Мария Вячеславовна Кича

Афганистан: подлинная история страны-легенды

© Кича Мария Вячеславовна, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В Афганистане вера может оказаться куда важнее всего прочего, и миф имеет здесь не меньшее значение, чем логос.

Дженни Нордберг. Подпольные девочки Кабула.

История афганок, которые живут в мужском обличье

Не одна, не две, а много войн, больших и малых, справедливых и неправедных, с переменным составом предполагаемых героев и злодеев, и каждый новый герой заставляет все больше тосковать по старому злодею.

Халед Хоссейни. И эхо летит по горам

И все-таки, несмотря на пестроту красок, блеск и внешнюю упоительную красоту этой жизни, меня обуревает ненависть к мертвому Востоку. Ни проблеска нового творческого начала, ни одной книги на тысячи верст. Упадок, прикрытый однообразным и великолепным течением обычаев. Ничего живого.

Лариса Рейснер. Афганистан

Как мог Афганистан так быстро рухнуть? Как бывший солдат, переводчик, который участвовал вместе с американскими и афганскими силами в спецоперациях, я могу дать вам ответ, который отсутствует в публичном пространстве: культура, менталитет…

Бакташ Ахади

Благодения, оказанные недостойному, я считаю злодениями.

Марк Туллий Цицерон

История – это и есть естественный отбор.

Салман Рушди. Стыд

Введение

Если земля действительно круглая, значит, Афганистан, как и любое другое место, может быть ее центром.

Диана Мохаммади и Мари Бурро. Маленькая торговка спичками из Кабула

15 августа 2021 г. боевики «Талибана»[1] взяли Кабул и объявили об окончании гражданской войны в Афганистане, которая длилась уже 43 года.

Казалось, афганцы должны быть счастливы – однако они цеплялись за американские самолеты, пытаясь покинуть страну, срывались и разбивались насмерть.

Шокирующие кадры из кабульского аэропорта пробудили у людей из разных стран мира не самые приятные воспоминания – и вызвали старые, позабытые вопросы, не утратившие своей актуальности. Откуда взялись талибы? Что в Афганистане делают американцы? Почему Афганистан стал таким, каким является сегодня? Да и вообще – что такое Афганистан?

Афганистан расположен в самом сердце Азии. Он связывает три важных региона: Индийский субконтинент, Центральную Азию и Иранское нагорье. Однако у этой страны нет ни выхода к морю, ни очевидных географических факторов, объединяющих население (как, например, египтян объединял Нил). Некоторые участки афганской границы определяются по рекам: Амударье – на севере, Хари Род – на северо-западе и Гильменду – на юго-западе. Еще одну естественную границу обеспечивают высокие горы Гиндукуш на стыке Памира, Каракорума и Гималаев. Они разделяют Афганистан на две части. Суровые горные хребты отчасти оберегали афганцев от вражеских полчищ – но низины в северных, западных и южных предгорьях с незапамятных времен манили купцов, переселенцев и завоевателей, способствуя вторжениям извне и миграции во всех направлениях.

«География – это судьба», – говорил Наполеон Бонапарт. Именно география определила течение афганской истории. На протяжении тысячелетий Афганистан являлся своеобразными «воротами», широко распахнутыми для захватчиков, которые направлялись из Ирана и Центральной Азии в Индию. Вплоть до XVIII в. Афганистан входил в состав других государств. Его называют «кладбищем империй», ибо на протяжении веков он был полем битвы.

Доисламские государственные образования на землях Афганистана составляют обширный и весьма пестрый список. Среди них – и загадочное Кушанское царство; и эллинистическое государство Селевкидов, возникшее на обломках империи Александра Македонского; и зороастрийская держава Ахеменидов; и «мать городов» – Балх, по легенде, основанный индоарийцами во II тыс. до н. э. Впрочем, эти и другие периоды – включая правление Ашоки, Чингисхана и Бабура – независимо от их мощного влияния на Афганистан, все же в большей степени относятся к общей истории Средней Азии, Ирана и Индии, нежели к собственно афганской истории.

Собственно афганская история в массовом сознании – это нескончаемая война. Очередной этап боевых действий, разразившихся в конце XX в., окончательно превратил Афганистан в failed state – несостоявшееся (провалившееся) государство, которое не могло поддерживать собственное существование в качестве жизнеспособной политической и экономической единицы. Разрушенная страна, будто магнит, притягивала мусульманских радикалов, контрабандистов, торговцев наркотиками и оружием. Здесь обосновался Усама бен Ладен. Здесь родились «Аль-Каида»* и «Талибан»*. Казалось, что хаос, нищета и кровопролитие – это естественное состояние Афганистана, и к 1990-м гг. он практически исчез из международной повестки – но в 2001 г. о нем снова заговорил весь мир. Причиной тому послужили теракты 11 сентября в США, организованные «Аль-Каидой»*. Впрочем, к тому времени репутация Афганистана была испорчена давно и безвозвратно. Его воспринимали как рассадник терроризма, центр мирового производства опиума и просто ужасное место, где человеческая жизнь ценится не дороже оборвавшей ее пули.

Эта многовековая, хроническая сосредоточенность на войне обезличивает афганцев, выдвигая на первый план только воинов и боевиков. В результате Афганистан остается всего лишь декорациями в тысячелетней международной драме, где главные роли исполняют другие, более могущественные игроки. Даже его нынешнее окружение – состоящее в основном из стран третьего мира – может похвастаться выдающимся (по сравнению с Афганистаном) уровнем безопасности и общего развития. Иран, Пакистан, Туркмения, Узбекистан, Таджикистан, Индия, КНР – все они выглядят перспективными и пригодными для жизни на фоне столь неблагополучного соседа[2].

Сейчас Афганистан является отсталой, нестабильной и опасной страной – где нет промышленности и образования, где не соблюдаются права человека и где царит будничное насилие, которого местные жители даже не замечают (а если замечают, то оправдывают исламом и своими древними традициями). Сегодня мало кто вспоминает, что когда-то покровителем Афганистана считался апостол Фома (согласно апокрифам, он проповедовал на севере – в Бактрии). Или что в Герате, Балхе, Газни и Кабуле проживали богатые еврейские общины (на заре XXI в. в Афганистане осталось только два еврея, а осенью 2021 г. – ни одного). Или что всего полвека назад в Афганистан охотно приезжали хиппи, направлявшиеся к «местам просветления» в Индии и Юго-Восточной Азии (в 1960-х – 1970-х гг. кабульская Чикен-стрит буквально кишела западными туристами).

Помимо «тропы хиппи», через Афганистан исторически пролегали десятки важных маршрутов, включая Великий шелковый путь. Многие афганские населенные пункты возникли благодаря трансконтинентальной торговле, которая велась уже в III тыс. до н. э. В то время налаживались контакты между городами-государствами, расположенными в Систане и Китае, в бассейне Амударьи и долине Инда, в евразийских степях и пустынях Месопотамии. Купцы продавали золото, серебро, медь, лазурит, слоновую кость, лошадей, рабов, а позже – и шелк, давший наименование всему торговому маршруту.

Коммерческую деятельность сопровождал интенсивный обмен идеями, технологиями и прочими культурными достижениями. В XX в. археологи находили в Афганистане золотые украшения с изображениями греческих богов и азиатских драконов, а также бронзовые статуэтки быков из Междуречья. В пещерах Бамиана сохранились старейшие в мире рисунки, сделанные масляной краской (они датируются 650 г. до н. э.). Первые упоминания о Газни встречаются в трудах китайского философа и путешественника Сюаньцзана (VII в.), а первые пушки в Афганистане отлили армяне, привезенные из Лахора в XVIII в. Ахмад-шахом Дуррани – создателем афганской государственности. Где-то на склонах холмов, окружающих Кабул, похоронен грузинский епископ; в самой столице же покоится падишах Бабур – основатель империи Великих Моголов. Ежегодно 21 марта афганцы празднуют Новруз[3]. В Мазари-Шарифе – одном из красивейших городов страны – Новруз издавна отмечают параллельно с другими доисламскими праздниками: Гул-е Сурх (праздником Красной розы, который связан с шумеро-аккадской мифологией и античными культами Венеры и Адониса) и Вардаваром (армянским торжеством в честь Преображения Господня, перекочевавшим в христианство из почитания языческих богинь любви, воды и плодородия).

В былые времена Афганистан славился не только войнами, но и гератской школой миниатюры, утонченной мистикой и духовностью суфийских орденов, винодельческими традициями, обильными урожаями, чудесными садами и многолюдными базарами. По легенде, афганские арбузы и гранаты доставляли ко двору китайских императоров. Геродот называл Герат «хлебной корзиной Средней Азии». Омар Хайям учился в Балхе.

В Афганистане жили и творили выдающиеся деятели науки (Абу Рейхан Мухаммед ибн Ахмед аль-Бируни), художники (Кемаль ад-Дин Бехзад), историки (Мирхонд и Хафизи Абру), мыслители (Нуриддин Абдуррахман ибн Ахмад Джами и Алишер Навои). Фирдоуси – которого афганцы считают своим национальным поэтом – писал в «Шахнаме» («Книге царей»):

…Живи отрадно и светло,

Кабулу не грозит отныне зло.

Фирдоуси создал свою эпическую поэму в Газни – и там же представил ее султану Махмуду Газневи.

Афганистан воистину являлся «солнечным сплетением Евразии». До середины XVIII в. он был не «кладбищем империй», но их перекрестком, где каждый народ оставлял свой след. Однако географическое положение, некогда принесшее этой стране благополучие, впоследствии сыграло с ней злую шутку. Процветание Афганистана как составной части великих держав прошлого закончилось, когда они пали под ударами врагов – либо погибли по другим причинам. Открыв первую страницу своей – сугубо афганской, а не персидской, индийской, тюркской или иной – истории, Афганистан столкнулся с жестокой реальностью, в которой каждый должен заботиться о себе сам.

На планете есть десятки слаборазвитых государств, чей ВВП в несколько раз меньше, чем личное состояние Марка Цукерберга. Но мало кого интересуют, например, Бурунди, Лесото или Зимбабве. Вокруг Афганистана же веками не утихают страсти. В древности он представлял собой единственный сухопутный коридор из Средней Азии в Индию и к Персидскому заливу. Сегодня эта страна подобна ключу, открывающему доступ к важнейшим регионам земли. Имея точку опоры в Афганистане, можно оказывать давление на Индию и Пакистан, Китай (а значит, и Дальний Восток в целом), арабский мир и Турцию (и, следовательно, на Ближний Восток), Иран и Среднюю Азию (а через нее – на Россию). Такова первая причина, по которой нищий аграрный Афганистан в наши дни не исчезает из международной повестки. Более того – за минувшее десятилетие он фигурировал в новостях зарубежных СМИ чаще, чем любая другая страна[4].

Вторая причина пристального внимания к Афганистану тоже уходит своими корнями в глубину веков. Исторически страна была геополитическим коридором – однако коридор расчищают и охраняют, но не возделывают. Соответственно, Афганистан сохранил огромные запасы полезных ископаемых, которые раньше никто не сумел (или даже не пытался) добыть. Одни виды минералов залегают в труднодоступных местах, другие человечество начало использовать относительно недавно. Афганские недра богаты железной рудой, медью, золотом, углем, литием и прочими редкоземельными металлами (в 2010 г. Пентагон окрестил Афганистан «литиевой Саудовской Аравией»). Согласно геологическим исследованиям, на территории страны свыше 1400 месторождений. Помимо всего прочего, они содержат цинк, свинец, тальк, бокситы, пегматиты, хромит, соль, серу, нефть, газ, гипс, мрамор, драгоценные и полудрагоценные камни. В 2019 г. афганское министерство горнорудной промышленности и нефти оценило общую стоимость природных богатств в $1–3 трлн, но реальная цифра может оказаться гораздо выше.

Иными словами, география – это судьба, и «кладбищу империй» отведена значимая роль в современном мире. Мы попробуем осмыслить исторический путь Афганистана, отыскать истоки его нынешних проблем и определить перспективы развития этой суровой, таинственной и несчастной страны, которую – согласно распространенному мнению – никому и никогда не удавалось завоевать.

Глава 1

Будда в огне, Будда в шелках

Каменный век закончился не потому, что кончились камни.

Ахмед Заки Ямани

Сегодня Афганистан кажется нам далеким и неприветливым. Однако он издавна являлся колыбелью разных культур. Первые люди поселились здесь еще пять тысяч лет назад. Древние охотники, земледельцы и скотоводы установили закономерности развития страны, актуальные до сих пор. Постепенно Афганистан – благодаря своему уникальному географическому положению – превратился в перекресток народов и цивилизаций. Он никогда не был изолирован, и его жители всегда пытались извлечь выгоду из контактов с соседями.

Большинство раскопок в Афганистане проводилось в 1950-х – 1970-х гг. Сначала ими занимались зарубежные историки и археологи, затем к ним присоединились афганские коллеги. Раскопки прекратились в конце 1970-х гг., а в последующие десятилетия об исследованиях и вовсе пришлось забыть – по причине войны, разрухи и идеологической враждебности афганцев к доисламскому наследию своей родины. Археологические объекты страдают от стихийных бедствий, вандализма и мародерства. Впрочем, по мнению специалистов, стоянки древних людей на территории Афганистана все еще таят в себе множество тайн – но для их изучения нужны деньги и безопасность.

Тем не менее даже ограниченные по масштабам раскопки позволили выявить ранние поселения Homo sapiens и, возможно, неандертальцев. Самые ранние находки, датируемые эпохой палеолита, были сделаны в 1970-х гг. – в 240 км к юго-западу от Кабула, возле озера Даште-Навур. На северо-востоке Афганистана – в Дарра-э Куре – нашли инструменты, изготовленные около 50 тыс. лет назад. На юге страны обнаружили керамическую посуду, глиняные фигурки людей и животных, кирпич и медные предметы. В северных предгорьях Гиндукуша и провинции Балх сохранились тысячи каменных и костяных орудий – топоров, скребков, шил и наконечников копий. Некоторые из этих артефактов считаются старейшими в Азии – хотя в Европе и Африке археологи извлекали из земли и более древние экземпляры.

Первобытные земледельцы стали возделывать афганскую почву довольно рано – вероятно, еще в эпоху неолита. Пастухи, одомашнившие овец и коз, положили начало полукочевому скотоводству (оно существует в Афганистане до сих пор). В предгорьях и горных долинах растут дикая пшеница и рожь. Не исключено, что именно отсюда произошли зерновые культуры, которые легли в основу развития великих цивилизаций древности. По крайней мере, раньше Афганистан славился дикими фруктами и орехами – виноградом, яблоками, грушами, персиками, абрикосами, гранатами и миндалем. Многие из них являются предками нынешних одомашненных сортов, выращиваемых по всему миру. Во второй половине XX в. афганцы, обнищавшие из-за войны, уничтожили большинство этих деревьев и кустарников. Плоды употребляли в пищу, а дровами и ветками топили печи.

Артефакты бронзового века (ок. 2000 г. до н. э.) демонстрируют очевидную связь с Индской цивилизацией. Они могли принадлежать к обширной коммерческой и сельскохозяйственной сети, которая поддерживала городские центры Мохенджо-Даро и Хараппа в современном Пакистане. Например, Дех Мораси Гундай – первое доисторическое место, раскопанное в Афганистане (в 27 км к юго-западу от Кандагара), – знаменито кирпичным храмом, который был посвящен богине плодородия. В поселении Мундигак – центре культуры Гильменда[5] – располагался монументальный комплекс, где, по мнению ряда исследователей, совершались человеческие жертвоприношения. Еще одна интересная локация находится у перевала Хавак, в 240 км к северо-востоку от Кабула – на пересечении торговых путей между Ближним Востоком, Индией и Средней Азией. Здесь археологи нашли золотые и серебряные предметы с изображениями разных животных, которые обитали в этих регионах. Близлежащие месторождения лазурита помогли ученым связать Афганистан с Междуречьем (афганский ляпис использовался в месопотамских украшениях уже в III тыс. до н. э.), а также с Эгейским морем (изделия с афганским ляписом, датируемые II тыс. до н. э., обнаружили в Микенах). Наконец, в Дашли – на севере от Мазари-Шарифа – раскопали крупное поселение бронзового века. Список афганских артефактов пополнился прекрасной керамикой (местного производства и персидской), а также бронзовым и медным оружием.

Письменных источников того периода не сохранилось – поэтому историки точно не знают, на каких языках говорили первые жители поселений. Возможно, они произошли от народов, которые создали развитые цивилизации в Месопотамии или долине Инда. Однако применительно к первой половине II тыс. до н. э. языковая картина несколько прояснилась. Мундигак был дважды разрушен – судя по всему, грабителями, которые проникли на территорию Афганистана с Иранского нагорья либо из Центральной Азии. Город быстро отстроили – но он не выдержал новых атак в середине II тыс. до н. э. В течение следующих двух тысячелетий историю региона изменили повторные вторжения индоиранских кочевников.

Индоиранские (арийские) племена, вероятно, пришли в Афганистан в 2000–1500 гг. до н. э. Их миграция протекала в рамках массового переселения народов – в результате чего индоиранские языки и отчасти культура до сих пор сохранились в Иране и Индии. Сегодня большинство афганцев (кроме узбеков и туркменов) говорит на языках, берущих свое начало от языков арийских захватчиков. Вероятно, многие современные афганцы даже являются их потомками. Население Афганистана всегда было малочисленным по сравнению с населением долины Инда – поэтому арии могли просто изгнать местных жителей из некоторых областей страны.

Веды – древнейшие священные тексты индуизма – описывают ариев как скотоводческий народ, возглавляемый воинами, которые владеют железным оружием и ездят на колесницах. Согласно Ведам, арии были организованы в племена, кланы и семьи. Ими управляли лидеры, единогласно избранные на совете взрослыми мужчинами. По легенде, арии основали Балх, назвали его «матерью городов» – и начали торговать оттуда с Китаем, Индией и Персией.

К I тыс. до н. э. ведическую религию – которая позже трансформировалась в брахманизм, а затем и в индуизм – исповедовало большинство жителей Северной Индии и соседних районов Афганистана. Современные афганские языки – например пушту и дари – ближе к языкам Ирана, чем к языкам Индии. Собственно иранские племена ариев могли прибыть в Афганистан во время второй миграции, которая прокатилась через всю страну. Мигранты направлялись в Иран – но оставили в Афганистане свой след. Американо-афганский историк Шайста Вахаб утверждает, что в «Авесте» (священной книге зороастризма) упоминаются топонимы Афганистана – в частности город Балх. Согласно преданию, в Балхе родился, жил и умер Зороастр (Заратуштра / Заратустра) – основоположник зороастризма. Он проповедовал местным арийским племенам и убеждал их поклоняться Ахура-Мазде – единому богу, чьим зримым образом в нашем мире является огонь – главный для человека источник света и тепла. Таким образом, Северный Афганистан можно рассматривать как колыбель зороастрийской религии.

«Авеста» сообщает о набегах с севера. Во время одного из них, по-видимому, Зороастр был убит. Это случилось на рубеже VII–VI вв. до н. э. – и если дата верна, то пророк успел написать «Авесту» в период правления персидского царя Кира II Великого (559–530 гг. до н. э.)[6]. Кир являлся потомком полулегендарного вождя Ахемена. Он основал династию Ахеменидов (названную так в честь пращура) и распространял зороастризм в своих обширных владениях, к которым неустанно присоединял все новые и новые завоеванные земли.

При Дарии I Великом (522–486 гг. до н. э.) зороастризм стал официальной религией огромной Персидской империи. Он был национальной верой этой блистательной державы вплоть до эпохи Сасанидов – и пришел в упадок только после того, как в середине VII в. Сасанидское государство разгромили арабы-мусульмане. Персия была поглощена Арабским халифатом и надолго утратила независимость. Зороастризм практически исчез. Сейчас его исповедуют небольшие общины в Иране и Индии, а также буквально горстка последователей в Афганистане (хотя по другим сведениям, зороастрийцев там не осталось вовсе). Тем не менее зороастризм ознаменовал переход от языческих культов к монотеизму, который доминирует в мире сегодня. К тому же идеи Зороастра оказали существенное влияние на классическую греческую философию, буддизм, ранний иудаизм, христианство и ислам.

По словам античного историка Арриана (86 – ок. 160), первыми жителями Ближнего Востока, покорившими афганские земли, были ассирийцы (VIII в. до н. э.). Они правили большей частью Ирана и, возможно, добрались до Кандагара; однако подтверждений этому нет. Ориентировочно в 600 г. до н. э. на Афганистан якобы позарились мидийцы[7]. Благодаря кавалерии они создали империю, простиравшуюся от Анатолии и Кавказа до Центральной Азии. Арриан предполагал, что мидийцы захватили также север и запад Афганистана. Но в 550 г. до н. э. Мидийское царство рассыпалось под натиском персов, которые уже приступили к созданию Ахеменидской державы – крупнейшего из известных на тот момент государственных образований.

Согласно западной традиции, изучение истории начинается с Древнего Египта и Месопотамии, а затем перемещается в Грецию и Рим. Мы видим Персидскую империю с позиции западного человека, смотрящего на Восток. Мы узнаем, что Кир Великий взял Вавилон и разрешил вернуться в Иерусалим евреям, изгнанным оттуда вавилонским царем Навуходоносором; что Дарий I завоевал Фракию и вторгся в Грецию; что Александр Македонский привел свою армию из Европы в Азию, дабы отобрать у Ахеменидов их обширные владения. Но половина земель, захваченных Александром, лежала к востоку от Суз, персидской столицы. Сатрапии[8] Бактрия на севере Афганистана, Ариана – на западе, Арахозия – на юге и Гандхара – на востоке перечислены в знаменитой Бехистунской надписи[9], высеченной по приказу Дария I, и названы странами, которые он получил по милости зороастрийского бога Ахура-Мазды. Вместе с Согдианой эти восточные территории (как и весь современный Афганистан) являлись неотъемлемой частью Персии и фигурировали в ее истории и литературе всех последующих эпох.

Таким образом, в Афганистане традиционно было распространено иранское политическое, религиозное и культурное наследие. Дари – один из государственных языков Афганистана – представляет собой форму персидского языка, которая имеет гораздо больше общего с классическим персидским, нежели диалекты, на которых говорят в Иране. Тем или иным диалектом дари владеют 50 % афганского населения; он был придворным языком даже при пуштуноговорящих эмирах[10] и королях XIX–XX вв. Кир Великий посвятил защите своих афганских владений несколько военных кампаний. Во время одной из них персидская армия пересекла пустыню (где могла погибнуть, если бы не помощь местных жителей) и совершила марш-бросок из Южного Афганистана до Баграма. Тогда же Кир построил гарнизонный городок Каписа на северо-западе страны. Помимо того, он сражался со скифскими племенами к северу от Оксуса (Амударьи) и основал там несколько городов; его последняя роковая битва произошла на реке Яксарт (Сырдарья), где двумя столетиями позже Александр Македонский разгромит скифов.

Кир II оставил потомкам невероятную по размерам империю, раскинувшуюся от Инда и Сырдарьи до Эгейского моря и Египта. Он был основателем персидской державы; но Дарий I стал ее объединителем. Будучи сатрапом Парфии – исторической области, которая простиралась по обе стороны нынешней ирано-афганской границы, – Дарий занял престол в результате кровавого переворота и продолжил завоевания. Однако его величайшим достижением являются не военные победы, но административные реформы. Дарий реорганизовал армию и разделил державу Ахеменидов на 20 провинций, управляемых сатрапами (губернаторами). Налаженная бюрократическая система обеспечивала сбор налогов с каждого населенного пункта. Страну опоясали широкие дороги, мощенные камнем. Арамейский язык уже был lingua franca для Ближнего Востока – но при Дарии появилась персидская письменность (причем сперва в виде клинописи); впрочем, официальным языком необъятных владений Ахеменидов всё равно стал арамейский. Соответственно, Афганистан активно интегрировался в общекультурное и коммерческое пространство Древнего мира.

Персидская история известна нам благодаря грекам и римлянам. Ахеменидские монархи охотно нанимали на службу греческих воинов и чиновников, а греческие колонисты обживались на границах империи, помогая их контролировать. Первые поселенцы добрались до Афганистана на 100 или 200 лет раньше Александра Великого. Впрочем, они не сумели надолго удержать сатрапии к югу и востоку от Гиндукуша в составе империи.

Первым, кто передал нам сквозь века нелестные подробности об Афганистане, был «отец истории» Геродот (484–425 гг. до н. э.). Например, он упоминает жестокое и воинственное племя, населявшее восток страны (иногда его идентифицируют как пуштунов – самый многочисленный народ Афганистана, который сейчас составляет от 30 % до 50 % всего афганского населения). Одежда и оружие этого племени, по свидетельству Геродота, напоминали одежду и оружие бактрийцев; Дарий покорил его во время своей индийской кампании, и племя вынуждено было платить шахиншаху[11] ежегодную дань в размере 170 золотых талантов[12].

Роль Афганистана как важного транзитного пункта и геополитического коридора проявилась уже в эпоху неолита и индоарийских миграций – и усилилась в результате походов Александра Македонского. Царь-воин мечтал распространить греческие ценности на всю ойкумену и объединить лучшее, что есть на Западе и Востоке, в единую цивилизацию – и колоссальную сверхдержаву под своей властью. В IV в. до н. э. Ахемениды уже не контролировали афганские сатрапии – но тем не менее бактрийцы с севера страны примкнули к армии Дария III, когда тот столкнулся с македонской угрозой. В 331 г. до н. э. их кавалерия под командованием сатрапа Бесса доблестно сражалась в судьбоносной битве при Гавгамелах, что рядом с Эрбилем, – но не смогла предотвратить гибель обреченной империи. Александр присовокупил к своим владениям Вавилон, сжег Персеполис (священную персидскую столицу) и погнал Дария к Каспийскому морю. Он едва не настиг врага – но того закололи сатрапы во главе с Бессом, дабы повелитель не достался Александру живым.

Александр Великий должен был узнать афганцев лучше, чем любых других своих подданных. Из оставшихся семи лет жизни четыре года он провел, сражаясь недалеко от Афганистана. Кроме того, Александр даже женился на бактрийской княжне Роксане. Македонский завоеватель произвел на афганцев сильное впечатление – судя по многочисленным легендам, которые до сих пор рассказывают о нем в разных уголках страны. Имя «Роксана» («Рокшанек») популярно среди новоспеченных афганских родителей – хотя ни молодая супруга Александра, ни его сын не совершили ничего выдающегося.

Македонская армия вошла в Афганистан в 330 г. до н. э., чтобы окончательно подчинить себе персидский мир, – но местные племена и сатрапы оказались очень хитрыми, коварными и мятежными. Александр блуждал по стране и попутно закладывал новые города. На северо-западе он основал Александрию в Ариане (Герат), на западе – Александрию Профтазию (Фарах), на юге – Александрию в Арахозии (Кандагар), в долине Кабула – Александрию Кавказскую (Чарикар или Баграм), а к юго-западу от нее – Александрию в Опиане (Газни).

Тимуридский поэт Алишер Навои (XV в.), воспевший деяния Александра Македонского, писал в поэме «Стена Искандара»:

Воздвиг он в Хорасане, говорят,

Прекраснейший из городов – Герат.

После двух лет странствий по Центральной Азии полководец вернулся в Афганистан, перейдя Амударью. Он перестроил Балх по эллинскому образцу и двинулся через Гиндукуш в долину Инда – в земли, почти неведомые грекам. Но в 326 г. до н. э. на реке Бис победоносные и измученные македонские войска взбунтовались и отказались идти дальше. Течение Биса очертило восточную границу мировой державы Александра – державы, которая распалась уже через три года, когда умер ее 32-летний создатель.

После смерти Александра Македонского в Афганистане осталось множество военных и гражданских лиц – только в Бактрии их насчитывалось около 13 тыс. человек. Вскоре страну наводнили колонисты из материковой Греции. Они соблазнились перспективами роскошной жизни, которую обещал диадох[13] Селевк I Никатор (312–281 гг. до н. э.) – преемник Александра на Востоке. В итоге ему удалось организовать одну из величайших мирных миграций в древней истории. Тысячи поселенцев укрепили города, основанные великим завоевателем, и возвели новые. Отныне им предстояло олицетворять эллинистическую культуру на огромных территориях вплоть до Индии и Центральной Азии.

Между тем диадохи разделили империю своего покойного господина. Селевку досталась сатрапия Вавилония – но в результате серии войн он присоединил к своим владениям почти все ближневосточные территории, ранее захваченные Александром. Сам Селевк стал родоначальником династии Селевкидов. В лучшие годы его государство включало в себя часть Малой Азии, Сирию, Финикию, Палестину, Месопотамию, Иран, а также части Средней Азии и современного Пакистана. Но в 303 г. до н. э. Селевк потерпел сокрушительное поражение от Чандрагупты Маурьи (322–298 гг. до н. э.) – первого объединителя Индии и основателя империи Маурьев. Бывшему диадоху пришлось уступить Чандрагупте львиную долю земель к югу от Гиндукуша; однако Бактрию он сохранил. В знак примирения удовлетворенный Чандрагупта подарил Селевку 500 слонов. Оба государства установили прекрасные отношения, и города на севере Афганистана процветали.

Греческие колонисты, осевшие в Бактрии, – или, как их называют, греко-бактрийцы, – вскоре избавились от правления Селевкидов. Причиной тому послужило образование Парфянского царства. Оно выросло из селевкидской сатрапии Парфия и к середине I в. до н. э. распространило свою власть от Месопотамии до границ Индии. Новое государство представляло собой барьер между Афганистаном и грекоязычным Западом. Наконец после 250 г. до н. э. греко-бактрийцы обрели полную независимость. В течение двух поколений их потомки правили всем Афганистаном к северу от Гиндукуша и значительной частью Центральной Азии. О Греко-Бактрийском царстве, возникшем на руинах селевкидских владений, знали даже в Китае – ибо эллины регулярно грабили приграничные китайские районы (по крайней мере, так утверждает греческий историк Страбон). Изображения греческих солдат действительно встречаются на предметах китайского искусства того периода.

Китайцы по достоинству оценили воинственных соседей. Интересно, что китайских императоров впечатлила вовсе не жестокость эллинов, но рассказы об их развитых городах, где люди жили в достатке и пользовались новейшими техническими достижениями своей эпохи. Тогда Китай располагался в «варварской зоне» и был окружен агрессивными кочевыми племенами, от которых пытался отгородиться Великой стеной. Таким образом, контакты с греко-бактрийцами являлись для китайцев одними из первых регулярных контактов с иными представителями цивилизованного мира. Именно в то время афганские торговцы стали богатеть на продаже медно-никелевого сплава (в Китае его использовали для производства доспехов, а в Греко-Бактрии – для чеканки монет). Позже китайцы привозили в Бактрию ткани и обменивали их на вино, сладкие плоды и породистых лошадей, необходимых для охраны границ. Афганские купцы выступали посредниками в подобных сделках. К тому же, во II в. до н. э. в Азии зарождался Великий шелковый путь – источник коммерческой прибыли для предприимчивых афганцев, который будет – хоть и с перерывами – кормить их следующие 1700 лет.

Великий шелковый путь не только представлял собой торговый маршрут, но и обеспечивал межкультурную коммуникацию. Индийские религиозные идеи, модифицированные эллинами, проникли в Китай, а оттуда распространились по Восточной Азии. Французские археологи, проводившие раскопки на северо-востоке Афганистана, обнаружили в районе Дашти-Кала греко-бактрийский город Ай-Ханум (Александрию Оксианскую). Это был настоящий полис – с театром, гимнасием[14], храмом Зевса, античным святилищем, мраморными статуями и домами, украшенными коринфскими колоннами и персидской резьбой по камню. Но в 1978 г. раскопки свернули – и на городище 20 лет орудовали местные жители, которые искали несметные сокровища, якобы спрятанные под руинами Александрии Оксианской. Афганцы нанесли непоправимый ущерб культурному слою. В 2000 г. талибы и вовсе снесли городище бульдозерами.

Естественное и неизбежное угасание Греко-Бактрийского царства сопровождалось усвоением его традиций другими эллинистическими государствами. Их перенимали и отдельные династии, чьи земли тянулись на юг – к Индийскому океану. Торговлю по Великому шелковому пути продолжил птолемеевский Египет, основанный еще одним диадохом (а по легенде, и единокровным братом) Александра Македонского – Птолемеем I Сотером (323–283/282 гг. до н. э.). Тем не менее в 180 г. до н. э. греко-бактрийский царь Деметрий I значительно расширил свои владения. Он дождался ослабления Маурьев, двинулся на юг, преодолел хребты Гиндукуша – и вторгся в Северную Индию. На карте появилось Индо-греческое царство, которым на протяжении двух столетий правили индо-греческие монархи. Многие из них – как в частности прославленный полководец Менандр I (165–130 гг. до н. э.) – приняли буддизм. Вообще учение Будды сыграло немаловажную роль в цивилизации восточных греков, которая на пике своего развития (ок. 150 г. до н. э.) раскинулась от Ганга до Аральского моря.

В 125 г. до н. э. Греко-Бактрийское царство не выдержало натиска скифов и кушанов. Индо-греческое царство продержалось до 10 г. – но затем тоже рухнуло под их ударами. Греки утратили территории к северу и югу от Гиндукуша. Постепенно греческий язык исчез из Афганистана – хотя, впрочем, афганские крестьяне никогда им не владели. Эллинские колонисты смешались с местным населением. Однако среди жителей горных долин Нуристана – региона на границе между Афганистаном и Пакистаном – до сих пор много людей со светлыми или рыжими волосами и голубыми глазами.

Исторически Нуристан назывался Кафиристаном («страной кафиров», т. е. «неверных» – немусульман). Нуристанцев именовали «кафирами» – ибо они до конца XIX в. исповедовали политеизм, обладали собственной культурой и были независимы от Афганистана. В 1895–1897 гг. эмир Абдур-Рахман подчинил Нуристан Кабулу и насильно обратил тамошнее население в ислам. Западные путешественники, впервые столкнувшиеся с нуристанцами до этих событий, полагали, что обитатели горных равнин являются потомками македонских воинов. Легенды коренных народов Нуристана напоминали европейцам древнегреческую мифологию, а их языческие культы – почитание богов в античной Элладе.

В Кафиристане происходит действие рассказа Редьярда Киплинга «Человек, который хотел быть королем». По сюжету, в 1885 г. два британских солдата-авантюриста, служащие в Индии, решают проникнуть в Нуристан и стать его правителями. После долгого и трудного пути они оказываются в стране горцев-язычников, свято чтущих память об Искандере (Александре Великом). Обманув вождей и жрецов, англичане достигают вершин власти и получают золото Александра Македонского. Но один из них, провозглашенный богом-королем, забывает о своей человеческой природе, берет в жены местную красавицу (которую, конечно же, зовут Роксана) и собирается основать собственную династию. Обман раскрывается, и самозванцы погибают. Первый бросается со скалы, а второй – сумевший выбраться из Кафиристана – умирает в приюте бедняков.

Теория о происхождении нуристанцев от македонян не подтвердилась. Возможно, нуристанцы – жившие в изоляции по географическим причинам – просто сохранили свою древнюю индоевропейскую внешность (которая напоминала греческую). Не исключено, что когда-то подобная внешность была типичной для населения Афганистана – но последующие вторжения в страну и постоянное смешение разных народов изменили фенотип афганцев, стерев с их лиц европейские черты. Аналогичным образом изменилась внешность и культура греков. В современной Греции никто не поклоняется Зевсу, и большинство ее обитателей – отнюдь не блондины (если они действительно были таковыми в эпоху классической Античности).

До того, как греческие цари покорили Северную Индию, Южный Афганистан в течение 150 лет входил в великую империю Маурьев. Ее создатель Чандрагупта, как мы помним, разбил армию Селевка I Никатора и вытеснил эллинов за Гиндукуш. Внук Чандрагупты, Ашока (273–232 гг. до н. э.), продолжил дело деда и покорил почти всю Индию – но никогда не нарушал границу с греками. Однако, если верить преданию, в его завоевательных походах пало множество людей (например, в последнем было убито 100 тыс. человек). Царь, охваченный ужасом и раскаянием, отрекся от индуизма (веры своих предков), принял буддизм[15] и посвятил остаток жизни тому, чтобы править мудро и гуманно. Одержимый миссионерским рвением, он строил буддийские храмы, щедро жертвовал монастырям (вследствие чего, по легенде, разорил казну) и посылал проповедников в Бирму (Мьянму), Шри-Ланку и греческие города по всему восточному эллинистическому миру. Благодаря усилиям Ашоки буддистская община сформировалась даже в Александрии (Египет). В буддистской традиции он считается идеалом благочестивого монарха.

Ашока сделал для превращения буддизма в мировую религию больше, чем кто бы то ни было за всю историю человечества. В своей империи царь воздвиг десятки (если не сотни) колонн с буддийскими надписями[16] (они известны как колонны или столпы Ашоки). Одну из них обнаружили в 1958 г. под Кандагаром. Столп украшала надпись на греческом и арамейском (последний являлся официальным языком Персидской империи и широко использовался в Западной Азии вплоть до римской эпохи). Другие колонны находили недалеко от Джелалабада – на востоке Афганистана. Надписи на афганских столпах Ашоки восхваляют дхарму[17], осуждают жестокость по отношению к людям и животным и призывают к умеренности.

После смерти Ашоки государство Маурьев ослабло. Воспользовавшись этим, греко-бактрийский царь Деметрий I захватил Северную Индию и создал Индо-греческое царство (180 г. до н. э.). Спустя семь лет Брихадратха – последний правитель империи Маурьев – был убит своим военачальником, и индуисты, пришедшие к власти, начали преследовать буддистов. Конфликт зародился еще при Ашоке. Обратившись в буддизм, царь игнорировал характерную для индуизма кастовую систему, запретил жертвоприношения и всячески подрывал позиции брахманов (жрецов). Когда Ашока умер, брахманы за несколько столетий уничтожили память о первом объединителе Индии, который собрал под своим скипетром больше индийских земель, чем любой другой монарх, – кроме британской королевы Виктории (1837–1901). Зато Ашоку почитали благодарные правители Китая, Камбоджи, Цейлона и других зарубежных стран, принявших буддизм под его влиянием. В историю же Ашоку вновь вписал англичанин Джеймс Принсеп, который в 1837 г. расшифровал надписи на буддистских колоннах.

Если на большей части Индостана буддисты подвергались гонениям, то в Северной Индии и Афганистане они могли свободно исповедовать свою религию. Слияние эллинистического и буддийского искусства и философии шло своим чередом. Оно началось при содействии греко-бактрийцев и Маурьев, продолжилось в Индо-греческом царстве и воистину расцвело в Кушанском царстве, которое образовалось на развалинах Греко-Бактрии.

Огромное Кушанское царство (или, как его еще называют, Кушанская империя) просуществовало почти 500 лет. Оно занимало значительную часть Средней Азии, Афганистан, Пакистан и Северную Индию. Здесь зародились гандхарское искусство и буддизм Махаяны[18]. Однако даже такое богатое и могущественное государство появилось в итоге набегов кочевников и массовых миграций.

III век до н. э. ознаменовался кровопролитными беспорядками и ожесточенными конфликтами между кочевыми народами Монголии, Синьцзяня и Средней Азии. Полчища парфян, скифов и хунну[19] обрушились на оседлых обитателей азиатских районов. Причины такого «обострения» до сих пор не ясны. Согласно одной гипотезе, Великая Китайская стена – построенная китайским императором Цинь Шихуанди для защиты от хунну – изменила привычные миграционные маршруты. Вторая версия гласит, что засуха вызвала голод и кочевники ринулись добывать себе пропитание. Если верить третьей теории, то, наоборот, благоприятный климат способствовал демографическому взрыву среди кочевых народов.

Во всяком случае, первыми прорвались в Афганистан скифы – которые, по-видимому, просто взимали с местных крестьян натуральный оброк. Исторические хроники сообщают о большом количестве скифов в Пуштунистане («стране пуштунов») – области, населенной пуштунами и их непосредственными предками с I тыс. до н. э. Приблизительно с III в. эту область стали называть Афганистаном[20]. Этногенез пуштунов и даже формирование протопуштунских племен еще до конца не изучены – поэтому не исключено, что пуштуны являются потомками скифов.

Вскоре за скифами в Афганистан устремились кушаны. Их племя было частью племенной конфедерации, известной под китайским наименованием «юэчжи». Юэчжи жили в Синьцзяне, но во II в. до н. э. они начали проникать в Афганистан и вскоре потеснили греко-бактрийских царей. В дальнейшем кушанский вождь Куджула Кадфиз собрал под своими знаменами несколько племен, двинулся на Бактрию и взял ее столицу Ланьши (сейчас это городище Шахринав в Таджикистане). Куджулу Кадфиза (Кадфиза I) считают основателем Кушанской державы. Его подданные переняли греческий алфавит, но, по-видимому, сохранили свою религию, представлявшую собой разновидность зороастризма.

Кадфиз I жил на разломе эпох – между доисторическими временами и нашей эрой. При нем кушаны сражались с парфянами и утвердились в ряде областей за Гиндукушем. Но правнук Кадфиза, Канишка I (100–144), добился еще больших военных успехов. Этот монарх расширил границы империи и руководил ей из трех столиц (в том числе из Балха и Баграма). Власть Канишки распространялась на Афганистан и Пакистан, Бухару и Самарканд, Ферганскую долину и Таримскую равнину, а также на Северную Индию. Отныне все наземные коммерческие маршруты, связывавшие три центра цивилизации Старого Света, пролегали через одно государство – и сходились в Афганистане. По Великому шелковому пути товары везли с Востока на Запад и с Запада на Восток. Вдоль караванных дорог вырастали новые города. Римская империя экспортировала золото, серебро, шерсть, лен, топазы, кораллы, ладан, стекло и вино. Индия продавала хлопок, индиго, пряности, благовония, жемчуг, слоновую кость, полудрагоценные камни, кашемир и стальные мечи. Китай торговал шелками, фарфором, сибирским и маньчжурским мехом, нефритом и специями. Кроме того, каждый регион поставлял свою уникальную керамику и прочие изделия местных ремесленников, которые высоко ценились по всему миру. Сегодня же самым ярким – и, по иронии, немым – доказательством великолепия Шелкового пути являются различные старинные вещи, которые изредка находят в Северной Европе и китайских провинциях.

Баграм – летняя столица Канишки – располагался на индийском направлении караванных путей. Археологи, в 1930-х – 1940-х гг. раскопавшие королевский дворец, обнаружили бесценную коллекцию, которая насчитывала свыше двух тысяч предметов: индийские резные панно из слоновой кости, китайские лакированные шкатулки времен династии Хань, греческие медальоны, римские бронзовые статуи, египетское серебро, финикийские стеклянные сосуды… Но еще больше потрясают воображение образцы индо-греческого (гандхарского) искусства. Гандхара – это регион на северо-востоке Афганистана, возле пакистанской границы. Здесь отыскали сотни скульптур, барельефов и иных архитектурных элементов. На них высечен Будда, которого ранее изображали лишь символически – в виде лотоса, колеса, свастики либо отпечатка человеческой ступни. Гандхарский Будда выглядит как безмятежный бог, напоминающий Аполлона. Его прическа, одежда, а иногда и поза переданы в стиле эллинистического реализма – но черты лица индийские. Гандхара была колыбелью буддийского искусства, а ее шедевры – эталоном для буддистских художников со всей Восточной Азии. Наибольшую известность приобрели две монументальные статуи Будды – высотой в 36 м и 53 м, – высеченные в скале в Бамиане (Центральный Афганистан), на торговом пути в Балх. Статуи окружали монастырские пещеры; тысячи монахов жили тут даже в VII в. – накануне арабского завоевания и пришествия в страну ислама. Предание гласит, что в Бамиане проповедовал и самопровозглашенный персидский пророк Мани (216–274/277) – основоположник нового синкретического вероучения (манихейства).

Древний мир – от Рима до Китая – представлял собой бурлящий котел, где причудливым образом переплавлялись религии, мистические откровения и сакральные практики. Канишка I покровительствовал буддизму – но параллельно поддерживал индуизм, зороастризм и персидский культ Митры. Поклонение греческим героям (например Александру Македонскому) вкупе с античной философией стоицизма обусловило новый взгляд на Будду и его вероучение. Буддийские представления об уважении к слабым и прощении грешников, закрепленные в эдиктах Ашоки, предположительно повлияли на раннее христианство через греческих посредников. В образе жизни Будды и готовности бодхисаттв[21] терпеть муки реинкарнации ради помощи другим людям можно усмотреть предпосылки истории Иисуса.

Как известно, империи сменяют друг друга. В III в. Кушанское царство пало под ударами новой персидской династии – Сасанидов. Ее основатель Ардашир I (224–241) опирался на племена Южной Персии, которые желали воскресить былую славу Ахеменидов. Свергнув ненавистных парфян и заняв трон, монарх вернул в состав персидского государства Западный и Южный Афганистан. Кушаны пытались удержаться на севере Индии – но оттуда их выдавливали индуистские правители Гупты. В лучшем случае потомки блистательного Канишки I возглавляли сасанидские сатрапии. Буддизм медленно угасал в кушанских анклавах на севере Афганистана – а после арабского вторжения и вовсе перестал играть сколько-нибудь значимую роль в этой стране.

Жалкие остатки кушанского мира уничтожили эфталиты (византийский хронист Прокопий Кесарийский называл их «белыми гуннами»). Возможно, эфталиты пришли из Монголии и были этнически связаны с гуннами, которые терроризировали Европу и Ближний Восток. В середине V в. орды диких кочевников пересекли Амударью – и посеяли ужас в сердцах оседлых народов не только своей звериной жестокостью, но и устрашающим внешним видом. Если верить древним преданиям, они туго перевязывали головы собственным детям, дабы деформировать черепа. Мальчикам резали щеки, чтобы их лица покрылись уродливыми шрамами. Обычные крестьяне и пастухи никогда не видели таких чудовищ; на Западе гуннов поначалу даже не считали людьми.

Варвары неудержимым потоком прокатились по Афганистану и Северной Индии. По легенде, они разрушали все на своем пути, сжигали целые города и вырезали население. Эфталитское государство имело децентрализованный характер – каждое удельное княжество управлялось наследственной династией и чеканило собственные золотые либо серебряные монеты. В то же время, по многочисленным китайским свидетельствам, «белые гунны» не знали грамоты[22].

Эфталитам не удалось создать полноценную империю. Их административная столица перемещалась вместе с царем то в Пайкенд, то в Кундуз, то в Балх. Наконец в 565 г. шахиншах Хосров I (531–579) при содействии тюркских племен разбил «белых гуннов». Бой длился восемь дней – но участь эфталитов была предрешена. Афганистан превратился в часть сасанидской Персии. После тысячелетий войн и иных потрясений страна вновь оказалась под неусыпным контролем индоиранских правящих элит – персов-зороастрийцев на западе и индуистов на востоке. Но спустя век арабы-мусульмане навсегда изменили течение афганской истории.

Глава 2

Кровавый полумесяц

Луну сменяет новая луна: Такая смена богом создана. Луна идет на убыль постепенно, А все ж она вовеки неизменна.

Фирдоуси. Шахнаме

По мнению западных историков, в 476 г. – с падением Рима – закончилась эпоха Античности и началось Средневековье. Но для земель к югу и востоку от Европы – вплоть до Центральной и Южной Азии – больше подходит другая дата: 632 г. В этот год умер Мухаммед (основатель и пророк ислама), и его последователи совершили первые набеги из пустынь Аравийского полуострова на издавна заселенные земли Плодородного полумесяца. В течение следующих 20 лет арабские армии сражались в 2500 км от Афганистана. На заре VIII в. арабы уже правили халифатом – гигантской империей, простиравшейся от Испании до Средней Азии; но им потребовалось не менее 150 лет, чтобы покорить афганские племена.

Арабы быстро захватили огромную часть ойкумены. В каком-то смысле они напоминали многих предыдущих завоевателей – от индоиранцев до готов и гуннов – ударную силу которых составляли кочевые и полукочевые племена. Кочевники были очень мобильными и умело пользовались слабостью своих более цивилизованных врагов. Арабам помог давний конфликт между Византией и Сасанидами. После десятилетий жестокого противостояния армии обоих государств были обескровлены, а сокровищницы – опустошены. Персия к тому же переживала политический и социальный кризис. Народы, ранее покоренные византийцами и персами, не хотели защищать своих правителей. Многие христиане в Сасанидской державе – как и многие евреи и копты в Византийской империи – считали арабов своими освободителями.

Впрочем, Великие арабские завоевания VII–IX вв. обладали одной важной особенностью. Хорошо известные, заурядные мотивы вторжений – жажда власти, славы и богатства – впервые переплелись с идеологическим и религиозным фанатизмом. Пророк Мухаммед объединил племена Аравии для того, чтобы они распространили по миру ислам, – и с каждой новой победой арабы все больше убеждались в истинности своей миссии.

Наследие Мухаммеда оказалось гораздо долговечнее военной мощи арабов. Период их превосходства длился менее 300 лет – и подразумевал не только триумфы, но и поражения (например, в битве при Пуатье осенью 732 г. или в результате двух неудачных осад Константинополя в VII–VIII вв.). На Востоке арабский язык закрепился всего лишь в радиусе нескольких тысяч километров – от западного берега Евфрата до восточного берега Тигра и от Сирийской пустыни до побережья Средиземного моря. Но ислам возобладал в древнейших центрах цивилизации – Египте, Месопотамии и долине Инда. Новые кочевники-захватчики – тюрки и монголы в Азии, а также берберы в Африке – приняли учение Мухаммеда и, в свою очередь, принялись его распространять. В Афганистане ислам вытеснил все предыдущие религиозные традиции. Мусульманские обычаи и законы укоренились повсеместно. Старые виды письменности получили арабский алфавит, многие арабские слова вошли в местные языки. Ислам оказался ключевым – если не единственным – фактором, который связал афганские народы.

Вскоре после смерти Мухаммеда арабы вырвали Сирию у византийцев и двинулись в Месопотамию. Они разгромили Сасанидов в судьбоносной битве при Кадисии (636) и взяли персидскую столицу Ктесифон (близ современного Багдада). Остатки вражеской армии были уничтожены спустя шесть лет под Нехавендом – на северо-западе Ирана. Преследуя последнего сасанидского шахиншаха Йездигерда III, арабские войска пересекли Северный Афганистан и аннексировали регион Систан на юго-западе страны.

В 651 г. или 652 г. Йездигерда зарезал простой мельник – он прельстился драгоценностями измученного монарха, который опрометчиво заночевал на мельнице возле города Мерв. Труп царя царей сбросили в арык. Сасанидская держава пала; однако арабам еще предстояло подчинить ее население. Мятежные восточные провинции охватывали большую часть Афганистана.

Арабы усмирили бунтовщиков – но персы и афганцы не торопились принимать ислам. Конечно, горожане соблазнились экономическими преимуществами, которые сулило обращение. Евреи и христиане-монофизиты тоже с легкостью признали, что «нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его». Однако персидские землевладельцы и крестьяне сохраняли свои вероубеждения до IX в. Афганцы – будь то зороастрийцы, буддисты, индуисты или язычники – сопротивлялись еще активнее; они собирали маленькие отряды и нападали на захватчиков, причиняя им мизерный, но постоянный ущерб.

Арабский халифат являлся теократическим исламским государством. Немусульманам предлагалось три варианта действий: принять ислам, по-прежнему исповедовать свою религию и платить специальный налог (джизью) – либо умереть. Многие афганские и персидские зороастрийцы бежали в Индию в VIII в.; те, кто остался, сплотились в крошечные тайные общины. Во второй половине VII в. арабы присоединили к своему государству Герат и Балх – в то время там насчитывалось около сотни буддийских монастырей. Все они были разрушены, а монахи – изгнаны или убиты. В 653 г. или 654 г. омейядский[23] полководец Абд ар-Рахман ибн Самар привел 6000 солдат к крупному святилищу в нынешней провинции Гильменд и попытался убедить местных жителей обратиться в ислам. С этой целью Абд ар-Рахман сломал идолу руку и вырвал рубины, вставленные вместо глаз. По логике военачальника, местные жители должны были понять, что их боги бесполезны, – но афганцы почему-то сделали совершенно другой вывод. Люди Абд ар-Рахмана поплатились своими жизнями за осквернение святыни.

Походы на Кабулистан в 660-х – 670-х гг. не принесли мусульманам желаемого результата. Омейяды жаждали территориальных приобретений – и эту жажду не утоляли ни богатая военная добыча, ни дивные кони, уведенные из Кабульской долины. Кабул-шахи[24] не только успешно отбивали вражеские атаки, но и регулярно громили неприятеля. Они вышвырнули арабов из Забулистана (667), подняли восстание в Балхе (671), взяли в плен несколько арабских наместников (680-е гг.) и атаковали халифат, раздираемый гражданской войной[25]. В исторических хрониках кабульских монархов часто называют рутбилами – в честь Рутбила (Ратбаля), яркого представителя династии Зунбиль. Он активно вмешивался в дела Арабского халифата и всячески препятствовал распространению ислама. Рутбил превратил Систан в «дурную границу» для арабов – в последний рубеж, за которым мусульманская экспансия была невозможна. В арабском фольклоре он стал героем многих сказок и преданий о завоевании Южной Азии.

В арабо-афганском противоборстве больше всего доставалось наместникам Систана. Они гибли на поле брани, попадали в плен, теряли солдат, а иногда и платили дань кабул-шахам. В 698 г. новый наместник Убайдулла ибн Абу Бакр решил покончить со своевольными рутбилами, собрал 20-тысячное войско и двинулся на Кабул. Армия долго шла по горам – но в 100 км от города афганцы заблокировали ее, перекрыв все пути поступления фуража и продовольствия. Голод вынудил Убайдуллу пойти на переговоры с правителем Кабулистана. Стороны заключили унизительный для арабов мир: Убайдулла послал рутбилу деньги и поклялся не нападать на Кабулистан. Некоторые арабские командиры не выдержали такого позора и приказали солдатам атаковать врага – но афганцы их перебили. Убайдулла с остатками армии вернулся домой – причем до Систана добрались только пять тысяч арабов. Посрамленный военачальник вскоре заболел и умер.

Разгневанный омейядский губернатор Абу Мухаммед аль-Хаджадж ибн Юсуф ас-Сакафи сделал систанским наместником Абд ар-Рахмана ибн аль-Ашаса – и велел ему стереть Кабулистан с лица земли. Но если аль-Хаджадж требовал отомстить рутбилу немедленно, то аль-Ашас, наученный горьким опытом своего предшественника, действовал очень осторожно. Губернатор окончательно впал в ярость и пригрозил снять с должности нерасторопного чиновника – однако тот взбунтовался и заключил союз с кабул-шахом. В 701 г. аль-Хаджадж (чье имя переводится с арабского как «костолом») утопил мятеж в крови, и побежденный аль-Ашас бежал в Кабул. Впрочем, рутбил вскоре помирился с Омейядами и выдал им своего бывшего союзника.

После разгрома Убайдуллы ибн Абу Бакра и мятежа Абд ар-Рахмана ибн аль-Ашаса Омейяды распрощались с надеждой овладеть всем Афганистаном. Западные и северные районы были включены в состав арабской державы, там распространился ислам, а в городах поселились арабы. Кабулистан отстоял свою независимость – рутбилы продолжали править Кабульской долиной, Гандхарой и Западным Пенджабом. Горные княжества и племена в центре и на востоке страны тоже располагались вне границ халифата. Местное население уверовало в Аллаха только в IX–XII вв.

Афганцы стали лучше относиться к исламу при Аббасидах, которые в 750 г. сменили Омейядов и воцарились в Багдаде. Аббасиды были арабами, но прийти к власти им помог персидский полководец Халид ибн Бармак – командующий мусульманской армией в Хорасане. Исторически персидское влияние на Афганистан трудно переоценить – поэтому персы и афганцы заняли видное место в политической и духовной жизни Аббасидского халифата. Ислам перестал быть сугубо «арабским проектом» – его обогатили персидские традиции, которые в значительной мере определили научное и художественное развитие мусульманского мира. Эта эпоха известна как Золотой век ислама; она длилась с середины VIII в. по середину XIII в. – и на ее заре Арабский халифат являлся крупнейшим государством своего времени. В рамках халифата сложилось общемусульманское культурное пространство, которое продолжало существовать и после его распада. К тому же достижения исламских ученых во многом обусловил территориальный масштаб их державы. Великие цивилизации Древнего мира славились открытиями и изобретениями в области физики, химии, математики и прочих отраслей знания. Теперь интеллектуальное наследие ассирийцев, египтян, греков и иных народов оказалось в руках мусульман. Даже название валюты халифата – дирхам (араб. ) – представляет собой арабизированное греческое слово «драхма».

Большинство арабоязычных писателей и ученых того периода имело персидские либо афганские корни (например, знаменитый математик, астроном и географ Абу Абдуллах аль-Хорезми – уроженец Хивы – судя по всему, происходил из рода зороастрийских жрецов). Вообще Золотой век ознаменовался небывалым расцветом торговли и возрождением персидской культуры (правда, в ее исламизированном виде). Главными центрами науки, искусства и философии стали восточные города – Герат, Балх, Бухара и Самарканд.

Огромная держава Аббасидов начала разрушаться после смерти легендарного халифа[26] Харуна ар-Рашида – героя сказок «Тысячи и одной ночи» – в 809 г. Его преемники сохраняли формальную власть еще 450 лет – но участь государства в целом была предрешена. К середине IX в. в восточных провинциях халифата возникли полунезависимые княжества. В 821 г. аббасидский полководец Тахир ибн Хусейн ибн Мусаб провозгласил себя эмиром Хорасана Тахиром I и основал собственную династию. Тахириды правили Хорасаном до 873 г. – но в 867 г. они потеряли свою столицу, Герат, откуда их выбил Якуб ибн Лейс ас-Саффар. В молодости Якуб нанялся в подмастерья к меднику (отсюда его прозвище «саффар» (араб.  – литейщик, т. е. тот, кто отливает медь[27]). Но скудный ежемесячный заработок в 15 дирхамов не устраивал амбициозного юношу. Он сколотил банду и промышлял разбоем, но затем примкнул к вооруженным отрядам, которые боролись в Систане с хариджитами[28]. Обретя могущество, ас-Саффар бросил вызов Тахиридам – и победил. В 870 г. он взял Кабул – и сломал хребет индуистскому и буддийскому сопротивлению. Память о гордом Кабулистане сохранилась в красивых и кровавых восточных легендах – а также в романе Жюля Верна «Робур-завоеватель» (1886). Спустя тысячу лет после падения Кабула – и за полвека до изобретения вертолета – французский фантаст опубликовал произведение, где главный герой совершает кругосветное путешествие и пролетает на геликоптере над Афганистаном, который назван Кабулистаном.

Государство Саффаридов просуществовало всего 39 лет. В 900 г. Амра – брата и преемника Якуба – в битве при Балхе разгромил эмир Исмаил Самани из династии Саманидов. Саффариды превратились в саманидских вассалов и по-прежнему правили Систаном – но для истории они навсегда отошли на второй план. Саманиды же сделали невозможное для Центральной Азии – не воевали почти 100 лет. Под их покровительством расцвели Балх и Самарканд, Мерв и Нишапур. Эмиры привечали искусных ремесленников, трудолюбивых каллиграфов, предприимчивых купцов и талантливых архитекторов. Обласканные властью поэты предпочитали жить в Бухаре – для восточных людей этот город заменил блистательный имперский Багдад, бывший «центром мира» при Аббасидах. Арабский филолог Абдул-Малик ас-Саалиби (961–1038) нарек Бухару «обителью славы, Каабой владычества, местом собирания выдающихся людей эпохи»[29]. Лучшим доказательством саманидского великолепия являлись литераторы, ученые, врачи, историки – Фирдоуси, аль-Бируни, Ибн Сина (Авиценна) и многие другие. «Отец персидской поэзии» и основоположник таджикской литературы Рудаки восхвалял мудрых и щедрых монархов:

Сегодня Бухара – Багдад: в ней столько смеха, ликований!

Там, где эмир, там торжество, он гордо правит в Хорасане!

Ты, кравчий, нам вино подай, ты, музыкант, ударь по струнам!

Сегодня буду пить вино: настало время пирований!

Есть райский сад и есть вино, есть девушки – тюльпанов ярче,

Лишь горя нет! А если есть – ищи его во вражьем стане!

В саманидском Хорасане жила и Рабиа Балхи (X в.) – признанная красавица и первая женщина-поэтесса в истории персидской литературы исламского периода. По легенде, Рабиа влюбилась в раба и показала посвященное ему стихотворение Рудаки, с которым была знакома. Рудаки прочитал стихи на пиру у эмира Насра II. Восхищенный повелитель спросил, кто автор этих чудесных строк, – и услышал в ответ, что их написала Рабиа, дочь его полководца, воспылавшая страстью к невольнику. Брат девушки присутствовал на пиру – и по возвращении домой сурово покарал сестру и ее возлюбленного. Раба бросили в зиндан, а Рабии вскрыли вены и заперли в натопленной бане. Свои последние стихи девушка писала на стене – но не чернилами, а собственной кровью:

Без тебя, о красавец, глаза – два ручья,

Все лицо свое кровью окрасила я.

До ресниц меня в бурный поток погрузил.

Нет, ошиблась я, ты всю меня иссушил.

…

Вся я в пламени, друг, и в слезах, и в крови,

Мир покинула этот, сгорела в любви.

Пробил час, без тебя я к концу подошла.

Оставайся навек… ухожу… я ушла…

Впрочем, судьба Рудаки тоже сложилась трагически. В 940 г. Наср II – по наущению визиря[30], который ненавидел поэта, – приказал ослепить 80-летнего Рудаки и конфисковать его имущество. Позже эмир раскаялся в содеянном – но старик не простил монарха и умер в нищете.

Саманиды захватили все земли Саффаридов, тем самым объединив Афганистан с Хорасаном и Мавераннахром – своего рода «центральноазиатской Месопотамией», которая располагалась между Джейхуном (Амударьей) и Сейхуном (Сырдарьей). Однако в 960 г. на северные границы Саманидского государства уже напирали новые покорители Центральной Азии – кочевые тюрки и монголы, чьи потомки сыграли главную роль в последующей мусульманской истории. В 990 г. тюрки-караханиды взяли Бухару; через 15 лет они покончили с Саманидами, расправившись с последним членом династии – Исмаилом аль-Мунтасиром.

Следующие хозяева Афганистана, Газневиды, славились военной доблестью и яростным продвижением ислама. Обстоятельства возникновения их династии представляют собой некий образец, который вскоре получил распространение в мусульманском мире. При Сасанидах армии исламских правителей начали укомплектовывать рабами, захваченными во время набегов за пределами Дар-аль-ислам[31]. Командиры рабов зачастую наделялись различными полномочиями и занимали административные должности в провинциях и столицах. Неудивительно, что со временем они пришли к власти.

Одним из таких невольников был тюркский гулям[32] Алп-Тегин (ум. 963), возглавлявший саманидский гарнизон в Хорасане. Согласно первой версии, он дослужился до начальника личной гвардии эмира и приобрел такое влияние, что даже великий визирь был вынужден советоваться с ним по всем вопросам. Наконец Алп-Тегина удалили из столицы, назначив его наместником Хорасана, – однако гулям взбунтовался. По другой версии, Алп-Тегин попытался устроить в Хорасане переворот, но потерпел неудачу и бежал со своими тюркскими соплеменниками в Газну – крепость к северо-востоку от Кандагара, которой он правил с 961 г. от имени Саманидов. Как бы то ни было, раб обрел свободу и создал собственное государство.

Зять и бывший невольник Алп-Тегина, Себук-Тегин (977–997), воспользовался падением Саманидов и к 994 г. контролировал весь Хорасан к югу от Амударьи. Сын Себук-Тегина, Махмуд Газневи (998–1030), без ложной скромности объявил себя султаном и падишахом[33] и возглавил державу Газневидов – первое крупное мусульманское государство, которое управлялось из Афганистана. Новоиспеченный владыка мира 17 раз вторгался в Индию. Его армия сжигала индуистские храмы на обширной территории от Сомнатха на западе до Каннауджа на востоке; перед ним трепетали князья Индо-Гангской равнины и Анхилвары (Гуджарата); его солдаты разрушили десятки городов и деревень – но султан редко прибавлял покоренные области к своим владениям. Он ограничился лишь Восточным Ираном, Хорезмом, Белуджистаном, Пенджабом и Кашмиром. Все прочие регионы интересовали падишаха только как места для бесчисленных грабежей и сбора дани.

Впрочем, Махмуд не хотел остаться в памяти народов как заурядный воинственный государь – он мечтал стяжать лавры ревнителя и распространителя ислама. Газневидские муллы[34] массово обращали в ислам индийцев и афганцев. Именно тогда в Афганистане был фактически искоренен индуизм. Со временем Афганистан – наряду с Пакистаном, Саудовской Аравией и пр. – пополнил список «самых мусульманских» стран на планете – тех, где почти нет иноверцев и где отсутствует даже значимое христианское меньшинство.

Газневиды были тюрками – но, подражая Саманидам, они сделали персидский официальным языком своей империи. Махмуд Газневи распорядился привезти в столицу тысячу ученых и мыслителей; придворным астрологом он назначил «персидского Леонардо да Винчи» – Абу Рейхана Мухаммеда ибн Ахмеда аль-Бируни. Падишах также опекал историка Абу Насра Мухаммеда аль-Утби, богослова Абу Бакра аль-Байхаки, философа Абу Насра Мухаммеда аль-Фараби и персидских поэтов. Примечательно, что многие из них ранее служили Саманидам. Так, Фирдоуси начал писать «Шахнаме» («Книгу царей») в Бухаре – а закончил в Газни. Он работал над поэмой 35 лет и посвятил ее султану Махмуду. Но падишаху – чьи предки отвоевали себе престол – не понравилась главная мысль произведения, согласно которой право на царскую власть имеют лишь те, кто получил ее по наследству.

Про дальнейшие взаимоотношения Махмуда Газневи и Фирдоуси сохранилось несколько преданий. Самое известное из них гласит, что повелитель не заплатил поэту, и обиженный Фирдоуси высмеял родословную падишаха в сатирическом стихотворении. Разумеется, после этого автору «Шахнаме» пришлось срочно покинуть Газни, и он скитался в бедности до конца жизни. Согласно другой легенде, недовольный султан планировал пожаловать Фирдоуси всего 50 тыс. дирхамов – но, посовещавшись с визирями, снизил сумму до 20 тыс. Разочарованный поэт направился в баню, купил себе пива, а оставшиеся деньги разделил между банщиком и продавцом прохладительных напитков. Обе легенды сходятся в одном: Фирдоуси умер до того, как султан Махмуд раскаялся и решил воздать ему должное. Повелитель прислал опальному стихотворцу дорогой подарок – но было слишком поздно. В Тусе – на малой родине Фирдоуси – рассказывают, что, когда покойника выносили для похорон через одни городские ворота, в другие ворота вступали верблюды, груженые царскими дарами.

В 1030 г. Махмуд Газневи скончался – и его держава уже балансировала на грани катастрофы. На Ближнем Востоке хозяйничали турки-сельджуки. В первой половине XI в. они вихрем пронеслись по газневидским провинциям. Сельджукский правитель Тогрул-бек сокрушил Масуда I (сына и преемника Махмуда) в битве при Данданакане (1040) – в 60 км от Мерва. Империя Газневидов разваливалась: сельджуки забрали Хорезм, караханиды – Мавераннахр. Масуд бежал из Газни в Индию, прихватив с собой казну и надеясь навести порядок хотя бы в индийских владениях – где одно за другим возникали независимые княжества. Но султанские воины позарились на сокровища и убили своего господина.

Родственики Масуда продержались в Газни до 1151 г. – пока не нагрянули Гуриды, уроженцы афганского Гора. Гуридский султан Ала ад-Дин Хусейн II спалил город дотла, за что удостоился почетного прозвища «Джахансуз» («Сжигатель мира»). Позже Газни восстановили – но время, отведенное Газневидам историей, истекало. В 1186 г. их последний монарх Хосров Малик не сумел отразить нападение Гуридов на Лахор и попал в плен. Его отправили в Гор, заточили в крепость и через несколько лет казнили.

Гор (Гур) представляет собой скалистую местность в центре и на северо-западе Афганистана; сейчас это одна из афганских провинций. По иронии судьбы, Гор покорили Газневиды: они уничтожили здесь буддизм, насадили ислам – и отсюда же пришла их погибель. В XII в. племена под руководством местной династии Гуридов спустились с гор и вытеснили Газневидов из Афганистана и Индии.

Подобно своим предшественникам-филантропам, Гуриды покровительствовали персидскому искусству и культуре, но большая часть литературы, созданной в их эпоху, была утрачена. Тем не менее благодаря гуридским правителям персидское влияние распространилось на Индию, где в XV–XVII вв. существовали мусульманские Деканские султанаты и Делийский султанат. Впоследствии из них выросла империя Великих Моголов.

Кроме того, Гуриды оставили после себя монументальные здания – в частности, заложили фундамент грандиозной Голубой мечети в Герате (которую в 1200–1201 гг. построил гуридский султан Гийас ад-Дин Мухаммад[35]) и воздвигли два минарета в газневидском стиле. Первый из них – знаменитый Кутб-Минар в Дели, самый высокий кирпичный минарет в мире (72,6 м). Другой – и второй по высоте – Джамский минарет в Афганистане (65 м), одиноко стоящий в пустынной долине недалеко от кишлака Джем. Он украшен куфическими надписями[36], геометрическими узорами и цветочными орнаментами. Джамский минарет (1194) – также проект султана Гийаса ад-Дина Мухаммада, призванный увековечить победу над Газневидами. Он является единственным уцелевшим зданием города Фирузкух (Фирозок) – первой столицы Гуридов, которую разрушили монголы.

На рубеже XII–XIII вв. Гуридов смели хорасанские турки, хлынувшие в Афганистан и Иран из Самарканда. Их монархи носили древний титул хорезмшахов (царей Хорезма). Расправившись с Гуридами и Сельджукидами, хорезмшахи на короткий период овладели их территориями.

В государстве хорезмшахов (а именно – в Балхе) родился персидский поэт, философ и суфий Мавлана Джалал-ад-Дин Мухаммад Руми (1207–1273). В наши дни он приобрел большую популярность благодаря своим афоризмам. Вот лишь некоторые из них:

• «То, что ты ищешь, тоже ищет тебя».

• «За пределами представлений о правильных и неправильных действиях есть поле. Я встречу тебя там».

• «Вы не капля в океане, вы целый океан – в капле».

• «Это очень тонкое понятие: все, что вы любите, и есть вы».

• «Рана – это место, через которое в вас входит свет».

Сын Руми, Султан Валад, создал в Конье суфийский орден Мевлеви, известный танцами «кружащихся дервишей». Дервиши Мевлеви – один из самых узнаваемых образов и туристических брендов современной Турции.

Живя на средства, приносимые торговлей по Великому шелковому пути, хорасанские турки, подобно предыдущим тюркским кочевникам, могли превратиться из грубых завоевателей в оседлый и цивилизованный народ – но их господство в Центральной Азии оборвало монгольское нашествие. Никакая сила не могла противостоять коннице Чингисхана. Орды монголов, по некоторым данным, насчитывали 2 млн человек. Их количество, быстрота и маневренность делали любое сопротивление бесполезным. Средневековые хронисты сравнивали монгольские полчища с черной тучей, опустившейся на землю.

Многие народы помнят о немыслимой жестокости монголов. Так, в 1219 г. Чингисхан напал на Персию – и залил ее кровью, погубив от 10 до 15 млн человек (почти 75 % населения). Население страны восстановилось до домонгольского уровня только в 1950-х гг. – для этого потребовалось свыше 700 лет. Иракцы до сих пор обвиняют монголов в своих нынешних бедах (разрухе, нищете и упадке) – хотя с завоевания Багдада (1258) минуло более 760 лет.

«Монгольский след» сохранился и в культуре Японии. Хубилай – внук Чингисхана – дважды пытался захватить Страну восходящего солнца (в 1274 г. и 1281 г.). Оба раза в короткие сроки создавались мощные флоты – причем второй был самым большим в истории человечества вплоть до Нормандской операции (1944). Но монголы не имели опыта в мореплавании; к тому же оба флота разметали тайфуны. Так в японском языке появилось слово «камикадзе» (яп.  – божественный ветер) – ведь, по мнению японцев, их спасло не природное явление, а божественное вмешательство. В годы Второй мировой войны словом «камикадзе» называли японских пилотов-смертников. Идея «божественного ветра» не исчезла – она лишь получила новый смысл. В 1944 г. некий японский летчик описал ее в стихотворении, которое адресовал матери накануне смертельного вылета:

Знаешь, мама, завтра я стану ветром,

По священной воле разящим свыше.

Я прошу тебя о любви и вере,

И прошу – сажайте у дома вишни,

Я увижу, мама – я стану ветром.

Есть легенда о том, как Чингисхан осаждал афганскую цитадель Бамиана летом 1221 г. Во время очередного штурма его любимого внука Мутугэна сразила стрела, пущенная из лука. Взбешенный хан лично ринулся в бой, монголы устремились за ним – и Бамиан пал. Монголы учинили невообразимую резню. Чингисхан приказал сровнять город с землей, дабы никто больше не поселился в этом проклятом месте. С тех пор отнюдь не ветер завывает в горах Гиндукуша, окружающих Бамианскую долину, – это плач о гневе хана, который обрушился на город сотни лет назад.

Согласно другой афганской легенде, монголы взяли Бамиан благодаря предательству принцессы Лалы Хатун. Эта жестокая и гордая девушка хотела отомстить своему отцу, решившему выдать ее замуж против ее воли. Лала Хатун вынашивала план мести, пока не объявили о прибытии монголов. В письме, отправленном с помощью стрелы, она сообщила врагам, как лишить воды крепость, которая защищала долину. Овладев Бамианом, Чингисхан велел казнить принцессу – вопреки афганской пословице, гласящей, что «меч не рубит нежную шею».

Чингисхан прошелся по Афганистану огнем и мечом. Его люди повсюду сеяли смерть – безжалостно и систематически. Города и большие деревни в северных, южных и юго-западных регионах были разорены; некоторые из них так и не отстроили заново. Захватчики разрушили каналы и плотины, вырезали либо угнали в рабство местных жителей, которые могли бы восстановить ирригационную систему. Балх и Газни утратили статус центров мусульманской культуры. Гибель мегаполисов, некогда соперничавших с Багдадом, и убийство просвещенной элиты навсегда изменили страну и отбросили ее на сотни лет назад.

Афганцы быстро поняли, что можно укрыться от неприятеля в труднопроходимых горах. Репутация Афганистана как децентрализованного государства с кланово-племенной системой и средневековыми ценностями во многом обусловлена монгольским нашествием. Если до Чингисхана страна развивалась, то после него этот процесс практически прекратился.

Чингисхан провел молодость в бесконечных набегах и сражениях, которые всегда сопровождали монгольских и тюркских кочевников. Со временем он сумел объединить и возглавить враждующие племена, разбросанные по необъятным степям к северу от Китая. Став безоговорочным лидером огромной племенной конфедерации, хан – который уже разменял шестой десяток – принял для всех своих подданных единый закон (Ясу) и алфавит, а также реорганизовал армию, приучив воинов к железной дисциплине, которая надолго пережила его самого. Чингисхан воспитал и возвысил талантливых полководцев – в помощь себе и своим сыновьям, которые унаследовали Монгольскую империю и продолжили завоевания отца. Подчинив Китай и овладев несметными сокровищами, великий хан обратил взор на запад.

По свидетельствам историков той эпохи, Чингисхан начал войну, когда могущественный хорезмшах Ала ад-Дин Мухаммед II легкомысленно отказался заключать союз с монголами. Ханских послов, приехавших в Самарканд с дарами, казнили. Этот опрометчивый поступок развязал Чингисхану руки и дал ему повод для вторжения. В 1219 г., как только шах отправил войско для завоевания Багдада, в Хорасан ворвались 200 тыс. монгольских всадников. Они сожгли Бухару и Самарканд, увели лучших ремесленников в Китай – а затем повернули на юг.

В 1258 г. Хулагу – внук Чингисхана – взял Багдад и убил халифа Аль-Мустасима, тем самым положив конец 500-летнему правлению Аббасидов. Арабский халифат исчез. Однако монголов постигла та же участь, что и других победоносных варваров, – они покорились уничтоженным ими цивилизациям. В Китае они стали буддистами; на западе – приняли ислам. В 1295 г. хан Махмуд Газан (1295–1304) провозгласил себя мусульманином и вынудил приближенных сделать то же самое. К XIV в. монголы уже активно распространяли ислам. Тем не менее со временем ханы растратили присущую им необузданную энергию. Центральная Азия замерла в ожидании нового великого завоевателя.

Он пришел в 1370-х гг. – и звали его Тамерлан.

Тамерлан (Тимур) родился весной 1336 г. в семье мелкого землевладельца в кишлаке на окраине Кеша, что к югу от Самарканда; сейчас это узбекский город Шахрисабз. Не будучи Чингизидом (потомком Чингисхана), он даже на пике своего могущества именовался великим эмиром и никогда не носил более царственный титул хана. В тюркских языках имя «Temür» значит «железо»; в персидских источниках встречается прозвище «Тимур(-э) Лянг» (перс.  – Тимур Хромой). Тамерлан действительно хромал после того, как в юности был ранен в ногу вражеской стрелой. Однако увечье не помешало ему войти в историю.

Тимур создал последнюю степную империю Азии. Многие из его верных солдат были узбекскими тюрками – они составляли костяк тимуридской пехоты. Сегодня узбеки являются третьим по численности народом Афганистана, а сам Тамерлан считается национальным героем Узбекистана. В 1370 г. он покинул Мавераннахр, дабы возродить державу Чингисхана. За 35 лет Железный Хромец прославился как выдающийся полководец, не уступавший своему кумиру в жестокости и мстительности, – по крайней мере, судя по высоким пирамидам из отрубленных голов, которые складывали по всему Ближнему Востоку и Центральной Азии. Иракский Тикрит, сирийский Дамаск, индийский Ахмадабад – вот лишь некоторые города, где, по словам тимуридского историка Шарафа ад-Дина Али Йазди, «из голов воздвигли башни». Самая большая из них, построенная после взятия Исфахана, насчитывала 70 тыс. черепов; тогда же тимуридские всадники растоптали конскими копытами семь тысяч детей младше семи лет на глазах их матерей. Так Тамерлан наказал исфаханцев за упорное сопротивление.

По одной из версий, картина Василия Васильевича Верещагина «Апофеоз войны» (1871) была вдохновлена завоеваниями Тимура. Изначально полотно называлось «Торжество Тамерлана». Легенда гласит, что к Железному Хромцу обратились женщины Багдада и Дамаска – они пожаловались на мужей, погрязших в грехах и разврате. Тимур велел каждому воину из своей 200-тысячной армии принести по отрубленной голове прелюбодея. В итоге было выложено семь пирамид из голов. Впрочем, Верещагин посвятил картину не только Тимуру – на раме сделана надпись: «Посвящается всем великим завоевателям – прошедшим, настоящим и будущим».

Железный Хромец даже превзошел Чингисхана – его армии продвинулись дальше, чем монгольские полчища, захватив Дели на востоке, Дамаск – на западе, а также Азов и Астрахань – на севере. На заре XV в. Тамерлан разгромил османов в битве при Ангоре (Анкаре) и сжег множество поселений в Анатолии. Османский султан Баязид I Йылдырым (Молниеносный) умер в плену[37].

За 35 лет (1370–1405) Тимур стал хозяином гигантской империи со столицей в Самарканде. Весьма символично, что эмир возродил этот город, ранее уничтоженный Чингисханом, и ценой невероятных усилий вдохнул в него новую жизнь. Железный Хромец навсегда вписал себя в историю. По прошествии веков его воспевали даже те поэты и писатели, которые вспоминаются в последнюю очередь, если речь идет о Тимуре – например, Эдгар Аллан По:

Взгляни на Самарканд. Ведь он —

Царь всей земли. Он вознесен

Над городами; как солому,

Рукой он держит судьбы их;

Что было славой дней былых,

Он разметал подобно грому.

Ему подножьем – сотни стран,

Ступени к трону мировому;

И кто на троне? – Тамерлан!

Все царства, трепетны и немы,

Ждут, что их сломит великан, —

Разбойник в блеске диадемы![38]

Впрочем, щедрость Железного Хромца распространялась далеко не на все его владения – так, захватив Афганистан, он лишь усугубил бедственное положение этой страны. Тамерлан утопил в крови Систан, отомстив афганцам за то, что во время очередного сражения они застрелили под ним лошадь. Тимуридские солдаты засыпали ирригационные каналы Гильменда – и «житница Востока» превратилась в безлюдную пустыню. Балх и Герат были разрушены. Тем не менее эмир не смог покорить племена – он пытался сделать это по дороге в Дели и обратно, но афганцы ушли в горы по привычке, выработанной еще при монголах.

Тимуриды (потомки Железного Хромца) владели Афганистаном до начала XVI в. Их империя раскинулась от Тигра до границ Китая. Искусные ремесленники, привезенные Тамерланом в Самарканд из разных стран, дали старт последнему культурному расцвету в Средней Азии, известному как Тимуридский Ренессанс. Государственная казна ломилась от роскошных военных трофеев и сокровищ поверженных врагов. Торговля на Великом шелковом пути достигла апогея. У Самарканда и восстановленного Герата не было конкурентов – они только выиграли от гибели персидских городов во время монгольского вторжения.

Шахрух (1409–1447) – младший сын Тимура – одержал верх в династическом конфликте, разгоревшемся после смерти отца, и возглавил державу Тимуридов. Он перенес столицу из Самарканда в Герат. Жена эмира, Гаухаршад, помогла мужу выйти победителем в борьбе за трон, – и теперь с энтузиазмом руководила строительными проектами, привлекая лучших архитекторов. По ее иницативе в Герате возвели несколько мечетей и медресе[39]. «Гаушархад» (перс. ) переводится с персидского как «яркий изумруд»; носительница этого имени всячески способствовала превращению Герата в главный восточный мегаполис. Дети Шахруха и Гаушархад получили блестящее образование, увлекались позией и каллиграфией. Один из них, Улугбек, снискал славу выдающегося астронома, другой – Гияс ад-Дин Байсонкур – учредил академию искусств.

Весной 1447 г. Шахрух скончался, и его неутомимая вдова играла важную роль в жизни империи на протяжении еще 10 лет. Она пережила не только мужа, но и обоих сыновей, внука Абд аль-Латифа (который предательски убил своего отца Улугбека) и многих родственников, сложивших головы в междоусобицах. Летом 1457 г. 80-летнюю старуху казнил ее племянник Абу-Сеид – последний правитель объединенного тимуридского государства.

Во второй половине XV в. держава Тимуридов распалась. В Хорасане воцарился последний отпрыск династии – Хусейн Байкара (1469–1506). При нем Герат пережил небывалый подъем науки и искусства. Тимуридский Ренессанс был «лебединой песней» классической персидской культуры, и Афганистан снова являлся ее ключевым центром – как в эпоху «Авесты», Саманидов и Газневидов. Гератский художник Кемаль ад-Дин Бехзад создал школу миниатюры – одну из самых авторитетных в регионе. В городе работали поэты и мыслители Нуриддин Абдуррахман ибн Ахмад Джами и Алишер Навои. Последний умудрялся дружить с монархом и одновременно писать стихи о том, что правители дурны и своевольны и благоразумным людям следует держаться от них подальше:

От всех венцов – одна докука нам:

Ведь ум слабеет, сжат со всех сторон.

Венцов не надо нашим головам,

Как и самим султанам – их корон!

Несмотря на могущество и великолепие, Тимуриды практически не повлияли на Южный Афганистан. В 1451 г. выходец с юго-востока страны, пуштунский губернатор Пенджаба Бахлул-хан Лоди воссел на престоле в Дели. Его наследники правили Делийским султанатом до 1526 г. [40]

После того как Тимуриды окончательно утратили власть, Мавераннахр перешел под контроль узбекской династии Шейбанидов. Они ненадолго заняли Герат, но в итоге не сумели удержать земли к югу от Бухары. С тех пор и до 1979 г. Амударья была международной границей, которую не пересекала ни одна крупная армия. К концу XV в. в Афганистане обосновались все основные этнические и языковые группы. Конечно, миграции имели место и позже – например, переселение персов при Сефевидах, – но в целом общая картина сформировалась и кардинально не меняется.

Итак, Афганистан больше не терзали кровожадные степные кочевники, – однако эра тюркского и монгольского владычества еще не завершилась. В 1504 г. 21-летний юноша по имени Захир ад-Дин Мухаммед Бабур взял Кабул и принял титул падишаха.

Будучи Чингизидом (по матери) и Тимуридом (по отцу), молодой человек мечтал воссоздать империю Железного Хромца. «Почти сто сорок лет столичный город Самарканд принадлежал нашему дому, неизвестно откуда взявшийся узбек, чужак и враг пришел и захватил его!» – сетовал Бабур в автобиографии «Бабур-наме». Он брал Самарканд трижды – в 1497 г., 1500 г. и 1511 г.; но всякий раз был вынужден покидать его под натиском врагов. Впрочем, на рубеже XV–XVI вв. в Самарканде уже ничто не напоминало о прежнем блеске Тимуридов, и Бабур постепенно охладел к городу. Теперь он смотрел на Афганиста н.

Воцарившись в Кабуле, падишах потратил несколько лет на то, чтобы подчинить пуштунов, населявших территории вплоть до Кандагара. Затем он снарядил военные экспедиции в Индию и одолел пуштунских султанов Дели (1526). Через четыре года Бабур властвовал над большей частью Хиндустана (Северной Индии) и почти всем Афганистаном. Так родилась индийская пословица: «Только тот может быть императором Индии, кто сначала станет владыкой Кабула».

Бабур оставил после себя богатое творческое наследие – от классической автобиографии «Бабур-наме» до лирической поэзии. Он писал о своих предках, об афганских племенах, о флоре и фауне Индии и Афганистана – и, конечно, о любимом Кабуле, который сделал летней столицей и украсил пышными садами. Посреди одного из них – Баг-и Бабур – расположена усыпальница монарха.

Основанная падишахом империя Великих Моголов[41] просуществовала свыше 300 лет (1526–1858). Административную основу столь впечатляющего долголетия заложил внук Бабура – Акбар I Великий. Он часто назначал побежденных вражеских правителей собственными наместниками. Данная административная система сохранилась в Индии и при британском колониализме, и позже – вплоть до обретения суверенитета в 1947 г.

Если Акбар I отличался веротерпимостью, то его потомок Аурангзеб (1658–1707) подорвал авторитет династии, преследуя индусов. Религиозные гонения провоцировали массовые восстания. Кабул и Пуштунистан номинально входили в состав бабуридской державы до второй половины XIX в. – но падишахи обычно покупали лояльность пуштунских племен. Северным Афганистаном правили узбекские Шейбаниды, Западным – иранские Сефевиды (они закрепились в Герате в 1506 г.). Кандагар переходил то к Сефевидам, то к Великим Моголам – в зависимости от постоянно меняющегося баланса сил. Борьба между Бабуридами, Сефевидами и Шейбанидами обусловила хроническую раздробленность афганцев. Сотни племен и кланов были относительно автономны либо присягали на верность тому или иному монарху – в зависимости от своих потребностей.

Династия Сефевидов установила нынешние границы Ирана. Государственной религией был провозглашен ислам шиитского толка. При шахе Аббасе I Великом (1588–1629) Центральной Азией заинтересовались европейцы – это случилось после того, как на заре XVI в. в регион впервые проникли португальцы. Получив поддержку с Запада, шах в 1623 г. возобновил войну с османами, которые продвигались в Средиземноморье и на Балканы. Кроме того, британские корабли помогли Аббасу I овладеть стратегически важной португальской колонией на острове Ормуз в устье Персидского залива.

В начале XVIII в. в державе Сефевидов разразился общий кризис. На окраинах набирали силу сепаратистские движения. Самый успешный афганский лидер того периода, Мир Вайс Хотаки, руководил крупным пуштунским племенем гильзаев. Гильзаи поддерживали Сефевидов, но взбунтовались, когда шах Солтан Хусейн I решил обратить их в шиизм. В 1709 г. Мир Вайс поднял восстание, взял Кандагар и объявил себя властелином Гильзайского ханства.

Сефевидский Иран приближался к упадку. Спустя семь лет после смерти Мира Вайса его сын Мир Махмуд-шах осадил Исфахан – столицу Сефевидов. Осада продолжалась с марта по октябрь 1722 г. Город пал – и Махмуд сделался новым персидским шахом. Однако пуштунское правление, зачастую успешное в Индии, обернулось катастрофой в Иране. Царствование Махмуда (1722–1725) и его двоюродного брата и преемника Ашрафа (1725–1729) изобиловало заговорами, междоусобицами и кровавыми распрями. Страна погрузилась в хаос. Пока члены гильзайской династии Хотаки восседали на троне в Исфахане, их соперники из пуштунского племени Абдали установили жесткий контроль над землями от Герата до Кандагара.

