Сченснович Щ I. S. На супрядке в Т[искад]ах Витеб[ской] губ[ернии]. Витебск, 1898.

Сырцов 1880 – Сырцов И. Я. Возмущение соловецких монаховстарообрядцев в XVII веке. Казань: Тип. Казан, ун-та, 1880. URL: https://www.prlib.ru/item/403400

Терещенко 1848 – Терещенко А. Быт русского народа. Ч. 1. СПб.: В типографии военно-учебных заведений, 1848. URL: http:// elib.shpl.ru/ru/nodes/14504-ch-l-l-narodnost-2-zhilischa-3-domovodstvo-4-naryad-5-obraz-zhizni-6-muzyka-1848#mode/ inspect/page/530/zoom/4

Токмаков 1890 – Токмаков И. Ф. Исторические сведения о чудотворной иконе Богоматери «Всех скорбящих Радости», прославившейся в Москве в 1688 г., и о прочих списках с нея в России с приложением описания чрезвычайного явления от иконы Богоматери с сим наименованием, находящейся в деревне Клочки, близ С.-Петербурга, бывшее 23 июля 1888 г. М., 1890.

Труды о съезде 1906 – Труды о съезде старообрядцев всего Северо-Западного, Привислянского и Прибалтийского краев и других городов Российской империи, состоявшегося в городе Вильне 25–27 января 1906 года. Вильна, 1906.

Труды первого съезда 1925 – Труды первого всепольского старообрядческого съезда, состоявшегося в г. Вильне 2 (15), 3 (16), 4 (17) октября 1925 года. Вильна, 1925.

Тулупов 1914 – Тулупов Т О разделении русской церкви // Щит веры. 1914. № 3. С. 759–766, 848–861,927—942,1042–1071,1121—1189.

Успенский 1967 – Успенский Б. А Одна архаическая система церковнославянского произношения (Литургическое произношение старообрядцев-беспоповцев) // Вопросы языкознания. 1967. № 6. С. 62–79.

Филатов 1961 – Филатов В. Русская станковая темперная живопись. Техника и реставрация. М., 1961.

Филиппов 1862 – Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. СПб.: Изд. Д. Е. Кожанчикова, 1862. URL: http:// elibrary.karelia.ru/book.shtml?id=3134

Хронограф – Хронограф сиречь летописец Курляндско-Литовский (годы 1652–1834). Рукопись Даниила Давидовича Михайлова из Даугавпилса // Частное собрание Ивана Никифоровича Заволоко в Риге. <Фонд И. Н. Заволоко в ИРЛИ (Пушкинский дом), № 73)>

Церковные ведомости 1891/51 – Освящение храма в г. Гройце Варшавской губернии // Прибавления к «Церковным Ведомостям» (Изд. При Святейшем Синоде). 21 декабря 1891 г. № 51.

Церковный вестник 1971 – Праздник Преподобного Онуфрия // Церковный вестник. 1971 год. № 10. С. 43

Чаев 1955 – Чаев 77. Церковный раскол и Соловецкое восстание 1668–1676 гг. // Очерки истории СССР. Период феодализма XVII в. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 312–325.

Четвериков 1926 – Четвериков С. И. Оптина пустынь. Paris, 1926.

Чистович 1880 – Чистович И. А. Диссидентский вопрос в Польше в первой половине XVIII столетия // Сборник ОРЯС. 1880. Т. XXI. № 3.

Швецова 1899 – Швецова М. В. «Поляки» Змеиногорского округа // Записки Западно-Сибирского отдела Императорского русского географического общества. 1899. Кн. 26. С. 1—92.

Шляпкин 1906 – Шляпкин И. Древние русские кресты. Кресты новгородские до XV века неподвижные и не церковной службы. СПб.: Тип. И.Н. Скороходова, 1906. URL: http://e-heritage.ru/ras/ view/publication/general.html?id=48369045

Шмеман 1954 – Шмеман А. Исторический путь православия. Нью-Йорк, 1954.

Щапов 1859 – Щапов А. П. Русский раскол старообрядства рассматриваемый в связи с внутренним состоянием русской церкви и гражданственности в XVII и первой половине XVIII. Казань: Изд. книгопродавца Ивана Дубровина, 1859.

Щапов 1862 – Щапов А. П. Земство и раскол. СПб.: Изд. Д. Е. Кожанчикова, 1862. URL: https://www.prlib.ru/item/412212.

Щапов 1870 – Щапов А. П. Социально-педагогические условия умственного развития русского народа. СПб.: Изд. Н. П. Поляков, 1870.

Щепкин 1967 – Щепкип В. Русская палеография. М.: Наука, 1967.

Ю-ов 1871 – Ю-ов. Старообрядческий вопрос в Северо-Западном крае // Биржевые ведомости. 1871. № 21. С. 2; № 23. С. 2; № 39. С. 3; № 41. С. 2.

Юрьев 1959 – Юрьев П. Casus Wojnowo // Русский голос. 1959. № 6. С. 1.

Ядринцев 1880 —Ядринцев Н. Поездка по Западной Сибири и в Горно-Алтайский округ // Записки Западносибирского отдела Императорского русского географического общества. Омск: 1880. Кн. 2. С. 1—147.

Ямщиков 1965 – Ямщиков С. Древнерусская живопись. Новые открытия. Альбом. М.: Советский художник, 1966.

Ясевич-Бородаевская 1912—Ясевич-Бородаевская В. Борьба за веру. СПб.: Государственная типография, 1912.

Acta DZA – Deutsches Zentralarchiv in Merseburg. Gen. Dir. Neuostpreussen. Abt. VI Nr 1041. Gen. Directorium Neuostpreussen Kirchen-Sachen. Generalia Tit CXC IV № 6. Acta der altgriechische Secte der Philipponen oder Starowirszen.

Adamus-Darczewska 1967 – Adamus-Darczewska K. Kościół

polskokatolicki. Społeczne warunki jego powstania i działalności na wsi. Wrocław-Warszawa-Kraków, 1967.

Akta dotyczące «filiponów» 1827–1838 r. – Akta dotyczące «filiponów» 1827–1838 // Archiwum Państwowe w Olsztynie. Rps nr I 4873.

Akta Komisji Rządowej – Akta Kommissyi Rządowey Spraw Wewnętrznych i Policyi nr 6894. Akta tyczące się zaprowadzenia porządku w osadach Filipońskiey Sekty, zaczynające się od dnia 21 marca 1826 roku // Archiwum Główne Akt Dawnych w Warszawie.

Ambrassat 1912 —Ambrassat A. Die Provinz Ostpreussen. Zweite, neu bearbeitete Auflage. Kónigsberg, 1912. URL: https://polona.pl/item/ die-provinz-ostpreussen-bilder-aus-der-geographie-geschichte-und-sage-unserer,MTU5NTAzMQ/ http://dlibra.bibliotekaelblaska.pl/ dlibra/doccontent?id=1448.

АР/Wawel – Archiwum Młynowskie Chodkiewiczów. Akta Klucza Czarnobylskiego (w opracowaniu) // Archiwum Państwowe w Krakowie (Oddział na Wawelu).

Baranowski 1960—Baranowski В. Początki i rozpowszechnienie uprawy ziemniaków na ziemiach środkowej Polski. Łódź, 1960.

Begunov 1969 – Begunov Ju. К. Ivan Nikiforovic Zavoloko. Zum 70. Geburtstag // Die Welt der Slaven. 1969. Jg. 14. Heft 1. S. 103–112.

Binkowski / Wasilkowski 1956 – Bińkowski A., Wasilkowski A. Wioska dwóch wodzów // Dookoła Świata. 1956. R. 3. Nr 20. S. 6–7; Nr 21. S. 6–7, 19.

Błońska 1968 – Błońska M. Próba nowego spojrzenia na dzieje krakowskiej oficyny drukarskiej Szwajpolta Fioła (około 1483–1491) // Rocznik Biblioteki Narodowej. 1968. R. 4. S. 51–62.

Borowski 1971 – Borowski A. Pobożność na Rusi w ww. X–XVII // Wiadomości Polskiego Autokefalicznego Kościoła Prawosławnego. Warszawa, 1971. [nr 3] S. 31–42.

Brfickner 1902 – Bruckner A. rec. z: Tetzner Franz Dr., „Die Slaven in Deutschland…“ Braunschweig, 1902 // Archiv fur Slavische Philologie. 1902. T. 24. S. 616–620.