Правление Сефевидов было символическим, но конец ему положил полководец Надир-кули. В 1732 г. военачальник низложил шаха Тахмасиба II и принялся исполнять обязанности регента при его сыне – восьмимесячном Аббасе III. Через два года Надир-кули был коронован как Надир-шах Афшар, царь царей Персии. И, разумеется, он дал начало собственной династии – Афшаридам.

Первым делом Надир-шах отменил старый указ – и официальной религией Ирана вместо сефевидского шиизма стал суннизм. Пуштунские племена с восторгом встретили эту новость, но монарх вовсе не искал их преданности. Напротив – он включил в свою державу весь Афганистан. Яростнее всех сопротивлялся последний оплот гильзаев – Кандагар. Город капитулировал весной 1738 г. – после года осады, когда от него остались лишь руины. Новый Кандагар возвели в 10 км к юго-востоку. Обломки цитадели Старого Кандагара до сих пор хранят память о мятежном Гильзайском ханстве – первом независимом афганском государстве.

Утвердившись в Афганистане, Надир-шах двинулся в Индию. Ничто не предвещало беды – но царю царей не суждено было вернуться из этого похода.

Глава 3

Веревка из песка

Жизнь – волны рек в минутном серебре, Пески пустыни в тающей игре. Живи сегодня – а вчера и завтра Не так нужны в земном календаре.

Омар Хайям

Примерно в то время, когда будущий первый президент США Джордж Вашингтон достиг совершеннолетия, за океаном, в Центральной и Южной Азии, пуштунский воин Ахмад-хан создавал новую империю. Позже афганцы назовут его «Ахмад-шах Баба» («отец Ахмад-шах») – ибо, оглядываясь в прошлое, увидят в нем основателя своего современного государства.

Ахмад-шах происходил из пуштунского племени Абдали – второго по величине после Гильзай. Он был широкоплечим мужчиной с красивым лицом и миндалевидными глазами. В 16 лет Ахмад привлек внимание царя Персии – грозного Надир-шаха Афшара, который напал на бабуридскую Индию и унес из разоренного Дели сказочные богатства. По свидетельствам, на верблюдах вывезли более пяти тонн оправленных в золото рубинов, изумрудов и бриллиантов, полутонну мелких алмазов, а жемчуг и вовсе не стали считать. Среди драгоценностей Великих Моголов были всемирно известные камни – алмазы «Кохинур», «Дерианур», «Шах Акбар», рубин Тимура и многие другие, а также бесценный Павлиний трон (Тахт-и Таус), изготовленный из двух тонн чистого золота[42]. Добыча оказалась столь велика, что Надир-шах освободил Персию от налогов на три года.

История «Кохинура» прослеживается с 1300 г., хотя легенды рассказывают о его гораздо более древнем происхождении. В 1739 г. Надир-шах захватил все сокровища Бабуридов, но знаменитого алмаза среди них не оказалось. Завоеватель обещал награду тому, кто укажет местонахождение камня. Одна из наложниц побежденного индийского монарха Мухаммада Шаха заявила, что «Кохинур» спрятан в его тюрбане. До этого Мухаммад лично передал Надир-шаху ключи от Дели – и тот демонстрировал хорошее отношение к поверженному врагу, дабы не озлоблять индийцев. Во время очередного пира Надир-шах предложил Мухаммаду обменяться тюрбанами в знак дружбы. Такой обычай существовал на Востоке с незапамятных времен, и отказ от него расценивался как проявление крайнего неуважения – а то и как объявление войны. Мухаммад был вынужден протянуть тюрбан Надир-шаху. По легенде, Надир-шах развернул его, увидел алмаз и воскликнул: «Кох-и нур!» (перс.  – гора света).

Подобно другим культовым драгоценностям, за «Кохинуром» тянется длинный кровавый след. Он неоднократно менял хозяев, за обладание им пытали и убивали. После индийского похода Надир-шаха камень оказался в Афганистане, затем – в Лахоре и, наконец, попал в руки англичан (1849). Сегодня алмаз в 105 карат украшает корону британской королевы Елизаветы II. В честь «Кохинура» названы карандаши «Koh-i-Noor» чешской фирмы «L&C Hardtmuth». В 1889 г. она представила на Всемирной выставке в Париже эксклюзивные образцы своей продукции. Но если 130 лет назад кончики карандашей были отделаны 14-каратным золотом, то сейчас канцелярские принадлежности выпускаются в гораздо более бюджетном виде и доступны любому школьнику.

Ахмад-хан Абдали верно служил Надир-шаху, сопровождал его в индийском походе и командовал элитным отрядом из четырех тысяч всадников. Летом 1747 г. монарх возвращался домой из Индии – и 19 июня остановился на ночевку возле хорасанской деревни Хабушан. Армия, как обычно, разбила лагерь, – но полководцы не спали. По одной версии, они решили убить повелителя, прельстившись награбленными бабуридскими сокровищами. По другой – Надир-шах, сам будучи тюрком, почуял угрозу, исходящую от тюрских военачальников, и велел Ахмад-хану и прочим афганским приближенным перебить их; но тюрки узнали об этом и нанесли удар первыми. Как бы то ни было, ночь на 20 июня 1747 г. стала последней в жизни Надир-шаха. Легенда гласит, что кызылбаши[43] отправили отрубленную голову повелителя его племяннику и наследнику Али Адил-шаху с изъявлениями о верности.

После убийства Надир-шаха в лагере начался беспорядок. Согласно преданию, Ахмад-хан Абдали охранял шахский гарем и совершил прекрасный подвиг. Он в одиночку разметал толпу пьяных солдат, спас наложниц, а затем созвал конницу и добрался до Кандагара. Впрочем, вместе с Ахмад-ханом из лагеря исчезли и драгоценности Великих Моголов, включая «Кохинур».

Ахмад-хан возглавлял небольшой, но авторитетный пуштунский клан Садозай в племени Абдали. Столицей этого племени являлся Герат, в то время как племя Гильзай владело Кандагаром – где у Ахмад-хана тоже были влиятельные покровители. Смерть Надир-шаха освободила город от персидского господства. Пуштунские племена всегда ожесточенно боролись друг с другом – но теперь, когда государство Афшаридов рушилось, они поняли, что надо сплотиться – хотя бы временно – под властью одного человека, дабы пережить надвигающийся хаос. Позабыв разногласия, пуштуны объявили об организации лойя-джирги (пушту  – большой совет) – традиционного совета старейшин и племенных вождей, который собирался в кризисных ситуациях. В Кандагар начали стекаться имамы[44], судьи и прочие уважаемые люди. В их числе, помимо пуштунов, были таджики, узбеки, хазарейцы[45] и представители иных афганских народов. Им предстояло выбрать первого лидера Афганистана.

Конечно, Ахмад-хан присутствовал на заседаниях лойя-джирги – но говорил мало. Ему было 25 лет, он считался слишком молодым и по пуштунским традициям должен был подчиняться старшим. Старшие же спорили девять дней – никто не хотел уступать и признавать правителем другого. Наконец, убеленный сединами дервиш вышел вперед и, указав на Ахмада, заявил: «Вот ваш правитель. Разве вы не видите? Нет у других величия и благородства!» Юноша возразил, что не достоин такой чести, – но дервиш возложил на его голову венок из пшеничных колосьев. Все затихли, потрясенные скромностью Ахмада, – и внезапно узрели его царственный образ. Даже амбициозный Хаджи Джамаль-шах – патриарх клана Баракзай, более могущественного, чем клан Садозай, – отказался от участия в выборах в пользу молодого соперника. По крайней мере, так гласит легенда – и в память о ней на государственном флаге и гербе Афганистана впоследствии часто изображали пшеницу.

Помимо удивительной скромности, Ахмад располагал несметными сокровищами, привезенными из Индии, и тысячами закаленных в боях конных воинов, преданных ему лично. Но апокрифическая история отражает интересные аспекты пуштунской культуры. Она легализует возвышение Ахмад-шаха через три фактора: одобрение, которое он получил от старого мудрого мусульманина; голосование племенных вождей и то, что юноша продемонстрировал самое царственное из всех человеческих качеств – самообладание. Эти три фактора превратили Ахмад-хана Абдали в Ахмад-шаха – повелителя всех пуштунов.

Пуштуны проживают на обширных территориях от Гиндукуша до Инда. Они являются доминирующим этносом в Афганистане и занимают второе место по численности среди народов Пакистана (после пенджабцев). В 2020 г. ООН оценила количество пуштунов в мире приблизительно в 63 млн человек (чуть больше, чем население Италии, и чуть меньше, чем население Великобритании).

Этногенез пуштунов еще плохо исследован – а пробелы в знаниях часто порождают всяческие гипотезы. В еврейской интеллектуальной среде существует любопытная теория, которая объявляет пуштунов одним из потерянных колен Израилевых[46]. Вот лишь некоторые – и весьма сомнительные – ее тезисы.

• Пуштуны именуют себя «бани Исраэль» («сыновья Израиля»). Они произошли от Афгана – сына израильского царя Саула. Впоследствии вавилонский правитель Навуходоносор II увел пуштунов из Палестины в афганские земли (собственно, так страна и получила свое название). Затем Кайс Абд ар-Рашид – потомок Афгана – принял ислам и стал сподвижником пророка Мухаммеда[47].

• Наименования пуштунских племен напоминают колена Израилевы: Африди – колено Эфраима, Ашури – колено Ашера, Гадон – колено Гада, Левани – колено Леви, Нафтахни – колено Неффалима (Нафтали), Рабани – колено Рувима, Шинмари – колено Шимона (Симеона), Юсуфзай – колено Иосифа.

• В Афганистане и Пакистане есть засушливый район Дашт-э Яхуди («еврейская пустыня»), который населяют пуштуны. Топоним «Дашт-э Яхуди» сейчас не употребляется, но в исторических документах он сохранился.

• У пуштунов много еврейских обычаев и традиций. Они не смешивают молочное с мясным, не работают в субботу, обрезают младенцев мужского пола на восьмой день после рождения и др.

Израильские власти давно ищут потерянные колена Израилевы по всему миру. Их находили даже в Индии и Эфиопии – и репатриировали на «историческую родину». В 2017 г. израильский исследователь Шмуэль Абукия объявил потерянным коленом Израилевым цыган. Так или иначе, «пуштунский вопрос» всерьез интересовал израильское правительство. В начале 2010-х гг. оно сформировало комиссию, дабы разобраться, имеют ли пуштуны право на репатриацию. Окончательное решение до сих пор не принято.

Пуштуны всегда были организованы в многочисленные племена, кланы и большие семьи. Каждый клан восходит к великому праотцу – поэтому в его названии есть окончание «зай», что означает «сын» (аналог приставки «мак» в наименованиях шотландских кланов.) Ахмад-шах принадлежал к клану Садозай – следовательно, он и его родственники считались потомками мужчины по имени Садо (о котором, впрочем, не известно ничего, кроме того, что у него были дети). Члены другого могущественного клана, Баракзай, произошли от Барака – брата Садо. Многие кланы формально объединялись в племена. Садозай и Баракзай, например, входили в племя Абдали – то есть вели свой род от еще более далекого предка Абдала. Однако практически все племена и кланы существовали автономно, и многие из них даже номинально не являлись частью крупных этносоциальных групп (например племенных союзов).

Поразив старейшин своей скромностью, Ахмад-шах начал правление с того, что присвоил себе грандиозный персидский титул «Дурр и-Дурран» («Жемчужина жемчужин»). Пуштуны, которые хотя бы косвенно относились к новоиспеченному монарху, пытались подчеркнуть связь с ним – и стали именоваться «дуррани» («жемчужинами»). Вскоре все соплеменники Ахмад-шаха величали себя Дуррани – и слово «Абдали» исчезло из повседневного обихода и дальнейшей афганской истории. Родственники и потомки Ахмад-шаха правили Афганистаном до 1978 г. Гильзаи по-прежнему считались влиятельными, но так и не сумели воскресить свою былую славу. В XV в. они царствовали на севере Индии в качестве султанов Дели, в XVIII в. – недолго владели Персией (династия Хотаки). Однако теперь все это кануло в Лету.

Несмотря на помпезный титул, Ахмад-шах на самом деле не был королем, султаном или падишахом. Он являлся верховным вождем разрозненных и вечно конфликтующих племен, которые вынужденно сплотились перед лицом грядущей опасности. Все понимали, что альянс будет временным. Летом и осенью 1747 г. пуштуны ждали атаки персов с запада и османов – с севера. Предполагалось, что, как только градус напряжения снизится, союз опять распадется на племена, племена развалятся на кланы, а кланы – на большие семьи, основную единицу пуштунского общества. Через 30 лет Джордж Вашингтон назовет «Статьи конфедерации»[48] «веревкой из песка», которая лишь создавала иллюзию единства североамериканских штатов. В Афганистане роль такой «веревки» играл сам Ахмад-шах – и субъекты пуштунской конфедерации имели еще меньше общего друг с другом, чем их заокеанские аналоги.

По сути, Ахмад-шах Дуррани возглавил народ, состоящий из больших семей, где каждый взрослый мужчина мнил себя государем. Традиции определяли место человека в социальной иерархии: мужчины стояли выше женщин, старики – выше молодых, а дети выдающихся родителей – выше детей родителей заурядных. Но должности и соответствующие им полномочия устанавливались в зависимости от личных качеств. Лидер появлялся в тот момент, когда другие люди ему подчинялись. Уважение можно было заслужить благодаря мастерству, с которым пуштуны вели семейную и клановую политику, – и в этой игре не существовало четких правил. Хорошая родословная, красноречие, любезность, наличие союзников, брачные связи – все это играло какую-то роль, но не определяло статус человека полностью. Любая форма власти всегда была открыта для вызовов – и власть нередко теряли вследствие необдуманных действий, глупых шуток, оскорблений, нанесенных в пылу ссоры, и прочих социальных ошибок. Одни и те же поведенческие шаблоны распространялись на все семьи, кланы и племена; они повторялись снова и снова на всех уровнях общества – и переплетались со сложной динамикой личных отношений, невидимой и непонятной для чужаков.

Царственный статус Ахмад-шаха обсуждался и подвергался сомнению даже после коронации. Монарх не мог в полной мере командовать не только старшими, но и своими ровесниками (иначе это подорвало бы его авторитет). Фактически правителя наделили властью последователи, связанные с ним взаимными обязательствами. Такие обязательства никогда не исчислялись в денежном эквиваленте – они имели характер не «услуги за услугу», а «крови за кровь». Природа афганской власти лежит не в рыночной, но в семейной плоскости. Это ключевой момент, который так и не осознали иностранцы, веками пытавшиеся управлять Афганистаном через своих доверенных местных «лидеров». Они ошибочно полагали, что надо официально объявить человека лидером, – и он сразу же им станет.

Для того чтобы стать настоящим повелителем и объединить народ под своей властью, Ахмад-шаху потребовалась «маленькая победоносная война». Его предшественник Надир-шах разгромил индийскую армию – и дурранийский монарх решил сделать то же самое. Индийцы преимущественно исповедовали индуизм и поклонялись идолам. Пуштуны, напротив, были мусульманами и верили, что уничтожение идолов есть благое дело во славу Аллаха. Чем больше статуй индуистских богов сносил Ахмад-шах, тем больший авторитет он приобретал среди афганцев. Кроме того, идолов зачастую отливали из золота и инкрустировали драгоценными камнями, а индийские храмы были богато украшены. Иными словами, поход сулил Ахмад-шаху баснословные сокровища, которые позволили бы ему помочь афганцам и таким образом увеличить число своих соратников – а заодно и пробудить у них чувство долга и мотивировать на верную службу. Война не только расширила бы границы Дурранийской империи, но и укрепила бы власть Ахмад-шаха в тех землях, которыми он уже правил.

На политической сцене не было игроков, способных помешать Ахмад-шаху Дуррани. Империя Великих Моголов переживала упадок, ее сотрясали внутренние раздоры. Персидские города лежали в руинах после столетий войн – и в дальнейшем не сумели восстановиться. Например, неоднократно разрушенный Исфахан так и не достиг прежнего размера и важности. Средняя Азия угасла. Древние наземные маршруты Великого шелкового пути заносило песком. Караванную торговлю вытеснила морская торговля в Индийском океане, которой занимались европейцы, американцы и арабы. Огнестрельное оружие свело на нет мобильность и прочие тысячелетние преимущества кочевников. Единственным значимым государством в мусульманском мире являлась Османская империя – однако она находилась далеко от Афганистана. Великобритания и Россия – которые в конечном итоге заполнят вакуум власти в Южной Азии – только закладывали фундамент для своих будущих региональных завоеваний.

Главная задача Ахмад-шаха Дуррани заключалась в том, чтобы покорить территории за пределами Кандагара. В 1747 г. он отбил Газни у гильзаев и Кабул – у кызылбашей. Затем, обратив взор на восток, Ахмад атаковал Пешавар – ворота некогда процветающей державы Бабуридов. Несмотря на поражение от пенджабского губернатора Мир Манну (1748), дурранийский монарх в 1750 г. отобрал у могольского правителя Ахмада Шаха Бахадура Синд и Гуджарат, а в 1752 г. – еще и Кашмир. Таким образом, Ахмад-шаху удалось собрать под своими знаменами всех пуштунов – и пуштунское национальное самосознание начало развиваться именно под его властью.

За счет восточных пуштунских племен численность афганской армии увеличилась до 25 тыс. человек. Ахмад-шах двинулся на запад, осадил Герат и через девять месяцев вырвал его из-под контроля персов. Проникая все глубже в персидские владения, он за два года захватил Хорасан – и наконец покорил земли между Гиндукушем и Амударьей. Они были неведомы пуштунам, в отличие от хорошо знакомых Индии и Персии. Местные жители (туркмены, узбеки, таджики и хазарейцы) до сих пор не интегрированы в пуштунское общество и предпочитают держаться от пуштунов подальше.

Все прочие военные кампании Ахмад-шаха проходили в Индии. В 1756 г. он взял Дели и оставил бабуридского падишаха Аламгира II на троне под надзором своего сына и наместника Тимур-шаха. Из Индии в Афганистан нескончаемым потоком текли налоги, роскошные трофеи, дорогие подарки и всяческие подношения. Дурранийский правитель раздавал их приближенным и соратникам.

Падишах повиновался афганцам, но его подданные-немусульмане были возмущены исламским господством. Сикхи[49] в Пенджабе набирали силу. Вооруженные отряды индуистов из народа маратхи, контролировавшие Западную и Центральную Индию, прорвались в Дели; в 1757 г. они с сикхской помощью разгромили Тимур-шаха. Разгневанный Ахмад-шах объявил джихад (священную войну) против индуистов и сикхов. Пуштуны поддержали своего предводителя. 14 января 1761 г. две огромные армии (по 80–100 тыс. человек в каждой) встретились близ города Панипат – там, где ранее уже отгремело несколько судьбоносных сражений[50]. Дурранийский правитель сокрушил врагов, но битва приобрела важное значение гораздо позже. По мнению индийских историков, огромные потери при Панипате подорвали способность индийцев бороться с британской экспансией – и уже во второй половине XVIII в. Индия превратилась в колонию Великобритании. Однако, несмотря на поражение, неутомимые сикхи взбунтовались. Ахмад-шах Дуррани усмирял мятежников в течение восьми лет, но так и не смог выбить их из Пенджаба.

Пока Ахмад-шах воевал с индийцами, на другом конце Дурранийской империи орудовал бухарский эмир Даниял-бий (1758–1785) – отпрыск узбекской династии Мангытов. Он пытался присоеднить к своим владениям ханства к северу от Гиндукуша. В 1768 г. Ахмад-шах заключил с эмиром соглашение о разделе сфер влияния вдоль Амударьи, по которой с тех пор проходит северная граница Афганистана. Даниял-бий скрепил договор ценным подарком – херкой (плащом), которую, как считается, носил сам пророк Мухаммед.

По другой версии, Ахмад-шах увидел плащ во время визита в Бухару – и загорелся идеей забрать артефакт с собой в Кандагар. Он спросил у смотрителей, можно ли «одолжить» одеяние пророка, – но те заявили, что реликвию нельзя вывозить из города. Тогда афганский монарх указал на массивный валун, вдавленный в землю, и пообещал, что не унесет плащ дальше него. Обрадованные смотрители вручили реликвию Ахмад-шаху. «Отец пуштунов» велел выкопать камень и отвезти его вместе с херкой в Кандагар.

Как бы то ни было, Ахмад-шах возвел в Кандагаре – возле джума-мечети[51] – святилище Херка Шарифа для хранения реликвии. В 1996 г. плащ был выставлен на всеобщее обозрение Мухаммедом Омаром (муллой Омаром) – основателем «Талибана»* и главой Исламского Эмирата Афганистан.

Ахмад-шах Дуррани был храбр и жесток на поле брани, но афганцев восхищала не только его воинская доблесть. Будучи пуштуном, правитель славился гостеприимством, устраивал пиршества, занимался благотворительностью и всячески демонстрировал свою щедрость – как и предписывает Пуштунвали (пуштунский кодекс чести). В пуштунской культуре высоко ценится красноречие – и здесь Ахмад-шах также преуспел. Соотечественники и сейчас наслаждаются его патриотическими стихами (хотя их переводы с пушту на другие языки, по общему мнению, не слишком удачны). Вот, например, одно из стихотворений Ахмад-шаха, посвященное родине:

Сердца наполнены кровью твоей любви.

Ради тебя молодежь пожертвует своими жизнями.

Я прихожу к тебе, и мое сердце освобождается от всех забот,

Вдали от тебя заботы моего сердца ужасают меня, как змеи.

Хотя я покоряю очень много земель,

Я никогда не забуду твои прекрасные сады.

Когда я вспоминаю их, я забываю трон Дели.

Горные вершины моего прекрасного Пуштунистана

Разрежут на куски врагов.

Если пуштуны владеют своими мечами,

То, значит, снова придет время Фарида и Хамида[52].

Если весь мир будет по одну сторону, а ты – по другую,

То я все равно выбрал бы твои коричневые засушливые равнины.

Ахмад-шах всегда будет дорожить тобой,

Хотя он может захватить земли всего мира.

В целом афганцы считали Ахмад-шаха Дуррани мудрым и справедливым правителем. Он не был деспотом и учредил совет из девяти человек, который принимал либо одобрял гражданские решения, но не вмешивался в военную сферу. Советники являлись вождями крупных пуштунских племен и хранили верность господину – ибо понимали, что, возвысив их, Ахмад-шах автоматически унизил остальных племенных лидеров. Впрочем, афганцам жилось довольно неплохо. Даже непуштуны чувствовали себя вполне комфортно. Отчасти так было потому, что Ахмад-шах позволил каждому народу заниматься своими делами и никого не угнетал. Конечно, он взимал налоги с подданных – но так поступают все монархи. В армию охотно шли представители разных национальностей – служба считалась не долгом, но условием получения добычи. По слухам, жители соседних с Афганистаном государств мечтали о том, чтобы Ахмад-шах завоевал и их тоже. Вот, например, стихотворение туркменского поэта Махтумкули (1724–1807)[53], восхваляющее «отца пуштунов»:

О, Ахмад-шах! Пусть слава твоя пройдет по земле,

А имя твое достигнет небесного трона.

Пришедший – слуга твой, не явившийся – добыча.

Поднимайся же шаг за шагом по ступеням величья.

Твое войско бьет мечом по Ирану.

Да будет крепка твоя шапка владычества!

В августейших горах величия ты – шах львов,

Подобен киту ты в волнах морей.

Перед тобой простерт Иран, за тобою стоит Туран.

Друг рад за тебя, а враг изумлен.

Судьба твоя – счастлива, дела же – удачны.

О если бы твой милосердный взгляд упал и на нас!

Фаранги[54] говорят, что ты оказываешь поддержку вере.

Предводитель правителей, ты – украшение ислама.

Подчини же своей воле всю землю Ирана!

День и ночь я молю Аллаха об этом.

Дурранийская держава простиралась от Восточного Ирана до Инда. В древности многие завоеватели основали, по сути, такую же империю – только называлась она иначе. В XI в. султан Махмуд Газневи брал те же самые города, что и Ахмад-шах. В XVI в. Бабур одержал победу в битве при Панипате – там, где афганский монарх разгромил индийцев два века спустя. Но Ахмад-шах отличался от других полководцев тем, что объединил пуштунов в гораздо большей мере, нежели кто-либо в истории. Он наладил отношения между кланами Баракзай и Садозай. Он примирил пуштунские племена Абдали (Дуррани) и Гильзай. Он создал хрупкий союз дюжины народов – и благополучно руководил ими. Пуштуны-сунниты и хазарейцы-шииты, персоязычные таджики и тюркоязычные узбеки с туркменами, кочевые белуджи[55] на юге и полукочевые чараймаки[56] на северо-западе – все они считали себя верными подданными этого выдающегося правителя. В его пестрой армии зародилось не только пуштунское, но и афганское национальное самосознание. Представители десятков этнических групп стояли рядом, плечом к плечу, – ощущая свое единство и принадлежность к чему-то великому. Так формировался национальный дух, или «афганият». Вот почему еще при жизни Ахмад-шаха Дуррани местность, которую прежде именовали Арианой и Хорасаном, стала называться Афганистаном.

Тем не менее Ахмад-шах не создал государство в современном понимании. Сегодня под государством подразумевается территория с официальными границами – и в пределах этих границ функционируют органы публичной власти, которые издают законы, обеспечивают их соблюдение и наказывают за нарушения. Однако в Центральной Азии XVIII в. государство такого рода вообще не могло существовать. Ландшафт Афганистана был слишком сложным, население – слишком неоднородным, а инфраструктура – слишком примитивной. Дурранийская империя представляла собой аморфное политико-правовое образование с «центрами силы» – военными гарнизонами, крепостями и городами, разбросанными в сельской местности. В каждом городе и каждой деревне проживал авторитетный человек, который доминировал над окрестностями, но его власть убывала по мере удаления от подконтрольного ему населенного пункта, – подобно тому как магнитное поле ослабевает на расстоянии от магнита. Так, Кабул и Кандагар являлись «центрами силы» – но находились в 453 км друг от друга, и ни один из этих городов не играл значимой роли на столь обширном пространстве. Здесь устанавливал правила кто-то более слабый, но близкий – например губернатор ближайшего города, староста ближайшей деревни или богатый землевладелец с несколькими сотнями родственников и слуг. В этих условиях власть монарха сводилась к сбору налогов и организации воинского призыва – а также к его личным отношениям с локальными «хозяевами». Любое место, соответствующее данному описанию, было частью империи.

Естественно, главными «центрами силы» управляли люди, верные монарху, обычно – члены его семьи (братья, дяди, сыновья). В Афганистане насчитывалось всего три крупных города – Герат, Кандагар и Кабул. Еще два – Пешавар на юге и Мазари-Шариф на севере – тоже имели важное значение. Все они, как правило, входили в состав афганского государства – независимо от того, кто восседал на престоле. В наши дни четыре города по-прежнему расположены на территории Афганистана, но пятый, Пешавар, принадлежит Пакистану. Это порождает известные неудобства – так, Афганистан традиционно объясняет свои претензии на пакистанские пуштунские районы тем, что они были основным регионом проживания пуштунов начиная с 1709 г. – еще при династии Хотаки и во времена Дурранийской империи.

При Ахмад-шахе афганские города окружали высокие стены – как и в средневековой Европе. Чем больше был город, тем больше насчитывалось в стенах ворот. В могучем Кабуле их было пять: через одни проходила дорога на Кандагар, через вторые – на Пешавар, через третьи – на Мазари-Шариф и т. д. Внутри городских стен эти дороги превращались в широкие улицы. В Кабуле все они вели к огромному крытому рынку – настоящему лабиринту торговых рядов и лавок, где продавали продукты питания, ремесленные изделия и импортные промышленные товары. Базар тянулся вдоль набережной реки Кабул, которая протекает между горными хребтами и делит город на две части. Склоны холмов к северу от рынка были усыпаны домами. По другую сторону реки возвышалась королевская цитадель Бала-Хиссар с массивными башнями и толстыми стенами из обожженного кирпича. Первые укрепления возвели здесь еще в V в. до н. э., впоследствии форт постоянно расширяли и обустраивали. В декабре 1747 г. Ахмад-шах Дуррани сделал его своей зимней резиденцией.

Другие афганские города были устроены иначе. В Кандагаре, например, располагалось множество мечетей. Эта древняя столица пуштунов всегда являлась консервативным религиозным городом. Герат, наоборот, славился школами, поскольку долгое время считался центром искусства, литературы и образования. Сердцем Мазари-Шарифа была и остается знаменитая Голубая мечеть[57] с мавзолеем, где, согласно народным поверьям, похоронен халиф Али ибн Абу Талиб – зять и двоюродный брат пророка Мухаммеда, наиболее почитаемый шиитский деятель. Здесь также традиционно праздновали Новруз и проводили другие фестивали, ритуалы и церемонии, восходящие к зороастрийским временам.

Али ибн Абу Талиб был убит в 661 г. Его похоронили в Ираке близ Куфы, но место погребения держалось в секрете по просьбе самого халифа (он боялся, что враги надругаются над его трупом). При аббасидском халифе Харуне ар-Рашиде могилу Али обнаружили и построили святилище, вокруг которого вырос Эн-Наджаф – один из священных городов шиитов.

Однако есть и легенды, которые гласят, что вскоре после погребения Али некоторые из его последователей решили перепрятать тело. Покойника погрузили на верблюда и шли несколько недель, пока верблюд не упал. На этом месте останки Али предали земле. Позже могилу стали именовать Мазари-Шариф (перс.  – священная святыня или могила святого). Затем вокруг захоронения возник город с аналогичным названием – Мазари-Шариф.

Впрочем, большинство афганцев веками проживало и проживает отнюдь не в городах, а в сельской местности. Настоящий Афганистан – это афганская деревня. Она является ключом к истории страны и менталитету народа – ибо все еще существует и продолжает влиять на государственную политику.

Сельский Афганистан приобрел свою «классическую» форму в эпоху Итальянского Ренессанса (XV–XVI вв.). По холмам и равнинам были разбросаны тысячи деревень – и каждая из них представляла собой автономную политическую и экономическую единицу. Поселения вырастали на склонах гор, в долинах, а также возле рек и ручьев, стекающих с заснеженных горных вершин. В любой афганской деревне имелась цитадель (кала) – оборонительное сооружение с крепкими земляными башнями. Браки, как правило, заключались в пределах деревни, поэтому односельчане были связаны между собой, – но все равно подчеркивали свою принадлежность к разным кланам и скрупулезно изучали собственную родословную, дабы сохранять и культивировать чувство разобщенности. Это позволяло им выстроить социальную иерархию.

Самые привилегированные семьи проживали в кале вместе с бедными родственниками и слугами. Все остальные селились возле крепости. Вокруг простирались сельхозугодья, луга и поля, где пастухи пасли овец и коз. Коров держали редко – они требовали ухода. У большинства крестьян были буйволы, чтобы тянуть плуг. Люди ходили пешком, а если путь предстоял неблизкий, то ездили на ослах. Ослы также перевозили грузы: бревна, кирпичи, мешки с зерном. Лошади стоили дорого, и позволить их себе могли немногие, – за исключением обитателей травянистых равнин на севере страны.

Афганский историк Мохаммед Али использует для обозначения таких поселений термин «деревня-республика» – ведь там не было формального правителя. Деревнями управляли старейшины кланов. Некоторые кланы имели более высокий статус, а их патриархи обладали большим авторитетом. Однако подобный авторитет скорее напоминал авторитет отца в семье, нежели авторитет монарха в государстве. Ахмад-шах Дуррани на самом деле был патриархом всех патриархов – именно поэтому его звали «Ахмад-шах Баба» («отец Ахмад-шах»).

На местном уровне самых важных патриархов именовали ханами. Они являлись своеобразными «баронами» феодального афганского общества и передавали свой «титул» по наследству. Кроме того, в каждой деревне имелся еще и малик – собственно староста. Маликов избирали – но зачастую отец новоиспеченного малика тоже был маликом или ханом. Иногда обе «должности» – малика и хана – занимал один и тот же человек.

Судьбоносные решения принимались на джирге – совете авторитетных селян (в деревнях, где говорили на дари, его называли шурой). Совет собирался, когда назревал какой-то существенный вопрос. Члены джирги не принимали решение путем голосования – они обсуждали проблему до тех пор, пока единогласно не достигали консенсуса. Это делалось ради предотвращения конфликтов – ведь голосование означало, что большинство победило, а меньшинство – проиграло. Джирга – традиционный институт афганского общества, который официально действует на государственном уровне (в таком случае он известен как лойя-джирга). Первая лойя-джирга была созвана в 1411 г., когда некоторые пуштунские племена хотели перебраться из Кандагара в Пешавар. Спустя 336 лет лойя-джирга избрала афганским правителем Ахмад-шаха. Наконец, последняя лойя-джирга заседала в 2002–2004 гг. для утверждения новой конституции Афганистана.

Джирга избирала малика – но его полномочия зависели от его же личного авторитета, происхождения и иных факторов. Фактически джирга просто констатировала статус и способности человека, которого все и так знали. Впрочем, малик исполнял и конкретные обязанности – в частности отвечал за контакты с внешней властью, кем бы она ни была представлена: губернатором соседнего города или самим монархом. Если монарх знал о существовании деревни, он взимал с нее натуральный оброк. Малик собирал продукты и скот – и доставлял их соответствующему чиновнику.

В любом населенном пункте присутствовали мусульманские деятели – в первую очередь муллы. У мулл были жены и дети, они могли владеть землей, ходили на войну и вовсе не считались святыми. Они просто умели читать – и даже прочитали Коран до конца. Муллы совершал различные обряды в той мере, в какой они регулировались исламом. Например, муллу звали, чтобы он прошептал слова из Корана на ухо новорожденному – и тем самым ввел младенца в сообщество верующих. Когда кто-то умирал, мулла произносил погребальную молитву. Он также председательствовал на свадебных церемониях и встречах старейшин, где оговаривались условия брака, – ибо брак представлял собой сделку двух семей, а не кульминацию романа между мужчиной и женщиной. Незадолго до намаза (молитвы) мулла забирался на минарет или высокую крышу (если минарета не было) и громко распевал арабские стихи, сообщая людям, что пора молиться. Иногда мулле помогал муэдзин – человек с мелодичным или хотя бы громким голосом. Разумеется, в деревне обязательно имелась мечеть – здание, которое служило местом для молитв, церемониальных собраний и заседаний джирги, а также приютом для путников, если таковые появлялись.

Иными словами, мулла заботился о деталях повседневной жизни в мире, настолько пропитанном исламом, что ислам нельзя было отличить от повседневной жизни. В остальном же он не располагал особыми добродетелями. «Делай то, что говорит мулла, не делай того, что делает мулла», – гласит афганская пословица. В фольклоре многих народов – в том числе, афганского – муллы изображены хитрыми и плутоватыми. Их олицетворением является мулла Насреддин[58] – причудливый персонаж суфийских притч и сатирических рассказов.

Вот один из таких анекдотов. К мулле Насреддину зашел сосед и попросил одолжить ему осла. Мулла не захотел. Он сказал: «Мне жаль, но мой осел вчера умер». В этот момент осел заревел в хлеву. «Что это? – удивился сосед. – Мулла, ты говоришь, что твой осел мертв, но я слышу его рев». «Кому ты веришь – мулле или ослу?» – возмутился Насреддин.

Еще одним деревенским персонажем был далак. Он не являлся духовным лицом, но многое из того, чем он занимался, предписывалось исламом. Например, мальчиков требовалось обрезать – и далак делал это. Далаки вырывали зубы, стригли волосы, пускали кровь и оказывали другие услуги личного характера. У них часто не было своего жилья, они спали где придется и ели то, чем их кормили клиенты. Деревенская – и вообще традиционная афганская – жизнь делилась на два мира: частный (населенный мужчинами и женщинами) и публичный (сугубо мужской). Далаки путешествовали между этими мирами. Они знали интимные секреты и грязные тайны каждого дома, собирали и распространяли сплетни – словом, были деревенской «службой новостей». Кроме того, далаки знали, в каких семьях юношам пора жениться, а в каких есть девочки брачного возраста – и потому занимались сватовством и организацией свадеб.

Далак занимал нижнюю ступень в иерархии деревенских авторитетов. Над ним возвышался мираб – лицо, которое ведало оросительной системой и определяло порядок пользования водой. Для того чтобы стать мирабом, надлежало иметь безупречную репутацию и слыть человеком мудрым и здравомыслящим. Мираб разрешал только водные споры, но играл очень важную роль – ибо в засушливом Афганистане земля сама по себе не стоила много, а вода была ценным ресурсом.

На вершине сельской иерархии находились очень уважаемые люди – мавлави[59]. Наиболее выдающимися из них считались казии (шариатские[60] судьи) – которые, однако, жили отнюдь не в каждой деревне. Кази был нужен только в трудных ситуациях, когда спорили представители разных деревень или племен, – поскольку семейные споры решались внутри семьи, клановые – внутри клана, а деревенские выносились на рассмотрение джирги. Судья признавался компетентным и набожным человеком. Впрочем, некоторые вопросы могли поставить в тупик даже хорошего казия. В таких случаях он советовался с муфтием – духовным лицом, который имел право издавать фетвы[61].

В афганских деревнях не использовали ни деньги, ни даже бартерную систему. Натуральный обмен заменило персональное обслуживание. Каждый приходился кем-то своим односельчанам – сыном или дочерью, братом или золовкой, старейшиной или бедным родственником и т. д. Одни люди должны были служить другим и, в свою очередь, имели право на то, чтобы им тоже служили. Молодые подчинялись старшим – но старшие заботились о молодежи. Жены повиновались мужьям – но рассчитывали на их защиту и вели хозяйство. Все делали то, чего от них ожидали, и требовали того, что предписывали традиции.

Афганские села были самодостаточными. Крестьяне производили продукты питания и столярные изделия, мастерили обувь и подковывали лошадей (если они были). Женщины пряли и ткали, шили одежду и пекли хлеб, сбивали масло и готовили припасы на зиму. Мужчины выполняли тяжелую работу вне дома: рыли ирригационные каналы, строили запруды, вспахивали поля, убирали урожай, охраняли деревню и, конечно, воевали.

Автономность деревень вовсе не означала их изолированности. Жители близлежащих поселений знали друг друга. Иногда крестьяне ездили в город на ослах, груженых войлоком или иным товаром, который они продавали, а деньги тратили на соль, спички и т. д. На базарах селяне узнавали о событиях в большом мире – которые, однако, происходили где-то далеко и абсолютно не влияли на деревенский уклад. Губернатор для крестьян был мифическим персонажем, а король – и вовсе чуть ли не вымышленной фигурой, чье влияние на повседневную жизнь равнялось нулю. Если монарх все же приезжал в деревню, он был господином и повелителем всего и вся, но как только он уезжал, то превращался в красивую легенду – и родители еще долго твердили детям: «Однажды я видел короля! Он стоял вон там, он был таким же настоящим, как этот ишак!»

Сельские обитатели контактировали с кучи – кочевниками-скотоводами, составлявшими около 10 % афганского населения. Они являлись меньшинством – но меньшинством внушительным. Сотни тысяч человек жили в постоянном движении – они перемещались группами, останавливались на несколько дней или недель в благоприятных местах – а затем двигались дальше. В небольшом лагере насчитывалось 10 палаток, в большом – до 50. Кроме того, у кучи были сотни овец и десятки верблюдов, которых следовало пасти и сторожить. Кочевники вели опасный образ жизни – они всегда находились на чужой территории и нередко подвергались набегам со стороны своих собратьев. К тому же, старый Афганистан – особенно север страны – буквально кишел разбойниками. Казалось бы, что можно украсть у нищих людей, не имеющих даже клочка земли? Ответ прост – скот и женщин. Поэтому кучи разбивали свой лагерь по тому же принципу, что и пионеры, пересекающие равнины Северной Америки, – в центр помещали женщин и детей, а мужчины располагались по краям.

Всякий раз, когда кочевники приближались к деревне, в воздухе пахло грозой. Селянам не нравилось, что кучи выпускают на их пастбища отары прожорливых овец. Впрочем, деревенские жители и кочевники редко враждовали. Некоторые крестьяне произошли от кучи; некоторые кучи занимались сельским хозяйством, пока несчастье – например засуха – не оторвало их от земли и не погнало по бескрайним просторам Центральной Азии, как перекати-поле.

Впрочем, отношения между кочевниками и горожанами складывались более гармонично. Особенно выигрывали от этого кучи – ведь, в отличие от крестьян, они не были самодостаточными. Кочевники наведывались в города, чтобы купить посуду, металлические инструменты, оружие и ткань, из которой шили шатры. Помимо того, кучи брали у крестьян фрукты, овощи и муку для основного продукта афганского рациона – хлеба. Взамен они давали молочные продукты, вяленое мясо, шкуры, кожу и изделия из бисера.

Кочевники являлись частью афганского народа. Они ощущали свою племенную принадлежность и могли проследить родословную до тех же предков, что и многие оседлые жители. У кучи были муллы, они почитали казиев и уважали некоторых богословов. Разница заключалась в том, что крестьянин мог прожить целую жизнь и умереть, ни разу не отойдя и на 10 км от деревни, где родился. Кочевники же преодолевали сотни километров в год. Они не знали, что такое границы. Будучи замкнутыми и подозрительными, кучи видели мир и говорили на нескольких языках. Управление регионом, изобиловавшим кочевниками, было сродни попытке черпать воду решетом. Кучи не удавалось посчитать, а тем более – обложить налогами. В то же время они регулярно обижались на монархов и присоединялись к восстаниям – поэтому их нельзя было игнорировать.

Ахмад-шах Дуррани почти не присутствовал в жизни подданных – но придумал оригинальный способ взаимодействия с ними. Отныне афганцы, жаждавшие правосудия, но не добившиеся его от джирги или казия, могли подать прошение повелителю – ибо теперь наряду с традиционным правом появился еще и королевский закон. Традиционное право представляло собой гремучую смесь шариатских норм и местных обычаев, сдобренную согласием племени либо клана. Королевский закон отражал мудрость и проницательность дурранийских администраторов и фактотумов – и, в конечном итоге, самого монарха.

Король обладал военной силой – поэтому его слово заменяло все прочие постановления. Но любой правдоискатель рисковал, ибо монарший вердикт был окончательным и непредсказуемым. Кроме того, просителю надлежало запастись терпением и приготовиться к изнурительной борьбе за то, чтобы его услышали, – ведь чиновников было мало, и они сообщали Ахмад-шаху далеко не обо всех делах. Никто даже не помышлял беспокоить монарха по какому-нибудь пустяковому спору – но лишь немногие вообще отваживались обратиться к нему, да и то – если за них замолвили слово высокопоставленные знакомые. Естественно, так действовали ханы и другие влиятельные люди. Простые же афганцы оценили королевскую затею скептически – и Ахмад-шах Дуррани, надеявшийся приблизиться к своему народу, в итоге еще больше от него отдалился. Со временем обособленность кланов и племен лишь набирала обороты. «Лучше иметь сильную собаку во дворе, чем сильного короля в столице», – гласит афганская пословица.

Глава 4

Между львом и медведем

…мы глядим в вышину и надеемся, что звезды глядят оттуда на нас, мы молимся о путеводной звезде, прочерчивающей в небе путь нашей судьбы, но это гордыня наша и ничего больше. Мы смотрим на галактики и влюбляемся, но для Вселенной мы значим куда меньше, чем она для нас, и звезды остаются на своих кругах, как бы мы ни мечтали об ином. Да, конечно, если достаточно долго взирать на небесное колесо, можно увидеть вспышку падающего и умирающего метеора. Но это не та звезда, за которой стоит следовать, – просто камень, которому не повезло. Судьбы наши здесь, на земле, и нет для нас путеводных звезд.

Салман Рушди. Прощальный вздох мавра

Главным достижением Ахмад-шаха Дуррани было объединение Афганистана под властью местных жителей. Он стал последним из длинной череды завоевателей, которые создали державу, простирающуюся от Средней Азии до Индии. Дурранийская империя обеспечила афганцам последние годы славы на мировой арене.

В 1772 г. Ахмад-шах, предположительно, заболел раком челюсти, возникшим в результате старой раны. Предчувствуя скорую кончину, он удалился в горы к востоку от Кандагара и умер там в возрасте 50 лет. Монарх успел сплотить пуштунов благодаря своим дипломатическим навыкам – но не сумел превратить племенную конфедерацию в настоящее национальное государство. Отпрыски династии Дуррани также не справились с этой задачей.

Незадолго до смерти Ахмад-шах назначил преемником своего сына Тимур-шаха, который управлял Гератом. Старший брат Тимура, кандагарский губернатор Сулейман Мирза, тоже претендовал на престол – но его сторонники будто испарились, когда кронпринц с войском добрался до Кандагара. Сулейман бежал – и Тимур в отместку казнил несколько родственников, поддержавших смутьяна. Наместники неохотно подчинялись новому господину, и в 1776 г. он перенес столицу из Кандагара в Кабул – поближе к своим индийским владениям.

Тимур-шаху приходилось постоянно держать в узде пуштунские племена – и здесь он опирался на 12 тыс. кызылбашских кавалеристов. Неудивительно, что монарх заслужил репутацию шиита и чуть ли не персидской марионетки. Злые слухи усугубились в 1791 г. – когда персидские наемники спасли Тимура, подавив мятеж восточных пуштунов. Рассвирепев, правитель приказал замучить лидеров восстания до смерти – даже после того, как те поклялись ему в верности на Коране. Этот кощунственный поступок окончательно опорочил Тимур-шаха в глазах современников и следующих поколений афганцев.

Вообще против Тимура бунтовали многие народы, покоренные его отцом. К 1781 г. Дурранийская империя лишилась Хорасана и Синда. Тем не менее сами афганцы уважали монарха (или хотя бы делали вид) – и в этом была немалая заслуга Паинды-хана, главы клана Баракзай. Но, в целом, царствование Тимур-шаха выдалось довольно мирным. Он ничего не завоевывал, увлекался архитектурой, любил садоводство и не обижал иностранных купцов, торгующих в Кабуле.

Ахмад-шах организовал для Тимура ряд выгодных браков, а жены и наложницы услужливо подарили ему 23 сына. После смерти отца в 1793 г. они сцепились в борьбе за власть – и эта борьба была лейтмотивом последних 25 лет правления клана Садозай. В итоге лишь пяти внукам Ахмад-шаха удалось поочередно взойти на престол в Кабуле – но контроль над столицей отнюдь не гарантировал контроль над страной. Члены семьи Дуррани чинили друг другу козни, баракзаи и племенные вожди поддерживали то одних, то других. Многие претенденты на корону погибли, были ослеплены или сгинули в тюрьмах.

Первым из сыновей Тимур-шаха, дорвавшимся до трона, был Земан-шах (1793–1800). Он заручился поддержкой баракзаев и временно объединил страну, которая распадалась на мелкие княжества, вольные города и земли племен. Земан-шах даже подружился с могущественным эмиром Бухары – Шахмурадом ибн Даниял-бием, который подтвердил дурранийский контроль к югу от Амударьи. Но афганскому правителю не повезло в Индии – две кампании против сикхов в 1797 г. и 1798 г. обернулись провалом. Земан-шаха победил тот, кого он сам назначил губернатором Лахора, – сикхский аристократ Ранджит Сингх.

Поражение Земан-шаха разочаровало индийских мусульман. Они кинулись искать другого покровителя – и прекратили выплачивать Кабулу налоги, которые составляли главный источник доходов афганской казны. К тому же попытка Земан-шаха снова овладеть Индией насторожила англичан – ибо угрожала их растущим интересам в этой стране. Англичане боялись возрождения империи Ахмад-шаха; в качестве меры предосторожности они разместили войска в Айодхье – древнем городе на реке Ганг. С этого момента никто из афганских монархов уже не мог игнорировать Великобританию.

В 1800 г. Земан-шах поссорился с кланом Баракзай и убил его лидера Паинду-хана. Баракзаи в отместку выкололи повелителю глаза, выслали его прочь из Афганистана и возвели на престол Махмуд-шаха – брата изгнанника. Однако ни Махмуд-шах (1880–1803, 1809–1818), ни его преемник Шуджа-шах (1803–1809, 1839–1842) так и не сумели сохранить вверенное им государство. Каждый из братьев дважды возглавлял Афганистан и дважды терял корону – но все их действия и решения не привели ни к чему хорошему.

В 1818 г. персы напали на Герат – и Махмуд-шах поручил своему баракзайскому союзнику Фатху Али-хану (сыну Паинды-хана) отразить вражескую атаку. Фатх Али-хан блестяще выполнил приказ, и это его погубило. Завидуя славе полководца, Камран (отпрыск Махмуд-шаха) ослепил триумфатора под предлогом возмездия за якобы нанесенное оскорбление – дескать, брат Фатха Али-хана, Дост Мухаммед, жестоко обращался с сестрой Камрана и вообще чуть ли не ограбил королевский гарем в Герате. В итоге победоносного военачальника ожидала не благодарность, а мученическая смерть. По Кабулу поползли ужасные слухи, что Махмуд-шах и Камран собственноручно истязали Фатха Али-хана, пока тот не скончался. Возмущенные баракзаи подняли восстание. Опальный монарх и его коварный наследник бежали в Герат – и управляли городом под защитой Персии до 1842 г. Последующие властители Кабула – Али-шах (1818–1819) и Аюб-шах (1819–1823), внуки Ахмед-шаха – только усугубили острый политический кризис и кровавые междоусобицы в племени Дуррани. Хаос поглотил Афганистан – и каждое новое событие лишь подтверждало окончательный упадок клана Садозай. Балх стал независимым княжеством. Дурранийская империя не контролировала даже границу с Бухарским эмиратом, проходящую по Амударье.

На тот момент ислам существовал уже более тысячи лет. Вся социальная, политическая, экономическая и культурная жизнь региона определялась мусульманским контекстом. Кафиры были обращены в ислам или находились в подчиненном положении. Но задолго до 1800 г. огромный мусульманский мир начал терять инициативу – ибо на Западе восходило солнце европейской цивилизации. Сухопутные границы между христианской и исламской цивилизациями медленно сдвигались в пользу Европы[62]. Западные государства обрели контроль над морями, что позволило им доминировать в международной торговле. Эпоха Великих географических открытий всецело принадлежит европейцам.

Европейское могущество в Южной Азии берет начало на закате XV в., когда корабли Португалии под руководством Васко да Гамы обогнули мыс Доброй Надежды и достигли Индии. Португальцы владели этой страной на протяжении 100 лет – они создали процветающую империю с колониями на берегах Индийского океана. Однако португальское влияние никогда не проникало вглубь Индии – и афганцы не обращали на него особого внимания.

К XVII в. блеск и слава Лиссабона привлекли конкурентов – Испанию, Францию, Нидерланды и Англию. 31 декабря 1600 г. английская королева Елизавета I подписала указ об учреждении Ост-Индской компании – акционерного общества, наделенного монополией для торговли с Индией. Лондон охотно спонсировал это частное предприятие, которое заложило фундамент для британского господства на Востоке. Ост-Индская компания сыграла судьбоносную роль в колонизации ряда восточных стран. Будучи изначально коммерческой, она вскоре приобрела правительственные и военные функции.

Первая английская фактория в Индии появилась в городе Сурат (1613) с одобрения бабуридского монарха Джахангира. Спустя три года их стало пять (прибавились форпосты в Агре, Броче, Бурханпуре и Ахмадабаде), а в 1647 г. – уже 23 (в Бомбее, Мадрасе, Калькутте и т. д.). Ост-Индская компания нанимала для охраны факторий местных воинов (сипаев), которыми командовали английские офицеры. Но если в XVII в. Великие Моголы еще сдерживали амбиции чужестранцев, то после смерти падишаха Аурангзеба (1707) западные государства принялись расширять зоны своего влияния и бороться друг с другом, заключая союзы с разными индийскими княжествами. Их соперничество привело к Семилетней войне (1756–1763) – настолько масштабной, что Уинстон Черчилль окрестил ее «первой мировой войной в истории». В этом глобальном конфликте участвовало множество сторон – от империй и королевств до североамериканских племен. Великобритания вырвалась вперед в колониальной гонке, обойдя Францию, Испанию и Португалию как в Старом, так и в Новом Свете, – и выиграла главный приз: господство над Северной Америкой, Индией и Индийским океаном. Вскоре Британская Ост-Индская компания уже давила на Великих Моголов в Дели. Со второй половины XVIII в. она находилась под руководством генерал-губернаторов, к началу XIX в. – управляла львиной долей индийских земель, а летом 1858 г. – лишилась всех административных полномочий. Они – вместе с правами, обязательствами и имуществом компании – перешли напрямую к британской короне.

Колонизаторы имели превосходство в военной технике и медицине, располагали эффективными административными моделями, обладали хорошими дипломатическими и политическими навыками, а также – в отличие от многих предыдущих завоевателей – были очень энергичны и любопытны. Все это позволило нескольким десяткам тысяч британцев доминировать в Индостане. Афганцы игнорировали британскую власть еще несколько лет только благодаря ожесточенному сопротивлению пенджабских сикхов. Это была настоящая роскошь – но дурранийские монархи ее не оценили и даже вряд ли заметили.

Политическая карта мира изменилась задолго до описываемых событий. На момент смерти Ахмад-шаха Дуррани европейцы уже активно проникали в Южную Азию. Местные жители называли их фарангами (искаженное произношение имени «Фрэнк»), но в Индии на первый план выдвинулась особая категория фарангов – энграйзи (англичане). В 1707 г. Англия и Шотландия объединились в Великобританию, однако энграйзи по-прежнему были скромными купцами и ремесленниками, которые тихо трудились на маленьких факториях, возведенных с высочайшего дозволения Великих Моголов.

Восточные люди смотрели на западных людей свысока – и совершенно напрасно. Энграйзи и прочие фаранги боролись между собой за право торговать в Индии. Сперва французы и британцы вытеснили португальцев – а затем схлестнулись друг с другом. В 1743 г. – за четыре года до того, как пуштуны избрали своим повелителем Ахмад-шаха – британцы уже сражались с французами на восточном побережье Индии. Фактически они делили чужую страну – но тогда никто об этом не подозревал.

После поражения в Семилетней войне французы могли жить в Индии только «под британской защитой». Энграйзи еще не понимали, что они завоевывают саму Индию, – ибо еще не собирались ей править. Их интересы оставались сугубо коммерческими. Лондон не держал на Индийском субконтиненте правительственных чиновников либо иных официальных лиц, и британское присутствие там ограничивалось Ост-Индской компанией – которая служила государственным интересам, но все-таки являлась частной фирмой и стремилась максимально увеличить свои доходы.

В июне 1756 г. между индийцами и англичанами вспыхнул скандал. Вспыльчивый наваб[63] Сирадж уд-Даула напал на Форт-Уильям – главное британское поселение в Бенгалии, давшее начало городу Калькутта. Крепость была захвачена, и по приказу наваба полторы сотни энграйзи бросили в крошечную тюремную камеру. К утру большинство англичан погибло от ран и удушья. Европейская пресса окрестила камеру «калькуттской черной дырой»[64]. Когда новости об этих зверствах достигли штаб-квартиры Ост-Индской компании в Пондичерри, ее администрация немедленно отправила в Калькутту своего агента Роберта Клайва, дабы тот наказал сумасбродного феодала. Клайв отправился в Калькутту с небольшим отрядом, легко разгромил войско Сираджа уд-Даулы и сделал навабом его племянника. Операция называлась битвой при Плесси (Палаши) – но вряд ли заслуживает термина «битва». Скорее, она напоминала административную процедуру, при которой одного зарвавшегося чиновника заменяют другим. Победа при Плесси не ознаменовала британского завоевания Бенгалии – но обозначила момент, когда все, включая британцев, осознали, что они уже контролируют Бенгалию. Никто не мог точно определить, когда произошло завоевание.

Дело «калькуттской черной дыры» разыгралось на восточном побережье субконтинента в том же году, в котором Ахмад-шах разграбил Дели. Афганцы казались гораздо более могущественными, чем англичане. В конце концов энграйзи просто заменили одного наваба другим; афганский же монарх превратил бабуридского императора в послушную марионетку. Пока британцы раскрывали свою силу на востоке Индии, Ахмад-шах утверждался на западе. Дели лежит в 1500 км от Калькутты, а Кандагар – родной город Ахмад-шаха – находится еще на 1153 км дальше. Между британцами и афганцами пока не было причин для конфликта.

Спустя несколько лет после калькуттского инцидента энграйзи закрепились в Бенгалии и двинулись на запад. Британские владения расширялись по мере того, как распадалась держава Бабуридов. Англичане брали под свой контроль одно княжество за другим. При необходимости они насаждали свою прямую власть, но в большинстве случаев оставляли на местах членов тамошней элиты – предварительно обозначив для нее строгие нормы поведения. Наконец Лондон решил, что Индия слишком важна, хрупка и велика, чтобы ей занималась частная компания, – которая к тому же плохо управляла Бенгалией. В 1773 г. – когда в североамериканских колониях росло недовольство метрополией – Великобритания прислала в Индию генерал-губернатора. Ост-Индская компания продолжала функционировать, но теперь в Индии началась эпоха официального британского господства. Генерал-губернатор назначался в Лондоне и действовал с одобрения парламента – однако на индийских территориях он был в значительной степени суверенным, имел собственную администрацию и занимался внешней политикой.

Ахмад-шах умер в 1772 г. – а в следующем году американские патриоты в Массачусетсе осуществили «Бостонское чаепитие» – акцию протеста не только против британского правительства, но и против Ост-Индской компании, которая сжимала Индию железной хваткой. Дурранийское государство простиралось от Центрального Ирана до Индийского океана, включая Кашмир на северо-востоке. В мусульманском мире оно уступала лишь Османской империи. Впрочем, афганская держава уже раскалывалась.

Государство Ахмад-шаха рухнуло по внутренним причинам. Прежде всего, оно было династической империей – крайне нестабильной политической организацией, зависящей от таланта правителя. Таланты же потомков Ахмад-шаха оставляли желать лучшего. Феодальная раздробленность в Афганистане переросла в ужасную войну между пуштунскими кланами Садозай и Баракзай – которые истребляли друг друга на протяжении нескольких десятилетий, подобно английским династиям Ланкастеров и Йорков.

В результате Войны Алой и Белой розы появилась исполинская фигура Генриха VII – первого короля из рода Тюдоров и основателя той Англии, какой мы ее знаем. На почве афганской войны был взращен другой гигант – человек, которого афганцы до сих пор называют Достом Мухаммедом Великим. Внуки Ахмад-шаха были убиты, искалечены либо изгнаны – причем все это они с удовольствием сделали сами. Дост Мухаммед же не занял престол сразу – умный и осторожный политик, он сначала захватил Кабул и усадил на трон Али-хана – сына Тимур-шаха (1818), а себя назначил визирем. Дурранийская империя агонизировала – и Дост Мухаммед решил подождать, пока его последние соперники из клана Садозай завершат самоуничтожение. Так и случилось – через год Али-хана отстранил от власти его брат Аюб-хан. Самое выдающееся, что он сделал за четыре года правления, – это потерял Кашмир. Свержение Аюб-хана в 1823 г. ознаменовало крах Дурранийской империи. Когда буря улеглась и пыль гражданской войны осела, Дост Мухаммед объявил себя эмиром Кабула (1826) – и открыл эпоху господства собственного клана Мухаммадзай. Не будучи потомком Ахмад-шаха, он являлся двадцатым сыном Паинды-хана – главы баракзаев. Следовательно, Дост Мухаммед принадлежал к племени Дуррани. Он тоже был «жемчужной».

Эмир был долговязым, длиннобородым и черноглазым мужчиной. В юности он слыл расточителем и пьяницей, однако с возрастом превратился в сурового старика с вкрадчивым голосом, которого европейцы считали «идеальным джентльменом». В то же время Дост Мухаммед славился коварством и жестокостью, что естественно – иначе он не вышел бы победителем из кровавой гражданской войны. Впрочем, он умел производить впечатление на людей (особенно на иностранцев) – и одинаково хорошо чувствовал себя на поле брани, в ядовитой атмосфере дворцовых интриг и дома, в роскошной обстановке, где принимал гостей и моментально становился душой самого изысканного общества.

Монарх намеревался сплотить нацию и управлять ей из новой столицы – Кабула. Эта идея легла в основу всей последующей афганской истории и не реализована до сих пор. Таким образом, современная история и государственная идеология Афганистана начинается с Дост Мухаммеда. За несколько лет эмир навел порядок на подвластной ему территории – куда помимо Кабула входили также Газни и Кухистан. Жизнь афганцев вернулась в нормальное русло. Крестьяне снова возделывали землю, пастухи опять разводили скот. Женщины занимались домашним хозяйством, мужчины сидели в чайханах и сплетничали. Торговля возобновилась. Верблюжьи караваны везли шерсть, шкуры, льняное масло, лазурит и ковры по горным тропам Гиндукуша и равнинам Индии – там афганскую продукцию обменивали на рис, чай, специи, бязь, хлопок и другие товары.

Тем не менее Дост Мухаммед был недоволен размерами своего эмирата. Он легко смирился с утратой Мешхеда, который традиционно входил в персидскую сферу влияния. Но от Пешавара эмир отказаться не желал – ибо вместе с ним скудный на урожаи Афганистан лишился плодоносных земель вдоль реки Инд. К тому же Пешавар захватил грозный Ранджит Сингх, который являлся не мусульманином, а сикхом – но город населяли пуштуны-мусульмане, и он издавна имел статус зимней столицы афганских монархов. Пуштунские правители Афганистана воспринимали потерю Пешавара очень болезненно. Дост Мухаммед неоднократно пытался вернуть его – что привело к конфликту, который еще не разрешен и является камнем преткновения в афгано-пакистанских отношениях.

В период гражданской войны в Афганистане – до возвышения Дост Мухаммеда – Запад сотрясали грандиозные перемены. В XVIII в. закончилась беспрецедентная европейская экспансия во все регионы земного шара – она стала возможной, потому что европейцы безраздельно царили на море. За несколько столетий англичане, французы, голландцы, испанцы и португальцы доплыли до самых дальних берегов всех пяти океанов, основали там колонии и торговые поселения. Наука как метод познания окружающего мира заменила религию. Научно-технический прогресс породил немыслимые прежде изобретения: паровой двигатель, железные дороги, конвейерное производство – и все это определило будущее человечества.

Индустриальной революции сопутствовали две величайшие социальные революции в истории – Американская и Французская. В 1776 г. североамериканские колонии Великобритании отделились от метрополии и победили ее в Войне за независимость (1775–1783); так возникло новое государство – Соединенные Штаты Америки. В 1789 г. французы свергли монархию и старую наследственную аристократию. Элитой нового общества стала буржуазия. Революционеры отбили атаки монархистов, и из пушечного дыма выступил герой и кумир многих поколений – Наполеон I Бонапарт, «маленький капрал», принявший гордый титул «император французов» (1804). Не удовольствовавшись властью над Францией, он покорил большую часть Европы. Однако Наполеону не удалось выиграть ни одного важного сражения у Великобритании, а его грандиозная попытка завоевать Россию завершилась катастрофой. В конце концов, сокрушенный в битве при Ватерлоо (1815), Наполеон был сослан на крошечный остров Святой Елены, затерянный в Атлантическом океане, – где и умер в 1821 г.

Драматическая эпоха Великой французской революции и Наполеоновских войн навсегда преобразила мировую политику. Великобритания превратилась в самую могущественную державу на планете – главным образом за счет флота. Никто не мог одолеть англичан на воде, и Наполеоновские войны подтвердили, что военно-морские силы отныне являются одним из ключей к мировому господству. Другим таким ключом были технологии – и Великобритания здесь тоже лидировала. Она первой построила железные дороги и использовала силу пара для промышленного производства. Конечно, фабрики следовало снабжать сырьем и постоянно финансировать – но британцы преуспели и тут. Они владели Индией – ценнейшей колонией на свете. Благодаря непревзойденному флоту, развитым технологиям и индийским ресурсам Лондон обладал колоссальной властью – и столицы прочих государств не могли с ним тягаться.

Наполеоновские войны подчеркнули значимость еще одного игрока – России. Именно она нанесла Наполеону смертельный удар. Эта страна во многом представляла собой полную противоположность Великобритании – она была не маленькой, но огромной; не индустриальной, но аграрной. В Великобритании существовал значительный средний класс – в России же он почти отсутствовал. Горстка дворян эксплуатировала миллионы крепостных крестьян и даже не разговаривала с ними на одном языке[65].

Российская империя упорно расширялась через Уральские горы в Среднюю Азию, но фактически не обладала полезными далекими колониями из-за последнего принципиального отличия от островной Великобритании – неимения выхода к морю. Доступ к Северному Ледовитому океану нельзя считать удовлетворительным – зимой он замерзал.

Впрочем, Россия все же обладала экзотическими колониями и землями – например Аляской (1732–1867). Летом 1773 г. в ходе очередной Русско-турецкой войны (1768–1774) эскадра под командованием капитана 2-го ранга Михаила Гавриловича Кожухова осадила и взяла Бейрут (современную столицу Ливана). В 1889 г. терские казаки добрались до Французского Сомали (ныне Джибути), переименовали форт Сагалло в Новую Москву и провозгласили его окрестности российской территорией. Позже – в 1920–1924 гг. – русская эскадра стояла в Бизерте, портовом городе на севере Туниса. История России изобилует подобными любопытными эпизодами, но «туземные» владения не приносили особых дивидендов и были постепенно утеряны по тем или иным причинам.

Россия располагала портами на Черном море, однако оно окружено сушей; лишь Босфор и Дарданеллы связывают его со Средиземноморьем и Атлантикой. В эпоху Нового времени эти узкие проливы контролировала Османская империя – и Петербург не овладел ими даже в ходе Русско-турецких войн[66]. Иными словами, России следовало обрести лучший доступ к Мировому океану, дабы конкурировать с колониальными державами. Выход был только один: продвинуться на восток, потом повернуть на юг, дойти до Афганистана и оттуда дотянуться до Аравийского моря и Индийского океана. Так у Петербурга появилась цель, за которую имело смысл бороться, – и на пути к ней стоял Афганистан.

Естественно, Петербург скрывал свои истинные намерения. Например, генерал-майор Генерального штаба Лев Феофилович Костенко (1841–1891) – заведующий Азиатской части Главного штаба – писал: «Не честолюбивые замыслы и никакие другие своекорыстные расчеты руководят Россией в ее поступательном движении в Среднюю Азию, но исключительно только желание умиротворить тот край, дать толчок ее производительным силам и открыть кратчайший путь для сбыта произведений Туркестана в европейскую часть России».

Лондон не мог закрыть глаза на российскую экспансию, ведь доступ к Индийскому океану привел бы Россию прямо в Индию – главную сокровищницу британской короны. На карту был поставлен не контроль над парой-тройкой портов, но сам источник британской власти и богатства. К тому же Туманный Альбион был обеспокоен проблемой обороны Индии – исторически все нашествия на нее осуществлялись из глубин Центральной Азии. По этой дороге шли армии всех предыдущих завоевателей – Александра Македонского, Бабура и др. Российский самодержец мог оказаться следующим в нескончаемой череде захватчиков. Так или иначе, но Индию требовалось защитить любой ценой – а значит, ни в коем случае нельзя было позволить русским взять Афганистан. Между двумя мировыми державами развернулась борьба за господство в Южной и Центральной Азии. Редьярд Киплинг в романе «Ким» (1901) описал это противостояние как «Большую игру» – но легкомысленное название вовсе не отражало всю драматичность и напряженность зарождающегося противостояния.

Термин «Большая игра» («Великая игра», англ. The Grand Game, The Great Game) в 1840 г. придумал разведчик Артур Конолли (1807–1842), который служил в Британской Ост-Индской компании. Спустя 61 год Редьярд Киплинг ввел этот термин в широкий оборот, упомянув его в своем романе.

Кроме того, для обозначения русско-британского соперничества употрябляется термин «Война теней» (нем. das Schattenturnier). Его авторство приписывается графу Карлу Васильевичу Нессельроде – министру иностранных дел Российской империи (1822–1856). Под «Войной теней» Нессельроде подразумевал то, что конфликтующие стороны ни разу так и не встретились на поле боя.

На заре XIX в. основную угрозу для Афганистана представляла не Великобритания или Россия, а Франция, питаемая имперскими амбициями Наполеона I. В 1807 г. иранцы и французы подписали союзный Финкенштейнский договор. Наполеоновские дипломаты поощряли каджарских шахов[67] к походу в Афганистан, видя в нем перспективу вторжения в Индию по проверенному веками маршруту – или, по крайней мере, так думали британцы. Впрочем, французы не сумели помочь Персии отбиться от русского наступления в Закавказье, и после череды русских побед французские притязания на Индию оказались под вопросом. Россия же – сухопутная империя с обширными азиатскими владениями – была гораздо более опасной для Афганистана – а значит, и для Британской Индии. Попытки отобрать у османов Босфор и Дарданеллы не увенчались успехом – и русская армия устремилась в Среднюю Азию.

Первым сражением «Большой игры» стала битва при Асландузе (1812) – эпизод Русско-персидской войны 1804–1813 гг. Иранской армией командовали британские офицеры, но персы были наголову разбиты, а наследный принц Аббас-Мирза едва не попал в плен. По Гюлистанскому мирному договору (1813) Россия получила исключительное право иметь на Каспийском море военный флот. Лондон чинил Петербургу всяческие препятствия[68] – и тем не менее русское влияние на Тегеран продолжало расти. В 1828 г. Россия аннексировала Восточную Армению, в 1820-х гг. – присоединила казахские степи и теперь присматривалась к среднеазиатским ханствам, расположенным к северу от дурранийских владений.

В 1831 г. Ост-Индская компания отправила юного лейтенанта Александра Бернса в верховья Инда, а оттуда – через Афганистан в Бухару и другие города Великого шелкового пути для изучения их коммерческого потенциала. Бернс очутился на Востоке впервые и жаждал приключений. Он вел путевой дневник, куда заносил свои наблюдения и впечатления. Сперва молодой человек остановился в индийском городе Лудхиана, где встретился с двумя бывшими афганскими монархами – Земан-шахом и Шуджа-шахом. Оба являлись внуками Ахмад-шаха Дуррани. Раньше братья враждовали – но теперь вместе коротали время в позорной ссылке.

Бернс любил афганцев и восхищался ими – и потому пытался рассказать что-то хорошее даже о никчемных дурранийских феодалах. По словам лейтенанта, братья обладали царским достоинством – но описанная им сцена все равно выглядит очень мрачной. Слепой Земан-шах был угрюм, а Шуджа-шах казался неудачником и мошенником. Специально для разговора с гостем он нарядился в розовый халат и бархатную шапочку, расшитую изумрудами. Толстый и плаксивый Шуджа-шах жаловался Бернсу на многочисленные несчастья. В 1809 г. он стал первым афганским правителем, заключившим договор с британцами. Стороны оформили соглашение 7 июня и обещали противостоять любой агрессии, направленной на Британскую Индию. Вскоре Шуджа-шаха низложил другой его брат – Махмуд-шах. Потеряв трон, Шуджа-шах бежал к сикхскому властелину Ранджиту Сингху, умолял приютить его и надеялся заплатить за гостеприимство алмазом «Кохинур», который предусмотрительно прихватил из сокровищницы. Ранджит Сингх взял драгоценность и бросил просителя в темницу. Ситуации добавляло пикантности то, что 70 лет назад Ахмад-шах – дед Шуджа-шаха – украл камень у своего хозяина Надир-шаха после того, как тот вывез «Кохинур» из Индии.

Шуджа-шах не захотел томиться в неволе – он пробрался в канализацию и был таков. За свое недолгое правление он снискал расположение англичан и подписал договор, по которому фактически передал им контроль над внешней политикой Афганистана. Этот хитрый ход заставил британцев думать, что Шуджа-шах еще может им пригодиться. Беглецу дали поместье и назначили пенсию, достаточную для содержания обоих братьев и их гаремов из нескольких сотен женщин. Однако Шуджа-шаха это не устраивало – он грезил о короне. Бернс сказал, что у опального монарха много друзей – но тот театрально закатил глаза и воскликнул: «О! Такие друзья хуже врагов! Они ничего не делают, чтобы мне помочь!» Разочарованный юноша понял, что Шуджа-шах не обладает ни темпераментом, ни рассудительностью, необходимыми для управления страной.

В апреле 1831 г. лейтенант Александр Бернс добрался до столицы Дост Мухаммеда – Кабула, города настолько оживленного и шумного, что два человека, идущие рядом по улице, не слышали друг друга. Воздух благоухал ароматами цветущих фруктовых деревьев: шелковицы, абрикосов, груши и айвы. Веселый и гостепримный Кабул широко распахивал объятия перед купцами и путешественниками всех мастей. Здесь не хватало лишь алкоголя – эмир, некогда страстно любивший спиртное, преисполнился исламского рвения и запретил горячительные напитки. Евреи, владевшие пивоварнями и винокурнями, уезжали, ибо новые законы лишили их средств к существованию.

Бернс обедал с Дост Мухаммедом в роскошном дворце. Мужчины сидели на дорогих коврах и ели руками. Эмир засыпал иностранца вопросами. Сколько королей в Европе? Как они ладят между собой? Как в Великобритании собирают налоги? Как организован воинский призыв? Какие у Лондона планы в отношении Кабула? Как англичанам удается производить дешевые товары? Офицер поведал эмиру о паровых машинах – и того это крайне заинтересовало. Бернс явно нравился Дост Мухаммеду – ведь он был энергичным и очаровательным юношей, свободно говорил на фарси и хинди, а также умел читать по-арабски. Его визит в Кабул заложил основу дружбы между Великобританией и Афганистаном. По крайней мере, так казалось Дост Мухаммеду.

Современный персидский язык имеет три близкородственных варианта, которые признаны государственными языками в Иране, Афганистане и Таджикистане. Западный вариант (фарси) – это язык Ирана. Восточный вариант представлен языками дари (в Афганистане) и таджикским (в Таджикистане). Сейчас дари является языком афганских таджиков, хазарейцев, чараймаков и некоторых других этнических групп. Таджикский поэт Мумин Каноат (1932–2018) писал:

Фарси, дари или таджикский,

Его как хочешь назови.

Он для меня язык искусства,

Неумирающей любви.

Вернувшись в Лондон, Бернс опубликовал книгу о своих приключениях, которая стала бестселлером. Молодого человека с радостью приглашали в лучшие дома британской столицы. Поклонники именовали его «Искандером Востока» – по аналогии с Александром Македонским, великим античным завоевателем. Лейтенант получил и другое прозвище – «Бернс Бухарский» – из-за склонности носить тюрбаны и прочие восточные наряды, а также за вклад в установление отношений с Бухарским эмиратом. Словом, Александр Бернс снискал не меньшую славу, чем его двоюродный дядя – знаменитый шотландский поэт Роберт Бернс.

Британцы удивлялись тому, что Бернс добрался до отдаленных мест, которые мало кто видел. На самом деле многие люди видели эти места каждый день, более того – они там жили. Для них экзотикой был как раз Александр Бернс. Старые города – Балх, Бухара, Самарканд, Ташкент – являлись перевалочными пунктами Великого шелкового пути, который долгое время представлял собой самую загруженную торговую магистраль мира и связывал Китай, Индию и Европу. Восточные купцы часто ездили за товаром в Индию и иногда – в Китай. В Европе побывали единицы. Все остальные считали ее странным и далеким краем – который, возможно, вообще не существовал.

Дост Мухаммед несколько раз сражался с Ранджитом Сингхом, пытаясь отбить Пешавар, – но город остался у сикхов. Наконец, эмир решил, что ему нужна помощь, и принялся искать союзников. У него было два варианта – привлекательных и одновременно рискованных. Первый – британцы, доминировавшие в Индии. Источник их господства был непонятен афганцам. Туманный Альбион находился далеко, и энграйзи не бросали огромные армии на штурм чужих городов. Напротив – они прислали всего несколько офицеров, сформировали войско из местных жителей и их руками покорили их же страну. Это был определенно новый вид силы, и афганцы не знали, что с ним делать.

Вторым вероятным союзником Дост Мухаммед видел Россию. Ее царь, подобно британскому королю, демонстрировал свою власть на огромном расстоянии. Проделав долгий путь от Кавказа до Аральского моря, русская армия приблизилась к Афганистану – и эмир знал, что с ней надо считаться.

Обращение за помощью что к России, что к Великобритании для Дост Мухаммеда было эквивалентно тому, чтобы просить дракона помочь развести костер. Из двух вариантов эмир выбрал третий – он предпочел манипулировать обеими сторонами, используя их в собственных интересах. По иронии судьбы, «Большая игра» могла гарантировать неприкосновенность Афганистана как буферного государства, отделяющего российские владения от Британской Индии. Но на кого следовало опереться Дост Мухаммеду, дабы вернуть Пешавар? Эмир склонялся к сотрудничеству с англичанами – главным образом из-за встречи с Бернсом, которая пробуждала у афганского монарха приятные воспоминания. Но с точки зрения Лондона, слабый расколотый Афганистан манил к себе русских и буквально провоцировал интервенцию. «Бернс Бухарский» раздражал британскую правящую элиту, как позже – Лоуренс Аравийский[69]. Молодого исследователя считали выскочкой и наглецом, который посмел раздавать государственным мужам нелепые советы. Рекомендации Бернса возымели обратный эффект. Когда стало ясно, что Дост Мухаммед не хочет связываться с Россией, англичане решили поддержать агонизирующий клан Садозай. У Джорджа Идена, графа Окленда (нового генерал-губернатора Индии) зародилась мысль, что давний британский подопечный Шуджа-шах – внук легендарного Ахмад-шаха – станет куда более популярным, надежным и послушным правителем, чем Дост Мухаммед.

В 1836 г. эмир написал лорду Окленду, дабы прозондировать почву и разузнать, убедит ли он Ранджита Сингха передать афганцам Пешавар. Это положило начало двухлетним – и бесплодным – переговорам, в рамках которых Дост Мухаммед надеялся вернуть город, а британцы надеялись включить Афганистан в сферу своего влияния. Генерал-губернатор ответил эмиру: «Мой друг, не в правилах Ее Величества[70] вмешиваться в дела суверенных народов». Дост Мухаммед успокоился. Если невмешательство действительно являлось принципом британской политики, то Лондон мог стать самым безопасным союзником для Афганистана.

В следующем году лорд Окленд отправил в Кабул торговую миссию во главе с Александром Бернсом. Эмир радушно принял гостей. Официально шотландец приехал с прежней целью – изучить коммерческие возможности страны по поручению Ост-Индской компании; однако он не имел права заключать какие-либо соглашения. Генерал-губернатор сформулировал задачу Бернса: проводить как можно больше времени во дворце, узнать все о российском влиянии на Дост Мухаммеда, но избегать любых намеков на британскую помощь. Таким образом, Бернс вернулся в Кабул сугубо в качестве шпиона.

Лорд Окленд ограничил полномочия Бернса, поскольку прислушивался к Уильяму Макнатену – старшему эксперту по внешней политике. Тот представлял собой викторианскую версию американских «охотников на ведьм» 1950-х гг. – куда бы они ни смотрели, им мерещились коммунисты, а вот Макнатен повсюду видел «русского медведя». Будучи специалистом по Центральной Азии, он был уверен, что угроза британскому влиянию сосредоточена именно в этом регионе, – и что русские в реальности нацелились на Индию.

Крепкий союз с Дост Мухаммедом позволил бы британцам заблокировать российскую экспансию, но Окленд и Макнатен не доверяли Дост Мухаммеду. Он был слишком силен. Выполняя приказ генерал-губернатора, Бернс старался не обсуждать с монархом Пешавар, военную помощь, англо-афганские договоры и установление дипломатических связей. Время визита истекло – и эмир понял, что Бернс собирается обратно в Индию, не дав ему ни единого обещания.

В ноябре 1837 г. – пока шли англо-афганские переговоры – персы осадили Герат. Братья Дост Мухаммеда, правившие Кандагаром, запаниковали и едва не присягнули на верность Мохаммед-шаху Каджару. Лондон поддерживал Гератское ханство, а Петербург – Персию. Главные участники «Большой игры» опять схлестнулись в схватке – и снова опосредованно, оставаясь в тени и передвигая фигуры на восточном шахматном поле.

На фоне этих событий в Кабул приехал некий поручик Ян Викторович Виткевич. Он представился царским посланником и изъявил желание встретиться с эмиром. Личность Виткевича до сих пор порождает споры – его называют и авантюристом, и внештатным российским дипломатом, и тайным агентом, и официальным лицом – переводчиком при Оренбургской пограничной комиссии. Согласно распространенной версии, поручика командировали в Кабул в ответ на просьбу Дост Мухаммеда о помощи, адресованную русскому правительству. Министр иностранных дел Нессельроде якобы говорил, что не знаком с Виткевичем, а Николай I отрицал, что Виткевич действовал от его имени. У Петербурга имелась веская причина для подобной позиции – Россия не хотела лишний раз обострять отношения с Великобританией, с которой уже велась «Большая игра». Тем не менее Виткевич предложил Дост Мухаммеду наладить контакты с царем. «Загадочный русский» примирил враждующих афганских феодалов друг с другом и с персами. Вопреки истерическим публикациям в английской прессе он, конечно, не намекал на совместное русско-афганское вторжение в Индию. Поручик лишь предположил, что несколько российских эмиссаров могут поселиться в Кабуле, а затем – конечно, только для их защиты – в город могут прибыть военные…

Дост Мухаммед уведомил Окленда о встрече с Виткевичем, дабы подразнить генерал-губернатора и подтолкнуть его к решительным действиям. Эмир кидал медведю объедки в надежде вызвать ревность у льва – и в результате заполучить Пешавар. Терпение англичан лопнуло, однако их реакция превзошла все ожидания афганцев. 30 июля 1838 г. британский посол заявил Мохаммед-шаху Каджару, что Лондон будет рассматривать дальнейшую осаду Герата как операцию против Британской Индии – и что шахская армия должна немедленно убраться в Персию, если Тегеран не желает войны с Великобританией. Для наглядной иллюстрации этой угрозы в Персидском заливе появилась британская эскадра. 28 августа 1838 г. – спустя восемь месяцев – осада с Герата была снята.

Осенью того же года британский посол в Петербурге, лорд Кланрикард вручил Нессельроде ноту, в которой утверждалось, что российские дипломаты и агенты в Афганистане и Персии оказывали помощь персам под Гератом, препятствовали работе британских посредников и вообще поступали враждебно интересам Туманного Альбиона. Вследствие такого давления переговоры Виткевича в Кабуле были прерваны, а его самого – как и графа Ивана Осиповича Симонича, посла в Персии – отозвали. Впоследствиии царское правительство не признало договоры, которые Виткевич заключил с афганцами.

Новости из Кабула о сношениях Дост Мухаммеда и Виткевича вызвали переполох в Индии. Макнатен рвал и метал – ведь кабульский эмир, как он и предрекал, оказался коварным и двуличным. Генерал-губернатор не на шутку обиделся. «Сэр, – предупредил он Дост Мухаммеда, – вы должны воздержаться от любой переписки с Персией и Россией. Вы также не должны принимать их агентов без нашей санкции». Да, это писал тот же лорд Окленд, который двумя годами ранее уверял эмира, что Великобритания не вмешивается в дела суверенных народов.

Дост Мухаммед все еще надеялся на сотрудничество с англичанами. Эмир мог бы напомнить генерал-губернатору, что он является суверенным монархом, – но вместо этого лишь попросил Окленда письменно изложить свои условия – особенно касаемо Пешавара. Окленд и Макнатен растерялись. Зачем Дост Мухаммеду потребовался письменный документ? Почему он продолжает вести с ними диалог? Какой туз он прячет в рукаве? Макнатен постановил, что эмир подчиняется царю – а значит, его надо свергнуть.

У британцев имелся отличный кандидат, способный заменить Дост Мухаммеда, – Шуджа-шах. Он по-прежнему жил в Индии на британскую пенсию, имел право на афганский престол и являлся внуком Ахмад-шаха Дуррани. Более того – Шуджа-шах уже носил корону с 1803 г. по 1809 г.

1 октября 1838 г. лорд Окленд выпустил манифест Симлы[71]. В нем говорилось, что Дост Мухаммед готовил «неспровоцированное нападение на нашего старого союзника, махараджу[72] Ранджита Сингха» – и что генерал-губернатор Индии поддержит в борьбе за власть «популярного во всем Афганистане» Шуджа-шаха. «Все соображения политики и справедливости» привели Окленда к тому, чтобы содействовать «восстановлению шаха на троне его предков». Успех этого предприятия позволял «разумно надеяться на свободу и безопасность торговли, а также процветание афганского народа». Кроме того, согласно документу, британцы не стремились завоевать страну – они лишь хотели удостовериться, что будет установлена «независимость и целостность Афганистана». Как только это произойдет, цели британцев будут достигнуты, и они уйдут.

Манифест Симлы определил судьбу Афганистана как минимум на ближайшие 80 лет. Подготовка к Первой англо-афганской войне вступила в завершающую фазу.

Глава 5

Обитель покоренных

Все будет так, как мы хотим. На случай разных бед У нас есть пулемет «Максим». У них «Максима» нет.

Хилэр Беллок

Уход персидского шаха из Герата не успокоил британцев. Прибыв в Индию по морю, они прекрасно знали, что предыдущие захватчики проникали на субконтинент через северо-западные горные перевалы Афганистана. По мнению Лондона, афганский монарх должен был сидеть в Кабуле под защитой англичан – а уж они сумели бы сдержать любую вражескую экспансию. Такое афганское государство способствовало бы развитию британской коммерции в масштабах всей Центральной Азии.

Лорд Окленд начал подготовку к войне еще летом 1838 г. В июне он заключил трехсторонний договор с Ранджитом Сингхом и Шуджа-шахом, по которому последнего планировалось возвести на кабульский престол. Пешавар и приграничные районы Афганистана отходили к сикхам – союзникам Великобритании; таким образом, британцы распространили бы свою власть вплоть до самых границ исторической Индии.

В последние месяцы 1838 г. Окленд собрал так называемую «армию Инда» – войско, включавшее в себя британские и индийские подразделения (в частности сипаев и сикхов, предоставленных Ранджитом Сингхом), а также наемников Шуджа-шаха. Общая численность армии составляла примерно 31 800 бойцов, 30 тыс. верблюдов и обширный обоз (в котором, по некоторым данным, было около 30 тыс. слуг)[73]. Узнав об этом, Дост Мухаммед не удивился – ведь в манифесте Симлы открыто говорилось о намерении британцев вторгнуться его владения и установить там «законного» афганского правителя Шуджа-шаха. Окленд даже перечислил поименно английских агентов, которые будут консультировать нового монарха. Правительство в Лондоне раскритиковало манифест как опрометчивый, ненужный и несправедливый; британская и индийская общественность тоже взбудоражилась – но жребий был брошен. В декабре 1838 г. армия Инда выдвинулась из Фирозпура и перешла «Рубикон» (реку Сатледж).

Трудности начались почти сразу же. Обоз отставал, вьючные животные падали, а солдаты страдали от голода. К тому же завоевателей трепали белуджские отряды, грабившие повозки с провиантом и боеприпасами. Но, несмотря на все проблемы, к апрелю 1839 г. армия Инда достигла Кветты – города у границы владений Дост Мухаммеда. Кандагар был взят без боя – братья Дост Мухаммеда, управлявшие городом, просто сбежали, а вожди местных племен получили от британцев щедрые выплаты за свою лояльность.

Летом армия Инда уже маршировала по дороге, ведущей к Кабулу. На ее пути находился Газни, и афганцы считали эту цитадель неприступной из-за внушительных стен (18 метров толщиной и 46 метров высотой). Но Газни пал в июле. По одной версии, кто-то из защитников крепости оказался предателем и открыл врагу ворота. По другой – ночью британцы обстреляли город из пушек и выманили оттуда гарнизон. Воспользовавшись общей суматохой, английский артиллерист Анри Дюран прокрался к подножию стен (а затем и к воротам), вырыл несколько ям, заложил взрывчатку – и вскоре захватчики ринулись в проломы.

Быстрое падение Газни потрясло афганцев и убедило их в бессмысленности сопротивления. 6 августа армия Инда стояла под Кабулом. Покинутый большинством соратников, Дост Мухаммед бежал в Бухару, где надеялся укрыться у зятя – эмира Насруллы. Но бухарский эмир тайно числился в британской платежной ведомости – он посадил тестя в зиндан и рапортовал об этом англичанам, которые уже заняли Кабул. Шуджа-шах поселился в Бала-Хиссаре – огромном форте, расположенном на вершине холма, откуда открывается чудесный вид на реку и Шорский базар.

Впрочем, Шуджа-шах был непопулярен у народа. Он даже не мог адекватно распорядиться английскими деньгами, которые следовало направить на финансирование собственных вооруженных сил. Новоиспеченный монарх тратился на свой гарем – где количество женщин уже перевалило за 800. Между тем обстановка накалялась – афганцам не нравилось, что по Кабулу разгуливают «неверные» чужаки (индуисты и христиане). Шуджа-шах отчаянно нуждался в британских войсках – но категорически запретил им размещаться в Бала-Хиссаре. Телохранители должны находиться рядом с тем, кого они охраняют, – но эмир придерживался другого мнения. Большая цитадель служила доказательством его величия – и в ней мог проживать только он вместе с многочисленными родственниками, слугами и наложницами; поэтому британцы и индийцы разбили лагерь в неудобном, незащищенном месте за пределами города.

Теперь все элементы мозаики сложились воедино – в картину одной из самых кровавых катастроф Нового времени. Позже она будет приукрашена британскими имперскими легендами и восточными сказками, которые афганцы передают из уст в уста на протяжении поколений. Официально Первая англо-афганская война началась в 1838 г., но фактически она разразилась в 1839 г. – когда выяснилось, что англичане, спокойно завладевшие страной, просчитались и что их ставленник недееспособен как монарх. События этой войны лягут в основу известнейшего мифа о гордом и никем не покоренном Афганистане. Кроме того, война сформирует у афганцев национальное чувство непобедимости и обусловит их упорное сопротивление модернизации, которую олицетворяют иностранцы.

Между тем Дост Мухаммед чудом вырвался из бухарского плена, собрал вокруг себя узбеков и даже разбил отряд англичан в горах к северу от столицы. Обстоятельства играли ему на руку: афганцы все больше возмущались Шуджа-шахом, и тот держался у власти лишь благодаря британской военной помощи. Дост Мухаммед пытался поднять восстание – и оно действительно вспыхнуло в Кухистане, где прятался опальный эмир. Впрочем, шансов на окончательную победу у него не было – еще накануне вторжения (1838) правитель Кабула располагал только 2500 пехотинцев, 12–13 тыс. всадников и примерно 45 пушками. Это была «регулярная» армия; ополчение же в лучшем случае могло дать несколько десятков тысяч необученных, недисциплинированных и плохо вооруженных солдат. С таким войском бороться с захватчиками равнялось самоубийству.

Какое-то время эмир и его люди охотились в горах на британские патрули, однако в ноябре 1840 г. произошло невероятное – Дост Мухаммед распустил свои силы, приехал в Кабул и сдался Уильяму Макнатену. Чиновнику следовало бы заподозрить неладное – но Макнатен возликовал и поверил врагу (хотя ранее, во время инцидента с Виткевичем, лично удостоверился в его вероломстве). Дост Мухаммеда отправили в Индию – в ту же резиденцию, которую занимал Шуджа-шах, – и назначили ему ежегодную пенсию в размере 300 тыс. рупий.

Согласно манифесту Симлы, британцы обещали покинуть Афганистан, когда Шуджа-шах утвердится на троне, – но вывод войск решили отложить. Смена хозяев встряхнула страну, и в разных регионах начались беспорядки. Эти заурядные преступления не походили на бунты, но их было много, и они нарушали повседневную жизнь. Гильзаи и белуджи регулярно нападали на обозы, снабжавшие кандагарский гарнизон. В Кабуле орудовали бадмаши (от перс.  – плохой, злой) – бандиты, спустившиеся с гор или прибывшие из сельской местности. Все они пробовали чужаков «на зуб», пытаясь определить границы дозволенного. Восток любит не справедливый суд, а молниеносное возмездие – это прекрасно знал каждый эмир, султан и падишах, ибо, как только он об этом забывал, его голову насаживали на пику. Нехитрая стратегия быстрой и жестокой кары позволяла (и позволяет) восточным деспотам править десятилетиями и пользоваться у подданных уважением, смешанным с благоговейным страхом. Однако британцы, игравшие на Востоке по западным правилам, моментально увязли в прошениях и жалобах, которые хлынули от рядовых афганцев. В итоге колонизаторы разбирали споры тех, кто умолял их о помощи – и тут же проклинал; сумасбродный феодал не пускал их в форт – хотя именно они привели его туда; а их солдаты прозябали на грязном пустыре за чертой Кабула вместо того, чтобы обозревать столицу со стен и башен хорошо укрепленной цитадели.

Макнатен возглавил британскую миссию в Кабуле в качестве посланника Ее Величества королевы Виктории, а также занял пост первого советника эмира Шуджа-шаха. Его подчиненные занимались созданием административной системы, рекрутским набором и организацией полиции. Афганские просители обращались к Макнатену по любым вопросам и считали его истинным повелителем. Вторым по значимости человеком в британской миссии был политический агент Александр Бернс. Его работа состояла в том, чтобы выявлять заговоры и оперативно сообщать о них военным. Шуджа-шах очутился в полной изоляции в своем дворце. За два года он не сумел ни заслужить народную любовь, ни продемонстрировать хоть какие-нибудь управленческие способности.

Колонизаторы старались максимально оградить страну от любых потрясений. На севере Афганистана скрывался отпрыск Дост Мухаммеда – Акбар-хан, имевший репутацию отъявленного головореза. Британцы возвели крепость в Бамианской долине, дабы при необходимости сдержать наступление свирепого врага. Однако завоеватели не ощущали внутреннюю опасность, которая исходила от преступников, от недовольных и даже от сестры Дост Мухаммеда – которая после отъезда брата в Индию отправилась пешком в северные районы. Она бродила от деревни к деревне, призывая афганцев биться с англичанами ради защиты ислама. Крестьяне радостно встречали высокопоставленную гостью, но женщина грозилась отказаться от еды и питья, если они не пообещают взяться за оружие. Воодушевленные мужчины сотнями клялись примкнуть к джихаду.

Завоевать Афганистан было очень легко – но британцы полагались не столько на силу, сколько на деньги и дипломатию. Например, они платили гильзайским пуштунам, жившим возле дороги, которая связывает Пешавар и Кабул. Гильзаи, в свою очередь, должны были воздерживаться от грабежей и набирать рекрутов для колониальных войск – но в реальности они просто брали деньги и ничего не делали. Британцев все удовлетворяло, пока племена не доставляли им хлопот. Люди и грузы свободно курсировали между Кабулом и Британской Индией, что позволило Калькутте фактически поглотить эти дикие приграничные земли и включить их в сферу своего влияния.

Вскоре британские офицеры, служившие в Афганистане, выписали из Индии своих жен, детей, любовниц и слуг. В Кабуле возникла маленькая английская община. Все удовольствия колониальной жизни были перенесены через горы Гиндукуша – прекрасная мебель, изящная посуда, музыкальные инструменты, вина, ликеры, сигары. Мужчины сражались в карты, пили виски перед ужином и курили. Женщины организовывали творческие вечера и любительские спектакли.

Британцы обитали в так называемом «военном городке» – своеобразном компаунде, который протянулся на полтора километра вдоль Кохистанской дороги. На его территории имелись казармы, офицерские домики, хозяйственные постройки и служебные здания (например, канцелярия). Комплекс был обнесен стеной, однако она не обеспечивала надежную защиту – ибо военный городок располагался на равнине, окруженной высокими холмами. Некоторые чиновники жили в Кабуле – так, Александр Бернс занимал особняк возле Шорского базара. Но где бы ни находились британцы, они везде создавали подобие своей привычной жизни: устраивали балы и чаепития, играли в крикет и поло, праздновали Рождество и дни рождения. А сверху – со склонов кабульских холмов – на них смотрели афганцы и пытались разгадать, что же делают эти люди, эти фаранги, которые внезапно пришли сюда – и с которыми у них нет ничего общего.

Впрочем, британцы не сумели навести в Афганистане порядок. Окрестности Кандагара по-прежнему кишели разбойниками. На дорогах все чаще грабили и убивали. Миссис Смит путешествовала с охраной к Боланскому перевалу – но по пути ее зарезали белуджи, которых не удалось найти и наказать. Отряд лейтенанта Дженкинса попал в засаду в Хурд-Кабульском ущелье недалеко от столицы – и снова никого не отыскали и не покарали. Капитана Стерта ударил ножом уличный мальчишка – однако его так и не поймали. Преступления участились именно тогда, когда Макнатен рапортовал генерал-губернатору Окленду в Калькутту, что в Афганистане царит «глубокое спокойствие». Бернс советовал Макнатену составлять только позитивные отчеты – ведь если руководство решит, что ситуация в Афганистане стабилизировалась, Макнатена переведут на важный пост в Британской Индии, а Бернс заменит его на должности посланника в Кабуле – что, безусловно, будет огромной честью для столь молодого человека.

Тем временем харизматичный и жестокий Акбар-хан кружил в опасной близости от Кабула. По сообщениям информаторов, он инкогнито просочился через пост в Бамианской долине и теперь разведывал обстановку в столице. Афганцы уже величали его вазиром (визирем). На Востоке визирь традиционно был правой рукой монарха, главным исполнителем его приказов, а иногда и единственным носителем реальной власти в государстве. Акбар-хану еще не исполнилось и 25 лет, но он уже считался грозным воином. В сражениях против Ранджита Сингха сын Дост Мухаммеда зарекомендовал себя как дерзкий и кровожадный соперник. Мятежники Кухистана, разгоряченные пламенными речами сестры ссыльного эмира, уже видели «вазира» своим предводителем, а разгневанные племена стекались под его знамена со всего Северного Афганистана.

Генерал Уиллоби Коттон, который в 1838 г. привел англичан в Кабул, легко предотвратил назревавший мятеж – но в начале 1841 г. завершился срок его пребывания в Афганистане, и военачальник вернулся в Индию. Должность командующего британским гарнизоном досталась Уильяму Джорджу Кейту Элфинстоуну – причем вопреки его желанию. На тот момент Элфинстоун служил уже 37 лет. Он прошел путь от лейтенанта до генерал-майора, участвовал в Наполеоновских войнах и храбро дрался с французами при Ватерлоо. Однако в 1841 г. военачальник страдал от подагры и ревматизма, не мог оперативно принимать решения и являл собой наглядную иллюстрацию английского фразеологизма «tired and retired» («усталый и отошедший от дел»). Тем не менее, будучи хорошим солдатом, Элфинстоун безропотно принял вверенный ему пост.

Назначение слабого, медлительного и нездорового старика объяснялось оптимистичными отчетами, которые Макнатен пачками присылал из Кабула. Действительно – если в Афганистане все хорошо, то какой смысл отправлять туда энергичного и деятельного полководца? К тому же, британский парламент решил, что афганская авантюра обходится короне слишком дорого – ведь, судя по документам, все цели были достигнуты. Зачем вливать деньги туда, где царит «глубокое спокойствие»? Зачем платить гильзайским пуштунам? Парламент отменил субсидии. Гильзаи взбунтовались и перекрыли дорогу в Пешавар, тем самым отрезав Афганистан от Британской Индии, – и мнимая власть Шуджа-шаха растаяла. Кухистан загудел вновь – уже при активном содействии Акбар-хана, и в воздухе запахло настоящим восстанием.

Над Кабулом сгущались тучи, и британцы могли со дня на день угодить в беду – однако Макнатен так не думал. В конце августа 1841 г. он написал приятелю в Индию, что «страна совершенно спокойна от Дана до Беэр-Шевы»[74]. 1 ноября один из афганских осведомителей предупредил Бернса о возможной трагедии – и услышал в ответ: «Все будет хорошо».

Сейчас в это трудно поверить, но британцы действительно не осознавали масштабов надвигающейся катастрофы. Камнем преткновения стали не преступления или разногласия с племенными вождями, а манеры англичан. Они распивали алкоголь и общались с местными женщинами (зачастую вполне невинно) – но афганцев это шокировало. У представителей разных культур – разные представления о благе и грехе, дозволенном и запретном, добре и зле. Поведение многих британцев не вызвало бы никаких нареканий в Великобритании – но не в Афганистане. На Западе галантный молодой джентльмен мог познакомиться с милой благовоспитанной леди – и при соблюдении некоторых условий знакомство не выходило бы за рамки приличия. На Востоке же оно вообще исключалось. И уж тем более в афганском обществе не существовало – и до сих пор не существует – приемлемого для юноши способа уединиться с девушкой (даже не в отдельной комнате, а в укромном уголке бальной залы) и завязать светскую беседу, иногда прикасаясь к ее плечу или руке. То, что было вежливым и романтичным в Лондоне, являлось оскорбительным в Кабуле.

Если офицеры обычно демонстрировали изысканные манеры, то «томми» (солдаты) нередко «шли на штурм». Сохранились свидетельства и воспоминания о том, как – по словам одного рядового – «афганские женщины были почти пугающе готовы». Истинность этого утверждения сомнительна. Конечно, афганки могут поддразнивать мужчин и кокетничать с ними, но в афганском социуме все знают, что можно делать, а чего делать нельзя. Отношения между людьми пронизаны «красными линиями», которые никто не осмеливается пересекать. Правила соблюдают, но не формулируют четко и не озвучивают – ибо так устроена афганская культура. Иностранец в ней – чужак, причем его идентифицируют моментально. Соответственно, в XIX в. в Кабуле наверняка возникало множество ситуаций, когда британцы непреднамеренно оскорбляли афганцев, а афганцы не могли поверить в эту непреднамеренность и видели в ней исключительно злой умысел.

Однажды пуштунский вождь Абдулла-хан пришел в гости к британскому офицеру и заметил девушку, прячущуюся в соседней комнате. Абдулла принял ее за офицерскую любовницу и пожаловался Бернсу. Бернс пообещал разобраться – но не успел. События развивались слишком быстро.

2 ноября 1841 г. – на следующий день после того, как Бернс сказал, что все будет хорошо, – его кабульский особняк окружила разъяренная толпа. Она желала разделаться с фарангом за совращение местных женщин. Александр Бернс искренне уважал афганскую культуру, ему нравились афганцы, и он считал их своими друзьями – мудрыми, веселыми и благородными. Но этот остроумный красавец, блиставший в великосветских салонах Лондона, также имел грандиозный успех у женщин. В тот роковой день, когда дружелюбные афганцы пришли линчевать Бернса, у него дома были девушки – но не афганки, а индианки из Кашмира. Впрочем, для толпы такие мелочи не играли никакой роли.

Чиновник высунулся из окна и попытался успокоить собравшихся. Он предложил им деньги – однако афганцы поняли это по-своему: чужеземец богат. Охранники несколько раз выстрелили в воздух, что лишь раззадорило толпу. Двери выломали, «Бернса Бухарского» растерзали, а его особняк разграбили.

Сообщение о зверском убийстве 36-летнего Александра Бернса посеяло панику в военном городке и британских кварталах Кабула. Новость из столицы вмиг разлетелась по стране – и Афганистан запылал. Мятежи вспыхивали один за другим. Пока Макнатен пытался подкупить вождей разных племен, чтобы стабилизировать обстановку, афганцы вырезали гарнизон двух форпостов под Кабулом.

Обескураженный администратор обратился к человеку, которого считал предводителем всех афганцев, – к Акбар-хану, сыну Дост Мухаммеда. Но Акбар не был тем лидером, каким видел его Макнатен; более того – нужного Макнатену лидера вообще не существовало. Изгнав кабульского эмира, британцы открыли ящик Пандоры. Дост Мухаммед имел непоколебимый авторитет, но после него никто другой в Афганистане так и не обрел бесспорный наивысший статус. Конечно, многие сардары[75] обладали хорошей репутацией – и, тем не менее, они не могли претендовать на лавры национального правителя. Поэтому британцам фактически было не с кем договариваться. Акбар являлся самым известным вождем, но его значимость объяснялась воинским мастерством. Афганцы слушали «вазира», пока дело касалось войны; его точку зрения по другим вопросам не вопринимали всерьез. Шансы же Акбара заключить реальную взаимовыгодную сделку с англичанами равнялись нулю – ибо в дипломатической сфере власть «вазира» автоматически заканчивалась.

Впрочем, Акбар-хан и сам вряд ли бы согласился честно сотрудничать с британцами. Афганские вожди опять конкурировали между собой за доминирующее положение в социальной иерархии – и теперь ключевым фактором возвышения была ненависть к англичанам. Следовательно, любой, с кем британцы пытались договориться, сразу же превращался в того, с кем нельзя вести переговоры.

Наконец Акбар выдвинул Макнатену ряд требований. «Вазир» согласился гарантировать безопасность английской общины, если британцы выплатят ему солидную субсидию, сделают его монархом и уберутся из Афганистана к лету. Акбар-хан обещал то, чего заведомо не мог выполнить: он принадлежал к роду Дуррани, а дороги между Афганистаном и Британской Индией контролировали гильзаи – давние дурранийские соперники. Они не подчинялись сыну Дост Мухаммеда – равно как и десятки других племен, разбросанных по всей стране. Макнатен наверняка знал об этом, но он был благодарен «вазиру» за любое – даже самое фантастическое – обещание. Фаранги ухватились за соломинку и условились о встрече с афганскими вождями за два дня до Рождества, дабы обсудить детали.

За несколько недель до встречи британцы совершили две ошибки. Во-первых, Макнатен написал генералу Уильяму Нотту (командиру кандагарского гарнизона) и попросил его перебросить солдат в Кабул, чтобы подавить бунт. Каким-то образом письмо попало в руки афганцев. Во-вторых, Джон Конолли (зять Макнатена) подготовил тайную депешу для генерал-губернатора Индии, в которой предложил назначить награду в 10 тыс. рупий за голову каждого лидера повстанцев. Документ был отправлен в Калькутту – и тоже перехвачен неприятелем. Депеша вызвала среди афганцев интересную реакцию: на англичан больше всего разозлились не предводители из списка, а те, чьи имена там не упоминались. Они впали в ярость, поскольку отсутствие в перечне свидетельствовало об их незначительности и безобидности. Акбар-хан тем временем вел двойную игру и активно подливал масла в огонь. В частности, «вазир» озвучил условия своего соглашения с британцами на собрании племенных вождей – подчеркнув, что подлые фаранги хотели его купить, но он не поддался. Эта сенсационная новость наделала немало шума – и остальные афганские лидеры, не желая отставать от Акбара, тоже сказали, что англичане сулили им деньги, славу и корону.

23 декабря 1841 г. британские чиновники встретилась с афганскими вождями в чистом поле возле Кабула – там, где негде было устроить засаду. Учитывая атмосферу взаимного недоверия и враждебности, неудивительно, что начался конфликт. Переговоры были сорваны, словесная перепалка переросла в драку. Кто-то – вероятно, Акбар-хан – убил Макнатена. Позже городская чернь, наводнившая поле, оторвала трупу голову и выставила ее на шесте в центре столицы.

Теперь оба главных британских сановника – Бернс и Макнатен – были мертвы, и генерал-майор Элфинстоун остался в одиночестве. Ужасная трагедия сбила старика с толку. Кабул заполонили разбойники и мятежники – их бесформенная злобная масса текла по городским улицам, руша и грабя все на своем пути. Горстка английских руководителей укрылась в военном городке и лихорадочно обдумывала дальнейшие действия. Можно было прорваться в Кабул и спрятаться в крепости Бала-Хиссар – но никто не знал, откроют ли им ворота. Британская марионетка Шуджа-шах вышел из повиновения и превратился в пламенного афганского патриота, ненавидящего англичан.

Поразмыслив, фаранги выбрали безумный «план Б». Они решили покинуть страну через горы Гиндукуша и дойти до Джелалабада, где располагался британский гарнизон. 6 января 1842 г. из столицы выдвинулась длинная колонна из 4500 военных и 12 тыс. гражданских лиц – в том числе женщин и детей[76]. Это были все британцы Кабула. Им предстояло преодолеть 140 км по опасной дороге, петляющей в заснеженных ущельях и перевалах, – настолько узких, что один из них называют Шелковым, ибо кажется, что расстояние между крутыми скалами не превышает толщину шелковой нити. Вопреки договоренностям, Акбар-хан не предоставил беглецам ни охрану, ни провиант, ни дрова. По некоторым свидетельствам, он обманывал европейцев, давая им лживые обещания – и одновременно приказывая своим людям истреблять чужаков.

Многие участники похода замерзли в пути, но большинство изрубили на куски афганцы, которые преследовали беззащитных, изможденных людей. Они сбрасывали на англичан камни, отстреливали и резали их под покровом темноты, когда фаранги останавливались на ночевку и засыпали. Эхо выстрелов отражалось от гор, создавая впечатление, что враг везде.

В плен попало лишь 115 человек: капитан Джеймс Саутер, леди Флоренция Сейл, леди Александрина Стерт, пастор Глейг, сам генерал-майор Уильям Элфинстоун… Часть невольников погибла, уцелевших через год выкупило правительство. Элфинстоун не дожил до освобождения – он скончался спустя несколько месяцев. Тело отправили в Джелалабад в сопровождении «верного» афганского денщика, но на процессию напали его соплеменники и унесли труп с собой.

Эти события упоминаются в историко-приключенческом романе «Флэшмен» Джорджа Макдональда Фрейзера (1925–2008). Гарри Пэджет Флэшмен – литературный персонаж, выдуманный Фрейзером, – авантюрист и отставной офицер британской армии, который вспоминает о своих похождениях. Вот что он рассказывет об исходе британцев из Кабула – вернее, об одной его участнице, леди Флоренции Сейл:

«Переиначив знаменитое суждение Рэйли о Генрихе VIII, можно выразиться так: “Если бы все образы и изображения мэм-сагиб[77] Британской Индии были утрачены для мира, их можно было бы восстановить с портрета леди Сэйл”. Урожденная Флоренция Винч, она в двадцать один вышла замуж за бравого капитана Роберта Сэйла, от которого родила двенадцать детей. Одна из ее дочерей, миссис Александрина Стерт, разделила с матерью ужасы отступления из Кабула. Леди Сэйл было тогда пятьдесят четыре, но даже будучи дважды ранена, в одежде, пробитой пулями джезайлей[78], она без устали заботилась о больных и раненых, а также о женщинах и детях, принимавших участие в том ужасном переходе через заснеженные афганские перевалы.

Во время похода, а также в последовавшие месяцы страданий в плену у афганцев, леди Сэйл вела дневник, ставший классическим источником о кабульской катастрофе, в ходе которой из 14 000 человек уцелела лишь горстка. Этот дневник – одна из величайших военных хроник, а также удивительные личностные мемуары, в которых сражения, резня, землетрясение, трудности, спасение и подробности повседневной жизни запечатлены острым и зачастую язвительным пером. Вот ее реакция на эпизод, когда солдаты отказались брать ружья и идти в авангард: “Лучше дайте одно мне, и я поведу отряд”. Другое характерное наблюдение: “К счастью, мне в руку попала всего одна пуля”. А вот запись от 24 июля в плену: “В два часа пополудни миссис Стерт подарила мне внучку – еще одна пленница”. Во время похода у нее на глазах умер в снегу ее зять, капитан Стерт. За проявленное во время похода мужество ее вознаградили ежегодной пенсией в 500 фунтов от королевы Виктории, а когда она скончалась на шестьдесят шестом году жизни, на надгробии высекли весьма подходящую эпитафию: “Здесь покоится та часть леди Сэйл, которая смогла умереть”».

До Джелалабада добрался только один британец – хирург Уильям Брайдон. Миновав ворота форта, он без сил упал с лошади. Часть кожи на его голове была срезана, а лицо – покрыто запекшейся кровью. Подбежавший майор начал трясти Брайдона, спрашивая:

– Где армия? Где наша армия?

Брайдон открыл глаза и прошептал:

– Я – армия.

Возле джелалабадского форта были разведены огромные костры. Полковые музыканты трубили каждый час, подавая сигналы тем, кто мог уцелеть. Но никто больше не пришел.

Понадеявшись на честность афганцев, Элфинстоун совершил роковую ошибку и заплатил за нее собственной жизнью. Впрочем, многие офицеры ослушались генерал-майора и категорически отказались присоединиться к колонне, отступающей из Кабула. Они не собирались без боя сдавать страну, где проливали кровь. Гарнизоны в Джелалабаде, Кандагаре, Чарикаре и Келат-и-Гильзае успешно отражали атаки. Газни тоже держался долго – пока тамошний командир, полковник Палмер, не поверил, что афганцы пропустят его в Пешавар. 6 марта 1842 г. он сдал крепость – и пуштуны уничтожили весь гарнизон, за исключением Палмера и нескольких офицеров, взятых в плен.

Почти все британцы, которые доверились афганцам, погибли. Позже Оскар Уайльд посвятил своим соотечественникам, павшим в колониальных войнах, стихотворение «Ave Imperatrix», – и не забыл про жертв трагедии 1842 г.:

Однако в мире нет спокойней

Вождей афганских, чьи сердца

И чьи мечи готовы к бойне

Едва завидевши гонца, —

Он из последних сил недаром

Бежит, пожертвовав собой:

Он услыхал под Кандагаром

Английский барабанный бой.

Пусть Южный ветр – в смиренье робком,

Восточный – пусть падет ничком,

Где Англия по горным тропкам

Идет в крови и босиком.

Кабульская катастрофа шокировала Лондон. В феврале лорда Окленда сняли с должности генерал-губернатора Индии и заменили на Эдварда Лоу, графа Элленборо. Весной кто-то убил Шуджа-шаха, когда он впервые отважился покинуть Бала-Хиссар. Однако январскую резню 1842 г. нельзя было оставлять безнаказанной – и осенью в Афганистане стартовала карательная операция. Генерал Джордж Поллок выдвинулся из Джелалабада, а генерал Уильям Нотт – из Кандагара. По пути они разоряли деревни, устраивали массовые казни и спасали индийцев, захваченных афганцами и проданных в рабство. Газни был взят без единого выстрела – пуштуны разбежались, узнав о приближении неприятеля. В гробнице Махмуда Газневи британцы сняли драгоценные ворота из сандалового дерева – султан забрал их в 1024 г. из храма Сомнатх, который сам же разрушил. По распоряжению генерал-губернатора ворота были возвращены в Индию[79]. Напоследок Нотт взорвал газнийскую крепость, а Поллок разгромил Акбар-хана у перевала Тезин и повесил пленных. 17 сентября оба отряда встретились под Кабулом.

Афганская столица навсегда запомнила месть за обязательства, нарушенные в 1842 г. Поллок и Нотт залили город кровью – но этого было недостаточно. Генералы велели инженеру по фамилии Эббот стереть с лица земли знаменитый базар – сердце Кабула, где недавно демонстрировали отрубленную голову Макнатена. Древний рынок следовало сжечь – но так, чтобы огонь не распространился на соседние кварталы. Эббот получил всего несколько дней на выполнение приказа – и не придумал ничего лучше, чем использовать порох и спички…

Огонь поглотил большую часть города. Погибших и оставшихся без крова никто не считал. Афганскую столицу охватил хаос – «томми» бесновались на фоне зарева пожара, и к вакханалии присоединились местные жители. Спустя 10 лет историк Джон Кей написал о британских солдатах, участвовавших в разграблении Кабула, следующее: «Когда мы принимаем во внимание все искушения и провокации, которым они подвергались; когда мы помним, что тысячи их товарищей и братьев были жестоко убиты в горных ущельях Афганистана; когда мы знаем, что они видели повсюду знаки нашего унижения, предательства и жестокости врага, который восстал против нашего народа; и когда нам известно, что все это больно ужалило их, несмотря на всю их выносливость, – мы можем только удивляться тому, что, когда провинившийся город лежал у их ног, они еще сдерживали свои страсти, а не отдались им полностью».

Афганцы до сих пор помнят о пожаре 1842 г. Так, в ноябре 2001 г. офицер британской механизированной бригады сообщил, что его подразделение заняло одну из деревень под Кабулом и вступило в диалог с местными старейшинами: «Нашей задачей было убедить старейшин, что у нас дружественные намерения. Мы не хотели, чтобы нас принимали за русских. Мы британцы – сказали мы. Переводчик даже не окончил переводить, когда над нашими головами засвистели пули. Старший афганец, стреляя из-за забора, кричал: “Проклятые англичане! Вы сожгли наш базар!” Немного погодя мы, однако, встретились. Тогда я спросил старейшин, знают ли они точно, кто сжег их базар, и заверил, что он будет наказан. Вспыхнула оживленная дискуссия. Через некоторое время смущенный сардар ответил: “Это было очень давно, а те, кто это сделал, носили красные мундиры”».

11 октября 1842 г. «Юнион Джек» над фортом Бала-Хиссар был спущен, и остатки британцев ушли из Афганистана, прихватив с собой родственников Шуджа-шаха. Генералов Поллока и Нотта встретили в Индии как героев – в их честь давали обеды и организовывали всяческие торжества. Новоиспеченный генерал-губернатор, лорд Элленборо издал второй манифест Симлы, объясняющий, что случилось. Согласно этому документу, Британская Индия направила армию в Афганистан, дабы свергнуть враждебного эмира и привести к власти дружественного монарха, популярного у народа. Манифест не называл имен – но дела обстояли с точностью до наоборот. Дост Мухаммед не был врагом Туманного Альбиона, а Шуджа-шах не снискал любви подданных и под конец стал для англичан недругом. Соответственно, Лондон обязался восстановить Дост Мухаммеда на троне. В заключении манифеста говорилось, что навязывание того или иного правителя афганскому народу абсолютно несовместимо с принципами британской политики – и что генерал-губернатор Индии охотно признает любое правительство, одобренное самими афганцами.

Дост Мухаммед триумфально въехал в Кабул. Он перехитрил фарангов и переждал смуту в безопасности – да еще и на вражеском обеспечении. Гордые и непобедимые подданные эмира разгромили проклятых колонизаторов – и теперь приветствовали своего законного государя. По крайней мере, так гласят афганские легенды и учебники истории. Однако они умалчивают о важном эпизоде: перед возвращением в Афганистан Дост Мухаммед встретился с Элленборо и заключил с британцами ту же самую сделку, что и Шуджа-шах. Эмир пообещал никогда не принимать представителей России и Персии, а также не иметь дел ни с одним иностранным государством, кроме Великобритании. Любая внешняя жалоба или просьба, адресованная монарху, сразу же направлялась в Калькутту. Кроме того, Дост Мухаммед отказался от претензий на три из пяти основных городов Афганистана. Он мог управлять только землями к северу от Кабула до Амударьи, включая Мазари-Шариф, и к югу – до Джелалабада. Пешавар оставался в руках сикхов, а Кандагар и Герат по-прежнему представляли собой автономные владения родственников и соперников эмира из клана Мухаммадзай.

Стиснув зубы, Дост Мухаммед принял эти условия – ведь при их соблюдении англичане давали эмиру ежегодную субсидию и неограниченную власть над обозначенными территориями. Нельзя сказать, что Туманный Альбион проиграл войну. Британцы получили то, чего хотели: афганский буфер для блокировки российской экспансии. Помимо того, они оставили Афганистан разделенным на три части, которые в перспективе должны были по традиции сражаться друг с другом, а не объединиться для завоевания Индии. К тому же сикхи удерживали Пешавар – город к востоку от Хайберского перевала, который представляет собой отличную базу для вторжения в Индию. Афганская авантюра обошлась льву в более чем 18 тыс. убитых, раненых и пропавших без вести; она стоила 25 млн фунтов стерлингов и подорвала престиж королевской армии – но в итоге британцы усилили свои позиции в Центральной Азии. Так завершилась Первая англо-афганская война.

В то время, когда британцы уже покинули Афганистан, а Дост Мухаммед еще не успел вернуться, Кабулом управляла коалиция племенных вождей во главе с героем войны Акбар-ханом. Сардары уговаривали его занять престол, но «вазир» отказался. Он был послушным сыном, а не узурпатором, и трон по праву принадлежал его отцу – Дост Мухаммеду. По мнению афганского историка Мира Гуляма Мухаммеда Губара (1895–1978), именно в тот момент его страна упустила шанс на лучшее будущее. Англичане пребывали в смятении, суровый Ранджит Сингх умер, а пуштуны сикхского государства тяготели к союзу с афганскими сородичами, дабы при необходимости вместе отбиваться от западных колонизаторов. При таких условиях истинный афганский националист построил бы могущественную державу, аннексировал Пешавар, Синд и Кашмир – и сейчас львиная доля Пакистана была бы включена в состав Афганистана. Племенные вожди призывали к этому Акбар-хана – но тот повиновался отцу.

Едва взойдя на трон, Дост Мухаммед ликвидировал всех лидеров антибританского восстания. Амин Логар – яростный противник англичан, который предложил Акбару корону, – был заточен в подземную темницу Бала-Хиссар и провел последние 15 лет жизни в маленькой зловонной камере. Военачальника Мухаммед-шаха Гильзая вместе с семьей вышвырнули из роскошного кабульского особняка, сопроводили в горы и под страхом смерти запретили появляться в столице. Полководца Султана Ахмада сослали в Персию. Иными словами, все, кто прославился в годы Первой англо-афганской войны, лишились имущества, власти, свободы или головы. Эмир отказался от Кандагара, Герата и Пешавара – но на подконтрольной ему территории он не терпел конкурентов.

Тем не менее Дост Мухаммед все еще являлся племенным вождем, а не государственным лидером в нынешнем смысле слова. У него не было ни парламента, ни правительства, ни профессиональных чиновников. Повседневными делами занимался единственный помощник эмира, который представлял собой аналог лорд-камергера, но обладал более широкими полномочиями – и в итоге был чем-то средним между камердинером и премьер-министром. Впрочем, Дост Мухаммед не нуждался в бюрократии, ибо почти не влиял на жизнь подданных. Афганские власти попросту не имели обязанностей, которые сейчас характерны для правительства. Например, в стране отсутствовала полиция; деревни и племена сами обеспечивали собственную безопасность. Образованием ведали муллы – и сановники не имели никакого отношения к их подготовке и назначению. Муллы «вырастали» из народа. Мальчик, желающий стать муллой, приходил к мулле, учился у него читать, узнавал об исламе и помогал своему наставнику в мечети. Поначалу он выполнял грязную работу – подметал пол, наполнял цистерны с водой и т. д.; но со временем получал более серьезные поручения. Наконец наступал день, когда кому-то требовался мулла – и тот отправлял вместо себя ученика. С тех пор люди считали юношу муллой – хотя тот не имел ни формального образования, ни документа, подтверждающего его статус.

Централизованной судебной системы тоже не существовало. Большинство локальных конфликтов разбирали джирги. В случае серьезного спора стороны привлекали муллу и платили ему немного денег, чтобы он их выслушал и рассудил. На следующем уровне действовали казии, муфтии и имамы, которые выносили решения на основе шариата. Эти арбитры не нуждались в государственной ратификации. Будучи выходцами из народа, они возникали при помощи автономной социальной силы – клерикального истеблишмента.

В то же время правящая элита исполняла ряд правительственных обязанностей. Вельможи следили за соблюдением правил торговли на базарах. Эмир защищал свои владения от вторжений извне – например, от банд из диких степей Центральной Азии или от персидских захватчиков. Помимо того, он карал разбойников и подавлял восстания, которые могли в любой момент вылиться в гражданскую войну. Повелитель собирал налоги, которые тратил на содержание армии и ведение королевского образа жизни (жалованье придворных, покупку предметов роскоши и т. д.). Его деятельность подразумевала крупные строительные проекты – ремонт дорог, мостов и важных святынь, а также возведение новых мечетей для приумножения монаршей славы. Подобные общественные работы гарантировали какую-то занятость населения, но подавляющее большинство афганцев в них не участвовало.

Впрочем, Дост Мухаммед нуждался в лояльных губернаторах провинций, дабы никто не взбунтовался против него. До прихода британцев он назначил губернаторами братьев – но очутился на одном уровне с ними, в статусе «первого среди равных». После возвращения из ссылки эмир рассчитывал на сыновей. У пуштунов есть пословица: «В племени тебе лучше всего иметь большой клан, в клане – лучше всего иметь много братьев, а среди братьев – лучше всего иметь много сыновей». У Дост Мухаммеда их было 29; всего же 14 жен подарили ему, по разным данным, от 52 до 56 детей. Через 100 лет после смерти эмира свыше семи тысяч человек вели от него свою родословную.

Дост Мухаммед сделал первого сына губернатором Бадахшана, второго – губернатором Балха, третьего – губернатором Хазараджата и т. д. Каждый сын отвечал за защиту определенной части отцовской территории. Он должен был формировать вооруженные отряды и имел право взимать налоги с населения соответствующей провинции, а также распределять деньги среди воинов. Это превращало наместников в полуавтономных феодалов – но Дост Мухаммед знал, как обуздать своих отпрысков. Эмиру пришлось торговаться с англичанами, исполнять осторожный дипломатический «танец» с русскими, смириться с утратой многих земель по воле внешних игроков – но над детьми он демонстрировал абсолютную власть. Афганистан был не столько государством, сколько семейным предприятием.

Однако самый выдающийся сын эмира, лихой Акбар-хан, не получил провинцию. Отец провозгласил его наследником и держал подле себя в Кабуле. Акбар-хан постигал тонкости большой политики и всегда мог возглавить очередную военную кампанию. «Вазир» мечтал покорить Пешавар, а оттуда – и весь Синд, не говоря уже о Кашмире; иными словами, он жаждал восстановить империю Ахмад-шаха Дуррани. Но Дост Мухаммед не желал нарушать соглашение, заключенное с британцами, поэтому не одобрял сыновних намерений. В какой-то момент в городке к югу от Кабула разгорелся мятеж, и монарх делегировал туда Акбара. Когда юноша приблизился к воротам, бунтовщики вышли поприветствовать его. «Мы не восстаем ни против тебя, ни против твоего отца, – сказали они. – Мы просто хотим вернуть Пешавар. Веди нас в бой, вазир Акбар-хан!»

Акбар написал в Кабул, умоляя отца пересмотреть свое решение, – но Дост Мухаммед был непреклонен. Он запретил сыну атаковать Пешавар и приказал ему вернуться в столицу. «Вазир» повиновался, получил новое задание и уехал в Балх для его исполнения, но по дороге заразился малярией. Эмир прислал прекрасного врача – специалиста по греческой медицине, и тот попытался излечить больного с помощью отвара из ядовитых растений. То, что случилось дальше, окутано тайной – то ли снадобье не подействовало, то ли врач отравил чересчур активного молодого человека. Как бы то ни было, «вазир» отправился к праотцам, и медик лишь развел руками: в конце концов, на все воля Аллаха. Акбар-хана похоронили в Мазари-Шарифе, и Дост Мухаммед вздохнул спокойно.

Смерть Акбар-хана не навредила администрации эмира. У него оставалось еще много сыновей для управления провинциями и еще несколько отпрысков «в запасе». Термин «провинция» не следует понимать буквально. Даже внешние границы Афганистана не были определены однозначно, а уж внутренние – тем более. Территория страны делилась на историко-географические районы и области. Нагорья Центрального Афганистана назывались Хазараджатом – «землей хазарейцев», где проживали представители этого народа. На севере располагался Балх – раньше здесь был древний город, разрушенный монголами в XIII в. Имелись и другие регионы – Бадахшан, Маймана, Логар, Нангархар и пр.

В 1855 г. соседними автономными регионами Кандагаром и Гильмендом одновременнно управляли 14 феодалов – причем все они доводились друг другу братьями, кузенами и дядями. Соответственно, у всех были семьи в городе Кандагар. Всякий раз, когда между родственниками начинались земельные споры, в городе гремели бои. В итоге феодалы созвали джиргу и поняли, что не могут договориться между собой – а значит, им нужен сильный повелитель. Гонец привез в Кабул письмо с заманчивым предложением: эмир Дост Мухаммед может воцариться в Кандагаре, если сохранит право собственности местных сардаров и установит мир. Ранее монарх обещал англичанам не нападать на Кандагар – но ведь теперь его туда приглашали. Дост Мухаммед принял приглашение – и вернул себе один из трех крупных городов, не нарушив договор с британцами.

Весной 1857 г. в Индии грянуло восстание сипаев, известное как Первая война Индии за независимость. Страна пылала, эпицентром мятежа являлась территория между Пенджабом и Бенгалией. Англичане впервые столкнулись с реальной перспективой лишиться драгоценных индийских колоний. Советники Дост Мухаммеда твердили, что пора захватить вожделенный Пешавар – ведь их давние враги, сикхи, были слабы, а британцы – обескуражены бунтом. Но эмир понимал, что не время брать Пешавар – иначе это обернулось бы напрасными жертвами и пустой тратой денег. Англичане не могли сражаться с афганцами к западу от Хайбера, но на равнинах к востоку они имели все преимущества. Если бы Дост Мухаммед взял Пешавар, то британцы отбили бы город, как только подавили бы восстание, – а сомнений в том, что они его подавят, у эмира не возникало.

«Тактика ненападения» стала дипломатическим козырем афганского монарха. Воспользовавшись индийской смутой, Дост Мухаммед тайно пересмотрел сделку с фарангами. Он обещал не атаковать Пешавар, если англичане позволят ему когда-нибудь завоевать Герат, – и те скрепя сердце приняли условие эмира. Дост Мухаммед принялся ждать подходящего момента.

В 1861 г. Султан Ахмад – афганский сардар, сосланный в Иран 15 лет назад, – внезапно взял Герат штурмом и провозгласил себя правителем всех афганцев. Он был уверен в успехе – ведь его поддерживали и Тегеран, и Петербург. Бунтовщик знал, что под давлением британцев Дост Мухаммед отказался от Герата, – но не знал, что правила игры изменились. Эмир привел армию к стенам города – и англичане, вопреки ожиданиям Султана Ахмада, не возражали. Более того – фаранги категорически запретили персидскому шаху вмешиваться во внутренние дела Афганистана, а русский царь Александр II не торопился снабжать мятежника оружием и деньгами. Султан Ахмад попал в ловушку.

Осада Герата началась в 1862 г. Ее участники приходились друг другу родственниками – например, Султан Ахмад являлся зятем Дост Мухаммеда. В разгар конфликта женщина, бывшая супругой одного из врагов и дочерью другого, скончалась – и стороны на время прекратили боевые действия. Процессия эмира въехала в город. Оба скорбящих мужчины присутствовали на похоронах и оплакивали утрату – каждый по-своему. По завершении траурных мероприятий Дост Мухаммед отбыл, и осада продолжалась до апреля 1863 г. – пока безутешный вдовец не угас от горя.

Дост Мухаммед торжественно вступил в покоренный Герат. Оглядываясь на свою трудную и героическую жизнь, монарх гордился собой. Будучи младшим из 20 сыновей главы клана Баракзай, он с рождения не имел шансов возвыситься, но одолел всех недругов в затяжной гражданской войне. Потом эмир вынужденно отдал страну британцам, но перехитрил их и вернулся из изгнания – что для афганской политики было равносильно воскрешению из мертвых, – а затем выстроил государство с непрерывными границами. Заняв Герат, лукавый старик победил окончательно – он подчинил себе территорию нынешнего Афганистана и стал повелителем всех, кто здесь проживал, – от убогих крестьян до богатых феодалов. Теперь Дост Мухаммед мог умереть счастливым человеком – и даже неудача с Пешаваром не умаляла его величия. Иными словами, историческая миссия Дост Мухаммеда была выполнена. Сразу после гератского триумфа он заболел, и через полтора месяца тело 69-летнего эмира опустили в могилу.

Глава 6

Чемодан без ручки

Племя воюет с племенем. Жители одной долины бьются с теми, кто живет по соседству. К неурядицам среди общин прибавляются стычки отдельных лиц. Хан нападает на хана, и каждому пособляет собственная челядь. Всякий соплеменник считается кровником своего соседа. Один ополчается на другого, но все – против чужеземца.

Уинстон Черчилль

В отличие от большинства афганских правителей, Дост Мухаммед оставил после себя преемника. Задолго до кончины он объявил наследником своего третьего сына – Шир-Али. Юноша участвовал в осаде Герата и находился у смертного одра отца. Войска приветствовали Шир-Али как нового господина – и спустя шесть лет борьбы с братьями он все же утвердился на троне, хотя во время междоусобиц ненадолго лишился власти (1866–1868). Воцарившись в Кабуле, Шир-Али возобновил дело Дост Мухаммеда, приступив к созданию афганской нации – суверенной и подконтрольной централизованному правительству.

У Шир-Али работал некто Джамаль ад-Дин аль-Афгани (1838–1897). Сложно сказать, кем он был. Педагогом? Оратором? Политическим мыслителем? Реформатором? Революционером? Аль-Афгани преподавал, произносил речи, разрабатывал политические теории и вдохновлял революционные движения в мусульманском мире; но не писал книг, не создал философскую систему, не основал научную школу или политическую партию. Его цели и приоритеты постоянно менялись. В феодальном Афганистане он ратовал за жесткую вертикаль власти; в Османской империи и Персии, имевших такую вертикаль, – призывал народ свергать тиранов. В Египте и Индии, которые находились под британским контролем, аль-Афгани пропагандировал национализм, а в Северной Африке, разделенной колонизаторами на административные единицы по национальному признаку, – проповедовал исламское единство, заменяющее национализм.

Ключевые идеи аль-Афгани выкристаллизовались в ходе его бурной деятельности. Он критиковал деспотизм, ратовал за конституционный строй, требовал от мусульман объединиться в борьбе против западных государств и создать исламскую конфедерацию во главе с халифом. Теория аль-Афгани считается предтечей исламского социализма[80]. Она была крайне противоречивой, состояла из взаимоисключающих постулатов и вызывала лютую ненависть авторитетных традиционалистов и улемов[81] (например Мустафы Сабри).

Аль-Афгани был настолько загадочной фигурой, что даже его происхождение окутано тайной. По собственному признанию, он появился на свет в афганском Асадабаде. Другая версия гласит, что аль-Афгани родился в одноименном городе в Иране и принадлежал к шиитской семье. В любом случае мыслитель начал свою карьеру в Кабуле, при дворе Дост Мухаммеда – в качестве учителя детей эмира, среди которых был Шир-Али. Когда воспитанник взошел на престол (1863), аль-Афгани вручил ему подробный план модернизации Афганистана и превращения его в мировую державу. Затем, без объяснения причин, аль-Афгани попрощался с Шир-Али и уехал из страны. До конца жизни он странствовал по исламскому миру, будоража чернь и раздражая власть имущих. Спустя 34 года скитаний аль-Афгани умер в Стамбуле. В 1944 г. его останки привезли в Кабул и с помпой предали земле.

Уроки аль-Афгани не прошли для Шир-Али напрасно. Он попытался реализовать планы своего наставника в 1865 г., когда созвал постоянную джиргу – аналог парламента, хоть и с ограниченными функциями. Джирга не занималась законотворчеством – она лишь формулировала рекомендации для эмира, а также – впервые в истории – представляла афганский народ (в количестве двух тысяч делегатов от всех провинций). На первом же заседании Шир-Али спросил, что делать с братом Мухаммедом Афзаль-ханом, который поднимал восстание на севере страны. «Раздави его!» – закричали делегаты, и с их согласия монарх сокрушил армию конкурента. Афзаль-хан собрал новое войско и все равно объявил себя эмиром, но править долго ему не довелось. После смерти мятежника от холеры в 1867 г. ему наследовал другой брат – Мухаммед Азам-хан, который уже в следующем году был разбит и опозорен. Таким образом, Шир-Али систематически следовал указаниям аль-Афгани с 1868 г., победив всех, кто оспаривал у него корону.

В результате реформ Шир-Али возник так называемый «второй Афганистан» – узкая прослойка обеспеченных и просвещенных людей, которые с энтузиазмом воспринимали западные ценности. «Второй Афганистан» формировался как отдельный организм внутри «первого», «настоящего» Афганистана – безграмотного, аграрного и консервативного. Особняки вестернизированной элиты вырастали в престижных кварталах, посреди всеобщей нищеты, грязи и бесправия. Они напоминали прекрасные розы, цветущие на мусорной свалке, или гнойные нарывы, напитанные кровью простых тружеников, – в зависимости от того, с какой стороны на них смотреть.

В то же время реформы Шир-Али отчасти изменили жизнь рядовых подданных. Эмир учредил почтовую службу с главным офисом в Кабуле и филиалами в крупных периферийных городах. Отныне любой афганец мог отправить письмо другому афганцу – если оба жили недалеко от большого города и при условии, что один умел писать, а второй – читать. Письма шли к адресатам месяцами, но почтовое сообщение стало первым шагом к объединению разрозненных социальных групп и отдаленных провинций в настоящее государство.

Затем Шир-Али внес важные изменения в законодательство. Афганцам было разрешено инвестировать деньги в коммерческие и протоиндустриальные предприятия – что позволило предприимчивым людям разбогатеть благодаря деловой хватке, а не землевладению. В фундаменте феодализма наметились тонкие трещины. Помимо того, Шир-Али заложил основу рудиментарной денежной системы – в частности, реформировал земельный налог. Если раньше сборы выплачивались натурой (продуктами питания, сельхозпродукцией и ремесленными изделиями), то теперь их требовалось платить исключительно наличными.

По традиции, афганские эмиры правили, опираясь на родственников. Шир-Али официально обзавелся кабинетом, куда вошли великий визирь (премьер-министр), казначей, глава канцелярии, военный министр, а также министры иностранных и внутренних дел. Состав правительства был определен и утвержден в гареме, процессом руководила жена Шир-Али. Кроме того, эмир создал специальную комиссию из дюжины образованных людей. Им поручили исследовать проблемы страны и разработать советы для властей. Так в афганском обществе зародился класс технократов.

Шир-Али старался вести себя как современный правитель. Он стал первым афганским монархом, который охотно пользовался новомодным западным изобретением – фотоаппаратом. На снимках запечатлен меланхоличный мужчина с густой бородой, изогнутым носом и задумчивыми глазами. Обычно он принимал позы, характерные для клиентов европейских фотоателье. За 11 лет относительно мирного правления (1868–1879) эмир импортировал в Афганистан различные инструменты и устройства – например литографический пресс. Его установили во дворце Бала-Хиссар и печатали первую афганскую газету – 16-страничную «Shams al-Nahar» («Утреннее солнце»), а также брошюры, посвященные темам, которыми интересовался Шир-Али, – особенно по военным вопросам. Многие из них эмир распространял среди офицеров в качестве инструкций.

Не останавливаясь на достигнутом, Шир-Али создал регулярную и профессиональную 50-тысячную армию. Правитель был уверен, что его солдаты должны выглядеть точно так же, как и те, которых он видел на западных фотографиях. Эмир презирал шумных и неорганизованных призывников в шароварах и тюрбанах. Он лично спроектировал униформу, дабы афганская армия походила на армии европейских народов. Однако племенные ополченцы вовсе не исчезли – ведь это были простые крестьяне, которые при надобности брали в руки оружие. Следовательно, теперь в Афганистане имелось два разных воинства – правительственное и народное (вернее, простонародное). Многие афганцы перебрались в Индию и нанялись на службу к англичанам. Шир-Али заманил их обратно, чтобы они научили соотечественников маршировать, разворачиваться по команде и выполнять иные парадные маневры.

Афганцы служили британцам не только в Индии, но и в Австралии. Первые выходцы из Афганистана прибыли в Мельбурн в июне 1860 г. для участия в экспедиции Роберта О’Хара Берка и Уильяма Джона Уиллса. Целью экспедиции являлось исследование малоизученного Австралийского материка и его пересечение с юга на север (из Мельбурна до залива Карпентария). Для нужд отряда в Австралию из Афганистана специально привезли 27 верблюдов. «Корабли пустыни» были основным средством передвижения в глубине Австралии вплоть до распространения автомобилей – ибо невыносимая жара губила лошадей и других вьючных животных. В память об афганских погонщиках верблюдов – которые сыграли огромную роль в освоении «Зеленого континента» – назван легендарный поезд «Ган» («The Ghan»), курсирующий между городами Аделаида и Дарвин.

Нужды армии покрывали британская субсидия и материальная помощь из Стамбула. Османы держали посольство в Кабуле с 1876 г., надеясь вовлечь эмира в соперничество с Россией, – но безуспешно. Тем не менее деньги поступали в Кабул даже в первой половине XX в. – как в османскую эпоху, так и в период Турецкой Республики.

Афганская армия остро нуждалась в специалистах – и Шир-Али учредил первую в стране современную школу, где помимо ислама обучали английскому языку и военному делу. Также было основано несколько предприятий легкой промышленности – в том числе для снабжения армии. Помимо того, эмир возвел в Кабуле первый оружейный завод, надеясь когда-нибудь вооружить войско без зарубежной помощи. Наконец, Шир-Али затеял строительство военного городка Шерпур к северу от столицы. Над проектом трудились 6000 ремесленников – но за пять лет он так и не был завершен, ибо на закате 1870-х гг. краткий период спокойствия в Афганистане закончился.

К 1878 г. международная обстановка накалилась. Отто фон Бисмарк – «железный канцлер» прусского кайзера Вильгельма I Гогенцоллерна – склеил немецкоязычные фрагменты Центральной Европы в единое национальное государство – Германский рейх[82]. Это изменило баланс сил в длительной конкуренции между Великобританией, Францией и Россией. По мнению Бисмарка, главные проблемы эпохи надлежало решать «кровью и железом» (нем. Blut und Eisen). Его целью была Франция – и при одном взгляде на тогдашнего французского императора Наполеона III (племянника Наполеона I Бонапарта), напыщенного глупца с напомаженными усами, становилось ясно, что он не устоит под напором Бисмарка. «Железный канцлер» спровоцировал Наполеона III на войну, с легкостью разгромил французскую армию и занял Эльзас и Лотарингию, богатые железной рудой – ключевым ресурсом индустриализации[83]. Приобретение этих провинций сделало Германию реальным претендентом на статус мировой державы.

Германия опоздала к разделу мира, и Бисмарк лихорадочно искал территории, которые можно было колонизировать. Поражение Франции, однако, способствовало усилению и расширению Великобритании. В то время она занимала 23 % поверхности суши, а правительство из Лондона управляло примерно ¼ людей на земле. На Британских островах проживало лишь 2 % населения планеты – но Британская империя потребляла в пять раз больше энергии, чем США и Пруссия – и в 155 раз больше, чем Россия. На ее долю приходилось 1/5 мирового товарооборота и 2/5 мирового производства. Могущество Туманного Альбиона затмевало любую державу в истории. Тем не менее возвышение Германии настораживало Лондон и сулило вызов британской гегемонии. Оно также не нравилось России, которая по-прежнему была огромной страной с преимущественно крестьянским населением, не имела прямого доступа к теплым морям и потому отставала в глобальной гонке за колониями.

Двумя десятилетиями ранее Россия проиграла Крымскую войну (1853–1856) – вооруженный конфликт против коалиции в составе Британской, Французской, Османской империй и Сардинского королевства. Парижский мирный договор (1856), помимо всего прочего, запретил черноморским державам иметь на Черном море военные флоты (статья XI), а также строить на побережье арсеналы и крепости (статья XII) – причем действие этих статей распространялось как на Россию, так и на победителя – Высокую Порту. Для Петербурга территориальные потери были минимальны – но договор заблокировал продвижение русских на Балканы, и Александр II повернул на восток. Европейские государства поддерживали османского султана, опасаясь усиления России, – и параллельно отчаянно пытались завладеть территориями, которые одна за другой отделялись от агонизирующей Порты. Намечавшийся распад Османской империи обусловил обострение «восточного вопроса». В Центральной Азии возобновилась «Большая игра». В 1865 г. русские солдаты взяли Ташкент, в 1867 г. – Бухару, в 1868 г. – Самарканд. В 1873 г. под российским протекторатом оказалось Хивинское ханство, а через три года Россия аннексировала Кокандское ханство.

Под впечатлением от среднеазиатских походов русской армии знаменитый художник-баталист Василий Васильевич Верещагин создал «Туркестанскую серию», насчитывающую 13 картин, 81 этюд и 133 рисунка («Апофеоз войны» 1871 г., «Нападают врасплох» 1871 г., «Двери Тимура (Тамерлана)» 1872 г. и др.). Сам Верещагин знал о войне не понаслышке – он служил в Средней Азии в чине прапорщика при генерал-губернаторе Туркестана Константине Петровиче фон Кауфмане и даже участвовал в обороне осажденного Самарканда, где был ранен и впоследствии награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.

Теперь власть Александра II простиралась до берегов Амударьи. Российские владения и Британскую Индию разделял только Афганистан.

С точки зрения британского премьер-министра Бенджамина Дизраэли, нейтральное буферное государство между Индом и Амударьей было не слишком устойчивым. Англичане сомневались, что Шир-Али сможет обороняться. «Лучше изначально прочно удерживать афганские позиции, чем позволить русским превратить Афганистан в еще один свой протекторат», – говорил Дизраэли. Как-то раз в парламенте он заявил: «Господа, ключ к Индии – это не Герат или Кандагар. Ключ к Индии – это Лондон».

Таким образом, новый этап англо-афганских отношений начался с того, что Лондон решил показать эмиру, кто здесь главный.

У Шир-Али был обожаемый сын Абдулла Джан, которого он провозгласил наследником. Другого сына, Якуб-хана, эмир недолюбливал – вероятно, потому что в 1870 г. тот поднял мятеж против отца. Монарх заточил непослушного отпрыска в зиндан. В 1878 г. он внезапно получил депешу от вице-короля Индии[84] – Эдварда-Роберта Бульвера, графа Литтона. Колониальный чиновник приказывал Шир-Али лишить наследства Абдуллу Джана и назначить преемником Якуб-хана. Почему – британцы не объяснили. Кроме того, лорд Литтон предостерег эмира от контактов с русскими – ибо, как писал он, «мы направим армию в вашу страну прежде, чем хотя бы один русский солдат придет к вам на помощь». За проявление дружелюбия англичане обещали Шир-Али опеку и защиту от врагов; за отказ от сотрудничества – угрожали сломать его «как тростник».

Афганскому правителю не понравились ни смысл, ни тон этих директив. Он выждал некоторое время и сообщил Литтону, что предпочитает самостоятельно определять собственного преемника. Шир-Али также отправил эмиссара в Калькутту – но британцы не намеревались ничего с ним обсуждать. Литтон просто выдвинул эмиру ряд условий. В Кабуле откроется британская миссия. Великобритания будет контролировать афганские границы. Британцы получат право свободного въезда в Афганистан и выезда оттуда; причем они будут подчиняться британским, а не афганским законам. Британские коммерсанты смогут заключать какие угодно сделки на территории страны без государственного вмешательства.

Если бы эмир уступил, то британцы выплатили бы ему субсидию и помогли в политическом и военном плане, чтобы сдерживать «русского медведя». Но Шир-Али – в отличие от своего коварного отца Дост Мухаммеда – был вспыльчив и бесхитростен. Он заявил, что готов защищать суверенитет Афганистана до последнего человека. Пока монарх диктовал секретарю эти строки, царская армия сосредоточилась вдоль северных афганских рубежей. Вопреки ожиданиям Шир-Али, русская дипломатическая делегация с военным эскортом переправилась через Амударью и двинулась в Кабул. Эмир засыпал их отчаянными посланиями, призывая остановиться, повернуть назад, не приезжать без приглашения… Но русские просто вошли в город, сняли комнаты, распаковали чемоданы, постучали в ворота Бала-Хиссар – и сказали, что хотят подружиться.

В этот момент трагедия поразила семью эмира. Его любимый сын Абдулла Джан умер от внезапной болезни. Дворец погрузился в траур. Правитель забросил все дела и несколько дней горевал, запершись в личных покоях. Между тем в Кабул доставили новое письмо из Калькутты – Литтон велел Шир-Али немедленно подготовиться к приему британской миссии. Разгневанный монарх приказал не впускать фарангов в страну. Когда дипломаты прибыли к афганской границе, гарнизон форта просто не открыл им ворота. «Если бы в прошлом я не знал некоторых из вас как друзей, я бы пристрелил вас прямо сейчас», – заявил командир гарнизона. Обиженные англичане вернулись в Индию. Литтон написал эмиру истерическое письмо с требованием извиниться и долго ждал реакции Кабула. Ответом ему была оглушительная тишина. Тогда вице-король начал собирать войско для вторжения в Афганистан.

Из Первой англо-афганской войны британцы извлекли урок: одной армии недостаточно. На этот раз они сформировали три армии общей численностью 75 тыс. человек – и размер каждой из них примерно равнялся размеру войска, отправленного в Афганистан 40 лет назад. Шир-Али запаниковал – русские пришли, англичане пришли, его наследник скончался, и ему не на кого было положиться. Загнанный в угол, эмир решил добиться аудиенции у Александра II и попросить о помощи. Он выпустил Якуба из тюрьмы и доверил ему управление страной, а сам двинулся на север – где, по слухам, находился царь. Тем временем британцы уже подступили к Хайберскому проходу, перевалу Болан и долине Куррам. Афганцы заблокировали все три коридора в страну, но не могли удерживать их долго.

Русские помешали Шир-Али пересечь Амударью. По политическим причинам – гораздо более существенным, чем судьба Афганистана – Александр II не хотел открыто конфликтовать с Великобританией. Царь проигнорировал мольбы эмира – и тогда Шир-Али просто сдался. Он слег с лихорадкой, не притрагивался к еде и питью. Его нога была ранена во время путешествия, но монарх отказывался от лечения, даже когда началась гангрена. Через несколько недель – 21 февраля 1879 г. – 54-летний Шир-Али скончался[85]. К тому времени британцы уже прорвали оборону, заняли Джелалабад и Кандагар – и стояли под Кабулом.

Поначалу англичане не встречали особого сопротивления. Разбив несколько пуштунских отрядов, они спокойно продвигались вглубь страны – но недовольство местного населения нарастало. Один из актов подлинной трагедии разыгрался возле Малакандского прохода, где афганцы схлестнулись с индийскими рекрутами и британцами. Среди них был 22-летний субалтерн-офицер[86] кавалерии, отпрыск аристократического рода Мальборо – Уинстон Леонард Спенсер Черчилль. Вторая англо-афганская война (1878–1890) стала боевым крещением для главного британского политика XX в. Впоследствии Черчилль участвовал во многих кампаниях – включая две мировые войны, – но именно Афганистан произвел на него колоссальное впечатление. Письма, которые юноша слал домой с фронта, опубликовала газета «Daily Telegraph». В 1898 г. свет увидела первая книга Черчилля – «История Малакандской действующей армии. Эпизод пограничной войны». В дальнейшем он написал «Войну на реке» (о суданской кампании 1880-х гг.), «Историю англоязычных народов» и еще несколько книг, был удостоен Нобелевской премии по литературе за шеститомный сборник мемуаров «Вторая мировая война» (1953). Но свой первый серьезный литературный и военный опыт «железный Винни» приобрел в Малаканде – опасном горном краю на границе нынешних Афганистана и Пакистана (в конце XIX в. он лежал между Афганистаном и Британской Индией).

За полтора месяца молодой человек стал свидетелем многочисленных зверств, которых не ожидал увидеть, – и потому, повествуя о боевых действиях, не стеснялся в выражениях. Черчилль называл афганцев «дикарями», «варварами» и «выродившейся расой», живущей «на задворках человечества». Сам конфликт он характеризовал кратко: «Цивилизация стоит лицом к лицу с воинствующим мухаммеданством». Муллы и прочие «талиб уль-ильм»[87] – предтеча «Талибана»* – питали фанатизм пуштунов, держа их в «клещах жалких суеверий» и отвращая от какого бы то ни было развития. Черчилль обвинял этот «пестрый сброд убогих святош» в плачевном состоянии страны и невыносимых условиях жизни самих афганцев – свирепых и нечистоплотных. Их нравы и традиции внушали викторианскому юноше глубокое омерзение; некоторые он находил столь ужасными, что об этом «просто невозможно писать». Впрочем, офицер не сочувствовал афганцам – по его мнению, все дикари заслуживают того, что получают. Жестокость, порочность, вероломство, склонность к предательству, насилие над женщинами, нежелание трудиться, непрерывные междоусобицы в афганском обществе – все это Черчилль подметил еще на закате XIX в. Уже в XX–XXI вв. – в эпоху Новейшего времени – его слова подтвердят советские и американские солдаты.

«Туземец пытает раненых и калечит мертвых. Они никогда не щадят человека, попавшего в их руки», – писал Черчилль. Он внимательно наблюдал за тем, что творилось вокруг, жадно впитывая все увиденное и услышанное, – даже предсмертные стоны раненых, брошенных в ущелье при отступлении. Когда на горы опускалась темнота, из окрестных деревень выходили афганские женщины и кривыми ножами дорезали тех, кто не мог уползти и лежал на поле битвы, ожидая неминуемой расправы. По ночам их душераздирающие крики доносились до британского лагеря. Подобные случаи были известны еще со времен Первой англо-афганской войны. У Киплинга есть стихотворение «Молодой британский солдат» (1896), написанное в виде советов новобранцам (не трусить, не дезертировать, носить пробковый шлем во избежание солнечного удара и т. д.), – и там, помимо всего прочего, содержится рекомендация:

Коль ты ранен и брошен в афганской степи,

Коль их бабы придут, чтоб таких вас добить —

Дотянись до ружья, себе выбей мозги,

И отправишься в рай ты солдатский.

Впрочем, Черчилль не стремился изобразить англичан и индийцев «хорошими парнями». «Мы действовали систематически, деревня за деревней, мы разрушали дома, засыпали колодцы, разрушали башни, вырубали большие тенистые деревья, сжигали посевы и разрушали водохранилища в карательном опустошении», – писал он. Особенно усердствовали сикхи – заклятые враги пуштунов: Черчилль вспоминал, как однажды они засунули пленного афганца в печь – постепенно, чтобы несчастный подольше мучился. Вообще пуштуны дорого заплатили за свое неповиновение. Если британцы потеряли всего 282 человек убитыми и приблизительно 1200 ранеными, то афганцев никто не считал – но, по некоторым оценкам, их потери достигали 10 тыс. человек.

Малаканд стал краеугольным камнем в карьере и привычках Черчилля. Здесь он прослыл храбрецом, снискал уважение прочих офицеров, собрал материал для своей первой (и успешной) книги и даже пристрастился к виски. В отличие от многих сослуживцев, «железный Винни» совершенно не пострадал – хотя не раз участвовал в «лихих сечах» и неоднократно попадал под обстрел, а иногда пуштуны, истратив патроны, забрасывали будущего премьер-министра Великобритании камнями. Если бы Черчилль погиб и упокоился в безымянной могиле, то история XX века сложилась бы иначе – и сейчас наш мир был бы другим. Кроме того, «железный Винни» – имперец до мозга костей, гордившийся своим знатным происхождением, белым цветом кожи и британским подданством, – озвучил ключевую мысль, которая пронизывает прошлое и настоящее Афганистана: иностранцы считают афганцев варварами, а афганцы считают чужеземцев (особенно западных людей) захватчиками и карателями.

Помимо вышеупомянутого «Молодого британского солдата» в творческом наследии Киплинга имеется стихотворение «Брод на реке Кабул» (1890). Оно увековечило еще один драматический эпизод Второй англо-афганской войны, известный как «катастрофа 10-го гусарского полка». Это подразделение с долгой и славной историей удостоилось чести первым из всех британских войск ступить на афганскую землю осенью 1878 г. Спустя полгода в стране уже разгоралась партизанская война. Гусары были расквартированы в Джелалабаде, и генерал-лейтенант Сэмюэль Браун отправил три отряда, чтобы обезвредить Абдуллу Асматулла-хана – вождя гильзаев, который активно сопротивлялся британцам и в кратчайшие сроки успел обзавестись 1500 последователей.

Согласно плану, первый отряд должен был форсировать реку Кабул к востоку от Джелалабада и ударить в районе Лагмана. Второй отряд направился на запад, дабы отрезать бунтовщиков от Лагмана. Третьему отряду надлежало разогнать мятежное племя хугиани возле деревни Фатехабад, расположенной в современной афганской провинции Нангархар. Вечером 31 марта 1879 г. пехота и горная батарея выдвинулись из лагеря за полчаса до кавалерии, чтобы быстро промаршировать в тыл врага. Конница вышла в 21:30 (по другим данным – в 22:00) и повернула на восток – к броду на реке Кабул, которую следовало пересечь.

Броды отмечаются вешками, но здесь их не выставили по просьбе местных жителей – они утверждали, что неразмеченный брод затруднит нападения горных племен. Впрочем, переправа обещала быть безопасной. Кабульский брод состоял из двух частей. Первая часть представляла собой отрезок в девять метров длиной и 80 сантиметров глубиной до маленького острова; вторая часть (после острова), в отличие от первой, изгибалась и была гораздо шире и длиннее – в метр глубиной и с большой скоростью течения.

Помимо гусар, в операции участвовал 11-й полк бенгальских улан. Они привыкли к коварным рекам Пенджаба и имели проводника-афганца. Ночь выдалась темной и туманной. Уланы возглавляли колонну, за ними следовали вьючные мулы и далее – гусары, которым было приказано держаться позади мулов, разделявших уланский и гусарский эскадроны.

Однако бурный поток сносил «хвост» длинной колонны, и всадники постепенно отклонялись от нужного маршрута. Последние уланы шли по краю брода. Мулы не нащупали дно – и сразу поплыли. Но гусары ничего не заметили в темноте и тут же провалились в воду на глубоком участке. Фактически эскадрон «промахнулся» мимо брода. Лошади испугались и стали сбрасывать седоков в реку. Каждый гусар был в полной амуниции и тяжелой обуви для верховой езды, с оружием и снаряжением. Кавалеристы оказывались на глубине всего 4–5 метров, но – в ледяной воде. У людей перехватывало дыхание, и они мгновенно замерзали; многих оглушили копытами обезумевшие от страха кони. Обессиленных и потерявших сознание гусар уносило течением, било о камни и прибрежные скалы. Между жизнью и смертью лежала тонкая нить случайности, но даже хорошие пловцы практически не имели шансов спастись. Пожалуй, самым жутким в этой трагической и абсурдной сцене было то, что 10-й гусарский полк тонул молча – погибавшие люди не кричали, а лошадиное ржание заглушал шум горной реки.

Уланы, успешно форсировавшие Кабул, не сразу поняли, что случилось, – и подумали, что гусары просто задержались на другом берегу. Трубач заиграл сбор – но никто не откликнулся… Тогда уланы бросились в ледяную воду, чтобы помочь товарищам, и вытащили двух человек. Еще несколько гусар скинули ремни и оружие и выбрались на берег сами. Остальные утонули, погибли от травм, нанесенных конскими копытами, разбились о камни. Многие лошади выплыли и без всадников вернулись в лагерь – где сразу же была объявлена тревога.

Ночные поиски не принесли результатов. Наутро британцы отыскали 19 изуродованных тел – их перевезли в Джелалабад на слонах. Одного гусара обнаружили вниз по течению – он забрался в пришвартованную там рыбацкую лодку, но, замерзший и изможденный, умер на руках у полкового врача. Всего погибли 47 человек и 13 лошадей.

Мертвецов завернули в одеяла и похоронили 3 апреля в братской могиле на Британском кладбище Джелалабада. Еще 28 тел найти не удалось. Предали ли их земле афганцы или надругались над ними, обглодали ли их рыбы, стали ли они добычей диких животных – никто никогда не узнает.

Именно этой катастрофе Киплинг посвятил стихотворение «Брод на реке Кабул» – не такое знаменитое, как «Если» или «Баллада о Востоке и Западе», но ничуть не менее проникновенное и к тому же основанное на реальных событиях:

Стал Кабул у вод Кабула…

Саблю вон, труби поход!

Здесь полвзвода утонуло,

Другу жизни стоил брод,

Брод, брод, брод через Кабул,

Брод через Кабул и темнота.

Вязнут бутсы и копыта,

Кони фыркают сердито, —

Чертов брод через Кабул и темнота.

Спит Кабул в пыли и зное…

Саблю вон, труби поход!..

Лучше б мне на дно речное,

Чем ребятам… Чертов брод!

Брод, брод, брод через Кабул,

Брод через Кабул и темнота.

Вязнут бутсы и копыта,

Кони фыркают сердито, —

Чертов брод через Кабул и темнота.

Нам занять Кабул велели,

Саблю вон, труби поход!

Но скажите – неужели

Друга мне заменит брод,

Брод, брод, брод через Кабул,

Брод через Кабул и темнота.

Плыть да плыть, не спать в могиле

Тем, которых загубили

Чертов брод через Кабул и темнота.

На черта Кабул нам нужен?..

Саблю вон, труби поход!

Трудно жить без тех, с кем дружен, —

Знал, что взять, проклятый брод.

Брод, брод, брод через Кабул,

Брод через Кабул и темнота.

О, Господь, не дай споткнуться,

Слишком просто захлебнуться

Здесь, где брод через Кабул и темнота.

Нас уводят из Кабула…

Саблю вон, труби поход!

Сколько наших утонуло?

Скольких жизней стоил брод?..

Брод, брод, брод через Кабул,

Брод через Кабул и темнота.

Обмелеют летом реки,

Но не всплыть друзьям вовеки, —

Это знаем мы, и брод, и темнота.

5 января 1880 г. ситуация с неудачным форсированием Кабула повторилась напротив ущелья Дарунта. Переправа выглядела простой; к тому же британцы пересекали реку днем. Все прочие обстоятельства повторяли те, при которых произошла трагедия 10-го гусарского полка. Бенгальцы опять беспрепятственно преодолели реку, но пять карабинеров из 6-го гвардейского драгунского (карабинерного) полка сбились с пути и утонули на глазах у сослуживцев; их тела отыскать не удалось. Подобных инцидентов в военной истории Афганистана немало. Так, очередная смертельная переправа датируется 11 февраля 1985 г. – возле кишлака Гошта под Джелалабадом ушли под воду три БТР из 154-го отдельного отряда специального назначения. Погибло 11 советских военнослужащих.

Остатки 10-го гусарского полка присутствовали на церемонии подписания Гандамакского договора в качестве почетного эскорта. Дело в том, что в феврале 1879 г. Якуб-хан сменил на троне своего отца Шир-Али – и капитулировал перед британцами. Новый эмир встретился с ними в деревне Гандамак – там, где 37 лет назад в 1842 г. пуштуны убили последних членов отряда Элфинстоуна и откуда бежал только доктор Брайдон. 26 мая 1879 г. стороны заключили соглашение, которым завершилась первая стадия Второй англо-афганской войны.

По Гандамакскому договору британцы овладели частью Южного и Юго-Восточного Афганистана, присоединив эти земли к индийским колониям, а также обзавелись дипломатической миссией в Кабуле. Все, чего англичане требовали от Шир-Али, они получили от Якуб-хана. Афганистан фактически превратился в британский протекторат. В положении, которое до сих пор вызывает у афганцев стыд, Якуб-хан обязал себя и последующих эмиров «вести все отношения с иностранными государствами в соответствии с советами и пожеланиями британского правительства». Взамен англичане обещали ежегодно выплачивать ему 60 тыс. фунтов стерлингов и защищать страну от неспровоцированных атак из-за рубежа.

Дипломаты Туманного Альбиона прибыли в Кабул вместе с лейтенантом Невиллом Фрэнсисом Фицджеральдом Чемберленом – родственником Артура Невилла Чемберлена, который, будучи премьер-министром Великобритании, подписал Мюнхенский пакт с Адольфом Гитлером (1938). Тогда от Чехословакии в пользу Германии была отторгнута Судетская область – однако «политика умиротворения» разожгла аппетит агрессора и обернулась Второй мировой войной. Лейтенант Чемберлен не мог знать об этом, – но Гандамакское соглашение, вследствие которого он очутился в Кабуле, тоже называлось мирным совершенно напрасно.

Чемберлена сопровождал эмиссар и военный администратор Пьер Луи Наполеон Каваньяри – наполовину итальянец, наполовину ирландец, уроженец Франции и ярый патриот Великобритании. Он принадлежал к одному из старейших родов Пармы. Полвека назад семья Каваньяри служила семье Бонапартов, но с падением «корсиканского чудовища» карьера отца Пьера Луи Наполеона рухнула. Впрочем, Каваньяри-старший удачно женился на ирландке, а его сын впоследствии получил британское подданство благодаря матери.

Подобно Черчиллю, Каваньяри был «пограничником» – то есть служил на границе между Афганистаном и Британской Индией и выполнил там ряд дипломатических поручений. Он хвастался, что умеет «обращаться с пуштунами» и понимает их. Как утверждал Каваньяри, пуштунов можно контролировать, если вести себя с ними вежливо, но решительно. Когда пуштуны проявляют агрессию, им надо продемонстрировать храбрость – и это обязательно их впечатлит. По мнению эмиссара, сам он обладал необходимым мужеством. Услышав о бахвальстве Каваньяри и его миссии в Кабуле, некий английский офицер-«пограничник» сказал: «Их всех убьют – всех до единого».

Каваньяри и его люди торжественно въехали в афганскую столицу на слонах. Они восседали в позолоченных паланкинах и махали толпе, запрудившей улицы, – но люди угрюмо смотрели на фарангов. Эмир Якуб-хан обратился к подданным, дабы растопить их сердца и создать праздничное настроение. В честь прибытия дорогих гостей он обещал снизить налоги и погасить долги по жалованью своим солдатам. Население не возликовало. Эмиру никто не верил.

Британская делегация поселилась у подножия холма, который венчает цитадель Бала-Хиссар. Дома дипломатов можно было обстреливать с соседних возвышенностей. Аналогичным образом 40 лет назад располагался военный городок под Кабулом – и он оказался абсолютно беззащитным; но Каваньяри не волновался. Он считал, что обороняться не придется – ведь на этот раз афганцы сами пригласили англичан. Именно таким образом эмиссар истолковал капитуляцию Якуб-хана и содержание Гандамакского договора.

Тем временем эмир олицетворял собой гостеприимство. Он ежедневно звал иностранцев во дворец, потчевал их обедом и всячески развлекал. Дорогие гости оказались дорогими в прямом смысле слова. Один из подчиненных Каваньяри написал домой, что Якуб-хан предложил кормить британских солдат за собственный счет и поручил своим конюхам ухаживать за их лошадьми. Иными словами, афганский монарх выглядел самым милым и предупредительным человеком на свете – чего нельзя было сказать о его народе. «Люди довольно фанатичны, – тактично отметил дипломат, – они еще не привыкли к нашему присутствию».

Между тем Якуб повздорил с армией. Он задолжал солдатам крупную сумму и не мог заплатить, несмотря на обещание. Эмир твердил, что средств катастрофически не хватает, и призывал воинов потерпеть – но те знали, что во дворце деньги текут рекой (или, вернее, утекают сквозь пальцы, ибо повелитель тратит их на увеселения чужаков). Солдаты начали роптать – и вскоре их поддержали рядовые кабульцы, публично проклинавшие монарха и его гостей. Великий знаток пуштунов Каваньяри хранил спокойствие – он окрестил афганцев «собаками, которые лают, но не кусаются». Конечно, дипломат заметил, что авторитет Якуб-хана весьма слаб, – однако, с его точки зрения, это означало, что эмир будет соблюдать свои обязательства, закрепленные Гандамакским договором. На самом деле слова монарха не имели никакой ценности.

2 сентября 1879 г. Каваньяри написал вице-королю Индии: «С посольством в Кабуле все в порядке». Это было жуткое эхо письма, которое Уильям Макнатен отправил своему другу в Индию 38 лет назад, уверяя, что в Афганистане все спокойно «от Дана до Беэр-Шевы». Написав эти строки, Макнатен прожил еще несколько месяцев; Каваньяри же умер на следующий день.

Проблемы начались, когда афганский офицер посоветовал солдатам обратиться к Каваньяри по поводу долгов: «У него много денег, идите к нему». Солдаты окружили британскую миссию, выломали ворота, ворвались внутрь и принялись грабить. Они хватали лошадей, упряжь и вообще все, до чего могли дотянуться. К грабежу моментально присоединились сотни кабульских простолюдинов. Их враждебность к фарангам достигла точки кипения. Каким-то образом Каваньяри удалось передать эмиру записку – дипломат умолял что-нибудь предпринять. Якуб-хан смотрел на бесчинства толпы сверху – из своего дворца, рвал волосы на голове и громко рыдал, но ничего не сделал; да и что он мог?..

Поняв, что помощь не придет, Каваньяри забрался на крышу особняка и обратился к толпе с речью. Он решил проявить хладнокровие и произвести впечатление на пуштунов – но те вовсе не были впечатлены. Обескураженный эмиссар приказал охране стрелять на поражение – однако нападавших было слишком много, они заблокировали все входы и выходы. Британцы оказались в западне. За несколько часов афганцы убили их всех.

Когда новости о резне достигли дворца, Якуб закрыл лицо руками и прошептал: «Я чувствую холод, словно тьма опустилась на город, погасив солнце. Я знаю, что идут англичане». Конечно, англичане пришли. Дивизия генерал-майора Фредерика Слея Робертса совершила марш-бросок на Кабул, 6 октября 1879 г. разметала полчища афганцев под селением Чарасиаб и заняла столицу. Потомственный военный, Робертс требовал от подчиненных железной дисциплины, служил королеве преданно и сражался страстно. Солдаты любили его и ласково называли Бобсом. В годы Второй англо-афганской войны Бобс приобрел среди соотечественников репутацию героя – и она лишь упрочилась, когда бравый Робертс взял Кабул.

В воздухе повис деликатный вопрос – что делать с эмиром? Можно ли оставить его на троне? По слухам, Якуб-хан тайно имел дела с племенными вождями, параллельно демонстрируя лояльность англичанам. Он вполне мог быть причастен к убийству Каваньяри и разгрому британской миссии. Ситуация напоминала историю 37-летней давности, когда Шуджа-шах тоже оказался «плохой марионеткой». Впрочем, Якуб разрешил неловкость – он явился к Робертсу и слезно попросил освободить его от королевских обязанностей. «Вы видели мой народ, как можно им править? – всхлипывал эмир. – Я бы скорее предпочел косить траву в британском лагере, чем быть эмиром Афганистана».

Много лет спустя аналогичным образом выразится афганский президент Ашраф Гани. Осенью 2017 г. в интервью BBC он скажет о своей должности: «Это худшая работа на земле».

Якуба простили и отправили в Индию – жить на британскую пенсию; его постигла заурядная судьба опального афганского лидера. Над Бала-Хиссаром был вновь поднят «Юнион Джек». На трон временно усадили Муса-хана (сына Якуба), которому по разным источникам исполнилось то ли 20 лет, то ли четыре года. В любом случае инфантильный Муса не угрожал английскому господству.

Помиловав Якуб-хана, британцы не собирались прощать резню в посольстве. Возмездие не заставило себя ждать. Чиновников, не сумевших защитить гостей, заточили в тюрьму. Участников беспорядков вешали сотнями; виселицы установили в каждом районе Кабула. «Томми» жгли деревни и разрушали форты по всей стране. Были арестованы десятки племенных вождей, подозреваемых в заговоре и поддержке повстанцев. По крайней мере одному офицеру подобная стратегия не нравилась. «Это раздражает афганцев, но не пугает их, – говорил полковник Макгрегор. – Нас люто ненавидят и недостаточно боятся».

Макгрегор был прав: афганцы окончательно обозлились. Сельскую местность наводнили муллы, имамы и все, кто хоть немного обладал каким-то духовным авторитетом. Они кричали, что ислам подвергается нападкам кафиров – и что афганцы должны восстать, дабы защитить свою религию. Разумеется, британцы преследовали совсем иные цели, захватывая страну, – но ее консервативные и фанатичные обитатели этого не понимали и по привычке сводили противостояние в плоскость вечной борьбы мусульман и «неверных». Любая война автоматически превращалась для них в священную.

Среди проповедников особенно выделялся одиозный мулла Мушк-и-Алам – ветеран Первой англо-афганской войны, объявивший британцам джихад. Он был на горных перевалах Гиндукуша, когда пуштуны избивали колонну Элфинстоуна, – и уже тогда считался немолодым человеком. Теперь Мушк-и-Аламу исполнилось 90 лет, он уже не мог ходить, но последователи носили старика из деревни в деревню – и там, где они останавливались, мулла произносил пламенные речи, призывая крестьян к кровавому бунту. «Фаранги едят свиней!» – гремел Мушк-и-Алам. Употребление свинины в пищу категорически запрещено в исламе, поэтому слушатели почтенного богослова содрогались от ужаса и отвращения – и шли домой за ружьями.

Прекрасная армия в европейском стиле, созданная Шир-Али, где все бойцы носили красивую униформу и умели маршировать, оказалась бесполезной. Британцы столкнулись с партизанами – крестьянами и кочевниками, для которых война была не профессией, а образом жизни. Один из таких «народных командиров», Мухаммед-джан, собрал под своими знаменами 20 тыс. человек. Деревенские жители кормили его и сообщали нужную информацию, чтобы Мухаммед-джан мог атаковать англичан и вовремя ускользать в горы. Самое интересное, что этот полководец вместе с престарелым муллой Мушк-и-Аламом фактически управлял страной – ведь Муса-хан был даже не марионеткой; он был картонной фигурой, которую просто отодвинули в сторону и не обращали на нее внимания.

Армия Мухаммед-джана являлась самой крупной – и лишь одной из многих. Британцы разбивали лашкары[88] почти в каждом сражении, но поверженные враги словно испарялись – и не оставалось никого, с кем можно было бы заключить договор. Например, 11 декабря 1879 г. бригадный генерал Уильям Мэсси угодил в засаду у селения Килла-Кази. Робертс пришел ему на помощь – и тоже очутился в ловушке. Он дрался, как бешеный пес, зная что подкрепление уже спешит из Джелалабада. Джелалабадские силы прибыли ночью – но к тому времени огромная афганская армия исчезла. Воины просто разбежались по домам. Сражение при Килла-Кази стало первым столкновением во время боев за Шерпурский кантонмент – британский «военный городок» возле Кабула. Бои в окрестностях столицы начались еще 10 декабря 1879 г., афганцы осаждали кантонмент восемь дней – но сняли осаду и скрылись, узнав, что на выручку товарищам идет колонна генерала Чарльза Гофа.

После года боев, одержав свыше десятка крупных побед на полях сражений, британцы обрели юрисдикцию над каждым клочком афганской земли – но не более того. В стране попросту не было мирного населения. Любой пастух или крестьянин прятал в хижине ружье; любая женщина брала нож, чтобы прирезать раненого фаранга; любой ребенок был готов метнуть камень в иностранца; любой старик натравливал односельчан на кафиров. К тому же афганцы часто нападали ночью, били в спину, нарушали договоренности и использовали всяческие ухищрения, дабы обмануть неприятеля.

«Баллада о Западе и Востоке» (1889) Киплинга открывается следующим четверостишием:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господень Суд.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Первые две строки часто цитируют, последние – как правило, забывают. Уроженец Бомбея и «певец колониализма», Киплинг много лет провел в Британской Индии. Всю жизнь он балансировал на границе двух миров – восточного и западного, пытаясь найти точки соприкосновения между ними. Однако Киплинг не мог не знать, что на Западе и Востоке многие слова – например сила – наполнены разным смыслом.

Понимание войны тоже кардинально различается. На Западе оно подразумевает некие маневры, стратегию и тактику, а также категорию военного преступления. Резня гражданского населения, непричастного к бунтам и партизанскому движению, не входит в категорию боевых действий. Того, кто уничтожает мирных жителей без разбора, называют мясником, убийцей либо карателем. На Востоке же все, что делается во время войны, и есть война. Тот, кто проливает больше всех крови, покрывает себя не позором, а неувядаемой славой; его восхваляют как отважного и доблестного воина. Вот ответ на вопрос, почему афганцы до сих пор гордятся истреблением колонны Элфинстоуна, разгромом британского посольства в Кабуле, убийствами дипломатов и прочими эпизодами англо-афганских и многих других войн – в то время как на Западе кичиться подобными деяниями не только неприемлемо, но и попросту стыдно.

Все это не означало, что афганцы несокрушимы, – напротив, англичане их регулярно громили. Великобритания побеждала в битвах, но не в войне – которая превратилась в «черную дыру» и жадно поглощала индийские деньги и ресурсы. Конца этому не было видно. Колониальные администраторы в Калькутте предложили разделить Афганистан на провинции и раздать их родственникам Якуб-хана. Затем англичане могли спокойно уйти, оставив после себя гражданскую войну, – в которой увязнут русские, если вторгнутся в Афганистан.

Впрочем, 27 июля 1880 г. афганцы наконец-то одержали важную для себя победу. Мухаммед Аюб-хан – один из сыновей Шир-Али[89] – разбил бригадного генерала Джорджа Берроуза близ деревни Майванд, к западу от Кандагара. В Великобритании Майванд стал синонимом афганской жестокости. Помимо того, он увековечен Артуром Конан Дойлем как сражение, где был ранен Джон Ватсон – друг и компаньон детектива Шерлока Холмса.

Оба персонажа впервые появляются в повести «Этюд в багровых тонах» (1887). Рассказывая о Второй англо-афганской войне, доктор Ватсон вспоминает: «Многим эта кампания принесла почести и повышения, мне же не досталось ничего, кроме неудач и несчастья. Я был переведен в Беркширский полк, с которым я участвовал в роковом сражении при Майванде. Ружейная пуля угодила мне в плечо, разбила кость и задела подключичную артерию. Вероятнее всего я попал бы в руки беспощадных гази[90], если бы не преданность и мужество моего ординарца Мюррея, который перекинул меня через спину вьючной лошади и ухитрился благополучно доставить в расположение английских частей»[91].

Потом доктор Ватсон вернулся в Англию и перебрался в Лондон, где познакомился с Шерлоком Холмсом и поселился с ним в доме 221б на Бейкер-стрит.