Brfickner 1904 – Bruckner A. rec. z: Tetzner Franz Dr., „Die Slaven in Deutschland…“. Braunschweig, 1902 // Kwartalnik Historyczny. 1904. R. XVIII. S. 104–106.

Bujak 1968 – Bujak A. Jest taka wieś Wojnowo // Tygodnik Powszechny. 1968. R. 22. nr 39 (1077). S. 6.

Bukowski 1948 – Bukowski A. Gąsiorowski Antoni Alojzy // PSB. T. VII/1. Kraków, 1948. S. 346.

Chankowski 1972 – Chankowski S. Powstanie styczniowe w Augustowskiem. Warszawa, 1972.

Charzewski/ Charzewska 1970 – CharzewskiJCharzewskaJ. Ludność wyznania staroobrzędowego z powiatów augustowskiego i suwalskiego (Rys demograficzny i charakterystyka somatometryczna) // Rocznik Białostocki. 1970. T. 10. Warszawa, 1971. S. 259–278.

Chodynicki 1934 – Chodynicki K. Kościół prawosławny a Rzeczypospolita Polska. Zarys historyczny 1370–1632. Warszawa, 1934.

Chojnacki 1959 – Chojnacki W Wydawnictwo i drukarnia Antoniego Gąsiorowskiego na Mazurach // Rocznik Olsztyński. 1959. T. 2.

S. 47–80.

Crummey 1970 – Crummey R. O. The Old Believers and the World of Antichrist. The Vyg Community and the Russian State 1694–1855. Madison-Milwaukee-London, 1970.

Czacki 1843 – Czacki I Dzieła, zebrał i wydał Edward Raczyński. T. 1. Poznań, 1843.

Czerska 1970 – Czerska D. Sobornoje ułożenije 1649 roku. Zagadnienia społeczno-ustrojowe. Wrocław, 1970.

Dębiński 1910 – Dębiński K. Raskoł i sekty Prawosławnej Cerkwi Rosyjskiej. Warszawa, 1910.

Dmowski 1968 – Dmowski W Ikony z Wojnowa // W Służbie Narodu. 1968. R. 24. Nr 31. S. 12–13.

Dziennik Praw 1810–1812 – Dziennik Praw (Księstwa Warszawskiego).

T. 1. T. 3. Warszawa, 1810–1812.

Dziennik Praw 1817–1828 – Dziennik Praw (Królestwa Polskiego). T. 1. T. 11. Warszawa, 1817–1828.

E. K. 1969 – E. K. Wyznania w Polsce // Życie Warszawy. 1969. R. XXIV. Nr 13. S. 5.

Evdokimov 1964—Evdokimov P. Prawosławie. Warszawa, 1964. Evdokimov 1972 – Evdokimov P. L’art de L’icone. Theologie de la beaute. [Paris] —1972.

Falkowski 1935 – Falkowski Cz. Ancuta Maciej Józef // Polski Słownik Biograficzny. – T. I. – Kraków. – S. 90–91; там же: Falkowski Cz. Ancuta Jerzy Kazimierz. – S. 90.

Fankidejski 1882 – Fankidejski J. Filiponi na pruskich Mazurach // Wędrowiec. – 1882. – Ser. 4. – T. 2. – Nr 42. – S. 250.

Flis 1960 – Flis S. Dżuma na Mazurach i Warmii w latach 1708–1711 // Komunikaty Mazursko-Warmińskie. – 1960. – Nr 4 (70). – S. 473–523.

Gastpary 1965 – Gastpary W Z dziejów Kościoła ewangelicko-augsburskiego w Polsce w latach 1918–1939 // Kościół i teologia. Praca zbiorowa dla uczczenia sześćdziesięciolecia urodzin Ks. Biskupa Dr A. Wantuły. Warszawa, 1965. S. 68–93.

Gause 1931 – GauseF. DieRusseninOstpreussen 1914/1915. Kónigsberg, 1931.

Gębarowicz 1969 – Gębarowicz M. Iwan Fiodorow i jego działalność w latach 1569–1583 na tle epoki // Roczniki Biblioteczne. 1969. R. 13. Z. 1–2. S. 5—95. Z. 3–4. S. 393–481.

Gerss 1845 – Gerss M. Nachrichten iiber die Philipponen // Ostpreussiche Provincial-Hefte. 1845. Nr 1. S. 7—10.

Gerss 1849 – Gerss M. Mitteilungen iiber die Philipponen im Kreise Sensburg // Neue Preussische Provinzial-Blatter. 1849. Bd 8. S. 50–68.

Gerss 1850 – Gerss M. Uber die Philipponen // Neue Preussische Provinzial-Blatter. 1850. Bd 9. S. 376–377. URL: http://dlibra. bibliotekaelblaska.pl/dlibra/publication?id=35378

Giersz 1895 – Giersz M. Etwas iiber die sogenannten Philipponen in Masuren. Von der Verheirathung und der Ehe Beitrage // Zur Kunde Von Masuren. Im Namen des Vereins herausgegeben von M. Giersz Lótzen, 1895. Bd 1. S. 35–46.

Gerss 1909 – Gerss M. Die Philipponen. Hrsg. Von F. Tetzner // Zeitschrift der Altertumsgesellschaft Insterburg. Insterburg, 1909. Nr 11. S. 44–84.

Gerss 1910 – Gerss M. Die Glaubenslehren die Philipponen zue Zeit ihrer Einwanderung in Ostpreussen // Mitteilungen der Literarischen Gesellschaft Masovia. 1910. Jg. 15. S. 1—27.

Giertych 1933 – Giertych J. Za północnym kordonem (Prusy Wschodnie). Warszawa: Ossolineum, 1933.

Gorzkowski 1881 – Gorzkowski M. Szkice z Białej Krynicy stolicy metropolii starowierców rosyjskich. Kraków, 1881.

Grek-Pabisowa 1958a – Grek-Pabisowa /. O najważniejszych cechach gwarowych języka starowierców zamieszkałych w Polsce // Sprawozdania z Prac Naukowych Wydziału Nauk Społecznych PAN. 1958. R. 1. Z. 7. S. 62–67.

Grek-Pabisowa 1958b – Grek-Pabisowa /. Zapożyczenie leksykalne z gwary mazurskiej i języka polskiego w języku starowierców z powiatów Mrągowo i Pisz // Poradnik Językowy. 1958. Z. 9. S. 445–450.

Grek-Pabisowa 1959 – Grek-Pabisowa I. Niektóre wiadomości o starowiercach zamieszkałych na terenie Polski // Slavia Orientalis. 1959. R. 8. Nr 4. S. 135–150.

Grek-Pabisowa 1968 – Grek-Pabisowa /. Rosyjska gwara starowierców w województwach olsztyńskim i białostockim // Monografie Slawistyczne. Nr 12. Wrocław, 1968.

Grek-Pabisowa / Maryniak 1967 – Grek-Pabisowa L, Maryniak I. Różnice w mowie trzech pokoleń starowierców na Mazurach // Slavia Orientalis. 1967. R. 16. Nr 4. S. 461–466.

Grek-Pabisowa / Maryniak 1968 – Grek-Pabisowa L, Maryniak I. Rzeczowniki zdrobniałe w gwarze starowierców ośrodka mazurskiego // Slavia Orientalis. 1968. R. 17. Nr 3. S. 305–309.

Grek-Pabisowa / Maryniakowa 1972 – Grek-Pabisowa I., Maryniakowa /. O pracy nad słownikiem gwary starowierców w Polsce // Slavia Orientalis. 1972. R. 21. Nr 3. S. 321–329.

<Grek-Pabisowa / Maryniakowa / Morris 1994 – Skupiska

staroobrzędowców w Europie, Azji i Ameryce: ich miejsce i tradycje we współczesnym świecie / Pod red. Irydy Grek-Pabisowaej, Ireny Maryniakowej i Richarda Morrisa. Warszawa: PAN, 1994>

Grelewski 1937 – Grelewski S. Wyznania protestanckie i sekty religijne w Polsce współczesnej. Lublin, 1937.

Heintsch 1957 – Heintsch K. Ze studiów nad Szwajpoltem Fiołem // Rocznik Zakładu Narodowego imienia Ossolińskich. 1957. T. 5. Wrocław, 1957. S. 233–343.

Horodyski 1951 —Horodyski B. Podręcznik paleografii ruskiej. Kraków, 1951.

Inwentarz 1786 – Inwentarz Ekonomii JKM Olitskiej na rok 1786 1 julii sporządzony. Inwentarz JKMości Pomorskiego // Archiwum Główne Akt Dawnych w Warszawie. Archiwum Skarbu Koronnego dz. LVI, nr 0—10. T. 1 Fol. 216–233.