В Афганистане, как и следовало ожидать, битва при Майванде превратилась в символ национальной гордости. По легенде, в пылу сечи, когда афганцы дрогнули, девушка по имени Малалай схватила окровавленное знамя и упрекнула мужчин в трусости. Ее сразила вражеская пуля, но воодушевленные воины опрокинули фарангов. Малалай стала народной героиней – афганской Жанной д’Арк[92].

Впрочем, триумф Аюб-хана меркнет, если знать, что Фредерик Робертс, едва услышав о схватке, примчался из Кабула, рассеял афганскую армию и взял Кандагар. Иными словами, победа при Майванде была частью более крупной битвы, в которой афганцы потерпели поражение. С другой стороны, и Майванд, и Кандагар являлись актами грандиозной драмы – Второй англо-афганской войны, и трудно сказать, кто ее выиграл. Аюб заслужил пылкое восхищение соотечественников, но не оставил дальнейшего следа в истории – ибо, пока он упивался славой, в Кабул вошел его двоюродный брат Абдур-Рахман. Этот человек – который вскоре получит прозвище «железный эмир», – покинул Афганистан еще в 1860-х гг. Как только началась война, он вернулся.

Глава 7

Железный эмир

Говори с людьми в соответствии с их разумом.

Саади Ширази

В XVIII в., когда Афганистан получил свое нынешнее название, он был не государством и даже не страной, а территорией со странными и спорными границами. Его обитатели принадлежали к различным этническим группам и были разделены на враждующие кланы и племена. Афганцы исповедовали ислам и вели схожий образ жизни, но больше их ничего не объединяло. Эмир являлся верховным вождем племенной конфедерации и почти не влиял на быт и повседневность населения. Он правил номинально – зная, что на местах господствуют локальные лидеры. Конкурирующие вожди постоянно боролись между собой, но итоги этих конфликтов не имели значения для большинства афганцев: вне зависимости от того, кто выиграл или проиграл, их жизнь текла по-прежнему. Иногда появлялись действительно сильные эмиры (например Ахмад-шах Дуррани) – и они начинали масштабные военные кампании по расширению своих владений.

Британцы изменили правила игры. Когда они вторглись в страну, афганцы впервые столкнулись с мощной европейской империей. Они могли дружелюбно взаимодействовать с фарангами как частные лица – но не как носители совершенно иной культуры и принципиально другого менталитета. Англичане влились в Афганистан, словно масло – в кувшин с водой. Им не удалось ни смешаться с местными жителями, ни привить им собственные привычки и ценности. Афганское сопротивление отражало не политику эмиров, а реакцию народа на присутствие чужаков. Именно тогда афганцы осознали, что у них есть кое-что общее: они – не британцы.

После окончания Первой англо-афганской войны и ухода британцев административная парадигма афганских правителей изменилась. Эмиры оставили свои попытки создать империю и принялись покорять земли, которыми формально владели. В этом плане особенно преуспели Дост Мухаммед и его сыновья. К 1879 г. у Афганистана были определенные границы и столица – Кабул. Отныне Кандагар, Герат и Мазари-Шариф не являлись центрами силы, где царили соперники монарха, претендовавшие на престол. Объединение страны встревожило британцев и спровоцировало Вторую англо-афганскую войну – но, свергнув эмира в Кабуле, фаранги опять высвободили буйную энергию племен. И снова британцы собирались уйти – но не потому, что потерпели поражение в битве, а потому, что не могли управлять афганцами. Теперь фаранги искали надежного и авторитетного человека, готового к сотрудничеству.

В феврале 1880 г. в Афганистане объявился именно такой человек – Абдур-Рахман, племянник Шир-Али. Потерпев неудачу в борьбе за власть в 1860-х гг., он выжидал около 20 лет и вернулся из ссылки, когда страна была раздроблена, оккупирована и залита кровью. 20 июля 1880 г. Абдур-Рахман, заручившись согласием ряда сардаров, провозгласил себя эмиром на совете племен в Чарикаре. Новый монарх понимал, что укрепления границ и восстановления главенства Кабула будет недостаточно. Ему требовалось сформировать правительство, способное контролировать все население. Но как можно диктовать свою волю людям, которые уважают не государственную власть и закон, а нормы шариата, традиции, уклад жизни племени, клана, деревни и семьи? Это проблема волновала афганских правителей следующие полвека – а способы ее решения разделили страну на два культурных мира.

Абдур-Рахман носил русскую военную форму и, по слухам, надеялся, что Россия пришлет ему оружие, – но британцы увидели в нем идеального монарха. Это был человек, достаточно сильный, чтобы повелевать афганцами, и достаточно хитрый, чтобы иметь дело с англичанами. Он являлся одним из многочисленных внуков Дост Мухаммеда. Это значит, что кровь Абдур-Рахмана была голубой, а притязания на корону – обоснованными. Британцы позволили ему войти в Кабул, сели с ним за стол переговоров – и, наконец, вручили ему страну.

Конечно, британцы выдвинули стандартные условия. Абдур-Рахман не должен был пускать в Афганистан русских, а также контактировать с зарубежными государствами без разрешения Туманного Альбиона. Гандамакский договор продолжал действовать, и страна по-прежнему являлась британским протекторатом. Эмир согласился. Он просто хотел, чтобы чужаки убрались восвояси. Однако монарх озвучил собственное условие: англичане обязаны предоставить ему полную свободу действий в пределах границ эмирата. Сделка была заключена, и британцы, вздохнув с облегчением, вывели войска. Вторая англо-афганская война завершилась – и фаранги достигли всех своих политических целей. Впрочем, обе стороны что-то получили и дорого заплатили за это. В любом случае, процесс превращения Афганистана в современное государство возобновился.

Британцы оставили после себя великого человека. Абдур-Рахман был подобен свирепым покорителям Азии, которые сеяли смерть на обширных территориях в минувшие века. Вероятно, по масштабу личности он не уступал самому Ахмад-шаху Дуррани. В другую эпоху Абдур-Рахман основал бы одну из тех ветхих империй, которые простирались от Ирана до Дели и распадались вскоре после смерти их создателей. Но на рубеже XIX–XX вв. могущественные внешние игроки заперли эмира в Афганистане – и, лишенный возможности воевать «вширь», он стал воевать «вглубь», обращая свой гнев на собственных подданных. Правитель пытался переплавить независимые феодальные уделы и автономные деревни в единое национальное государство – и, учитывая специфику Афганистана, он делал это огнем и мечом.

Абдур-Рахман вошел в историю как один из самых грозных людей, когда-либо ступавших по афганской земле. Еще ребенком он внушал окружающим ужас. Его отец Мухаммед Афзаль-хан правил Балхом – крупной провинцией на севере страны, поэтому мальчик привык к власти и роскоши. Будучи 12 или 13 лет от роду, он заинтересовался, можно ли действительно убить человека из пистолета, – и ради любопытства застрелил слугу. Когда несчастный умер, подросток рассмеялся. Афзаль-хан не на шутку испугался за свою жизнь и бросил сына в зиндан. Через несколько лет он успокоился и подумал, что такой жестокий помощник будет ему полезен. Юного Абдур-Рахмана освободили, и спустя год он был назначен армейским командиром.

В 1866 г. Афзаль-хан взбунтовался против своего брата Шир-Али и низложил его, но не сумел удержаться на троне. Отец и сын бежали за Амударью. Сперва они надеялись укрыться в Бухаре, но, не встретив сочувствия у тамошнего эмира, отправились к русским и обосновались в Ташкенте и Самарканде под покровительством туркестанского генерал-губернатора фон Кауфмана. Позже в автобиографии Абдур-Рахман с удовольствием вспоминал время, проведенное у русских (1870–1880), – тем более, что фон Кауфман выплачивал подопечным щедрую пенсию. Но даже в первые годы изгнания, когда скитальцы кормились перепродажей антиквариата и археологических древностей, Абдур-Рахман тратил лишь четверть заработанных денег. Остальные он копил на тот день, когда вернется в Афганистан.

В 1893 г. – спустя 13 лет после ухода британцев из Афганистана – Абдур-Рахман встретился с делегацией из Калькутты, дабы оформить договор, поспешно заключенный на заре его правления. Англичан возглавлял генерал-майор Фредерик Робертс, но монарх попросил прислать кого-нибудь другого: Бобс олицетворял второе британское вторжение, и афганцы ненавидели его слишком сильно, чтобы любой правитель – даже «железный эмир» – заключил с ним сделку. Робертса заменили на сэра Мортимера Дюранда – секретаря индийской колониальной администрации. Абдур-Рахман приехал на встречу без советников, племенных вождей и иных представителей своего народа. Он общался с Дюрандом tête-à-tête. Дипломат предложил международную границу, отделяющую Афганистан от Британской Индии, – и Абдур-Рахман принял предложение.

Проблема в том, что Дюранд начертил на карте линию, которая пересекала земли, традиционно населенные пуштунами, и не соответствовала какому-либо географическому объекту (например, реке или горной цепи). Согласившись с ней, Абдур-Рахман автоматически согласился с отсутствием у Афганистана выхода к морю – но это еще полбеды. «Линия Дюранда» перекрыла вековые маршруты сезонных миграций кучи (кочевников) и разделила множество деревень на две части. Жители кишлаков по обе стороны «линии Дюранда» являются соплеменниками и близкими родственниками. Фактически пуштуны Британской Индии (нынешнего Пакистана) были отрезаны от своих афганских собратьев. На британской части немедленно вспыхнуло восстание, которое разожгли муллы с одобрения Абдур-Рахмана. Англичане подавляли его на протяжении двух лет. Они повысили сумму ежегодной субсидии, выплачиваемой эмиру, с 1,2 млн рупий до 1,8 млн рупий, дабы тот усмирил бунтовщиков, – однако на самом деле Абдур-Рахман не мог ни повлиять на мятежников, ни воспротивиться решению Мортимера Дюранда. Позже монарх утверждал, что «линия Дюранда» обозначает не рамки государственного суверенитета, а всего лишь пределы контроля кабульского правительства, – но многие афганцы и пакистанцы до сих пор его не простили.

Итак, британский дипломат росчерком пера превратил пуштунов в так называемый «разделенный народ». На чем же он основывался? Здесь надо вспомнить, что по Гандамакскому договору (1879) англичане присоединили к индийским колониям часть афганских земель. «Линия Дюранда», существующая по сей день, отражает расстановку сил в Южной Азии в определенный момент, а именно – на закате XIX в. Будучи границей между британскими колониями и британским протекторатом (Британской Индией и Афганистаном), она вызывала гнев местного населения – но после обретения Афганистаном и Пакистаном независимости (в 1919 г. и 1947 г. соответственно) «линия Дюранда» превратилась в источник непрекращающегося конфликта. Ситуация усугубляется тем, что в Пакистане, в отличие от Афганистана, пуштуны не доминируют численно – они занимают лишь второе место, значительно уступая пенджабцам (15,42 % пуштунов против 44,68 % пенджабцев[93]). Если прибавить к вышесказанному историческое негодование афганцев по поводу утраты Пешавара, то становится ясно, почему 2640-километровая «линия Дюранда» все еще практически не размечена – и почему афганские власти упорно отказываются признавать ее государственной границей.

Остальные границы Афганистана также были определены при Абдур-Рахмане – но перед этим Великобритания и Россия поглотили значительные участки его владений в рамках «Большой игры». В 1884 г. Петербург и Лондон договорились о совместной демаркации северной афганской границы. Однако русская армия направилась на юг и заняла земли к югу от Амударьи и Мервского оазиса. 30 марта 1885 г. русские отбили у афганцев деревню Пенджде и окрестности во время сражения на реке Кушка. Оттуда царские силы могли двинуться дальше – к Герату и Гиндукушу, естественной границе с Индией.

Встревоженные британцы предупредили, что дальнейший поход на Герат спровоцирует войну. Участники «Большой игры» впервые за долгое время оказались на грани прямого вооруженного столкновения. Впрочем, войну удалось предотвратить, и Абдур-Рахман смирился с утратой своего северного форпоста, который перешел к России. На Кушке построили одноименную крепость, ставшую крайней южной точкой Российской империи и СССР. Поэтому у офицеров царской (а затем советской) армии бытовала знаменитая поговорка: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Сейчас руины крепости находятся в Туркмении близ города Серхетабад (бывшей деревни Пенджде).

Летом 1887 г. – спустя два года напряженных переговоров – Россия и Великобритания согласовали северо-западную границу Афганистана, а в 1888 г. была завершена демаркация границы с Персией.

Северо-восточная граница Афганистана была проведена в 1891–1895 гг., когда Абдур-Рахман вынужденно принял длинный участок малонаселенной земли, протянувшийся до Китая и разделяющий Британскую Индию и Россию.

Таким образом, в эпоху правления «железного эмира» Афганистан обрел свои нынешние границы.

Тем не менее Абдур-Рахман нуждался в конкретной территории, на которой можно было править, – и потому безропотно согласился с «линией Дюранда». Он был готов на что угодно – только бы изолировать Афганистан от всего мира и тем самым обеспечить себе абсолютную власть. Когда «линию Дюранда» кое-как разметили, эмир опустил «железный занавес». Он запретил передвижение людей через границу (за редкими исключениями), а его правительство внимательно следило за тем, какие грузы, предметы и информация попадают в страну. Тем не менее Абдур-Рахман выписал из Европы пару десятков врачей, геологов и инженеров (специалистов в сфере ирригации и горнодобычи), а также импортировал оборудование для легкой промышленности. Внутренняя торговля выиграла от политики протекционизма, но качество образования резко ухудшилось по сравнению с эпохой Шир-Али, и уровень грамотности был очень низким. Кроме того, эмир категорически отказался от строительства железной дороги и телеграфа, а также от создания концессий (зная, что его слаборазвитая страна не выдержит конкуренции и не устоит перед западным влиянием). Лишив Афганистан доступа к современным идеям и изобретениям, он получил полную свободу действий.

Перед тем как приступить к реализации своего грандиозного плана, Абдур-Рахман нейтрализовал соперников. Первым в списке был Аюб-хан, герой Майванда, засевший в Герате, – и слишком популярный у народа, чтобы остаться в живых. Летом 1881 г. он даже занял Кандагар, но в сентябре «железный эмир» вызвал двоюродного брата на бой и разгромил в пух и прах. Аюб-хан бежал в Персию, потом британцы приютили его в Индии – и, конечно, назначили солидную пенсию.

Тем временем поднял голову другой кузен Абдур-Рахмана – Мухаммед Исхак-хан. Он управлял крупной северной провинцией – Афганским Туркестаном – и делал это хорошо, верша правосудие с милосердием, чем и заслужил любовь подданных. Эмир хотел сокрушить его на поле брани – однако Исхак-хан, не отличавшийся военными талантами, уклонился от сражения и покинул страну.

Согласно другой версии, Исхак-хан едва не выиграл сражение. Во время боя к нему начали массово перебегать солдаты Абдур-Рахмана. Однако Исхак-хан принял их за собственных воинов, подумал, что его армия разбита, и сам обратился в бегство. Люди Исхак-хана запаниковали – и Абдур-Рахман одержал победу.

Затем восстало пуштунское племя мангалов. Абдур-Рахман раздавил их. В 1886 г. взбунтовались гильзаи – и повторили судьбу своих предшественников. Помимо того, серьезные мятежи поднимали узбеки (1888) и хазарейцы (1891–1893).

В общей сложности, за 21 год правления Абдур-Рахман участвовал в 40 племенных войнах – и выиграл их все. Он неуклонно подчинял себе Афганистан, прибирая к рукам его пестрое демографическое «одеяло» лоскуток за лоскутком. Военных побед здесь было недостаточно. Чтобы поверженные враги не набрали силу снова, эмир осуществлял политику, которую ассирийцы практиковали еще три тысячи лет назад – и которую Сталин возьмет на вооружение через несколько десятилетий. Абдур-Рахман переселял целые этнические группы, дабы вырвать их с корнем из привычной обстановки, отделить от исторических союзников и поместить в незнакомую или заведомо враждебную социальную среду – туда, где они никому не могли доверять. Многие племена были переброшены с юга на север; тысячи семей из северных степей очутились в районах к югу от Кабула. Впрочем, эта деспотическая программа имела благотворный побочный эффект: монарх перетасовывал подданных, словно колоду карт, – и разрозненные народы Афганистана постепенно сливались в единый афганский народ.

Для любого правителя победы в 40 войнах означали безоговорочное господство – но для Абдур-Рахмана они являлись лишь верхушкой айсберга. Ранее Афганистан был разделен на провинции (вилаяты) и районы, которые примерно совпадали с ареалами обитания племен. Участок земли, где проживали преимущественно представители одного племени, считался районом. Административная структура отражала социальную ткань страны – и тоже напоминала лоскутное одеяло. Должность губернатора района либо вилаята занимал вождь соответствующего племени. Это было логично – но Абдур-Рахман все изменил. Во-первых, он увеличил количество вилаятов и выделил в их составе новые районы (этот принцип сохраняется и поныне – сейчас в Афганистане 34 вилаята, состоящих из 398 районов). Во-вторых, эмир учредил округа, пересекающие племенные территории. Отныне юрисдикция губернатора района распространялась на семьи из нескольких разных племен, а племя, населявшее ту или иную территорию, было разделено между двумя и более округами. Таким образом, административная система была отсечена от родоплеменной. Теперь каждый человек подчинялся не только хану[94] своего племени, но и государственным чиновникам.

Далее эмир наделил чиновников – чья власть исходила «сверху», из столицы – гораздо более обширными полномочиями по сравнению с теми, которыми обладали местные лидеры (чья власть исходила «снизу», из народа). На практике это оказалось непросто – ведь Абдур-Рахман мог уволить губернаторов, но не ханов, старейшин и прочих племенных авторитетов. В автобиографии, изобилующей самовосхвалениями, он писал: «Каждый имам, мулла и вождь каждого племени и каждой деревни мнил себя независимым правителем… Тирания и жестокость этих людей была невыносима». Абдур-Рахман взорвал десятки крепостей, принадлежавших автономным феодалам, и возвел собственные форты вдоль главных торговых дорог. Помимо боевых действий, он также использовал традиционные методы усмирения непокорных – брал в жены и наложницы дочерей локальных лидеров, подкупал неприятелей и захватывал заложников.

Назначенцы эмира пришли на «расчищенную» землю, где с ними уже некому было бороться. Поэтому всегда имелся шанс, что какой-нибудь чиновник, командированый в далекую провинцию, со временем обретет силу и выйдет из повиновения – особенно если правитель не следил за ним. Действительно – за сколькими администраторами он мог пристально наблюдать? Оказалось, что за всеми – ведь монарх имел разветвленную шпионскую сеть. Абдур-Рахман создал непревзойденную разведывательную службу, которая стала характерной особенностью афганской политики.

Благодаря информаторам «железный эмир» мог при желании опозорить любого губернатора. Помимо того, он регулярно разорял вельмож и придворных. Обычно повелитель вызывал сановника в суд и утверждал, что кто-то обвинил его в коррупции. Ответчик приносил бухгалтерские книги и пытался публично доказать, что никогда не злоупотреблял должностными полномочиями. Разумеется, при доскональном изучении в документах всегда обнаруживались несоответствия – от серьезных нарушений до банальных арифметических ошибок. С этого момента чиновник был официально уволен, его имущество – конфисковано, а репутация – безнадежно испорчена. Тому, кто остался на свободе, неслыханно повезло; но еще меньше было тех, кому удалось сохранить голову на плечах.

Подобные инциденты происходило регулярно. Исторический анекдот гласит, что как-то раз эмир поставил одного человека на престижную должность, – а тот погрузил свой скарб на телегу и привез во дворец.

– Что это означает? – нахмурился Абдур-Рахман.

– Ваше Величество, – ответил новоиспеченный вельможа, – я знаю, что, как только вы назначаете человека на высокий пост, его судьба – потерять все, чем он владеет, в течение нескольких лет. Я хочу сэкономить время, сдав имущество сейчас.

Эмир располагал ордами бюрократов, многие из которых начинали как гулям-бачи («мальчики-рабы»), хотя слово «раб» здесь имеет особое значение, характерное для мусульманских обществ. Гулям-бачи – это юноши, взятые из семей в младенчестве и воспитанные при дворе. Они сформировали привилегированный слой квалифицированных администраторов, управлявших страной, но не имевших никакой поддержки, кроме одобрения монарха. В Афганистане самые талантливые и полюбившиеся правителю гулям-бачи именовались «амир-задас» («дети эмира»). Позже это название сократилось до слова «мирза»[95]. У Абдур-Рахмана был легион мирз. В Кабуле построили несколько министерских зданий; их отделы ведали вопросами финансов, торговли, правосудия, общественных работ, кадровой политики, медицины и образования. Всем этим заправляли мирзы. Эмир требовал, чтобы мирзы вели роскошный образ жизни, ибо они олицетворяли его величие. Вельможи носили лучшие одежды и гарцевали на великолепных скакунах – но могли в любой момент состряпать заговор против господина. Абдур-Рахман всегда ожидал предательства от своих избалованных приближенных. Однажды жена монарха Мирмон Халима (по прозвищу Бобо Джан) спросила супруга, почему тот просто не казнит мирз, которым не доверяет. «Это было бы непрактично, – ответил Абдур-Рахман. – Я не доверяю никому из них».

По традиции, Абдур-Рахман имел четырех жен и десятки наложниц, но Мирмон Халима, будучи самой любимой, активно занималась государственными делами. Она давала мужу советы, ездила верхом (совершенно немыслимо для афганки той эпохи), вела переговоры с ханами (что еще более немыслимо), исполняла дипломатические поручения и вообще была грозной личностью. Афганцы говорили: «Весь мир боится Абдур-Рахмана, а он боится Бобо Джан». Как и муж, Мирмон Халима являлась потомком Дост Мухаммеда. Супруга эмира слыла мудрой и патриотичной женщиной, и повелитель всецело на нее полагался. Бобо Джан охраняла хорошо обученная гвардия – ее ядро составляли женщины-воительницы, а служанки царицы умели пользоваться оружием.

Подобно своему дяде Шир-Али, Абдур-Рахман знал, что Афганистану нужна профессиональная армия. Племенные лашкары хорошо зарекомендовали себя во время борьбы с зарубежными захватчиками, – но эмиру требовались войска, верные лично ему, дабы покорить собственный народ. Он ввел новую призывную систему – «хэшт нафари» («каждый восьмой»), при которой каждый восьмой мужчина в возрасте от 20 до 40 лет проходил военную службу. Рекрутов набирали в деревнях; семьи семерых кандидатов, избежавших призыва, облагались налогом для содержания новобранца. За первые три года (1880–1883) монарх создал 43-тысячную армию; к 1887 г. ее численность увеличилась до 60 тыс. человек, а в 1890 г. превысила 100 тыс. солдат, включая пехотинцев, кавалеристов и артиллеристов. В каждом полку имелся мулла, который сопровождал бойцов в походах и рассказывал, что если они дезертируют, то будут гореть в аду.

Абдур-Рахман обожал оружие. По легенде, однажды французский инженер показал монарху телескоп и заявил:

– Смотрите, Ваше Величество. С помощью этого инструмента вы можете увидеть луну.

– Что мне до луны? – рявкнул эмир. – Заставь эту штуку стрелять пулями, и тогда, может быть, я ей заинтересуюсь.

Афганская армия получала британское оружие, но Абдур-Рахман также построил оружейные заводы, арсеналы и пороховые склады в Кабуле и окрестностях. В 1890-х гг. Афганистан выпускал в среднем столько же пушек, сколько и любая европейская держава, – и каждый афганский мужчина мог обзавестись хотя бы одной винтовкой местного производства (кабульская фабрика изготовляла по три тысячи винтовок в год). Впрочем, «железный эмир» не намеревался отдавать оружие кому-либо, кроме своих солдат.

Несмотря на то что Абдур-Рахман сражался в основном с соотечественниками-мусульманами, он провозгласил себя главным защитником ислама на земле. Власть предыдущих афганских монархов основывалась на воле народа – Ахмад-шах Дуррани, например, стал легитимным правителем, потому что за него проголосовали старейшины на лойя-джирге. Абдур-Рахман учредил национальную лойя-джиргу – собрание ханов и мулл, но их компетенция ограничивалась одобрением инициатив «железного эмира». Теперь его авторитет не зависел от людей. Подобно европейским королям XVII в., Абдур-Рахман утверждал, что получил власть от Всевышнего – и яростно отстаивал свое «божественное право» на господство. К тому же он мог уличить повстанцев в неповиновении Аллаху – и уже в роли победоносного покорителя «неверных» и «врагов ислама» монополизировал право объявлять джихад. Далее эмир внедрил самые консервативные законы и институты – в частности организацию мухтасибов (шариатскую «полицию нравов»). Мухтасибы патрулировали улицы, заставляли женщин носить чадру[96] с чачваном [97], загоняли мужчин на молитву в мечеть и пороли всех, кого поймали за едой днем во время Рамадана[98].

Приравняв себя к крайним консерваторам, Абдур-Рахман атаковал главных врагов – старейшин. Амбициозный проект эмира заключался в борьбе с традиционной элитой Афганистана – и в попытке заменить ее авторитет своим. Здесь термин «старейшины» является собирательным для обозначения ханов, сардаров, мелкопоместных феодалов, руководителей кланов, патриархов, отцов семейств и прочих локальных лидеров – всех представителей старой знати, почитаемых простонародьем. Их власть опиралась на крестьян, ремесленников, мелких торговцев и кочевников, с которыми они жили и имели дело напрямую. Считалось, что старейшин очень трудно обезвредить либо контролировать – ведь они пользовались уважением лишь на уровне своей деревни, кишлака или городка и не имели крупных предводителей, которых можно было разгромить в бою или отправить в изгнание. Каждого старейшину требовалось победить отдельно. Фактически Абдур-Рахман объявил войну даже не политической системе, а укладу жизни и культуре. С подобной кампанией не могло сравниться даже покорение племен. Но «железный эмир» добился успеха – и это стало самым поразительным его достижением.

Первым делом Абдур-Рахман приказал, чтобы каждая деревня, каждый город и каждый городской квартал избрали калантара (от перс.  – старший) – должностное лицо, которое будет представлять местных жителей в отношениях с правительством. Над калантарами эмир поставил тысячи своих чиновников – котвалов (перс.  – комендант крепости).

Прежде всего калантаров обязали собирать налоги. Также калантар должен был докладывать котвалу о любых антиправительственных настроениях, признаках подрывной деятельности и намеках на подозрительную активность – да и вообще обо всем, что он увидел, услышал и узнал. По сути, калантары стали частью шпионской сети эмира. Наконец, калантарам поручили вести записи о том, кто проживает в их районе, каким имуществом он владеет и каково его происхождение. На основании этих сведений каждый афганец получил удостоверение личности – тазкиру (от перс.  – подсказка); в Афганистане документ выдается и сегодня (в электронном варианте)[99]. Путешествия дозволялись исключительно по усмотрению властей, и выдача разрешений на поездки была еще одной обязанностью калантаров – но они обращались за необходимыми бумагами к котвалам.

Калантарам платили жалованье – и, в целом, в отношении них действовала система кнута и пряника (хотя пряником тоже били). Так, калантар получал награду за хорошую работу; но если он не доносил котвалу на своих родственников и соседей, то лишался средств к существованию. Правительство определяло для калантаров и котвалов квоты на выявление и поимку злоумышленников. Если калантар не информировал котвала о требуемом количестве мошенников, воров, убийц и иных преступников, это не означало, что его район соблюдает закон; это означало, что калантар плохо справляется со своими обязанностями – и его жалованье урезали. В случае ограбления, если виновного не удавалось найти, калантар сам выплачивал компенсацию жертве. Впрочем, котвалам тоже приходилось несладко. Например, котвалу грозило наказание, если он не замечал, что кто-то уклоняется от уплаты налогов. В лучшем случае котвал был вынужден погасить образовавшуюся задолженность из собственного кармана, в худшем – отправлялся в тюрьму или на эшафот.

Впрочем, эшафот представлял собой изящную аллюзию на афганскую систему наказаний. Болтунам, клеветникам и вольнодумцам, дурно отзывавшимся о монархе, вырывали языки и зашивали рты. Разбойников запирали в железных клетках, которые подвешивали на столбах, вкопанных вдоль дорог, – и оставляли умирать от голода. Заговорщиков привязывали к жерлам пушек и расстреливали в упор. Этот способ расправы под названием «дьявольский ветер» впервые применили британцы в Индии во время Восстания сипаев (1857–1858). Порох либо картечь разрывали тело преступника на куски, и смерть наступала мгновенно – но сам образ такой экзекуции вызывал у афганцев глубокий ужас. Страшнейшей карой считался «черный колодец» («сиа ча»): правонарушителя бросали в зловонную яму, куда предварительно помещали вшей, блох и крыс, – и он умирал там медленно, страдая от укусов и валяясь в собственных испражнениях. Вообще афганцев не впечатляли заурядные способы экзекуции вроде расстрела, повешения и отсечения головы – две англо-афганские войны это подтвердили; только воистину чудовищные наказания возымели должный эффект. Абдур-Рахман однажды похвастался британским дипломатам, что в его стране совершается меньше преступлений, чем в Англии, – и, вероятно, не солгал.

Воюя со старейшинами, эмир параллельно сражался с муллами и прочими священнослужителями, чья сила и власть были обусловлены народными привычками и традициями. У исламского духовенства нет жесткой иерархии, поэтому Абдур-Рахман не мог подчинить себе мулл, убив их вожака. Тогда правитель атаковал врагов гораздо более хитрым и изощренным образом. Он включил мулл в платежную ведомость, тем самым усыпив их бдительность.

Теперь любой самопровозглашенный мулла (а других в Афганистане попросту не было) получал государственное жалованье, если убеждал котвала в своей преданности монарху. Многим это удавалось, и муллы охотно брали деньги – ведь у них не было причин выступать против эмира. Государь не насаждал западные ценности, не потворствовал разврату и не отклонялся от шариата – наоборот, он ратовал за ислам и являлся истинным «защитником веры» – грозным и категоричным. Тем не менее Абдур-Рахман придерживался невысокого мнения о муллах и не стеснялся называть их «невежественными». В один прекрасный день «железный эмир» заявил, что муллы должны доказать свои знания. Придворные муфтии под чутким руководством Абдур-Рахмана составили вопросы для квалификационного экзамена – и сотни чиновников колесили по стране, проверяя компетенцию местных духовных лидеров. Около 90 % мулл провалились. В ходе инспекции вскрылись ужасные вещи – например, предполагалось, что муллы умеют читать и писать, но книг (даже экземпляров Корана) в Афганистане было мало, и тысячи мулл со временем позабыли грамоту, если вообще когда-либо ее знали.

Продемонстрировав дремучесть мулл, эмир постановил, что их надо лицензировать. Нелицензированный мулла не мог получать зарплату, а любой, кто исполнял функции муллы без лицензии, подлежал наказанию. Однако из сострадания к своему темному народу великодушный государь учредил систему медресе, где студенты приобретали знания, необходимые для успешной сдачи экзамена. Разумеется, во всех учебных заведениях преподавали благонадежные знатоки ислама, верой и правдой служившие монарху. Столичные медресе находились под неусыпным надзором эмира и высокопоставленных чиновников – поэтому выпускники получали лицензию на основании диплома. В дальнейшем такие муллы транслировали волю Абдур-Рахмана на местах; они же восхваляли заботливого повелителя, давшего им «путевку в жизнь».

Разобравшись с муллами, Абдур-Рахман взялся за казиев и муфтиев. Эмир назначил одного казия верховным судьей, ввел его в правительство и наделил полномочиями по изменению и отмене решений других судей. Также была создана единая судебная система, где решения выносились в соответствии с шариатом – причем в том виде, в каком его понимал сам Абдур-Рахман. В конце концов государь созвал комиссию для выбора официального мазхаба (исламской правовой школы). У суннитов четыре мазхаба (маликитский, шафиитский, ханбалитский и ханафитский) – и комиссия выбрала последний; сегодня большинство афганцев (да и вообще мусульман в мире) являются суннитами и ханафитами. Некоторые муллы, казии и муфтии отчаянно сопротивлялись государственному контролю. Все они были изгнаны из страны, брошены в темницу, замучены в тюремных застенках или убиты. Несмотря на это, Абдур-Рахман продолжал гордо именовал себя «защитником веры» и «самым правоверным мусульманином».

Власть «железного эмира» зиждилась на ордах госслужащих: казиев и мулл, солдат и шпионов, калантаров и котвалов, губернаторов и должностных лиц вилаятов и округов, не говоря уже о мирзах в Кабуле. Для содержания десятков тысяч чиновников всех мастей и рангов Абдур-Рахман нуждался в гораздо большем количестве доходов, чем любой предыдущий правитель сумел выжать из Афганистана. Он обложил налогами абсолютно все: с афганцев взимались пошлины за землю и животных; за посев и сбор урожая; за коммерческую прибыль и плодовые деревья; за торговлю и поездки. В любой сделке продавцы и покупатели должны были что-то отдать государству. Молодожены платили налог на брак, живые – налог на погребение умершего родственника. Абдур-Рахман собирал в четыре раза больше налогов, чем Шир-Али. Ненасытная потребность монарха в деньгах обусловила его зависимость от огромного бюрократического аппарата – ведь чиновники следили за тем, чтобы никто не уклонялся от выплат. Однако эмир не боялся, что котвалы вступят в сговор с местными жителями, дабы обмануть его, – ведь шпионская сеть имела несколько уровней, все агенты контролировали друг друга, и каждому из них всегда было что сообщить.

Шпионы составляли особое подразделение министерства внутренних дел. Его руководитель Мир Султан специализировался на ночных арестах. Любой стук в дверь после наступления темноты заставлял афганцев дрожать. Никто не знал, кого арестуют следующим, кого уже арестовали, почему это случилось и что происходит с задержанными. Люди просто исчезали. Мир Султан сеял такой ужас, что влиятельные вельможи, включая наследника престола, попросили эмира прекратить это безумие. Абдур-Рахман согласился. Министр внутренних дел проделал колоссальную работу – но теперь он был весьма ценен как козел отпущения. Следуя проверенной схеме, государь вызвал «архитектора террора» в суд, где сказал следующее: «Он [Мир Султан] убил 60 тыс. человек, и я говорю всем, кто здесь присутствует, что приговорил максимум 15–20 из них. Остальных он убил по собственному усмотрению и по личным причинам. Скажите, братья, что мне делать с этим человеком?» Судьи дали правильный ответ, Мир Султана публично повесили, а «железный эмир» торжественно заявил, что спас народ от чудовища.

Тем не менее после казни Мир Султана тюрьмы по-прежнему были переполнены. У Абдур-Рахмана имелись зинданы под каждым дворцом, а недалеко от центра Кабула он построил тюрьму Дехмазанг на девять тысяч заключенных. Количество темниц увеличивалось до тех пор, пока только в кабульских застенках не скопилось 70 тыс. человек – треть населения города. В неволе томились оппозиционеры и взяточники, мошенники и купцы, подозреваемые в нечестной торговле, старики и молодежь, мужчины и женщины, аристократы и простолюдины.

Среди заключенных было немало пуштунов, Абдур-Рахман активно переселял пуштунские племена – но с другими этническими группами он обращался еще хуже. Наиболее жестоко «железный эмир» разделался с хазарейцами. Хазарейцы, проживавшие в Центральном Афганистане, исторически были достаточно автономными. Но в 1891 г. Абдур-Рахман прислал в Хазараджат 100 тыс. бойцов – правительственную армию и племенные отряды пуштунов; при этом местное население насчитывало приблизительно 340 тыс. человек. Монарх объявил шиитам-хазарейцам джихад и пообещал почетный титул гази всем, кто примет участие в их истреблении. Хазарейцы оборонялись – отчаянно и безуспешно. В 1893 г. все было кончено. Тысячи обездоленных людей успели бежать в Мешхед и Кветту, остальных же постигла трагическая участь. По личному распоряжению монарха Хазараджат заселили другими народами, которым отныне прислуживали уцелевшие коренные жители. Их обратили в рабство; многих продали на невольничьих рынках Кабула. На протяжении еще нескольких десятков лет в среде пуштунской аристократии бытовала привычка дарить хазарейских детей в знак благодарности либо в качестве платы за оказанную услугу.

В 1895 г. – на закате жизни – Абдур-Рахман нагрянул с джихадом на северо-восток Афганистана – в Кафиристан («страну неверных»). Горные долины и ущелья Кафиристана были настолько узкими и изрезанными, что никто не мог завоевать этот край со времен Александра Македонского. «Железному эмиру» понадобилось всего шесть месяцев. Он насильно обратил местных язычников в ислам и переименовал район в Нуристан («страну света»). Восхищенные муллы нарекли государя «Светочем нации и религии».

Покорив Кафиристан, Абдур-Рахман поглотил последнюю часть территории в пределах своих границ и назначил туда чиновников и провластных мулл. Ахмад-шах Дуррани на пике своего могущества был вождем племенной конфедерации, но «железный эмир» не желал становиться очередным ханом – пусть даже и самым сильным. Он решил изменить сам статус афганского монарха – но для этого требовалось изменить афганское общество. К моменту кончины Абдур-Рахмана в Афганистане функционировало централизованное правительство с разветвленным бюрократическим аппаратом – чью власть ощущали все афганцы. Однако правителю не удалось перекроить социальный фундамент, на котором возвышалась административная машина. Он планировал создать монолитное, цельное, однородное общество – но в итоге завершил создание «второго Афганистана». «Первым Афганистаном» по-прежнему были деревни с племенным феодализмом и народными обычаями, вождями и старейшинами, муллами и сардарами – именно они составляли дух и душу страны. «Второй Афганистан» – чужеродный организм, выросший на этой почве, – воевал со своими корнями и стрелял себе под ноги. Вельможи рассылали приказы и распоряжения из «мозгового центра» в Кабуле, нервные сигналы из столицы достигали городов и сел, отдаленные вилаяты не всегда действовали слаженно и логично, периодически где-то бушевали народные восстания, шпионы и администраторы вскрывали гнойные нарывы. Страна напоминала больного с лихорадкой и тремором конечностей – но все-таки являлась государством.

Новая запутанная социальная система конкурировала со старой. Это не означает, что каждый конкретный человек полностью принадлежал к «первому Афганистану» или «второму Афганистану». Напротив – у многих чиновников были родственники в сельской местности. Некоторые уроженцы деревень перебрались в крупные города и стали бюрократами. Государственный и культурный дуализм афганского общества повторялся в частной жизни. Невзирая на все затраченные усилия и ресурсы, Абдур-Рахман не смог проникнуть в афганскую деревню и развалить ее изнутри. «Железный эмир» не разрубил гордиев узел тайных клановых, племенных и семейных связей, который и есть самое сердце афганской жизни. Но зато он установил параметры борьбы между правительством и городской элитой, с одной стороны, и народом во главе с традиционными лидерами – с другой. В XX–XXI вв. эта борьба имела судьбоносные последствия не только для Афганистана, но и для зарубежных держав, вмешивающихся в его дела.

Что до самого Абдур-Рахмана, то он умер 1 октября 1901 г. в Кабуле. Его старшего сына и преемника Хабибуллу сразу признали эмиром – и по меркам Афганистана это уже было неплохо.

Глава 8

Затишье перед бурей

О глины кусок, откуда гордыня твоя? Взгляни на себя однажды: да что ты есть? Две чашки крови и жалкая горсть костей – То скрытность глухая, то нараспашку весь.

Халилулла Халили

XX век открыл новую страницу в истории Афганистана. Страна обрела суверенитет, преодолела международную изоляцию, и в ней – как и во всем мире – начали происходить социальные и экономические изменения. Однако модернизация протекала крайне медленно, и население ожесточенно сопротивлялось реформам. Сегодня большинство афганцев ведет тот же традиционный образ жизни, что и их предки в Средние века, – и переломить это не удалось ни монархам, ни сменившим их республиканцам.

Впрочем, в 1901 г. о каких-либо судьбоносных преобразованиях еще никто не говорил. После смерти эмира Абдур-Рахмана буря миновала, и Афганистан ненадолго успокоился. Хабибулла-хан мирно взошел на престол и был счастливейшим правителем на свете. Он не боролся с братьями, не воевал с собственным народом и не интриговал. Родившийся то ли в Ташкенте, то ли в Самарканде во время отцовской ссылки (1872), Хабибулла наконец-то получил доступ ко всем удовольствиям и привилегиям, которые сулила корона. Изначально его поддержала только часть племенных вождей, но у остальных не было ни сил, ни желания сражаться с ним. Абдур-Рахман надолго отбил у ханов охоту бунтовать – и теперь они если и не бурно радовались воцарению нового государя, то хотя бы молчали. К тому же регулярная армия, созданная «железным эмиром», хранила верность его сыну.

Иными словами, суровый отец сделал всю «грязную работу» – и молодой эмир наслаждался своим царственным положением. Хабибулла был похотливым и чувственным человеком. Он любил поесть – и потому располнел; однако увлечение спортом (особенно верховой ездой и охотой) не давало ему разжиреть. Монарху нравились женщины, и он быстро обзавелся четырьмя женами, дозволенными по шариату, а затем с упоением коллекционировал красивых наложниц. Для нескольких сотен одалисок пришлось построить новый гарем, который 100 лет назад показался бы Шуджа-шаху нормальным, – но в начале XX в. количество невольниц неприятно поразило даже ближайших придворных Хабибуллы. Помимо того, эмир заглядывался на всех прелестниц, включая замужних. По легенде, он объявил среду «женским днем» и приказал вельможам приводить во дворец своих жен и дочерей для сладострастных увеселений. Один чиновник отказался со словами: «Ваше Величество, я служу вам, но не моя супруга». Рассерженный монарх ударил негодника – но на этом инцидент был исчерпан.

Вообще Хабибулла мог наказать кого угодно, как угодно и за что угодно. Он являлся абсолютным монархом и имел неограниченную власть. Но, в отличие от отца, сын не желал вершить великие дела. Абдур-Рахман хотел изменить афганский народ и сам ход истории – поэтому он стер с лица земли целые деревни, уничтожил или переселил племена и этнические группы, перекроил карту страны для достижения своих целей. Хабибулла просто жаждал развлечений. Этот большой, вздорный и капризный мальчик хватал очередную игрушку, не рассуждая о морали и справедливости. Как и все избалованные дети, он не рассуждал о последствиях, руководствуясь лишь мимолетным «хочу»; однако лень и общая расслабленность сковывали его мстительность и властные амбиции. Правитель мог дать пощечину сановнику, который его раздражал, но не усердствовал, чтобы причинить виновному серьезный вред. Любое напряжение претило Хабибулле. Неудивительно, что интригам и прочим беспокойствам он предпочитал вкусный ужин и приятное времяпрепровождение в гареме.

Будучи весьма либеральным и светским (по афганским меркам) человеком, Хабибулла отменил наиболее жестокие уголовные наказания. Правда, в 1903 г. один из его главных советников, Абдул-Латиф, был до смерти забит камнями по приговору суда – но этот эпизод являлся досадным исключением. В остальном же страна отдыхала и возрождалась. 21 марта 1905 г. Хабибулла подписал с Великобританией договор о полном отказе от самостоятельной внешней политики – в обмен на ежегодную субсидию в 160 тыс. фунтов стерлингов. Британский протекторат над Афганистаном принял окончательную форму, а наследник «железного эмира» получил много денег для удовлетворения своих сладострастных желаний.

Абдур-Рахман залил Афганистан кровью и слезами, но сумел превратить его в буферное государство, которое сдерживало две империи – Российскую и Британскую. К тому же благодаря «железному эмиру» Афганистаном теперь вообще можно было управлять – ибо кабульский трон больше не покоился на зыбучих песках, готовых в любой момент поглотить того, кто на нем восседал. Сильный и амбициозный правитель использовал бы столь надежный фундамент, дабы прославиться в веках, – но только не Хабибулла. Он уже имел все, о чем мечтал, и не стремился ни к масштабным завоеваниям, ни к великим реформам. Даже брат эмира, Насрулла-хан, признал его божественную легитимность и помогал в государственных делах – хотя, по традиции, именно ближайшие родственники чинили афганским монархам самые коварные козни

Спокойное правление Хабибуллы отражалось на жизни его подданных. Прежде всего эмир предоставил ханам, сардарам и муллам больше власти и свободы на местах. Он разрешил представителям «первого Афганистана» служить в бюрократическом аппарате – хотя Абдур-Рахман категорически препятствовал этому, пытаясь разделить традиционную и государственную системы. Первыми в ряды чиновничества проникли малики[100] – деревенские старосты, избранные односельчанами. Заняв низшие должности, они часто саботировали работу – из приверженности консервативным ценностям либо за взятки. Некоторые вышестоящие администраторы – вплоть до губернаторов вилаятов – тоже избирались населением, но уже из числа сардаров, племенных вождей и крупных землевладельцев. Эти чиновники нередко злоупотребляли своим положением для укрепления традиционных институтов – в то время как политика Хабибуллы становилась все более прозападной. Фактически эмир безрассудно позволил феодалам разъедать централизованную госструктуру, которую с огромным трудом выстроил его отец.

Тем не менее у Хабибуллы имелись и достижения. В 1904 г. он учредил первую в Афганистане светскую школу – знаменитую «Хабибию», названную в его честь. В стране было множество медресе, но в «Хабибии» мальчики осваивали только светские дисциплины – математику, историю, географию, рисование и иностранные языки (английский и урду). Позже в учебную программу были добавлены турецкий язык и другие предметы (например химия). Помимо того, эмир основал в Кабуле военную академию и педагогический институт. Выпускники этих учебных заведений образовали новый класс афганского общества – просвещенную элиту, способную управлять государством и развивать ее. Если Шир-Али выписал из Европы дюжину экспертов, чтобы те давали ему полезные советы, то Хабибулла старался воспитывать собственных квалифицированных специалистов.

Эмир обожал технические новинки и радостно покупал импортные устройства. В 1907 г. он привез из Индии несколько телефонных аппаратов, а в следующем году протянул телефонную линию от Кабула до Джелалабада. Спустя несколько лет между крупными городами была налажена телеграфная связь. В 1910 г. правительство затеяло строительство гидроэлектростанции под Кабулом – и вскоре в особняках столичной знати загорелись электрические лампочки. Электричество также использовалось для освещения общественных зданий – в частности современной больницы, возведенной по распоряжению эмира. Наконец, Хабибулла первым в стране приобрел автомобиль; несколько вельмож последовали его примеру. Вокруг Кабула проложили дороги, чтобы царственный автолюбитель мог по ним разъезжать, – но тот не на шутку увлекся и принялся строить дороги по всему Афганистану. Это вызвало настоящий бум внутренней торговли.

Афганское «экономическое чудо» стало возможным благодаря воистину талантливому человеку – Мухаммеду Хусейни. Он не принадлежал к августейшему клану Мухаммадзай, но зато разбирался в бухгалтерском учете и в том, что мы сейчас называем бизнес-операциями. Мухаммед Хусейни успешно планировал государственный бюджет, оптимизировал налоги и следил за реализацией инновационных проектов. Эмир назначил его мустауфи (перс.  – казначей) – главным казначеем и министром финансов.

Кабульская элита с радостью приобщалась к западной культуре, однако в сельской местности – где проживало подавляющее большинство афганцев – мало что изменилось. Тем не менее Афганистан считался относительно мирным и безопасным. Изгнанники стали возвращаться. Среди них были и потомки Султана Мухаммед-хана Телаи – брата и мусахиба[101] Дост Мухаммеда. Молодые люди являлись членами клана Мухаммадзай и приходились Хабибулле дальними родственниками, но их семью прозвали Мусахибан.

Предки братьев Мусахибан вели себя отнюдь не безупречно: например, в XIX в. Султан Мухаммед-хан сотрудничал со злейшим врагом Дост Мухаммеда – сикхским правителем Ранджитом Сингхом; по слухам, он же, будучи наместником Пешавара, продал Сингху за золото город, о потере которого афганские пуштуны скорбят до сих пор. Сын предателя, Яхья-хан, занимался посредничеством между Якуб-ханом и англичанами во время Гандамакских переговоров (1879). Иными словами, никто не горел желанием видеть семью Мусахибан в Афганистане – поэтому она долго скрывалась в Индии под покровительством британцев.

Все пять братьев Мусахибан выросли в Британской Индии и получили там образование по британской системе. Они были обучены галантным манерам и придворному этикету. По возвращении на историческую родину братья вели себя тихо и скромно, держались вместе и действовали как единое целое под руководством старшего – 18-летнего Мухаммеда Надир-хана, мрачного юноши, носившего очки в золотой оправе. Сановники Хабибуллы насторожились – они прекрасно помнили, какую роль эта презренная династия сыграла в судьбе страны, и не ждали от ее отпрысков ничего хорошего. Однако эмир встретил родственников с распростертыми объятиями и сразу же проникся к ним доверием. Надира он произвел в сипахсалары[102], а для остальных выделил важные посты в вилаятах. Сестра Надира, Улия Джаннаб (1901–1919), и вовсе вышла замуж за Хабибуллу. Она одевалась по западной моде (правда, лишь во дворце), писала стихи и свободно владела несколькими языками. Незадолго до смерти Улия Джаннаб переводила биографию халифа Умара[103] с урду на дари, но не успела закончить работу.

Помимо того, в Афганистан вернулась семья Гуляма Хайдара Чархи – опального полководца эмира Абдур-Рахмана. Соперничество династий Мусахибан и Чархи разыграется намного позже и окажется для последней фатальным.

Еще одним важным репатриантом был Махмуд-бек Тарзи (1865–1933) – выдающийся афганский литератор, просветитель, общественный и политический деятель. Его отцом был знаменитый пуштунский сардар, военачальник и поэт Гулям Мухаммед Тарзи (1830–1900), который состоял советником при Дост Мухаммеде и Шир-Али. В 1881 г. по инициативе «железного эмира» семейство Тарзи было вынуждено покинуть Афганистан и перебраться в Османскую империю. Через некоторое время изгнанники обосновались в Дамаске, и Мухаммед-бек женился на сирийке – дочери муэдзина знаменитой мечети Омейядов.

Махмуд-бек Тарзи с юности впитал революционные идеи младотурок – представителей прогрессивного на тот момент политического движения (или, вернее, нескольких политических движений)[104]. В 1870-х гг. они требовали проведения либеральных реформ, стремились ограничить деспотическую власть султана Абдул-Хамида II и ратовали за конституционализм. Часть «младо-» в их названии обозначала не возраст, но отношение к жизни и миру. Несмотря на разные взгляды, младотурок объединяли жажда перемен и недовольство замшелыми традициями, которые вели Порту к упадку. Тарзи подхватил этот революционный огонь – и принес его в Афганистан.

На заре XX в. он стал самым влиятельным афганским интеллектуалом, самым ярым националистом и самым пылким сторонником модернизации. Махмуд-бека уважали мусульмане Индии и Средней Азии. Он много путешествовал по Европе и Ближнему Востоку, встречался с ключевыми мыслителями той эпохи – в том числе со своим кумиром Джамалем ад-Дином аль-Афгани, который воспитал сыновей Дост Мухаммеда и составил программу реформ для Шир-Али. Подобно аль-Афгани, Тарзи верил, что можно изменить народ, сформировав мышление и сознание монарха. Поэтому он, подобно аль-Афгани, взялся за обучение принцев. Махмуд-бек не только преподавал детям чтение, письмо и арифметику, но также рассказывал им о мире за пределами Афганистана и делился с мальчиками своими надеждами и мечтами о лучшем будущем.

«Хотя человеческий век имеет свои естественные пределы, он может быть продлен двумя способами: изучением истории и путешествиями. Изучение истории расширяет восприятие создания мира, а путешествия расширяют поле зрения».

Махмуд-бек Тарзи

Неутомимый Махмуд-бек Тарзи был главным издателем Афганистана. Первая его газета называлась «Siraj ul-Akhbar» («Лампа новостей») – она выходила раз в две недели с октября 1911 г. по январь 1919 г. и сыграла важнейшую роль в формировании политической группировки младоафганцев (афганского варианта младотурок), к которой примкнули прогрессивные аристократы, офицеры и чиновники. Будучи их идейным вдохновителем, Тарзи писал и публиковал статьи о том, что следует поскорее обрести независимость от Великобритании, побороть феодализм и развивать капиталистические отношения. Еще одним печатным детищем Махмуд-бека являлась «Siraj al-Atfal» («Детская лампа») – первое афганское издание, нацеленное на детскую и юношескую аудиторию; сам Тарзи при этом стал первым детским писателем Афганистана. Наконец, он выпускал женский журнал «Irshad-e Naswan» («Путеводитель для женщин»), который курировали его жена и дочь. Кроме того, Махмуд-бек заложил основы современной литературы на дари и пушту, а также отредактировал сотни статей, эссе и очерков других авторов. Его нарекли «отцом афганской журналистики» – но Тарзи не удовольствовался сугубо журналистской деятельностью. Он поддерживал феминизм, защищал права женщин, открывал школы для девочек и – после 1919 г., в качестве министра иностранных дел – афганские посольства в Париже, Лондоне и иных европейских столицах.

Тарзи дружил с эмиром Хабибуллой и мустауфи Мухаммедом Хусейни. Сын главного казначея, Халилулла Халили (1907–1987) – впоследствии прославившийся как первый современный поэт Афганистана – в детстве учился у Махмуд-бека вместе с принцами. Спустя 70 лет он вспоминал, как мальчишкой играл в кабинете наставника и обнаружил несколько книг, которые тот перевел с французского на дари. Халилулла начал читать первую книгу – и не смог остановиться, пока залпом не проглотил все четыре. Это были приключенческие романы Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой», «Вокруг света за восемьдесят дней», «Таинственный остров» и «С Земли на Луну прямым путем за 97 часов 20 минут». Среди прочих переводов полиглота Тарзи – «Три мушкетера» и «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма, работы по истории Русско-японской войны (1904–1905) и ряд документов по международному праву.

Переводчик, журналист, педагог, дипломат – Тарзи был еще и поэтом. Впрочем, он не писал старомодные стихи в духе Руми и Хафиза. Он использовал классические формы и следовал классическим правилам просодии, но его лирика не изобиловала традиционными образами любви, вина и мотыльков, сгорающих в пламени свечи, – этой надоевшей суфийской метафоры мистического единения с Аллахом. Тарзи был романтиком нового типа. Он восхищался телеграфными линиями, вакцинами и асфальтированными улицами. «Лампа новостей» освещала международную политическую ситуацию, прогнозы погоды и научные достижения. В газете публиковались материалы о радиоволнах и микробной теории инфекционных заболеваний; о Великой французской революции и теории психоанализа Зигмунда Фрейда; о конституции США и Римской империи.

Младоафганцы трепетали от восторга. Они жаждали познать огромный мир и нырнуть с головой в неизведанное. Юные кабульцы мечтали, чтобы их город превратился в центр культуры и цивилизации – и уподобился Афинам времен Перикла, Багдаду эпохи Аббасидов, Флоренции под властью Медичи или Парижу при Наполеоне Бонапарте. Махмуд-бек Тарзи покорил младоафганцев своей кипучей энергией, блестящей эрудицией, невероятным энтузиазмом и колоссальным трудолюбием. Его почитали как провозвестника фантастических реформ, которые вознесут обновленный Афганистан на вершину благополучия и процветания. Но главным поклонником Тарзи был принц Аманулла – младший сын эмира. Этот сорванец воспринимал учителя как отца – ведь настоящий отец, Хабибулла, им не занимался. Аманулла всем сердцем прикипел к Махмуд-беку и в 1913 г. женился на его дочери, 14-летней красавице Сорайе. Вопреки традициям, принц ограничился одной супругой – больше он не брал жен и наложниц под влиянием любимого тестя, который сам придерживался моногамии. По крайней мере, так с гордостью сообщила «Лампа новостей».

Впрочем, младоафганцы были не единственной патриотической партией в Кабуле. Брат эмира, Насрулла, олицетворял совершенно иное движение. Будучи ревностным мусульманином, он презирал монарха за лень, праздность и попрание исламских норм (мало того что Хабибулла зарекомендовал себя как светский правитель, так еще и в 1907 г. он, посетив Калькутту, имел наглость вступить в местную масонскую ложу «Конкордия»). Принц все чаще возмущался тем, что не унаследовал престол. Агрессивный и мстительный, он по характеру гораздо сильнее напоминал грозного Абдур-Рахмана, чем безмятежный Хабибулла, – однако, в отличие от отца, он симпатизировал муллам, которых «железный эмир» пытался сокрушить. На самом деле мулл не раздавили и не перевоспитали – они по-прежнему определяли общественное мнение и играли на человеческих страстях. Они все еще были морем, а правительственные чиновники – лишь морской пеной.

Зная об этом, Насрулла контактировал с наиболее консервативными муллами и заверял, что у них есть друг во дворе. Муллы, в свою очередь, утверждали, что у принца много друзей в сельской местности.

Насрулла-хан ненавидел англичан по религиозным мотивам (ведь фаранги были кафирами) и регулярно предлагал провозгласить против них джихад. Вообще в последние годы британского протектората принц являлся самым высокопоставленным и титулованным реакционером Афганистана – и зачастую вел себя как эмир. По слухам, как-то он сказал товарищу, что может за день свергнуть брата. Впрочем, Насрулла ничего не предпринимал, выжидая удобного случая, – тем более что старший сын и наследник эмира, трусливый и легкомысленный Инаятулла, определенно не мог составить конкуренцию своему хищному дяде.

Интересно, что в молодости Насрулла успел повидать мир. В 1895 г. он заменил отца во время официального визита в Великобританию (здоровье не позволяло Абдур-Рахману предпринять столь долгое и трудное путешествие). 29 апреля Насрулла отплыл из Бомбея. 23 мая он высадился в Портсмуте и спустя четыре дня встретился с королевой Викторией в Виндзорском замке.

3 сентября 1895 г. принц отправился из Лондона в Париж, затем – в Рим и Неаполь, и 16 октября 1895 г. добрался до Карачи. Он вернулся в Кабул через Кветту, Чаман и Кандагар. По версии журнала «National Geographic» (1921), это было самое длинное путешествие, когда-либо совершенное афганцем.

Главной проблемой для официального Кабула в то время была Великая война, которую позже назовут Первой мировой (1914–1918). Махмуд-бек Тарзи и Насрулла твердили, что Афганистан должен сражаться с Великобританией (первый считал так из симпатии к младотуркам, второй – из ненависти к британским «неверным»)[105]. Поразмыслив, Хабибулла решил сохранить нейтралитет. На эмира давил османский монарх Мехмед V, объявивший Антанте джихад и ожидавший массовой поддержки от единоверцев. Дело в том, что с XVI в. султаны Высокой Порты носили титул халифов – повелителей всех мусульман на земле, и Мехмед V уповал на то, что соберет многомиллионное воинство. Но светскость Хабибуллы сыграла ему на руку. Он не позволил втянуть свою страну в длительный кровавый конфликт – и, если честно, Афганистан не примкнул бы ни к одной из сторон без ужасных для себя последствий. Государство Хабибуллы находилось под протекцией Великобритании и располагалось по соседству с Россией – а значит, не могло выступить против этих держав. В то же время для страны с мусульманским населением было бы глупо присоединяться к Антанте – и тем самым автоматически ввязываться в противоборство с самим халифом.

С декабря 1914 г. в Кабуле работал Оскар фон Нидермайер – немецкий разведчик, возглавлявший германо-турецкую военную миссию. Нидермайер неоднократно встречался с эмиром и его вельможами, суля им от имени кайзера не только гарантированную победу, но и помощь в создании Великого Афганистана (за счет аннексии ряда территорий Персии и Британской Индии). Но Хабибулла удержался от соблазна – и в мае 1916 г. Нидермайер уехал ни с чем.

Между тем англичане пристально следили за обстановкой. Для них суверенитет Кабула означал, что афганцы могут сражаться за Туманный Альбион, просто перейдя «линию Дюранда» и влившись в ряды очередной индийской армии. На европейских фронтах сражалось около 700 тыс. индийцев – треть из них исповедовала ислам, а свыше 80 % солдат-мусульман по случайному совпадению рекрутировали на границе с Афганистаном. Иными словами, афганцев в рядах британских колониальных войск оказалось очень много. По окончании Первой мировой войны Хабибулла заявил, что в победе Великобритании есть и заслуга афганцев. Эмир даже попросил допустить Афганистан к участию в Парижской мирной конференции (1919–1920) – но Фредерик Тесиджер, виконт Челмсфорд (вице-король Индии) назвал эту просьбу нелепой.

20 февраля 1919 г. – через месяц после начала Парижской мирной конференции – Хабибулла отправился на охоту в восточную провинцию Лагман. Время для подобного мероприятия было выбрано странное, ибо в феврале горы еще покрыты снегом; но эмир любил приключения. Его верный друг, мустауфи Мухаммед Хусейни, задержался в Джелалабаде, а свита вместе с монархом направилась дальше.

Спустя пару часов Хусейни, по словам очевидцев, получил какую-то записку, прочел ее – и побледнел. Мустауфи тут же набросал несколько строк и послал бумагу вдогонку повелителю – причем приказал гонцу переодеться в черное и взять черную лошадь, чтобы тот резко выделялся на фоне снега – и чтобы эмир его непременно заметил. Казначей надеялся, что Хабибулла встревожится и сразу прочитает письмо; но монарх, увлеченный охотой, сунул конверт в карман нераспечатанным.

Ночью, отужинав жареной дичью, государь удалился в свой шатер, довольный и изнуренный. Лагерь охранял генерал Надир-хан – старший из братьев Мусахибан; тут же присутствовал и принц Насрулла. По бокам царского шатра дежурили четверо офицеров; пятый, полковник Реза, караулил у входа.

Затем в шатер вошли трое мужчин – два массажиста и сказочник; каждый вечер перед сном они растирали эмиру ноги и убаюкивали его волшебными историями. Как только Хабибулла задремал, слуги бесшумно выскользнули из шатра; но едва они успели сделать несколько шагов, как раздался хлопок – и вслед за ними выскочил человек в черном. Полковник Реза схватил незнакомца за руку, но в темноте не разглядел его лица. Тут же подбежали Надир и Насрулла – они словно кружили поблизости в ожидании чего-то. Предполагаемый убийца вырвался и скрылся во мраке. Больше его никто и никогда не видел.

Эмира Хабибуллу застрелили прямо в сердце. Вероятно, злоумышленник забрался в шатер заранее и долго сидел в засаде.

Утром Насрулла поспешил в ближайший город – Джелалабад – и провозгласил себя эмиром. Покорный Инаятулла присягнул дяде на верность, легко отказавшись от короны.

Когда новость об убийстве государя достигла Кабула, молодой Аманулла действовал молниеносно. В мгновение ока он захватил казну, принял командование армией и пообещал повысить жалованье солдатам, дабы заручиться их лояльностью. Затем принц собрал самых уважаемых горожан и обратился к ним со страстной речью. Потрясая мечом, он произнес слова клятвы: «Я не вложу его в ножны, пока не предам убийцу своего отца правосудию!»

Далее Аманулла арестовал всех отцовских советников, которые могли представлять для него угрозу, и организовал судилище. Среди обвиняемых очутился и мустауфи Мухаммед Хусейни с сыном Халилуллой Халили – испуганным 12-летним подростком и будущим поэтом национального масштаба. Кто-то заметил у Амануллы в руках письмо – предположительно то, которое Хусейни отправил Хабибулле с гонцом незадолго до трагедии. Поползли слухи, что в этом письме казначей пытался сообщить эмиру нечто порочащее Амануллу. Аманулла потребовал, чтобы Хусейни публично озвучил текст послания. Мустауфи в ответ громко крикнул: «Это был ты! Ты убил собственного отца!»

По приказу Амануллы казначея выволокли в дворцовый сад и повесили. Приговор приводили в исполнение солдаты – простые парни, вчерашние крестьяне. Когда они надевали петлю на шею некогда всемогущего финансиста, их руки дрожали. Мухаммед Хусейни издевался над своими палачами: «Вешают меня, почему же руки дрожат у вас? Делайте свою работу, мальчики, не бойтесь!»

К 28 февраля 1919 г. Аманулла ликвидировал всех конкурентов и полностью контролировал столицу. Он с чистой совестью объявил себя эмиром.

Сразу же после «драмы на охоте» Насрулле следовало мчаться в Кабул – однако он не торопился, ибо никогда не воспринимал Амануллу всерьез. Младший племянник был для него хулиганом и сопляком, недостойным внимания. Самоуверенный Насрулла совершил фатальную ошибку – недооценил врага. Через несколько дней он пришел в джелалабадскую мечеть – и очень удивился, услышав, что проповедь читают от имени «эмира Аманулла-хана». 3 марта из столицы нагрянули офицеры и арестовали Насруллу. Незадачливый монарх номинально продержался на троне неделю – но на самом деле даже не успел его увидеть.

13 апреля 1919 г. дядя предстал перед судом, которым руководил племянник. Разумеется, он был признан виновным в убийстве эмира Хабибуллы и приговорен к пожизненному заключению. Спустя год Насруллу задушили в тюрьме.

Афганские правители часто умирали насильственной смертью. Они погибали на поле брани или были казнены после проигранных войн. Однако хитроумная расправа над Хабибуллой осталась загадкой. Кто ее заказал? Кто задумал? Кто осуществил? Никто ничего не знал. Сперва кабульцы подозревали Насруллу и Надира: у первого был мотив, у второго – возможность; вероятно, они сговорились. Аманулла тоже наделал немало шума, когда поклялся отыскать преступника, – но в результате перебил других претендентов на престол. Все это выглядело чрезвычайно подозрительно. В истории Афганистана случались комедии, трагедии и драмы – и вот, наконец, появился детектив. Правда, раскрыть дело желающих не нашлось – ведь эмир Аманулла-хан уже крепко держал страну, намереваясь причинить ей добро и нанести непоправимую пользу.

Глава 9

Изменить неизменное

Не будь петуха, как бы мы знали, что настало утро?

Пуштунская пословица

Великая война изменила наш мир. Рухнули четыре империи – Германская, Австро-Венгерская, Османская и Российская. Европу охватили гражданские волнения, революции, а также политические, экономические, социальные и культурные преобразования – которые нашли отклик на Востоке. Говоря о региональных лидерах, пытавшихся модернизировать свои страны в XX в., обычно вспоминают турецкого президента Мустафу Кемаля Ататюрка (1923–1938) и иранского шаха Резу Пехлеви (1925–1941) – но первым в плеяде восточных реформаторов был афганский эмир Аманулла-хан (1919–1929).

Афганистан никогда не знал такого монарха, как Аманулла. Испокон веков о каждом уважаемом правителе на Востоке рассказывают одну и ту же легенду – якобы он бродил по улицам инкогнито, в бедной одежде, и общался с простыми людьми, дабы узнать свой народ и понять, чем он живет. Подобные легенды слагали об аббасидском халифе Харуне ар-Рашиде (VIII – IX вв.), османском султане Мехмеде II (XV в.), иорданском короле Хусейне (XX в.) и прочих лидерах – но в случае Амануллы апокрифическая история могла оказаться правдой, ибо такое поведение было вполне в его духе. Предыдущие афганские эмиры брали у англичан деньги, пользовались их защитой и покровительством. Афганцы дважды воевали с Великобританией – но всякий раз восставали племена, а не члены правящей семьи. Афганская элита прекрасно ладила с британцами; афганская улица ненавидела чужаков и хотела, чтобы они убрались прочь.

В отличие от предшественников, Аманулла сразу решил превратить Афганистан в современное и развитое государство. Здесь он целиком и полностью разделял взгляды своего учителя – ярого националиста Махмуд-бека Тарзи. Вероятно, новый эмир не грезил о суверенитете – но этот козырь помог бы ему закрепиться на престоле. Аманулла пришел к власти в результате дворцового переворота и прекрасно знал, что трон под ним может зашататься в любой момент.

Аманнула провозгласил независимость Афганистана сразу же после того, как объявил себя эмиром, – в последний день зимы 1919 г. на кабульском дурбаре[106]. Вельможи изумились: неужели их повелитель не будет британской марионеткой? Новоиспеченный монарх немедленно отправил вице-королю Индии лорду Челмсфорду письмо, в котором говорилось, что «независимая и свободная нация Афганистана» надеется построить хорошие отношения с Великобританией на основе взаимовыгодных договоров. Язык и стиль письма подразумевал диалог между двумя равными сторонами – но Челмсфорд лишь посмеялся над наивностью очередного афганского царька и даже не потрудился ответить.

Вскоре пришло еще одно письмо, сообщавшее, что в Кабуле учреждено министерство иностранных дел во главе с Махмуд-беком Тарзи. Это уже напоминало пощечину – ведь Афганистан являлся британским протекторатом, и англичане сначала контролировали, а затем и определяли его внешнюю политику со времен Дост Мухаммеда. Но колониальная администрация в Калькутте снова проигнорировала Амануллу. Через несколько недель аналогичные письма разлетелись из Кабула в США, Францию, Турцию, Иран, Японию и Россию. Челмсфорд по-прежнему не реагировал, и провокация опять не удалась. Британцы относились к Аманулле как к мыши, пищащей в подполе. Эмиру требовалось сделать что-то гораздо более дерзкое.

13 апреля 1919 г. в индийском городе Амритсар англичане расстреляли мирную демонстрацию, выступавшую за независимость Индии[107]. За 10 минут были убиты 379 человек, еще свыше 1200 получили ранения. Воспользовавшись ситуацией, Аманулла объявил британцам джихад. 3 мая началась Третья англо-афганская война. Эмир сохранил должность сипахсалара за Надир-ханом и приказал ему атаковать вражеские пограничные посты. Впрочем, Аманулла объективно не имел шансов на победу. Позже, рассказывая об этой кампании, генерал-лейтенант Джордж Молсворт писал: «Афганские регулярные части были плохо обучены, плохо оплачивались. Кавалерия была немного лучше, чем пехота… Винтовки варьировались от современных немецких, турецких и британских до устаревших винтовок Мартини-Генри и Снайдер-Энфилд. Несколько рот пехоты имели штыки. Артиллерия включала современные 100-мм гаубицы Круппа, 75-мм горные пушки и устаревшие 7-фунтовые орудия. С боеприпасами были проблемы…»

Тем не менее британцы опасались, что если боевые действия затянутся, то грянет масштабное восстание афганских племен. Они решили быстро закончить войну, продемонстрировав афганцам свое новое смертельное оружие. Два биплана сбросили несколько бомб на Джелалабад. Местные жители в ужасе разбежались, и город на какое-то время обезлюдел. Вскоре бомбардировке подвергся Кабул. Погибших было мало, но афганцы испытали глубокий шок. Даже сегодня некоторые старики – не помнящие свой возраст, ибо в Афганистане не принято отмечать дни рождения – говорят что-то вроде: «Я родился через 10 лет после того, как англичане бомбили Кабул».

Как только на столицу упали бомбы, Аманулла написал лорду Челмсфорду, что война не поможет им урегулировать разногласия – надо сесть за стол переговоров и вести диалог, как подобает цивилизованным людям. По традиции, Челмсфорд не удосужился ответить. Эмир разыграл эту карту в своих интересах – ведь он просил мира, а британские дикари не отреагировали, тем самым нарушив Пуштунвали (пуштунский кодекс чести). Таким образом, Аманулла сначала добился статуса героя, провозгласив суверенитет Афганистана; потом окружил себя ореолом святости, призвав к джихаду, – и вот теперь прослыл несправедливо оскорбленным мудрецом. Его популярность в Афганистане росла с каждым днем.

Тем временем Надир-хан осадил приграничный британский форт Баг; причем под его командованием находились не только регулярные войска, но и 12 тыс. местных племенных бойцов. Англичане смеялись над их примитивным оружием, пока Надир не отрезал крепость от водоснабжения. Параллельно на границе с Индией вспыхнули беспорядки – это пуштуны с энтузиазмом откликнулись на призыв Амануллы к джихаду. В воздухе запахло извечным британским кошмаром – восстанием племен. Хотела ли администрация Британской Индии увязнуть в очередной афганской кампании сейчас, в 1919 г., когда Туманный Альбион еще не оправился от Первой мировой войны?..

Наконец британцы обратили внимание на письмо Амануллы – но вовсе не из-за военной доблести афганцев, а в силу других, гораздо более важных и масштабных исторических причин. Лорд Челмсфорд согласился принять делегацию Амануллы в городе Равалпинди. Так завершилась Третья англо-афганская война – формально она продлилась четыре месяца (три из них были потрачены на переговоры) и ограничилась несколькими боестолкновениями, горсткой жертв[108] и четырьмя или пятью небольшими бомбами, сброшенными на два города. Статистика была весьма скромной, но британцы посчитали, что этого достаточно – ведь афганцы образумились и запросили мира. Лондонские чиновники думали, какие условия навязать Кабулу. Некоторые предлагали установить прямой контроль над Афганистаном – однако в Париже еще работала мирная конференция по итогам Первой мировой войны. Американский президент Вудро Вильсон озвучил свои знаменитые «Четырнадцать пунктов» – и в европейских столицах активно обсуждали его революционные идеи «открытой дипломатии», «национального самоопределения» и «прав малых народов». В этой атмосфере навязывание Афганистану прямого британского контроля выглядело бы старомодно. С такими мыслями британская делегация приехала в Равалпинди.

Афганцы держались чванливо, делая вид, что проиграли войну. Переговоры начались с оскорблений в адрес главы британской миссии Гамильтона Гранта – и тот не остался в долгу. Наконец Али Ахмад – руководитель афганской делегации – вспомнил, где и зачем он находится, и начал вести себя учтиво. Впрочем, он успел продемонстрировать весь спектр своих качеств и эмоций – очарование, лукавство, обиду, агрессию и, наконец, дипломатичность. Переговоры шли все лето – и за эти месяцы Али Ахмад вынудил оппонентов признать независимость Амануллы во внешней политике. Финальный аккорд прозвучал в последние дни переговоров, когда Али Ахмад попросил упомянуть Амануллу в тексте договора как «Его Величество», а не просто как «эмира». Грант в ответ заявил, что сей почетный титул принадлежит только королю Великобритании и Северной Ирландии Георгу V, – но предложил компромисс: отказаться от любых ссылок на монархов и подписать соглашение между «прославленным британским правительством» и «независимым правительством Афганистана».

Это был провал. Ранее британцы всегда заключали договоры с конкретным эмиром, а не с афганским государством. Как только эмир умирал, обязательства британского правительства автоматически аннулировались – и новому монарху можно было навязывать новые условия, исходя из политической ситуации. Но договор в Равалпинди являлся договором с государством как таковым, вне зависимости от того, кто его возглавлял, – и к тому же в тексте документа фигурировала фраза «независимое правительство». Так или иначе, но Великобритания действительно отказалась от всякого контроля над внешней политикой Афганистана и признала его суверенитет. «Свобода – новая игрушка для афганцев, – объяснял Грант своему руководству в Лондоне, – они очень взволнованы этим и очень ревниво к ней относятся… Позже они сломают свою игрушку и придут к нам, чтобы мы ее починили».

Сейчас – по прошествии века – можно сказать, что афганцы сломали игрушку, но не обратились за помощью к Туманному Альбиону. Впрочем, англичане не горели желанием заниматься делами своих экс-подопечных. В 1919 г. их интересовали результаты Парижской мирной конференции и перспективы получить мандаты на Ближнем Востоке (для Ирака, Трансиордании и Палестины)[109]. Помимо того, в ходе Третьей англо-афганской войны британцы одержали тактическую победу, отбив вторжение афганцев и изгнав их из своих индийских колоний. В довершении ко всему, англичане перестали субсидировать Кабул и подтвердили «линию Дюранда». По сути, Афганистан по-прежнему был буферным государством – и теперь решать его проблемы предстояло Аманулле, который достиг своих политических целей и чрезвычайно гордился этим. Он торжественно объявил о независимости Афганистана в главной столичной мечети Ид-Гах. Окончательный вариант мирного договора в Равалпинди был подписан только 21 ноября 1921 г., но к тому времени эмир уже заключил ряд торговых и дипломатических соглашений с РСФСР, Францией, Италией, Турцией и Японией.

Интересны отношения Амануллы с РСФСР (позже – СССР). После установления официальных связей между государствами Ленин отправил в Афганистан 13 самолетов с пилотами и техниками – тем самым заложив основы афганской авиации. В мае 1921 г. стороны подписали договор о дружбе, по которому Советы обещали Кабулу деньги и технику, хотя двумя годами ранее Аманулла предлагал Фергане военную помощь для противостояния большевикам.

В 1920-х гг. советские специалисты проложили в Афганистане несколько магистральных телефонных линий. Тем не менее Аманулла с подозрением относился к СССР – особенно в свете подавления басмачества, а также упразднения автономных Хивинского ханства (1920) и Бухарского эмирата (1920). К тому же афганская армия без боя сдала советским силам Пандждех и Мерв. Эмир принял сотни тысяч туркмен, узбеков, таджиков и киргизов, бежавших от большевиков, – и тем самым значительно увеличил непуштунскую долю афганского населения. Кроме того, он импортировал из Средней Азии каракульские шкурки и ковры ручной работы. Афганистан вовсе не испытывал дефицита в подобной продукции, но, по мнению Амануллы, он таким образом внес вклад в борьбу с большевизмом.

Когда советская власть утвердилась у афганской границы, был заключен советско-афганский договор о нейтралитете и взаимном ненападении (1926). Позже удалось наладить авиасообщение между Кабулом и Ташкентом.

Лишь одна страна отвергла афганцев – Соединенные Штаты. Афганская делегация прибыла в Нью-Йорк в 1922 г., но, как оказалось, тогда же в город приехала нелепая авантюристка – старуха Фатима Султана. Ее предком был Шуджа-шах, поэтому она величала себя «принцессой». Фатима носила массу украшений и скорее походила на рождественскую елку, чем на аристократку из благородной династии Дуррани; но зато она притягивала к себе взоры всех нью-йоркцев – да и вообще олицетворяла пресловутую «восточную экзотику» в том ярком и аляповатом виде, как ее понимали неискушенные западные обыватели. Среди драгоценностей Фатимы выделялся крупный бриллиант «Дарья-и-Нур» («Река света»). Старуху сопровождал некий прохвост, именовавший себя «наследным принцем Египта». Эта парочка будто сошла со страниц сатирического романа Марка Твена – она хорошо смотрелась бы на плоту, плывущему по Миссисипи, или на Поле чудес в роли лисы Алисы и кота Базилио. Самое забавное, что мошенники сами стали жертвами американского афериста по прозвищу Уэймут, который убедил их, что служит в военно-морском министерстве США, и пообещал представить Фатиму президенту Вильсону – хотя на самом деле нацелился на бриллиант.

Нью-йоркская пресса не знала, какая из двух афганских делегаций была настоящей, и выбрала ту, которая выглядела наиболее экзотично – то есть свиту Фатимы. Каждый день в газетах публиковались фантастические рассказы о принцессе и ее сокровищах. Но госсекретарь США Чарльз Эванс Хьюз был уверен, что Афганистан по-прежнему является протекторатом Британской империи, а не суверенным государством, – и, значит, дипломатической миссии у него нет и быть не может. Хьюз просмотрел газетные статьи, посвященные Фатиме и «наследному принцу Египта» – и окончательно убедился в том, что это какие-то шарлатаны. Не разобравшись в ситуации, он не пожелал встречаться с настоящими афганскими дипломатами – и те вернулись домой несолоно хлебавши. Что до Фатимы, то Уэймут все-таки выманил у нее драгоценный камень. Потом «принцесса» не смогла оплатить счет за гостиницу, и ее с позором выдворили из страны.

Несмотря на это досадное недоразумение, суверенитет Афганистана был свершившимся фактом. Аманулла сделал то, о чем его предки только говорили. В первой половине 1920-х гг. он обладал огромным политическим капиталом, о котором большинство правителей на земле не могло и мечтать. Народ любил Амануллу, а Аманулла любил свой народ. Эмир взял за правило лично обзванивать по телефону знатных кабульцев и приглашать их во дворец на вечеринки. Гости собирались в богато украшенном зале и непринужденно болтали с монархом о радужных перспективах, открывавшихся перед Афганистаном.

Между тем Афганистан пребывал в чудовищном состоянии. В стране не было не просто школ, больниц и заводов, но самой институциональной структуры, обеспечивающей нормальную жизнь людей. В 1921 г. Кабул в составе советской делегации посетила одна из «валькирий революции» – Лариса Михайловна Рейснер (ее младший брат Игорь впоследствии стал титулованным историком-востоковедом). Рейснер играла с Амануллой в теннис и участвовала в народных праздниках, посещала официальные торжества и гуляла по базарам, объездила несколько деревень и осмотрела первый в стране машин-хане («дом машины», то есть фабрику). Под впечатлением от визита она опубликовала книгу «Афганистан» (1925), в которой рассказала об офицерах, круглый год носящих единственный залатанный мундир; о детях из аристократических семей, усердно зазубривающих титулы давно сгинувших мусульманских правителей; о женщинах в вуали, отказывающихся открыть эскулапу лицо, съеденное экземой; о госпиталях с земляными полами, где больные малярией заражались тифом, а больные тифом – малярией. Ситуация в сфере здравоохранения ужасала – вместо докторов были целители, не понимающие, как функционирует человеческий организм. Одной афганке европейские медики удалили катаракту, и после 20-летней слепоты она начала видеть. «Оставалось что-то исправить в ее неправильно поставленных веках, – пластика, как говорят врачи, – пишет Рейснер. – Знахарь решил, что он справится с этой пустяковой задачей не хуже проклятого кафира. Ковырнул в глазу кухонным ножом, – больная ослепла уже навсегда».

Афганистан для Рейснер – странное, скорбное и по-своему отвратительное место: «Нигде мертвое так близко не прикасается к живому», – и эмир пытался это исправить. Аманулла много путешествовал по стране и читал лекции в крупных городах. Он выступал перед простыми афганцами и наказывал им усердно трудиться во благо родины, давать детям образование и уважать женщин. Это был самый демократичный из абсолютных монархов. Однажды в южной провинции Аманулла потребовал организовать встречу со строителями, прокладывавшими там дорогу. Эмир обнял этих людей – представителей низшего сословия – и сердечно поблагодарил их за работу. Государь всегда ходил без телохранителей – своеобразного «фильтра» между правителем и народом, который все предыдущие афганские эмиры считали обязательным. «Нация – мой телохранитель», – говорил Аманулла.

Параллельно Аманулла не забывал о новом облике Кабула – ведь столица должна была олицетворять его прогрессивное правление. В центре города, возле главной площади Пуштунистан, располагался дворец Арг, возведенный в 1883 г. при Абдур-Рахмане; именно вокруг него вырос целый квартал со зданиями министерств, необходимыми для осуществления власти «железного эмира». В 1919 г. по приказу Амануллы здесь была поставлена памятная Колонна независимости.

Однако монарх захотел обзавестись резиденцией в европейском стиле. Так в 11 км к юго-западу от Кабула возник правительственный район Дар-уль-Аман («Ворота в спокойствие») с одноименным дворцом. План был разработан немецким архитектором Вальтером Хортеном, который взял за основу чертежи своего коллеги и соотечественника Фридриха Вейнбреннера, работавшего над административным районом Карлсруэ в XIX в. Ожидалось, что в Дар-уль-Амане будет 70 зданий (в том числе парламент, театр, кафе и частные виллы) – а также триумфальные арки и троллейбусная линия.

Впоследствии Кабул разросся, и Дар-уль-Аман оказался в городской черте. Старики по привычке называют эту местность Афшар-Тапа, а молодежь – 14-м муниципальным районом.

Кроме того, немецкие архитекторы построили для Амануллы знаменитый дворец Тадж-Бек («дворец Амина»), который находится на юго-западной окраине Кабула – на расстоянии двух километров от Дар-уль-Амана. Наконец, по распоряжению эмира в Кабуле открылся первый ресторан.

Особую роль в общественно-политической жизни Афганистана играла Сорайя – красивая и образованная супруга Амануллы, дочь Махмуд-бека Тарзи. Она сопровождала мужа в поездках и на светских раутах, участвовала в заседаниях правительства и охотах, присутствовала на парадах и иных торжествах, а во время Третьей англо-афганской войны навещала раненых в госпиталях и дарила им подарки. Сорайя была не просто безымянной и безликой женой восточного правителя – она являлась королевой-консортом, имеющей равный статус со своим супругом, – и для исламской страны (да и для мусульманского мира в целом) это было поразительно.

Пока Аманулла развлекал вельмож, Сорайя организовывала изысканные «девичники» для их жен. На «мужских» и «женских» мероприятиях произносились одни и те же вдохновляющие речи о чудесном будущем Афганистана. Аманулла обожал Сорайю – как-то раз он даже сказал: «Я ваш король, но я лишь министр [вашего] просвещения, тогда как королевой является моя жена»[110]. Венценосная чета воображала себя великими учителями, заботящимися о счастье и благополучии своих подданных и направлявшими их к свету. Однако в мировоззрении Амануллы и Сорайи не было ничего мусульманского или вообще религиозного – они проповедовали сугубо светский подход к жизни, благодаря которому Запад обрел величие и могущество.

9 апреля 1923 г. Аманулла обнародовал документ, над которым трудился с тех пор, как взошел на престол. Это была «Низамнама» («Положение», или «Книга порядка») – первая конституция Афганистана и вообще первый афганский нормативный правовой акт. В процессе работы над ним эмир опирался на турецкие кодексы Ататюрка, которые составлялись путем адаптации немецких, французских, итальянских и швейцарских юридических норм. Муллы сочли «Низамнаму» неслыханной дерзостью и даже грехом – ибо, согласно исламу, люди не могут создавать законы. Привилегия правотворчества принадлежит исключительно Аллаху, и Он уже ниспослал человечеству шариат, который нельзя заменить своими постановлениями. Но Аманулла не называл свою конституцию альтернативой шариату – он просто его проигнорировал.

Содержание «Низамнамы» было не менее революционным, чем сам факт ее создания. Конституция запретила пытки, принудительный труд и несанкционированное проникновение в частное жилище (в том числе со стороны властей) – а также наделила афганцев правом выдвигать обвинения в коррупции против любого чиновника. Те, чьи требования не были удовлетворены, могли обратиться с петицией к эмиру. Такие нововведения понравились подданным – но многие статьи «Низамнамы» их взбудоражили. Например, конституция гарантировала свободу совести, религии и вероисповедания – но это означало, что при желании мусульмане могли беспрепятственно переходить в другую веру, тем самым отрекаясь от ислама. По шариату вероотступничество карается смертью – следовательно, «Низамнама» противоречила закону Аллаха.

Остальные конституционные положения виделись консерваторам не менее отвратительными. Запрет рабства (традиционного института, упомянутого в Коране)? Ужасно. Права женщин? Чудовищно. Равенство немусульман и мусульман? Возмутительно. В мусульманских странах у кафиров исторически было три варианта взаимодействия с правоверными – принять ислам; смириться с его господством, стать зимми (фактически людьми второго сорта) и платить джизью (специальный налог) – либо умереть.

«В Основном законе аманидовского периода были зафиксированы те же права и свободы, которые к тому времени имелись только в очень просвещенных западно-либеральных Конституциях. …Афганская общегосударственная идентичность не затрагивала этнические особенности народов, населяющих страну, и закрепляла за всеми равные права. Новая Конституция страны практически совершила революцию, не только потому, что она впервые в истории Афганистана провозглашала гражданские права, закладывала основы функционирования современной государственной системы и принципы деятельности кабинета министров, а потому, что она ограничивала полномочия самого короля и подчиняла его Закону (ст. 7 Конституции), что в истории и в условиях тогдашнего Афганистана было немыслимо. В то же самое время новый Основной закон страны покончил с автократией и деспотизмом, царившими в стране».

Аста Ольсен. Ислам и политика в Афганистане

Конституция влекла за собой целый комплекс реформ. Так, в финансовой сфере правительство постановило преобразовать налоговую систему – и модернизация исключила из сбора налогов ханов, сардаров и других локальных лидеров. Далее была проведена перепись скота и поземельная перепись – дабы убедиться, что вся недвижимость в стране облагается справедливым налогом. Еще в 1922 г. Аманулла составил государственный бюджет – для снижения коррупции и кумовства, а также упразднил множество устаревших синекур. Помимо того, он перестал выплачивать субсидии племенным вождям. Все эти меры помогали эмиру экономить деньги, но параллельно отталкивали от него местные элиты и лишали Амануллу одного из ключевых инструментов власти и влияния, которым на протяжении веков пользовались его предшественники.

Стремясь упрочить свое положение, монарх сделал ставку на вооруженные силы. По легенде, Ататюрк посоветовал Аманулле развивать армию и следить за тем, чтобы ее модернизацию не опережали другие реформы. Афганские офицеры обучались в Турции, Италии и Франции, Махмуд-бек Тарзи закупил французское оружие и боеприпасы – но в целом действия эмира в этом направлении оказались контрпродуктивными. Турецкие консультанты рекомендовали Аманулле ввести воинский призыв по жеребьевке, чтобы отстранить маликов от рекрутского набора, – и монарх последовал этому совету. К тому же реформы требовали денег – и он урезал жалованье военным, настроив против себя тех, кто мог бы защитить его в случае надобности. Конечно, понижение жалованья было бы менее болезненным, если бы оно – по турецкой системе – компенсировалось качественным бесплатным питанием и комфортными казармами. Однако коррупция и неэффективное администрирование поглощали уйму средств – и солдаты часто голодали и мерзли в бараках, не приспособленных для проживания.

Реформы сыпались на ошалевших афганцев, как из рога изобилия. Детские браки были объявлены вне закона. Отныне девушкам запрещалось выходить замуж до 18 лет, а мужчинам – до 22 лет. Аманулла покусился даже на древнюю практику калыма: в Афганистане жених платил родителям невесты некую денежную сумму либо отдавал им определенное имущество. Размеры калыма оговаривались между мужчинами из обеих семей – и афганские модернисты считали, что отцы просто продают своих дочерей из корыстных побуждений. «Низамнама» не запретила калым, но установила его верхний предел – символические 29 рупий, хотя в среднем калым составлял 10 тыс. рупий.

Затем эмир раскритиковал пурду – морально-этический кодекс афганских мусульманок. Одно из главных требований пурды заключается в том, что женщины обязаны покрывать свое лицо и тело. В Афганистане соблюдается самая строгая в мире пурда. Даже сегодня афганки носят чадру (чадори) – одежду, похожую на мешок, которая покрывает их с головы до пят, а прорезь для глаз затянута сеткой (чачваном). Законодательство Амануллы утверждало, что женщины могут носить чадори, если хотят, но никто, включая мужей, не имеет право принуждать их к этому. Для Афганистана это было воистину радикальное положение.

Ислам позволяет мужчине иметь до четырех жен, если он способен заботиться о них в равной степени. Однако, по утверждению Амануллы, на практике это невозможно. Эмир пришел к парадоксальному выводу: на самом деле Коран препятствует многоженству. У самого монарха была только одна супруга, и он утверждал, что этого хватило бы любому мужчине.

Следующие реформы разворачивались по турецкому сценарию: подданных надлежало переодеть и подстричь. Сапожникам было запрещено шить старомодные туфли панджаби с загнутыми носами – отныне им предписывалось изготавливать обувь в западном стиле. Бородачам, работавшим на правительство, велели побриться. Чиновники лишились возможности приезжать на службу в тюрбане и шальвар-камиз[111]; и нехотя облачились в костюмы, галстуки и шляпы с полями. Иными словами, в государстве Амануллы реализовывались те же реформы, что и в Турции (а спустя несколько десятилетий – еще и в Иране); но если эти страны кое-как пережили «шляпную революцию» и прочие модернизационные катаклизмы, сохранив – в той или иной степени – результаты реформ до наших дней, то Афганистан оказался абсолютно не готов к подобным потрясениям. Афганцы категорически не желали перестраиваться и воспринимали любые преобразования в штыки. Что бы ни делал Аманулла – вводил солнечный календарь вместо мусульманского лунного, деноминировал рупии и заменял их новой национальной валютой, афгани (1927) или боролся с контрабандой в стране, где население испокон веков промышляло бандитизмом, – все это вызывало лишь глухое негодование. Современный американо-афганский историк Тамим Ансари сравнил «Низамнаму» с бомбой, начиненной удобрениями, – ибо, несмотря на полезное содержание, она все-таки подрывала вековые устои. Но Аманулла и Сорайя не волновались. Они верили, что народ оценит их старания; а пока что афганцам катастрофически не хватало образования. В первую очередь, безусловно, – светского и женского.

Эмир строил школы по всей стране – правда, поначалу обучение было раздельным. В Кабуле уже функционировала средняя школа, учрежденная Хабибуллой. Аманулла прибавил к ней еще три. В каждой школе изучались светские дисциплины и иностранные языки, а в старших классах преподавание велось полностью на европейском языке: в «Хабибии» и «Гази» – на английском, в «Неджате» – на немецком, в «Истикляле» – на французском. Здесь готовили либеральную афганскую элиту. Выпускники поступали в британские, американские, немецкие и французские вузы, чтобы приобрести знания и навыки, необходимые для построения нового Афганистана. Особенно активно развивались афгано-французские отношения. Тарзи налаживал культурные связи между Кабулом и Парижем – именно по его иницативе был открыт лицей «Истикляль» (фр. Lycée Istiqlal), и французы согласились выплачивать афганским студентам стипендии для обучения в своих университетах. Тарзи также подписал с французами важный договор о совместных археологических исследованиях сроком на 30 лет (в 1952 г. его действие продлили). Французские специалисты сыграли колоссальную роль в попытках пролить свет на богатое историческое наследие Афганистана.

Обязательное образование было установлено для всех афганских детей – горожан и крестьян, оседлых житетелей и кочевников, мальчиков и девочек. Супруга Амануллы занялась правами женщин – в Кабуле под ее патронажем открылась школа «Мастурат» (1921), где Сорайя являлась президентом и инспектором, ее мать Асма Расмия – директором, а старшая сестра, принцесса Хайрия, – заместителем директора. Вскоре была основана вторая школа – «Рушдия». В 1926 г. в обоих учебных заведениях насчитывалось уже 300 девочек, а в 1928 г. – почти 800. В 1923 г. в афганской столице заработали женская и детская больницы.

Подобно сотням тысяч соотечественников, братья Мусахибан усмотрели в реформах Амануллы бедствие национального масштаба. Надир-хан – ветеран Третьей англо-афганской войны – за время боевых действий познакомился с вождями племен на юге страны. Теперь он не желал участвовать в модернизационной вакханалии, поскольку не хотел утратить народную поддержку, которой располагал в сельских районах. Хитрец подал в отставку с поста военного министра (сипахсалара) и выбил для себя дипломатическую должность в Париже, откуда мог наблюдать за событиями на родине с безопасного расстояния. Параллельно он настойчиво искал встреч с британскими чиновниками, дабы регулярно напоминать им о себе и рассказывать, как он восхищается Великобританией и мечтает о крепкой англо-афганской дружбе. При этом Надир невзначай упоминал, что революционный энтузиазм Амануллы, вероятно, обусловлен советским влиянием.

Между тем преобразования Амануллы заставляли нервничать даже его учителя Махмуд-бека Тарзи. Он советовал зятю не торопиться, вводить изменения постепенно, давая людям время на адаптацию. Но Аманулла и Сорайя отмахивались от пожилого ворчуна, как от назойливой мухи. Для них Тарзи уже был слишком стар – если раньше он и говорил дельные вещи, то теперь представлял собой музейный экспонат. Эмир мечтал вылечить больного шоковой терапией, то есть коренным образом реформировать Афганистан за одно поколение – и в своих грезах он зашел слишком далеко.

Пока Аманулла мнил себя спасителем отечества, муллы уже кричали, что он стал кафиром. Военную реформу они трактовали как предзнаменование задуманных эмиром злодейств – дескать, тот укрепляет армию, дабы сгубить правоверных афганцев: его солдаты вломятся в дома, станут заливать мусульманам в горло алкоголь, разденут женщин и натворят еще Аллах знает каких мерзостей. Реформы поддерживали интеллигенция, аристократия, богатые купцы и просвещенные горожане – но только не враждебно настроенные клерикалы. Это были ярые адепты консерватизма, и в стране они преобладали. Младоафганцы являлись даже не политической партией, организацией или движением, а лишь тонкой прослойкой просвещенных и в какой-то мере оторванных от реальности людей, крошечным камешком, который несло по бурным водам крестьянского моря. Реформы Амануллы оскорбляли чувства подавляющего большинства афганцев, но что еще более важно – они угрожали власти традиционных лидеров, которые действительно управляли общественной жизнью и общественным мнением за пределами дворца и престижных кварталов Кабула.

Первое восстание разразилось еще в 1924 г. – недалеко от «линии Дюранда», в юго-восточном вилаяте Хост. Тогда взбунтовалось пуштунское племя мангала под предводительством фанатичного Мулла-и-Ланга (Хромого Муллы). Для подавления бунта эмиру потребовались целая армия, множество лашкаров, девять месяцев и сумасшедший бюджет. Марш повстанцев на Кабул удалось остановить только с помощью двух бомбардировщиков, которые пилотировали «неверные» немцы. Государь казнил Мулла-и-Ланга и полсотни его соратников, но потом созвал лойя-джиргу, чтобы обсудить произошедшее. Под давлением консераторов Аманулла был вынужден смягчить некоторые реформы – например ограничить права женщин. Казалось, он даже снискал одобрение – а то и уважение – оппонентов, и на протяжении следующих нескольких лет в Афганистане воцарился зыбкий мир.

Впрочем, разгромив бунтовщиков, Аманулла столкнулся с новой угрозой в лице самых уважаемых мусульманских деятелей Афганистана – так называемых хазратов Шорского базара. Почетным титулом «хазрат» (араб.  – присутствие) наделялись авторитетнейшие и наиболее сведущие улемы, обладавшие, по общему мнению, не только знаниями, но также мистической силой и харизмой. У хазратов имелись тысячи сторонников, готовых пойти за ними в огонь и воду.

Хазраты принадлежали к семье Моджаддеди и руководили суфийским орденом Накшбандия. Когда-то они ратовали за Амануллу – в 1919 г. Фазль Мухаммад Моджаддеди даже возложил царский тюрбан на голову лихого принца и нарек его эмиром. Но спустя несколько лет этот святой человек умер, а его младший брат Фазль Омар Моджаддеди (Шер Ага) отнюдь не разделял взгляды монарха на судьбу страны. Не исключено, что он разжигал восстание мангала. Аманулла не мог арестовать Шер Агу – ведь тот не являлся заурядным муллой, агитировавшим против правителя в глухих высокогорных кишлаках. Напротив – он был исламским деятелем государственного масштаба в стране, где к исламу относились гораздо серьезнее, нежели к чему-либо еще. Хазрат пользовался колоссальным авторитетом, и даже монарх не мог ничего с ним поделать – например обвинить в измене. Помня об этом, Аманулла встретился с Шер Агой и невзначай предположил, что такой выдающийся человек, возможно, будет чувствовать себя комфортнее где-нибудь в другой стране.

Шер Ага понял намек и перебрался на север Индии – в город Деобанд. Столь зловещий выбор места жительства хазрата не сулил Аманулле ничего хорошего. В Деобанде находится Дар уль-Улюм (араб.  – обитель знания») – всемирно известный исламский университет, который по сей день вызывает у большинства мусульман огромное доверие (наряду с каирским Аль-Азхаром). В 1867 г. в Дар уль-Улюм возник деобандизм (деобанди) – очередное учение о «возрождении» ислама. «Возрожденцы» – в числе которых был и Джамаль ад-Дин аль-Афгани – проповедуют, что ислам надо очистить от наслоившихся на него нововведений, вольных трактований Корана и всяческих порочных практик – и восстановить в той аутентичной форме, в которой его практиковали пророк Мухаммед и его праведные сподвижники в Мекке и Медине. Это подразумевает перенос норм и правил VII в. в нынешние условия – и это именно то, чего хотят «возрожденцы». Таким образом, их теория представляет собой не просто религиозную доктрину, но политико-правовую программу в обертке духовности.

Деобандисты представляют лишь одно из множества «возрожденческих» движений. В период со второй половины XIX в. по первую половину XX в. выпускники Дар уль-Улюм странствовали по Индии, распространяя свои идеи среди индийских мусульман. С точки зрения деобандистов (равно как и иных «возрожденцев»), мусульмане должны построить государство, где из всех социальных регуляторов будет действовать только шариат. Однако для достижения этой цели мусульманам надо отказаться от заблуждений, которые они успели перенять у европейцев и других «неверных», – и вернуться к образу жизни пророка и его сподвижников. Впрочем, деобандисты заботились не о тлетворном влиянии кафиров, а о своих «братьях», отступивших от ислама, – особенно о мусульманских модернистах. Они были готовы сотрудничать с британцами для борьбы с «ближайшим врагом» – и верили, что, победив его, преуспеют в борьбе с «врагом дальним» – то есть с самими «неверными» (позже эту мысли развил Усама бен Ладен, покоривший сердца и умы миллионов «светских мусульман»).

Аманулла воплощал в себе все, что ненавидели деобандисты, а деобандисты выступали за все, с чем сражался Аманулла. Во время восстания 1924 г. он был вынужден свернуть реформы, дабы задобрить мулл и племенных вождей, – но затем сразу же вернулся к реализации «Низамнамы». Шер Ага тем временем поддерживал тесную связь со своими друзьями и союзниками в Афганистане. Деобандистские агенты сновали взад и вперед через «линию Дюранда» с донесениями и отчетами. Деревенские муллы и племена, подпитываемые черной ненавистью хазрата, медленно поднимались против эмира. Вчерашний герой и благодетель превращался для них в кафира, богохульника – и, в конечном счете, врага.

Иными словами, в Афганистане нарастала неприязнь к государю. Тем не менее в декабре 1927 г. Аманулла и Сорайя – вопреки советам обеспокоенных приближенных – решились на то, чего не сделал ни один афганский монарх. Августейшая чета отправилась в восьмимесячный заграничный тур. Супруги путешествовали по Индии инкогнито, а затем сели на пароход до Каира. На борту корабля Сорайя сняла тяжелую афганскую чадори и заменила ее на кусок ткани, который покрывал лишь нижнюю половину лица; в таком виде женщину сфотографировали каирские папарацци. Король и королева Афганистана произвели фурор – ведь Аманулла был единственным мусульманским правителем, который добился независимости от европейской колониальной державы. Для Египта – британского протектората – эта тема была чрезвычайно актуальной. Ажотаж в Каире привлек внимание европейской прессы – и журналисты, словно охотничьи собаки, сделали стойку в предвкушении громкой сенсации.

Царственный реформатор не изменил себе даже во время посещения мусульманского университета Аль-Азхар – негласного каирского конкурента Дар уль-Улюм, alma mater величайших улемов и мудрецов. Аманулла не надел традиционную мусульманскую одежду. Он пришел в Аль-Азхар серо-голубом костюме и молился в цилиндре вместо тюрбана. Местные имамы нахмурились. Враги монарха в Афганистане радостно потирали руки.

Из Египта король и королева направились в Италию. Тамошние репортеры заявили, что Аманулла превосходит их короля Виктора Эммануила III в изысканности и изяществе. Сорайя позволила публике увидеть свое лицо – и публика влюбилась в ее красоту. Пресса изображала правящую чету Афганистана в роли сказочных принца и принцессы. Итальянское правительство приложило все усилия, чтобы организовать невероятно пышный прием для высокопоставленных гостей.

Аманулла и Сорайя продолжили путешествие – но слава опережала их. На парижском вокзале собралась ликующая толпа. Французы никогда бы не позволили итальянцам обскакать их в помпезности. Президент Пьер Поль Анри Гастон Думерг собственной персоной приветствовал венценосную пару. Когда королева ступила на перрон, Думерг поклонился, взял ее руку и галантно прижался к ней губами. Фотографы запечатлели этот момент. Публика неистовствовала. «“Сорайя”, – подметили журналисты, – созвучно с sourire, французским словом, означающим “улыбка”». Королева пожаловала на званый обед, одетая по парижской моде. Она избегала популярных тогда коротких юбок, но с удовольствием нарядилась в вечернее платье; плечи были обнажены, а нижняя часть лица – завуалирована прозрачной тканью. Сорайя восхищала французов одним только взглядом – манящим и загадочным.

Германия, в отличие от Италии и Франции, не могла похвастаться утонченностью. Немцы смутились, пытаясь понять, чем потчевать гостей, которые не пили пиво и не ели свиные сосиски. Впрочем, власти восполнили этот пробел коммерческими сделками и предложениями экономической помощи. Аманулла получал несколько самолетов, обещания прислать в Кабул грузовики и промышленное оборудование для запуска мыловаренного завода, – и, кроме того, торговый контракт с фирмой, пожелавшей покупать афганский лазурит на сумму 830 тыс. рупий ежегодно на протяжении следующих трех лет.

На самом деле это была не политика, а развлечение – что совершенно очевидно в нашу эпоху рекламы, хайпа и пиара. Ушлые газетчики искусственно нагнетали ажиотаж и массовую истерию, продавая Амануллу и Сорайю как яркую пару из далекой экзотической страны, с таинственного Востока, как громкую сенсацию и, конечно, как своеобразный бренд, чтобы увеличить тиражи. Европейские правительства стремились перещеголять друг друга вовсе не ради каких-то афганцев, а ради удовлетворения собственных амбиций, честолюбия и в контексте старых политических игрищ, которые велись не на полях сражений, а на великосветских раутах. Всякий, кто хоть сколько-нибудь разбирался в европейской истории, подтвердил бы, что нет ничего более естественного, чем, например, желание французов утереть нос итальянцам или намерение англичан опозорить французов. Стоило зарубежным визитерам уехать – и о них все позабыли, а пресса ринулась на поиски новых героев, новых скандалов и новых «жареных фактов». Но король и королева этого не понимали – ведь, куда бы ни шел Аманулла, он везде получал подарки и заманчивые предложения. Даже Великобритания щедро наградила своего бывшего сатрапа, пожаловав ему военную технику на миллион рупий, лимузин марки «Rolls-Royce», степень доктора права Оксфордского университета и почетное членство в Королевском географическом обществе. Сорайя тоже стала почетным доктором – в знак признания ее вклада в развитие родной страны. Ректор Оксфорда сравнил короля и королеву Афганистана с солнцем и луной, которые прибыли с Востока, дабы озарить благодатным светом дождливую Великобританию.

Иными словами, Аманулла и Сорайя полгода купались в обожании западной публики, им рукоплескали, их фотографировали. Снимки публиковались в журналах, а журналы присылали с почтой в Индию – оттуда деобандисты и агенты хазрата Шера Аги везли их в Афганистан.

Фотографии Сорайи переходили из рук в руки в горных кишлаках. Бородатые старики в тюрбанах глазели на свою прекрасную повелительницу, которая сидела за столом с кафирами-иностранцами, оголив плечи. Для афганцев она была почти что раздетой. И королева протягивала руку чужаку для поцелуя, а рядом стоял ее супруг! Какой мужчина выставил бы свою жену на всеобщее обозрение? Да кто такой этот Аманулла – падишах или сутенер?.. Затем пришла новость о мыловарне, которую король планировал построить в Кабуле по немецкой технологии. Враги распустили слух, что он будет делать мыло из трупов афганских мусульман и продавать его «неверным» – индусам и европейцам. Эта легенда популярна до сих пор и все еще обрастает новыми подробностями.

Наконец Аманулла и Сорайя прибыли в СССР. Советское правительство столкнулось с дилеммой: гостям следовало оказать надлежащий прием и не ударить в грязь лицом перед капиталистами – но, с другой стороны, большевики по идеологическим соображениям не могли продемонстрировать роскошь и пышность. К счастью, выход нашелся. Амануллу опекал председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин, а Сорайю – полномочный представитель СССР в Норвегии Александра Михайловна Коллонтай, которую специально вызвали из Осло. После торжественных приветствий афганцев препоручили чиновникам МИДа – и уже они сопровождали царственных особ на различные мероприятия.

Конечно, банкеты и подарки в Москве и Ленинграде были не такими гламурными, а подарки – не такими дорогими, как в Париже. Аманулле презентовали четыре трактора, пару танков и самолетов, меч, саблю и несколько альбомов с фотографиями советских строек. Сорайя получила набор кукол в русских костюмах и обеденный сервиз на 75 персон, принадлежавший до революции князю Феликсу Феликсовичу Юсупову. По сравнению с европейскими подношениями это были мелочи – однако большевики, подобно немцам, обсуждали с падишахом вопросы торговли и военные соглашения. Британцы, наблюдая за этими переговорами, скрежетали зубами от злости. Именно тогда Надир-хан, живший во Франции, разыскал британского консула в Ницце, дабы напомнить Лондону о своем существовании – а также о том, что у него есть друзья в Афганистане и что он высоко ценит все, что сделали англичане для его страны.

Королевская чета вернулась в Афганистан через Турцию и Персию в превосходном настроении. Аманулла обзавелся полезными связями, привлек внимание Европы к Афганистану как к «воротам в Индию», показал себя просвещенным восточным монархом, подписал с десяток различных договоров и нанял ряд зарубежных специалистов. Сорайя купила на Западе мебель для нового королевского дворца Дар-уль-Аман. Будучи в великолепном расположении духа, падишах въехал в Герат – первый афганский город на пути в Кабул. Он собрал знатных гератцев и с детским восторгом рассказал им о своем грандиозном турне – а также заявил, что когда-нибудь Герат станет как Париж, надо лишь избавиться от старого хлама. Король высмеял главную городскую святыню – мавзолей Газар-Гах, где покоился Абдуллах аль-Ансари (1006–1089), прославленный суфийский поэт и шейх-уль-ислам[112] Аббасидского халифата. Газар-Гах издавна являлся местом паломничества – настолько сакральным, что здесь на протяжении веков прятались преследуемые. С XI в. ни один правитель или полководец не осмелился вторгнуться в святилище и схватить беглеца. Аманулла назвал почитание Газар-Гаха суеверным бредом. Он поклялся разрушить усыпальницу и построить вместо нее что-нибудь полезное – например больницу. Гератцы были шокированы и оскорблены до глубины души.

Настроение падишаха стремительно ухудшалось. Европа казалась ему чудесной, а собственная страна – жалкой, убогой и безнадежно отсталой. Аманулла впервые за долгое время снова окунулся в удушливую атмосферу Афганистана – и теперь злился. Даже турки и персы справлялись с модернизацией гораздо лучше, чем его подданные. Когда королевский кортеж остановился в Кандагаре, монарх уже кипел от негодования. Раньше он называл Кандагар своим любимым городом, а кандагарцев – своими любимыми сынами, спокойными и послушными. Радостные люди высыпали на улицы, приветствуя государя, – но тот обрушился на них с обвинениями. Чиновникам досталось за лень и некомпетентность, простым людям – за невежество и угнетение женщин. Ключевая мысль падишаха была ясна: афганцы никогда не будут жить хорошо, если не изменятся – то есть не превратятся в европейцев.

«Ничего не делается в строительстве телефонных и телеграфных линий и дорог. Неужели не стыдно, что почту в Афганистане до сих пор носят на спине? Или возьмите телеграф. Линия до Фара-ха не закончена, работа приостановлена. Почему? Потому что жарко и люди не могут работать. Очень жаль, что король Афганистана сидит в Кандагаре и не знает, что происходит в Герате. Почему? Потому что чиновникам просто лень этим заниматься. Сравните такое положение вещей с другими странами. Возьмите Лондон. Там в любой момент вы узнаете, что происходит на всем земном шаре. В Европе женщины работают наравне с мужчинами и активно участвуют в общественной жизни. А у нас женщины сидят без дела дома. Вот почему наша страна такая отсталая в отличие от других процветающих стран, где женщины имеют равные права с мужчинами.

Афганистан находится между двумя сильными державами – Великобританией и Россией. Ни одна из них не хочет видеть Афганистан процветающим. И это естественно: вы тоже не хотите видеть соседнюю страну сильнее, чем ваша. Почему вы считаете, что Россия или Англия должны помогать вам? Что же делать в этом случае? Упорно пытаться самим заработать деньги. В нашей стране много полезных ископаемых. Работайте на них, используйте их. Организуйте компании, стройте фабрики и заводы. Приложите немного труда. И пока вы не поможете себе сами, вы не сможете развиваться со всем миром и сохранять свои интересы. Вы не достигнете никаких целей, если будете сидеть без дела. Я не могу все сделать за вас. Я могу только посоветовать вам, нажать на вас, и больше ничего. И можете быть уверены, что Аманулла до последнего дня своей жизни будет стремиться реализовать свои амбиции, которые состоят в том, чтобы видеть Афганистан развитым и процветающим, если вы проснетесь от долгого сна».

Выдержка из речи Амануллы,

произнесенной в Кандагаре 20 июня 19 28 г.

По возвращении в Кабул разъяренный Аманулла начал новую серию реформ, игнорируя предостережения своих сторонников. В августе 1928 г. он созвал лойя-джиргу. От участников требовалось сбрить бороды, подстричься и облачиться в западную одежду – но ее в Афганистане практически не было, и стоила она дорого. Делегаты от крупных городов влезли в долги и купили подержанные пиджаки и брюки; остальным раздали заранее сшитые костюмы. В кулуарах лойя-джирги работали цирюльники. Когда все собрались, падишах объявил, что законы, выпущенные ранее, отныне будут реализовываться в полную силу. Кроме того, он предложил запретить многоженство для госслужащих, обязать всех людей в Кабуле (мужчин и женщин, местных и приезжих) одеваться по-европейски и не поощрять пурду – а также поднять налоги и максимально ограничить власть имамов и мулл. Лойя-джирга преисполнилась ужаса и отклонила эти предложения. Тогда Аманулла принялся действовать так, как считал нужным.

Проект модернизации Афганистана стал для Амануллы навязчивой идеей – и падишах воплощал его в жизнь с маниакальным упорством. Ношение бород – обязательное в исламе – было запрещено. Всякого, кто разгуливал по Кабулу в тюрбане, штрафовали. Школьное образование из общеобязательного превратилось в принудительное; к тому же в школах ввели совместное обучение мальчиков и девочек. С десяток девушек отправили изучать акушерство и гинекологию в кемалистскую Турцию, известную богохульными вестернизационными реформами, – и Аманулла наотрез отказался посылать кого-либо за границу для учебы в исламских институтах. Королевская чета витала в облаках. Она устроила костюмированный бал в стиле Людовика XVI и ожидала, что афганские придворные, нарядившись в чулки и парики, будут танцевать менуэт. По приказу монарха в Кабуле было разбито несколько парков – Аманулла провозгласил их зонами запрета паранджи. Однажды повелитель встретил там завуалированную женщину, заставил ее снять паранджу и сжег у нее на глазах. Женщина бежала домой без вуали – и для нее, не привыкшей выходить на улицу с непокрытым лицом, встреча с падишахом обернулась немыслимым позором и унижением. Газеты Британской Индии писали про Амануллу: «Он заразился вирусом Запада настолько серьезно, что потерял чувство меры».

Сорайя тоже не теряла времени даром. Она объясняла ученицам патронируемых школ, что паранджа не предусмотрена исламом и что пора избавиться от ненужного куска ткани – но девочки не вняли речам королевы. Кроме того, пропагандистские материалы печатались в правительственной газете «Aman-e Afghan» («Афганский мир»), которая сменила легендарную «Лампу новостей» («Siraj ul-Akhbar»), но и унаследовала революционную страстность Махмуд-бека Тарзи[113]. Ее редактор Абдул Хади Дави (1894–1982) старался переключить внимание соотечественников с традиционных представлений о жизни на происки колониальных держав и проблемы модернизации. Авторы статей (среди которых была и королева Сорайя) не стеснялись называть врагов Амануллы «рабами», «прислужниками злодеев» и «варварами».

Поэт Халилулла Халили, возмужавший в те годы и опубликовавший в «Aman-e Afghan» свои первые стихи, писал:

Кто такой хазареец, кто пуштун, таджик и узбек?

Уничтожь основу интриг – это колонизаторы.

Или:

Нация опытная, зрелая,

Сама должна узнать путь добра и зла,

Сама должна знать, что сила в борьбе,

В единении, в единении, в единении.

«Афганский мир» стремился вселить надежду в сердца людей, заставить их поверить в себя и объединиться. Афганцы по-прежнему были разобщены – они все так же делились на вечно конфликтующие семьи, кланы, племена, этносы и мусульманские течения. Тюрки-узбеки недолюбливали таджиков и прочих фарсиванов[114], хазарейцы помнили, что совсем недавно обрели свободу благодаря запрету рабства – и все побаивались пуштунов, которые враждовали между собой и относились к непуштунам агрессивно и пренебрежительно. Страницы «Aman-e Afghan» пестрели лозунгами: «Давайте проснемся!» и «Давайте объединимся!» – но это были воззвания в пустоту. Подавляющее большинство афганцев не знало грамоты, поэтому курьеры развозили газету по всей стране и зачитывали каждый свежий номер на деревенских собраниях.

Паранджа, чадра, пурда, бороды, многоженство, неграмотность – все это было образом жизни старого мусульманского Востока, неразвитого, закостенелого и не поддающегося модернизации. Выступая против предметов одежды, Аманулла и Сорайя пытались сломать тысячелетние скрепы, сковавшие страну и обусловившие нищету, дремучесть и бесправие народа. На одной чаше весов лежали традиции, на другой – прогресс и благополучие Афганистана. Падишах пригласил на аудиенцию жен высокопоставленных сановников – но явились лишь немногие, самые эмансипированные. Остальные не пришли – ведь государь не был их родственником, а шариат запрещает женщинам общаться с незнакомыми мужчинами. Но даже самые эмансипированные афганки не засмеялись, когда король пошутил, что каждая из них может застрелить своего супруга, если тот будет нарушать ее права, – например возьмет вторую жену. Далее Аманулла пообещал прислать любой обиженной женщине пистолет (конечно, тоже в шутку) – эти слова вылетели из дворца и, что называется, «ушли в народ». Их обсуждали и на кабульских базарах, и в глухих горных деревнях – но мало кто воспринял неудачное высказывание падишаха как юмористическое.

Реформы Амануллы не вызывали у народа ничего, кроме ненависти и отвращения. Многие афганцы поверили слухам, будто падишах отрекся от ислама и переметнулся в католицизм; обезумел, объевшись в Европе свининой и напившись алкоголя. Безусловно, путешествие подтолкнуло его к более радикальным преобразованиям – но, как отмечала узбекская газета «Правда Востока»: «Было бы большой ошибкой приписывать проведение всех этих реформ “цивилизующему влиянию Европы” и “западничеству” падишаха Амануллы. Корни всех этих буржуазных реформ лежат гораздо глубже; социальный генезис их – в экономических интересах афганского торгового капитала в тех условиях, которые этот последний стремится обеспечить для своего развития».

Иными словами, королем двигали прежде всего экономические мотивы – и турне лишь помогло ему осознать, в каком ужасном положении находится Афганистан по сравнению даже не с западными странами, а с Персией и Турцией, где точно так же запрещали чалмы, брили бороды и снимали с женщин паранджу. Неудивительно, что Аманулла впал в бешенство и отреагировал на критику репрессиями, казнив главного казия Кабула и посадив в тюрьму десятки мулл. Брат хазрата Шер Аги, Сахиб, тоже очутился за решеткой после того, как 7 сентября 1928 г. подал правителю петицию, подписанную примерно 400 исламскими лидерами, выступающими против модернизации.

В октябре – памятуя о провале своих инициатив на лойя-джирге – падишах созвал джиргу единомышленников, которая одобрила все реформы. Затем он пригласил во дворец 600 именитых кабульцев и в течение пяти дней читал им монументальную лекцию о подлинном смысле и значимости своих преобразований. В зале была построена застекленная галерея – там, в отдалении от мужчин, сидели королева и приближенные к ней супруги вельмож. Кульминация мероприятия настала, когда Аманулла заявил, что ислам не требует от женщин носить паранджу. В этот момент Сорайя поднялась и сняла вуаль. Ее подруги собрали все свое мужество и сделали то же самое.

Пока столичные консерваторы, попеременно хватаясь то за голову, то за сердце, обсуждали очередной фортель короля и королевы, в Кухистане – к северу от Кабула – орудовал таджикский бандит Бача-и Сакао («сын водоноса»). Уроженец горного кишлака Калакан, он славился недюжинной физической силой. Однажды в Пешаваре украли большой железный сейф, и полиция немедленно заподозрила Бача-и Сакао – ибо никто другой не мог унести такую тяжесть.

Подобно многим преступникам, Бача-и Сакао мог похвастаться насыщенной биографией. В детстве его выгнали из медресе за вздорный и вспыльчивый нрав, потом он работал садовником у мустауфи (министра финансов) Мухаммеда Хусейни, затем – служил в армии по призыву и воевал в отряде басмачей против большевиков. В 1924 г. Бача-и Сакао опять призвали в армию для прохождения резервной службы. Он участвовал в подавлении мятежа на юге страны и даже получил орден – но вскоре покинул свою часть и с тех пор числился дезертиром. Почему так случилось – трудно сказать. Есть версия, что Бача-и Сакао застрелил разбойника, за голову которого власти обещали 6000 рупий, – и обратился за наградой к соответствующему кабульскому чиновнику; но тот, желая присвоить деньги, бросил солдата в зиндан и объявил, что убийство преступника – заслуга его людей. Бача-и Сакао бежал из тюрьмы и сколотил банду.

Впрочем, сын водоноса не был заурядным головорезом. В Афганистане о нем рассказывают истории в духе Зорро – например, как-то раз полицейские ворвались в дом, где прятался Бача-и Сакао, но бандит устроил пожар и в суматохе скрылся. Афганцы считают его благородным разбойником вроде Робин Гуда, потому что он грабил богатых – ростовщиков, купцов, чиновников правящего клана Мухаммадзай, – и раздавал деньги бедным. О Бача-и Сакао слагали легенды еще при жизни, его популярность в народе стремительно росла, а численность банды – увеличивалась. Горстка преступников превратилась в лашкар, а их вожак – в реальную политическую угрозу для Амануллы, особенно после того, как сын водоноса заявил, что всецело предан столичным муллам и их праведной борьбе с кафирами. Наконец Бача-и Сакао напал на правительственный конвой и завладел крупной суммой денег. Вскоре ему передали сногсшибательную новость: король готов на переговоры. Разбойнику это польстило – но он был польщен еще больше, когда Аманулла предложил сделать его генералом.

Между тем обстановка в Афганистане накалилась до предела. Дерзкие слова падишаха, возмутительный поступок его жены, аресты и казни мулл вкупе с кошмарными слухами и подстрекательствами деобандистов взбудоражили афганцев. Первым взбунтовалось пуштунское племя шинвари, населявшее местность возле Хайберского прохода. В ноябре 1928 г. мятежники осадили Джелалабад, отрезав его от внешнего мира. Они взяли под контроль дороги, ведущие в город и из города, и заблокировали грузоперевозки между Кабулом и Пешаваром. Это было восстание против Амануллы, которое назревало так долго; позже выяснилось, что это было еще и начало гражданской войны.

Король решил молниеносно расправиться с шинвари и послал на юг практически всю свою армию. Далее он совершил вторую ошибку – позвонил провинциальному чиновнику, который, представившись монархом, говорил с Бача-и Сакао по телефону. Мужчины от души посмеялись над деревенским дурачком, поверившим, что правитель Афганистана произведет его в генералы. Но падишах и чиновник сами говорили по телефону – а у «деревенского дурачка» были друзья в телефонной компании (ведь, как мы помним, местные лидеры проникли в госаппарат еще при эмире Хабибулле – отце Амануллы). Когда Бача-и Сакао сообщили о розыгрыше, он собрал своих головорезов и двинулся на Кабул.

В обычных условиях отряд из нескольких сотен человек не сумел бы захватить крупнейший город страны. Однако в тот момент столица оказалась беззащитной, ибо Аманулла не мог отозвать армию из-под Джелалабада. Многочисленные друзья и поклонники Бача-и Сакао, работавшие на правительство, предусмотрительно отключили все телефонные и телеграфные линии.

Дорога в Кабул пролегала мимо военного училища. Преподаватели и почти все курсанты скрылись, но 18 юношей заняли оборону и, перебегая от окна к окну, стреляли по бандитам. Бача-и Сакао подумал, что в здании стоят королевские войска, и замедлился. Уловка ненадолго сработала, и падишах успел посадить свою семью в самолет до Кандагара.

Вскоре Бача-и Сакао возобновил марш на столицу. Аманулла назначил награду за его голову – но, проснувшись наутро, обнаружил, что стены домов завешаны плакатами с обещаниями еще большей награды за голову падишаха. У сына водоноса были соратники везде – даже в Кабуле. Тем временем племя шинвари предъявило королю ультиматум. Он включал стандартные требования консерваторов – восстановить пурду, аннулировать брачный возраст, лишить женщин всех прав, вернуть шариату прежний статус правовой системы и т. д. В ультиматуме также имелись требования, адресованные лично монарху. Если Аманулла хотел сохранить корону, ему следовало развестись с Сорайей, посадить тестя Махмуд-бека в тюрьму и изгнать прочих членов семейства Тарзи из Афганистана.

Ультиматум сломил дух Амануллы. В Кабуле у него не осталось единомышленников; падишах не мог доверять даже охране – хотя всего несколько лет назад говорил: «Нация – мой телохранитель. К тому же было совершенно непонятно, как известить смутьянов о том, что Аманулла принимает их условия. Одна из особенностей афганской политики – с которой ранее столкнулись британцы – заключается в том, что зачастую физически не с кем вести переговоры и подписывать документы; все куда-то исчезают, гонцы и представители сторон не дожидаются ответа либо вовсе остаются неизвестными. Поэтому монарх предпринял унизительную и трагическую попытку капитуляции. Холодным январским днем он покинул дворец, одетый не в западный костюм, не в традиционный наряд и не в королевское облачение, а в серый мундир рядового пехотинца. Скитаясь по улицам, он увидел клумбу на постаменте, взобрался на нее и произнес жалкую речь перед случайными прохожими – надеясь, что кто-нибудь расскажет о ней повстанцам. В этой речи Аманулла отрекся от всего, за что боролся. Он поклялся отменить женское образование, закрыть все школы, кроме медресе, назначить мулл в кабинет министров, упразднить «Низамнаму» и провозгласить шариат единственным законом страны. Он даже признал, что ошибся в приверженности моногамии, ведь многоженство – это хорошо. И, чтобы доказать искренность и глубину своего раскаяния, Аманулла вернулся во дворец и женился на собственной двоюродной сестре – 19-летней Алии.

Но скорбную речь никто не услышал. Бунтовщики разграбили Джелалабад и сожгли тамошнюю королевскую резиденцию. Бача-и Сакао продолжал наступление на Кабул. 14 января 1929 г. Аманулла отрекся от престола в пользу сводного брата Инаятуллы и отправился на запад. Он порывался выступить перед народом в Газни, Кандагаре и Герате – но никто не откликнулся. Немногочисленные афганские войска (или наемники?), преданные повелителю, продолжали сопротивление; им помогали 2000 советских солдат под командованием комкора Виталия Марковича Примакова (1897–1937). Формально отряд подчинялся афганскому генералу Гуляму Наби Чархи. За пару месяцев красноармейцы при поддержке авиации заняли северные вилаяты. Силы Амануллы перешли в наступление на Кабул, но потерпели поражение. 22 мая опальный падишах с женой и тестем уехали из Афганистана. Аманулла сдался – и уже из эмиграции телеграфировал Чархи, велев ему сложить оружие и покинуть страну[115].

Махмуд-бек Тарзи вернулся в Турцию и умер в 1933 г. в Стамбуле.

Аманулла и беременная Сорайя бежали в Британскую Индию. В Бомбее у них родилась дочь, которую назвали Индией – в честь будущей независимости страны. Ждать ее пришлось еще 14 лет – но индийцы знали, что их время неумолимо приближается. Когда бывшая королева разрешилась от бремени, и новость об имени новорожденной разлетелась по городу, под окнами бомбейской больницы собрались тысячи людей – они аплодировали и кричали: «Сорайя! Сорайя!»

Позже супруги перебрались в Италию, где их приютил король Виктор Эммануил III, с которым они познакомились во время европейского турне. Аманулла и Сорайя эмигрировали из Афганистана без денег – поэтому Аманулла научился делать мебель, чтобы хоть как-то прокормиться, но средств постоянно не хватало, и бывшая венценосная чета влачила скудное существование.

В годы Второй мировой войны об Аманулле вспомнил Адольф Гитлер. Он отправил изгнаннику письмо, в котором прямо указал, что может «в течение 48 часов» вернуть бывшего монарха к власти – но при условии, что афганская армия атакует советские войска. Однако Аманулла не пожелал ввязываться в очередную кровавую авантюру – и ответил фюреру следующим образом: «Уважаемый Адольф Гитлер! Узнал о вашем предложении. Мы осведомлены, что наши народы своими корнями уходят к древним ариям и ваше Высокое государство желало бы помочь королю Афганистана за 48 часов вернуться на королевский трон. Хотел бы в этой связи сообщить, что я ни при каких обстоятельствах не желал бы возвращения на престол и к власти, тем более если это будет происходить с помощью иного государства, даже если с этим государством мы связаны определенными историческими и другими узами. Я таким своим поступком унизил бы честь и достоинство Высокого афганского народа, что с моей стороны категорически недопустимо. Просил бы принять мои сожаления. С уважением, Аманулла».

25 апреля 1960 г. – спустя 31 год после отречения – 67-летний Аманулла-хан скончался в Цюрихе, в изгнании и бедности. Лишь одна кабульская газета напечатала пару строк о том, кто хотел изменить Афганистан.

Сорайя пережила мужа на восемь лет. Впоследствии останки первых короля и королевы Афганистана были перевезены в Джелалабад и погребены в фамильном склепе.

Инаятулла – брат Амануллы – занимал трон всего три дня; в историю он вошел как «трехдневный падишах». Новоиспеченный монарх не стал дожидаться Бача-и Сакао и, прихватив казну, отбыл в Индию при помощи британских ВВС. Остаток жизни он провел в эмиграции, ни в чем особо не нуждаясь, – и умер в 1946 г. в Тегеране.

17 января 1929 г. – в день бегства Инаятуллы – Бача-и Сакао беспрепятственно взял Кабул, его бойцы вломились в королевский дворец Арг. Сохранилось множество анекдотов – например, о том, как бандиты ели из богато украшенных ночных горшков, приняв их за супницы и салатницы. Или о том, как они пожирали фрукты, выплевывали семечки из окон – но те отскакивали от незримой преграды, и разбойники очень удивлялись, потому что никогда прежде не видели оконных стекол. Пока они развлекались, в городе начались погромы: пуштуны-сунниты резали хазарейцев-шиитов.

Хазрат Шер Ага – «серый кардинал» и архитектор восстания – еще находился в Индии, и его младший брат Гуль Ага решил захватить власть. Он поблагодарил Бача-и Сакао за службу и – уже с позиции нового эмира – посулил ему награду. Но сын водоноса намеревался царствовать сам. В день коронации Бача-и Сакао кабульцы узнали, что его настоящее имя – Хабибулла, как и у отца Амануллы. Нового хозяина Афганистана нарекли Хабибуллой Калакани – имея в виду его родной кишлак Калакан.

Сперва казалось, что Хабибулла Калакани станет неплохим государственным деятелем. Он был резок, неприхотлив, не жаждал богатства и открыто попросил жителей Кабула о помощи, признавшись, что не умеет ни читать, ни писать. Но Хабибулла все-таки был неграмотным и фанатично религиозным бандитом – и укрепил свои позиции самым простым способом, который смог придумать: отменил все налоги, кроме закята – ежегодного шариатского сбора, взимаемого в пользу нуждающихся мусульман. Впрочем, вскоре выяснилось, что государству нужны финансы – и Хабибулла Калакани принялся добывать их проверенным способом, разоряя торговцев, госслужащих и прочих паразитов, жирующих за счет простых тружеников. Монарх доверил сбор налогов своему такому же неграмотному приспешнику – и тот распорядился пытать и всячески террроризировать богачей. Однако доходы, извлеченные подобным способом, все равно были несоизмеримо меньше тех, которые требовались королю. Люди Хабибуллы, ощутив полную безнаказанность, хозяйничали в Кабуле, словно в покоренном вражеском городе, мучая, грабя и убивая всех без разбора.

Параллельно падишах отменил все реформы Амануллы. Женские и светские школы были закрыты, библиотеки – разрушены, редкие книги и рукописи – сожжены, лавки и магазины – разорены, радиостанция – разгромлена, шариатские суды – восстановлены. По приказу монарха все, что «извращало разум истинного мусульманина», подлежало уничтожению. Девушек, год назад отправленных на учебу в Турцию, вернули домой. Ношение чадори и соблюдение пурды стало обязательным. Женщинам – даже безукоризненно покрытым – запретили выходить на улицу без сопровождения родственников мужского пола. Мужчинам велели отпускать бороды и носить традиционную одежду; всех, кто брился и предпочитал западное платье, штрафовали и избивали. Хабибулла Калакани собственноручно очистил дворец от всего кафирского – в частности вырвал цветы, посаженные на западный манер.

Хабибулла Калакани управлял Афганистаном с января по октябрь 1929 г. Он выполнил все требования племенного ультиматума, предъявленного Аманулле. Он как можно плотнее закутался в мантию ислама. Он пригласил мулл в правительство. Все это не имело никакого значения. Этническая принадлежность и социальное происхождение падишаха были куда важнее. Король являлся таджиком, а не пуштуном, и сыном водоноса, а не отпрыском благородной династии. Пуштунские племена не признавали его господином – им делалось дурно от одной только мысли, что в Кабуле сидит какой-то таджикский выскочка.

Между тем страну охватил хаос. Бача-и Сакао мог провозгласить себя хоть халифом – но его власть не распространялась дальше столицы. В Герате, Газни, Джелалабаде, Мазари-Шарифе и Кандагаре объявились свои великие государи – и Афганистан опять погрузился в пучину феодальной раздробленности. Когда казалось, что кровопролитию не будет конца, пробил час «афганского Макиавелли» – Мухаммеда Надир-хана.

После падения Амануллы Надир-хан примчался из Парижа в Пешавар. Вскоре к нему приехали и другие братья Мусахибан. Надир установил контакт с ханами, которых знал по войне с британцами. Он без особого труда пробудил в их памяти воспоминания о минувших славных днях и внушил безграмотным племенным вождям, будто именно он, а не Аманулла, добился суверенитета Афганистана. Наверняка не все ему поверили – однако Надир был тем лидером, которого искали пуштуны: жестким, авторитетным и консервативным пуштунским героем, в чьих жилах текла королевская кровь и чья династия восходила к Дост Мухаммеду. Потенциальный падишах, Надир возглавил сородичей, сражавшихся с таджиками в войне, которая из гражданской переросла в межэтническую.

Предварительно Надир заручился поддержкой англичан – и фаранги позволили ему рекрутировать бойцов из числа пуштунов Британской Индии (с территории нынешнего Пакистана). Банды Хабибуллы Килакани не могли противостоять лашкарам братьев Мусахибан. Уже 13 октября 1929 г. пуштунские ополченцы Надир-хана заняли столицу. Подельников Бача-и Сакао перебили, а его самого долго искали и выслеживали – но наконец поймали. По легенде, сын водоноса несколько дней прятался в Кабуле, а потом попытался уйти горными тропами в Персию – но проводник его предал. Хабибуллу Килакани передали в руки Надир-хана и то ли повесили, то ли расстреляли.

Разделавшись с лидерами восстания, Надир-хан созвал традиционную лойя-джиргу – наподобие той, которая избрала Ахмад-шаха Дуррани в середине XVIII в. Она состояла не из делегатов от разных районов и провинций, а из старейшин и прочих уважаемых людей. Надир сказал им, что вернулся в Афганистан не ради удовлетворения собственных властных амбиций, а во имя спасения отечества. Немногочисленные уцелевшие сторонники Амануллы надеялись, что Надир восстановит его на престоле, – однако тот даже не упомянул свергнутого короля. Тем не менее Надир поклялся хранить верность тому, кого выберет народ. В этот момент – конечно же, совершенно случайно – из разных частей зала раздались голоса, призывающие Надира принять корону. Дважды он покраснел и отказался от столь высокой чести – но в третий раз заявил, что повинуется народной воле и смиренно возложит на себя тяжкое бремя абсолютного монарха.

Итак, 15 октября 1929 г. – за девять дней до краха нью-йоркской фондовой биржи и начала Великой депрессии – в Афганистане к власти пришел новый король, Мухаммед Надир-шах.

Глава 10

Призрак стабильности

В одну руку два арбуза не возьмешь.

Афганская пословица

Правление Абдур-Рахмана стало поворотным моментом для Афганистана. Эмир определил границы государства, минимизировал контакты с британцами и начал создавать единую афганскую нацию, подконтрольную Кабулу. Детище Абдур-Рахмана представляло собой разветвленную систему чиновников, администраторов, технических специалистов, правительственных священников, шпионов и профессиональных военных. Под этой бюрократической паутиной жил истинный Афганистан – крестьяне и кочевники, феодалы и вожди племен, консервативные муллы и паства, автономные деревни и племенные партизанские армии.

Старый («первый») и новый («второй») Афганистан разошлись окончательно и бесповоротно. Кабульская элита, имевшая связи с внешним миром, усвоила западные культурные элементы – идеи, моду, мечты. В кругах столичной знати зародились амбиции привнести в Афганистан науку, технологии и прогрессивное мышление, обусловившие процветание Запада, – и тем самым обеспечить афганцам все удобства, доступные европейцам. Но «первый» Афганистан отчаянно сопротивлялся модернизации. Его жители по-прежнему лелеяли ненависть к кафирам, ревностно соблюдали старые традиции и предпочли остаться в нищете и изоляции – только бы ничего не изменилось.

Конфликт между Кабулом и периферией попеременно то разгорался, то затухал – но реформы Амануллы спровоцировали социальный взрыв. Для большинства афганцев они оказались чересчур шокирующими и радикальными. Впрочем, волна народного гнева, вынесшая на вершину власти Бача-и Сакао, схлынула – и обнажилось грязное дно, усеянное мусором и человеческими костями. Воцарение семьи Мусахибан не устранило противоречия афганского общества. Западные державы все еще довлели над страной, правящий класс по-прежнему хотел преобразовать это средневековое государство, а миллионы ретроградов и консерваторов судорожно цеплялись за привычный жизненный уклад и угрожали свергнуть нового короля, если тот изменит что-нибудь, что они ценили. «Первый Афганистан» – холодный, опасный и суровый – был подобен горам Гиндукуша, и покорение этих гор стало главной задачей афганских монархов в течение следующих десятилетий.

15 октября 1929 г. Мухаммед Надир-хан был провозглашен королем Афганистана на традиционной лойя-джирге, состоявшей из авторитетных старейшин, мулл и племенной знати. Спустя год – в сентябре 1930 г. – этот выбор одобрила общегосударственная лойя-джирга, сформированная из делегатов от всех районов и вилаятов – по принципу, утвержденному Абдур-Рахманом. Новоиспеченный король, нареченный Надир-шахом, обладал военным и административным опытом – а также решимостью, позволившей ему к 1931 г. собрать страну под своей властью. Монарх использовал комбинацию силовых и дипломатических методов. Таджикское восстание, поднятое сторонниками Бача-и Сакао, было жестоко подавлено, а его предводители – казнены. Ханов шинвари удалось подкупить, и пуштуны тоже прекратили бунтовать.

Надир de jure отменил реформы Амануллы, но de facto он действовал гораздо хитрее. В 1931 г. король издал конституцию, основанную на «Низамнаме», – но с одним существенным отличием: в ней был закреплен доминирующий статус ханафитского мазхаба. Шариат провозглашался единственным законом страны, не подлежащим упразднению или замене на любые другие правовые нормы. Также Надир – впервые в истории Афганистана – учредил двухпалатный парламент, где верхняя палата назначалась падишахом, а нижняя – избиралась Национальным советом. Этот консультативный орган при монархе формировался из ханов и мулл, получивших право голоса в государственных делах, – но в реальности Национальный совет был нужен для того, чтобы отслеживать настроения традиционной элиты. Ни одна статья конституции не ограничивала власть Надира. Он поклялся сохранить племенную систему и защищать ислам, который хоть как-то мог склеить разрозненное афганское общество. Консерваторы радостно поддержали падишаха, думая, что он искоренит все нововведения Амануллы. Первым делом король отправил женщин по домам и послал мухтасибов (шариатскую «полицию нравов») патрулировать улицы, как в эпоху Абдур-Рахмана.

Тем не менее Надир и его родственники были модернистами, и их планы мало чем отличалось от планов Амануллы. Братья Мусахибан просто имели другое представление о том, как реформировать страну. Бешеному скачку из Средневековья в современность они предпочитали осторожные, медленные и контролируемые перемены, которые словно «придут сами». Семья Мусахибан извлекла ценный урок из судьбы Амануллы – она поняла, что тысячи традиционных лидеров по-прежнему обладали ключевым влиянием в Афганистане. Деревня диктовала свою волю городам, включая столицу. Поэтому династия Мусахибан делала вид, что относится к старейшинам как к партнерам, параллельно проводя собственную политику.

Постепенно Надир снова открыл светские школы (хотя формально они подчинялись мусульманским цензорам). В 1932 г. падишах при содействии французов основал медицинский колледж, из которого спустя 14 лет – после появления новых факультетов – вырос Кабульский университет. Завершилось строительство дороги из Кабула на север через Шибарский перевал, было возведено несколько дамб, а северные болота осушили и засадили хлопком. Ведущие коммерсанты помогали властям улучшить экономическое планирование и стабилизировать финансы. В Афганистане возник первый инвестиционный банк (1931) – он был создан на базе фирмы «Ashami», принадлежавшей богатому торговцу и финансисту Абдулу Маджиду Забули (1896–1998). Спустя год его переименовали в «Bank-e-Mili Afghan» (Афганский национальный банк). Правительство Надира продолжило линию Амануллы по привлечению зарубежных стран к торговле и инвестициям. Афганский хлопок, фрукты и каракуль стали важными предметами экспорта. Доходы от налогов на торговлю позволили снизить внутренние налоги.

Во внешней политике Надир балансировал между СССР и Туманным Альбионом. Он отклонял кандидатуры многих советских и британских специалистов для работы в Афганистане, однако в 1930 г. афганская армия вытеснила из страны отряды Ибрагим-бека – знаменитого басмаческого предводителя, – нападавшие на советские территории. Братья падишаха были назначены послами в Москву и Лондон. Антибританская риторика, раздававшаяся из Кабула при Аманулле, исчезла при Надире – равно как и прекратилась денежная помощь, которую Кабул раньше оказывал буйным пуштунским племенам на английской стороне «линии Дюранда». По мнению оппозиции, король являлся британской марионеткой – ведь фаранги позволили ему вернуться в Афганистан через подвластный им Пешавар, а также презентовали Надиру 10 тыс. винтовок, боеприпасы и 175 тыс. фунтов стерлингов – очень ценный подарок, ибо казна пустовала.

Мухаммед Надир-шах правил всего четыре года (1929–1933). Большую часть этого времени он посвятил укреплению своих позиций. Поклонники Амануллы ненавидели братьев Мусахибан, считая их узурпаторами и ставленниками фарангов. Главную угрозу новой власти представляла авторитетная семья Чархи, которая была особенно близка с опальным монархом, – поэтому Надир уничтожил ее с жестокостью, присущей Абдур-Рахману. Он приказал арестовать и немедленно казнить патриархов Чархи по обвинению в разжигании мятежа. Генерала Гуляма Наби Чархи, сражавшегося за Амануллу, в 1932 г. забили камнями на глазах падишаха.

Ответ врагов Надира не заставил себя ждать. Летом 1933 г. афганский студент застрелил в Берлине Мухаммеда Азиз-хана – брата короля, исполнявшего обязанности посла Афганистана в Германии. Затем произошло покушение на британского посла в Кабуле.

Преступники были выпускниками кабульского лицея «Неджат» – рассадника антибританских и националистических настроений. В дальнейшем революционные кружки возникали в школах столицы и других городов. Их создавали члены влиятельных кланов, сочувствующих Аманулле. По распоряжению Надира эти кланы не были допущены в правительство и иные государственные органы, но – в силу знатного происхождения и образования – не смогли проникнуть в ряды мулл, вождей племен и прочих представителей традиционной элиты. Не сумев занять достойное место в предельно стратифицированном афганском обществе, они усердно расшатывали монархию Мусахибан изнутри – и стали предтечей радикальных движений 1950-х – 1960-х гг. Многие из этих движений сложились в Кабульском университете, а идеологические взгляды их участников варьировались от марксистских до исламистских.

8 ноября 1933 г. Надир приехал в «Неджат» на церемонию награждения отличников. Накануне один из юношей – 19-летний Абдул Халик Хазар, отпрыск семьи Чархи – играл с друзьями в футбол и похвастался, что скоро нанесет удар, который войдет в историю. Все решили, что речь идет о футболе и ударах по воротам. Но на следующий день, когда в лицее началась торжественная церемония, Абдул Халик вышел из строя и застрелил падишаха.

Молодого человека четвертовали по приговору суда. Всех мужчин Чархи повесили, а женщин и детей бросили в тюрьму. Братья Мусахибан не щадили никого – впрочем, в 1929 г. их самих было пятеро, а в 1933 г. осталось трое. Спустя год межклановая борьба завершилась, и Афганистан погрузился в зловещую тишину, которую кабульская пресса окрестила «стабильностью».

Глава 11

Власть семьи

Семья как дерево, которое не ломается, а только гнется.

Афганская пословица

После убийства Надир-шаха случилось нечто беспрецедентное, а именно – ничего не произошло. Родственники покойного не учинили междоусобицу и не разорвали страну на куски. Пуштунские племена не восстали. Непуштунские регионы не попытались отделиться. На корону претендовали два брата Надира, старшие в династии Мусахибан – премьер-министр Мухаммед Хашим-хан (1884–1953) и военный министр Шах Махмуд (1888–1959). Вместо того чтобы, по традиции, сцепиться в кровавой схватке, они усадили на престол сына Надира – 19-летнего Мухаммеда Захир-шаха. Юноша был коронован в день убийства отца, и все члены семьи присягнули ему на верность.

Мухаммед Хашим-хан и Шах Махмуд остались на своих постах, как и третий брат, Шах Вали-хан (1888–1977), возглавлявший министерство иностранных дел. Другие родственники и ближайшие соратники Мусахибан получили иные государственные должности. Таким образом, настоящим правителем Афганистана на протяжении следующих 44 лет был не конкретный человек, а семья, которая действовала слаженно, как сплоченный коллектив. Время от времени кто-то уходил в отставку и его место занимал другой член правящего клана; закулисные распри тоже имели место – но этого никто не видел. Семья принимала решения на закрытых совещаниях и всегда выступала единым нерушимым фронтом.

При наличии авторитетных дядьев Захир-шах являлся номинальным главой государства – и жизненно важной фигурой для господства Семьи. Подданные видели, что ими правит грациозный красавец благородных кровей. Власть на Востоке сопряжена с убийствами, заговорами и пытками. Эпоха Мусахибан не стала исключением – однако общественность не связывала эти ужасы с очаровательным юношей, который превратился во всеобщего любимца. Он получил блестящее образование во Франции, где учился в знаменитом парижском лицее Жансон-де-Сайи. Он носил звучное и гордое тронное имя «Мутаваккил Аллах Райрави Дини Матини Ислам», что в переводе означает «наместник Аллаха, поборник истинной веры ислама». Он показывался на публике в элегантном костюме или безупречно скроенной военной форме. Его портрет висел в каждом государственном учреждении и был напечатан на фронтисписе учебников для начальной школы. Фотографию регулярно обновляли, пока Захир-шах не достиг 35 лет. Сам падишах сначала поседел, потом облысел, да и вообще состарился – но в народной памяти он остался вечно молодым.

Эпоха Захир-шаха не была безоблачной. Иногда отдельные племена восставали, и Семья скалилась в ответ. Дяди короля создали армию – далеко не единственное вооруженное объединение в Афганистане, но способное противостоять даже самым крупным лашкарам. Гораздо важнее то, что в случае локального бунта многие племена занимали сторону властей – ибо члены клана Мусахибан были искусными политиками, понимали тонкости афганской культуры и опирались на дипломатию не реже, чем на грубую силу, предотвращая тем самым распад страны. Время от времени диссиденты, инспирированные реформами Амануллы, обрушивали на правительство шквал резкой критики – но затем быстро и бесшумно исчезали, потому что Семья возродила шпионскую сеть Абдур-Рахмана и не стеснялась использовать тайные тюрьмы для заключения инакомыслящих.

Благодаря сочетанию репрессий и дипломатии в Афганистане в течение нескольких десятилетий царило удивительное спокойствие. Жизнь в деревне вернулась в нормальное русло – и опять стала той, какой была до «шоковой терапии» Амануллы. Кабульское правительство по-прежнему собирало налоги и присылало чиновников в вилаяты – но не трогало феодалов, демонстрировало уважение к старейшинам, почитало мулл и не посягало на автономию племен. Даже кочевникам было позволено свободно перемещаться согласно их историческим маршрутам, игнорируя государственые границы.

Новые хозяева Афганистана перестали вмешиваться в семейные дела. Дом каждого человека считался его крепостью. Отцы, желавшие обручить своих новорожденных либо еще нерожденных детей, могли сделать это – при условии, что брак будет заключен, как только девочка достигнет полового созревания. Мужчины, которые хотели выпить виски, спокойно выпивали у себя дома – и государство не обращало на них внимания, если пьяные не появлялись на публике. Их могли наказать родственники – но правительство дало понять, что различает частную и публичную жизнь и не карает за проступки, если грань не пересечена.

Безусловно, монархия Мусахибан была тиранией – но тиранией просвещенной и прозападной. Семья не только твердо держала рычаги репрессий и успешно «успокаивала» оппонентов, но и предпринимала осторожные шаги по модернизации страны, продолжая линию Надир-шаха. За несколько лет до убийства Надир обнародовал весьма консервативную конституцию, которая предоставляла повелителю абсолютный контроль над подданными, а также легализовала власть мулл и крупных землевладельцев, – но все-таки это была конституция, и сам факт ее наличия говорил о том, что даже падишах в какой-то мере подчиняется закону. Надир учредил парламент – и теперь одни депутаты назначались Семьей, а другие избирались ее доверенными лицами из числа благонадежных афганцев. Функция парламента заключалась в одобрении правительственных решений, но, по крайней мере, он олицетворял собой внешнюю форму демократии – своеобразную оболочку, которую можно было заполнить (позже так и произошло).

Клан Мусахибан закрыл светские школы, основанные Амануллой, но постепенно открыл их снова. Количество учеников при Надире снизилось до 45 тыс. человек (при Аманулле их было 83 тыс.) – однако Семья осознавала значимость современного образования. Школьники изучали Коран, исламскую теологию и арабскую грамматику – это обезоруживало мулл, которые могли пожаловаться на предосудительную светскость преподавания. Помимо мусульманских и околомусульманских дисциплин, в учебную программу также входили математика, физика, химия, биология, европейские языки, география, рисование и всемирная история. Семья даже учредила несколько начальных школ для девочек. Когда проект не встретил особого противодействия, одну из них повысили до уровня средней школы и назвали «Малалай» – в честь героини битвы при Майванде (1880). «Малалай» тоже не спровоцировала скандал, и женские школы начали открываться одна за другой (второй стала «Заргуна»). Они воспитали ключевых лидеров афганского феминизма: Кубру Нурзай (1932–1986) – первую афганку, занявшую министерский пост (она была министром здравоохранения в 1965–1969 гг.); Масуму Эсмати-Вардак (род. 1930) – писательницу, политика и министра просвещения (1990–1992) и Шафику Зию (род. 1928) – педагога и министра по делам женщин в 1970-х гг.

Семья возобновила политику по отправке лучших выпускников престижных кабульских школ в зарубежные вузы; однако никто не вспомнил, что это практиковал еще Аманулла. Братья Мусахибан твердо знали, что тот, кто обладает монополией на интерпретацию информации, владеет будущим, – и никогда не упоминали главного афганского реформатора. Убийство Надира настолько встревожило их, что стипендиальная программа была приостановлена, но в 1937 г. четыре человека – по одному от каждой кабульской школы – снова уехали в Германию, Францию, Великобританию и США – в зависимости от того, какой язык они учили. Премьер-министр Хашим-хан лично предупредил юношей, чтобы они избегали иностранок, – но все четверо вернулись домой с женами. Впрочем, их образование дорого обошлось правительству, поэтому нарушение проигнорировали. Мужчины устроились на службу и внесли свой вклад в развитие страны. Ослабив ограничения на браки между афганцами и иностранцами, монархия извлекла из этого выгоду – ведь юноши женились на умных девушках из хороших семей, которые перебирались с супругами в Афганистан и работали здесь, будучи высококвалифицированными специалистами, – а страна сделала еще один маленький шаг из Средневековья в XX век.

Медицинский колледж, распахнувший двери для студентов в 1932 г., быстро развивался. Афганцы, вернувшиеся из-за границы, создали новые учебные заведения – инженерный, фиологический, педагогический колледжи. Позже все они превратились в факультеты Кабульского университета.

Школы представляли собой не только инструмент воспроизводства образованной рабочей силы, но и механизм для утверждения национального единства. Каждый ребенок должен был изучать пушту, ибо Семья провозгласила его государственным языком – хотя свыше половины афганцев им не владели. Пушту являлся изначальным языком правящего клана; к тому же, он помогал братьям Мусахибан укрепить связи с могущественными пуштунскими племенами на юге и юго-востоке Афганистана, говорящими только на пушту. Младшие члены королевской семьи выросли в дариязычном Кабуле (здесь дари называли фарси-кабули, «кабульский фарси»), поэтому сами не владели пушту, и им пришлось его изучать. Конституция наделила дари статусом второго государственного языка – в дополнение к тому факту, что это был родной язык большинства афганцев.

После Третьей англо-афганской войны Аманулла установил национальный праздник – День независимости, который с тех пор отмечается ежегодно 19 августа. Семья усмотрела в нем еще один способ привития подданным чувства национальной идентичности. Праздник превратился в недельное торжество с бесплатными развлечениями; самые интересные и массовые мероприятия проходили в Кабуле. Афганцы со всех концов страны съезжались в столицу. Везде они видели фотографии короля Захир-шаха и его отца Надир-шаха – чопорного, строгого человека в круглых очках, великого героя, победителя фарангов и «отца нации», добившегося для родины суверенитета. Портреты Амануллы не вывешивались, словно его никогда не существовало, – хотя он все еще был жив и строгал доски где-то в далекой Италии. «Vae victis» («горе побежденным») – гласит латинская крылатая фраза, но в Афганистане опального монарха ожидало еще и забвение. Его облик, его наследие, да и он сам медленно стирались из памяти народа.

В 1925 г. Аманулла запустил первую в Афганистане радиостанцию. Спустя шесть лет Надир-шах приобрел новый передатчик, а еще через девять лет Захир-шах его модернизировал. «Радио Кабул» транслировало музыку, новости и политическую пропаганду. Приемники стоили дешево, и вскоре ими обзавелись даже крестьяне. Они гордились технической новинкой, и, разумеется, никто не вспомнил про Амануллу – пионера афганского радиовещания, которое считалось заслугой династии Мусахибан.

При Хабибулле и Аманулле в купеческой среде выделилось несколько коммерсантов европейского типа; при братьях Мусахибан они сколотили огромные состояния. Продавец хлопка Абдул Маджид Забули, например, стал хлопковым магнатом. Он получил монополию на торговлю пищевыми маслами, занялся транспортными перевозками и основал инвестиционный банк, спонсировавший частный бизнес и индустриальное производство. В 1940-е гг. афганские предприниматели построили хлопчатобумажные комбинаты и текстильные фабрики. Все отрасли производства контролировались государством; для открытия дела требовалась лицензия; для получения лицензии надлежало обзавестись связями; а для этого следовало обратиться к кому-либо из членов правящего клана и пообещать часть прибыли – но промышленность начала развиваться. В 1939 г. была зарегистрирована новая государственная финансово-кредитная организация – «Da Afghanistan Bank» (нынешний Центральный Банк); он открыл офисы в Индии, Великобритании и Германии.

Афганистан с XIX в. был зажат в тиски между Россией и Великобританией, но в 1930-е гг. перед ним замаячили новые геополитические перспективы – вступление в Лигу Наций[116] и установление дипломатических отношений с США (1934). Вашингтон и Кабул контактировали с 1922 г.; в 1936 г. они подписали договор о дружбе – и с тех пор немногочисленные американские специалисты работали в сферах афганского образования, торговли и нефтегазовой геологии. Впрочем, США не держали миссию в Кабуле до 1942 г., ибо считали, что Афганистан не представляет для них большой экономической либо стратегической ценности. Также Афганистан заключил Саадабадский пакт с Ираном, Ираком и Турцией (1937) – скорее символический, нежели практически полезный. Параллельно в стране усилились прогерманские настроения, распространившиеся еще во время Первой мировой войны, и братья Мусахибан с радостью приняли помощь от Германии и ее союзников – Италии и Японии (в Страну восходящего солнца даже отправили студентов на учебу). Кабул отказывался принимать советские торговые представительства – но наладил еженедельное авиасообщение с Берлином (1937). В афганской столице заработали немецкие фирмы, антропологи проводили исследования в Нуристане, а специалисты по горнодобывающей промышленности приступили к разведке минеральных ресурсов в пограничном вилаяте Пактия – буквально напротив колониальных учреждений Британской Индии, которые располагались в проблемной зоне пуштунских племен. Инженеры из Германии контролировали возведение мостов и плотин, необходимых для ирригации и производства электроэнергии, – но все конструкции смыло весенними паводками. Самое интересное, что Афганистан сотрудничал с Третьим рейхом, будучи членом так называемой «Ближневосточной Антанты» – альянса, созданного на основе Саадабадского пакта по инициативе Великобритании – и в противовес Третьему рейху.

Нацистские пропагандисты успешно орудовали в Афганистане, готовя почву для глобального конфликта. Они легко убедили просвещенных подданных семьи Мусахибан в том, что афганцы – это «истинные арийцы», родственные германскому народу, – ведь древняя история страны позволяла продвигать любые околонаучные и антинаучные теории. Кроме того, нацисты развеяли популярный миф, согласно которому пуштуны являются одним из потерянных колен Израилевых. Вообще в мусульманском мире Третий рейх позиционировал себя как «защитника ислама». Фюрер и его приближенные подчеркивали схожесть ислама и национал-социализма[117]. Итогом такой политики стали Восточные легионы вермахта, мусульманская дивизия СС «Ханджар», немецкое сотрудничество с одиозным иерусалимским муфтием Амином аль-Хусейни («отцом палестинского национализма»), перевод книги Адольфа Гитлера «Моя борьба» на арабский язык и т. д. При этом Германия умело дистанцировалась как от коммунистической идеологии (с ее атеизмом и уничтожением традиций), так и от старых имперских сил вроде Великобритании и Франции, которые люто ненавидело население мандатных территорий, колоний и протекторатов (Ирака, Египта, Сирии, Алжира и др.). Иными словами, у нацистов и мусульман Ближнего Востока и Средней Азии действительно были одни и те же цели – изгнать кафиров (европейских колонизаторов и евреев) и избавиться от безбожников-коммунистов. Однако в свете грядущей войны Германия также остро нуждалась в арабской и иранской нефти, в миллионах солдат и военных базах на территории Ирана, Афганистана и арабских стран.

В начале Второй мировой войны (1939–1945) афганское правительство всерьез задумалось о союзе с Третьим рейхом. В июне 1940 г. пала Франция – и переговоры активизировались. Забули – уже министр экономики – передал немцам, что Кабул готов разжечь пуштунский мятеж на англо-индийской стороне «линии Дюранда»: это отвлекло бы британцев от войны с Германией и помогло афганцам исправить «историческую несправедливость» – стереть позорную государственную границу и заодно вернуть вожделенный Пешавар. К тому же афганцы обсудили с нацистами план переворота в Ираке, где царствовала пробританская династия Хашимитов. Немецкие агенты в Афганистане организовали несколько набегов на Индию. По стране упорно ходили слухи о переписке Гитлера и Амануллы в целях восстановления изгнанника на троне. Планы нацистского руководства напоминали нынешние козни «мировой закулисы» – настолько секретные, что все их давно разоблачили. Однако, в отличие от конспирологической теории заговора, афганские сплетни имели реальное основание и не на шутку встревожили братьев Мусахибан. 17 августа 1940 г. Захир-шах издал указ о том, что Афганистан будет придерживаться нейтралитета.

Вермахт действительно разработал план операции «Аманулла». Он подразумевал контроль Афганистана и создание плацдарма для захвата Британской Индии. Тем не менее план не удалось реализовать – и не столько по причине отказа Амануллы в нем участвовать, сколько из-за разгрома немецких войск под Сталинградом, Курском и на Кавказе.

Флирт афганцев с нацистами закончился 22 июня 1941 г., когда Третий рейх напал на Советский Союз. Теперь Афганистан был окружен не просто владениями СССР и Великобритании, но владениями союзников по антигитлеровской коалиции. Кабул благоразумно умолк. Иранский шах Реза Пехлеви отказал Москве и Лондону в размещении войск – но в августе советские и британские силы оккупировали Иран и объявили, что берут его под свой контроль. Шах отрекся от престола и бежал. Премьер-министр Хашим-хан оперативно выслал из Афганистана всех граждан сражающихся государств, кроме дипломатического персонала, – и созвал лойя-джиргу, которая подтвердила строгий нейтралитет.

Война завершилась, и в 1946 г. Хабиб Тарзи – первый посол Афганистана в США – вручил верительную грамоту президенту Гарри Трумэну. В том же году Афганистан присоединился к ООН. Тарзи посетил штаб-квартиру инженерно-строительной фирмы «Morrison-Knudsen» в Сан-Франциско и предложил тамошним специалистам смелый проект. Кабул располагал солидной денежной суммой. Соблюдая нейтралитет в годы войны, он продавал свою продукцию всем участникам конфликта. Афганские орехи, фрукты и прочие продукты питания импортировали в Индию для снабжения войск. Каракуль закупали США – из него делали подкладки для курток-бомберов пилотов ВВС. Клиенты платили наличными – ведь им нечего было экспортировать, их экономика работала на войну. В результате Афганистан накопил достаточно денег.

Семья Мусахибан решила потратить деньги с умом. Самая длинная река страны – Гильменд – протекает по одноименной долине, поэтому ее воды теоретически можно было использовать для орошения бесплодной земли.

Раньше Забулистан – исторический регион, к которому относится бассейн Гильменда – славился плодородием; однако он опустынел в XIII в. – после монгольского нашествия. Спустя 200 лет поэт Алишер Навои упомянул старый Забулистан и Гильменд (Хирманд) в поэме «Стена Искандара»:

Подобна раю той страны земля,

Там реки рая льются на поля.

Хирманд-рекою мы зовем одну,

Она поит Забулистан-страну.

Хирманда брег – Рустама[118] древний кров,

Забул – долина роз, страна садов…

В 1930-х гг. компания «Morrison-Knudsen» реализовала аналогичный ирригационный проект, возведя плотину Гувера. Воды реки Колорадо насытили долину Империал, превратив пустыню в прекрасный сельскохозяйственный район. Тарзи пообещал «Morrison-Knudsen» $10 млн за пару дамб и сеть каналов в Афганистане – и фирма согласилась.

Долину Гильменд заполонили американские инженеры, филиппинские рабочие и афганские чиновники. Для их размещения правительство построило два небольших городка – Чейнджир и Лашкаргах. В то время страна буквально дышала оптимизмом. Впереди были большие перемены. Какие именно – никто не знал, но империя ненавистных британцев разваливалась, а две самые могущественные державы на свете – СССР и США – вместе победили Гитлера. В мире однозначно должна была наступить эпоха всеобщего благоденствия – и Афганистан мог стать ее частью. Чтобы соответствовать этим счастливым временам, Семья решила, что называется, «сменить обложку». Мрачный Мухаммед Хашим-хан покинул пост премьер-министра, и его место занял куда более симпатичный брат – Шах Махмуд. Кадровая перестановка прошла абсолютно спокойно. Это был не переворот или свержение режима, а пиар-ход.

Новый глава кабинета снял ограничения на свободу слова, амнистировал ряд политических заключенных и организовал парламентские выборы. Концепция законодательного органа изменилась. Предполагалось, что Семья по-прежнему будет назначать членов верхней палаты, но депутатов нижней палаты определит сам народ на справедливых и свободных выборах.

Новый парламент собрался в 1949 г. Некоторые из 120 депутатов были бородатыми консерваторами в тюрбанах, но 40–50 парламентариев принадлежали к растущему классу модернистов, ориентированных на Запад. Либеральные интеллектуалы поверили, что у них есть настоящие полномочия и обязанности, – и засыпали министров вопросами на деликатные темы вроде распределения государственного бюджета, коррупции и кумовства. Министры являлись родственниками падишаха, и такая неслыханная дерзость их шокировала. К тому же либеральные интеллектуалы выпускали частные издания, в которых обсуждали актуальные вопросы без цензуры. Братья Мусахибан занервничали. Под «свободой слова» они понимали свободу восхваления Семьи – однако вместо этого на заре 1950-х гг. вышли несколько оппозиционных газет на фарси и пушту. Их тираж не превышал 1500 экземпляров – но газеты неумолимо критиковали консервативных исламских лидеров и клан Мусахибан, а также требовали, чтобы правительство подчинялось эффективному парламентскому контролю.

Конечно, некоторые особо активные публицисты отправились за решетку, но было поздно. Диссиденты и реформаторы начали создавать политические организации – в частности Студенческий союз на базе Кабульского университета, где уже проводились политические дебаты. Европейские и американские учителя средних школ тоже поощряли активность подрастающего поколения. В 1947 г. в Кандагаре возникло движение «Вик Залмиян» (пушту  – пробужденная молодежь); оно привлекло внимание инакомыслящих со всей страны и призывало власти наделить женщин правами, учредить парламентскую форму правления, разрешить создание политических партий и провести другие реформы.

Растерянность официального Кабула провоцировала узкую прослойку либералов. Публикации в оппозиционной прессе становились все более язвительными. Студенты ставили пьесы, высмеивающие ислам и монархию. Наконец Шах Махмуд решил покончить с этой вакханалией вольнодумства. В 1951 г. Студенческий союз был распущен; его лидеры бежали в Пакистан. В следующем году – в рамках подготовки к очередным парламентским выборам – закрылись все неправительственные газеты, а предводители «Пробужденной молодежи» угодили в тюрьму. Многие из заключенных отказались от своих взглядов и покаялись – тогда им разрешили устроиться на госслужбу. Захир-шах освободил тех, кто еще томился в застенках, в 1963 г. – на заре собственных реформ.

В парламенте образца 1952 г. доминировали представители традиционных элит – то есть сельские жители. Либеральный эксперимент был свернут. Тем не менее краткая «оттепель» имела грандиозные последствия для судьбы Афганистана. Поколение, достигшее совершеннолетия к 1949–1952 гг., составило ядро социалистического режима, который воцарился в стране в 1978 г. Нур Мохаммад Тараки (1917–1979), Бабрак Кармаль (1929–1996) и Хафизулла Амин (1929–1979) начали свой путь в политике именно на рубеже 1940-х – 1950-х гг.

Итак, реформаторская инициатива клана Мусахибан обернулась провалом. Семья не могла похвастаться ни экономическим прогрессом Афганистана, ни политическими реформами, ни даже исполнением законов (например, несмотря на общеобязательное школьное образование, население по-прежнему было неграмотным). К тому же в 1953 г. начались проблемы в долине Гильменд. Каждый этап строительных работ длился слишком долго и стоил слишком дорого. Оборудование требовалось везти из-за океана, и установить его на местности оказалось трудной задачей – в долине не было хороших дорог, поэтому властям пришлось их проложить. Деньги таяли на глазах, и бюджет в $10 млн испарился. Кроме того, афганские администраторы ругались с американскими экспертами по любому поводу – от логистики до юрисдикции. Неудачи в Гильменде, казалось, отражали нарастающий политический кризис в Кабуле – и Семья вернулась к жесткому контролю и дисциплине. Лепестки цветов, едва распустившихся во время «афганской весны» Шаха Махмуда, опали, а плоды так и не завязались.

Между тем внутри правящего клана назревал конфликт отцов и детей. Очередные кадровые пертурбации ознаменовались сменой поколений. На первый взгляд казалось, что среди молодежи Мусахибан фигурировал единственный неоспоримый повелитель – сам король. Захир-шах был уже не мальчиком, но мужчиной. Почти 20 лет он служил символом Афганистана; амплуа милого и утонченного юноши обеспечило ему всенародную любовь. Однако прекрасный принц не должен был вершить государственные дела – иначе он испачкал бы свои холеные руки в грязи и крови, тем самым разочаровав миллионы афганцев. Монарху следовало по-прежнему играть роль красивой витрины и заниматься привычными делами – охотиться, блистать на светских приемах, элегантно позировать для фотографий и махать ликующей толпе из «роллс-ройса». Все это вполне соответствовало его темпераменту.

«Дубинку власти» унаследовали двоюродные братья падишаха – Мухаммед Дауд-хан (1909–1978) и Мухаммед Наим-хан (1911–1978), сыновья Азиз-хана, убитого в Берлине в 1933 г. Молодые люди получили образование во Франции, и Хашим-хан принялся готовить племянников к госслужбе, как только они вернулись домой. Наим прошел своеобразную инициацию через ряд дипломатических и экономических должностей, а Дауд – через серию военных и политических назначений. В 1953 г. они разделили между собой полномочия по управлению страно й.

Наим был долговязым мужчиной с длинным лицом и орлиным носом. Он хорошо смотрелся в западной одежде и мог часами рассуждать об изысканной европейской кухне, классической музыке и великой поэзии Востока и Запада. Впрочем, под маской коммуникабельного эрудита скрывался умный, хитрый и жесткий политик. Будучи дипломатом, Наим привык контактировать с представителями держав, которые веками нависали над Афганистаном, – и стал министром иностранных дел. Его брат, коренастый и лысый силовик Дауд, занял сразу три должности – министра внутренних дел, министра обороны и премьер-министра.

Дауд и Наим сразу же «закрутили гайки» и с корнем вырвали последние ростки «афганской весны». По их приказу солдаты и полицейские разгоняли студенческие демонстрации и арестовывали инакомыслящих, а судьи – приговаривали либералов к тюремному заключению. Профессор истории Кабульского университета, Мир Гулям Мухаммед Губар – автор книги «Афганистан на пути истории», где рассказывалось о репрессиях клана Мусахибан – принудительно отправился на юго-запад страны, в крошечный городок на краю пустыни, под надзор местного губернатора. Такова была афганская версия «ссылки в Сибирь». Для друзей и близких Губар просто исчез – что вызвало к жизни призрак самых мрачных дней эпохи «железного эмира» Абдур-Рахмана.

Триумвират Дауда, Наима и Захир-шаха жаждал перемен. Младшее поколение Мусахибан училось в Европе и знало, как живут люди за пределами Афганистана. Абсолютная власть не удовлетворяла братьев – ибо это была власть над безликой массой крестьян, кочевников-скотоводов и так называемых «мусульманских ученых» – ортодоксальных религиозных деятелей, зачастую не умевших читать. Возмужавшие отпрыски королевской семьи правили нацией, которая ничего не производила и не экспортировала, кроме примитивной сельхозпродукции да овечьих шкур, – но они мечтали руководить богатым и цивилизованным государством.

Даже авторитарный Дауд слыл модернистом – и в 1950-х – 1960-х гг. «развивающиеся страны» изобиловали его единомышленниками, «просвещенными диктаторами» вроде иранского шаха Мохаммеда Резы Пехлеви (сына опального Резы Пехлеви) и египетского президента Гамаля Абделя Насера. Ранее Дауд был связан с «Пробужденной молодежью», чья идеология представляла собой смесь националистических и патриотических лозунгов: «Прогресс – это хорошо!», «Даешь образование!», «Долой устаревшие обычаи!», «Свободу женщинам Востока!», «Афганистан для афганцев!», «Поддержи отечественного производителя!» и все в таком духе. Неудивительно, что, обретя реальную силу, Дауд нацелился на грандиозные реформы – но афганские земледельцы и пастухи никогда не обеспечили бы его деньгами, без которых о прогрессе можно было даже не думать. Источники финансирования лежали в иной плоскости – за пределами страны, вокруг которой уже сгущались тучи очередного конфликта. Афганистан снова превращался в арену глобального противостояния – «холодной войны», охватившей мир в середине XX века.

Глава 12

Жаркие дни «холодной войны»

Мир – это не идеи; мир – не место для мечтателей и их мечтаний; мир – это вещи. Вещи и те, кто их делает, управляют миром.

Салман Рушди. Дети полуночи

Предпосылки «холодной войны» берут начало в последние годы «войны горячей» – то есть Второй мировой, когда союзники поняли, что они почти наверняка победили, и стали планировать новое мироустройство, удобное им самим. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Виссарионович Сталин, президент США Франклин Рузвельт и премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль – лидеры стран-участниц антигитлеровской коалиции – встретились в Тегеране (1943) и Ялте (1945), чтобы выработать ключевые стратегические принципы послевоенной эпохи. Американские и британские силы наступали на Германию с запада, советские – с востока. После взятия Берлина Сталин контролировал Восточную Европу. Здесь территория социалистических государств Восточного блока простиралась от Болгарии до Балтийского моря – и Запад опасался, что Сталин сделает то, чего не сумел Гитлер: покорит мир.

Тревога Запада усилилась в 1949 г., когда коммунисты пришли к власти в Китае, – ибо их предводитель Мао Цзэдун (1893–1976) считался послушным фактотумом Кремля. Однако капиталистические государства не могли сражаться с СССР, потому что у обеих сторон было ядерное оружие и его использование уничтожило бы человечество. Гарри Трумэн – первый президент послевоенной Америки – сформулировал «политику сдерживания» в ответ на резкое расширение советской сферы влияния. Штаты и их союзники хотели изолировать СССР и его сателлитов, окружив их цепью государств, враждебных коммунизму и дружественных Западу. С этой целью американские дипломаты создали ряд военно-политических альянсов. На западе в 1949 г. возникла Организация Североатлантического договора (НАТО), на востоке в 1954 г. – Организация Договора Юго-Восточной Азии (СЕАТО). Между ними располагались государства Багдадского пакта (1955), более известного как Организация Центрального договора (СЕНТО), – изначально туда входили Ирак и Турция, но позже к союзу официально примкнули Великобритания, Иран и Пакистан. НАТО, СЕАТО, СЕНТО и азиатские союзники США – например Япония – образовали геополитический «забор» вокруг коммунистического блока.

Впрочем, не все страны входили в капиталистический или социалистический лагерь. В 1947 г. Индия обрела суверенитет – и не желала присоединяться ни к одной из сторон. По мнению индийского премьер-министра Джавахарлала Неру, нейтральные государства могли образовать третий блок – и вскоре его идея переросла в Движение неприсоединения (1961). Параллельно в мире рушилась колониальная система, и лидеры новых независимых государств – Шри-Ланки, Индонезии и пр. – считали, что формальный нейтралитет позволяет им влиять на всех участников конфликта.

Безусловно, у «холодной войны» были горячие точки. Ожесточенная борьба коммунистов и антикоммунистов в Корее, Вьетнаме и других странах третьего мира представляла собой так называемые «опосредованные войны» между СССР и США. Но «холодная война» характеризовалась и бескровным противостоянием обоих лагерей за влияние в «неприсоединившихся» странах. Эти страны превратились в арену шпионских интриг, тайных заговоров, различных торговых сделок, пропаганды и «дуэльной» помощи, когда коммунисты и капиталисты пытались перещеголять друг друга, спонсируя нейтральное государство, дабы заручиться его поддержкой. Нигде эта конкуренция не бушевала сильнее, чем в Афганистане, который опять очутился в эпицентре схватки.

Афганистан мог попасть в советский лагерь, перейти в стан капиталистов либо сохранить нейтралитет. Выбор Кабула имел важнейшее значение для СССР и США по причине географического положения Афганистана. Он соседствовал с Пакистаном – членом СЕНТО и СЕАТО. Доминируя в Афганистане, Советы могли использовать его как платформу для захвата Пакистана, а захватив Пакистан, они бы пробили брешь в «защитном ограждении», возведенном капиталистами. Вашингтон не мог позволить Афганистану стать коммунистическим. «Большая игра» сменилась «холодной войной». Стратегически США находились в том же положении, что и Великобритания в XIX в.: им нужно было контролировать Афганистан, дабы сдерживать СССР – не юридического, но фактического преемника Российской империи. Афганское государство снова являлось плацдармом, откуда можно было атаковать Индию – вернее, ту ее историческую часть, которая теперь называлась Пакистаном.

Дауд и Наим намеревались извлечь из «холодной войны» максимальную выгоду. Американское влияние было неразрывно связано с успехом строительства в Гильменде – самым амбициозным, дорогим и масштабным проектом, который когда-либо реализовывался в Афганистане. Его провал ударил бы по престижу Вашингтона и Кабула. В долине Гильменд совпали афганские и американские интересы, а динамика афганской истории совпала с глобальной драмой «холодной войны».

В 1965 г. Дауд учредил Управление долины Гильменд и Аргандаба[119] (англ. The Helmand and Arghandab Valley Authority, сокращенно – HАVA)[120]. Афганский бюджет в $10 млн был исчерпан, но американцы инвестировали в проект вдвое большую сумму. Дауд собрал команду администраторов под руководством Абдула Кайима – выпускника «Хабибии», который учился в США на рубеже 1930-х – 1940-х гг. Прочие должности заняли другие афганцы с западным образованием. С американской стороны работы курировало Агентство США по международному развитию (АМР) – федеральный орган и главный инструмент «мягкой силы» Вашингтона в годы «холодной войны».