Inwentarz 1792 – Inwentarz Klucza JKM-ci Pomorskiego w W-wie, w Augustowskim obwodzie i powiecie sejneńskim położonego roku 1792 sporządzony // Archiwum Główne Akt Dawnych w Warszawie. Archiwum Skarby Koronnego dz. LVI. Sygn. P. 21.

Iwaniec 1967 – Iwaniec E. Osadnictwo staroobrzędowców w powiecie augustowskim // Studia i materiały do dziejów Pojezierza Augustowskiego, pod red. J. Antoniewicza. Białystok 1967. S. 401–428.

Iwaniec 1975a – Iwaniec E. Kontakty środowiska „Kołokoła” ze staroobrzędowcami na Mazurach // „Zeszyty Naukowe Uniwersytetu Łódzkiego”. Seria I. Z. 111. Łódź, 1975. S. 199–203.

Iwaniec 1975b – Iwaniec E. Staroobrzędowcy i ich tradycje kulturalne w Sejneńskiem // Materiały do dziejów ziemi sejneńskiej, pod red. J. Jaskanisa. T. 2. Białystok, 1975. S. 393–429.

Iwaniec 1975c – Iwaniec E. Wydawnictwa staroobrzędowców na terenie Polski i ich staroruskie tradycje // Zeszyty Naukowe Uniwersytetu Łódzkiego. Seria I. Z. 109. Łódź, 1975. S. 65–70.

<Iwaniec 2001 – Iwaniec E. Droga Konstantyna Gołubowa od starowierstwa do prawosławia. Karty z dziejów duchowości rosyjskiej w drugiej połowie XIX wieku. Białystok: Orthdruk, 2001. 303 ss>

Jakubowski 1948 – Jakubowski W Protopop Awwakum na tle walk ideowo-religijnych w Rosji XVII stulecia // Sprawozdania z Czynności i Posiedzeń Polskiej Akademii Umiejętności. 1948. T. 49. Nr 1. S. 7—11.

Jakubowski 1961 – Jakubowski W Z historii kolonii staroobrzędowców rosyjskich na Mazurach // Slavia Orientalis. 1961. R. 10. Nr 1. S. 81– 103.

Jakubowski 1963 – Jakubowski W Polscy przyjaciele Awwakuma // Ruch Literacki. 1963. R. 4. S. 183–189.

Jakubowski 1972 – Żywot protopopa Awwakuma przez niego samego nakreślony i wybór innych pism, przełożył oraz wstępem opatrzył Wiktor Jakubowski. Wrocław-Warszawa-Kraków-Gdańsk: Ossolineum. S. 356, ilustr. poza tekstem 7.

Jamiołowski 1878 – St. J. [Jamiołowski] Krzyż II Encyklopedia Kościelna podług teologicznej encyklopedii Wetzera i Weltego z licznymi jej dopełnieniami, wydana przez X. Michała Nowodworskiego. T. XI. Warszawa, 1878. S. 465.

Jasnowski 1937 – Jasnowski J. Chodkiewicz Grzegorz (Hrehory) // Polski Słownik Biograficzny. T. III/4. Kraków.

Kaindl 1893 —KaindlR. F. Ostpreussische Lippowaner// Globus. 1893. Bd. LXIV. Nr 3. S. 48. URL: https://archive.org/details/bub_gb_ bIDlAAAAMAAJ/page/n59

Kaindl 1873 – Kaindl R.F. Das Entstehen und die Entwicklung der Lippowaner-Colonien in der Bukowina. Zumeist nach urkundigen Materialien aus dem Nachlasse des Finanzrathes a.D. Franz Adolf Wickenhauser// Archivfur Ósterreichische Geschichte. Bd. 83. S. 233–384. URL: https://archive.org/details/bub_gb_hKXNAAAAMAAJ

Kalinka 1895 —Kalinka W Dzieła. T. 1. Cz. 2. Ks. 3: Sejm czteroletni. Kraków, 1895.

Kawecka-Gryczowa / Korotajowa / Krajewski 1959-60 – Kawecka-Gryczowa F, Korotajowa K, Krajewski W Drukarze dawnej Polski od XV do XVII wieku. Z. 5: Wielkie Księstwo Litewskie. Z. 6: Małopolska Ziemie Ruskie. Wrocław, 1959–1960.

<Kobrzeniecka-Sikorska 1993 – Kobrzeniecka-Sikorska G. Ikony staroobrzędowców w zbiorach Muzeum Warmii i Mazur. Katalog. Olsztyn: Kengraf, 1993>

Kolberg 1966 – Kolberg O. Dzieła wszystkie. Litwa. T. 53. Wrocław-Poznań,1966.

Konopczyński 1937 – Konopczyński W Chodkiewicz Jan Mikołaj // PSB. T. III/4. Kraków, 1937. T. 14. S. 368–369.

Konopczyński 1938 – Konopczyński W Czartoryski Michał Fryderyk // PSB. T. IV. Kraków 1938. S. 288–294.

Korzon 1897 – Korzon I Wewnętrzne dzieje Polski za Stanisława Augusta (1764–1794). T. 1. Kraków-Warszawa, 1897.

Koschmieder 1932 – Koschmieder E. Przyczynki do zagadnienia chomonji w hirmosach rosyjskich. Wilno, 1932.

Koschmieder 1935 – Koschmieder E. Teoria i praktyka rosyjskiego śpiewu neumatycznego na tle tradycji staroobrzędowców wileńskich // Ateneum Wileńskie. 1935. R. 10. S. 295–305.

Kromer 1857 —Kromer M. Kronika Polski. T. 1. Sanok, 1857.

Księgi urodzin, zaślubin i zgonów – Filipońskie księgi urodzin, zaślubin i zgonów z lat 1826–1829, 1839, 1843 // Powiatowe Archiwum Państwowe w Suwałkach.

Kuchowicz 1966 – Kuchowicz Z. Wpływ odżywienie na stan zdrowotny społeczeństwa polskiego w XVIII wieku. Łódź, 1966.

Laucevicius 1967 – Laucevicius E. Popierius Lituvoje XV–XVII a. T. 2. Vilnius, 1967. URL: http://elibrary.mab.1t/handle/l/320.

Leonow 1960—LeonowP. Staroobrzędowcy //Русский голос. 1960. № 6. S. 6.

Łossowski / Młynarski 1959 – Łossowski P., Młynarski Z. Rosjanie, Białorusini i Ukraińcy w powstaniu styczniowym. Wrocław, 1959.

Mańkowski 1912 —Mańkowski A. Znad jezior mazurskich. Wspomnienia z wycieczki krajo– i ludoznawczej. Poznań, 1912.

Manteuffel 1879 – Manteuffel G. Inflanty Polskie poprzedzone krótkim rzutem oka na siedmiowieczną przeszłość całych Inflant, Poznań 1879.

Mecherzyński 1861 – [Mecherzyński K\ Wiadomość o filiponach polskich // Rocznik Ces. Król. Towarzystwa Naukowego Krakowskiego. Poczet trzeci. T. 5 (28). Kraków: W drukarni Uniwersytetu Jagellońskiego, 1861 S. 58–96. URL: http://bcul.lib. uni.lodz.pl/dlibra/docmetadata?id=28288&from=publication

Meyer 1839 – Meyer H. Topographisch-statistische Uebersicht des Regierungs-Bezirks Gumbinnen, nach amtlichen Quellen bearbeitet. Insterburg: CR Wilhelmi, 1839. XLII, 199 S. u. 23 S. Register.

Mole 1956 —Mole W Ikona Ruska. Warszawa, 1956.

Moszyński 1967 – Moszyński К. Kultura ludowa Słowian. T. 1. Warszawa, 1967.

Nowaczyński 1915 – Nowaczyński A. Co to są Filipońcy? // Tygodnik Ilustrowany. 1915. R. 56. Nr 2 S. 26.

Nowosielski 1971 – Nowosielski J Problem ikony // Wiadomości Polskiego Autokefalicznego Kościoła Prawosławnego. Warszawa, 1971. [nr 3] S. 23–30.

Omilianowicz 1967 – Omilianowicz A. Materiały do dziejów okupacji hitlerowskiej i ruchu oporu na Pojezierzu Augustowskim // Studia i materiały do dziejów Pojezierza Augustowskiego, pod red. J. Antoniewicza. Białystok 1967. S. 545–605.