На юго-запад Афганистана нагрянули лучшие инженеры, геологи и почвоведы из США. Кайим был введен в кабинет министров. Штаб-квартира ХАВА располагалась в Лашкаргахе – городке, предназначенном для размещения афганских и американских специалистов; рядовые афганцы окрестили его «маленькой Америкой». Лашкаргах располагался в очень консервативном регионе, посреди исторических пуштунских земель, населенных племенами дуррани и гильзай. В городе были бассейн, клуб, больница и школа, куда набирали смышленых деревенских детей со всей долины. Им преподавали светские дисциплины, но ислам также фигурировал в учебной программе.

Ядро строительного проекта составляли две плотины – одна на Гильменде, а вторая – на ее главном притоке, реке Аргандаб. Ниже по течению прокопали сеть каналов, оборудованных механизированными шлюзами и другими чудесами техники. Эти каналы несли воду не на старые возделываемые поля (которых было немного), а на новые экспериментальные фермы, находившиеся в ведении государства. Здесь афганские крестьяне научились пользоваться тракторами и химическими удобрениями для выращивания новых сельхозкультур. Семена и саженцы импортировали из США. В стратегических точках ирригационной сети, как грибы после дождя, возникали образцово-показательные, электрифицированные городки – например Надир Али и Марджа. Аккуратные домики возводились с толстыми стенами и куполообразными крышами, чтобы сберечь прохладу, – неоспоримый плюс в условиях афганского зноя. Домики были оснащены современной сантехникой, к каждому из них прилегал небольшой сад, а между домовладениями отсыпали гравийные дороги.

Через долину Гильменд проходили маршруты сезонных миграций кочевников (кучи). Правительственные чиновники останавливали их, уговаривали обосноваться в городках и заняться сельским хозяйством. Работники ХАВА радостно рапортовали в Кабул, что многие соглашаются уже после экскурсии по своему будущему жилищу. В течение одного-двух дней каждой семье выдавался участок орошаемой земли.

Помимо того, обе плотины были сопряжены с электростанциями, способными питать электричеством весь юго-запад Афганистана. Плотина Аргандаб располагалась довольно близко от Кандагара; плотина на Гильменде была возведена гораздо дальше – в местечке Каяки. На момент завершения работ она являлась одной из самых массивных земляных сооружений в мире, и за ней раскинулось 32-километровое водохранилище. Ниже по течению, на крутом берегу Гильменда американцы построили коттеджный поселок Каяки для своих инженеров и техников, напоминавший очаровательную курортную деревушку в Италии.

Когда проект был завершен, зарубежные специалисты уехали, и Каяки опустел. Больше здесь никто не жил, кроме итальянской супружеской пары. Инженер по фамилии Корриега присматривал за электростанцией. Ежедневно он спускался к плотине и проверял датчики, поэтому у него была уйма свободного времени. Корриега увлекся декоративно-прикладным искусством. Будучи превосходным мастером по металлу, он украсил все коттеджи безлюдного Каяки коваными перилами и водрузил в конце каждой улицы по изящному фонарному столбу. Кроме того, инженер кропотливо собрал тонны камешков, отсортировал их по форме и размеру – и замостил тротуары и пешеходные дорожки, выложив разноцветные камни в форме геометрических узоров. Покончив с дизайнерскими изысками, сеньор Корриега соорудил удивительно точную модель роскошного океанского лайнера – вплоть до шезлонгов, иллюминаторов и миниатюрных кают с крошечными кроватями и шкафами. Никто никогда не видел этот шедевр, за исключением нескольких афганских чиновников ХАВА, которые ежегодно приезжали из Лашкаргаха с семьями, чтобы провести в Каяки трехдневный праздник Курбан-байрам. Остальные 362 дня в году чета Корриега жила в городе-призраке.

Конечно, крестьянам – не вчерашним кучи, а исконным земледельцам – не нравилось, что власти перекрыли их реку, – но простолюдинов никто не спрашивал. Сам проект казался вполне успешным – например, в 1970 г. площади посевов увеличились с 77 тыс. до 145 тыс. гектар; но реальные результаты оказались гораздо скромнее ожидаемых. В долине осело лишь около 5500 кочевых семей. Кроме того, плотины были запущены еще в середине 1950-х гг. – но за несколько лет первоначальные рекордные урожаи снизились. Неграмотное распределение воды и плохой дренаж обусловили засоление почвы. Каналы забивались илом, сорняки поглощали сельхозугодья, огромное водохранилище превращалось в зловонное болото. Кочевники, расселенные в городках и деревнях, держались обособленно и нередко срывались с насиженных мест. К тому же в долине Гильменд постоянно вспыхивали точечные конфликты – и раньше их было гораздо меньше, ибо кучи просто пересекали эту местность, почти не контактируя с земледельцами; однако вынужденное соседство людей, ведущих настолько разный образ жизни, неминуемо провоцировало ссоры. Но самое главное – гильмендский проект не укрепил афгано-американские отношения.

В какой-то мере Вашингтон следовал тактике 1940-х – 1950-х гг. – тогда он отказался продать Кабулу оружие, несмотря на официальный запрос (1948) и личную просьбу Шаха Махмуда (1951). Очередная афганская попытка получить американское оружие провалилась в 1954 г. – и причины до сих пор обсуждаются. Согласно распространенной гипотезе, Кабул, вопреки желанию Вашингтона, не присоединился к капиталистическому лагерю, – в частности не примкнул к СЕНТО, в отличие от своих мусульманских соседей – Ирана и Пакистана. Кроме того, американцы боялись, что афганцы обратят их оружие против Пакистана.

Тем не менее Белый дом азартно соревновался с Кремлем за возможность диктовать свою волю клану Мусахибан. На заре 1950-х гг. Москва и Кабул подписали пару коммерческих договоров, а в 1953 г. – после смерти Сталина – в Афганистан хлынула американская помощь, необходимая для гильмендского проекта. СССР в ответ построил в Кабуле пекарню «Silo» и оплатил модернизацию текстильных фабрик на севере страны – но, конечно, этого было недостаточно. К тому времени западные державы глубоко проникли в образовательную систему Афганистана. Французы, немцы, британцы и американцы разрабатывали программы для средних школ, афганские студенты учили европейские языки – но никто не изучал русский. Кабульский университет сотрудничал с вузами Вайоминга, Индианы, Колумбии и Колорадо. Американские профессора работали в Афганистане, а молодые афганцы постигали в США тонкости агротехники, инженерного дела, медицины, юриспруденции и государственного управления. Образование – это культура, а культура – это идеология. Советский Союз тратил на Афганистан большие деньги, но не властвовал над умами и сердцами афганцев.

Осенью 1955 г. афганскую столицу посетили Никита Сергеевич Хрущев и Николай Александрович Булганин – они как раз возвращались в Москву из Индии. Тысячи кабульцев с изумлением глазели на людей, гордившихся тем, что они были атеистами. Мулл возмутил пышный прием зарубежных кафиров. Юноша по имени Себгатулла Моджаддеди пытался организовать в Кабуле антисоветскую демонстрацию (а согласно обвинению, еще и покушение на дорогих гостей) – но его бросили в тюрьму и держали там до 1964 г. Себгатулла был родственником хазратов Шорского базара – тех самых мусульманских лидеров, которые участвовали в свержении Амануллы. Впоследствии он сыграл определенную роль в афганской политике – но в 1955 г. власти расценили демарш Себгатуллы как досадную неприятность. Пока он томился в неволе, Хрущев и Дауд подписали во дворце Тадж-Бек соглашение о предоставлении Афганистану фантастического кредита в размере $100 млн. Помимо того, советская делегация подарила Кабулу госпиталь с современным оборудованием и новые автобусы.

США отреагировали на это безобразие, заключив с Кабулом сделку по созданию афганской национальной авиакомпании «Ariana Afghan Airlines». За год до этого Дауд запросил у Белого дома военную помощь, но здесь динамика «холодной войны» противоречила афганским амбициям. Пакистан являлся врагом Афганистана и союзником Штатов. Будучи членом СЕНТО и СЕАТО, он представлял собой жизненно важное звено в капиталистической «цепи», которая сдерживала советскую экспансию. Конечно, Вашингтон отказал Дауду – и тот обратился к СССР. Сперва Кабул приобрел у Чехословакии (участницы Восточного блока) оружие на $3 млн, а затем получил очередной долгосрочный заем в $32,5 млн на покупку танков, реактивных истребителей МиГ-17 и других самолетов (в том числе бомбардировщиков), а также вертолетов и стрелкового оружия, которого хватило бы для вооружения стотысячной армии. В Баграме выросла крупная авиабаза – в дополнение к двум другим, возведенным СССР на севере страны. Советские инструкторы взялись за обучение афганских военнослужащих. Новые советско-афганские соглашения о торговле и развитии подразумевали строительство нефтепроводов, цементных заводов и прочие инфраструктурные инвестиции. Некоторые иницативы не увенчались успехом, но Советский Союз обеспечил себе громкий информационный триумф, замостив улицы Кабула, – и тем самым выполнив проект, который Штаты ранее отказались финансировать.

Опасаясь, что Афганистан перейдет в Восточный блок, США в 1955 г. прислали дополнительную помощь – $25 млн на приобретение оружия, а также специалистов для реформирования системы образования и развития высшей школы. В противовес этому советская сторона основала Кабульский политехнический университет и укомплектовала его профессорско-преподавательским составом. Американцы отреагировали спонсированием работ по модернизации Кабульского аэропорта, а также затеяли строительство аэропорта в Кандагаре, который, по прогнозам, должен был стать одним из крупнейших в мире. К тому же Вашингтон планировал сделать кандагарскую воздушную гавань пунктом дозаправки грузовых самолетов, направлявшихся на Дальний Восток, в Юго-Восточную Азию и Австралию. Иными словами, Афганистан имел все шансы превратиться в процветающий центр международной торговли – тем более что в древности его города (например Балх) связывали отрезки караванных маршрутов Великого шелкового пути.

Узнав о намерениях Вашингтона, Советский Союз командировал в Афганистан геологов и инженеров для разведки нефти и природного газа. Они обнаружили залежи газа на севере и проложили трубопроводы для его доставки на электростанции и заводы, построенные СССР. Также афганский газ подавался в социалистические республики Средней Азии. Наконец, советские техники протянули в Афганистане более 950 км телефонных и телеграфных линий.

Всего за период до 1979 г. СССР выделил Афганистану свыше $1 млрд военной помощи и $1,25 млрд экономической помощи, а США – менее $500 млн. В период «холодной войны» американское и советское финансирование составляло 80 % афганского бюджет а[121].

Кремль был настолько щедр, что в декабре 1959 г. в Кабул пожаловал американский президент Дуайт Эйзенхауэр. Он привез уже привычные афганцам многомиллионные гранты и кредиты, а также запустил новый инфраструктурный проект – асфальтированную дорогу от Кабула до Кандагара с мостами, необходимыми для пересечения десятков ручьев и рек. Помимо того, американцы прокладывали трассы, соединяющие Афганистан с Ираном и Пакистаном. Впрочем, когда дело касалось дорог, Штаты уже «играли в догонялки» с СССР. Советский Союз строил грандиозное – и крайне сложное с технической точки зрения – шоссе из Кабула до северной афганской границы, которое включало в себя знаменитый тоннель Саланг длиной 2,7 км – с системой вентиляции и защитой от лавин. Он пролегал через одноименный горный перевал и был высечен в скалах Гиндукуша на высоте почти 3300 м над уровнем моря. Это самый высокий тоннель в мире. Саланг строили на совесть – он мог выдержать вес всех танков, состоявших на вооружении афганской армии. Даже через 20 лет – когда тоннель понадобился советским войскам – Саланг не посрамил своих создателей.

Всего же в период с середины 1950-х гг. до конца 1960-х гг. советские и американские специалисты проложили в Афганистане свыше 2000 км прекрасных дорог, связавших афганские города друг с другом и с внешним миром, – при этом многие дороги проходили по районам, считавшимся одними из самых труднодоступных на планете. Самое забавное, что за годы работы две сверхдержавы научились терпеть присутствие друг друга в Афганистане и иногда даже сотрудничали – особенно в сферах электроэнергии, ирригации, дорожного строительства и пищевой промышленности. Афганистан до сих пор живет благодаря наследию США и в гораздо большей степени СССР – последнее содержит десятки объектов, от моста Хайратон[122] и ГЭС «Наглу» до мельниц и предприятий по сборке велосипедов[123]. Неудивительно, что в годы «холодной войны» Афганистан окрестили «подбрюшьем Советского Союза». Тем не менее Дауд не спешил присоединяться ни к одной из конкурирующих сторон – и, казалось, они смирились с нейтралитетом Кабула, или, как его называли сами афганцы, «битарафи» (перс.  – без сторон).

Экономическое развитие Афганистана сопровождалось социальными и культурными преобразованиями. Основная проблема, с которой столкнулась семья Мусахибан, заключалась в освобождении афганских женщин, наделении их общечеловеческими правами и возможностью участвовать в публичной жизни наравне с мужчинами. Это была та скала, о которую разбился Аманулла, – и вопрос, по которому Надир-шах сделал самые значительные уступки. Дауд же решил избежать прямого конфликта и всячески изощрялся. Он осторожно зондировал почву. В 1957 г. «Радио Кабул» начало транслировать песни в исполнении женщин, а дикторши иногда зачитывали новости. Правительство ничего официально не одобряло и не комментировало. Муллы не протестовали – судя по всему, они считали, что женщин можно слушать, ведь их все равно не видно. Позже в том же году Дауд отправил афганскую делегации на Всеазиатскую конференцию женщин на Цейлоне. Через два года 40 девушкам, носившим чадори, разрешили работать вместе с мужчинами на гончарной фабрике, но правительство получило согласие от их родителей в письменной форме.

Гром прогремел лишь в августе 1959 г. – на второй день празднования Дня независимости. Семья падишаха уселась в ложе, чтобы принять военный парад, – но женщины не были завуалированы. Публика с ужасом разглядывала лица королевы Хумайры Бегум, принцессы Билкис Бегум и Замины Бегум (супруги премьер-министра Дауда). Чтобы понять, насколько это потрясло афганцев, достаточно представить, что в наши дни первая леди какой-нибудь западной страны пожаловала на мероприятие топлес. Семья не предупредила народ о готовящемся шаге и не приняла соответствующий закон. Она просто сделала это.

Муллы отреагировали молниеносно. Группа авторитетных консервативных улемов подала письмо Дауду, в котором настоятельно рекомендовала падишаху соблюдать шариат. Дауд ответил, что повелитель мечтает неукоснительно следовать шариату, но не может найти в Коране отрывок, обязывающий женщин носить чадру (особенно – закрывать лицо). Премьер-министр умолял улемов показать ему конкретное предписание в священной книге, – и улемы откликнулись. Однако коранические нормы на эту тему не слишком точны (например: «Скажи верующим женщинам, чтобы они опускали свои взоры и оберегали свои половые органы…» (Коран 24:31)[124]) – поэтому нередко мусульманки (в том числе афганские) используют вуаль по традиции, на основании толкований Корана. Естественно, муллы предложили Дауду свои толкования – но тот отверг их, ибо толкования представляли собой интерпретацию коранических постулатов. Таким образом, клерикалы не сумели предоставить премьер-министру неоспоримые доказательства обязательности чадры и пурды. После этого полсотни мулл угодили в тюрьму как еретики, – а Дауд заявил, что родственницы падишаха не будут носить чадори. Когда заключенные с ним согласились, их отпустили. Иными словами, Семья не пыталась рассказать народу, как должны одеваться женщины, – но продемонстрировала, что отныне каждый может решать это самостоятельно.

Примеру клана Мусахибан последовали несколько отважных афганок незнатного происхождения. Одной из них была Кубра Нурзай, работавшая инспектором школ для девочек. Другой стала Масума Эсмати-Вардак – директор женской школы «Заргуна». Затем к ним присоединились дамы из столичной элиты. Впрочем, изменения, как обычно, затронули крупные города, априори подверженные западному влиянию, – вернее, престижные районы крупных городов.

Спустя несколько месяцев в школу Лашкаргаха («маленькой Америки») привезли первых учениц – и там стартовала беспрецедентная для страны программа совместного обучения. Девочки посещали занятия в форме – черных платьях с длинными рукавами, черных чулках и белых платках. Через 20 лет после начала этого эксперимента в Иране разразилась Исламская революция – и видеохроника зафиксировала, что негодующие иранские активистки были вынуждены носить такую же одежду, что и лашкаргахские школьницы. Западные зрители смотрели телерепортажи и ужасались. По их мнению, Хомейни угнетал иранок – но они даже не подозревали, что в афганской провинции появление женщины на публике в подобном виде – то есть без чадры – попросту невообразимо.

Однако даже такой маленький шаг, как признание добровольности чадры, был очень важен для афганского общества – хотя бы для его высшего и среднего класса. Семья не запретила чадру, не ввела закон, криминализирующий домашнее насилие в отношении женщин, не отменила многоженство, детские браки и практику калыма (которая нередко сводилась к тому, что отцы отдавали (точнее, продавали) своих малолетних дочерей замуж за богатых стариков). Действия клана Мусахибан не повлекли за собой обширную программу эмансипации – в противном случае страна бы опять запылала. Тем не менее поборники нравственности и мусульманских устоев все равно были недовольны. В Кандагаре вспыхнуло восстание – его подняла местная банда, поклявшаяся убить всех непокрытых афганок и иностранных кафиров, работавших в Гильменде. Узнав о заговоре, Дауд вывел на улицу танки и расстрелял смутьянов. На этом протесты закончились, и консерваторы если не смирились, то затихли.

В последующие пять лет статус афганской женщины формально преодолел пять веков социальной эволюции. В 1961 г. девушек зачислили на все факультеты Кабульского университета. Выпускницы работали учительницами, медсестрами и врачами. В госучреждениях, на фабриках и в частных фирмах появились десятки сотрудниц. Авиакомпания «Ariana Afghan Airlines» нанимала стюардесс, столичная телефонная станция – телефонисток, отели – горничных, а «Радио Кабул» – певиц и дикторш. К 1963 г. в Кабуле открылось шесть кинотеатров, три из которых показывали американские и европейские фильмы, а остальные – индийское кино (позже этот жанр назвали Болливудом). Болливудские фильмы считались целомудренными, герои не целовались – но актрисы пели, носили обтягивающие наряды и танцевали.

Но больше всего Дауд преуспел в расширении системы образования (разумеется, благодаря финансовой и технической помощи из-за рубежа). Во многих деревнях впервые появились начальные школы, в провинциальных городах – средние. Не исключено, что статистика ООН преувеличена, но она все равно свидетельствует о значительном прогрессе. Так, в период с 1951 г. по 1965 г. число учеников начальных школ (преимущественно мальчиков) увеличилось в четыре раза и достигло 360 тыс. человек; в 1978 г. их было уже 940 тыс. В средних школах обучалось около 5 тыс. детей (1951), в 1965 г. их стало 45 тыс., а в 1978 г. – более 100 тыс. Количество студентов вузов в 1978 г. перевалило за 20 тыс. (для сравнения – в 1951 г. их насчитывалось 461, а в 1965 г. – 3400). Для осталой страны с 15-миллионным населением это были впечатляющие показатели.

Все эти изменения бросали клану Мусахибан вызов – аналогичный тому, с которым сталкиваются все абсолютные монархии, переживающие модернизацию. Династические правители предпочитают назначать на ключевые посты родственников по соображениям безопасности – но модернизация порождает огромный бюрократический аппарат, который требует десятков тысяч квалифицированных кадров, и ни одна семья не может укомплектовать его своими членами. В итоге династии приходится набирать талантливых работников за пределами семейного круга. Афганистан всегда остро нуждался в специалистах – эта потребность обусловила создание элитных лицеев типа «Хабибии» и обучение афганских студентов за рубежом. Они возвращались домой с дипломами – и Семья давала им работу, параллельно пытаясь удержать власть в своих руках, – но это было безнадежно. Чиновники и офицеры обретали власть de facto, в силу занимаемых должностей. Количество учителей, инженеров, бухгалтеров и врачей увеличивалось до тех пор, пока не превысило численность клана Мусахибан и связанной с ним племенной элиты. Образованные афганцы сформировали технократию. Семья побаивалась технократов, но не могла обойтись без них. Технократам надлежало управлять страной, а избранные представители нового класса неминуемо должны были получить властные полномочия и войти в расширенную элиту афганского общества.

Между тем «холодная война» накладывала и негативный отпечаток на страну – особенно в отношениях с Пакистаном. Афганские пуштуны еще со времен Дост Мухаммеда хотели, чтобы эмир завоевал Пешавар и вернул Афганистану утерянные индийские провинции. Мнение других этнических групп не имело значения, ибо все монархи были пуштунами – и каждый заверял соотечественников, что исполнит их «хрустальную мечту». Но успехи в «пуштунском деле» оставляли желать лучшего – ибо афганские правители подчинялись англичанам. С 1893 г. южной и восточной границей Афганистана является «линия Дюранда», официально разделяющая Афганистан и Британскую Индию. Кабул никогда не воспринимал «линию Дюранда» как константу, поскольку она оставила половину пуштунского народа за пределами Афганистана, где пуштуны преобладают. В 1940-х гг. грядущая независимость Индии была лучшим – и последним – шансом исправить то, что афганцы до сих пор считают исторической несправедливостью.

Пуштунские регионы располагались на северо-западе Британской Индии. Пограничная провинция[125] состояла из округов, автономных с 1930-х гг., и Территории племен федерального управления (так называемой «Зоны племен»). Колониальные администраторы при участии армейских частей с трудом поддерживали здесь относительное спокойствие, ибо за неимением общего врага пуштуны воевали друг с другом. В 1920-е – 1930-е гг. на северо-запад проникли агитаторы «Индийского национального конгресса» – старейшей индийской политической партии под началом Махатмы Ганди. Страна двигалась к разделу на мусульманское государство (Пакистан) и светское государство с доминирующим индуистским населением (Индию) – но законодательный орган исламской Северо-Западной провинции внезапно проголосовал за присоединение к Индии (вероятно, в обмен на обещанную Ганди автономию). Британцы вынесли этот вопрос на референдум, и уже в июле 1947 г. провинциальные округа проголосовали за присоединение к Пакистану. Джирги из Зоны племен пришли к такому же решению.

Несмотря на то что большинство пуштунских избирателей Индии отдали свои голоса за присоединение к мусульманскому Пакистану, многие из них грезили о собственном национальном государстве – Пуштунистане. Афганское правительство всецело поддерживало этот проект. В ходе референдума Кабул пытался давить на администрацию Британской Индии, а также предлагал тамошним пуштунам войти в состав Афганистана – причем с перспективой образования независимого Пуштунистана.

В 1947 г. – когда Пакистан обрел суверенитет, взял под свой контроль Северо-Западную пограничную провинцию и вступил в ООН – Афганистан был единственным государством, проголосовавшим против его приема в эту международную организацию, хотя сам присоединился к ООН лишь годом ранее. Афганцы апеллировали к принципу самоопределения народов; но их оппоненты утверждали, что Кабул планирует аннексировать Северо-Западную пограничную провинцию и, возможно, даже Белуджистан, дабы получить выход к морю.

Вопреки всем усилиям Кабула Пакистан стал членом ООН – но афганские власти не успокоились. Они принялись помогать пуштунским сепаратистам Пакистана. Лидер сепаратистского движения, Абдул Гаффар-хан (1890–1988), являлся пацифистом и соратником Ганди. Подобно своему наставнику, он был идеологом «ненасильственного сопротивления» и в контексте страстей, бурлящих вдоль «линии Дюранда», получил прозвище «Пограничный Ганди». По приглашению афганского правительства Гаффар-хан поселился в Кабуле и вел радиопередачи, уговаривая пуштунов Пакистана перейти границу и примкнуть к своим афганским братьям. Пакистан же запустил радио «Свободный Афганистан» в Кветте и призывал афганских пуштунов бросить все и переселиться в пакистанские земли. Иными словами, неприятели адресовали друг другу идентичные пропагандистские речи – и все было бы вполне мирно и даже забавно, если бы пацифизм Гаффар-хана не возымел обратный эффект. Пока он проповедовал ненасилие, обстановка на афгано-пакистанской границе накалялась.

Отношения между двумя исламскими государствами стремительно ухудшались. Пакистан задерживал грузы, предназначенные для гильмендского проекта. В июле 1949 г. афганские военные обстреляли своих пакистанских коллег через «линию Дюранда», а самолет ВВС Пакистана в ответ разбомбил приграничную афганскую деревню. 26 июля лойя-джирга в Кабуле отвергла все исторические договоры с англичанами и провозгласила Пуштунистан независимым государством. Параллельно племенное собрание по другую сторону границы объявило главой Пуштунистана своего вождя – Мирзу Али Хана (1897–1960).

В 2000-х гг. американский журнал «Time» сравнил Мирзу Али Хана с Усамой бен Ладеном. Этот известный пуштунский джихадист обитал в Вазиристане – суровом краю на северо-западе Пакистана близ афганской границы. «Томми» рыскали по горам в поисках врага – но всякий раз, когда Мирзу Али Хана загоняли в угол, он прятался в укромных долинах и пещерах.

Сейчас имя Мирзы Али Хана почти забыто, но 100 лет назад все пуштуны знали, что это святой человек, восставший против англичан. Британская армия охотилась за ним в самых отдаленных уголках Вазиристана и Северо-Западной пограничной провинции – там, где спустя много лет союзные войска будут искать Усаму бен Ладена. Тогда – как и сегодня – этот регион представлял собой пороховую бочку, начиненную агрессивными мусульманскими фанатиками.

Мирзу Али Хана прозвали «факиром Ипи» – в честь деревни, где он, по слухам, продемонстрировал сверхъестественные способности – превратил палки в ружья и накормил множество людей несколькими буханками хлеба. Под лозунгом «Ислам в опасности!» его лашкары устраивали засады на британские конвои и нападали на индуистские города. Факир Ипи вел ожесточенную партизанскую войну с «неверными», устраивая массовые казни пленных и разоряя поселения. Англичане держали на границе около 40 тыс. солдат, но у Мирзы Али Хана было в 10 раз больше сторонников. В разгар Второй мировой войны британцы разместили в Вазиристане гарнизон – и не сдвинулись с места, даже когда японцы оккупировали Бирму (1942). Они штрафовали пуштунов, отказавшихся преследовать факира, сжигали дотла мятежные деревни и разрушали дома главарей бунтовщиков – но безрезультатно.

После раздела Индии Мирза Али Хан стал бельмом на глазу пакистанского правительства. Он яростно боролся за независимость Пуштунистана вплоть до самой своей смерти в 1960 г.

В 1950 г. и 1951 г. афганские боевики пересекли «линию Дюранда», чтобы помочь повстанцам Мирзы Али Хана. Исламабад разорвал отношения с Кабулом и приостановил поставки нефти в Афганистан. В ситуацию вмешался СССР. Именно тогда было подписано первое советско-афганское бартерное соглашение (1950), по которому афганцы присылали большевикам шерсть, хлопок и масло. В обмен на это Советский Союз снабжал Афганистан нефтью и газом, построил нефтехранилища и начал разведку полезных ископаемых на севере страны. В Кабуле наконец-то открылось советское торговое представительство. Клан Мусахибан беспокоила индустриализация Средней Азии и эвакуация в этот регион большого количества этнических русских в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). Впрочем, опасения не мешали королевской семье сотрудничать с СССР – тем более что каких-либо реальных альтернатив у нее не было.

В этот же период Дауд стал премьер-министром (1953). Он был пылким пуштунским националистом, а пуштуны являлись опорой афганской монархии. Естественно, из Кабула полились потоки оскорблений в адрес Исламабада. Однако параллельно Дауд попросил у США военную помощь – и, разумеется, получил отказ. С точки зрения Белого дома, «пуштунское дело» угрожало существованию американского союзника – Пакистана. На тот момент Пакистан представлял собой кипящую «сборную солянку» из десятков разрозненных народов – пенджабцев, пуштунов, синдхов, белуджей и пр. Помимо того, новое государство было катастрофически нестабильно и уже раскололось на две части. В 1971 г. Восточный Пакистан стал Бангладеш. На Кашмир претендовала (и до сих пор претендует) Индия. В случае образования Пуштунистана от Пакистана отпочковались бы не только пуштунские территории, но также, вероятно, Синд и Белуджистан. Соответственно, Пакистан, подобно шагреневой коже, уменьшился бы до Пенджаба – вернее, до его пакистанской части, ибо Пенджаб как историческая область был разделен между Пакистаном и Индией.

Но даже если бы крошечный пакистанский Пенджаб выжил, то какой толк был бы Вашингтону от столь незначительного связующего звена между СЕАТО и СЕНТО? Геополитическое уничтожение Пакистана пробило бы невосполнимую брешь в «заборе», которым Запад оградился от СССР – поэтому Штаты не могли бросить Пакистан на произвол судьбы. Пограничный афгано-пакистанский конфликт гноился, как и любая старая болезненная рана, – но Дауд мог даже не надеяться ни на американское оружие, ни на сочувствие США в этой борьбе. Премьер-министру Афганистана надлежало признать «линию Дюранда» и прекратить вмешиваться в дела соседа – но, конечно же, Дауд этого не сделал.

Летом 1961 г. – во время очередного витка конфликта – пакистанский президент Мухаммед Аюб Хан (кстати, пуштун по национальности) закрыл консульство Пакистана в Кабуле. Дауд к тому времени уже восемь лет бился как рыба об лед, – он не мог ни отказаться от идеи Пуштунистана, ни реализовать этот проект. Премьер-министр отреагировал на действие Исламабада невообразимо глупо – закрыл «линию Дюранда» с афганской стороны. Как только пограничники опустили шлагбаумы, международная торговля застопорилась. По обе стороны границы столпились 200 тыс. кочевников, которые не могли следовать своим традиционным маршрутом в соседнюю страну. Прилавки афганских магазинов и базаров опустели. Зарубежные наблюдатели схватились за головы – ведь Афганистан, в отличие от Пакистана, не имел выхода к морю и лишил себя доступа к морским портам. Вопреки собственному мнению, Дауд не давил на Пакистан – с таким же успехом он мог позвонить в Исламабад и сказать: «Дайте мне Пуштунистан, или я задержу дыхание, пока не умру». Пакистанцы улыбались – и ждали.

США не на шутку встревожились и на всякий случай эвакуировали из Афганистана 150 технических советников. Американские дипломаты призвали Дауда к здравомыслию – но тот был непреклонен. Диктаторы не любят признавать свои ошибки. Впрочем, Кремль внял мольбам Кабула и ринулся спасать гибнущую экономику королевства. Ежедневно СССР закупал несколько сотен тонн афганского винограда и транспортировал его по воздуху в Узбекистан. Советский Союз не нуждался в импортных фруктах – их в достатке выращивали в среднеазиатских республиках. По слухам, виноград выбрасывали в Аральское море.

Безумие Дауда длилось 18 месяцев. Экономика Афганистана едва не рухнула. Проблемы не ограничивались товарным дефицитом – в бюджет не поступали таможенные пошлины, коммерческая прибыль от продажи товаров резко снизилась, а торговые потери были огромны. В сочетании с перерасходом средств на девелоперские проекты это привело к бюджетному дефициту и росту инфляции. Денежные резервы, выделенные Кабулу американцами и Советами в рамках десятилетней гонки (1953–1963), просто испарились.

Но хуже всего было то, что ситуация в целом выглядела так, будто Афганистан нарушил принцип нейтралитета и переметнулся в советский лагерь. Семья не собиралась это терпеть. 9 марта 1963 г. Дауд ушел в отставку. Захир-шах поблагодарил кузена за патриотизм и колоссальный вклад в развитие страны – а также объявил, что теперь он самолично займется государственными делами.

Глава 13

«В нашей Бурухтании очень хорошо»

Этот мир – горы, а наши поступки – крики: эхо от нашего крика в горах всегда возвращается к нам.

Мавлана Джалал-ад-Дин Мухаммад Руми

Дауд ушел в отставку добровольно. Казалось бы – какой диктатор откажется от власти, если он контролирует армию, полицию, спецслужбы и разветвленную шпионскую сеть? Премьер-министр мог сопротивляться, и тогда его борьба наверняка вылилась бы в гражданскую войну и ввергла Афганистан в пучину хаоса – но вместо этого Дауд предпочел пощадить свою страну (либо, вероятно, свою семью). Несомненно, его отставка была обусловлена семейными политическими играми и закулисными сделками, она наверняка сопровождалась нажатием на какие-то рычаги, неведомые посторонним, – но Дауд располагал обширным арсеналом. У него все равно был выбор – и он решил уйти.

Через несколько дней случилось другое грандиозное событие – Захир-шах вознамерился ослабить власть клана Мусахибан. Он приказал написать новую конституцию, которая ограничит полномочия Семьи и даст больше власти народу. Все это выглядело очень подозрительно, и афганцы насторожились. В королевской инициативе им мерещилась фальшивая «оттепель» Шаха Махмуда (1949–1952). Ничто не мешало властям повторить трюк десятилетней давности – отменить цензуру и провести выборы, дабы выявить и покарать смутьянов. Стоило новым оппозиционным лидерам выдать себя, как их бы перевешали или выгнали из страны – и все вернулось бы на круги своя.

Но скептики ошибались – король действительно имел в виду то, что сказал. Новый премьер-министр – физик Мухаммед Юсуф, получивший образование в Германии, – в радиообращении к соотечественникам рассказал о более либеральном политическом и экономическом курсе. Далее Юсуф с одобрения падишаха собрал собственный кабинет – и, к всеобщему удивлению, ни один из министров не принадлежал к королевской семье. Двое даже не были пуштунами. В конце мая 1963 г. Кабул восстановил торговые и дипломатические связи с Исламабадом. Официально соглашение так и не было достигнуто, но пограничный спор никогда больше не накалялся до такой степени.

Реформы продолжались. Политических заключенных амнистировали. Члены клана Чархи, выросшие в тюрьме, вышли на свободу. Многие из них впервые за 10 лет увидели солнце. Историк Мир Гулям Мухаммед Губар вернулся из ссылки и занял прежнюю должность в Кабульском университете. Юсуф распорядился гуманизировать пенитенциарную систему – важный шаг, учитывая, что полиция обычно выбивала из узников признательные показания под пытками. Все эти перемены сулили стране яркую и бурную политическую жизнь, которая в конечном счете и похоронила афганскую монархию.

Весной 1963 г. Юсуф сформировал комитет для разработки новой конституции. В консультативный совет при комитете вошли феминистки Кубра Нурзай, Масума Эсмати-Вардак и Шафика Зия (позже она стала министром без портфеля, то есть участвовала в заседаниях правительства и принятии государственных решений, но не руководила конкретным ведомством). В сентябре 1964 г. проект Основного закона был вынесен на рассмотрение лойя-джирги (процесс подробно освещало «Радио Кабул»). Среди 452 делегатов насчитывалось четыре женщины, но их присутствие объяснялось либеральной политической модой. Прочие делегаты представляли «настоящий Афганистан» во всем его этническом, конфессиональном и социальном многообразии – большинство из них не умело читать и писать. Тем не менее двухнедельная дискуссия стала образцом серьезных и разумных дебатов. Неграмотные участники оказались красноречивыми ораторами, поднаторевшими в публичных выступлениях на своих местных советах и племенных джиргах.

Лойя-джирга разрешила множество спорных вопросов. Например, отныне слово «афганец» официально использовалось для обозначения всех королевских подданных, а не только пуштунов. Муллы требовали установить шариат – но разработчики конституции предусмотрительно указали, что шариат является законом по умолчанию, и иные правовые нормы не будут ему противоречить. Благодаря такой уловке удалось закрепить светские положения (в том числе о светской и независимой судебной системе). К тому же делегаты начали громко жаловаться на корыстолюбие и невежество провинциальных казиев (шариатских судей) – и возражения мулл утонули в возмущенном гуле общего собрания. Кроме того, лойя-джирга добавила в конституцию запрет на открытую политическую деятельность членов клана Мусахибан (камень в огород Дауда, возвращения которого все боялись) и запрет на принудительное переселение афганцев (народная память об эпохе Абдур-Рахмана была еще жива).

Основной закон гарантировал равные права всем – мужчинам, женщинам и даже немусульманам. Конституция провозгласила двухпалатный парламент – шуру (араб.  – совет, консультация)[126], который ограничивал власть падишаха. Полномочия депутатов сводились к тому, чтобы одобрять либо отклонять министерские законопроекты и кандидатуры министров, предложенных королем. Но посланники народа решали хоть что-то – и афганцев это шокировало.

Конечно, в 1964 г. в Афганистане не наступила эпоха парламентарной монархии, и Захир-шах не превратился из реального правителя в церемониальную фигуру. Конституционные положения в целом носили декларативный характер, и государство не могло обеспечить их реализацию. Подавляющее большинство афганцев проигнорировало выборы – крестьяне и пастухи не понимали, зачем это нужно. Но даже их поразила статья 24 Основного закона – в ней говорилось, что члены королевской семьи не могут занимать посты премьер-министра, министров, членов парламента, членов Верховного суда, а также участвовать в политических партиях. Эта норма, в отличие от прочих, соблюдалась неукоснительно.

Когда вообще в истории случалось нечто подобное? Североамериканские колонии восемь лет воевали с метрополией за независимость – и британский король Георг III, пребывавший за океаном, не хотел выпускать колонистов из своих когтей. Франция из абсолютной монархии стала республикой – но для этого понадобилась кровавая революция с периодами диктатуры и массового террора. В Афганистане же изменения произошли в мгновение ока – по инициативе правящего клана. Кабул замер в ожидании трагедии – например дворцового переворота в пользу Дауда – но напрасно. Дауд вел тихую жизнь пенсионера, ничего не предпринимал и не делал никаких публичных заявлений.

Между тем в Афганистане дела шли своим чередом. Новый кабинет министров приступил к работе. Либеральные интеллектуалы опять начали издавать газеты, и никто их не закрыл. Импортные товары хлынули в страну через пакистанскую границу – и базары были завалены диковинками со всего мира: французскими духами, швейцарскими часами, немецкими фотоаппаратами, английскими велосипедами. Помимо привычных для афганцев чая, риса, специй и прочих региональных продуктов, полки кабульских магазинов ломились от заморских деликатесов: шоколада из Бельгии, макарон из Италии, солонины из Родезии, консервированных сардин из Норвегии… С дипломатической точки зрения «бархатная революция» 1963 г. вернула Афганистан в центр противостояния между коммунистами и капиталистами – и теперь страна снова была готова флиртовать с обоими блоками и принимать от них подарки.

Подарки не заставили себя ждать. Немцы построили кампус Кабульского университета. В столице множились высотные здания – банк, международные отели, пара универмагов. Участники «холодной войны» преподнесли афганским городам парки современных автобусов. Но, конечно, больше всего внимания, денег и различных благ доставалось Кабулу. На северо-востоке столицы вырос Макруян[127] – район советских пятиэтажных панельных домов, которые виделись афганцам невероятно комфортабельными. Его название произошло от слова «микрорайон». Макруян был задуман как своеобразная «витрина социализма» – и, вопреки наименованию, являлся достаточно большим районом с центральной площадью, парком, скверами, клубами, магазинами, детскими площадками и Домом культуры. Эта часть Кабула до сих пор выглядит как любой город на просторах СНГ – за тем исключением, что местные жители переделали клубы и ДК в мечети, и сегодня над «хрущевками» возвышаются минареты.

Кабул преображался на глазах. В город больше не заходили ослы и верблюжьи караваны – их сменили грузовики и легковые автомобили. Гигантские гидроэлектростанции производили электричество для главного города Афганистана, озаряя его дворцы бракосочетания, концертные залы, кинотеатры, художественные галереи и рестораны в западном стиле, выросшие на центральных улицах. Повсеместно открывались книжные и музыкальные магазины, кофейни и кондитерские, чайханы и шашлычные. По выходным представители технократии – нового среднего класса – отправлялись в увеселительные заведения, а в погожие дни они ездили в курортный городок Пагман или на Каргское водохранилище, где купались, катались на лодках и отдыхали в кафе с живописным видом.

Празднование Дня независимости в конце лета давно являлось самым массовым публичным мероприятием в стране, но теперь оно стало еще великолепнее. Правительство украшало и иллюминировало кварталы вокруг базарной площади, где проходили основные торжества. На фестивале устраивали игру в бузкаши (перс.  – перетягивание козла) – древний среднеазиатский вид спорта, напоминающий поло на лошадях. Это суровое состязание, где вместо мяча используют обезглавленную козлиную тушу. Цель каждого всадника – завладеть ей и доскакать до финиша. В старину матчи были очень травмоопасными и наездники действовали по принципу «один против всех», но в просвещенном Афганистане игроков разбили на команды и ввели ряд ограничений[128]. Конники по-прежнему налетали друг на друга и пытались схватить козлиную тушу под улюлюканье толпы – но уже в соответствии с определенными правилами.

Впрочем, были и другие, более спокойные развлечения. Над Шорским базаром запускали многочасовые фейерверки – и афганцы завороженно смотрели в ночное небо, где распускались огненные цветы. В чайных садах играли музыканты, и люди бесплатно слушали известных певцов – например, поп-звезду Ахмада Захира (1946–1979). Его окрестили «восточным соловьем» и «афганским Элвисом Пресли» – за чарующий голос, бакенбарды и тягу к рубашкам с широкими воротниками. Отец Ахмада, Абдул-Захир, в разные годы занимал с десяток должностей – от директора муниципальной больницы до личного врача падишаха и министра здравоохранения. В период афгано-пакистанского кризиса он был послом в Исламабаде, а затем – председателем комиссии по подготовке проекта конституции 1964 г., но пиком карьеры Абдул-Захира стал пост премьер-министра (1971–1972). Пока отец решал вопросы национального масштаба, сын (выпускник «Хабибии») пел о любви – и афганские девушки визжали от восторга. В качестве текстов для своих песен Ахмад Захир нередко брал стихи, написанные классическими персидскими поэтами сотни лет назад[129], а пластинки «афганского Элвиса» выпускал британский лейбл «EMI».

Ахмад Захир считается автором знаменитой композиции «El Bimbo», которую впоследствии исполнили десятки музыкантов – от оркестра Поля Мориа до Аркадия Северного. На альбоме Захира «Lylee» (1971) она называлась «Tanha Shodam Tanha» («Один, совсем один»). В 1984 г. эта мелодия обрела вторую жизнь благодаря американской комедии «Полицейская академия» – в частности, сцене в гей-баре «Голубая устрица».

Характерным признаком «холодной войны» были выставки, где конкурирующие государства демонстрировали свои научные и промышленные достижения. Павильоны были установлены и в Кабуле. Афганцы с трепетом разглядывали чудеса, сделанные в США, СССР, Франции, Чехословакии, Польше, – мотоциклы и радиоприемники, магнитофоны и взбиватели для яиц, модную одежду и обувь. В театрах и на концертных площадках выступали джаз-бэнд Дюка Эллингтона, солисты китайской оперы и артисты Московского цирка. Каждый коллектив манил афганцев в соревновании «холодной войны». Развитие инфраструктуры по-прежнему спонсировалось из-за рубежа. На закате 1960-х гг. путешественник мог проехать Афганистан за день – от пакистанской до советской границы через Кабул и тоннель Саланг.

Население Кабула пополнилось множеством иностранцев. Русские и другие выходцы из стран Восточного блока жили бок о бок с афганцами и закупались на базарах. Американцы и граждане западноевропейских государств, подобно британцам XIX в., держались обособленно и предпочитали магазины с товарами, импортированными из их стран. Однако к середине 1960-х гг. Афганистан наводнили волонтеры из Корпуса мира[130]. Они добирались до самых глухих деревень и помогали тамошним крестьянам собирать урожай, ухаживать за больными и заботиться о детях. Эти юноши и девушки не обладали особыми профессиональными знаниями и навыками – но зато сверкали белозубыми улыбками, показывая афганцам «истинно американское» дружелюбие.

Мир захлестнула «революция шестидесятых», и в Афганистан потянулись хиппи. Они отправлялись из Европы и США в Иран, оттуда – в Кабул (через Герат и Кандагар), а затем – в Индию, к «местам просветления». Туристы обнаружили в Афганистане хороший гашиш. Когда страна была включена в «тропу хиппи», местные жители увидели в этом источник заработка. Хиппи не хотели курить гашиш в аутентичной афганской атмосфере. Этот легальный наркотик имел дурную репутацию – его употребляли представители низших слоев общества: поденщики, водители грузовиков, кочевники и маргиналы. Вестернизированная элита пила, хотя – или, вероятно, потому что – алкоголь был запрещен исламом. Предприимчивые дельцы поняли, что главное для хиппи – романтическая мечта и безопасная экзотика. В крупных городах возникли клубы, где европейцы и американцы могли «расширить сознание». Охрана отсеивала сброд, дабы никто не мешал гостям насладиться «прекрасным Востоком». Наравне с хиппи в наркоклубы могли попасть только респектабельные афганцы с деньгами и связями – и эти, по сути, притоны превратились в модные богемные заведения.

К концу 1960-х гг. социальная ткань городов (особенно Кабула) существенно изменилась. Школьники и школьницы, которые вместе сидели за партами, начали встречаться. Они не приглашали друг друга на свидания – так еще не было принято – но намекали, где можно встретиться у всех на виду. Городская молодежь переживала «конфетно-букетный период». Влюбленные ходили в кино и ели мороженое – но для страны, где любые добрачные и внебрачные отношения между мужчиной и женщиной испокон веков запрещались, даже невинные развлечения были настоящей сексуальной революцией. Традиционные договорные браки сменились браками по любви, которые заключались в загсах, а не в мечетях, – и на свадьбах встречались десятки (если не сотни) незнакомых людей – семьи жениха и невесты. Семейный союз уже воспринимался как личный выбор, а не как семейное дело, когда родители все решали за своих детей.

Большинство студенток обучалось на педагогическом и медицинском факультетах Кабульского университета, поэтому количество женщин-врачей и учителей резко увеличилось. Столичные модницы дефилировали по улицам в блузках с глубоким декольте. То тут, то там появлялись ночные клубы, где подавали пиво и виски – и не только для иностранцев. Афганцы пили и не скрывали этого. Эксцентричный итальянский инженер из Каяки, сеньор Корриега, перебрался в Кабул и разливал вино собственной марки.

Запад безоговорочно победил на афганском культурном фронте. Рок-н-ролл, джинсы, мини-юбки – все это было в Кабуле. Впрочем, в политическом и экономическом плане капиталистический лагерь терпел поражение. Гильмендский проект, задуманный как грандиозная реклама США, обернулся сплошным разочарованием. Зарубежные специалисты не провели адекватные исследования до начала строительства. Почва засолилась, и на орошаемой земле ничего не росло, кроме сорняков. Кроме того, никто не изучил социальные последствия проекта. По воспоминаниям американского антрополога Луи Дюпре (1925–1989), крестьяне, жившие всего в 30 км от плотины Аргандаб, даже не подозревали о ее существовании. Историк Тамим Ансари рассказывает, что как-то раз его отец поехал по делам в селения, расположенные вниз по течению от дамбы Каяки. Жители одной деревни справились у него о здоровье эмира Амануллы. Со дня свержения Амануллы минуло более 30 лет, но крестьяне не получали новостей и ничего не знали ни о событиях в столице, ни о плотине. Им было известно лишь то, что река перестала вести себя привычным образом – вода регулярно затапливала поля, и старые каналы, прорытые еще до Абдур-Рахмана, не справлялись с этим наваждением. Земледельцы голодали и бедствовали. Более того – загадочные перемены с водой разрушали традиции управления водными ресурсами. Селяне обратились к мирабу – уважаемому человеку, ведавшему ирригационной системой, и тот предложил прокопать новые каналы. Разумеется, это не помогло. Ханы, сардары и малики не знали, что делать. Эрозия авторитета локальной элиты грозила беспорядками и переделом власти в вилаятах.

Образцово-показательные города не работали. Правительство населило их членами разных этнических групп, которые грызлись между собой по любому пустяку. Устав от скандалов, кочевники покидали дома и возвращались к прежнему образу жизни. Многих крестьян согнали с земельных участков и отдали их угодья под экспериментальные фермы. Позже они захотели вернуться – но власти не разрешали. Вопреки ожиданиям, в долине Гильменд множились не урожаи, а конфликты и обиды.

Грандиозное строительство кандагарского аэропорта завершилось пшиком. Аэропорт был возведен для винтовых самолетов, но они устарели, и их сменили самолеты реактивные. К тому же топливные насосы в аэропорту не работали должным образом, и междугородние авиакомпании не выбрали его в качестве заправочной станции. С тех пор в пустыне под Кандагаром сиротливо стояло здание – огромное, современное и пустое.

Конечно, были и успешные проекты – но они затронули крупные города. В паре десятков километров от Кабула, Герата, Джелалабада, Газни, Мазари-Шарифа лежали деревни, где люди никогда не видели электрическую лампочку и не слышали термин «холодная война». Они узнавали о модернизации от односельчан, которые иногда выбирались за пределы деревни, а потом рассказывали о чудовищном разврате, царящем в столице. Естественно, подобные рассказы вызывали глухое неодобрение. Так рождались, например, мифы о голых женщинах, нахально разгуливающих по центру Кабула, – ведь для крестьянина девушка без чадры действительно была голой. Старый Афганистан, уцелевший под ударами Абдур-Рахмана и свергнувший Амануллу, по-прежнему жил – однако он был как никогда оторван от нового Афганистана.

Тем временем в страну возвращались сотни афганцев, окончивших учебу за рубежом. Одни – выпускники западных вузов – заступали на государственную гражданскую службу; вторые – прошедшие военную подготовку в странах соцлагеря – пополняли ряды армии. Юноши проникались коммунистической доктриной и через ее призму воспринимали родину и собственную жизнь. Согласно марксистскому учению, Афганистан являлся феодальным государством. Преподаватели внушали курсантам, что они – просвещенный авангард афганского общества, свободный от диких религиозных предрассудков и прочей чепухи, и что им суждено построить рай на земле для рабочих и крестьян. Военные делились этими идеями с друзьями и сверстниками – студентами Кабульского университета, а выпускники подхватывали их и несли в отдаленные вилаяты, куда многих отправляли работать по распределению. Офицеров тоже рассеивали по всей стране. Таким образом коммунистические идеи просачивались в тонкую прослойку провинциальной интеллигенции. Кабульские интеллектуалы организовывали группы по 10–12 человек для изучения марксизма-ленинизма. Подобных групп насчитывалось лишь несколько десятков – но они все же были.

1 января 1965 г. 30 членов марксистских кружков собрались в квартире журналиста Нура Мохаммада Тараки, который прославился в СССР поучительными литературными произведениями о тяжкой доле афганских тружеников. Тараки родился в бедной семье гильзайских пуштунов, но сумел выбиться в люди и даже какое-то время работал пресс-секретарем и переводчиком посольства Афганистана в США. Согласно партийной легенде, в 1953 г. – после назначения Дауда премьер-министром – Тараки на пресс-конференции в Нью-Йорке заявил, что порядки в Афганистане «угнетательские и автократические» – и что они «не изменятся в результате замены одного родственника короля на другого». По неизвестной причине свирепый Дауд не отозвал его и не засадил в тюрьму. Афганский историк и социолог Мухаммед Хасан Какар разговаривал с Тараки и охарактеризовал его не как коммуниста, а как «недовольного левого» (англ. discontented leftist) – но вскоре тот сделался страстным оппозиционером и с 1963 г. посвятил себя подпольной деятельности. Метаморфоза, произошедшая с Тараки, совершенно случайно совпала с началом реформ Захир-шаха. Помимо того, произведения Тараки публиковались на русском языке, и в СССР его провозгласили «афганским Максимом Горьким».

В январе 1965 г. Тараки было 47 лет, а почти все товарищи, собравшиеся у него дома, являлись недавними выпускниками Кабульского университета. Журналист считался главным среди них – ведь в Афганистане возраст имеет важное значение. Лишь один человек относился к Тараки скептически – 35-летний Бабрак Кармаль. Его предки перебрались в Кабул из индийского Кашмира, когда эта область принадлежала Дурранийской империи. Кармаль снискал славу в кругах столичных диссидентов, ибо в юности организовал ряд антиправительственных митингов и получил «престижный» четырехлетний тюремный срок. Именно сокамерники познакомили его с марксизмом. После освобождения Кармаль вернулся в университет и получил диплом юриста, однако студенты уважали его как неистового борца, пострадавшего за правду. Даже разменяв четвертый десяток, Кармаль сохранил связь с левыми студенческими активистами.

Близкой подругой и, предположительно, любовницей Кармаля была феминистка Анахита Ратебзад (1931–2014). Ее отец, писатель Ахмад Ратебхан, принадлежал к числу младоафганцев и после падения режима Амануллы бежал в Иран, бросив супругу с детьми. Анахита выросла без него.

Сохранилась любопытная история о том, как Ратебзад поняла, чем будет заниматься до конца жизни. В детстве она проводила лето в дядином загородном доме и играла с милыми белоснежными козочками. Идиллия прервалась осенью, когда начался учебный год и девочку отвезли в Кабул.

Пасторальная история превратилась в апокрифическую легенду спустя год. Придя из школы, Анахита застала в гостях дядю и спросила, как поживают ее любимицы. Дядя рассмеялся и ответил, что одна коза как раз в гостиной. Девочка побежала туда – но ее постигло горькое разочарование: вместо козы в комнате сидела тетя, дядина жена. Анахита рассердилась и закричала: «Моя тетя – не коза! Женщины – не козы!» Ее успокаивали и говорили, что дядя пошутил, – но потрясение оказалось слишком велико. «С этого дня я решила посвятить свою жизнь борьбе, доказать, что афганская женщина – гораздо больше того слова, которым может наградить ее самодовольный супруг», – вспоминала Ратебзад.

Итак, 30 единомышленников решили основать марксистско-ленинскую политическую партию для участия в грядущих парламентских выборах. Так родилась Народно-демократическая партия Афганистана (НДПА). По иронии судьбы оказалось, что гости Тараки представляли будущий состав НДПА. Половина из них происходила из пуштунских деревень – это были мальчики, которые по тем или иным причинам переместились из старого Афганистана в новый. Остальные являлись отпрысками привилегированных городских семей. Тараки олицетворял первую группу: его отец был пастухом и мелким контрабандистом, а недавние предки – кочевниками. Бабрак Кармаль олицетворял вторую группу: его отец-генерал дружил с Даудом (что, впрочем, не помешало премьер-министру отправить сына приятеля за решетку).

По итогам голосования четыре члена группы Кармаля, включая Анахиту Ратебзад, получили места в шуре. Отныне НДПА имела представительство в главном законодательном органе страны. Впрочем, законотворческая деятельность таила в себе немало сюрпризов – например, на первом же заседании Ратебзад избили, и она угодила в больницу. Все началось с того, что студенты, столпившиеся в зрительской галерее, учинили один из тех демаршей, которые создают дурную репутацию студенческим активистам. Среди депутатов преобладали феодалы и представители сельской знати – и студенты освистали их за то, что парламентарии были недостаточно демократичными. Кроме того, протестующие потребовали отставки премьер-министра Мухаммеда Юсуфа и роспуска правительства, утвержденного Захир-шахом годом ранее. Бабрак Кармаль произнес пламенную речь о страданиях простых людей. Как только он сел, крики возобновились с удвоенной силой. Затем началась драка, и заседание было отложено.

Студенты изо дня в день срывали парламентские слушания, пока наконец охрана не вышвырнула их вон. Шумные митинги продолжались на улицах – и к ним присоединялись все новые и новые участники. 25 октября 1965 г. какой-то начальник велел разогнать толпу, полицейские начали стрелять – и убили двух студентов и одного праздного зеваку[131]. Казалось, что в стране, где насилие – практически норма жизни, еще три жертвы отстанутся незамеченными, – но этот день вошел в историю Афганистана.

Демонстрации вылились в забастовку. Кабульский университет закрылся. Студенты подали петицию ректору, требуя, чтобы чиновник, приказавший расстрелять их товарищей, был найден и наказан. В противном случае они пригрозили не появляться на парах до конца учебного года. К тому моменту Юсуф вынужденно покинул пост главы кабинета, и новый премьер-министр Мохаммад Хашим Майвандваль пообещал во всем разобраться. В конце концов из университета уволили какого-то преподавателя – и на этом расследование завершилось. Сплетники твердили, что роковое распоряжение отдал двоюродный брат и зять короля – генерал Абдул Вали, командующий кабульским гарнизоном; если это так, то неудивительно, что следствие зашло в тупик. Некоторые обвиняли министра внутренних дел Абдула Кайима. По сей день неизвестно, кто приказал расстрелять демонстрацию, – и, по правде говоря, это не имеет значения. Кабул образца 1965 г. представлял собой пороховую бочку, и что-то непременно должно было случиться. Октябрьская трагедия всего лишь разожгла тлеющие угли.

Главную роль в волнениях играли студенты. Их влияние на политику проявилось еще в годы «афганской весны» Шаха Махмуда – и теперь резко усилилось. Строительство кампуса и общежитий Кабульского университета, американское и советское финансирование, поездки за рубеж – все эти факторы привели к тому, что новые идеи распространялись среди столичной молодежи со скоростью степного пожара. Раньше в университет поступали дети богачей, уверенные в завтрашнем дне, – однако потом в вузы стали зачислять выходцев из среднего и низшего класса. Почти никто из них не имел связей, нужных для успешной карьеры, и далеко не все обладали выдающимися способностями. К тому же студенты разочаровались в устаревшем и громоздком бюрократическом аппарате, где им предстояло служить. В Афганистане отсутствовал развитый частный сектор – поэтому выпускники не могли толком заняться коммерцией (если, конечно, не понимать под ней торговлю баранами из отцовской отары или овощами с родительского огорода). Молодые люди так или иначе порвали с консервативным миром предков – но не могли вписаться в «дивный новый мир» афганского либерализма. Они висели на подножке трамвая, мчащегося в светлое будущее, и в любой момент рисковали упасть на рельсы. Политика стала для них единственным способом заявить о себе и исправить то, что они считали социальной несправедливостью. Параллельно эти студенты демонстрировали замечательное отношение к учебе, шантажируя ректора и угрожая не посещать занятия.

Кабульский университет из вуза мутировал в политическую площадку. В период с 1965 г. по 1973 г. он каждый год не работал по несколько месяцев. Студенты протестовали по любому поводу – в знак солидарности с пролетариатом, в поддержку забастовок на заводах и фабриках, против кровавого режима (благодаря которому они окончили школу и перебрались в Кабул из своих кишлаков), ради освобождения политзаключенных, во имя благополучия крестьян (которые, как обычно, понятия не имели, что творится в столице) либо в попытке устранить конкурентов (например, в 1970 г. на выборах в студенческий совет победили исламисты, после чего Кабульский университет закрылся на полгода). Аудитории пустовали – все, что называется, «ушли на баррикады». Митинги сопровождались драками и массовыми беспорядками, иногда активисты погибали в давке, от поножовщины и полицейских пуль – но это никого не останавливало.

Сегодня словосочетание «студенческий активист», как правило, означает «левый» или по крайней мере «либеральный». Однако в Кабуле эти термины не были синонимами: многие активисты являлись исламистами. Их воодушевляли и направляли профессора теологического факультета – декан Гулям Мухаммед Ниязи (1932–1978), Бурхануддин Раббани (1940–2011) и Абдул Расул Сайяф (род. 1946). Оба получили образование в знаменитом исламском университете Аль-Азхар (Каир). Если военные привезли коммунистические идеи из СССР, то студенты-богословы привезли идеи «Братьев-мусульман»* из Египта. Их целью было создание исламского государства, очищенного от чужеродных культурных элементов и управляемого на основе шариата. Среди учеников Раббани и Сайяфа выделялись двое – таджик Ахмад Шах Масуд и пуштун Гульбеддин Хекматияр. Последний выглядел особенно грозно. По слухам, Хекматияр поначалу был коммунистом и состоял в НДПА, но затем ударился в другую крайность. Его соратники храбро протестовали против социальных изменений, обливая кислотой студенток, не носящих чадру.

Иными словами, студенческие активисты были изначально поляризованы. Более того – ни у одной организации не имелось единого руководства. Объединения правых и левых раскололись на множество фракций, отражающих этнические, племенные и личные конфликты; даже осколки дробились. Этот процесс напоминал неконтролируемое деление клеток. В 1967 г. Тараки и Кармаль поссорились – и НДПА развалилась на две части, в каждой из которых насчитывалось чуть более десятка членов[132]. Обе фракции издавали газету, в которой яростно ругали монархию и друг друга. Детища Тараки назывались «Хальк» (перс.  – народ); эту радикальную марксистско-ленинскую группировку поддерживали сельские пуштуны, ибо Тараки ратовал за Пуштунистан. Кармаль руководил газетой и фракцией «Парчам» (перс.  – знамя) – умеренной организацией, ориентированной на средний класс, городские элиты и технократию (ее в шутку величали «королевской коммунистической партией Афганистана»)[133].

Несмотря на мизерное количество участников, от «Хальк» и «Парчам» отделились еще более мелкие группы, сформированные исключительно по этническому и региональному признаку, – таджикская и панджшерская[134]. Вообще афганские партии вырастали как грибы после дождя, – появилась даже маоистская прокитайская партия, возглавляемая семьей Махмуди; она организовывала забастовки на кабульских фабриках, где работали преимущественно хазарейцы. Собственной партией обзавелся и Мохаммад Хашим Майвандваль – его «Партия прогрессивной демократии» выступала за социализм, который, по словам премьер-министра, «можно построить и в условиях монархии».

Исламисты не остались в стороне от этого броуновского движения. Преподаватели факультета теологии Кабульского университета учредили «Исламское общество Афганистана»[135]. «ИОА» не интересовалось пуштунским национализмом и не прибегало к помощи полуграмотных деревенских мулл. Подобно НДПА, оно вскоре разделилось на две части. Таджикские лидеры Бурхануддин Раббани и Ахмад Шах Масуд осуждали революционную активность, предпочитая медленную исламизацию армии и чиновничества, а пуштун Гульбеддин Хекматияр призывал к народному восстанию.

В этой суматохе все забыли о Дауде – который отошел от дел только для тех, кто в это поверил. За маской безобидного пенсионера скрывался хищник, выжидающий своего часа. В течение десятилетия «новой демократии» (1963–1973) кузен падишаха приглашал в свой дом тщательно отобранных левых и подолгу беседовал с ними. Будучи силовиком, Дауд искал союзников среди офицеров, принадлежавших к «Парчам». Постепенно они сплотились вокруг Дауда – ведь именно он отправил их на учебу в СССР.

К концу 1960-х гг. жизнь в Кабуле била ключом. Хиппи наводнили город, на улицах гремела музыка, из наркоклубов струился дым подозрительного происхождения. Студенты митиговали уже постоянно – Кабульский университет, лицеи и колледжи закрывались, если преподаватели, например, ставили плохие оценки. Пролетарии требовали повышения зарплаты и сокращения рабочего дня. Лето 1968 г. ознаменовалось 15 масштабными студенческими и 25 фабричными забастовками. Офицеры в казармах бормотали о революции, исламисты в мечетях кричали об апокалипсисе, деревни и стойбища кочевников грохотали сами по себе. Энергия Кабула ошеломляла приезжих, но за буйным весельем таились большие неприятности. Мусульманская реакция нарастала. Если марксизм-ленинизм не встретил особого сочувствия у крестьян, то исламизм, напротив, вызвал бурный отклик. В 1970 г. антирелигиозное стихотворение, опубликованное в газете, спровоцировало в Кабуле и провинциях беспорядки, которые подавляла армия. В том же году нескольких мусульманских радикалов упрятали за решетку после того, как жительницы столицы провели пятитысячную демонстрацию против Хекматияра и его приспешников, нападавших на непокрытых женщин.

К началу 1970-х гг. правительство столкнулось с дефицитом бюджета. Доходы от налогов на землю и скот упали, потому что в парламенте заседали малики, сардары и племенные вожди, лоббировавшие такие изменения. Река зарубежных инвестиций, питавшая Афганистан, начала пересыхать. К тому же иностранцы создали мощную инфраструктуру, но для ее обслуживания Кабулу не хватало технических и финансовых ресурсов. К стыду просвещенных афганцев, их государство по-прежнему ничего не производило и замыкало международные рейтинги в сфере образования и здравоохранения. Афганистан напоминал дистрофика, заваленного подарками, – и его колени дрожали под их тяжестью.

Последней каплей стал голод 1969–1972 гг., вызванный сильнейшей в афганской истории засухой. Отчаявшиеся люди хлынули в Иран и Пакистан. Американцы прислали пшеницу, но бесценный груз разворовали чиновники. Жалкие крохи начали распределять по провинциям, однако было уже поздно. Погибли от 60 тыс. до 100 тыс. человек, от бескормицы пали отары овец, десятки тысяч крестьян запутались в долгах и заложили землю кредиторам – но не сумели ее выкупить и лишились всего, чем владели. Тегеран, Исламабад и ООН отправляли в Кабул продовольствие, медикаменты и одежду, однако припасы даже не пытались доставить по бездорожью в глухие деревни. За дело взялись сотрудники ЮНИСЕФ – им удалось спасти тысячи жизней, хотя гуманитарные караваны часто грабили, а местные ханы и феодалы не пускали кафиров в свои владения, дабы не подрывать собственный авторитет. Правительство не смогло мобилизоваться и организовать эффективную помощь во многом потому, что незрелая государственная система попросту не выдерживала такой нагрузки. Афганистану аукнулись все проигнорированные конституционные положения. В частности, падишах по совету генерала Абдула Вали отказался подписать закон о политических партиях, предусмотренный конституцией 1964 г. Помимо того, муниципальные и региональные выборы, требуемые Основным законом, не состоялись. Фактически шура являлась единственным представительным органом в стране, но ее оккупировала локальная элита, продвигавшая свои корыстные интересы.

В 1973 г. советские зрители увидели новую кинокомедию «Неисправимый лгун». Главный герой по фамилии Тютюрин (Георгий Вицин) находит золотой портсигар и возвращает его владельцу – наследному принцу восточной страны Бурухтании, Бурухтану Второму Второму (в исполнении Владимира Этуша). Благодарный принц устраивает обед в честь Тютюрина, а переводчик (Борис Сичкин) исполняет песню «В нашей Бурухтании очень хорошо». За Бурухтаном Вторым Вторым легко угадывался Захир-шах, который часто приезжал в СССР с официальными и неофициальными визитами, а за Бурухтанией – Афганистан. По иронии судьбы, афганская монархия рухнула в год выхода фильма.

К тому времени ситуация в стране была катастрофической. Уровень жизни снизился, Кабул волновался, а острый кризис уничтожал слабую, дотационную афганскую экономику. На фоне всех этих несчастий король уехал отдыхать в Италию. 17 июля 1973 г. Дауд осуществил государственный переворот – почти бескровный (погибли только четверо полицейских и экипаж танка, упавшего в реку Кабул). Несколько сотен солдат под командованием офицеров, обученных в СССР, просто захватили ключевые позиции в Кабуле. После недолгих раздумий падишах отрекся от престола. Вероятно, его низложение было обговорено заранее – Семья боялась анархии и гражданской войны. Опальный монарх остался жить на вилле в окрестностях Рима, а из Кабула ему выслали деньги и имущество – в частности один из «роллс-ройсов». Мухаммед Дауд-хан провозгласил Афганистан республикой, а себя – первым президентом. Конечно, настоящие президенты не назначают сами себя, но в 1970-х гг. слово «президент» звучало куда более прогрессивно, нежели «король».

Глава 14

Конец династии

Овец убивает барс, а мясо их ест шакал.

Пуштунская пословица

Переворот 1973 г. представлял собой очередную смену государя в династии Дуррани и не являлся политической революцией. Но на практике пятилетнее правление Дауда вызвало к жизни революционные силы – и, какими бы ни были королевские намерения президента, эти силы стремились преобразить Афганистан.

Дауд планировал переворот около года совместно как с умеренными, так и с левыми оппозиционерами. Афганцы приветствовали новый режим. Военные были благодарны президенту за советское оружие, деньги и обучение, которые они получили, когда Дауд был премьер-министром падишаха. Пуштунские националисты знали, что Дауд поддерживает Пуштунистан, и надеялись на аннулирование или хотя бы пересмотр «линии Дюранда». Реформаторы помнили, как королевский кузен спорил с муллами и добился отмены обязательного ношения чадры. Крестьяне остались равнодушны к происходящему – для них новоиспеченный глава государства являлся членом клана Мусахибан и потомком Дост Мухаммеда, а значит, ничего не изменилось. Но больше всех радовались активисты НДПА – они помогли Дауду захватить власть и теперь предвкушали щедрую награду.

Не будучи коммунистом, Дауд опирался на офицеров из фракции «Парчам». Парчамисты во главе с Бабраком Кармалем сыграли важную роль в перевороте и рассчитывали извлечь из него серьезные политические выгоды. В первые месяцы республики несколько членов «Парчам» удостоились высших правительственных должностей, другие были назначены на менее значимые посты. Впрочем, Дауд оказался не таким податливым, как ожидали коммунисты. Ощутив свою силу, он начал подрывать позиции левых, понижая их по карьерной лестнице и высылая на работу в вилаяты либо за рубеж на дипломатическую службу. Офицеров-парчамистов отправили в провинциальные гарнизоны, а ключевые позиции в госаппарате заняли консерваторы и убежденные антикоммунисты, лично преданные президенту. Один из лидеров переворота, заместитель командующего ВВС, генерал Абдул Кадир Дагарваль, стал начальником армейской скотобойни. Вскоре президент убрал из кабинета трех министров, признанных неэффективными, и отклонил предложение «Халька», желавшего внедрить в правительство собственные кадры.

НДПА разочаровалась в Дауде, но тот планомерно расчищал для себя пространство. В сентябре 1973 г. экс-премьер Мохаммад Хашим Майвандваль был обвинен в заговоре и арестован вместе с 44 другими политиками и военными. Спустя месяц он умер в тюрьме, судя по всему, не выдержав пыток, – но министерством внутренних дел еще заправляли парчамисты, и для сторонних наблюдателей ситуация выглядела так, будто НДПА ликвидировала потенциального соперника – довольно популярного в столице Майвандваля.

В обращении к нации 23 августа 1973 г. Дауд указал на отсутствие экономического прогресса в течение предыдущего десятилетия. К марту следующего года он разработал масштабную программу индустриализации, развития торговли, стабилизации цен и стимулирования афганского производства. Подобно лидерам прочих стран третьего мира, президент выступал за централизованную экономику, выстроенную вокруг крупных промышленных проектов. Это подразумевало очередную волну зарубежных инвестиций – и их наиболее вероятным источником был СССР при эпизодическом участии Штатов. Дауд продолжал разглагольствовать о вечной советско-афганской дружбе, но параллельно налаживал отношения с региональными союзниками США. Он встретился с пакистанским премьер-министром Зульфикаром Али Бхутто и иранским шахом Мохаммедом Резой Пехлеви. Тройка лидеров обсудила создание регионального торгового союза, строительство международной железной дороги и пакт о коллективной безопасности. В 1974 г. Кабул заключил с Тегераном беспрецедентное 10-летнее соглашение об экономической помощи в размере $2 млрд. Также Дауд изучал перспективы финансирования со стороны разбогатевших нефтяных монархий – Саудовской Аравии, Ирака и Кувейта, где тысячи афганцев работали на стройках.

В 1977 г. у Афганистана появилась новая – уже четвертая – конституция, которая закрепила однопартийную систему с правящей Национально-революционной партией, учрежденной Даудом. Все остальные политические организации, включая НДПА, были вне закона. Тем самым президент выбил почву из-под ног не только левых, но и правых. Пока коммунисты негодовали, исламисты подняли восстание, но Дауд его разгромил. Бурхануддин Раббани, Ахмад Шах Масуд и Гульбеддин Хекматияр бежали в Пакистан. Дауду исполнилось уже 67 лет, но он все еще был силен и по-прежнему мог победить врагов с помощью репрессий – по слухам, он даже заказал в Германии приспособления для изощренных пыток. Тем не менее президенту не удавалось удержать афганское общество от распада. Митингующих студентов нельзя было запереть в лекционных аудиториях, а бастующих рабочих – приковать к станкам. Ткань рвалась и расползалась, сколько бы ее ни штопали.

17 апреля 1978 г. неизвестные убили Мира Акбара Хайбера – идеолога «Парчам». Фракции НДПА объединились и обвинили в преступлении Дауда – невзирая на внутренние разногласия, халькисты и парчамисты чувствовали себя небезопасно. Похороны Хайбера вылились в многотысячные антиправительственные и антиамериканские демонстрации. Дауд занервничал и решил покончить с коммунистами. 25 апреля он распорядился арестовать всех вожаков левых, о которых знал, включая Тараки и Кармаля, – но халькист Хафизулла Амин успел отправить своего маленького сына с посланием к партийным подпольщикам. Послание содержало подробную инструкцию по началу переворота. Подпольщики передали необходимые указания товарищам в армии и на радиостанции. На самом деле халькисты разработали план давно и ждали удобного момента, дабы его осуществить. К счастью для них – и к несчастью для Дауда – этот момент настал.

27 апреля 1978 г. несколько сотен солдат и 50 танков 4-го бронетанкового корпуса напали на президентский (бывший королевский) дворец Арг. Атака стала сигналом для других халькистов, служивших на оружейных складах и в воинских частях, разбросанных по всей столице. На военные и гражданские аэродромы в Кабуле и окрестностях въехали танки. Дворцовая стража и две пехотные дивизии сопротивлялись повстанцам, но были разбиты. Мятежникам помогла общая неразбериха, царившая в городе, – власти готовились к массовым торжествам в честь ареста руководителей НДПА. Многие военные, не принадлежавшие к «Хальк» или «Парчам», вообще не поняли, что стряслось: одни думали, что грянул исламистский бунт, вторые – что возле дворца идет репетиция парада. Третьи оперативно примкнули к смутьянам, поскольку у них не было особых причин защищать президента. Четвертые предали его из соображений личной выгоды, надеясь получить какие-то преференции от новых хозяев Афганистана. В тот день никто не вспомнил, что Дауд сделал для страны и армии.

Есть легенда о том, как свергли Дауда. Якобы к нему пришел офицер-танкист и сообщил, что узнал о готовящемся перевороте, который должен был произойти 27 апреля. Информатор попросил у президента разрешения зарядить танки боевыми снарядами и разместить их вокруг дворца Арг. Дауд разрешил.

Утро 27 апреля выдалось тихим и солнечным. В полдень на холме возле дворца выстрелила пушка – но она стреляла каждый час, отсчитывая время. Кабульцы сверяли по ней часы. Однако на этот раз через пару минут после залпа танковые башни развернулись и направили стволы на резиденцию. Лишь тогда Дауд понял, почему офицер знал о заговоре. Он сам в нем участвовал.

Президент спрятался в дальней комнате и велел родственникам уходить – но они не сумели вырваться из осажденного здания. Тем временем во дворе повстанцы уже расстреливали телохранителей Дауда с самолетов…

По официальной версии, распространенной революционерами, утром в Арг прибыли представители мятежников и потребовали от президента сдаться. Дауд отказался и начал стрелять в парламентеров, которые открыли ответный огонь. В результате погибли сам Дауд и, по разным данным, от 18 до 30 членов его семьи, включая пятерых детей. Конечно, такие жертвы трудно объяснить перестрелкой – судя по всему, речь шла об уничтожении правящей элиты. К тому же, вскоре были убиты многие соратники президента.

Дауда застрелил офицер по имени Имамуддин. В дальнейшем генерал Махмут Ахметович Гареев (1923–2019) – исполнявший обязанности главного советского военного советника в Афганистане в 1989–1990 гг. – вспоминал со слов Мохаммада Наджибуллы[136] следующее: «…после захвата резиденции Дауда и других наиболее важных объектов в Кабуле политбюро НДПА собралось на совещание, где наряду с другими вопросами обсуждалась судьба Дауда. С одной стороны, участники совещания понимали, что, пока жив Дауд, остается опасность реставрации прежней власти. Но никто не хотел произнести фразу о его расстреле, чтобы на всякий случай уйти от ответственности. Разговор шел уже несколько часов. Вдруг в комнату, где шло совещание, зашел с автоматом в руках и перевязанной раненой рукой Имамуддин. Он что-то хотел сказать, но его не слушали и кто-то попросил зайти попозже. Он не уходил. Когда же споры участников совещания начали особенно накаляться, Имамуддин выбрал момент, подошел к столу и сказал: “Но ведь я уже убил его”. И тем самым разрядил обстановку, и все участники совещания облегченно вздохнули».

Взяв дворец Арг, халькисты быстро погрузили тела Дауда, его родственников и приближенных в грузовик и увезли к востоку от Кабула, где тайно похоронили в братских могилах. Коммунисты никак не обозначили место погребения и никогда не называли имена тех, кто предал трупы земле. Останки были обнаружены лишь спустя 30 лет – летом 2008 г. К тому времени Кабул разросся, и могилы располагались уже на его окраине – рядом с печально известной тюрьмой Пули-Чархи, которую построили в 1974 г. по воле самого Дауда.

Согласно афганскому календарю апрель 1978 г. соответствовал месяцу Саур, поэтому коммунистическй переворот вошел в историю как Саурская (Апрельская) революция. Через несколько десятков лет падение династии Дуррани покажется афганцам настоящей трагедией. Они окрестят десятилетний либеральный эксперимент Захир-шаха «Золотым веком», и даже авторитарный Мухаммед Дауд не будет выглядеть таким страшным по сравнению с новыми проблемами. Конец одного – это всегда начало чего-то другого. Весной 1978 г. в Афганистане завершилась монархическая эпоха – и разразилась гражданская война, которая затянулась на 43 года.

Глава 15

Игра без правил

Тот, кто совсем один, не имеет веса даже в глазах своих друзей.

Саддам Хусейн. Посмертное проклятие

27 апреля, когда Дауд еще был жив и сопротивлялся, два офицера – танкист Мохаммад Аслам Вантанджар (пуштун из фракции «Хальк») и летчик Абдул Кадир (чараймак из фракции «Парчам») – объявили о коммунистическом перевороте по радио. Они сообщили – на пушту и дари соответственно, – что к власти пришел Военный совет, который будет править согласно шариату во благо афганского народа. Нур Мохаммад Тараки воздержался от чтения коммюнике – из опасений донести до консервативных сотоварищей истинную природу случившегося. Сочетание «коммунисты-мусульмане» выглядело как оксюморон где угодно – но только не на Востоке.

Военный совет просуществовал всего два дня – 30 апреля его заменил Революционный совет Демократической Республики Афганистан (ДРА). Таким образом, афганское государство было переименовано. Революционный совет по сути являлся Центральным комитетом НДПА. На следующий день он утвердил правительство во главе с 60-летним Тараки – Генеральным секретарем ЦК НДПА, Председателем Революционного совета и премьер-министром[137]. Бабрак Кармаль, Хафизулла Амин и Мохаммад Аслам Ватанджар стали его заместителями. Вскоре Совет уступил место Политбюро – и Афганистан начал строить коммунизм.

Теоретически НДПА пребывала на пике могущества, но на практике она столкнулась с проблемой, которую пытались преодолеть еще Дост Мухаммед и Абдур-Рахман в XIX в. Новые хозяева страны должны были консолидировать власть в столице, контролировать вилаяты и сдерживать влияние извне. Ополченцы НДПА охотились на уцелевших членов королевской семьи по всему Кабулу. Но большую часть населения интересовало, что вообще происходит. Афганцы понятия не имели, откуда взялся Революционный совет и что такое Политбюро, они никогда не слышали слова «коммунизм» и имен новых руководителей. Они только узнали, что монархия пала – а значит, конец света не за горами.

Далее, по законам жанра, между «Хальк» и «Парчам» развернулась ожесточенная борьба за власть. Халькисты заняли ключевые посты и выдавили из госаппарата парчамистов. Члены враждующих фракций устраивали на кабульских улицах перестрелки в стиле Дикого Запада. 27 июня Амин стал Генеральным секретарем Политбюро, а Тараки провозгласили «Великим вождем», «Великим учителем» и «Великим мыслителем». Его портреты вешали в госучреждениях и несли на патриотических демонстрациях. За пределами столицы были назначены партийные секретари – их поставили над губернаторами провинций и округов; позже было создано и районное партийное начальство. Члены «Хальк» активно учреждали детские, молодежные, крестьянские и женские организации – но революция, подобно свинье, уже пожирала своих сыновей.

В июле Хафизулла Амин уже был единственным заместителем Тараки. Кроме того, Амин возглавил МИД и службу госбезопасности – Управление по защите интересов Афганистана (АГСА)[138], что делало его «серым кардиналом» ДРА. Халькисты также руководили МВД – оно было скопировано с советской милиции, включая отделы уголовного розыска, охраны общественного порядка, ГАИ и прочие структурные подразделения. Для исполнения наказаний в каждом вилаяте строились тюрьмы.

Политбюро избавилось от Кармаля и его основных сторонников (в том числе, будущего президента Мохаммада Наджибуллы), отправив их в качестве дипломатов на Ближний Восток и в Восточную Европу – и вынудив тем самым подчиняться министру иностранных дел Амину. Кармаль очутился в Праге, Наджибулла – в Тегеране. Осенью 1978 г. они были обвинены в антиправительственном заговоре, сняты с постов и лишены афганского гражданства. Оба бежали в Москву, где затаились, ожидая своего часа. Амин арестовал десятки других влиятельных парчамистов; многие из них были замучены и убиты. Всего халькисты казнили около 500 противников. Теперь «Хальк» победил на всех уровнях и безраздельно правил страной.

НДПА сформировалась в подполье. Некоторые парчамисты прославились, когда помогли Дауду обрести власть, но большинство не спешило афишировать свое партийное членство. После Саурской революции было непонятно, кто вообще состоит в НДПА, – причем этого с точностью не могли сказать сами коммунисты. Однако по мере того, как партия набирала силу, даже ее функционеры низшего ранга начали «играть мускулами». Гражданские и военные чиновники внезапно столкнулись с вопиющими эпизодами неуважения, непослушания и насмешек со стороны случайных подчиненных – которые, как выяснилось, были коммунистами. Армейские офицеры быстро сообразили, что имеют дело с системой, альтернативной официальному командованию, – и в этой системе ефрейтор мог доминировать над полковником. Кабульцы испугались: никто не знал, что и кому можно либо нельзя говорить – поэтому многие попросту замолчали.

Большинство афганцев не понимало, как реагировать на Саурскую революцию. Они не предполагали, что НДПА изменит их жизнь – по крайней мере, кардинально. Предыдущие реформы показали, что правительство может приносить какую-то пользу – например строить школы, больницы и дороги (пусть и руками кафиров на дотационные средства) – но миллионы неграмотных крестьян и кочевников по-прежнему обитали в автономных деревнях или скитались по стране. Власть Кабула на них фактически не распространялась. Даже на исходе XX в. Афганистан оставался децентрализованным и архаичным государством. Афганцев почти ничего не объединяло – несмотря на все усилия эмиров, падишахов и президента Дауда. Немногие оплакивали гибель монархии и конец 50-летней эпохи клана Мусахибан, который проводил модернизацию слишком быстро для сельских регионов и слишком медленно – для столицы и крупных городов.

Президент Нур Мохаммад Тараки – уроженец глухого кишлака, гильзайский пуштун из бедной семьи – по образованию и образу жизни принадлежал к среднему классу, и несколько пуштунских вилаятов его приняли и признали. Тараки добился определенного успеха, убедив ряд племенных вождей в том, что Саурская революция была направлена против тирании Дуррани – и что коммунисты мечтают спасти народ от горя и нищеты. Однако «афганский Максим Горький» благоразумно умолчал о значении коммунистической идеологии для режима НДПА и о собственной связи с Советами. Победа радикального «Халька» над умеренным «Парчамом» – а затем и возвышение Амина – разрушили наивные иллюзии и надежды, питаемые теми неискушенными афганцами, которые хотя бы приблизительно понимали, о чем вообще идет речь. В июне 1978 г. правительство почувствовало себя в безопасности – достаточной, чтобы заменить старый афганский флаг на советский. Традиционный черно-красно-зеленый триколор обозначал прошлое Афганистана, кровь, пролитую в борьбе за независимость, и ислам соответственно. Новый флаг имел типичный коммунистический дизайн. На нем присутствовал сноп пшеницы (отсылка к коронации Ахмад-шаха Дуррани, которому возложили на голову пшеничный венок в 1747 г., на лойя-джирге) – но теперь его интерпретировали как символ плодородия. Помимо венка, в левом верхнем углу красного полотнища были расположены желтая пятиконечная звезда и слово «Хальк» («Народ»), написанное арабской вязью[139].

Халькистские лидеры с самого начала понимали, что коммунистический режим не выживет в консервативной аграрной стране даже при поддержке армии и полиции. Революционеры решили предотвратить сопротивление, завоевав доверие сельских жителей с помощью декретов, которые, согласно плану, освободили бы крестьян. Утопическая программа была провозглашена в 1978 г. Вероятно, если бы изменения тщательно обдумывались и проводились постепенно, то они бы вызвали у афганцев симпатию к коммунистам. Однако реформы осуществлялись с головокружительной быстротой – и возымели диаметрально противоположный эффект. Их реализация порождала сперва недовольство, а затем и ненависть народа – и этот процесс был запущен уже 15 мая 1978 г., когда халькисты опубликовали один из первых декретов без басмалы[140].

Функционеры «Халька» не обладали абсолютно никаким опытом практической политики. Они издавали нормативные правовые акты на основании «научной» доктрины марксизма-ленинизма. Теоретически многие законы были прогрессивными – например, коммунисты установили обязательный 270-дневный оплачиваемый отпуск по беременности, родам и уходу за ребенком. Впрочем, подобные меры априори касались лишь горожан – ведь пастух или земледелец не мог предоставить своей беременной жене оплачиваемый отпуск. Фактически же инновации затронули только Кабул – что неудивительно, ибо НДПА состояла из столичных технократов, получавших зарплату, а не из крестьян. Сельское население пострадало не сразу – но последующие декреты больно ударили по нему.

Декрет № 6 от 12 июля 1978 г. отменил кредитные и прочие задолженности, а также запретил высокие процентные ставки. С одной стороны, это выглядело благородно. Феодалы, ханы и купцы низвели деревенскую бедноту до положения крепостных или даже рабов, ссужая деньги на грабительских условиях. Мелкие собственники не могли рассчитаться с кредиторами – и теряли землю в уплату долга. Но, с другой стороны, молодежи требовались финансы для заключения брака, а семьям – для оплаты похорон.

На свадьбу или похороны приглашали несколько сотен человек. В среднем для угощения приобретали 100–150 кг риса, 70–100 кг мяса (баранины и телятины, баранина стоила дешевле, поэтому ее брали примерно в три раза больше, чем телятины), 40–50 кг картофеля, 10–15 кг лука, 80–100 кг овощей (как правило, шпината и моркови), несколько десятков литров растительного масла, 10–20 кг леденцов, 10–15 кг сахара, пару килограммов муки и чеснока, 20–30 яиц, несколько килограммов черного и зеленого чая, а также специи, изюм, орехи и карамель.

Когда коммунисты аннулировали все задолженности, сардары перестали давать деньги кому-либо. Отныне юноши не могли позволить себе жениться, а родственники – достойно предать земле усопших. В первом случае это приводило к ощущению собственной ущербности и взрывоопасному накоплению сексуальной энергии, которая сублимировалась в агрессию. Во втором случае люди считали себя опозоренными – им едва хватало средств на скудные поминальные закуски. В традиционном обществе холостяк воспринимается как неполноценный мужчина, а потомки, не сумевшие организовать пышное погребение своего пращура, слывут никчемными и неблагодарными. К тому же крестьяне нуждались в деньгах и для других целей – например для покупки семян и удобрений. Заморозка сельской кредитной системы грозила в любой момент спровоцировать голод. НДПА стерла социальные механизмы, предназначенные для удовлетворения человеческих потребностей, – и не создала новых. Следовательно, по мнению крестьян, коммунистический режим посягал на их интересы и жизнь.

Декрет № 8 от 28 ноября 1978 г. установил максимальный размер земельной собственности для одного человека – 60 гектаров. Излишки были конфискованы и распределены между арендаторами и малоимущими крестьянами. Естественно, подобные меры настроили провинциальную знать против НДПА. Кроме того, учетные книги велись небрежно (если велись), и племенные угодья записывались на вождя – хотя на самом деле ими пользовалось все племя. Иногда на общинных землях обосновывались переселенцы – они получали участки с разрешения ханов и выплачивали им натуральный оброк. Иными словами, все как-то договаривались – но коммунистическое правительство забрало землю, которую миллионы людей считали своей, ибо жили на ней испокон веков. Неудивительно, что чиновников, командированных в вилаяты, калечили и убивали. Законы исполняли молодые революционеры из городов, не знакомые с сельскими реалиями и племенными порядками. Менее чем за два года (1968–1970) урожай пшеницы снизился на 10 %, а урожай экспортных культур (в частности хлопка) – на 30 %.