Orgelbrand 1861 – Orgelbrand S. Encyklopedia powszechna. T. VIII. Warszawa, 1861 = Orgelbrand S. Encyklopedia powszechna z ilustracjami i mapami. T. V. Warszawa, 1899.

Onasch 1961 – Onasch K. Ikonen. Berlin, 1961.

<Pastuszewski 2014 – Pastuszewski S. Grzegorz Krassowski. Wspomnienia mazurskiego filipona, opracował, wydał i posłowiem opatrzył Stefan Pastuszewski. Bydgoszcz, 2014. >

<Pastuszewski 2017 – Pastuszewski S. Zarys najnowszych dziejów wspólnot staroobrzędowców w Polsce (1939–2016). Kielce: STON-2>

Piotrowicz 1927 – Piotrowicz W Staroobrzędowcy w Polsce // Słowo. 1927. R. 6. Nr 294. S. 2.

Piotrowicz 1928 – [Piotrowicz W Wik.] Uregulowanie położenia prawnego Kościoła Starobrzędowego // Kurjer Wileński. 1928. R. 5. № 218. S. 1.

Piotrowicz 1929 – Piotrowicz W Z zagadnień wyznaniowych w Polsce. Wilno, 1929.

Piotrowicz 1930 – Piotrowicz W Wyznania religijne w województwie wileńskim // Wilno i ziemia wileńska. Wilno, 1930. S. 29–32.

Pług 1858 – Plug A. Korespondencyja „Gazety Codziennej” z gub.

augustowskiej z kwietnia // Gazeta Codzienna. 1858. Nr 104. S. 4. Pismo z Suwałk 1968 – Podanie liczby staroobrzędowców zamieszkałych na terenie pow. Suwalskiego, Prezydium Powiatowej Rady Narodowej w Suwałkach, WSW, III – 87/5/68 z dnia 12 września 1968 r. Pismo do Zakładu Słowianoznawstwa PAN.

Pismo z Sejn 1968 – Podanie liczby staroobrzędowców zamieszkałych na terenie pow. Sejnieńskiego Prezidium Powiatowej Rady Narodowej w Sejnach, WSW, III – 2/68 z dnia 15 lipca 1968 r. Pismo do Zakładu Słowianoznawstwa PAN.

Pismo z Augustowa 1968 – Podanie liczby Rosjan staroobrzędowców zamieszkałych na terenie powiatu augustowskiego, Prezydium Rady Narodowej w Augustowie, WSW III—12/7/68 z dnia 2.VII.1968 r. Pismo do Zakładu Słowianoznawstwa PAN.

Programm zur Jahrhundertfeier 1930 – Programm zur Jahrhundertfeier der Philipponen in Eckertsdorf am 20 Juli 1930 (программа, предоставленная E. Крассовским) // Личный архив Э. Иванца.

Przegląd Katolicki 1868 – Krzyż i krucyfiks pod względem archeologicznym//Przegląd Katolicki. 1868. R. 6. S. 118–121, 134–138, 180–187, 265–268, 293–295, 330–332, 345–348, 360–362, 377–379, 393–394.

Przemówienia i interpelacje posłów 1938 – Przemówienia i interpelacje posłów i senatorów ukraińskich w Sejmie i w Senacie. Cerkiew prawosławna na Chełmszczyźnie. Lwów, 1938.

Rawita-Gawroński 1911 – Rawita-Gawroński F. Materiały do historii polskiej XIX w. Działalność emigracji z r. 1831 na terenie Turcji do pokoju paryskiego. Kraków, 1911.

Rochow 1799 – Rochow F. E. von Einige Nachrichten fiber die in Neuostpreussen befindlichen Philipponen // Neue Berlinische Monatsschrift. 1799. Bd. 1. S. 403–422.

Rocznik Instytutów Religijnych i Edukacyjnych w Królestwie Polskim. Warszawa, 1826–1827.

Rozporządzenie 1928 – Rozporządzenie Rady Ministrów z dnia 29 sierpnia 1928 r. (ogłoszono 12 września 1928 r.) „O uznaniu statutu Wschodniego Kościoła staroobrzędowego nie posiadającego hierarchii duchownej” // Monitor Polski. Nr 210. Poz. 482. § 41. URL: https:// www.prawo.pl/akty/dz-u-1928-38-363,16777649.html

Ryndziunski 1954 – Ryndziunski P. Organizacja staroobrzędowców w epoce rozwoju kapitalizmu przemysłowego // Wybrane zagadnienia z historii religii i ateizmu, przekład z j. ros. Warszawa, 1954. S. 191–248.

S. 1803 – S. Die Philipponen in Neuostpreussen // Neue Berlinische Monatsschrift. 1803. Bd. 10. S. 99—115.

Schlózer 1802 – Schlózer [A. L.] Anmerkungen, die Raskolniken fiberhaupt und die Russischen Filipanen besonders, betreffend // Neue Berlinische Monatsschrift. 1802. Bd. 8. S. 91—113.

Schulz 1833 —Schulz [G.] EinigesiiberPhilipponenundderen Ansiedelung in der Nicolaicer und Crutinner Forst // Preussische Provinzial Blatter. 1833. Bd. 9. S. 661–668. URL: http://dlibra.bibliotekaelblaska.pl/ publication/35375

Siarczyński 1828 – Kodeks papierowy pisany ręką X. Kanonika Siarczyńskiego w XIX wieku. Fol. 496/11, s. 73–77. Biblioteka Zakładu Narodowego im. Ossolińskich PAN we Wrocławiu. Siarczyński 1828 – Siarczyński F. Wiadomości o dawnem powszechnem używaniu łazien w kraiach sławiańskich, a w szczególności w Polscze i Rusi // Czasopism Księgozbioru Publicznego im. Ossolińskich. Rok I. 1828. Z. 2 S. 100–115. URL: http://www.wbc.poznan.pl/dlibra/publication?id=102545&tab=3

Sielicki 1968 – Powieść Minionych Lat. Повесть Временных Лет. Charakterystyka historyczno-literacka, przekład i komentarz Franciszek Sielicki. Wrocław-Warszawa-Kraków, 1968.

Skorowidz 1924 – Skorowidz miejscowości Rzeczypospolitej Polskiej opracowany na podstawie wyników Pierwszego Powszechnego Spisu Ludności z dn. 30 września 1921 r. i innych źródeł urzędowych. T. 5: Województwo białostockie. Warszawa: Główny Urząd Statystyczny Rzeczypospolitej Polskiej, 1924. URL: http://mbc.cyfrowemazowsze. pl/dlibra/doccontent?id=14619&from=FBC Skowronnek 1916 – Skowronnek F. Das Masurenbuch, Berlin, 1916. Skowronnek 1926 – Skowronnek F. Balalaika. Eine Philipponen-Geschichte // Unsere masurische Heimat. Zum hundertjahrigen Bestehen des Kreises Sensburg, hrsg. von Karl Templin. Sensburg, 1926. S. 416–428.

<Snarski 2015 – Snarski K. Lazar Nowiczenko – charyzmatyczny nastawnik parafii staroobrzędowej w Wodziłkach // Ewa Golachowska, Dorota Pazio-Wlazłowska (red.). Konstrukcje i destrukcje tożsamości. Wartości w świecie słowiańskim. T. 5. Warszawa, 2015. S. 479–488. Srokowski 1937 – Srokowski S. Ludność Prus Wschodnich // Bellona. 1937. R. 19. Z. 1. S. 105.

Sukertowa-Biedrawina 1961 – Sukertowa-Biedrawina E. Filiponi na ziemi mazurskiej // Komunikaty Mazursko-Warmińskie. 1961. Nr 1.

S. 39–68.

Sulimierski i in. 1880 – Słownik geograficzny Królestwa Polskiego i innych krajów słowiańskich, pod red. F. Sulimierskiego i in.

T. I. Warszawa: Nakładem Filipa Sulimierskiego i Władysława Walewskiego, 1880. URL: http://dir.icm.edu.pl/Slownik_geograficzny/ Tom I/

Szwejkowska 1961 – Szwejkowska H. Książka drukowana XV–XVIII w. Wrocław, 1961.

Szwengrub 1958 – Szwengrub L. M, Z badań terenowych —„Filiponi” // Euhemer. Przegląd Religioznawczy. 1958. R. 2. Nr 2 (3). S. 64–70.

Templin 1926a – Templin K. Die Entwicklung des Kreises Sensburg unter seinen vier Landraten 1818–1918, August von Lysniewski 1818–1847 // Unsere masurische Heimat. Zum hundertjahrigen Bestehen des Kreises Sensburg. Sensburg, 1926. S. 273–275.