Но халькистов это не остановило – они продолжали отчуждать земли у феодалов, раздавать их беднякам и организовывать крестьянские кооперативы, подозрительно напоминающие колхозы. Эти инициативы масштабировали ошибки, допущенные в Гильменде, когда власти селили крестьян, кочевников и представителей разных национальностей в образцово-показательных городах и на экспериментальных фермах. Функционеры НДПА планировали заменить афганское чувство групповой идентичности, происходящее от племени и деревни, искусственной моделью «кооператива», которая существовала только на бумаге и в воображении партийных бюрократов. Однако Афганистан – засушливая страна, земля без воды тут бесполезна, а вода требует сотрудничества, налаженного между соплеменниками и односельчанами. За минувшие века крестьяне разработали низкотехнологичную, но эффективную инфраструктуру, которая состояла из колодцев, канав и кяризов[141]. Она нуждалась в обслуживании и подразумевала наличие сложной системы социальных ролей, подкрепленной племенными ценностями, шариатскими нормами и народными традициями. Это был запутанный «клубок» индивидуальных и публичных правил – но халькисты его подожгли.

До воцарения НДПА племенные вожди контролировали большие участки земли и в каком-то смысле считали все местное население «своим». Потом коммунисты разрезали обширные сельхозугодья на крошечные участки и раздали их сотням отдельных семей, у которых не было устоявшихся социальных механизмов совместной работы – и, значит, они не могли ни сотрудничать, ни коллективно управлять водными ресурсами. Напротив – передел собственности настроил семьи друг против друга, однако никто не получил столько воды, сколько было нужно. По воспоминаниям старых кабульцев, крестьяне приезжали в столицу и жаловались чиновникам, что вода на их новом участке идет полминуты в день. Земля, которая недавно кормила всех (хоть и неравномерно), больше не могла прокормить никого. Отныне все были равны – но голодали.

Даже кампания по ликвидации безграмотности обернулась для «Халька» политическим поражением. НДПА разослала по всей стране тысячи добровольцев, приказав им за год научить все население читать и писать. Как правило, волонтеры являлись выпускниками престижных колледжей, лицеев и Кабульского университета – они держались высокомерно и не скрывали презрения к необразованным ханам и маликам, которых загнали в классы наряду с простыми крестьянами, пастухами и кочевниками. Афганцев шокировали принудительные совместные уроки, где мужчины сидели рядом с женщинами, уважаемые старейшины – рядом с желторотыми юнцами, а почтенные матери семейств – рядом с деревенскими хулиганами. К тому же – о ужас! – преподавать столь разношерстной публике могла столичная кокетка в короткой юбке, которая в понимании афганцев могла научить только распутству. Раньше мир неграмотных детей был отделен от мира неграмотных взрослых непробиваемой стеной опыта и авторитета, но теперь она рухнула. Наставничество больше не являлось прерогативой убеленных сединами мудрецов, повидавших жизнь. Зрелые ученики были изначально отчуждены от учителей и не доверяли ни им, ни научным фактам, которые узнавали на занятиях – не говоря уже о марксистских лозунгах, напечатанных в учебниках.

Еще одним хрестоматийным примером бездумного переноса европейского права на афганскую почву стал декрет № 7 от 17 октября 1978 г. о правах женщин и браке. С западной точки зрения, калым (выкуп за невесту) и приданое оскорбляли женщину, поскольку она превращалась в объект купли-продажи, а сам брак – в коммерческую сделку. Но афганцы смотрели на ситуацию иначе: суммы, уплачиваемые за невесту, символизировали ее значимость для обеих семей. Даже бедному мужчине приходилось «покупать» жену по высокой цене – и эта цена олицетворяла важность невесты, выраженную в денежном либо имущественном эквиваленте. Например, солидный калым выглядел следующим образом: 300 кг риса, 150 кг пищевого жира, скот (корова и пара овец) и несколько миллионов афгани. Иногда к этим дарам присовокупляли одежду для невесты и пару-тройку дешевых украшений из красного золота.

Законодательное ограничение размеров калыма и приданого (или вовсе их отмена) снизили социальный статус афганок. Кроме того, товарно-денежные отношения не позволяли никому, кроме богачей, заводить четырех жен – что тоже в какой-то мере защищало афганок. В Афганистане новый брак мужа оскорбляет первую супругу – ибо муж не разводится с ней, но нередко покидает ее, и женщина считается неполноценной. Наконец, запрет договорных браков подрывал многовековую систему семейных союзов. Афганцы обычно женились на двоюродных сестрах, афганок выдавали замуж за двоюродных братьев – это позволяло сохранить и приумножить общинную собственность и дополнительно оградить замкнутый деревенский мир от влияния извне. Неудивительно, что лишь немногие афганцы обрадовались своим новым правам – все остальные (особенно набожные мусульмане и пуштунские традиционалисты) пришли в ужас.

Что до ислама, то и здесь не обошлось без странных – по меньшей мере – решений. Поначалу коммунист Тараки говорил: «Мы хотим очистить ислам в Афганистане от груза и грязи плохих традиций, суеверий и ошибочных верований. После этого у нас останется только прогрессивный, современный и чистый ислам». Однако уже в августе 1978 г. халькисты объявили джихад афганским адептам «Братьев-мусульман»*, назвав их «врагами номер один». Впрочем, они не проводили разъяснительную работу среди населения и не разоблачали конкретных мулл. Вместо того чтобы развернуть масштабную информационную кампанию по дискредитации «братьев», коммунисты просто расстреливали их приверженцев – публично, на глазах прихожан мечетей. Подобная практика возводила убитых в ранг шахидов[142] и, мягко говоря, отталкивала народ от НДПА.

Иными словами, преимущественно благие и прогрессивные инициативы «Халька» провалились. Для крестьян реформы означали неурожай, голод, ссоры, унижение, стыд, разочарование и сексуальную неудовлетворенность. В провинциях медленно закипала ярость, которая нередко не имела идеологической подоплеки – ибо даже по материальным показателям НДПА вела страну к гибели.

Халькисты упорно приближали катастрофу, поскольку рассматривали афганское общество с точки зрения классовой борьбы и классовых интересов. Но крестьяне не знали, что это такое. Для них мир был не монолитным, а многослойным – подобно мозаике, он складывался из разных этнических, племенных и религиозных элементов. Крестьяне часто являлись родственниками зажиточных местных ханов. Даже если не принимать во внимание кровные узы, богатые и бедные были связаны взаимными обязательствами, укоренившимися в многовековой семейной истории. Есть версия, что слово «хан» происходит от слова «дастархан» (перс.  – скатерть): хан – это тот, кто устраивает пир для других. Ислам научил бедняков покорности; традиции давали надежду, что их участь будет облегчена. Афганцам нравилось ощущать причастность к большому сообществу – к деревне и племени. Сейчас «белые воротнички» говорят «мы», имея в виду свою фирму, – и гордятся корпоративными успехами. Но насколько мощнее должно быть чувство лояльности и удовлетворения, если принадлежность человека к коллективу обусловлена не только жалованьем и социальным статусом, но и воспоминаниями о свадьбах, похоронах, войнах и праздниках, уходящими в глубь веков? Ни один закон не устанавливал, что ханы должны кормить бедных родственников (многие этого и не делали), но, согласно обычаям, щедрость порождала престиж. Иждивенцы уповали на такую индивидуальную щедрость и не хотели ссориться с ханами, дабы не лишиться их покровительства.

И ладно бы сельские жители – но ведь были еще и кочевники, которые по-прежнему составляли 12–15 % населения Афганистана. Они не считали себя отдельным классом, отличным от крестьян и горожан. К тому же везде, где землю контролировали кочевые племена, у вождей имелись личные интересы, совпадающие с племенными. Они прокладывали контрабандные маршруты и незаконно ввозили товары из Индии, Ирана и Пакистана; они взимали пошлины с купцов и путешественников; со времен Дост Мухаммеда они получали от властей субсидии и оружие, необходимое для защиты от соседей. Размышляли ли эти люди о классовых интересах? НДПА же стремилась объединить афганцев в новое общество, основанное на политике и идеологии, а не на крови, истории и личных связях. У коммунистического режима не было ни единого шанса выжить.

Тем не менее кабульское правительство не собиралось останавливаться. Победив парчамистов, халькисты принялись устранять тех, чья идеология была близка к их собственной. Перефразируя знаменитый отрывок из выступления Мартина Нимёллера, сначала они пришли за маоистами, потом – за другими второстепенными левыми партиями. Придя к власти, коммунисты демонстративно освободили политзаключенных – но, как выяснилось, лишь потому, что им были нужны камеры для собственных узников.

Пытаясь подавить оппозицию, «Хальк» запустил серию арестов и казней. Она стартовала в городах – там, где сохранились осколки королевской семьи, либеральная интеллигенция, высокопоставленные муллы и имамы, а также лидеры суфийских орденов, включая хазратов Шорского базара; 70 мужчин семейства Моджаддеди были убиты в начале 1979 г. Профессора, коммерсанты и чиновники, служившие Захир-шаху и Дауду, сразу же попали под подозрение, и многие тоже стали жертвами репрессий. Опытные, образованные и талантливые люди, которые могли оказать пользу режиму, были заменены неофитами, чьим единственным достоинством считалось членство в «Хальке». Тысячи квалифицированных специалистов эмигрировали. Комендантский час и строгие ограничения на поездки отпугивали сотрудников ООН, волонтеров, туристов и прочих иностранцев. До Саурской революции численность элиты составляла около 100 тыс. человек – и в 1978 г. волна репрессий их миновала, но проблемы только начались. Последующие десятилетия «красного террора», гражданская война, американское вторжение – все это почти уничтожило привилегированные слои населения. Афганская Бастилия – тюрьма Пули-Чархи на окраине Кабула – превратилась в центр пыток и казней. Семьи арестованных и пропавших без вести днями напролет ждали под стенами тюрьмы, надеясь узнать о судьбе своих близких. В середине 1979 г., по данным международной правозащитной организации «Amnesty International», около 12 тыс. афганцев содержались под стражей без суда и следствия с начала революции.

Осенью 1978 г. – после сбора урожая – в провинциях вспыхнули очаги антикоммунистического сопротивления. Лашкары нападали на правительственные посты, разбросанные по всей стране. Армия не помогла – около половины из 90 тыс. новобранцев дезертировали или примкнули к повстанцам. Весной 1979 г. начался сезон полевых работ – но, вопреки ожиданиям, бои не утихли. Некоторые регионы полностью вышли из-под контроля Кабула – например Хазараджат, Бадахшан и Нуристан в марте 1989 г. провозгласили Свободный Нуристан. Вилаяты, населенные национальными меньшинствами, сохраняли автономию в течение многих лет, бросая вызов государственной целостности Афганистана.

Борьба молниеносно приобрела религиозный и интернациональный характер. Теперь афганцы оценивали ее как джихад против кафиров-коммунистов, а участники джихада – мусульманские партизаны из числа крестьян – именовались моджахедами[143]. В конце 1978 г. вожди афганских племен привели около 80 тыс. бойцов в Пакистан – и тамошний президент-исламист Мухаммед Зия-уль-Хак с радостью их приютил. В Вазиристане были созданы восемь тренировочных лагерей моджахедов. В дальнейшем на пакистанской территории множились перевалочные базы, учебные центры и военно-политические группировки боевиков – «Национальный исламский фронт Афганистана», «Движение исламской революции Афганистана», «Национальный фронт спасения Афганистана»…

Саурская революция застала СССР врасплох, но он быстро признал режим «Хальк». В мае 1978 г. Хафизуллу Амина встретили в Москве как «братского коммунистического лидера». Две страны заключили соглашение о 30 новых инфраструктурных и промышленных проектах, а в июне Кремль одобрил военную помощь Кабулу в размере $250 млн. В декабре того же года Амин и Тараки подписали в Москве новый советско-афганский договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. Прежние многомиллионные кредиты, выданные Афганистану, были продлены; впоследствии долги списывались либо частично погашались за счет поставок в СССР афганского природного газа.

При этом уже к 1978 г. при непосредственном участии СССР было построено и введено в эксплуатацию 70 промышленных и транспортных объектов, подготовлено до 60 тыс. специалистов различного профиля. Советский Союз обеспечивал около 40 % внешнеторгового оборота Афганистана, занимал первое место по объему предоставленной ему иностранной экономической помощи. Его доля составляла 54 % общего объема внешних займов и кредитов (для сравнения – доля США составляла 15 %)[144].

Летом 1978 г. с Тараки беседовал Владимир Александрович Крючков (1924–2007) – тогдашний начальник Первого главного управления КГБ[145], а затем и его председатель. Вот что Крючков вспоминал об этой встрече: «Все сказанное Тараки произвело на меня тяжелое впечатление – оно было пронизано революционной романтикой, верой в социалистическое будущее и оптимизмом, за которым скрывалась неопытность политика и, я бы даже сказал, какая-то детская наивность. Я слушал и просто диву давался: прошло всего каких-то три месяца после апрельской революции, а афганское руководство, включая президента, уже вознеслось до небес, потеряло всякое чувство реальности. Тараки рассуждал о том, что НДПА, решившись на революцию и добившись победы, была права исторически, а вот Москва со своим скептицизмом – как раз нет. “То, что сделано в Советском Союзе за 60 лет советской власти, в Афганистане будет осуществлено за пять лет”, – восклицал президент. На вопрос, какой будет позиция новой власти в отношении ислама, последовал примечательный ответ: “Приезжайте к нам через год – и вы увидите, что наши мечети окажутся пустыми”. Пожалуй, одного этого заявления было достаточно для того, чтобы понять: новый режим обречен. Потом я неоднократно вспоминал эти высказывания Тараки и все отчетливее понимал всю глубину его заблуждений, подоплеку возникших из-за этого проблем. А ведь за ошибки недальновидных лидеров пришлось расплачиваться афганскому народу, ввергнутому в затяжное кровавое противоборство».

СССР обязался поддерживать Афганистан в военном плане. Постепенно в Кабуле собрались 5000 советских консультантов – этого хватало, чтобы обеспечить каждого важного халькистского функционера, чиновника и офицера личным советником. Помимо того, в 1979 г. в Афганистан – в дополнение к уже размещенным там советским вооруженным силам – были отправлены сотни танков и другая техника. Советские пилоты начали боевые вылеты против повстанцев. Примечательно, что Амин требовал официально установить подчинение советских войск афганскому правительству – то есть самому себе. Таким образом он демонстрировал независимость от Кремля.

Консультанты активно занимались государственными делами – и спустя несколько месяцев в Кремле поняли, что Афганистан разваливается. В апреле 1979 г. Василий Степанович Сафрончук (1925–2004) – новый советник-посланник в советском посольстве в Кабуле – уговаривал Тараки ввести в правительство членов «Парчама» и некоммунистов, но предложение было отклонено из-за возражений Амина[146]. Тем не менее СССР делал все, чтобы афганский коммунистический режим выжил, – по соображениям идеологии, престижа и силовой политики, особенно когда моджахеды стали получать поддержку из Пакистана.

При содействии КГБ и Штази[147] в Афганистане появилась самая необходимая для молодого режима структура – Управление по защите интересов Афганистана (АГСА). Название тайной полиции несколько раз менялось; наконец в январе 1980 г. ее переименовали в Службу государственной информации (ХАД)[148]; эта аббревиатура до сих пор заставляет афганцев трепетать[149]. АГСА опиралась на разветвленную сеть информаторов – добровольных и вынужденных, которые доносили на своих родственников, друзей, знакомых и коллег, подозревая их в том, что они являются «врагами революции и народа». Когда количество доносов превысило все мыслимые и немыслимые пределы, Амин – на фоне народных волнений – пообещал обуздать клеветников и в сентябре 1979 г. переименовал АГСА в Организацию рабочей контрразведки (КАМ). Ведомство сменило вывеску, но продолжало действовать в прежнем режиме под руководством племянника Амина – Асадуллы. Непосредственно ХАД была учреждена через несколько месяцев Бабраком Кармалем и функционировала до 1986 г., пока не превратилась в Министерство государственной безопасности (ВАД). Начальником ХАД являлся ближайший соратник Кармаля – Мохаммад Наджибулла.

Халькисты бросали афганцев в тюрьмы тысячами – и одновременно пытались снискать народную любовь. В основном это сводились к восхвалению дорогого товарища Нура Мохаммада Тараки. По всему Кабулу развесили его портреты с подписями «Гений Востока», «Звезда Востока», «Тело и душа партии» и т. д. Дом Тараки в кишлаке Килай под Газни декорировали красными флагами. Посетителям показывали продавленную кровать, на которой Великий учитель спал в детстве, и облупленную посуду, из которой он ел скромную пищу. Кабульский особняк в районе для среднего класса, где Тараки жил до Саурской революции, переделали в музей (сам хозяин перебрался в бывший королевский дворец Арг). Среди экспонатов имелись стоптанные туфли Великого учителя, стол, чернильница и перо, которым он записывал свои выдающиеся мысли, а также стул. Гиды объясняли экскурсантам, какие озарения снисходили на Тараки, когда он сидел на этом стуле и думал о родине.

Любопытно, что Тараки не имел отношения к собственному культу личности. Все придумал и реализовал его заместитель – Хафизулла Амин. Он наградил Тараки множеством титулов – и параллельно присвоил себе ряд соответствующих почетных званий. Если Тараки был Великим учителем, то Амин – его Верным учеником. В одном из своих литературных упражнений Амин сравнил себя и Тараки с ногтем и пальцем – ибо один вонзился в плоть другого, и теперь они стали единым целым. Естественно, реальные отношения этих людей нельзя считать дружескими. Амин являлся безжалостным, хитрым и образованным манипулятором, а Тараки – самоучкой и глупым шутом, играющим роль ширмы для действий и намерений иных партийных бонз; к тому же, по слухам, он спивался. Конечно, Амин еще не контролировал Тараки единолично – за власть над этой марионеткой боролись несколько влиятельных халькистов. Тараки представлял собой стул, вокруг которого, как в известной игре, бегали его соратники по НДПА, – и пытались усесться, отталкивая друг друга.

Будучи сильным игроком, Амин располагал массой преимуществ: у него были мощные и обширные связи внутри страны; он обладал прекрасной памятью и знал то, о чем остальные даже не догадывались, – ибо возглавлял тайную полицию. До политической карьеры Амин трудился школьным учителем, потом – директором лицея, а затем – преподавателем Кабульского университета. Связав жизнь с системой образования, он постоянно общался с молодежью и прививал юношам марксистские идеи. После переворота Дауда (1973) этот педагог продолжал вербовать бывших учеников и студентов – которые уже служили в армии и работали в госаппарате. Благодаря его энергии и организаторским способностям фракция «Хальк» завоевала сторонников в офицерском корпусе, а офицеры-халькисты привели НДПА к власти во время Саурской революции. Но самое главное – в апреле 1978 г., когда коммунистические лидеры были арестованы, Амин действовал решительно и приказал свергнуть Дауда. Без его руководства и халькисты, и парчамисты были бы мертвы.

Впрочем, у Амина имелся и серьезный недостаток – ему не доверял СССР. В Кремле сожалели, что переворот 1978 г. не осуществил другой афганский коммунист – в идеале Кармаль или, на худой конец, Тараки. Вероятно, Советы поверили слухам, что Амин являлся агентом ЦРУ. Афганистан – это своеобразная мировая столица теории заговора, здесь в сотрудничестве с ЦРУ подозревали и подозревают всех подряд, но в случае с Амином для слухов имелись некие основания. Во второй половине 1950-х гг., обучаясь в Колумбийском университете, Амин возглавлял Ассоциацию афганских студентов (афганское землячество). В 1967 г. американский журнал «Ramparts» опубликовал разоблачение, в котором утверждалось, что ЦРУ перечисляло землячеству деньги через квазигосударственную благотворительную организацию «Asia Foundation». Помимо того, в Политбюро появлялись гипотезы, что Амин может одобрить размещение военных баз НАТО на территории своей страны – и тогда Афганистан выпадет из советской орбиты.

Доктор исторических наук Юрий Львович Кузнец (1931–2006), в 1979–1987 гг. работавший политическим советником при ЦК НДПА, отмечал: «Это утверждение [о сотрудничестве с ЦРУ] основано на одном лишь факте: после свержения у него [Амина] в блокн оте нашли запись, сделанную его рукой, что «телефон агента ЦРУ в Индии – такой-то». Но мало ли зачем ему была нужна такая информация? В общем, это ничего не значит, а других доказательств нет».

Возможно, слухи были ложными – но Амин действительно представлял проблему для Москвы. Он хотел быть относительно автономным правителем, а не кремлевским болванчиком. Хафизулла Амин планировал превратить Афганистан в восточный аналог Югославии или хотя бы Албании – то есть в социалистическое государство, не поглощенное СССР. Если Тараки искренне преклонялся перед «старшим братом» и дружил с Леонидом Ильичом Брежневым, то Амин однажды заявил советской делегации: «Я больше советский, чем вы».

Настоящий конфликт между Амином и Советским Союзом разгорелся в результате странных событий, которые произошли 14 февраля 1979 г. – через девять месяцев после Саурской революции. В тот день четверо вооруженных людей похитили американского посла Адольфа Дабса. Американцы держали посольство в Кабуле, надеясь сохранить какое-то влияние в Афганистане, – причем их надежды подогревало демонстративно независимое поведение Амина. Преступники якобы принадлежали к маоистской группировке «Сатам-е-милли» («Национальный гнет»). Они потребовали освободить из тюрьмы своего лидера Тахира Бакдаши. Но зачем боевики взяли в заложники американца? В условиях афганского коммунистического режима было бы логично захватить советского дипломата. Далее – вместо того чтобы увезти Дабса в укромное место, преступники направились в самый большой и известный столичный отель – собственно, в гостиницу «Кабул», расположенную в центре города. В «Кабуле» останавливались иностранные дипломаты, бизнесмены и журналисты – и, разумеется, здесь работали агенты АГСА. Словом, похищение в целом выглядело очень подозрительно.

Сотрудники американского посольства умоляли афганское правительство не пытаться освободить Дабса силой, поскольку его могли убить во время штурма. Американцы знали, как вести переговоры с террористами, и были уверены, что спасут своего дипломата. Но Амин заявил, что сам обо всем позаботится[150]. В отель нагрянула штурмовая группа, началась перестрелка – и в ходе спасательной операции Дабс был ранен и вскоре скончался.

Как и следовало ожидать, президент Джимми Картер урезал программы помощи Афганистану и сократил дипломатическое присутствие США в Кабуле до поверенного в делах. Посольство было закрыто, персонал – эвакуирован, а дипломатические отношения – сведены на нет. Должность американского посла в Афганистане оставалась вакантной на протяжении 23 лет – до 2002 г. Летом Штаты отправили моджахедам в Пакистан первую партию оружия – старые британские винтовки. Мечта Амина об автономии рухнула. Теперь у режима НДПА не было иного выбора, кроме как всецело полагаться на советскую помощь и защиту. Загадочная и трагическая история Адольфа Дабса приблизила Демократическую Республику Афганистан к тому, чтобы стать Афганской Советской Социалистической Республикой.

Между тем Афганистан лихорадило.

В январе 1979 г. 5000 моджахедов Гульбеддина Хекматияра пересекли границу и атаковали город Асадабад – административный центр афганской провинции Кунар. Местный гарнизон под командованием офицера Абдура Рауфа – бывшего члена «Халька» – перешел на сторону боевиков.

В марте 1979 г. – спустя месяц после гибели Дабса – в Герате разразилось крупное восстание. Толпа растерзала девятерых советских специалистов; их головы насадили на пики и пронесли по городу. Местный военачальник, капитан Мохаммад Исмаил-хан – командир батальона 17-й пехотной дивизии – повторил поступок Абдура Рауфа[151]. В Герат были переброшены войска из Кандагара и Кабула. Тараки позвонил председателю Совета министров СССР Алексею Николаевичу Косыгину и попросил ввести в ДРА советскую армию – но просьба была отклонена. Впрочем, военная помощь афганским властям являлась обязанностью СССР согласно международным договорам. Бомбардировщики Ил-28, прилетевшие из Душанбе, едва не стерли Герат с лица земли[152] – по распоряжению Амина, который расценил мятеж как шанс создать себе репутацию грозного силовика. Дезертирство Исмаил-хана позволило ему устроить грандиозную «чистку» в партии и правительстве, перебить последних конкурентов – и сместить Тараки с поста премьер-министра. Пока Амин укреплял свои позиции, афганские исламисты в Пакистане занимались тем же самым. Бурхануддин Раббани заявил, что это он спровоцировал восстание, но его соперник Себгатулла Моджаддеди приписал себе ключевую роль в организации бунта.

В апреле 1979 г. вспыхнули Гардез и Джелалабад. Советские вертолеты расстреляли повстанцев, поддерживаемых Джелалабадом. Трупы сфотографировали, дабы посеять страх среди врагов режима, – однако поползли слухи, что афганцев убили за отказ скандировать коммунистические лозунги. Погибшие заслужили всеобщее восхищение – и почетный статус шахидов.

В июне 1979 г. в Кабуле взбунтовались хазарейские рабочие. Они бастовали, митинговали и распространяли антиправительственные листовки – шабнаме (перс.  – ночное письмо), названные так, ибо их разбрасывали и расклеивали тайно, по ночам. Полиция не успевала разгонять демонстрантов.

14 июня 1979 г. на перевале Саланг в автомобильной аварии погиб «афганский Элвис» – Ахмад Захир. Несколько лет назад он легкомысленно закрутил роман с дочерью Амина – но премьер-министр, узнав об этом, заточил певца в Пули-Чархи. Девушка сумела надавить на отца и вызволить любимого из тюрьмы. Ахмад Захир женился на другой женщине и больше не связывался с бывшей пассией – однако Амин никого не прощал. Роковое ДТП вызвало массу вопросов – например, все друзья Захира, находившиеся в машине, почему-то остались живы. Медики, которые осмотрели изуродованный труп, обнаружили на голове круглое отверстие, похожее на пулевое. Конечно, результаты судебно-медицинской экспертизы были опубликованы через несколько лет после убийства Амина, – но хозяин Афганистана не мог закрыть рот всем кабульским сплетникам.

В августе 1979 г. кабульский бронетанковый батальон восстал и захватил историческую цитадель Бала-Хиссар.

Амин утопил все мятежи в крови, но его популярность давно испарилась. Публикации о том, что творилось в Афганистане, невозможно читать без содрогания. Шокирующие эпизоды описаны в работе коллектива французских историков «Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии» (1997). Так, 15 августа 1979 г. по подозрению в поддержке вооруженной оппозиции были арестованы 300 хазарейцев, причем «сто пятьдесят из них были погребены заживо с помощью бульдозеров; остальных же облили бензином и заживо сожгли».

«В марте 1979 года деревня Керала стала афганским Орадур-сюр-Глан[153]: 1700 взрослых и детей, все мужское население поселка, было согнано на площадь и расстреляно в упор; мертвые и раненые с помощью бульдозера были погребены вперемешку в трех общих могилах. До смерти перепуганные женщины еще долго видели, как колыхалась, вздымаясь холмиками, земля – это погребенные заживо пытались выбраться наружу. Потом – ничего, тишина. Матери и вдовы все как одна бежали в Пакистан. И эти «продавшиеся китайско-американским империалистам контрреволюционные феодалки» в своих жалких беженских халупах, рыдая от боли, с ужасом рассказывали о том, что им довелось пережить».

Сильвен Булук. Коммунизм в Афганистане //

Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии

Одновременно регион опутывал исламизм – и кровавый режим НДПА был вдвойне обречен. Если в 1978 г. в Афганистане случился коммунистический переворот, провозглашенный Саурской революцией, то в соседнем Иране бушевала настоящая революция. Свержение шаха и приход к власти аятоллы[154] Хомейни повлекли за собой колоссальные изменения всех сфер жизни общества – Иран стал Исламской республикой, коей является поныне. Менялся и Пакистан – в 1977 г. генерал-исламист Мухаммед Зия-уль-Халк низложил премьер-министра Зульфикара Али Бхутто. Падение и последующая казнь Бхутто (1979) ознаменовали конец светского эксперимента в Пакистане – поэтому туда перебрались афганские радикалы. Зия-уль-Халк планировал посредством них ослабить Афганистан. Сельские регионы ДРА пылали – Тараки и Амин то и дело запрашивали у СССР военную помощь, и вскоре Советы присылали НДПА целые воинские подразделения. Несмотря на это, режим балансировал на грани пропасти – и Москва обвиняла во всем Амина. По мнению Кремля, этот человек сочетал в себе три наихудшие характеристики. Во-первых, он был жесток, и его поведение возбуждало ненависть к коммунизму. Во-вторых, он оказался некомпетентным вождем и не управлял процессами, которые сам запустил. В-третьих, он не подчинялся приказам. Даже глупый Тараки мог стать лучшим главой государства.

Дальнейшие события напоминают одновременно трагикомедию, детектив и триллер. Их лучше воспринимать с изрядной долей скептицизма – и помнить, что ряд материалов был засекречен, а фабула дела обросла интригующими подробностями. К тому же изначально существовало несколько версий каждого инцидента. Словом, это именно тот случай, когда практически никому ничего доподлинно не известно – по крайней мере, из тех, кто пожелал высказаться.

Итак, в сентябре 1979 г. Тараки участвовал в VI Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран в Гаване. На обратном пути он наведался в Москву – и там ему якобы велели ликвидировать Амина. В окружении Тараки был осведомитель премьер-министра – и, хотя свиту Великого учителя не допустили на беседу с кремлевскими бонзами, шпион оставил в его кармане подслушивающее устройство.

Перед тем как покинуть Москву, Тараки приказал четверым своим приближенным в Кабуле – так называемой «Банде четырех» – застрелить Амина в аэропорту, когда тот прибудет встречать генсека. «Борт № 1» благополучно долетел до афганской столицы, но долго кружил, не приземляясь. Внизу члены «Банды четырех» оглядывались и понимали, что не узнают никого из сотрудников аэропорта – всех их заменили людьми Амина. Наконец самолет сел, Амин выехал на белом «Фольксвагене» на летное поле, поздоровался с неудавшимися киллерами и направился к Тараки. После рукопожатия он кивнул в сторону «Банды четырех» и сказал президенту: «Избавься от них».

Тараки рвал и метал – но придумал новый план. 14 сентября он пригласил Амина на обед во дворец Арг. «Банда четырех» установила в туалете бомбу замедленного действия. Рано или поздно премьер-министр зашел бы туда, подручные генсека заперли бы дверь – и все закончилось. Но хирый Амин не купился на старый трюк с взрывающимся унитазом – и пожаловал в Арг на два часа раньше назначенного времени. Великий учитель стоял на верхней площадке лестницы с двумя адъютантами. Увидев, что Верный ученик поднимается, президент велел стрелять. Амин кубарем скатился по ступенькам; когда он бежал к автомобилю, пули свистели у него над головой.

16 сентября чрезвычайный пленум ЦК НДПА обвинил Тараки в культе личности и других «беспринципных действиях». Амин, как выяснилось, самоотверженно разоблачал завравшегося вождя и протестовал против того, чтобы в его честь переименовывали улицы и устанавливали памятники. Разъяренный генсек в отместку организовал покушение и «террористический заговор», дабы расправиться со столь принципиальным и непокорным премьер-министром. Окружение Тараки объявили «бандой», а его самого отстранили от власти, сняли со всех партийных и государственных должностей, а также исключили из партии.

Больше Тараки никогда не видели. Униженный и опозоренный, он был тайно убит в октябре 1979 г. По официальной версии генсек заболел. Позже газеты сообщили, что «Гений Востока» подал в отставку по состоянию здоровья и умер естественной смертью. Его преемником стал Амин.

Следствие по делу об убийстве Тараки проходило в Афганистане после ввода советских войск; преступники были задержаны и допрошены. Все они – Рузи, Вудуд, Экбаль и еще несколько человек – являлись офицерами спецслужб и элитных воинских подразделений (в том числе президентской гвардии). Ниже приведен отрывок из показаний старшего лейтенанта Мухаммада Экбаля.

«У входа во дворец мы встретили Вудуда. Рузи спросил его: “Где он?” “Здесь, в комнате”, – ответил Вудуд. Когда мы вошли в комнату, то увидели Тараки, который стоял посреди комнаты. На его плечи был накинут халат. Рузи, обращаясь к Тараки, сказал: “Нам приказано доставить Вас в другое место”. Тараки попросил взять его багаж. Рузи успокоил Тараки, попросив его идти вниз, и сказал, что он сам позаботится о багаже. Тараки подошел к своим вещам, открыл маленький чемодан и сказал, что в чемодане находится 45 000 афгани и некоторые ювелирные изделия и попросил передать их детям в случае, если они еще живы. Рузи опять заявил: “Оставьте все здесь. Мы непременно передадим это”. Тараки спустился вниз, а за ним последовал Рузи. Когда мы все спустились, Рузи попросил Тараки войти в одну из нижних комнат. В это время мы еще не знали, каким образом Рузи должен был убить Тараки. В это время мы слепо следовали приказам Рузи.

Когда мы вошли в комнату, Тараки снял свои часы и попросил Рузи, чтобы он передал их Амину. Затем вытащил из кармана свой партийный билет и протянул его Рузи. Рузи, я и Вудуд связали руки Тараки. В это время Тараки попросил у Вудуда стакан воды, а он в свою очередь обратился с этой просьбой ко мне. Я вышел за водой, однако Рузи запретил мне приносить воду и закрыл дверь. На следующий день, когда я спросил у Рузи, почему он запрет ил мне принести воду Тараки, он ответил, что в противном случае это доставило бы неудобство Тараки. Рузи принес матрац Тараки и сказал, чтобы он лег на него. Тараки послушался и лег. В это время я весь дрожал. Я не был в состоянии двигаться. Рузи закрыл Тараки рот. У Тараки начали дергаться ноги, и Рузи пришлось приказать Вудуду связать ему ноги. А мне приказал стать на его колени. Через несколько минут Рузи отпустил Тараки, а затем снова прикрыл его лицо подушкой. Когда Рузи вторично отпустил Тараки, тот уже был мертв.

Рузи приказал мне пойти к командующему гвардией и забрать у него белую ткань. По возвращению я заметил, что Рузи и Вудуд завернули труп Тараки в одеяло. Труп мы положили в машину. Когда мы проезжали мимо ворот гвардии, нас остановил командующий и передал Рузи аппарат связи с тем, чтобы в случае опасности мы своевременно могли доложить ему. По пути на кладбище мы заметили, что милицейская машина следует за нами. На кладбище мы сменили одежду Тараки и затем опустили его тело в могилу. После похорон мы связались с Джандадом и доложили ему о том, что задание выполнено. По нашему возвращению командующий поднял трубку и позвонил кому-то. При этом мы все плакали. Джандад, увидев наши слезы, рассердился и сказал: “Вы не должны плакать. Это решение партии и ее Центрального комитета. А мы с вами обязаны подчиняться приказам руководства”».

Из следственного материала по делу об убийстве Тараки, приведенного подполковником Валерием Ивановичем Аблазовым (род. 1940) – военным советником ВВС и ПВО ДРА в период с июня 1979 г. по июль 1981 г.

Как и ожидалось, Амин окончательно «закрутил гайки» – и репрессии возобновились с удвоенной силой. Поняв, что оппозицию это не сломило, генсек смягчился – но было уже поздно. В последние три месяца жизни Амин лихорадочно искал поддержки – но нигде ее не находил. Его не спасли ни муллы, введенные в наспех созданный Конституционный комитет, ни революционный трибунал, который амнистировал нескольких видных политзаключенных. Генсек осудил бесчинства АГСА (правда, возложив вину за них на убитого Тараки). Он переименовал АГСА в Организацию рабочей контрразведки (КАМ) и призвал спецслужбы упирать на законность – однако ничего не помогало.

В октябре в Кабуле вспыхнул очередной офицерский мятеж. Племена отказались поддерживать Амина. Сотни тысяч моджахедов в Пакистане открыто готовились к нападению на Афганистан. Из армии дезертировала треть личного состава; ей командовали майоры и капитаны – члены НДПА, сменившие почти всех генералов Дауда.

Слабость афганских вооруженных сил, расправа над Тараки (которому Кремль просил сохранить жизнь) и попытки Амина связаться с Пакистаном и США заставили Советский Союз оперативно пересмотреть ситуацию. НДПА определенно утратила контроль над страной, и в Москве боялись американского вмешательства – особенно после того, как шахский режим в Иране пал и Штаты нуждались в новом региональном союзнике. К тому же беспорядки на южной границе СССР тоже не сулили ничего хорошего.

Ранее в 1979 г. советские воинские части в Средней Азии были укомплектованы резервистами. К афганской границе перебросили две дивизии – что необязательно грозило интервенцией. Теоретически маневр мог вразумить Амина. 28 ноября в Кабул прибыл генерал-лейтенант Виктор Семенович Папутин (1926–1979) – первый заместитель министра внутренних дел СССР. Он попытался уговорить генсека передать полномочия Бабраку Кармалю – но услышал отказ.

12 декабря Брежнев одобрил ввод Ограниченного контингента советских войск (ОКСВ) в Демократическую Республику Афганистан. Отчет ЦК КПСС охарактеризовал это решение как поддержку намерения Бабрака Кармаля «спасти Родину и революцию». Помимо того, отправка ОКСВ представляла собой ответ на предыдущие запросы афганского правительства о «дополнительной военной помощи» (семь из них сделал Амин); к тому же она выполнялась «в соответствии с положениями советско-афганского договора 1978 г.».

16 декабря Амин пережил первое покушение и переехал из Арга в Тадж-Бек – дворец, построенный королем Амануллой за пределами Кабула.

Вдоль границы сосредоточилась 40-я общевойсковая армия Туркестанского военного округа, сформированная из резервистов, – основная ударная сила кампании. Также в состав ОКСВ входили спецподразделения и пограничные войска КГБ, войска правительственной связи и др. – всего 81 100 человек.

Операция проводилась с хирургической точностью. 20 декабря бронетанковое подразделение заняло тоннель Саланг. Советские консультанты, работавшие в ДРА, нейтрализовывали афганские воинские части. Боеприпасы и топливо были изъяты из военной техники под предлогом проверки либо замены. Маневры ОКСВ объяснялись как учения.

Неизвестно, понимал ли Амин, чем завершатся «учения», – но в любом случае он не мог ничего предпринять. Миллионы крестьян за пределами столицы ненавидели генсека. Кабульцы его боялись и презирали. Половина членов НДПА была парчамистами – они пострадали от рук Амина и давно точили ножи в предвкушении мести. Халькисты знали, что Амин убил Нура Мохаммада Тараки – и хотя одни считали Тараки клоуном, другие его искренне уважали. Сам генсек тоже не доверял афганскому окружению – поэтому его охраняли советские спецназовцы. Подобно многим палачам в истории, Хафизулла Амин выжигал «скверну» огнем и мечом – но в итоге остался лицом к лицу с теми, кто его прикончил.

В ночь на 25 декабря 2500 бойцов воздушно-десантной дивизии высадились на авиабазе Баграм под Кабулом. Они бесшумно устремились к городу, разошлись веером по улицам и взяли под контроль ключевые военные и политические объекты, включая радиостанцию. Бойцы 40-й армии завершали наведение понтонного моста через Амударью – северную границу Афганистана[155].

25 декабря четыре моторизованных дивизии выдвинулись из Туркменистана и Узбекистана на юг по двум главным дорогам. На следующий день одна колонна достигла Кабула, а вторая взяла в клещи Кандагар. Под Гератом и Джелалабадом высадились десантники.

27 декабря основная масса ОКСВ пересекла Амударью по понтонному мосту. Уже будучи в Афганистане, военнослужащие получили приказ ехать в Кабул по великолепному шоссе, построенному СССР двумя десятилетиями ранее.

В тот же день Амин был отравлен. Предположительно, это сделал повар-агент КГБ, подсыпавший в еду спецсредство, но генсек почему-то не умер. Впрочем, жить ему оставалось недолго.

Штурм дворца Тадж-Бек начался в 18:19 или 18:20 и длился ориентировочно 40 минут. Когда все закончилось, Хафизулла Амин был мертв. По разным версиям, его застрелили, он покончил с собой либо яд все-таки подействовал, но с опозданием. Операция по захвату резиденции известна как «Шторм-333», но ее обычно называют штурмом дворца Амина. Труп генсека завернули в ковер и похоронили в безымянной могиле, а его семья сменила семью Тараки в казематах тюрьмы Пули-Чархи. Ночью кабульское радио сообщило, что Амин казнен по решению революционного суда. Новым генсеком стал Бабрак Кармаль – лидер фракции «Парчам», прятавшийся в Москве с 1978 г.

События декабря 1979 г. ознаменовали начало Афганской войны – самого масштабного вооруженного конфликта с участием СССР с 1945 г. Но, в отличие от Великой Отечественной, Афганская война для советских людей оказалась «несвященной и ненародной». Такое восприятие являлось одним из признаков грядущего развала государства, подарившего Афганистану почти все, за счет чего он существует до сих пор.

Глава 16

Несвященная и ненародная

Если хочешь пулю в зад – поезжай в Джелалабад.

Поговорка бойцов ОКСВ

В 1979 г. казалось, что Бабрак Кармаль способен перезапустить афганский коммунистический режим. Изначально планировалось подавить сопротивление моджахедов, стабилизировать ситуацию в ДРА и вручить власть послушному генсеку. Вся кампания могла занять максимум несколько лет, но, как показывает история, Афганистан и план – несовместимые понятия.

С декабря 1979 г. по февраль 1989 г. через Афганскую войну (или, как ее еще называют, Афган) прошло свыше 600 тыс. советских солдат и офицеров. На содержание 40-й армии и ведение боевых действий каждый год тратилось от $3 млрд до $8,2 млрд. Поддержка кабульского правительства обходилась СССР в $800 млн ежегодно. Не исключено, что эти цифры занижены.

Параллельно Советы продолжали оказывать Афганистану материальную, гуманитарную и иную помощь. Помимо военных и технических советников, в ДРА командировали специалистов-плановиков, референтов-переводчиков, секретарей и машинисток. Возведение индустриальных и инфраструктурных объектов продолжалось. Предприятия, построенные СССР, стали основой фабрично-заводской промышленности Афганистана, их удельный вес в производимой заводской промышленностью продукции в разные годы войны составлял от 60 % до 75 % афганского госсектора. Также по Протоколу о товаробороте (1984) Советский Союз экспортировал в ДРА автомобили и запчасти к ним, черные металлы, холодильники, обувь, медикаменты и т. д. В Соглашении о товарообороте между СССР и Афганистаном на 1986–1990 гг. фигурировала сумма в 4,4 млрд руб. – и объем советского экспорта резко увеличился. Если в 1977 г. он составил 152 млн руб., то в 1987 г. – 595 млн руб. Доля СССР во внешней торговле ДРА в 1987 г. составила 60 % (для сравнения – в 1977 г. она равнялась 28 %). В 1980 г. было подписано Соглашение о безвозмездной поставке потребительских товаров из СССР в 1980–1984 гг. на сумму до 10 млн руб. ежегодно, – в частности обуви, трикотажа, товаров хозяйственного и культурно-бытового назначения. Также СССР создал 40 % энергетических мощностей Афганистана, которые в совокупности давали 2/3 производимой электроэнергии в стране. Кроме того, ДРА получала (в том числе и на безвозмездной основе) семена, удобрения и сельхозтехнику. По соглашению от 24 декабря 1980 г. в период с 1981 г. по 1983 г. СССР поставил Афганистану 30 тыс. тонн семян пшеницы, 90 тыс. тонн семян сахарной свеклы, 4 тыс. тонн семян хлопчатника, 29,6 тыс. тонн фосфатных и сложных удобрений. Аналогичные соглашения заключались и в последующие годы[156]. Впервые в истории Афганистана была создана Академия наук.

Есть весьма характерная история о том, как в Афганистане появился Союз писателей. Все началось с того, что секретарь ЦК КПСС Михаил Васильевич Зимянин (1914–1995) вызвал к себе главного редактора журнала «Новый мир» Владимира Васильевича Карпова (1922–2010) и оргсекретаря Союза писателей СССР Юрия Николаевича Верченко (1930–1994) – и велел им отправляться в Кабул, создавать Союз писателей ДРА по аналогии с советской организацией.

Помимо Карпова и Верченко, в состав делегации входили еще три человека, включая таджикского писателя Шавката Ниязи (1927–2021). В кабульском аэропорту их встретил полковник – представитель Минобороны СССР. Когда кортеж выехал за пределы аэропорта, полковника застрелили – пуля влетела в салон автомобиля и попала офицеру в лоб.

Генсек Бабрак Кармаль отказался помогать товарищам. Он заявил, что, во-первых, в ДРА толком нет писателей, а во-вторых, собрать их вместе все равно не получится – они принадлежат к разным племенам и народам, а межплеменные и межэтнические конфликты в Афганистане длятся веками.

Советские делегаты самостоятельно ездили по деревням и кишлакам – без охраны, только с личным оружием, чтобы не провоцировать афганцев. Они разыскивали местных сказителей и литераторов, уговаривали их вступить в новую организацию, объясняли выгоду объединения. Карпов и его коллеги все-таки добились успеха. В Кабуле состоялся торжественный съезд писателей Афганистана, который даже благословил мулла.

На банкете представитель КГБ в Афганистане сообщил, что моджахеды в Пакистане давно знали о советской миссии и заслали в Кабул боевиков, которые должны были взорвать здание, где проходило мероприятие. К счастью, террористов удалось задержать.

Благодаря СССР в ДРА возникли 12 профтехучилищ – к середине 1987 г. функционировали 10 ПТУ, где обучалось 3500 человек по 40 рабочим профессиям. Сложилась новая система здравоохранения, которой в Афганистане никогда не было. До Саурской революции (1978) в 15-миллионной стране насчитывался всего 901 врач (один на 20 тыс. афганцев) и работало 76 больниц с 5419 койками (то есть одна койка на 3 тыс. жителей). За 1979–1989 гг. СССР построил еще 35 больниц, оснастил их оборудованием, безвозмездно передавал медикаменты, готовил медработников и отправлял в Афганистан докторов. В итоге численность афганских врачей увеличилась в 9 раз – в 1988 г. она составила 7,1 тыс. человек. ДРА получала медицинский гипс, операционные наборы и т. д. В июне 1980 г. советская медицинская делегация в отчете по командировке указала: «В порядке оказания безвозмездной медицинской помощи в Афганистан за последние годы направлено 18 млн доз оспенной вакцины и 11 млн доз холерной вакцины».

ДРА в ответ экспортировала в СССР природный газ (2,4 млрд м^3)[157], хлопок-волокно (2 тыс. метро-тонн), карбамид, цитрусовые, грецкие орехи, ковры, шерстяные ткани и т. д. В структуре советского экспорта преобладали промышленные товары, Афганистан же продавал сырьевые и сельскохозяйственные товары[158]. СССР являлся не только ключевым торговым партнером ДРА в период войны, но и основным ее кредитором. Кредиты предоставлялись на льготных условиях, под 2–3 % годовых сроком на 12–15 лет. Первый кредит на экономические цели был выдан 1 марта 1979 г. на сумму 200 млн руб., в декабре 1980 г. снова был выделен кредит на 200 млн руб., в 1985 г. – на сумму 168 млн руб., в 1987 г. – на 50 млн руб., в марте 1988 г. – на 15 млн руб., в феврале 1988 г. – на 20 млн руб. По традиции, Кабул просил об отсрочке платежей по кредитам – и Москва соглашалась. На начало 1988 г. сумма долгов составила 897 млн руб., в том числе 761 млн руб. – после прихода к власти НДПА. К середине 1988 г. долги Афганистана по государственным кредитам, выданным на экономические цели, равнялись 1,2 млрд руб., а с учетом спецкредитов – превысили 2,1 млрд руб. [159]

В 1988 г. у Афганистана появился первый и единственный космонавт – Абдул Ахад Моманд, подготовленный в СССР (в Краснодарском и Киевском военно-авиационных училищах, а также в Военно-воздушной академии им. Ю. А. Гагарина). С собой на борт он взял национальный флаг и два экземпляра Корана, а во время экспедиции в космос сделал десятки фотоснимков Афганистана, что позволило создать первый афганский картографический атлас. Моманд был удостоен звания Героя Советского Союза; впоследствии окончил Академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР имени К. Е. Ворошилова.

В свете приведенной статистики любые заявления о том, что Советский Союз якобы оказал Афганистану «недостаточную» помощь, выглядят по меньшей мере странно. Важно понимать, что все траты на содержание и развитие ДРА за 1979–1989 гг. включены в расходы на Афганскую войну. Председатель Совета министров СССР Николай Иванович Рыжков сформировал группу экономистов, которые совместно со специалистами различных министерств и ведомств должны были подсчитать общую стоимость кампании для СССР. Результаты работы комиссии неизвестны. По мнению командующего 40-й армией, генерал-полковника Бориса Всеволодовича Громова, «вероятно, даже неполная статистика оказалась настолько ошеломляющей, что ее не решились обнародовать. Очевидно, в настоящее время никто не в состоянии назвать точную цифру, которая смогла бы охарактеризовать расходы Советского Союза на содержание афганской революции».

На советском – а затем и постсоветском – пространстве Афган стал одним из эпохальных событий XX в. При этом мало кто понимал, почему за светлое будущее ДРА должен сражаться кто угодно, кроме самих афганцев. Кабул располагал правительственной армией, которая была бессильна перед моджахедами и нередко принимала их сторону[160]. В 1979 г. львиную долю бойцов ОКСВ составляли узбеки, таджики, киргизы и туркмены – представители народов, населяющих Афганистан; предполагалось, что местные жители будут относиться к ним более спокойно и дружелюбно. Однако в дальнейшем ОКСВ пополняли славянами. На протяжении девяти лет из Афгана поступали цинковые гробы с телами уроженцев Киева, Минска, Тамбова, Белгорода, Ростова-на-Дону и других «невосточных» городов и деревень. Трупы увозили на «черных тюльпанах» – военно-транспортных самолетах Ан-12, воспетых Александром Розенбаумом.

5 слов, которые пришли в русский язык из Афгана:

1) Шурави – гражданин СССР (военнослужащий, специалист и т. д.)[161].

2) Душман, «дух» – моджахед.

3) Пуштунка – паколь, головной убор пуштунов, представляющий собой двухуровневый шерстяной берет с закатанными в обруч краями.

4) Груз 200 – труп военнослужащего, перевозимый авиацией.

5) Борт – самолет или вертолет. До Афгана слово «борт» присутствовало в жаргоне летного и технического состава ВВС, после Афгана оно стало общеупотребительным.

Афган – очень сложная и болезненная тема. За девять лет, по разным данным, советские боевые потери составили от 13 385 до 26 тыс. человек погибшими. Санитарные потери оцениваются в 53 753 раненых, контуженных и травмированных; 415 932 – заболевших гепатитом, брюшным тифом и прочими инфекционными заболеваниями. Из 11 294 человек, уволенных с военной службы по состоянию здоровья, 10 751 остались инвалидами. В итоговых цифрах не учтены те, кто умер от ран и болезней в госпиталях на территории СССР. Однако, несмотря на относительно небольшие потери, сама кампания осталась в народной памяти как абсолютно напрасная и бессмысленная.

Среди погибших были не только военные, но и переводчики – в частности студенты и молодые выпускники Института стран Азии и Африки (ИСАА МГУ). Игорь Адамов, Владимир Твиров, Александр Матасов, Александр Петрунин, Владимир Соловьев и Сергей Фатьянов являлись блестящими специалистами. Многие из них освоили пушту, дари и фарси самостоятельно; другие перевелись на тематические кафедры с иных направлений либо поступили в ИСАА, имея опыт работы, не связанной с востоковедением (Фатьянов, например, трудился сварщиком). После гибели очередного студента ректорат выпускал приказ с формулировкой: «Отчислить в связи со смертью». Это не помешало наградам найти своих героев – так, Твиров, убитый под Гератом из засады (1985), был посмертно удостоен медали «От благодарного афганского народа».

Ситуация с пленными и пропавшими без вести до конца не ясна. По официальной статистике их насчитывалось 417 (130 из них удалось освободить до вывода ОКСВ из Афганистана). Женевские соглашения (1988)[162] не закрепили условия освобождения пленных шурави. Переговоры длились при посредничестве ДРА и Пакистана. Судьба невольников складывалась по-разному: одни были завербованы моджахедами, другие стали «невозвращенцами», свыше 100 человек погибли. Было героическое восстание в пакистанском лагере Бадабер под Пешаваром[163] – и были предатели, сознательно перешедшие на сторону врага и воевавшие против вчерашних сослуживцев (например, узбек Бахретдин Хакимов – сейчас его зовут Шейх Абдулла, он работает смотрителем Музея джихада[164] в Герате).

Об Афгане написано немало прекрасных работ – от исторических исследований до военных мемуаров. Тем не менее надо рассматривать события и с точки зрения афганцев. Иначе непонятно, почему СССР – слабеющая, но все же огромная ядерная держава – увяз в неразвитой азаиатской стране на девять лет.

Изначально моджахеды перестреливались с афганскими войсками – и это имело какой-то смысл. Правительственная армия была вооружена ненамного лучше повстанцев. Но в декабре 1979 г. ОКСВ, вопреки старой армейской пословице, послали дальше Кушки, – и баланс между противоборствующими сторонами был нарушен. Шурави обладали неоспоримым военным превосходством. Их танки, самолеты и полевая артиллерия за несколько недель разметали силы моджахедов. Пока в горах грохотали пушки, ХАД (тайная полиция НДПА) арестовывала горожан, подозреваемых в антигосударственной деятельности, – например, в прослушивании радиостанции BBC.

Вечером 22 февраля 1980 г. кабульцы высыпали во дворы, на балконы и крыши домов – и принялись скандировать «Аллаху акбар!» Весь город ревел – и его невоможно было заставить замолчать. Военные пытались заглушить вопли, выпуская в черное небо сигнальные ракеты, – но люди кричали еще громче. Кабульский такбир[165] услышали и подхватили окрестные деревни. Это не означало, что все афганцы (особенно жители столицы) были исламскими фанатиками. Они вели себя так, потому что фраза «Аллаху акбар!» являлась универсальным способом сказать: «Мы афганцы, мы против шурави и их марионеток» – а режим Бабрака Кармаля, бесспорно, был марионеточным.

С тех пор одна демонстрация сменялась другой. Студенты Кабульского университета хлынули на улицы, плевали в полицию и забрасывали ее камнями. Вскоре к протестам присоединились школьники, включая даже учеников начальных классов. Многие полицейские присоединились к митингующим. Парчамисты не могли рассчитывать на стражей правопорядка – но не испытывали недостатка в партийных головорезах. Молодые афганские коммунисты без угрызений совести расправлялись с женщинами и детьми. По легенде, во время одной из демонстраций девушка по имени Нахид взяла на руки ребенка, сраженного пулей, – и призвала толпу свергнуть ненавистный режим. Ее тут же застрелили – и она превратилась в мученицу, героиню афганского сопротивления, как и Малалай в битве при Майванде.

Тем временем шурави обнаружили, что моджахеды отнюдь не исчезли – они просто рассредоточились. Теперь труднопроходимая местность Афганистана буквально кишела боевиками, воодушевленными тем, что они якобы защищают ислам от кафиров-атеистов. Моджахеды объединялись в маленькие отряды не более сотни человек в каждом – советские солдаты называли их «караванами». «Караваны» не обязательно являлись частью масштабных организованных сил – зачастую они действовали самостоятельно. Боевики не нуждались ни в линиях связи, ни в шпионской сети – все это заменяли деревенские слухи и сплетни, а военную премудрость заменяло волнующее чувство единства. «Добрые и справедливые “мы” боремся против огромных злых “них”» – такой лозунг витал в воздухе. Мало кто из афганцев был способен его осознать и озвучить, но в подобной атмосфере любая группа людей – от стайки подростков до отряда мужчин – могла задумать миссию и выполнить ее. Такие миссии не требовалось вписывать в какие-то более крупные стратегические задачи. Достаточно было нанести удар по врагу – причем врага было легко опознать. Советские узбеки, таджики и прочие уроженцы Средней Азии не являлись пуштунами, которые преобладали в Афганистане, – не говоря уже о славянах. Союзники шурави, афганские коммунисты, тоже выделялись из толпы, ибо одевались в костюмы и рубашки, а не в шальвар-камиз. Убийство любого человека, выглядящего как чужак, считалось у простых афганцев не преступлением, а благородным актом патриотизма.

В этих условиях кабульские власти командировали в деревни административные команды – то есть, в понимании народа, враг постоянно приближался. Чиновники пытались организовать сельсоветы для управления районами, а также локальными инфраструктурными и промышленными объектами, построенными СССР. По мнению Кабула и Москвы, афганцы успокоились бы, увидев признаки «нормальной жизни» – товары на полках магазинов, воду из крана, а не из колодца, и больницы, где можно вылечиться от недуга. По мере улучшения своего быта они бы поняли и приняли революцию. Но правительственные делегации формировались из тех, кого селяне хотели видеть меньше всего. Среднестатистическая группа состояла из нескольких мушаверов (советских консультантов), пары сотрудников ужасной ХАД, представителей МВД (руководившего полицией и тюрьмами), членов НДПА и одного-двух провластных мулл, которых никто не уважал. В довершение ко всему, чиновников охраняли вооруженные солдаты – и вся команда въезжала в деревню на бронетранспортерах.

Непрошеные гости собирали крестьян и рассказывали, что изменят их жизнь к лучшему – в первую очередь, конечно, дадут образование женщинам и проведут земельную реформу. Общего антуража подобных мероприятий хватало, чтобы селяне потянулись к вилам. К тому же слова «женское образование» и «земельная реформа» были для них триггером, который пробуждал наихудшие воспоминания о полувеке афганской истории – от Амануллы до периода «Халька». В конце концов, шла война, крестьяне становились джихадистами, и кто-то погибал. Чиновники, нагрянувшие в деревню, словно говорили ее обитателям: «Мы убили ваших мужчин, а теперь приведите-ка женщин, мы обучим их чему следует». Когда администраторы уезжали, с гор спускались душманские агитаторы – и неудивительно, что они встречали у афганцев куда больше сочувствия и поддержки.

Моджахеды уклонялись от битв и вели партизанскую войну. Они сражались лишь тогда, когда имели тактическое преимущество – например заманивали шурави в засады. Сориентировавшись, солдаты открывали ответный огонь – но афганцы ныряли в ущелья или буквально проваливались под землю – в кяризы. С аналогичной тактикой столкнулись британцы в XIX в. Ее имел в виду Розенбаум, когда пел:

Караван – это сотни снарядов, не легших в цель —

подразумевая, что поразить душманов было трудно.

В Афгане военная техника прошла серьезные испытания. Танки и бронетранспортеры патрулировали города и предгорья, а в высокогорной местности отлично зарекомендовали себя легендарные «Шилки»[166]. Авиационные прицельные системы позволяли поражать неприятеля, но не «видели» боевиков, затаившихся среди скал. ОКСВ использовал спецоборудование для обнаружения моджахедов; моджахеды следили за птицами, которые улавливают малейшие колебания воздуха. Когда птицы взлетали с вершины горы или холма, это означало, что приближаются советские самолеты, – и афганцы прятались в пещерах или расселинах.

Впрочем, у шурави имелись ударные вертолеты Ми-24, которые заходили в каньоны, «зависали» на месте и расстреливали душманов, как только те высовывались из укрытий. Также вертолеты бомбили калы (крепости) и дувалы – глинобитные, кирпичные и булыжные укрепления. Но джихадисты постепенно обзаводились трофейным оружием – в частности крупнокалиберными пулеметами ДШК и ЗГУ; теперь Ми-24 следовало держаться от неприятеля на расстоянии в несколько сотен метров, что снижало эффективность стрельбы. К тому же боевики получали помощь из-за рубежа; с 1983 г. к ним поступали ПЗРК – в основном советские «Стрела-2» и американские «FIM-43 Redeye», а затем и «Stinger».

Один из наиболее распространенных мифов об Афгане звучит следующим образом: Советы разбрасывали мины, замаскированные под игрушки, дабы целенаправленно убивать и калечить афганских детей. Речь идет о минах ПФМ-1 «Лепесток». Их пластиковый корпус мог казаться детям привлекательным, но форма корпуса объяснялась требованиями аэродинамики. ПМФ-1 являлись копиями мин BLU-43, которые США применяли во Вьетнамской войне.

Но даже военные успехи шурави не позволяли парчамистам управлять страной. ОКСВ должен был не побеждать моджахедов, а уничтожать их. Проблема в том, что моджахеды являлись афганскими крестьянами. В свободное от боевых действий время они пахали землю, пасли овец, обдумывали выгодные браки и замышляли козни против соседнего кишлака. Убив нескольких врагов, афганцы исчезали – и появлялись в какой-нибудь деревне, где их встречали родственники и друзья. Когда в кишлак приезжала правительственная команда, душманы тихо стояли в толпе местных жителей – а потом доставали заранее закопанное оружие, догоняли чиновников и расправлялись с ними. Кабульские власти не могли задушить боевиков, перекрыв их каналы связи с внешним миром, потому что этих каналов практически не было – а поставки оружия из Пакистана осуществлялись по контрабандным маршрутам и «козьим тропам» в горах, о которых партийные сановники и слыхом не слыхивали. Базами душманов являлись их собственные дома, дома соплеменников и единомышленников – хозяева с удовольствием кормили и прятали джихадистов, потому что знали их лично либо разделяли их традиционные ценности и взгляды на жизнь. Ситуация складывалась точно так же, как и в период англо-афганских войн – в стране снова не было мирного населения. Все афганцы или воевали, или являлись пособниками тех, кто воюет.

Глава 17

Марионетки и кукловоды

Верблюда спросили: «Почему у тебя шея кривая?» Он ответил: «А что у меня прямое?»

Афганская пословица

Пока в провинциях шли бои, на политическом фронте тоже развернулось нешуточное противостояние. 27 декабря 1979 г. в 20:45 Бабрак Кармаль объявил по радио, что он положил конец «невыносимому насилию и пыткам кровавого аппарата Хафизуллы Амина», свергнув «проходимца». Речь новоиспеченного генсека начиналась с басмалы и транслировалась из узбекского города Термез – по советскую сторону афганской границы. По словам Кармаля, переворот представлял собой продолжение Саурской революции, которая вступила во вторую стадию. Он призвал все слои населения присоединиться к «национальному демократическому правительству», пояснив, что когда-нибудь в ДРА придет социализм – но только после плавных реформ. Также Кармаль провозгласил амнистию, пообещал освободить узников Пули-Чархи, предложил беженцам вернуться домой и поведал, что уже готова новая временная конституция ДРА, которая закрепляет почетное место ислама в жизни страны.

Утром 28 декабря кабульское телевидение объявило, что новое правительство обратилось за помощью к СССР в соответствии с договором о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве (1978) – в ответ на провокации «иностранных врагов». Сам Кармаль приехал в Кабул 1 января 1980 г. Большинство афганцев считало его советской марионеткой – и не ошибалось.

Кремль стремился всецело контролировать ситуацию. В декабре 1979 г. заместитель председателя Совета Министров СССР Николай Владимирович Талызин (1929–1991) пригласил высокопоставленных афганских чиновников на торжественный прием в кабульский отель «Интерконтиненталь» – и по завершении празднества все они были арестованы. 4 января 1980 г. глава советского МИДа Андрей Андреевич Громыко (1909–1989) проинформировал своего афганского коллегу Шаха Мухаммеда Доста (род. 1929) о ключевых аспектах международной политики ДРА. В феврале Кабул посетил председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов (1914–1984) – он сообщил новому афганскому руководству, что Москва ожидает от него объединения фракций «Хальк» и «Парчам» в рамках НДПА; усилий по улучшению отношений с племенными вождями и муллами; возвращения государства к нормальной хозяйственной деятельности и модернизации армии. На встрече обсуждался и вывод ОКСВ из Афганистана – по оптимистичным прогнозам его можно было осуществить через год-полтора.

Легкость, с которой советские войска вошли в Афганистан и взяли под контроль основные города и дороги, была обманчивой. Британцы достигли аналогичных успехов в 1838 г. – в начале Первой англо-афганской войны, которая продлилась почти три года. СССР сумел растянуть кампанию на девять лет.

Новость о вводе ОКСВ в ДРА шокировала Запад. Пресса окрестила эти события «захватом» и «оккупацией»; подобные термины фигурируют в зарубежной литературе и поныне. Американский президент Джимми Картер назвал действия Кремля «нападением», «чрезвычайно серьезной угрозой миру» и «нарушением Устава Организации Объединенных Наций», а объяснения Брежнева – «полностью неадекватными и вводящими в заблуждение».

Картер предупредил, что СССР не может «вторгнуться на территорию соседа безнаказанно», – но санкции вредили США больше, чем Советскому Союзу, и не приветствовались американцами. Например, Штаты урезали поставки зерна в СССР с 25 млн тонн до 8 млн тонн – и американские фермеры протестовали, потеряв огромные доходы, в то время как Аргентина и другие страны компенсировали Кремлю импорт по более низкой цене. Москва также обошла эмбарго Вашингтона на продажу высоких технологий, покупая их в Европе. Запрет рыбной ловли в американских водах и задержка открытия консульств в Нью-Йорке и Киеве не возымели серьезных последствий. Зато бойкот Олимпиады-1980 в Москве под руководством США[167] привел к тому, что советские спорсмены завоевали больше всех медалей – 195. Проанализировав ситуацию, администрация Картера приняла теорию, согласно которой ввод ОКСВ в Афганистан интерпретировался как часть империалистического натиска на морские порты и нефть Персидского залива – то есть Вашингтон разыгрывал старую карту, актуальную для Российской империи XIX в. Президент анонсировал «доктрину Картера», на основании которой Штаты обязались ответить силой на советскую экспансию в регионе Персидского залива. Впрочем, как только ОКСВ застрял в Афганистане, дальнейшее продвижение советских войск казалось весьма сомнительным, – но события 1979 г. надолго определили советско-афганские отношения.

14 января 1980 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию № A/RES/ES-6/2 «Положение в Афганистане и его последствия для международного мира и безопасности», в которой выразила «глубокое сожаление» и обеспокоенность судьбой беженцев, а также призвала вывести «все иностранные войска» из ДРА. Резолюция не имела обязательного характера: за нее проголосовало 104 страны, против – 18, воздержались – 18. Позже в 1980 г. аналогичные резолюции вынесли Движение неприсоединения и Организация Исламская конференция[168].

Так или иначе, многие государства – особенно бывшие союзники и сателлиты СССР из числа стран третьего мира – критиковали политику Кремля в Афганистане. Советник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский (1928–2017) подтвердил, что ЦРУ начало помогать моджахедам еще в июле 1979 г. – однако впоследствии он ратовал за более интенсивную программу помощи. Это воодушевляло мусульманские (в том числе и формально светские) страны, для которых Афганская война была в первую очередь джихадом против «неверных». В 1980 г. американский министр обороны Гарольд Браун посетил КНР – и Пекин согласился предоставить душманам автоматы, гранатометы и зенитные орудия через Пакистан; для Китая это был выгодный и безболезненный способ доставить неприятности своему советскому конкуренту. Кроме того, Штаты получали оружие из Египта, Саудовской Аравии и Индии – и переправляли в ДРА. Европа, напротив, выступала за мирное урегулирование конфликта, ибо, по мнению большинства европейских правительств, Вашингтон чересчур остро реагировал на происходящее – принимая во внимание относительную неважность Афганистана в стратегическом плане и с учетом того, что никто все равно не мог ничего поделать.

После смерти Тараки и Амина – а также при поддержке СССР – Бабрак Кармаль наконец-то получил шанс реализовать политический подход, который он отстаивал с первых дней существования НДПА, а именно – привлечь некоммунистов к государственным делам. Однако стратегия Кармаля могла сработать лишь в апреле 1978 г. – в самом начале Саурской революции. К тому моменту, когда Советы поставили его во главе ДРА, миллионы афганцев уже примкнули к оппозиции. Патриотические воззвания генсека к народу звучали как насмешка – ведь афганские города были заняты солдатами атеистической зарубежной державы.

Кармаль учредил «правительство национального единства», куда вошли 28 министров (подавляющее большинство из них являлось парчамистами, несколько человек принадлежали к фракции «Хальк» и еще трое не были членами НДПА). 2 января 1981 г. генсек объявил о создании Национального фронта Отечества – зонтичной организации НДПА, нацеленной на расширение социальной базы коммунистического режима. Первый съезд состоялся 15 июня – по официальным данным, на нем присутствовало около полумиллиона делегатов, которые представляли все слои афганского общества: профсоюзные деятели (200 тыс. человек), молодежные активисты (25 тыс. человек), женщины, муллы, крестьяне и др. Впрочем, Национальный фронт Отечества не продемонстрировал особой активности. По замечаниям наблюдателей, в реальности на съезде было максимум несколько тысяч делегатов – в основном членов «Парчама».

Кремль скептически относился к радикальным преобразованиям в Афганистане. В 1980 г. Кармаль провозгласил политику невмешательства в жизнь тех племен, которые откажутся от борьбы с правительством, – особенно в районах возле пакистанской границы. Кабул возобновил выплаты традиционных субсидий влиятельным кланам. Летом 1981 г. генсек объявил, что в земельную реформу внесены изменения – отныне конфискации не подлежали земли офицеров и провластных ханов. Крестьяне, добровольно отправившие сыновей на службу в армию, получали приоритет при распределении конфискованных угодий.

Тем не менее Советы поняли, что у НДПА нет ни народной поддержки, ни ресурсов и навыков для того, чтобы обрести ее в ближайшем будущем. Тогда мушаверы обратились к проверенному методу – воспитанию подрастающего поколения в советском духе. К 1982 г. 40 тыс. детей в возрасте с 10 до 14 лет числились пионерами и активно доносили на родителей, учителей и одноклассников. По достижении 15 лет они вступали в Демократическую молодежную организацию (аналог комсомола), дежурили в публичных местах и распространяли пропагандистские материалы. Лучших «комсомольцев» принимали в НДПА. Беспризорников, осиротевших во время войны, помещали в интернаты и учебные центры, которые курировала ХАД. Тысячи школьников отправили на учебу в СССР[169]. Школьная программа была переписана, в нее ввели политические занятия и уроки русского языка. Набор в вузы упал до 5000 человек (в конце 1970-х гг. ежегодно зачисляли около 15 тыс.); преподавателей-немарксистов уволили.

Бабрак Кармаль активно использовал мусульманскую риторику – например, называл ввод ОКСВ «волей Всевышнего». С апреля 1980 г. все государственные документы начинались с ритуальной фразы: «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного». Временная конституция ДРА официально закрепила верховенство ислама – и правительство пыталось создать ислам в советском стиле, чтобы он работал на благо государства. Впервые в истории Афганистана возник мусульманский департамент, позже ставший министерством по делам хаджа[170] и религии, – он контролировал фонды мечетей и суфийских орденов. На эти деньги отремонтировали более 500 мечетей по всей стране и возвели десятки новых (только в Кабуле – 34). Мулл привечали в правительстве и умоляли присоединиться к Совету мусульманских ученых. Провластных мулл и улемов поощряли – в частности деньгами и талонами на продукты питания и предметы первой необходимости. К тому же по мере ухудшения экономической ситуации режим спонсировал хадж для лояльных граждан и бесплатно поставлял дрова в мечети. По словам Кармаля, в 1985 г. чиновники раздали афганцам тысячи экземпляров Корана.

Некоторые муллы прельстились привилегиями и начали лоббировать государственные интересы – но многие по-прежнему расценивали любые коммунистические инициативы как осквернение священных устоев. Они не доверяли кремлевским болванчикам в Кабуле, даже если те рядились в мусульманские одежды. В итоге религиозная власть в Афганистане раскололась, подобно политической, – и, следовательно, ей стало еще труднее управлять из центра. У большинства мулл имелись только местные последователи в отдельных деревнях, кишлаках и городских кварталах – за исключением нескольких авторитетных династий, которые, по общему мнению, восходили еще к пророку Мухаммеду. Такие почтенные семейства – например Моджадедди – пережили репрессии «Халька»; неудивительно, что их уцелевшие представители были ярыми врагами режима. Кармаль хотел воспитать целое поколение послушных молодых мулл – но не знал, что делать со старыми и непокорными. Парчамисты повторяли ошибки халькистов – вместо того, чтобы разоблачать и дискредитировать оппозиционеров, они просто «закрутили гайки». До расстрелов пока не дошло – но в школах, медресе и на теологическом факультете Кабульского университета уже преподавался «облегченный» ислам, очищенный от любых намеков на агрессию и неповиновение. Все негосударственные курсы изучения арабского языка и Корана были закрыты. Афганцы чувствовали, что их обманывают, – и, несмотря на все усилия Кармаля, мусульманский характер оппозиции только усилился.

Еще одной инициативой генсека стала политика в отношении национальных меньшинств ДРА. Декрет № 4, изданный в мае 1978 г., провозгласил узбекский, туркменский, белуджский и нуристанский языки государственными – наравне с пушту и дари. На деле все ограничилось скудным освещением культур нацменьшинств в СМИ – пока Кармаль и его преимущественно непуштунская фракция «Парчам» не взяли на вооружение сталинский опыт. Теперь занятия в школах на севере страны велись на местных языках, а не на дари, как прежде. В Афганистан привозили книги тех советских авторов, чьи народы проживали в «братских государствах», – в частности узбеков, туркменов и киргизов. Пропаганда подчеркивала связи между этническими группами по обе стороны границы – например, между таджиками ДРА и Таджикской ССР. Предки самого генсека переселились в Кабул из Кашмира – причем отец скрывал свое непуштунское происхождение и говорил только на пушту. По слухам, Бабрака Кармаля при рождении нарекли Султаном Хусейном – но потом он взял другое, типичное пуштунское имя. Естественно, Кармаль планировал опереться на людей, раздраженных 250-летним господством пуштунов, – и пуштунам это не нравилось (особенно громко возмущались националисты из «Халька»). Казалось бы, при таком раскладе афганские нацменьшинства должны были симпатизировать главе государства – но и здесь у режима ничего не получалось. Дело в том, что многие узбеки, таджики, киргизы и туркмены ДРА являлись детьми и внуками басмачей – и не желали даже слышать об интеграции с СССР.

Национальный вопрос подтачивал и ОКСВ. Изначально там было немало уроженцев Средней Азии – и если в Северном Афганистане это сперва помогало контактировать с местным населением, то южные районы сразу восприняли шурави в штыки. Пуштуны смотрели на советских военных – и вспоминали историческое соперничество с ханами Бухары и Самарканда. Но гораздо хуже то, что бойцы «мусульманских батальонов» внезапно очутились в стране, где могли переосмыслить свои корни – причем в аутентичной атмосфере. Весной 1980 г. командование начало заменять среднеазиатов славянами.

Каким бы плачевным ни было положение правительства, борьба между «Хальком» и «Парчамом» не прекращалась. Фракции дробились на подфракции, партийная жизнь напоминала броуновское движение – и Кармаль восседал на вершине растревоженного муравейника. В июне 1980 г. он еле избавился от халькистского лидера Асадуллы Сарвари (того заслали с дипмиссией в Монголию) – и стартовали облавы на членов «Халька». В результате 13 человек – включая трех министров – были казнены. К тому времени численность НДПА возросла, ибо в ДРА, как и в других соцстранах, партбилет стал критерием успешной карьеры. В 1982 г., по заверениям Кармаля, в партии состояло 70 тыс. членов; однако наблюдатели оценили истинное количество в 20 тыс., причем не менее 2/3 были халькистами. Фракционные раздоры приобретали все более кровавый характер – съезд НДПА в марте 1982 г. завершился перестрелкой; пять коммунистов погибли. Армия по-прежнему оставалась вотчиной «Халька». Военные ненавидели и презирали Кармаля – в апреле 1980 г. они даже подняли красный флаг вместо восстановленного государственного триколора; это случилось при большом стечении народа – на параде в честь годовщины Саурской революции. Офицеры саботировали приказы генсека и министра обороны – парчамиста Абдула Кадира Дагарваля; сослуживцам из «Парчама» объявляли бойкот. Вообще в ВС ДРА царил полнейший хаос. Рядовые и офицеры, переметнувшиеся к моджахедам, никого не удивляли. Дезертирство являлось массовым, как и воровство.

Генерал-лейтенант Борис Иванович Ткач (1935–2010) – командующий 40-й армией в 1980–1982 гг. – вспоминал: «Самым главным бичом было дезертирство, причем с оружием. Неделю полк сколачивали, обучали, вооружали, одевали, а перед боевым выходом – полполка нет. Или продали все, что получили, или перешли на ту сторону».

Если минобороны находилось в руках «Парчама», то МВД возглавлял халькист Саид Мухаммад Гулябзой. Он учредил жандармерию «Царандой» (пушту  – защитник), куда набирал единомышленников из «Халька». В период расцвета в «Царандое» служило 115 тыс. человек – больше, чем в афганской армии. Жандармы героически сражались с ХАД, которой руководил Мохаммад Наджибулла. Против пехотной части «Царандоя» ХАД выставила собственную дивизию, а спецагенты Наджибуллы добывали компромат на соперников из лагеря Гулябзоя. Сохранилась история о том, как однажды танки враждующих ведомств устроили перестрелку на кабульском базаре.

Официальные силы ДРА боролись не против душманов, а против друг друга. Правительственный лагерь был охвачен раздорами и паранойей – все воевали со всеми, но только не с общим врагом. Ни одна из мер, принятых Бабраком Кармалем, не улучшила его положения. К середине 1980-х гг. миллионы афганцев – треть населения страны – жили в лагерях беженцев в Пакистане и Иране под контролем моджахедов. При таких условиях война истощала СССР, не принося никаких дивидендов, – и конца этому не было видно.

Глава 18

Ящик Пандоры

Афганцы – храбрый, энергичный и свободолюбивый народ; они занимаются только скотоводством или земледелием и всячески сторонятся ремесла и торговли, заниматься которыми они с пренебрежением предоставляют индийцам и другим жителям городов. Война для них является развлечением и отдыхом от однообразных занятий хозяйственными делами… Афганцы разделяются на кланы, причем различные вожди осуществляют нечто вроде феодального господства над ними. Только их неукротимая ненависть к государственной власти и любовь к личной независимости мешают им стать могущественной нацией…

Фридрих Энгельс. Афганистан

На протяжении столетий афганские монархи безуспешно занимались «собиранием земель» вокруг Кабула. В XX в. Надир-шах и его семья возобновили проект государственного строительства, который начал еще Дост Мухаммед – и который реализовывали Абдур-Рахман и Аманулла. Клан Мусахибан действовал осторожно, но неуклонно двигался к тому, чтобы превратить страну в государство, подконтрольное единому центру – Кабулу. С точки зрения правящей элиты, план можно было осуществить при условии модернизации – поэтому Афганистан официально придерживался нейтралитета, дабы получить максимальную выгоду от капиталистов и коммунистов в годы «холодной войны» (1945–1991). Конкуренты фактически содержали и развивали эту страну третьего мира, прокладывая дороги, возводя промышленные объекты, налаживая производство, обучая афганских специалистов и т. д. Столица превзошла все остальные города Афганистана в экономическом и культурном плане. Именно в Кабуле сложился класс технократов – в отличие от прежней аристократии, он опирался на светские навыки и образование, а не на религиозную и племенную принадлежность.

Кабул олицетворял имперское присутствие в афганской деревне – и, не контролируя ее, все-таки насаждал там проекты, кардинально меняющие жизнь крестьян и кочевников (например строительство в долине Гильменд). Противоречия между старым и новым Афганистаном – вернее, между старым Афганистаном и Кабулом – вылились в борьбу между деревней и городом, традицией и современностью, местничеством и космополитизмом, феодализмом и индустриализацией, шариатом и светским правом, исламской культурой и западной культурой – и, в конечном итоге, между прошлым и будущим. Казалось, что династия Надир-шаха обречена на успех, но старый Афганистан не сдавался. Всякое действие центра рождало противодействие в провинциях. Социальную ткань растягивали в двух противоположных направлениях, она угрожающе трещала и иногда лопалась – но Кабул игнорировал прорехи вместо того, чтобы их латать. Напряжение не могло длиться вечно – рано или поздно ветхая ткань, сшитая из разных лоскутков, должна была разорваться.

Столичные политики не разработали единую концепцию реформ. Радикалы настаивали на быстрых преобразованиях, умеренные – на постепенных. Саурская революция (1978) не являлась революцией бедных против богатых или крестьян против помещиков. Это был коммунистический переворот – путч внутри городской элиты, и в его основе лежал исторический спор о том, как наилучшим образом достичь давней цели имперского Кабула – консолидировать государство.

Впрочем, настоящий конфликт случился не в столице – он разгорелся между Кабулом и деревней. Введя ОКСВ в ДРА, Советский Союз хотел оградить страну от американского влияния. Афганские левые заняли одну из сторон биполярного глобального противостояния коммунизма и капитализма, но их оппоненты-исламисты не чувствовали аналогичной связи с другой стороной. Моджахеды не разделяли американские интересы и не исповедовали заокеанские ценности. Они представляли старый Афганистан – тот самый, который Абдур-Рахман прижал, но не сумел истребить. Афганская гражданская война не имела ничего общего с «холодной войной» – она являла собой взрыв неурегулированных внутренних конфликтов и обид, накопленных за несколько веков. В 1979 г. ящик Пандоры не был сколочен – он просто открылся.

Считается, что гордые и свободолюбивые афганцы всегда объединяются против иностранных захватчиков – однако это романтический стереотип. Только в 1980 г. шурави уничтожили свыше 80 вражеских группировок, нагрянувших в ДРА из пакистанского Пешавара. Некоторые из них были крупными, остальные – маленькими. Горстка повстанцев являлась левыми либералами, кто-то поддерживал пуштунский национализм, но абсолютное большинство сражалось под знаменем ислама в качестве моджахедов. Все группировки сражались против общего неприятеля – ОКСВ, но их были десятки, поскольку они формировались вокруг конкретных лидеров. Все лидеры боролись друг с другом за власть над сопротивлением в целом – никто не желал сливаться с конкурующими отрядами и признавать авторитет их предводителей. Причина раздробленности проста – в Афганистане лидерство обусловлено личными связями. Так было и во времена Ахмад-шаха Дуррани (XVIII в.), и во второй половине XX в.; это правило действовало и в отношении коммунистов, и в отношении моджахедов.

Пешаварские группы, будучи автономными, контактировали с боевиками внутри ДРА – коих насчитывалось около 150 тыс. Эта цифра подразумевает только тех афганцев, которые буквально бросили все и подались в душманы, – и не охватывает солдат и офицеров, которые номинально служили в армии, а реально – вели партизанскую войну против своих союзников-шурави, умудряясь еще и получать воинское жалованье. Статистика также не распространяется на крестьян и кочевников, формально являвшихся мирными жителями. Точное количество тех, кто сотрудничал с джихадистами либо периодически «партизанил», нельзя подсчитать – но, вероятно, показатель приближается к 100 % населения ДРА. Масштабы моджахедского движения становятся ясны, если знать, что в 1985 г. в поле зрения кабульского правительства, по разным оценкам, находилось от 10 % до 20 % афганцев. Впрочем, власти не могли гарантировать, что эти граждане по ночам не нападают на советские форпосты, не укрывают исламистов и время от времени не уходят в горы с оружием в руках. Зато остальные 80–90 % афганцев уже давно были в горах – или, на худой конец, в иранских и пакистанских лагерях боевиков и беженцев. Режим НДПА ничего и никого не контролировал.

Пакистан – подобно Британской Индии и будучи ее исторической частью, – испокон веков был пристанищем для всех, кто покидал Афганистан, но планировал вернуться и взять реванш. В президентский период Дауда (1977–1978) оппозиционеры открыли в Пешаваре офисы своих партий. Летом 1979 г. – в ходе репрессий «Халька» – в Пакистан потянулись беженцы, но уже в следующем году тонкая струйка превратилась в наводнение – и сотни тысяч человек хлынули через «линию Дюранда». Испугавшись дикого, неуправляемого потока, пакистанцы попросили пешаварских политиков навести порядок в приграничных районах – в первую очередь для раздачи гуманитарной помощи. В 1980 г. Исламабад официально признал семь афганских партий со штаб-квартирами в Пешаваре; организации, вошедшие в так называемую Пешаварскую семерку, должны были регистрировать мигрантов. В конце концов через Пешавар стала проходить не только гуманитарная, но также военная и финансовая помощь для моджахедов, присылаемая зарубежными силами, заинтересованными в Афганской войне.

Связи между джихадистами в Пакистане и Афганистане строились на личных предпочтениях и сделках между лидерами. Руководители Пешаварской семерки были, по сути, сборщиками финансов – и конкурировали за ресурсы, получаемые из разных источников. У одних групп имелись спонсоры на Аравийском полуострове, у вторых – в Иране, у третьих – в Северной Африке; также моджахедов активно поддерживали Пакистан, Великобритания и Китай.

В истории Афганской войны встречаются весьма экзотические персонажи. Один из них – «афганский самурай» и «японский моджахед» Коширо Танака (род. 1940). Он с детства занимался каратэ, дзюдо и кэндо. Повзрослев, Танака стал бизнесменом, но потом решил посвятить себя любимому делу – боевым искусствам. По мнению японца, лучшим «испытательным полигоном» для его духа и тела являлся Афганистан. В 1985 г. он приехал туда, принял ислам и стал обучать моджахедов рукопашному бою.

Японское посольство в Исламабаде предупредило Танаку о недопустимости вовлечения в афганский конфликт. Естественно, он проигнорировал предупреждение – и принялся тренировать душманов Бурхануддина Раббани. В 1987 г. Танака опубликовал автобиографию «Советские солдаты в прицеле. Моя война в Афганистане». Сенсей пробирался в Афганистан через Пешавар и всегда привозил джихадистам деньги, которые собирал в Японии через специально созданную для этих целей фирму. Доходы от книги тоже пошли на помощь душманам.

Усилия Танаки окупились с лихвой. Прежде всего, он прославился – журналисты с удовольствием писали о «японском моджахеде»; а слава принесла деньги. Впоследствии «афганский самурай» проводил мастер-классы, выпустил множество обучающих видеокассет и DVD, обзавелся преданными последователями. Сейчас в Японии он известный и признанный сенсей.

Помимо всего прочего, Афганский джихад позволял исламским игрокам позиционировать себя как защитников единоверцев, и душманы принимали подарки отовсюду – от официального Каира и египетских «Братьев-мусульман»* до королевской семьи Саудовской Аравии. А еще поступала помощь из США – не напрямую, а через Исламабад, который распределял ее среди своих пешаварских фаворитов. Этим занималась пакистанская межведомственная разведка (МВР), известная под аббревиатурой «ISI» (от англ. Inter-Services Intelligence). Она выполняла роль связующего звена между разными агентами, рекрутировала и обучала боевиков, вербовала наемников и добровольцев за пределами ДРА.

Секретная операция ЦРУ по накачиванию афганских бандформирований деньгами и оружием называлась «Циклон» (1979–1989) – она является одной из самых масштабных, продолжительных и дорогих проектов американских спецслужб. О «Циклоне» с гордостью рассказывал Бжезинский, утверждавший, что именно ему в голову пришла гениальная мысль «вырастить» моджахедов, заманить СССР в афганский капкан и устроить Советам «свою Вьетнамскую войну».

Джимми Картер пожертвовал душманам почти $30 млн. Рональд Рейган, избранный президентом осенью 1980 г., поднял ставки. Советники посмеивались над военным потенциалом боевиков, но Рейган поручил ЦРУ сделать все, что в его силах. К 1984 г. размеры помощи увеличились до $250 млн. Страны вроде Египта – бывшие сателлиты СССР, попавшие под американское влияние, – хранили огромное количество советского оружия на складах – равно как и Израиль, разжившийся трофеями вследствие побед над арабами. С точки зрения ЦРУ, этого не хватало – оно заключило контракт с Китаем через «ISI» на изготовление копий оружия; позже в цепочку поставок были добавлены египетские фабрики. Гигантская партия винтовок приехала из Индии – союзника СССР.

Финансирование организовали через саудовцев, желающих помочь Афганскому джихаду; за логистику отвечала «ISI». Нередко выяснялось, что приобретенный товар поврежден или устарел; иногда торговцы и посредники сбегали, прихватив чемоданы, набитые зелеными купюрами, – и, тем не менее, моджахеды ни в чем особо не нуждались. В 1984 г. Рейган был переизбран на второй срок – к тому моменту Конгресс и СМИ уже обратили внимание на Афганскую войну. Тема набирала популярность, и президент призвал употребить все доступные ресурсы «во благо афганского сопротивления». Только в 1985 г. Штаты отправили моджахедам свыше $500 млн – это больше, чем за все предыдущие годы вместе взятые. Спустя пару лет общая сумма расходов выросла до $670 млн.

На местах эффект от вливания денег был очевиден. Суровая зима 1985–1986 гг. и массовое бегство крестьян лишили душманов еды, но благодаря щедрости Вашингтона проблему удалось легко преодолеть. Через границу шел непрекращающийся поток сухпайков, одеял, раций и биноклей. Благодаря поставкам крупнокалиберных пулеметов, ПЗРК и китайских ракет почти все афганские города и советские военные базы оказались для моджахедов в зоне досягаемости.