Templin 1926b – Templin K. Bei den Philipponen // Unsere masurische Heimat. Zum hundertjahrigen Bestehen des Kreises Sensburg. Sensburg, 1926. S. 411–415. http://dlibra.bibliotekaelblaska.pl/dlibra/ docmetadata?id=18218&from=publication

Tetzner 1899 – Tetzner F. Die Philipponen in Ostpreussen // Globus. 1899. Bd. 76. Nr 12. S. 181–192.

Tetzner 1902 – Tetzner F. Die Philipponen // Die Slawen in Deutschland… Braunschweig, 1902. S. 212–248.

Tetzner 1908 – Tetzner 1908 F. Biirgerliche Verhaltnisse der ostpreussischen Philipponen zur Zeit ihrer Einwanderung // Globus. Bd. 94. Nr 21. S. 325–329; Nr 22, S. 351–354. URL: https://www. digi-hub.de/viewer/image/DE-ll-001832358/345/#topDocAnchor

Tetzner 1910a – Tetzner F. Begrabnis, Feste und Fasten bei den ostpreussischen Philipponen//Globus. 1910. Bd. 97. Nr 21. S. 331–335. URL: https://www.digi-hub.de/viewer/image/DE-ll-001832362/!/

LOG 0003/

Tetzner 1910b – Tetzner F. „Die Philipponen” von Martin Gerss // Altpreussische Monatsschrift. 1910. Bd. 47. S. 407–444. URL: http:// dlibra.bibliotekaelblaska.pl/dlibra/docmetadata?id=20718&from=&di rids=l

Tetzner 1912 – Tetzner F. Der ostpreussische Philipponeneid // Zeitschrift des Vereins ffir Volkskunde. 1912. Bd. 22. S. 398–401. URL: https:// www.digi-hub.de/viewer/image/DE-ll-001674485/412/

Titius 1864–1866 – Titius E. Die Philipponen in Kreise Sensburg // Der neuen Preussischen Provinzial-Blatter. – Dritte Folgę. Konigsberg, 1864. Bd. 9. Zweites Heft. S. 192–217. Konigsberg, 1965. Bd. 10. Erstes Heft. S. 1—50; Drittes Heft. 281–320; Viertes Heft S. 385–421. URL: https://books.google.pl/books?id=z-gXAAAAYAAJ&prin tsec=frontcover&hl=pl&source=gbs_ge_summary_r&cad=0#v=one page&q&f=false; Konigsberg. 1866, Bd. 11. s. 449–484. https://books. google.pl/books?id=Rd4AAAAAcAAJ&printsec=frontcover&hl=pl &source=gbs_ge_summary_r&cad=0#v=onepage&q&f=false

Toeppen 1870 – Toeppen M. Geschichte Masurens. Ein Beitrag zur preuBischen Landes– und Kulturgeschichte. Nach gedruckten und ungedruckten Quellen. Danzig: Verlag von Theodor Bertling, 1870. URL: http://dlibra.bibliotekaelblaska.pl/dlibra/docmetadata?id=7914

&from=pubindex&dirids=52&lp=525

Toeppen 1926 – Toeppen M. Die Einwanderung der Philipponen // Unsere masurische Heimat. Zum hundertjahrigen Bestehen des Kreises Sensburg, hrsg. von Karl Templin. Sensburg, 1926. S. 267–270. URL: http://dlibra.bibliotekaelblaska.pl/dlibra/docmetadata?id=l8218&from=publication

Tokarczyk 1967 – Tokarczyk A. Rzeczpospolita 30 wyznań. Ikona bez popa // Fakty i Myśli. 1967. R. 10. Nr 20 (216). S. 2–3.

Tokarczyk 1968 – Tokarczyk, A. Mniejszości wyznaniowe w PRL // Euhemer. Przegląd Religioznawczy. 1968. R. 12. Nr 3–4. S. 133–158.

Tokarczyk 1971 – Tokarczyk A. Trzydzieści wyznań. Warszawa, 1971.

Translacio tabule 1960 – Translacio tabule Beate Marie Virginis, quamsanctusLucas depinxitpropriis manibus, sequitur: z rps Arch. Jasnej Góry rps 662, k. 216–220, wyd. o. Sykstus Szafraniec OSP. Opis przeniesienia obrazu Matki Boskiej Częstochowskiej z Jerozolimy na Jasną Górę // Archiwa, Biblioteki i Muzea Kościelne. T. 1. 1960. Z. 2. S. 196–204.

Tykiel 1857 – TykielB. Kilka uwag historyczno-statystycznych o gubernii Augustowskiej. O tak zwanych Filiponach w guberni augustowskiej zamieszkałych // Biblioteka Warszawska. Nowa Serya. T. 3. 1857. S. 659–671. URL: https://www.sbc.org.pl/dlibra/publication/85834/ edition/81011/content?

Tyrawski 1857 – Tyrawski J. Korrespondencyja „Gazety Warszawskiej”. Sejny dnia 6 stycznia 1857 // Gazeta Warszawska. 1857. Nr 68. S. 5–6.

Uruski / Kosiński / Włodarski 1904 – Uruski S., Kosiński A.A., Włodarski A. Rodzina. Herbarz szlachty polskiej. T. I. Warszawa, 1904.

Uruski / Kosiński / Włodarski 1905 – Uruski S., KosińskiA.A., Włodarski A. Rodzina. Herbarz szlachty polskiej. T. II. Warszawa, 1905.

Wańkowicz 1936 – Wańkowicz M. Na tropach Smętka. Warszawa, 1936.

Wąsicki 1963 – Wąsicki J. Ziemie polskie pod zaborem pruskim, Prusy Nowowschodnie (Neuostpreussen) 1795–1806. Poznań, 1963.

Wielka encyklopedia 1898 – Wielka encyklopedia powszechna ilustrowana. T. XXI. Warszawa.

Weitzmann et al. 1965 – Weitzmann K, Chatzidakis M., Miatev К,

Radojćić S. Frtihe Ikonen. Sinai Griechenland Bulgarien, Jugoslawien, Wien und Miinchen, 1965.

Wiśniewski 1963 – Wiśniewski J. Dzieje osadnictwa w powiecie sejneńskim od XV do XIX wieku // Materiały do dziejów ziemi sejneńskiej, pod red. J. Antoniewicza. T. 1. Białystok 1963. S. 9—222.

Włodarski/ Tarowski 1968 – Włodarski S., Tarowski W Kościoły chrześcijańskie. Warszawa, 1968.

Wójcik 1952 – Wójcik Z. Powstanie Stieńki Razina w XVII w. // Problemy. 1952. R. 8. S. 457–466.

Zweck 1900 – Zweck A. Masuren. Stuttgart, 1900. URL: http://dlibra. bibliotekaelblaska.pl/dlibra/docmetadata?id=7918&from=publication

Список научных трудов профессора Эугениуша Иванца

Русская баня на Мазурах // Русский голос. 1964. R. 8. Nr 1–2. История славянской типографии на Мазурах II Русский голос. 1965. R. 9. Nr 1–2. С. 8.

Краткие сообщения об истории беспоповского монастыря в Войнове II Русский голос. 1965. R. 9. Nr 3–4. С. 5–8.

Поселения русских староверов II Русский голос. 1965. R. 9. Nr 7–8. С. 4.

Osadnictwo staroobrzędowców w powiecie augustowskim IIJ. Antoniewicz (red.) Studia i materiały do dziejów Pojezierza Augustowskiego. Białystok, 1967. S. 401–428.

Elementy w schodnio słowiańskiej kultury materialnej u staroobrzędowców na ziemiach polskich (praca doktorska). Łódź, 1970.

Staroobrzędowcy II Mrągowo. Z dziejów miasta i powiatu. Olsztyn, 1975. S. 217–235.

Staroobrzędowcy i ich tradycje w Sejneńskiem IIJ. Jaskanis (red.) Materiały do dziejów ziemi sejneńskiej. T. 2. Białystok, 1975. S. 393–430. Wydawnictwa staroobrzędowców na terenie Polski i ich staroruskie tradycje II Zeszyty Naukowe Uniwersytetu Łódzkiego. 1975. Seria I. Z. 109. S. 65–70.

Kontakty środowiska „Kołokoła” ze staroobrzędowcami na Mazurach II Zeszyty Naukowe Uniwersytetu Łódzkiego. 1975. Seria I. Z. 111. S. 99—203.

Wydawnictwa „Drukarni Słowiańskiej” na Mazurach w latach sześćdziesiątych XIXw. II Slavia Orientalis. 1976. R. 25. Nr 2. S. 229–237.

Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. Warszawa, 1977.

Dzieje badań nad staroobrzędowcami w Polsce II Studia Religioznawcze. 1979. Nr 14. S. 99—109.

Folklor staroobrzędowców na ziemiach polskich II Studia Polono-Slavica-Orientalia. Acta litteraria. R. 7. 1981.

Old Believers in Poland II Etłmologia Polona, tłum. Patrycja Mroczyk. 1981. T. 7. S. [9] – [26].

Specyfika folkloru Rosjan-staroobrzędowców na ziemiach polskich II Literatura popularna – folklor – język. Katowice, 1981. T. 2. S. 4—109.

Pimonow Arseniusz II Polski Słownik Biograficzny. T. 26. Wrocław-Łódź, 1981. Z. 109. S. 324.

Pimonow Borys // Polski Słownik Biograficzny. T 26. Wrocław-Łódź, 1981. Z. 109. S. 324–326.

Pamiętnik Antoniny Kondratjewej (1914–1916). Przyczynek do dziejów żeńskiego klasztoru staroobrzędowego w Wojnowie na Mazurach II Zeszyty Naukowe KUL. 1982. R. 25. Nr 2–4 (98—100). S. 234–262. Dzieje badań nad staroobrzędowcami w Polsce II Kontrasty. 1983. R. 16. Nr 3. S. 34–38.

„Kolokol” i mazurscy staroobrzędowcy II Kontrasty. 1983. R. 16. Nr 7. S. 39–40.

Lamenty pogrzebowe staroobrzędowców w Polsce i ich staroruskie tradycje II Musica Antiqua Europae Orientalis. Materiały sesji bizantyno-słowianoznawczej. Bydgoszcz, 1985. S. 97—113.

Ksiądz Aleksander Aw aj ew (1882–1956). W trzydziestą rocznicę śmierci II Tygodnik Podlaski. 1986. R. 2. Nr 12. S. 7.

Ikony staroobrzędowców w Polsce II Tygodnik Polski (Tygodnik Podlaski). 1987. R. 3. Nr 5. S. 8.

Świece cerkiewne II Tygodnik Polski (Tygodnik Podlaski). 1987. R. 3. Nr 7. S. 7.

Księgi religijne staroobrzędowców II Tygodnik Polski (Tygodnik Podlaski). 1988. R. 4. Nr 5. S. 1–4.

Kadzielnica u staroobrzędowców II Tygodnik Polski (Tygodnik Podlaski). 1988. R. 4. Nr 11. S. 10.

Staroobrzędowcy. Wystawa w czas Tysiąclecia Chrztu Rusi 988—1988 г. II Łódzkie Towarzystwo Przyjaciół Książki. Komunikat 44. Łódź, 1988. S. 1–8.

Językipiśmiennictwo cerkiewno słowiańskie w kulturze staroobrzędowców na ziemiach polskich II Roczniki Humanistyczne KUL, 1988 [druk 1992]. R. 36 Z. 7. S. 31–43.

Wierzenia i obrzędy grzebalne wczoraj i dziś u staroobrzędowców na ziemiach polskich II R. Łużny (red.) Chrześcijański wschód a kultura polska. Lublin 1989.

Lestowka – różaniec staroobrzędowy II Tygodnik Podlaski. 1989. R. 5. Nr 10. S. 9.

Staroobrzędowcy w Polsce II Chrześcijanin w Świecie. 1989. R. 21. Nr 3. S. 66–85.

Staroobrzędowcy II Przegląd Katolicki. 1989. Nr 3. S. 1, 7.

Chrzest u staroobrzędowców II Przegląd Prawosławny. 1992. R. 8. Nr 2. S. 23–24; Nr 3. S. 12–14.

Обряд крещения у старообрядцев в Польше II Н. Н. Покровский, Р. Моррис (ред.). Традиционная духовная и материальная культуpa русских старообрядческих поселений в странах Европы, Азии и Америки. Новосибирск, 1992. С. 262–269.

Русские старообрядцы на Мазурских озерах. Вопрос бракосочетания // Skupiska staroobrzędowców w Europie, Azji i Ameryce, ich miejsce i tradycje we współczesnym świecie. Warszawa, 1994. S. 183–190.

Monaster w Wojnowie II Przegląd Prawosławny. 1994. Nr 10. S. 26–27. Nr 11. S. 30–31.

Na cmentarzach staroobrzędowców II Przegląd Prawosławny. 1995. R. 11. Nr 10. S. 19–20.

Старообрядческая газета «Истина» в 1836–1866 гг. II Мир старообрядчества. Nr 4. М., 1998. С. 370–375.

Paweł Pruski (1821–1895) i jego działalność na Mazurach Staroobrzędowcy w Polsce II Zeszyty Muzeum Warmii i Mazur. Olsztyn, 2000. Z. 4. S. 33–76.

Nieznana karta z dziejów drukarstwa w Piszu (Johannisburgu) II Listy Bibliofilskie. Łódź, 2000. T. 4. S. 53–57.

Droga Konstantyna Gołubowa od starowierstwa do prawosławia. Karty z dziejów duchowości rosyjskiej drugiej połowy XIX wieku. Białystok, 2001.

Napad sowieckiej partyzantki na Kosów Poleski 3 sierpnia 1942 r. (sukces czy klęska?) II Białoruskie Zeszyty Historyczne. 2006. Nr 25. S. 259–297.

Staroobrzędowcy H K. Snarski (red.). Starowierski świat (katalog wystawy w Muzeum Okręgowym w Suwałkach). Suwałki, 2010.

Kosów Poleski i Mereczowszczyzna za władzy sowieckiej jakje pamiętam (1939–1941) II Białoruskie Zeszyty Historyczne. 2011. Nr 35. S. 203–230.

Mereczowszczyzna i Kosów Poleski – miasto mojego dzieciństwa za czasów II Rzeczypospolitej (1920–1939) II Białoruskie Zeszyty Historyczne. 2012. Nr 38. S. 185–224.

Kosów Poleski i Mereczowszczyzna w czasie okupacji niemieckiej (1941–1944). Część I do sierpnia 1942 II Białoruskie Zeszyty Historyczne. 2013. Nr 39. S. 231–276.

Kosów Poleski i Mereczowszczyzna w czasie okupacji niemieckiej (1941–1944). Część II sierpień 1942 – lipiec 1944 II Białoruskie Zeszyty Historyczne. 2013. Nr 40. S. 270–293.

Косовская библиотека (1935–1941 гг.) II Берасцейскш кшгазборы. Праблемы i перспективы даследавання. Брэст, 2013. С. 266–270.

Рецензии и обсуждения научных работ проф. Э. Иванца

Andrzej Sadowski. Е. Iwaniec Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XXw. II Nauka i Praktyka. 1977. Nr 3. S. 251–261.

Krzysztof H. Jabłoński. E. Iwaniec Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Argumenty. Warszawa, 1977. Nr 43.

Władysław Ogrodziński. Tragiczni tułacze II Warmia i Mazury. 1977. Nr 12. S. 27–28.

Zbigniew Kuchowicz. E. Iwaniec Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Rocznik Łódzki. Warszawa, 1980. T. 29. S. 353–355.

Aleksander I. Mazunin. E. Iwaniec Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w., przekł. z ros. Krystyna Pietrzak // Slavia Orientalis. 1977. R. 28. S. 398–401.

Zygmunt Poniatowski. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Euhemer – Przegląd Religioznawczy, 1978. R. 22. Nr 4. S. 99—101.

Zofia Dudzińska. Za pięć dwunasta II Gazeta Olsztyńska. Magazyn, 1978. Nr 1. S. 4.

Henryk Paprocki. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskichXVII–XXw. //Novum. 1978. Nr 1. S. 153–157.

Tadeusz Żychiewicz, Tajemnica starowierców II Tygodnik Powszechny. 1971. R. 32. Nr 13. S. 147–160.

Stanisław Bąkowicz, Raskolnicy II Głos Robotniczy. Łódź, 1978. R. 34. № 7.

Tadeusz Chróścielewski. O mazurskich staroobrzędowcach II Odgłosy. 1978. R. 21. Nr 13. S. 7.

Marek Cybart. Staroobrzędowcy w Polsce II Kierunki. 1978. R. 23. Nr 18. S. 11

Edward Martuszewski. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. // Mówią Wieki. 1978. Nr 4. S. 4, 38–39.

Wojciech Wrzesiński. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. //Komunikaty Warmińsko-Mazurskie. 1978. Nr 2. S. 316–318.

Franciszek Sielicki. Staroobrzędowcy rosyjscy na ziemiach polskich XVII–XXw. II Przegląd Humanistyczny. 1978. Nr 3. S.128–130.

Zygmunt Poniatowski. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Euhemer – Przegląd Religioznawczy. 1978. Nr 4. S. 99—101.

Zygfryd Rymaszewski. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Czasopismo Prawno-Historyczne. Łódź 1978. T. 30. Z. 2. S. 263–265.

Serafin Kiryłowicz (Spectator). Staroobrzędowcy na ziemiach polskich II Posłannictwo. Kwartalnik filologiczno-filozoficzny. 1978. Nr 2. S. 60–65.

Mikołaj Hajduk. Аб свеце стараверау II Niwa. Białystok. 1978. R. 23. Nr 1.

Jerzy Szumski. Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX II Biuletyn Informacyjny Białostockiego Towarzystwa Naukowego. Białystok, 1979.

Ю. А. Лабынцев. Полное исследование по истории старообрядчества на польских землях в XVII–XX веках // Советское славяноведение. М., 1979. С.113–114.

И. И. Егоров. Новый труд о старообрядцах в Польше // Старообрядческий церковный календарь на 1979 год. С. 78–79.

А. И. Мазунин. Старинная русская традиция в Польше // Академия наук СССР. Институт русской литературы «Пушкинский Дом». Русская литература. Историко-литературный журнал. 1979. № 2.

Aleksander Mazunin. Е. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w., przekł. z ros. Krystyna Pietrzak // Slavia Orientalis. Warszawa, 1979. R. 28. Nr 3. S. 399–401.

H. H. Покровский. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. // Советская этнография. M., 1979. № 4. S. 187—[189].

Nikołaj Nikołajewicz Pokrowskij, перевод Збигнева Ясевича, E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII– XXw. // Lud. 1979. T. 63. S. 297–300.

Zbigniew Kuchowicz. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Rocznik Łódzki. 1980. T. 29. S. 353–356.

Paweł de Laval. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Acta Baltico-Slavica. 1980. T. 13. S. 263–266.

Maria Chojęcka, Ludwika Jazukiewicz-Osełkowska. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. // Studia Polono-Slavica-Orientalis. Acta Litteraria. Warszawa, 1987. S. 60. S. 101–102.

Bazyli Białokozowicz. Staroobrzędowcy. Wystawa w czas Tysiąclecia Chrztu Rusi 988—1988 г. II Slavia Orientalis. 1989. R. 38. Nr 3–4. S. 661–666.

Siergiej Aleksandrowicz Zieńkovskyi. Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. by E. Iwaniec II Slavic Review. 1988. 7 all. T. 47. Nr 2. S. 532–533.

Pavel Szima. E. Iwaniec, Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich XVII–XX w. II Slavica Slovaca. 1979. R. 14. Nr 1.

Streszczenie

Monografia Eugeniusza Iwańca „Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich w XVII–XX w.” poświęcona opisowi przyczyn, przebiegu i skutków migracji staroobrzędowców z Rosji na terytoria obecnie znajdujące się w składzie Rzeczypospolitej Polskiej i przedstawia tytułowe zagadnienie w ujęciu interdyscyplinarnym. Autor monografii korzysta z metodologii szeroko rozumianej humanistyki, łącząc treści historyczne, socjologiczne, etnograficzne, religioznawcze, literaturoznawcze, kulturoznawcze oraz językoznawcze. Książka składa się z Wstępu, siedmiu rozdziałów z załączeniem listy bibliograficznej i indeksu osobowego. Rozdziały I oraz II przedstawiają przesłanki społeczno-historyczne schizmy (Raskołu) w Rosyjskiej Cerkwi Prawosławnej w połowie XVII w. oraz genezę ruchu staroobrzędowego w nowopowstałym Imperium Rosyjskim rządzonym przez Romanowów. Zaznaczając główne zasady „starej wiary”, Autor odrębną uwagę zwraca na cechy doktrynalne najbardziej licznych starowierskich odłamów (wspólnot), jak to stosunek do hierarchii duchownej, do chrztu, do zawarcia związków małżeńskich etc. Rozdział III zawiera informacje skrótowe z historii migracji staroobrzędowców na ziemie Rzeczypospolitej, która rozpoczęła się w drugiej połowie XVII w. i trwała do początku XX w., oraz opis sytuacji Staroobrzędowego Kościoła Prawosławnego w Polsce za czasów wydania monografii. Rozdziały IV i V zostały poświęcone historii kształtowania wspólnot staroobrzędowców odpowiednio w województwie Białostockim (na Suwalszczyźnie) oraz na Mazurach w województwie Olsztyńskim ułożonej na podstawie źródeł archiwalnych oraz „historii mówionej” opowiadanej przez mieszkańców wsi. W dwóch kolejnych rozdziałach Autor przedstawia elementy tradycyjnej religijnej (VI) i materialnej (VII) kultury staroobrzędowców mieszkających w Polsce. Szczegółowe opisy artefaktów kultury zilustrowano unikatowymi zdjęciami wykonanymi osobiście przez Autora. Monografia została zaopatrzona w bogatą bibliografię, w której Autor uwzględnił opracowania naukowe i źródła archiwalne rosyjskie, niemieckie i polskie, oraz w Indeks osobowy.

Przekład i wydanie monografii zostały sfinansowane ze środków MNiSW RP w ramach Narodowego Programu Rozwoju Humanistyki (konkurs Uniwersalia 2.1.) projekt Nr rej 21H1818010086.

Summary

The monograph of Eugeniusz Iwaniec Z dziejów staroobrzędowców na ziemiach polskich w XVII–XX w. [The history of the Old Believers in Poland in the 17th—20th century] is devoted to discussing reasons, the course and results of migration of the Old Believers from Russia to the areas currently within the Republic of Poland. The work assumes an interdisciplinary perspective to the presented issues. The author uses the methodology of broadly understood humanities, combining historical, sociological, ethnographic, religious, literary, culture and linguistic studies’ approaches. The book is comprised of an introduction, seven chapters, a list of bibliographical references and a names index. Chapters I and II present social-historical reasons behind the schism (Raskol) in the Russian Orthodox Church in the mid-17th century, as well as the genesis of the Old Believers’ movement in the newly established Russian Empire ruled by the Romanov dynasty. Outlining the main rules of “the old belief,” the Author separately focuses on doctrinal features of numerous Old Believers’ factions (communities), such as their attitude to spiritual hierarchy, baptism, marriages, etc. Chapter III contains brief information on the history of Old Believers’ migration to the Republic of Poland, which started in the second half of the 17th century and lasted until the beginning of the 20th century. Additionally, it provides a description of the position of the Old Believers Church in Poland at the time the monograph was published (1977). Chapters IV and V are devoted to the history of shaping communities of the Old Believers, respectively in the Białostockie voivodeship (in the region of Suwalszczyzna) and in Mazury in Olsztyńskie voivodeship. The presented history was compiled on the basis of archives and “oral history” narrated by villagers. In the next two chapters, the Author presents elements of traditional religious (VI) and material (VII) culture of the Old Believers living in Poland. Detailed descriptions of artefacts of culture are illustrated with unique photographs taken by the Author himself. The monograph is complemented with rich bibliography, which includes scientific publications and Russian, German and Polish archival sources, as well as a names index.

The translation and publication of the monograph were financed from the resources of the Ministry of Science and Higher Education as part of the National Programme for the Development of Humanities (Uniwersalia 2.1), project no. 21H1818010086.

Примечания

1

Прим. перев. – Хабилитация (польск. habilitacja, нем. Habilitation) – процедура соискания ученой степени хабилитированного доктора наук, высшей ученой степени в Польше и в некоторых других странах Европы.

2

Прим. перев. – Русское культурно-просветительское общество (Rosyjskie Towarzystwo Kulturalno-Oświatowe, RTKO) – культурная организация, действовавшая официально в Польской Народной Республике (зарегистрирована в 1956 г.), представлявшая русское меньшинство в Польше. Правление общества находилось в Варшаве и в Лодзи. Общество объединяло членов региональных организаций в районах компактного проживания старообрядцев: в Водилках, Габовых Грондах и Войнове, и просуществовало до весны 1975 г., когда по решению властей было ликвидировано.

3

Pimonow Arseniusz // Polski Słownik Biograficzny. T. 26. Z. 109. 1981. – S. 324.

4

Pimonow Borys // Polski Słownik Biograficzny. T. 26. Z. 109. 1981. – S. 324–326.

5

Прим. перев. – Леонид Васильевич Лимонов происходил из семьи виленских старообрядцев, учился в Вильне, в Германии и во Франции, был директором Национального центра научных исследований в Париже (1971–1979), в 1985 г. основал фонд им. Лимоновых в Сувалках.

6

Прим. перев. – В тексте перевода сохранено принятое Э. Иванцем административно-территориальное деление Республики Польши, которое существовало в 1975–1998 гг. Актуальное административно-территориальное деление действует с 1 января 1999 г. В настоящее время два основных центра старообрядческой колонизации находятся в двух разных воеводствах: Подлясском с центром в Белостоке и в Варминско-Мазурском с центром в Ольштыне.

7

Прим. перев. – «Кое-что о филиппонах и их поселениях в Николайковских и Крутынских лесах»

8

Прим. перев. – «Сообщения о филиппонах в округе Зенсбург» (польск. Mrągowo, русск. Мронгово).

9

Прим. перев. – «Филиппоны, или Описание возникновения их секты, их переселения в Пруссию, их колоний, их учения, их церковных церемоний, их нравов и обычаев, их образа жизни».

10

Прим. перев. – «Филиппоны в Восточной Пруссии».

11

Прим. перев. – «Славяне в Германии».

12

Прим. перев. – «Несколько историко-статистических замечаний об Августовской губернии».

13

Прим. перев. – «О так называемых филиппонах, проживающих в Августовской губернии».

14

Прим. перев. – «Известия о филиппонах».

15

Прим. перев. – «О проблемах религии в Польше».

16

Прим. перев. – «Религиозные конфессии в Виленском воеводстве».

17

Прим. перев. – «С Мазурских озер».

18

Прим. перев. – «За северной границей»

19

Прим. перев. – «Среди филиппонов на Крутыне».

20

Прим. перев. – «На тропах Сментка».

21

Прим. перев. – «Протестантские конфессии и религиозные секты в современной Польше».

22

Прим. перев. – «Некоторые данные о староверах, проживающих на территории Польши».

23

Прим. перев. – «Элементы восточнославянской материальной культуры у старообрядцев на польских землях».

24

В церквях восточного обряда литургией называются только такие богослужения, которые сопровождаются обрядом евхаристии [Evdokimov 1964: 268–293].

25

Постановления закона о гражданском реестре (Декрет от 25 сентября 1945 г., Dz. U. Nr 48, poz. 273) в статье II, п. 2 отменены в цитированном распоряжении президента с 1928 г., статья 12 и 21, а также вычеркнуты в статье 15 в предложении 1 и 2 слова «вести гражданский реестр».

26

После войны устав не был отменен, однако не были внесены правки соответственно происшедшим фактическим изменениям, см.: Małkiewicz/ Podemski 1961: 12–13.

27

Борис Арсеньевич Пимонов 16 ноября 1930 г. был избран депутатом в сейм РП от Свенцянского округа № 64 ([Первый старообрядческий депутат 1930: 12]). Арсений Моисеевич Пимонов 23 ноября 1930 г. был избран в сенат РП по правительственному списку Беспартийного блока сотрудничества с правительством (BBWR) [ВВССП 1930: 39; Первый председатель совета 1938: 39–40].

28

Прим. перев. – В резиденции наместника в Варшаве.

29

Прим. перев. – Заместителя председателя Временного совета, учрежденного для управления герцогством Варшавским.

30

Прим. перев. – По-польски – gabina, отсюда название деревни: Габовые Гронды.

31

П. Леонов в письме к Э. Иванцу от 28 ноября 1965 г.

32

Прим. перев. – Союз борцов за вольность и демократию (ZBoWiD) – организация комбатантов в Польше, созданная 2 октября 1949 г. путем принудительного объединения 11 различных независимых организаций комбатантов и узников гитлеровских концлагерей и до 1989 г. подчиненная ПОРП. В 1990 г. был преобразован в Союз комбатантов Республики Польши и бывших политических узников.

33

Прим. перев. – Э. Иванец считал, что слово алтарь неверно используется старообрядцами, проживающими в Польше, по отношению к той части моленной, где наставник отправляет богослужение, поскольку алтарь – это место, предназначенное для рукоположенного священника.

34

Прим. перев. – В настоящее время в Габовых Грондах действует две моленных.

35

Прим. перев. – Моленная в Погорельце была закрыта в 1982 г., затем обветшавшее здание было приобретено властями Элкской диоцезии Римско-католической церкви, разобрано и перевезено в расположенную на расстоянии ок. 8 км от Погорельца деревню Гибы. Здесь здание бывшей моленной было заново собрано, реставрировано, освящено и используется в качестве приходской католической церкви ев. Анны (http://diecezjaelk.pl/ giby-par afia-p – w– s w– army/)].

36

Прим. перев. – Последним владельцем колокололитейного завода был Николай Иванович Оловянишников (1875–1918), написавший книгу «История колоколов и колокольное искусство» (1-е изд: Ярославль, 1906; 2-е изд.: М., 1912), ссылку на которую дал Э. Иванец в этом месте своей монографии.

37

Прим. перев. – В оригинале автор указывает на использование соответствующей польской терминологии, предложенной в книге Богдана Городыского «Учебник по русской палеографии» [Horodyski 1951].

38

Прим. перев. – В 2012 г. во время празднования 100-летнего юбилея моленной в Сувалках на просьбу исследователей из Ольштына разрешить им провести описание книг представители Главного совета старообрядцев Польши вновь ответили отказом.

39

Прим. перев. – В ходе реализации на гуманитарном факультете Варминско-Мазурского университета в Олыитыне в 2011–2013 гг. гранта Национального научного центра «Slavica a bizantyjskie dziedzictwo. Multimedialny katalog zabytków piśmiennictwa staroobrzędowców zamieszkałych w Polsce jako narzędzie odtwarzania fenomenów ginących kultur» № 2011/01/В/ HS2/03201 оказалось, что в Успенском монастыре в Войнове этих книг нет.

40

Прим. перев. – Часть домашних библиотек старообрядцев, проживающих на Мазурах, нам удалось осмотреть и описать в ходе реализации гранта «Slavica a bizantyjskie dziedzictwo. Multimedialny katalog zabytków piśmiennictwa staroobrzędowców zamieszkałych w Polsce jako narzędzie odtwarzania fenomenów ginących kultur», однако во время эмиграции мазурских старообрядцев в 70-е гг. XX в. большое количество старинных рукописей и книг было вывезено в ФРГ.

41

Прим. перев. – В настоящее время в некоторых домах вместо киота используются также застекленные витрины в мебельных секциях.

42

Прим. перев. – В каталоге выставки 1993 г. старообрядческих икон из коллекции Музея Вармии и Мазур в Ольштыне [Kobrzeniecka-Sikorska 1992] представлены 72 иконы, приобретенные музеем в Спасо-Троицком монастыре в Войнове. Однако во время выставки 7 декабря 1990 г. из Музея Вармии и Мазур было похищено 29 икон, ни одна из которых до сих пор не найдена.

43

Прим. перев. – Э. Иванец приводит эту надпись (с сохранением орфографических ошибок), нанесенную на кресте, данном ему Егором Крассовским.

44

Прим. перев. – Это польское заимствование, по-польски означает «голландцы», т. е. деревянные сабо.

45

Прим. перев. – Скорее всего, это название представляет собой заимствование из литовского языка, ер. лит. klumpes.

46

Прим. перев. – По сообщению Е. Крассовского в письме Э. Иванцу от 1 октября 1968 г.

Content

Эугениуш Иванец
Из истории старообрядцев на польских землях: XVII–XX вв

Предисловие переводчиков

Об авторе

Сокращения

Введение

Глава I Раскол в Русской православной церкви и зарождение старообрядческого движения

Глава II Формирование основных старообрядческих согласий и принципы их вероучения

Глава III Переселение старообрядцев на территорию бывшей Речи Посполитой

Глава IV Старообрядцы в Белостокском воеводстве

Глава V Старообрядцы на Мазурах, в Ольштынском воеводстве

Глава VI Элементы традиционной религиозной культуры

Глава VII Элементы традиционной материальной культуры

Библиография

Список научных трудов профессора Эугениуша Иванца

Streszczenie

Summary

Примечания