Пакистанский бригадный генерал Мохаммад Юсуф – начальник афганского направления «ISI» в 1983–1987 гг. – в книге «Ловушка для медведя» (1992) пишет, что ЦРУ тратило миллиарды долларов на покупку по всему миру оружия и… десятков тысяч ишаков. Грузы транспортировали в порт Карачи и затем отправляли караванами в Афганистан. «Когда моджахед бросал мину в трубу своего миномета, это был конец маршрута, в процессе которого мина как минимум перегружалась 15 раз, преодолев тысячи километров с помощью грузовика, корабля, поезда, затем снова грузовика и вьючного животного», – отмечает Юсуф.

Снабжение оппозиции подразумевало три этапа. На первом этапе ЦРУ скупало необходимые товары и отправляло в Пакистан из различных уголков земли. На втором этапе – уже в Пакистане – подключалась «ISI»: она принимала грузы, складировала их и распределяла между лидерами Пешаварской семерки. На третьем этапе пешаварцы передавали избранным полевым командирам в ДРА деньги, оружие, боеприпасы, амуницию и провиант. Тем самым пешаварские вожаки обзаводились сторонниками среди афганцев, приближая тот день, когда они сцепятся друг с другом за власть в Кабуле.

Страна, которой надеялись овладеть моджахеды, снова развалилась. Отсталое сельское хозяйство и убогая промышленность окончательно умерли. Племена разбились на отряды по 10–50 человек и разбрелись по горам. Экономики не было вообще – за исключением контрабанды оружия и опиума. Афганистан опять жил на субсидии из-за рубежа: города – на советские деньги, полузаброшенные деревни – на американские и арабские. Львиная доля финансов, проходящих через «ISI», оседала в карманах пакистанских боссов – именно тогда маленькое ведомство превратилось в грозное государство внутри государства. Естественно, какие-то банкноты прилипали к пальцам пешаварских функционеров.

Пока неаффилированные группировки боролись за расположение спонсоров, члены Пешаварской семерки занимались тем же самым. В Пакистане базировались в основном пуштунские душманы-сунниты. Шииты частично перебрались в Иран, а частично остались в районах ДРА, которые населяли издавна. На заре 1980-х гг. разрозненные организации номинально сплотились в «Шиитскую восьмерку»[171]. Тогда же члены Пешаварской семерки образовали «Исламский союз моджахедов Афганистана» («ИСМА»)[172]. Его состав часто менялся, группировки раскалывались, лидеры ссорились – поэтому в лагере моджахедов возникали и другие коалиции. Тем не менее в «ИСМА» присутствовали традиционалистские (условно умеренные) и радикальные партии. Умеренными считались:

• «Национальный исламский фронт Афганистана» («НИФА») во главе с Саидом Ахмедом Гейлани (1932–2017);

• «Национальный фронт спасения Афганистана» («НФСА») во главе с Себгатуллой Моджадедди (1925–2019).

Традиционалисты планировали изгнать «неверных» из Афганистана и свергнуть антимусульманский коммунистический режим. В целом они соглашались с реставрацией монархии Дуррани. Самый либеральный моджахед, Гейлани, даже ратовал за модернизацию страны – правда, на мусульманской основе, но с заимствованием ряда западных институтов. Однако Гейлани резко выделялся среди душманских лидеров – его мать была немкой, а сам он до падения монархии (1973) работал официальным дилером «Peugeot» в Кабуле, торговал каракулем и состоял советником при Захир-шахе.

Остальные партии «ИСМА» слыли радикальными:

• «Исламская партия Афганистана» («ИПА») во главе с Гульбеддином Хекматияром (род. 1944?/1947?/1949?);

• «Исламская партия Афганистана Юнуса Халеда» («ИПА (ЮХ)») во главе с Мохаммадом Юнусом Халедом (1919–2006)[173];

• «Исламское общество Афганистана» («ИОА») во главе с Бурхануддином Раббани (1940–2011)[174];

• «Движение Исламской революции Афганистана» («ДИРА») во главе с Мухаммедом Наби (1937–2002);

• «Партия национального сплочения Афганистана» («ПНСА») во главе с Саидом Мансуром Надери (род. 1936);

• «Исламский союз освобождения Афганистана» («ИСОА») во главе с Абдулом Расулом Сайяфом (род. 1946).

Радикалы намеревались построить в Афганистане шариатское государство. Это исключало как республику западного образца, опробованную при Дауде, так и наследственную монархию (по мнению радикалов, правителя надлежало избирать, а передача власти по наследству противоречила «чистому исламу»). Впрочем, большинство умеренных выглядели таковыми только на фоне радикалов. Палитра «ИСМА» была не столько пестрой, сколько смазанной – так, традиционалиты Гейлани и Моджадедди происходили из знатных суфийских родов, но и радикальный Саид Мансур был пиром[175]. Юнус Халед считался наиболее спокойным из радикалов – однако среди его полевых командиров присутствовали мулла Омар (будущий основатель «Талибана»*) и Джалалуддин Хаккани (будущий создатель террористической «Сети Хаккани» – союзницы талибов и «Аль-Каиды»*). Иными словами, и умеренные традиционалисты, и радикалы все равно являлись мусульманскими фундаменталистами – и, учитывая военную атмосферу, условная грань между ними постепенно стиралась.

Пешаварские лидеры ожесточенно конкурировали за ресурсы и последователей. Теоретически все они сражались за ислам – поэтому никто не мог открыто позиционировать себя как умеренного. Умеренность была наихудшей рекламой; «умеренный» означало «менее джихадистский», «менее приверженный исламу». Каждый предводитель должен был доказать, что именно он – самый неистовый защитник веры, самый рьяный джихадист и «самый мусульманский мусульманин», которому соперники и в подметки не годятся. Сама атмосфера подталкивала оппозиционеров к экстремизму и воодушевляла тех, кто уже был искренне экстремистски настроен. Через «ISI» поступала большая часть помощи, но далеко не вся. Иран покровительствовал афганским шиитам, в первую очередь – хазарейцам, которых разгромил «железный эмир» Абдур-Рахман в XIX в. Помня о пережитых унижениях, хазарейцы ненавидели пуштунов; кроме того, на их межнациональную вражду накладывалось вечное противостояние шиитов и суннитов. Если раньше хазарейцы жили под пуштунским сапогом, то теперь – ощутив силу и поддержку иранских единоверцев – они горели желанием отомстить угнетателям. Саудовская Аравия и другие донаторы тоже установили прямые связи с моджахедами в обход «ISI». У Египта были свои клиенты – как и у Индии, непримиримого врага Пакистана. Общие суммы денег, перечисленные на поддержку афганского сопротивления, невозможно подсчитать.

В наши дни Афганский джихад считается «точкой невозврата», после которой в мире поднялась волна исламизма, бушующая поныне. «Аль-Каида»*, «Талибан»*, «Исламское государство»* – эти и многие другие международные террористические организации возникли вследствие импульса 1979–1989 гг. Искры из Афганистана все еще разлетаются по миру, поджигая локальные очаги радикализма в Средней и Юго-Восточной Азии, в Африке и на Ближнем Востоке. Афганское эхо звучало на Северном Кавказе в 1990-х гг. и в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г. Фундаменталисты восприняли Афганский джихад как новый – и весьма перспективный – этап «священной войны» против кафиров с целью создать Всемирный халифат, то есть реализовать давнюю мусульманскую мечту о глобальном господстве. В Афганистане была переосмыслена концепция джихада, и кампания 1979–1989 гг. стала судьбоносной вехой радикализации исламизма. Традиционная исламистская казнь – перерезание горла – называется «кабульской улыбкой» в память об Афганской войне. Когда в 2010-х гг. боевики «ИГИЛ»* записывали на видео убийства пленников и заложников, они тем самым передавали кровавый «привет» в прошлое, салютуя своим афганским предшественникам.

С организационной точки зрения Афганский джихад позволил исламистам по всему миру наладить каналы снабжения, обзавестись союзниками, опробовать различные финансовые схемы. Он лег в основу многих смертоносных конфликтов, разделивших людей по десяткам признаков: религиозному, национальному, языковому… Скорбная участь не миновала и самих афганцев. Афганский джихад – это пресловутая «война всех со всеми», описанная еще Томасом Гоббсом в XVII в. Но если у Гоббса из пучины хаоса вырастает государство, то афганский опыт противоречит содержанию «Левиафана». Сила моджахедов была в раздробленности; объединение сулило гибель.

История повторялась с точностью до мелочей – в XX в. Советы оказались в той же ситуации, что и британцы – в XIX в. Шурави (как и фарангам) объявили джихад, а джихадисты с удовольствием пользовались «бурами» – старыми британскими винтовками. Дело вовсе не в том, что иностранная империя не смогла одолеть афганцев. С военной точки зрения их единичные победы над англичанами – при Майванде или в горах Гиндукуша – ничего не значили. Аналогичным образом складывалась и ситуация с Советами – душманские «триумфы» не влияли на исход кампании. Главная проблема заключалась в том, что и без того хрупкое афганское общество раскололось на сотни и тысячи фрагментов – поэтому у британцев (а затем Советов) не осталось единого врага, разгром которого определил бы итог войны. Вести переговоры и подписывать документы тоже было не с кем. Уничтожение одного, двух, трех, десяти отрядов не сказывалось на расстановке сил, ибо все отряды действовали автономно и не собирались в армии. Параллельно рухнуло то, что в Афганистане именовалось «государственной системой». Все усилия по консолидации страны, достигнутые потомками Дост Мухаммеда в 1826–1978 гг., пошли прахом. Акбар Новруз – афганский писатель, чей отец был председателем парламента во времена Захир-шаха, – однажды заметил: «Нам понадобится 50 лет, чтобы вернуться туда, где мы были 50 лет назад».

Джихадистские структуры тоже являлись децентрализованы. Из всех лидеров моджахедов наиболее ярко выделялись двое – Ахмад Шах Масуд и Гульбеддин Хекматияр. В юности оба активно участвовали в кабульских беспорядках 1960-х гг. – в период последнего, очень бурного десятилетия правления Захир-шаха. Масуд родился в 1953 г. в Панджшерском ущелье на северо-западе Афганистана. Будучи таджиком, он принадлежал ко второй по величине (после пуштунов) этнической группе, которая традиционно подчинялась истинным «хозяевам страны» – пуштунам. Семья Масуда перебралась в столицу, когда отца назначили на какую-то второстепенную административную должность. Мальчик ходил во французский лицей «Истикляль» рядом с королевским дворцом Арг. После лицея он поступил в Политехнический институт, построенный Советским Союзом, но увлекся политикой и бросил учебу. Еще в детстве Масуд ругал одноклассников за пренебрежение религиозными обязанностями – если, например, видел, что они едят, нарушая пост в Рамадан, или играют, когда настало время молиться. Со школьной скамьи он был не просто набожным мусульманином, но исламистом.

Однако Масуд казался умеренным по сравнению с пуштуном Гульбеддином Хекматияром. Этот фундаменталист начинал в военной академии, затем перевелся на теологический факультет Кабульского университета, но, как и Масуд, подался в политику и не получил диплом. Правда, в вузе юноша окончил инженерные курсы и впоследствии величал себя «инженером Гульбеддином»[176]. По слухам, на заре карьеры Хекматияр состоял в НДПА; он и его последователи с негодованием это отрицают. Что бы там ни было – и с кем бы в молодости ни заигрывал будущий «мясник Кабула», – он возмужал и стал, пожалуй, самым радикальным лидером моджахедов. В 1972 г. Хекматияра посадили в тюрьму по подозрению в убийстве студента-маоиста (по другой версии – за антимонархическое высказывание). Спустя год к власти пришел Дауд, и нескольких исламистов, включая Хекматияра, освободили в угоду правым.

Масуд принадлежал к партии «Джамиат-е уль-Исломий-е Афгхонистони» (дари  – исламское общество Афганистана), основанной Бурхануддином Раббани – профессором теологии Кабульского университета. Даже став известнейшим лидером афганского сопротивления в мире, Масуд считал себя рядовым членом «ИОА», а Раббани – ее бесспорным руководителем. Хекматияр тоже числился в «ИОА», но вскоре покинул товарищей и учредил «Хезб-и Ислами Афганистан» (пушту  – исламская партия Афганистана»). «ИОА» и «ИПА» являлись ключевыми политическими организациями в период Афганской войны. В 1975 г. Хекматияр, Масуд и Раббани подготовили антиправительственный мятеж в Панджшере, однако потерпели неудачу и бежали от гнева Дауда в Пакистан. В свете этих событий Ахмад Шах получил прозвище «Масуд» (араб.  – счастливый). Исламисты прожили в Пешаваре пять лет – и, когда ОКСВ пересек афганскую границу, они поняли, что их час пробил.

Ахмад Шах Масуд вернулся в родную Панджшерскую долину и организовал там сопротивление, пока Раббани представлял «ИОА» в Пакистане. Хекматияр тоже редко уезжал из Пешавара – он лоббировал собственные интересы и собирал деньги. Масуд никогда не был хорошим политиком – ни в «дни маршей и речей», когда чуть ли не все студенты Кабульского университета сделались активистами, ни потом – в годы Афганской войны. Таджикский «счастливчик» отрекся от политических лавров в пользу умудренного опытом Раббани. Но едва очутившись в горах, Масуд нашел свое призвание – и этим призванием была партизанская война. Ущелье он знал как свои пять пальцев. За полководческий талант и участие в серии боевых операций против ОКСВ поклонники нарекли Масуда «Львом Панджшера».

Слово «Панджшер» (дари ) означает «пять львов». Через ущелье протекает река, и в XI в. султан Махмуд Газневи приказал пятерым наместникам построить плотину. По легенде, правоверные и глубоко набожные чиновники справились с задачей за ночь – и восхищенный султан назвал их львами. С тех пор ущелье тоже именуют «Панджшером».

На заре 1980-х гг. Масуд координировал действия 130 партизанских командиров. Он до сих пор является национальным таджикским героем – которого пуштуны, естественно, недолюбливают. Таджикам же «Панджшерский лев» внушал уважение, граничащее с религиозным благоговением. По воспоминаниям соратников, он всегда излучал тепло – даже когда весь день убивал советских солдат, а потом, уставший, возвращался в лагерь и играл с детьми.

Масуд часто улыбался, да и в целом выглядел гораздо более симпатичным и обаятельным, чем иные джихадисты. Западные СМИ его обожали; к тому же «счастливчик» носил берет (паколь) и ужасно напоминал другого популярного медийного революционера – Че Гевару. Еще при жизни Масуда о нем слагали легенды – те же самые, которые раньше рассказывали о других восточных деятелях. Например, однажды Масуд проезжал по Панджшерской долине, увидел большой красивый дом и поинтересовался, кому он принадлежит. Хозяина разыскали, и «Лев Панджшера» поблагодарил его за постройку школы. Домовладелец смекнул, что у него под благовидным предлогом отбирают имущество, но не посмел возразить. Простым людям нравятся такие истории – ибо, независимо от их достоверности, Масуд изображается добрым и щедрым – пусть и за чужой счет, но в соответствии с народными представлениями о справедливости. Из подобных мифов был сформирован идеальный образ «Панджшерского льва» – и последующие поколения уже не способны отличить правду от вымысла.

Впрочем, таджик Масуд не сумел покорить сердца пуштунов – и столкнулся с грозным соперником в лице Хекматияра. «Инженер Гульбеддин» не мог похватасться ни харизмой, ни особыми военными талантами; зато он был блестящим организатором и обладал непревзойденным политическим чутьем. Пока «Панджшерский лев» сражался где-то в горах, Хекматияр искал друзей в «ISI». В итоге – по разным данным и в разные годы – «ISI» отдавала Хекматияру 75 % денег и оружия, присланных США. По оценке американского журналиста Питера Бергена, за 10 лет Вашингтон израсходовал на поддержку «ИПА» свыше $600 млн; существенную помощь Хекматияру также оказывала Саудовская Аравия.

«Инженер Гульбеддин» оправдал свое прозвище – он построил мощную межплеменную пуштунскую партизанскую сеть – с боевиками по всему Афганистану и агентами во всех лагерях беженцев. Под чутким надзором инструкторов Хекматияра мрачные афганские мальчики превращались в мрачных афганских мужчин, брали автоматы – и отправлялись убивать шурави.

Шли годы. «ИОА» и «ИПА» боролись с Советами, пока афганские коммунисты яростно дрались друг с другом. Постепенно организация Хекматияра начала «зачищать» другие джихадистские группировки. Однажды членам «ИПА» почти удалось убить Масуда. В стане моджахедов назревал грандиозный конфликт. Все знали, что рано или поздно Хекматияр и Масуд сойдутся в смертельной схватке.

Глава 19

Архитектура хаоса

Империи, как и индивидуумы, могут утомляться. Не напрасно Афганистан был назван «кладбищем империй».

Мумия Абу-Джамал

Афганская война, Исламская революция в Иране, триумф исламизма в Пакистане, активность арабских экстремистских партий и группировок – все это предвещало глобальную реконфигурацию. В конце 1980-х гг. мир стоял на новой линии геополитического разлома. В мусульманских странах не только улемы и политики, но и простые люди переосмысливали историю как борьбу между исламом и Западом. Однако западные политологи все еще рассматривали происходящее через призму биполярного противостояния коммунизма и капитализма. Обе стороны располагали ядерным оружием, поэтому ни одна не могла атаковать другую напрямую – что и вовлекло их в конкуренцию эпохи «холодной войны» и так называемые «опосредованные войны» в странах третьего мира.

В 1980 г., согласно господствующему на Западе мнению, Советский Союз почти победил. Казалось, что американская экономика погибает: ее добивали стагнация, высокий уровень инфляции и безработицы – три фактора, которые тогда считались смертельными. Цены на нефть подскочили – это сулило проблемы с отоплением, но Картер лишь посоветовал согражданам носить свитера. Фидель Кастро по-прежнему управлял Кубой – несмотря на все попытки ЦРУ уничтожить его. Левые сандинисты[177] пришли к власти в Никарагуа; левые партизаны упорно боролись за Сальвадор. В Польше коммунисты разгромили диссидентский профсоюз «Солидарность». СССР принял на вооружение СС-20 – ядерные ракеты нового типа, способные поражать цели в Западной Европе. На Ближнем Востоке Вашингтон потерял верного и стойкого союзника – иранского шаха Мохаммеда Резу Пехлеви, низложенного в ходе Исламской революции. Что еще хуже, в ноябре 1979 г. иранские студенты захватили американское посольство в Тегеране и взяли в заложники 66 дипломатов – беспрецедентное унижение для такой великой державы, как США. Спустя пару недель разъяренные пакистанцы с криками «Смерть Америке!» сожгли посольство США в Исламабаде[178]. Через месяц советские танки въехали в Афганистан. Штаты словно преследовал злой рок – и ничто не могло остановить нескончаемую череду несчастий и поражений.

Президент Джимми Картер отреагировал на ввод ОКСВ в ДРА любопытным заявлением, известным как доктрина Картера. Он отметил, что Соединенные Штаты расценят любое советское вмешательство в регион Персидского залива как угрозу собственным жизненно важным интересам и будут действовать соответствующим образом. Иными словами, Картер «уступил» Афганистан СССР и передвинул геополитические «ворота» к Персидскому заливу. С точки зрения советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, Афганистан мог стать огромной пиявкой, высасывающей из Советского Союза кровь и деньги, – по аналогии с Вьетнамом, подорвавшим мощь и репутацию США. Бжезинский не предлагал Картеру помочь моджахедам победить, ибо сама идея афганской победы никогда не приходила ему в голову. Он лишь полагал, что при участии США война затянется и неминуемый триумф обойдется СССР максимально дорого.

Тем временем советская империя агонизировала. Неповоротливый бюрократический аппарат проржавел, а плановая экономика производила только оружие и промышленное оборудование – и никаких соблазнительных потребительских товаров, которыми, как уже знали советские граждане, изобиловал «свободный мир». Помимо того, у СССР не было идеала, способного компенсировать рутину повседневной жизни. Раньше эту функцию выполнял коммунизм, но теперь он не вдохновлял даже самих коммунистов. Брежнев являлся больным стариком, от которого невозможно было избавиться. Советская партийная элита просто ждала, когда он умрет, – но в Политбюро не имелось достойного кандидата на пост генсека. После смерти Брежнева в 1982 г. власть перешла к Юрию Андропову – главе КГБ, еще одному больному старику, который скончался через 15 месяцев, в феврале 1984 г. Его сменил Константин Черненко – очередной дряхлый пенсионер, продержавшийся меньше года. Так выглядела страна, по мнению Запада, выигравшая «холодную войну» и почти добившаяся мирового господства.

Тем не менее Советский Союз по-прежнему выглядел угрожающе – и в 1980 г. на президентских выборах в США победил ярый антикоммунист Рональд Рейган. «Ковбой из Бруклина»[179] назвал СССР «империей зла» и поклялся противостоять ей – в пику своему предшественнику и конкуренту Джимми Картеру. По иронии судьбы, события в Афганистане позволили Рейгану обойти Картера в предвыборной гонке. Американцы, голосовавшие за «Гиппера»[180], ничего не знали ни о Востоке, ни об исламизме – они восхищались моджахедами, видя в них экзотических «борцов за свободу», сражавшихся против «красной чумы».

После выборов Рейгану пришлось подкрепить свой ковбойский имидж реальными действиями. Он разместил ракеты «Pershing II» в ФРГ – достаточно близко, чтобы ударить по Москве, и ухмыльнулся в ответ на возмущение Кремля. Также президент объявил о создании оборонительного «щита» – широкомасштабной системы ПРО, которая укрыла бы Северную Америку от советских ракет. Рейгановская стратегическая оборонная инциатива (известная как «Звездные войны») шокировала экспертов, ибо нарушила формулу, на которой основывалась стабильность «холодной войны». Формула была простой: стороны не применяли ядерное оружие, потому что это привело бы к уничтожению их обеих. Получив иммунитет от советской бомбардировки, США могли безнаказанно атаковать неприятеля. Не исключено, что Рейган блефовал, но СССР не хотел рисковать. Отныне он был вынужден разоряться, но вкладывать огромные суммы в разработку нового ядерного оружия, дабы не сойти с дистанции в гонке вооружений.

Укрепляя позиции, Рейган обратил внимание на более приземленные эпизоды советско-американского противостояния. Одним из фронтов являлось Никарагуа, другим – Афганистан. Для Белого дома Никарагуа было главным пунктом повестки. Вашингтон поддерживал контрас – оппозиционеров, которые в конце концов свергли сандинистское правительство. Рейган также «открыл кран» – и к душманам потекли деньги. Поначалу расходы составили всего несколько десятков миллионов долларов – но это было больше, чем прислал Картер.

В 1985 г. в СССР наконец-то появился молодой энергичный генсек – 54-летний Михаил Сергеевич Горбачев; однако он унаследовал тонущий корабль. Горбачев запустил серию преобразований, которые подразумевали переход к рыночной экономике, свободу слова и вообще «преодоление эпохи застоя и обновление всех сторон жизни страны». Реформы начались под оптимистичным лозунгом «Перестройка, демократия, гласность!» – и, собственно, вошли в историю как «перестройка». Запад приветствовал Горбачева как героя-реформатора. Он встретился с Рейганом, чтобы обсудить ядерное разоружение, – и переговоры увенчались успехом. Рейган упивался славой в США, но Горбачев удостоился Нобелевской премии мира (1990) – ему рукоплескали все, кроме американских христиан-евангелистов (по их мнению, родимое пятно на лбу Горби означало, что он был антихристом). Афганцев же смена власти в Кремле привела в неописуемый ужас. Горбачев хотел снять афганскую гирю с советской шеи – но вместо того, чтобы просто вывести ОКСВ, он приказал поскорее выиграть войну любым способом. Подобно Ричарду Никсону, стремившемуся к «миру с честью» во Вьетнаме, Горбачев намеревался выбраться из Афганистана хотя бы с видимостью победы: он не мог позволить себе выглядеть слабым, вступая в ядерные переговоры.

Первый год правления Горбачева оказался самым кровавым, самым ужасным периодом Афгана. Число беженцев в Пакистане и Иране увеличилось до шести миллионов – а в ДРА проживало только 20 млн человек, когда началась война. Афганистан стал мировым лидером по количеству беженцев. По мере того, как в ДРА разгоралось пламя джихада, американские силовики с удивлением начали подмечать реальную перспективу душманской победы. Теперь «афганское дело» поддерживали влиятельные сенаторы и конгрессмены – Гордон Хамфри, Дон Риттер, Чарльз Уилсон и др. Рейган назначил советником по афганским делам афганского эмигранта Залмая Халилзада. К 1987 г. моджахеды получали от США $1 млрд в год – еще столько же от Саудитов[181]. Уилсон и его союзники поняли, какое оружие нужно боевикам. Так появился легендарный ПЗРК «Stinger», который можно было носить по горам. 25 сентября 1986 г. полевой командир «ИПА» Абдул Гаффар («инженер Абдул Гаффар», как он себя называл) произвел первый выстрел из «стингера» по советскому вертолету, заходившему на посадку в аэропорту Джелалабада. Когда он попал в цель, война фактически закончилась. Еще много бомб упадет – но решающее значение имела экономика. К лету 1987 г., по сообщениям «ISI», афганцы сбивали один-два Ми-24 в день. «Стингер» стоил менее $40 тыс., вертолет – более $10 млн. ЦРУ предложило душманам поупражняться в математике, отправив им свыше 500 ПЗРК (по другим данным – сразу 2500; к тому же, вскоре ДРА наводнили британские и китайские версии оружия).

Советский Союз просто не мог терять по $10 млн в день, сражаясь с партизанами, вооруженными, по сути, огромными дробовиками. Окончательное решение об уходе из Афганистана – а также об ограничении советского политического и идеологического присутствия – было принято 13 ноября 1986 г. на заседании Политбюро ЦК КПСС с формулировкой: «Стратегическая цель – в один, максимум два года завершить войну и вывести войска». На том же заседании Горбачев сказал: «Мы же не социализма там хотим».

Но сперва требовалось избавиться от Бабрака Кармаля. Он был снят со всех постов и улетел в СССР, где прожил до самой смерти, наступившей в декабре 1996 г. Советские деятели, имевшие дело с Кармалем, отзывались о нем негативно; например, генерал армии Александр Михайлович Громов (1920–2008), в 1980–1981 гг. исполнявший обязанности главного военного советника ВС ДРА, писал: «В жизни своей я не любил дураков, лодырей и пьяниц. А тут все эти качества сосредоточились в одном человеке. И этот человек – вождь партии и глава государства!» Кармаль – живя в Москве на советскую пенсию – парировал: «Я не являлся руководителем суверенного государства. Это было оккупированное государство, где реально правили вы… Я шагу не мог ступить без ваших советников».

Так или иначе, но правление Бабрака Кармаля оказалось катастрофой, и Кремль поставил на его место директора ХАД – высокого, крепкого пуштуна Мохаммада Наджибуллу, ближайшего соратника Кармаля. Судьбы двух парчамистов тесно переплелись. В 1978 г. они были обвинены Хафизуллой Амином в государственной измене, затем прятались в СССР вплоть до ввода ОКСВ в Афганистан – и вместе вернулись на родину, чтобы построить светлое будущее.

29 декабря 1989 г. в интервью газете «Известия» Наджибулла вспоминал: «Как я стал революционером? Учился в лицее в Кабуле, а отец мой служил в Пешаваре, и я к нему ездил каждый год на каникулы. Где-то за Джелалабадом обычно был привал. И там, у прозрачного водопада, все отдыхали. Женщины обычно чуть выше поднимались, мужчины отдельно у подножия останавливались. И вот одна женщина бежит по тропинке сверху и кричит кому-то из мужчин: у тебя сын родился. Все стали подниматься наверх. И я смотрю, минут двадцать всего прошло, и эта женщина, что родила, поднялась на ноги, завернула сына в шаль и тронулась с караваном кочевников в путь. Я ощутил какой-то внутренний толчок, меня била дрожь. Как же так, думал я, почему афганская женщина должна рожать на земле, среди камней, как беспризорное животное! Поверьте, ни о какой революции я тогда не подумал, просто гнев и стыд душили меня. Ведь я любил свою землю и свой народ. Что же, он должен жить хуже всего рода человеческого?»

Это рассказывал бывший шеф тайной полиции, которого афганцы прозвали «Быком Наджибом» за его жестокость и недюжинную физическую силу.

Напоследок Наджибулла получил от Кремля инструкции: он должен прекратить продвигать коммунистическую идеологию, начать переговоры с моджахедами, создать коалиционное правительство и обрести народную поддержку. Если бы ему все это удалось, СССР мог уйти из Афганистана с чистой совестью.

Наджибулла очень старался. Он переименовал ХАД в ВАД – но все знали, что это прежняя страшная тайная полиция. Он переименовал Национально-демократическую партию Афганистана в «Ватан» (перс.  – Отечество) – но патриотические гимны никто не пел. Он изменил государственный флаг, отказался от должности генерального секретаря и стал президентом – вторым в истории страны после Дауда, свержение которого привело к войне; однако афганцы не доверяли Быку. Он подготовил новую конституцию, провозглашающую Афганистан исламской республикой и гарантирующую всем гражданам равные права и свободы, – но его никто не поддержал. Он начал строить мечети и медресе. Он призывал к национальному примирению. Он предложил министерские портфели лидерам джихадистов. Бесполезно. План Наджибуллы мог сработать десятью годами ранее, но к концу 1980-х гг. утекло слишком много крови. Моджахеды пожали плечами, почистили ружья – и двинулись на Кабул.

Тем временем ООН продолжала миротворческий процесс по Афганистану в Женеве. На протяжении десяти лет представители разных стран ездили в Швейцарию и вели бесплодные разговоры, пока в 1987 г. Горбачев не заявил, что начнет вывод войск в следующем году, – и ему было все равно, что случится в Афганистане: да хоть апокалипсис. Параллельно СССР хотел получить какие-то гарантии от США и Пакистана насчет неприкосновенности афганских границ; он хотел, чтобы Вашингтон пообещал не снабжать боевиков оружием; он хотел еще чего-то – но оппоненты не желали уступать, и Советский Союз был не в состоянии настаивать на своем, потому что он разваливался.

Вывод ОКСВ из Афганистана стартовал 15 мая 1988 г. Между тем СССР сотрясали грандиозные перемены. Прибалтийские республики сформировали народные фронты в пику местным компартиям. В Закавказье вспыхнули антисоветские демонстрации. Начался распад империи.

15 февраля 1989 г. по официальной версии последний советский военнослужащий – командующий 40-й армией, генерал-лейтенант Борис Громов – покинул Афганистан, перейдя по Мосту Дружбы в Узбекистан. На самом деле на территории Афганистана еще оставались пленные и пограничники, прикрывавшие вывод войск; отдельные подразделения КГБ охраняли советско-афганские рубежи до апреля 1989 г. – но с точки зрения статистики все это было неважно.

Вывод ОКСВ из Афганистана не являлся бегством или эвакуацией. Он представлял собой заранее спланированную и подготовленную операцию, реализованную в несколько этапов, занявшую почти год – и продиктованную множеством внутренних и внешних причин. ЦРУ торжествовало. Чарльз Уилсон, отвечавший за финансирование «Циклона», даже спустя 19 лет твердил: «Красная Армия была побеждена, и она была побеждена неграмотными и босоногими воинами, кочевниками и пастухами». Впрочем, в 1989 г. международная общественность утратила интерес к Афганистану – теперь она наблюдала за волной революций, захлестнувшей Восточную Европу.

Все началось с того, что в июле 1989 г. Горбачев отверг доктрину Брежнева об ограниченном суверенитете стран-участниц Варшавского договора и провозгласил политику невмешательства в дела независимых государств. Польский профсоюз «Солидарность» восстал из пепла и выиграл выборы. Социалистическая Венгерская Народная Республика превратилась в Венгерскую Республику. 9 ноября 1989 г. берлинцы снесли стену, разделявшую город на западную и восточную части. Падение Берлинской стены ознаменовало завершение «холодной войны» и гибель советской империи. К Новому 1990 году все восточноевропейские сателлиты отвалились от СССР – а затем стартовал «парад суверенитетов»: республики, входившие непосредственно в Советский Союз, начали провозглашать свою независимость. 6 сентября 1991 г. была признана независимость Латвии, Литвы и Эстонии, 26 декабря – Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии, Казахстана, Кыргызстана, Молдавии, Таджикистана, Туркмении, Узбекистана, Украины – и, наконец, России. Советский Союз прекратил свое существование.

На фоне этих драматических событий Мохаммад Наджибулла стал последним коммунистическим лидером Афганистана. Когда шурави ушли, Бык Наджиб мог надеяться только на себя. Он располагал потрясающим арсеналом, который оставили Советы, а Кабул представлял собой хорошо укрепленный город с внушительным гарнизоном – поэтому президент засел в столице на полтора года, пока к ней стягивались силы моджахедов. В 2002 г. доктор Шамс – экономист из Кабульского университета – утверждал, что на тот момент в Афганистане было около 300 тыс. человек, обладавших боевым опытом, – приблизительно 100 тыс. военнослужащих правительственной армии и 200 тыс. душманов. В стране также находились бомбардировщики, танки, тяжелая артиллерия, тысяча новых «стингеров» (и неизвестное число использованных хотя бы раз), миллионы пулеметов (более одного на каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка) и огромное количество боеприпасов, которых хватило бы на годы активных боевых действий. Если бы Наджибулла и моджахеды сформировали единое правительство, то Афганистан моментально превратился бы в самое мощное государство в регионе – но, конечно, этого не произошло.

Как и следовало ожидать, афганские коммунисты не могли действовать сообща даже под страхом смерти – который с каждым днем становился все более обоснованным. Бык сражался на два фронта – с внешними врагами (душманами) и с внутренними (иными членами НДПА), причем одни конфликты наслаивались на другие. Так, президент заподозрил министерство обороны в связях с Хекматияром, – что было вполне вероятно, учитывая хаос, не первый год царивший в армии. Но оборонное ведомство контролировали халькисты – и его глава Шахнаваз Танай истолковал арест своих подчиненных как очередную межфракционную склоку. 6 марта 1992 г. министр взбунтовался. Войска МВД, подчинявшиеся Быку, палили по пехотной дивизии, брошенной Танаем на столицу; баграмские самолеты атаковали город, а кабульская артиллерия пыталась их сбить. Наджибулла обстрелял мятежную авиабазу (позже он говорил: «Я так бомбил Баграм, что от него даже камня не осталось»). На следующий день правительственные войска взяли штурмом здание собственного министерства обороны.

В таких условиях Наджибулла был обречен. Его солдаты и офицеры массово дезертировали. Самый тяжелый удар пришелся на апрель 1992 г., когда Быка предал ключевой союзник – узбекский генерал-майор Абдул-Рашид Дустум[182], переметнувшийся к таджику Ахмаду Шаху Масуду. До Саурской революции Дустум был профсоюзным активистом, затем поступил на военную службу. За несколько лет он сформировал 53-ю дивизию ВС ДРА, состоявшую из верных лично ему узбекских солдат – настоящую армию внутри правительственных войск[183]. Дустум принадлежал к фракции «Парчам», но его последующие действия показали, что он не был ни парчамистом, ни халькистом, ни исламистом, ни адептом какой-либо иной идеологии. Генерал прослыл беспринципным лицемером, пьяницей – и жестоким реалистом, имевшим лишь одну цель: выжить. В противостоянии Наджибуллы и моджахедов Дустум усмотрел шанс приумножить собственное влияние. Он перешел на сторону врага, поставив Быку шах и мат – и подписав ему смертный приговор. Весной 1992 г. холмы, окружавшие Кабул, кишели десятками тысяч душманов из разных группировок – по слухам, их численность равнялась численности 11 армий. Город должен был пасть.

16 апреля 1992 г. президент с братом Шапуром Ахмадзаем и двумя приближенными попытался бежать из страны на самолете ООН, но Дустум заранее обо всем позаботился. Заметив блокпост по дороге в аэропорт, Наджибулла велел шоферу мчаться назад в Кабул – в миссию ООН. Там мужчины обрели убежище, которое моджахеды, как ни странно, уважали и не тронули. Бык и его люди провели в вынужденной изоляции следующие четыре года; в этом плане их пристанище не слишком отличалось от тюрьмы – за исключением того, что они могли заказать доставку еды и пересмотреть сотни болливудских фильмов.

28 апреля 1992 г. моджахеды без боя вошли в Кабул с разных сторон. Первыми в столицу проникли отряды Ахмада Шаха Масуда. Режим НДПА, продержавшийся 14 лет, рухнул. В одном из последних интервью Наджибулла сказал корреспонденту газеты «The New York Times»: «Если фундаментализм возобладает в Афганистане, то война будет продолжаться долгие годы, а страна превратится в центр мировой контрабанды наркотиков и терроризма». Теперь Бык мог из укрытия наблюдать за тем, как сбывается его пророчество.

Еще в Пакистане душманы разработали план временного коалиционного афганского правительства[184] – Совета Джихада. Согласно плану, Демократическая Республика Афганистан была переименована в Исламское Государство Афганистан (ИГА). Президентское кресло занял Себгатулла Моджадедди – отпрыск уважаемой суфийской династии и лидер «Национального фронта спасения Афганистана» (самой маленькой партии из Пешаварской семерки). Спустя два месяца – 28 июня 1992 г. – его сменил Бурхануддин Раббани, который должен был управлять страной до 28 октября, а затем уйти в отставку в преддверии выборов. Ахмаду Шаху Масуду, которого Запад считал главным героем сопротивления, предназначался пост министра обороны (зарубежные СМИ, не вникающие в тонкости афганской политики, с разочарованием писали: «Всего лишь»). Хекматияр получил должность премьер-министра и… отказался. Он метил в президенты и имел соответствующие аргументы: мощную джихадистскую группировку («ИПА») и друзей из «ISI». Те, в свою очередь, очень хотели, чтобы Пакистан обрел контроль над Афганистаном через «инженера Гульбеддина».

Поначалу все шло по плану. Срок Моджадедди истек, и на его место заступил Раббани. К тому времени благообразный профессор разбогател. За годы самоотверженной борьбы с режимом он обзавелся птицефабрикой и ковровыми мастерскими в Пакистане. Кроме того, Раббани занимался контрабандой и торговал наркотиками. До осени 1996 г. он являлся одним из крупнейших поставщиков опиума и героина в мусульманские страны, а также незаконно вывозил лазурит из Бадахшана и изумруд – из Панджшера (последнее вряд ли было бы осуществимо без содействия его верного ученика Масуда). Помимо богатства, сей почтенный старец приобрел репутацию весьма свирепого человека – например, весной 1985 г. он утопил в крови восстание военнопленных в лагере Бадабер. Под началом столь авторитетного президента Хекматияр неохотно принял пост премьер-министра, но в Кабул так и не приехал. Впрочем, он обещал вернуться «с обнаженным мечом» – но подобные пассажи были в духе «инженера Гульбеддина».

Все вышесказанное касалось Пешаварской семерки, но ведь была еще и Шиитская восьмерка – и она тоже претендовала на свой кусок кабульского «пирога». В 1989 г. хазарейские группировки образовали «Хезб-и Вахдат-и Ислами Афганистан» (дари  – партия исламского единства Афганистана) – и спустя три года вторглись на юго-запад столицы, населенный в основном хазарейцами. Разные джихадистские силы контролировали разные части города на основе Пешаварских соглашений, но хазарейцы нарушили хрупкий баланс. Разумеется, передел столицы был лишь вопросом времени – но этот миг настал в апреле 1992 г. Вопреки ожиданиям, ожесточенная битва за Кабул разгорелась не между коммунистами и моджахедами, а внутри моджахедского лагеря.

Таджик Масуд и пуштун Сайяф решили проучить зарвавшихся соперников и заняли районы к северо-востоку и юго-западу от хазарейских кварталов соответственно, зажав хазарейцев в клещи. Началась резня, которая вскоре охватила весь город. Хазарейцы яростно защищались. Межэтнический и межконфессиональный конфликт предсказуемо вылился в bellum omnium contra omnes[185]. Городские бои перемежались периодами затишья, но для людей, живших в Кабуле с 1992 г. по 1996 г., все происходящее казалось сплошным кровавым кошмаром. Более 60 тыс. человек погибли, около 300 тыс. бежали в сельскую местность. Ситуацию усугубляло то, что исторически в столице доминировали таджики и хазарейцы; пуштуны же были в меньшинстве – и теперь они всячески демонстрировали кабульцам, кто хозяин в городе и стране. Узбек Дустум курсировал между враждующими лагерями и истреблял всех подряд – в зависимости от того, с кем сотрудничал в тот или иной момент. Боевики его партии «Джунбиш»[186] беспорядочно обстреливали столицу с близлежащих холмов. Но больше всех отличился Хекматияр – он засел в старой крепости Чахорасиаб на южной окраине и обрушил на Кабул ураганный огонь. Только за 10–11 августа 1992 г. душманы «ИПА» выпустили свыше тысячи ракет. Позже Хекматияр утверждал, что стрелял прицельно, однако для этого у него не было необходимой техники. Неудивительно, что «инженер Гульбеддин» заслужил второе прозвище – «кабульский мясник».

Сердце Кабула

Обезлюдело и опустело.

Точно

Во имя великой цели

Вытекла, испаряясь, из сердца

Влага —

По слезинке,

По капельке.

…Превращаясь в водоворот кровавый.

Мухаммед Асеф Самим

Если раньше афганцы обвиняли шурави в разорении деревень, то теперь они сами уничтожали города. Половина Кабула лежала в руинах. В Кандагаре орудовали бандиты. Гражданская война приобрела этнический характер, который нельзя стереть – сегодня немногие афганцы помнят или даже знают, кто именно расправился с их близкими 30 лет назад, но они прекрасно осведомлены, к какой этнической группе принадлежал преступник.

Пока джихадистские боссы раздирали в клочья города, полевые командиры дрались за сельские районы. Афганистан опять был разорван на сотни крошечных удельных княжеств – с той лишь разницей, что ими владели не ханы, малики и сардары, а боевики с автоматами Калашникова. На разбитых дорогах выросли тысячи блокпостов, и на каждом контрольно-пропускном пункте какой-нибудь местный «авторитет» собирал дань. Прятаться было негде – террористы взрывали жилые дома, базары, мечети, больницы, офисы международных гуманитарных организаций… Скудные товары стоили дороже, чем покупатели могли за них заплатить. Афганцы сначала обеднели, а затем обнищали. Надвигался голод.

Глава 20

Страна победившего терроризма

Кабул пал жертвой людей, выглядевших так, будто они вывалились из своих матерей сразу с «калашниковыми» в руках.

Халед Хоссейни. И эхо летит по горам

Сразу после вывода ОКСВ (1989) внешние игроки могли установить в Афганистане посткоммунистическое правительство. Неизвестно, сработало бы это – но, по крайней мере, у США были рычаги влияния как на Пакистан, так и на моджахедов. Однако именно тогда Афганистан выпал из поля зрения Вашингтона – ведь он являлся полем битвы «холодной войны», а «холодная война» закончилась. В 1991 г. Джорджу Бушу-младшему сообщили о боевых действиях в Кабуле – и президент удивленно спросил: «Это все еще продолжается?» Впрочем, для США проблемы в Афганистане только начинались.

Предпосылки этих проблем сформировались во время советской кампании. За девять лет около 3,5 млн афганцев укрылись в Пакистане и почти столько же – в Иране. Они жили вдоль границы в огромных лагерях – например в Шамшату и Насир-Баге возле Пешавара. Лагеря располагались за пределами городов – во избежание конфликтов между беженцами и пакистанцами. Беженцам запрещалось искать работу и заниматься бизнесом, дабы они не конкурировали с пакистанскими гражданами. Иными словами, афганцы могли переселиться в лагеря, чтобы спастись от войны – но не для того, чтобы начать новую жизнь. К тому же лагеря были обнесены колючей проволокой, охранялись военными и напоминали тюрьмы под открытым небом. Беженцы скучали – поэтому лагеря изобиловали детьми; в некоторых 3/4 населения были моложе 15 лет.

В Насир-Баге американский фотожурналист Стив Маккари запечатлел девочку с пронзительными глазами цвета морской волны. Снимок был напечатан на обложке июньского номера «National Geographic» (1985), он признан самым узнаваемым за всю историю существования журнала (основанного в 1888 г.) – и его героиню окрестили «афганской Моной Лизой». Маккарти долго искал беженку и наконец нашел в 2002 г.; тогда же он узнал ее имя – Шарбат Гула (пушту  – цветочный шербет).

Сотни тысяч детей, запертых в лагерях, умирали от скуки, однако у мальчиков был выход – они могли пойти в медресе, где преподавали пакистанские улемы, подконтрольные «ISI». Медресе для беженцев строились специально и зачастую финансировались богатыми саудовцами, продвигавшими ваххабизм – официальную доктрину Саудовской Аравии. Ваххабизм возник в Аравии в XVIII в.; он представляет собой очередную «возрожденческую» мусульманскую доктрину, схожую с деобандизмом, – то есть фундаменталистское учение, нацеленное на «обновление» и «реформирование» ислама. Согласно документам, в приграничных районах Пакистана функционировало более 2000 ваххабитских медресе, где обучалось около 220 тыс. афганских детей; причем неизвестно, сколько таких медресе было на самом деле.

Муллы рассказывали мальчикам, что идеальное общество существовало лишь однажды в истории – им была умма (исламская община), возникшая в VII в. при жизни пророка Мухаммеда в Мекке и Медине. Первые мусульмане неукоснительно соблюдали шариат и обрели могущество – ибо, благодаря вере в Аллаха, они всегда побеждали кафиров в битвах. Подобные речи не являлись ни бредовыми, ни экстремистскими; напротив, это было стандартное мусульманское повествование. К тому же на закате XX в. исламский мир ожидал эсхатологической Последней битвы между силами добра и зла – то есть между верующими и «неверными». Муллы проповедовали беженцам, что возрождение идеальной уммы обусловит победу мусульман: надо лишь, чтобы группа муминов[187] жила по шариату, как и сподвижники Мухаммеда, – и мир будет спасен. Мальчики, лишенные детства, воображали, будто их миссия – создать эту умму.

Тем временем Вашингтон понятия не имел, что назревает в Афганистане и Пакистане. В течение первого президентского срока Билла Клинтона (1993–1997) госсекретарь Уоррен Кристофер ни разу не упомянул Афганистан в публичных выступлениях. Он сосредоточился на Балканах – «пороховом погребе Европы», где крах СССР привел к чудовищным последствиям. Новые государства сводили старые счеты. Сербы, хорваты, боснийцы, македонцы, косовцы – все с упоением резали друг друга, и каждая этническая группа стремилась очистить свои земли от инородцев; так появился термин «этническая чистка».

Последствия распада СССР ощущались и на восточных рубежах Российской Федерации. Когда-то советские социалистические республики Средней Азии – Казахстан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения и Узбекистан – были присоединены к России, но теперь из-под треснувшей бетонной плиты социализма пробивались ростки исторической памяти. Во всех этих странах (кроме Таджикистана) проживали тюркские народы, и все они (включая Таджикистан) раньше были неотъемлемой частью мусульманского мира. Партийные бонзы превратились в президентов. Нурсултан Назарбаев в Казахстане, Аскар Акаев в Киргизии, Эмомали Рахмон в Таджикистане, Сапармурат Ниязов в Туркмении и Ислам Каримов в Узбекистане прекрасно знали, чем может обернуться для них ислам, – и сразу объявили свои государства светскими. Они правили как диктаторы, насаждая собственные культы личности. Рахмона, например, величали «Вашим превосходительством», Каримов носил титул «Юртбаши» («глава Родины»), Ашхабад украшали позолоченные памятники Туркменбаши («отца всех туркмен») Ниязова и т. д. Неудивительно, что на фоне всего этого в регионе начал подниматься ислам. Именно он был коренной идеологией, способной воодушевить растерянные народы Средней Азии и помочь им сориентироваться в новом непонятном мире. Среднеазиатским «духовным возрождением» заинтересовалась Турция, вынашивающая идею Великого Турана – огромного государства для всех этнических тюрок. Оживился и Тегеран – ведь в период расцвета Персидская империя охватывала тюркские степи. В отличие от Запада, на Востоке геополитические концепции не забываются даже через тысячи лет – и сегодня проекты Всемирного халифата, Великого Турана, реставрации Османской империи или державы Ахеменидов по-прежнему живы и вызывают куда больше надежд и споров, нежели идея мировой пролетарской революции.

Новым игроком в тюркско-персидской обойме был Пакистан, усмотревший личную выгоду в реконфигурации Средней Азии. С момента обретения суверенитета (1947) он представлял собой нестабильное государство, зажатое между недружелюбными соседями – Индией и Афганистаном. Средняя Азия казалась Исламабаду спасением, ибо она возвращалась к исламу – а ислам являлся фундаментом пакистанской государственности. Помимо того – хотя Иран и Турция строили свои планы на регион – в древности маршруты торговли и завоеваний пересекали Центральную Азию как с юга на север (и обратно), так и с востока и запад (и обратно) – и неважно, что «трафик» в основном состоял из кочевников, рвущихся на юг, дабы разграбить тамошние города. Ислам стер бы границы между Средней и Южной Азией. Эта перспектива прельщала Исламабад еще и потому, что в Средней Азии, как и в Пакистане, доминировал суннизм. Иранцы, напротив, придерживались шиизма и враждовали с суннитами с VII в. – поэтому, с точки зрения пакистанцев, могли даже не думать о влиянии в Средней Азии; Турция же просто была далеко. Наладив коммерческие связи со среднеазиатскими странами, Пакистан создал бы для суннитов единое экономическое, политическое и культурное пространство под собственным контролем, – и автоматически стал бы лидером мусульманского мира. Впрочем, у этого грандиозного проекта имелась маленькая проблема: любой торговый путь из Пакистана в Среднюю Азию пролегал через Афганистан. Значит, с Афганистаном надо было что-то делать.

Крах СССР являлся важным, но не единственным фактором глобальной политики 1990-х гг. Еще до окончания «холодной войны» разгорелась так называемая «война за ресурсы» – и главным ресурсом была нефть. Все началось в 1973 г., когда Организация арабских стран – экспортеров нефти решила ежемесячно сокращать добычу «черного золота» на 5 %, пока Запад не надавит на Израиль – и тот не выведет войска с арабских территорий, захваченных в ходе Войны Судного дня. Конечно, нефть резко подорожала – и под занавес «холодной войны» спрос на нее только вырос, ибо население Земли увеличивалось (оно насчитывало уже 5,3 млрд), да и индустриализация третьего мира набирала обороты.

В 1990 г. иракский диктатор Саддам Хусейн аннексировал соседний Кувейт, получив таким образом доступ к огромным нефтяным запасам. Больше «черного золота» имели лишь Саудовская Аравия и, возможно, Иран. Казалось, что Саддам нацелился и на Саудию – у него была большая армия, но у Саудитов был большой друг. Американский президент Джордж Буш-старший заявил, что иракского вторжения в королевство не будет. Приключения Саддама в Кувейте закончились тем, что Многонациональные силы во главе с США гнали иракцев до Эн-Насирии[188]; напоследок американцы разбомбили иракскую колонну на Шоссе смерти. Первая война в Персидском заливе (1990–1991) четко дала понять, что большая часть нефти поступает из региона Персидского залива, и несколько стран – Иран, Ирак, Кувейт, ОАЭ и Саудия – могут при желании держать в заложниках весь индустриальный мир.

Этот неутешительный вывод требовал поиска новых источников нефти. В 1990-х гг. геологи подсчитали: вторые по величине запасы «черного золота» (после Персидского залива) лежат в бассейне Каспийского моря, где нефть почти не добывается. К Каспию имели выход Казахстан, Узбекистан и Туркмения – те самые страны, на которые с жадностью смотрели Пакистан, Иран и Турция.

Запад мог получить каспийскую нефть тремя способами.

Первый способ: строительство трубопровода из Каспия в Западную Европу. Трубопровод тянулся бы по территории России, а затем – по Восточной и Юго-Восточной Европе, включая беспокойные Балканы; он пересек бы много границ, и нефть везде облагалась бы сборами и пошлинами. К тому же на Балканах могло случиться что угодно – поэтому проект выглядел сомнительным.

Второй способ: доставка нефти по трубопроводу в порты Персидского залива, которые уже приспособлены для отгрузки «черного золота». Однако магистраль проходила бы через Иран, и для США это было неприемлемо, ибо после захвата американского посольства в Тегеране (1979) Вашингтон считал иранский режим своим главным врагом (и это было взаимно).

Третий способ: прокладка трубопровода из Туркмении в Пакистан. Танкеры могли бы принимать нефть из пакистанских портов на Аравийском море вроде Карачи. Штатам все нравилось, ведь Пакистан был их давним союзником. Исламабад тоже одобрил проект, сулящий не только финансовую выгоду, но и политическое влияние (невероятная удача, учитывая пакистанские амбиции в Средней Азии!). Впрочем, магистраль надлежало провести через Афганистан. Сперва идея казалась безумной, но на фоне других вариантов она выглядела не так уж плохо. В конце концов, речь шла всего лишь об одной стране, пусть и архаичной; одну страну можно приручить. Вот почему Пакистан мечтал контролировать Афганистан. В роли ключа, открывающего афганский замок, выступал Гульбеддин Хекматияр, – и «ISI» надеялась, что он возглавит ИГА.

Однако Хекматияр разочаровал своих покровителей. Прежде всего, он не мог тягаться с Масудом на поле брани. «Инженер Гульбеддин» буквально засыпал Кабул ракетами, но не продвинулся ни на километр. Кроме того, ему не удалось ни примириться с прочими лидерами моджахедов, ни сформировать собственное коалиционное правительство. Хекматияру никто не доверял – он постоянно нарушал обещания (например, вопреки договоренностям открывал огонь). Наконец, афганцы не питали особой любви к «кабульскому мяснику», но в этом плане никто из джихадистских руководителей не преуспел. Все они быстро лишились популярности. Душманы в целом утратили доверие соотечественников, поскольку, где бы они ни появлялись, начинались грабежи, изнасилования и убийства. Некоторые пакистанские функционеры уже думали, что «ISI» поставила не на ту лошадь. Аналогичного мнения придерживался и министр внутренних дел, генерал-майор Насирулла Бабар (в 1970-х гг. он курировал ряд афганских оппозиционеров, действующих против Дауда). В итоге «ISI» принялась искать альтернативу Хекматияру – и заметила небольшую группу боевиков в Кандагаре.

В 1994 г. эти боевики еще не назывались «Талибаном»*. Они не были ни движением, ни организацией – просто горсткой парней, которые повидали войну. Особенно выделялся пуштун Мухаммед Омар. Ему было около 30 лет. Подростком он примкнул к моджахедам и отправился на джихад. В 1988 г. рядом с ним взорвалась ракета, и юноше выбило правый глаз – важный момент, ибо в Афганистане боевое увечье считается признаком доблести. Предание гласит, что молодой человек сам вырезал ножом остатки глаза и зашил веко, хотя, скорее всего, глаз удалили в одном из госпиталей Пешавара. Омар происходил из бедной крестьянской семьи, но, по слухам, принадлежал к гильзайской династии Хотаки, которая в XVIII в. недолго правила Персией – еще один повод для уважения.

После ухода шурави Омар поступил в медресе; именно тогда люди прозвали его муллой. Подобно многим афганцам, мулла Омар разочаровался в моджахедах – он проклинал их как вероотступников и нарушителей шариата. Смелые речи привлекли почитателей, большинство из которых училось в медресе.

«Ученик» или «студент» по-арабски – «талиб» (араб. ), во множественном числе на пушту прибавляется персидское окончание «ан» (пушту ); таким образом, «ученики» или «студенты» – «талибан» (пушту )[189]. Это слово, сеящее ужас в сердцах миллионов людей, изначально не подразумевало ничего плохого, оно просто обозначало, кем были мулла Омар и его товарищи.

Пожалуй, мулла Омар – самый загадочный персонаж Афганского джихада, его биография окутана мифами. Согласно одному из них, весной 1994 г. юноше во сне явился пророк Мухаммед, протянул ему свой плащ и попросил спасти мусульман. Через пару дней Омар якобы услышал об ужасном преступлении, которое случилось в районе Кандагара, где он жил: какой-то моджахед похитил и изнасиловал двух девушек. Мулла велел своим последователям что-то предпринять. Талибы освободили несчастных и повесили злодея на пушке его же танка в назидание другим бандитам.

Про Омара рассказывали и рассказывают множество подобных историй. Члены «Талибана»* изображали себя подлинными борцами со злом, истинными носителями мусульманского благочестия; этот героический образ распространялся в народе – и люди верили. Юными кандагарцами заинтересовались пакистанские силовики. С муллой начал работать полковник Имам – сотрудник «ISI» в Герате. Генеральный консул Пакистана в Кандагаре обещал оказать любую помощь. Пакистанские полицейские тренировали талибов под надзором Бабара. В октябре 1994 г. «студенты» были готовы к испытаниям. Бабар приказал грузовику с товарами под конвоем въехать в Афганистан – он хотел посмотреть, пересечет ли машина эту опасную территорию, кишащую моджахедами, от пакистанской границы до туркменской. Если да, то Исламабад мог открывать коммерческий маршрут в Среднюю Азию, пакистанские товары потекли бы на север, а нефть из Каспия – на юг. Конечно же, под Кандагаром душманы угнали грузовик. После этого 200 хорошо вооруженных молодых людей спустились с гор, настигли угонщиков, перебили их и вернули товар конвоирам.

«Талибан»* родился.

Бабар ликовал. С его поддержкой «студенты» превратились в грозную силу – несмотря на то что джихадисты могли пристрелить их как из мести, так и за шпионаж в пользу Исламабада. Мифы и легенды о «Талибане»* множились, поскольку люди Омара не бросали слов на ветер. Они снесли нелегальные блокпосты между Кандагаром и «линией Дюранда», и на городские базары хлынули товары по доступным ценам – ведь продавцам не требовалось платить дань на 70 с лишним КПП, установленных на 600-километровом отрезке дороги до Пешавара. Чуть позже талибы захватили гигантский склад в приграничном районе, якобы принадлежавший Хекматияру, и вывезли оттуда 800 (!) грузовиков с оружием, боеприпасами и военной техникой. Можно предположить, что все это добро подарили «студентам» щедрые пакистанцы – и что они же для конспирации организовали «захват» – но, безусловно, ничего подобного не было.

Итак, за два месяца талибы обзавелись самолетами, вертолетами, автомобилями, артиллерией, танками, радиосвязью, автоматами, пулеметами, ПЗРК, патронами, бомбами, минами и деньгами. Исламабад искренне удивился тому, как стремительно прогрессируют эти отважные молодцы – причем исключительно сами по себе, ведь пакистанцы им никогда не содействовали. По словам официальных лиц Пакистана, «студенты» отбили технику у моджахедов. Пока дипломаты в недоумении разводили руками, тысячи воспитанников медресе покидали лагеря беженцев, переходили «линию Дюранда» и вливались в ряды «Талибана»*.

В ноябре талибы с легкостью взяли родной Кандагар – второй по величине город Афганистана, дотла разоренный душманами. Местные жители смертельно устали от произвола – они приветствовали «студентов», потому что те объявили себя рьяными мусульманами, исполняющими волю Аллаха. Программа «Талибана»* была простой и практичной: разоружить джихадистов и обеспечить соблюдение шариата. Все это звучало замечательно. Кандагарский триумф взбодрил «студентов», и они продолжили победный марш по стране. Они взяли Газни, Вардак и Логар; они прослыли несокрушимыми, хотя никто особо не сопротивлялся. В сентябре 1995 г. талибы добрались до Герата, и тамошний командир Исмаил-хан – союзник Масуда, дезертировавший из армии еще при Хафизулле Амине, – бежал в Иран, едва завидев неприятеля на горизонте.

Афганцы не успели опомниться, как талибы контролировали 12 провинций из 31. Их растущая мощь и повсеместная лютая ненависть к моджахедам способствовали успеху, но у «студентов» был еще один ресурс: деньги. Они платили полевым командирам, и те прекращали сражаться. Циники твердили, что шайка бандитов не может самостоятельно собрать столько денег, наверняка их спонсирует Исламабад – однако пакистанцы обижались, услышав подобные обвинения. К тому же в течение первого года существования талибы действительно карали преступников и приносили с собой зыбкое, но долгожданное чувство безопасности. Покоряя страну, они носились по долинам на пикапах «Toyota», к кузовам которых были прикручены пулеметы, – и все больше напоминали смертоносную монгольскую кавалерию XIII в., опустошившую Афганистан.

Весной 1996 г. тысячи деревенских мулл собрались в Кандагаре, дабы провозгласить муллу Омара амиром аль-муминином (араб.  – повелитель правоверных). Титул подразумевал не только светскую, но и духовную власть; его традиционно носили халифы. Первым амиром аль-муминином был праведный халиф Умар ибн аль-Хаттаб (590–644) – преемник пророка Мухаммеда. Получив этот титул, мулла Омар приравнял себя к одному из самых почитаемых деятелей в мусульманской истории; к тому же халиф и мулла являлись тезками. Чтобы еще больше подчеркнуть символизм ситуации, Омар предстал перед толпой, держа в руках плащ пророка – драгоценную реликвию из кандагарского святилища Херка Шарифа, которое возвел в XVIII в. Ахмад-шах Дуррани. Иными словами, мулла «Талибана»* претендовал на особый статус, недоступный заурядным земным правителям, – подобно халифам прошлого, он превращался в наместника Аллаха на земле. Это была сногсшибательная карьера для человека, ничего не смыслившего в географии, математике или экономике, который, по слухам, несмотря на учебу в медресе, даже не овладел арабским и не научился читать.

Наконец «студенты» дошли до кабульских пригородов. Хекматияр предупредил, чтобы они не смели приближались к его цитадели Чахорасиаб, – и на всякий случай предложил им свое мудрое руководство. Пока «инженер Гульбеддин» торговался, его люди разбегались – кто куда глаза глядят, а кто и в «Талибан»*. Озадаченный Хекматияр обратился к «ISI», но обнаружил, что там его уже не любят и не ждут. Тогда «кабульский мясник» проглотил свою гордость и объединился с «Панджшерским львом».

Масуд отбросил талибов от Кабула, нанеся им первое поражение. Но мулла Омар просто призвал новых добровольцев – и тысячи афганских юношей примчались из Пакистана. У них не возникло проблем с переходом «линии Дюранда»: пакистанские пограничники только радовались, что беженцы наконец-то устремились в обратном направлении.

Глава 21

Плоть от плоти

Их система ценностей, которая считает предательство и насилие скорее добродетелью, чем пороком, породила настолько странный и противоречивый кодекс чести, что с логическим образом мышления его не понять.

Уинстон Черчилль. История Малакандской действующей армии. Эпизод пограничной войны

Осенью 1996 г. талибы бросили на Кабул танки, самолеты, вертолеты и тяжелую артиллерию – неплохой арсенал для крестьян, пастухов и недоучившихся студентов. Дустум решил не рисковать и вместе со своей узбекской армией удалился на север, где основал удельное княжество Дустумистан. Силы Масуда таяли – 25 тыс. солдат из 35 тыс. присоединились к талибам, и «счастливчик» вернулся в родной Панджшер.

Утром 26 сентября 1996 г. кабульцы проснулись и обнаружили, что по улицам разгуливают суровые бородачи с автоматами, в черных тюрбанах и с глазами, подведенными сурьмой[190]. С точки зрения столичных жителей, это была не смена режима, а оккупация. Новые захватчики казались им такими же чужими, как и шурави. Лидеры моджахедов – Масуд, Раббани, Хекматияр, Моджадедди – являлись, по крайней мере, знакомыми фигурами из суматохи 1960-х – 1970-х гг. Талибы, напротив, были детьми пуштунских крестьян из юго-западных пустынь и гор на границе с Пакистаном – то есть уроженцами «другого» Афганистана, который пытался обуздать «железный эмир» Абдур-Рахман. Между этими людьми и утонченным Кабулом лежала непреодолимая пропасть, возникшая задолго до войны. К тому же многие юноши и подростки, разгуливавшие по столичным улицам с автоматами, вышли не из деревень, а из лагерей беженцев. Они имели искаженное представление о традиционной афганской жизни, которую много лет назад вели их родители, – но в то же время были плотью от плоти, кровью от крови и духом от духа старого Афганистана.

«Талибан»* исповедовал ту же исламистскую доктрину, что и моджахеды, но «студенты» оказались куда более жесткими и непреклонными фундаменталистами. Относительно любого вопроса они придерживались самого простого – и, значит, самого радикального – мнения. Талибы не обсуждали, по какому пути должен следовать Афганистан, ибо знали, что лучше всего шариат, – и пришли, дабы обеспечивать его соблюдение без компромиссов и отклонений.

На следующий день после взятия Кабула – 27 сентября 1996 г. – «студенты» выманили[191] экс-президента Наджибуллу и его брата Шапура Ахмадзая из убежища, пытали их, кастрировали и убили. Изувеченные трупы повесили на фонарном столбе на площади Ариана и использовали в качестве мишеней для стрельбы. С одной стороны, все выглядело так, словно «Талибан»* не заботит реакция мировой общественности. С другой стороны – гораздо проще было бы ворваться в здание миссии. Неужели талибы осознавали последствия нарушения дипломатической неприкосновенности ООН? Вряд ли – но за людьми муллы Омара стояли пакистанские политики, и стратегические умозаключения явно принадлежали им. Почему же талибы навязывали соотечественникам шариат? Неужели Исламабад заботило, будут ли афганки носить паранджу? Судя по всему, нет. Пока «Талибан»* служил интересам Пакистана, Исламабад не волновала внутренняя политика «студентов». «Большая игра» вернулась – и Пакистан занял место Великобритании. Однако у талибов была собственная повестка, отличная от потребностей и желаний пакистанских покровителей.

Вскоре афганцы узнали, во что им обойдется «безопасность», установленная талибами, – об этом сообщило «Радио Шариат» (бывшее «Радио Кабул»). Отныне женщинам запрещалось учиться, работать, выходить из дома без чадры и без сопровождения махрама – близкого родственника мужского пола. Таксисты не имели права подвозить нарушительниц, а продавцы – отпускать им товар. Портные не могли снимать мерки с женщин. Если за пределами дома женщина демонстрировала обнаженную часть тела (кисти рук, шею, лодыжку, лицо), ее надлежало бить сразу же. Мужчин обязали носить бороды, тюрбаны и шальвар-камиз. Нельзя было отмечать немусульманские праздники (например Новруз или День независимости). Музыка, танцы, фильмы, фотография, изобразительное искусство, западная одежда и прически, длинные волосы (для мужчин), туфли на каблуках (для женщин), модные журналы, косметика, домашние животные – все попало под запрет. «Талибан»* ввел эмбарго на лак для ногтей; любителям маникюра и педикюра отрезали кончики пальцев. Театры были переделаны в мечети; видеосалоны – сожжены, голуби и певчие птицы – уничтожены; публичная библиотека Пули-Хумри, содержавшая более 55 тыс. книг и старинных рукописей, – разорена. Талибы ломали спутниковые антенны и расстреливали телевизоры из автоматов. Азартные игры и развлечения объявлялись вне закона; на шахматы, футбол и крикет – популярнейший вид спорта в стране[192] – смотрели с подозрением (люди могли делать ставки). Даже запуск воздушных змеев – старинная забава афганцев – превратился в преступление. «Радио Шариат» объяснило, что он «влечет за собой нежелательные последствия, такие как заключение пари, гибель детей и прогулы уроков».

Воздушные змеи для Афганистана – это хобби, спорт и любимая детская игрушка. Сейчас уже никто не помнит, где и когда они появились. Считается, что змеев придумали китайцы задолго до производства шелка. По другой версии, их изобрел древнегреческий ученый Архит Тарентский в IV в. до н. э. В Индии, Непале, Таиланде, Китае, Японии и Корее издавна проводятся бои воздушных змеев, но в Афганистане правила трактуются свободно. Цель состязания – перерезать леер у змея соперника собственным. Несмотря на безобидность развлечения, участники соревнований часто падали, засмотревшись на змеев, парящих в небе, или срывались с деревьев и крыш домов, пытаясь достать сбитого змея.

Изготовление воздушных змеев – особое искусство, которым славятся кабульские ремесленники. В эпоху «Талибана»* они ушли в подполье – как и продавцы запрещенного товара. «Студенты» выявляли и карали нарушителей. Один из пострадавших по имени Ага вспоминал, что талибы избили его, сожгли магазин и бросили в тюрьму на две недели. «Я потерял все. Абсолютно все, – говорил Ага. – Но на следующее утро я уже запускал в небо нового змея».

Самый известный мастер Кабула, Нур Ага, делал змеев свыше полувека. В 2003 г. американский писатель афганского происхождения Халед Хоссейни дебютировал с сентиментальным романом «Бегущий за ветром», который охватывает несколько десятилетий истории страны, начиная от падения монархии. У Хоссейни змей – символ свободы и надежды, в которых так нуждаются афганцы. Спустя четыре года книга была экранизирована, и к съемкам привлекли Нура Агу. Он учил актеров обращаться со змеями, а также изготовил более 500 змеев для финальной сцены.

Впрочем, запреты были предсказуемы. Талибы просто исключили из общественной и частной жизни все греховные и небогоугодные занятия, отвлекающие от поклонения Аллаху. Они установили в Афганистане мусульманское шариатское государство – а в шариатском государстве нет места глупостям и радостям. В шариатском государстве должен царить только ислам.

Наказания применялись в соответствии с шариатом. Ворам отрубали руки, а в определенных случаях – и ноги. Ампутации производили врачи, отозванные от пациентов. Женщин, обвиненных в прелюбодеянии, забивали камнями на стадионе. Долгие судебные процессы остались в прошлом – приговоры выносились незамедлительно и исполнялись на месте. Посещение мечети и ежедневные пятикратные молитвы были общеобязательными. Виновных в незначительных нарушениях сажали в тюрьму, штрафовали и пороли. За порядком зорко следили шариатские патрули (мухтасибы), а также министерство по поощрению добродетели и предотвращению порока. Формально его учредил еще «железный эмир» Абдур-Рахман, но «студенты» расширили полномочия ведомства. Если при Абдур-Рахмане «полиция нравов» играла вспомогательную роль, способствуя укреплению государственной власти, то при «Талибане»* искоренение пороков и принуждение к добродетели являлись главными целями государства.

Летом 2000 г. шариатская полиция ворвалась на футбольный матч, проходивший на стадионе Кандагара, и задержала пакистанскую команду. Спортсменов бросили в тюрьму – хотя они приехали в Афганистан с дружественным визитом. Причиной ареста стал «неподобающий внешний вид» пакистанцев – они были одеты в шорты и футболки. Однако гостей не стали наказывать слишком строго – им всего лишь обрили головы в знак позора и отправили домой.

Программа «Талибана»* звучала беспрецедентно мрачно, но на самом деле «студенты» не придумали ничего нового. В 1929 г. кабульцам уже навязывал шариат таджикский бандит Бача-и Сакао. Кроме того, талибы лишь насаждали в развратной, по их мнению, столице обычные правила, которые в течение веков господствовали на большей части территории Афганистана. Их отношение к женщинам выросло из пурды. Их идеология представляла собой очередную разновидность учения об «обновлении» и «возрождении» ислама вроде деобандизма и ваххабизма. Их возглавлял не полевой командир, но мулла по имени Омар. Их предтечей были талиб уль-ильм – мусульмане, изучающие свою религию, о которых на закате XX в. писал молодой Черчилль. Наконец, «студенты» запугивали противников, разбрасывая все те же шабнаме – «ночные письма», содержащие угрозы в адрес конкретных людей. Будучи исламскими пуристами, талибы ненавидели моджахедов не за злодеяния как таковые, а за отход от шариата. Шариатские судьи разбирали споры в афганских деревнях еще до Ахмад-шаха Дуррани. Афганское министерство по поощрению добродетели и предотвращению порока представляло собой копию Комитета по поощрению добродетели и удержанию от порока, который функционировал в Саудовской Аравии с 1940 г. Талибские шариатские патрули ничем не отличались от саудовских. Сам институт мухтасибов возник в Арабском халифате; в Афганистане его создал Абдур-Рахман и возродил Надир-шах – задолго до «Талибана»*.

Было ли в правлении талибов хоть что-нибудь хорошее? Номинально – да: они криминализировали производство, продажу и употребление наркотиков. Наркобизнес в Афганистане (как и на Востоке в целом) существовал всегда и расцвел в годы войны. Тем не менее «студенты» быстро поняли, что страна живет за счет опиума и героина. Борясь с одурманивающими веществами, они потеряли бы огромные доходы и подписали крестьянам смертный приговор.

Также талибы обещали искоренить традицию бача-бази (перс.  – играть с мальчиками) – центральноазиатскую разновидность сексуального рабства и детской проституции; впрочем, сегодня она по-прежнему распространена в Афганистане и Пакистане. Традиция обусловлена тем, что общество сегментировано по гендерному признаку. Мужчина не может контактировать с женщиной, не доводящейся ему близкой родственницей, пока не договорится с ее семьей о браке. Состоятельные афганцы покупают мальчиков у бедных родителей либо у специальных торговцев, содержат их и оплачивают обучение у танцоров и музыкантов. Через некоторое время бача-бази готов: его наряжают в женскую одежду, наносят макияж, иногда подкладывают фальшивые груди – и отправляют на мужские вечеринки для услаждения взора и слуха собравшихся. Хозяин бачи вступает с ним в интимные отношения; причем сам он, как правило, женат. «Женщины – для детей, мальчики – для удовольствия», – гласит афганская пословица.

Подавляющему большинству афганцев не знакомо понятие гомосексуальной педофилии, и они не видят в бача-бази ничего дурного; напротив, мальчик – символ статуса, богатства и успеха, подобно дорогому автомобилю. Бачами обзаводились и обзаводятся полевые командиры моджахедов, офицеры, бизнесмены, чиновники; по слухам, мальчики были у экс-президента Ашрафа Гани. Официально эта практика нелегальна, но в Афганистане незаконное либо неучтенное автоматически перестает существовать для государства. По мнению многих мулл, развлечения с бача-бази не противоречат шариату – ислам категорически запрещает гомосексуализм, однако под гомосексуализмом они понимают связь между мужчинами; бача же является ребенком.

По достижении совершеннолетия бача теряет детскую миловидность, и хозяин отпускает его. Напоследок он может женить юношу, подарить ему дом или дать денег. Тем не менее стигма профессии сопровожает бачу до конца жизни; иногда молодой человек остается со своим покровителем в роли любовника. Традиция бача-бази глубоко укоренена в афганской культуре – журналист Наджибулла Кураиши посвятил ей документальный фильм «Танцующие мальчики Афганистана» (2010).

Помимо «танцующих мальчиков», в Афганистане есть «подпольные девочки» – бача-пош. Практика «бача-пош» (перс.  – одетая как мальчик) заключается в том, что семья, где нет сына, «назначает» сыном одну из дочерей. В патриархальном афганском обществе семья без мальчиков считается ненормальной и неполноценной, поэтому родители таким образом пытаются избежать порицания и надеются, что бача-пош привлечет удачу в виде рождения наследника. Девочке дают мужское имя, одевают в мужскую одежду и коротко стригут волосы; она пользуется привилегиями, присущими мальчикам, – ходит в школу, играет с ровесниками и не выполняет работу по дому вроде уборки и шитья.

После появления сына – либо после начала у бача-пош полового созревания – ее возвращают к женской жизни. Этот переход оказывается для девочки трудным и болезненным. Ее «мальчишеские» социальные связи разрываются, а «девчоночьих» нет из-за жесткой гендерной сеграгации; она не умеет готовить пищу, не знает обязательных для женщины вещей и не привыкла к ограничениям, накладываемым на женщин. Кроме того, бывшую бача-пош стараются поскорее выдать замуж – и для девушки, не идентифицирующей себя как девушка, брак оборачивается трагедией. По замечанию шведской журналистки Дженни Нордберг, пять лет изучавшей практику бача-пош в Афганистане, «афганские женщины нередко описывают разницу между мужчинами и женщинами всего одним словом – свобода». Неудивительно, что некоторые бача-пош продолжают жить в мужском обличье, которое дает им больше свободы. Иногда они вынуждены делать это, чтобы прокормить семью, – и не гнушаются любой работы, например, трудятся на кирпичных заводах под Кабулом. Если при талибах практика бача-бази номинально угасла, то практика бача-пош, наоборот, расцвела – ибо за годы войны многие женщины лишились мужчин-опекунов и не могли работать. Именно об этом рассказывают фильм «Усама» (2003) афганского режиссера Сиддика Бармака и более оптимистичный, но не менее душераздирающий мультфильм «Добытчица» (2017) ирландского аниматора Норы Твоми. Дженни Нордберг издала книгу «Подпольные девочки Кабула. История афганок, которые живут в мужском обличье».

По убеждению талибов, они исповедовали истинный ислам, – однако «студенты» были преимущественно пуштунами-суннитами, и придя к власти, принялись сводить старые счеты с прочими народами Афганистана – в первую очередь с ненавистными хазарейцами-шиитами. Нигде и никогда многострадальные афганские хазарейцы не страдали так, как при «Талибане»* в 1996–2001 гг. Действия «студентов», предпринятые против них, целиком и полностью подпадали под категорию этнической чистки.

В пуштунской культуре есть Пуштунвали (пушту  – образ жизни пуштунов) – предмет национальной гордости пуштунов, неписаный кодекс чести, постулирующий гостеприимство, щедрость, храбрость, искреннюю веру в Аллаха и другие замечательные вещи. Однако на практике применение норм Пуштунвали не раз приводило к резне инородцев и иноверцев, а также к «убийствам чести» – одному из ключевых институтов афганского общества. «Убийство чести» – это расправа над членом семьи, который навлек на нее позор неподобающим поведением. Позор, как известно, смывается кровью; причем под ним может пониматься что угодно: попытка женщины уйти от мужа, измена, изнасилование (в котором всегда виновата жертва), переход из ислама в другую религию, «вызывающая» (по мнению местных жителей) одежда и даже творчество.

Песни стали напрасны – так писать их к чему? Я покинута временем, пою ли, молчу. Соки слов стали ядом, хоть во рту не держи их. Мой мучитель мне тушит стих и, как свечу. Не заметит никто, я в покое ли, гибну, Замолчала печально или тихо шучу. В клетке горя и в путах разочарованья Все неважно, раз я против воли молчу.

Не стучи, мое сердце, от ветров весенних, Мои силы иссякли, и я не взлечу. Но, хотя иссушило безмолвие память, Не пропала тропа моя к песен ключу. Знайте, помните, скоро я стану свободна! Мне тюремные стены сломать – по плечу! Я не слабый цветок – я афганская дева, Мне осталось кричать – и я закричу.

Это стихотворение принадлежат перу Надии Анжуман – талантливой афганской поэтессы из Герата. В 2005 г. она опубликовала поэтический сборник «Багровый цветок», ставший популярным в Афганистане и среди ираноязычных читателей соседних стран. Осенью того же года 25-летнюю Надию Анжуман насмерть забил муж и отец ее ребенка – дипломированный филолог. Он решил, что жена не должна писать стихи и привлекать к себе столько внимания – и что поэзия позорит их семью.

Представления о позоре такие же архаичные, как о чести и достоинстве – и никто не разбирается, что стряслось на самом деле. Например, афганская невеста может расстаться с жизнью, если после первой брачной ночи на простыне не осталось пятен крови. Было бы логично предположить, что у нее эластичная плева, которая не порвалась, но растянулась; что плева была повреждена в детстве; что ее нет от рождения (такое тоже случается) – объективных причин, объясняющих отстуствие обильного кровотечения, хватает. Однако в традиционном обществе выводы делаются на основе наихудшего варианта. Обманутый супруг имеет право на девственную сестру коварной невесты; судьба же самой невесты мало кого интересует, и она часто становится изгоем (если остается в живых).

Историй, связанных с «убийствами чести», много – и благодаря интернету они получают широкий резонанс. Так, в 2019 г. в Кабуле застрелили журналистку Мину Маглан (она ушла от мужа из-за побоев и издевательств и с тех пор регулярно получала от него угрозы). Азиз Гуль из провинции Гор в 2017 г. убили родственники супруга – ее обвиняли в бегстве с другим мужчиной, хотя мать и отец заявили, что их дочь похитили. С предполагаемой преступницей расправились ночью и закопали труп до рассвета. Раньше в той же провинции Гор забили камнями девушку по имени Рухшана – за супружескую измену. Мать жертвы рассказала журналистам «The New York Times», что тело ее дочери выше пояса было разорвано в клочья. Согласно правилам, мужчина тоже подлежит наказанию, но его смерть приведет к кровной мести, которая растянется на несколько поколений, поэтому мужчин карают мягче, чем женщин – в частности, любовника Рушханы публично выпороли и отпустили.

В соответствии с нормами Пуштунвали кровная месть прекращается, если семья провинившегося отдаст в семью мстителя девочку – в качестве жены либо служанки; аналогичным образом можно также погасить долг. Этот способ урегулирования конфликтов называется баад – он запрещен афганским законодательством, о чем большинство афганцев даже не подозревает (а если подозревает, то все равно не может заставить родственников аннулировать сделку). Решение принимает местная джирга. По традиции, члены семьи, получившей «компенсацию», могут плохо обращаться с девочкой, бить и всячески унижать (например запирать на ночь в хлеву). Муж считает ее рабыней и женится еще раз. Слабые и незащищенные расплачиваются за чужие грехи – такова тенденция Пуштунвали.

Известнейший случай баада – история Айши Мухаммадзай. В возрасте 12 лет ее выдали замуж за члена «Талибана»* в уплату долга. Спустя шесть лет она сбежала к родителям – но те вернули дочь талибам. Айше отрезали уши и нос, ее оставили умирать в горах – однако она выжила и приползла домой, потому что ей некуда было больше идти. Отец привез дочь на территорию американской военной базы – и несчастную эвакуировали в США. В 2010 г. журнал «Time» поместил на обложку фотографию изуродованного лица Айши. Она перенесла ряд операций и осталась жить в Штатах в приемной семье. Ей крупно повезло.

Многие из приведенных историй случились уже после окончания первого периода правления «Талибана»* (1996–2001) – однако они пропитаны духом уникальной афганской культуры и только подтверждают ее незыблемость. Можно сколько угодно спорить о том, соответствуют ли исламу традиции бача-бази, бача-пош, кровной мести, «убийств чести» и баада – но факт остается фактом: конкретно в Афганистане ислам их цементирует. Всегда находятся муллы, заявляющие о допустимости и даже обязательности этих традиций; они приводят аргументы, которые большинство афганцев считает убедительными – либо не обращает на них внимания, поскольку верит, что древние обычаи попросту не могут противоречить шариату. Возникновение и политика «Талибана»* – логичный, предсказуемый и закономерный этап истории Афганистана, и в этом плане талибы действительно олицетворяют афганский народ. Осенью 1996 г. они шокировали мировую общественность лишь потому, что попали в ее поле зрения, когда взяли Кабул и принялись наводить там порядки, по которым страна и так жила на протяжении столетий.

И все же поначалу Запад закрывал глаза на действия «Талибана»* – «черное золото» было важнее. Пакистан поддержал «студентов», думая, что они сделают страну безопасной для нефтепровода. В 1991 г. в Ашхабад прилетел Карлос Альберто Булгерони – директор аргентинской нефтяной компании «Bridas». Он предложил Ниязову провести магистраль через Афганистан и всячески обхаживал душманских полевых командиров. Булгерони считал, что трубопровод принесет в Афганистан мир, и власти Пакистана вступили с ним в переговоры, хотя придерживались иного мнения: мир принесет трубопровод.

Руководители «Bridas» также встречались с талибами и другими афганскими политическими силами. В 1996 г. Булгерони заключил сделку с Раббани о строительстве трубопровода, и Раббани гарантировал защиту магистрали – однако он обещал то, чего не мог выполнить. Фактически президент лишился власти еще весной, когда мулла Омар стал «повелителем всех правоверных». К моменту визита аргентинцев его власть ограничивалась Кабулом – но в течение года он будет изгнан даже оттуда. Булгерони подписал контракт с призраком.

Нефтяные компании США сперва скептически относились к трубопроводу, но заинтересовались, узнав о переговорах «Bridas». В Туркмению нагрянули представители техасской «Unocal Corporation». Они привезли на встречу с Ниязовым «тяжелую артиллерию» – влиятельных друзей из Республиканской партии, в том числе бывших Госсекретарей США (Генри Киссинджера и Александра Хейга), а также рейгановского советника по афганским вопросам Залмая Халилзада и его друга Хамида Карзая. По словам афганцев, «Талибан»* заслуживал поддержки США, поскольку мог стабилизировать страну. Халилзад предсказал, что теократический талибский режим будет напоминать саудовский – но ошибся, заявив, что «студенты» выгодно отличаются от «тех сумасшедших в Иране».

Пока «Bridas» вела переговоры с моджахедами, «Unocal» доверилась талибам. Естественно, Вашингтон хотел помочь американской компании победить аргентинских конкурентов и получить доступ к каспийской нефти. Власти США волновались по поводу безопасности – но Исламабад заверил их, что талибы способны прекратить междоусобную войну. Это объясняет, почему Запад уделял так мало внимания социальной политике «Талибана»*. Штаты решили, что талибский режим, аналогичный саудовскому, не так уж плох, а все остальное – проблемы афганцев. Американцам не нравился саудовский образ жизни, но это не мешало им вести бизнес с Саудитами.

США не создавали талибов и не финансировали их напрямую. Они просто продолжали финансировать своего союзника – Пакистан, игнорируя тот факт, что Пакистан холил и лелеял «Талибан»*. Штаты также последовали совету Исламабада, прекратив поддерживать Ахмада Шаха Масуда и других моджахедов.

Масуд, однако, был далек от поражения. В сентябре 1996 г. он созвал душманских лидеров и учредил Объединенный исламский фронт спасения Афганистана, известный как Северный альянс. В новую коалицию вошли узбек Дустум, хазарейские ополченцы Центрального Афганистана, таджики с северо-востока и иные непуштунские меньшинства, а также несколько «умеренных» пуштунских группировок с юга страны. Это была первая воистину многонациональная политическая организация Афганистана – уже не партия, но еще не правительство. Северный альянс заявил о стремлении к независимости от всех зарубежных держав, включая Пакистан, и обещал превратить Афганистан в современное мусульманское государство. Раббани был избран президентом Северного альянса, Масуд – главнокомандующим. Новоиспеченный президент объехал ряд стран в поисках военной помощи от кого угодно, кроме Пакистана, – и помощь хлынула из Ирана, Индии и России. Иранцы боялись, что ненависть «студентов» к шиитам охватит регион; индийцы хотели досадить пакистанцам, а русские – придушить исламистский фундаментализм, чтобы он не всколыхнул Среднюю Азию.

В течение следующих четырех с лишним лет талибы упорно атаковали Северный альянс. Они захватывали территорию, теряли ее, возвращали, снова теряли и опять захватывали. Весной 1997 г. «студенты» взяли Мазари-Шариф и учинили резню хазарейцев. Улемы «Талибана»* санкционировали этническую чистку на том основании, что хазарейцы не являются мусульманами и, значит, их убийство – благое дело, которое поможет правоверным попасть в рай после смерти. Пакистан признал «Талибан»* законным афганским правительством, Саудовская Аравия и ОАЭ сделали то же самое. Все остальные страны, включая США, воздержались.

Глава 22

База

Мне все равно, что вы думаете, вы все равно умрете.

Усама бен Ладен

На закате XX в. исламский мир созрел для революционной активности, ибо почти все государства с мусульманским большинством от Пакистана до Марокко были авторитарными или тоталитарными. Антизападные настроения росли с 1970-х гг., поскольку местный истеблишмент, дабы удержаться у власти, получал деньги и оружие от стран Запада – которые в глазах большинства мусульман были врагами, кафирами и вчерашними колонизаторами. Индустриальное развитие исламских государств увеличило разрыв между имущими и неимущими – причем этот зловещий разрыв отражал культурную пропасть между вестернизированной элитой и необразованными консервативными народными массами. Та же самая пропасть разверзлась в Афганистане в эпоху Абдур-Рахмана – и с тех пор только увеличивалась.

В годы «холодной войны» некоторые недовольные мусульмане поддерживали коммунизм – просто потому, что могли получить помощь от Советов. Но коммунистическая доктрина никогда не подходила исламскому миру, и с распадом СССР мусульмане лишились прежней выгоды. Они обратились к исламизму – хорошо знакомой политико-правовой идеологии, чьи корни уходят вглубь мусульманской истории.

Центром исламизма стал Афганистан, ибо Афганский джихад привлек тысячи арабских фундаменталистов. Они приехали в Афганистан радикалами и уехали закаленными боевиками, привыкшими к насилию. Эти арабские ветераны Афганской войны известны как «арабские афганцы». Одним из них был Усама бен Ладен – 17-й из 56 детей миллиардера Мухаммеда ибн Авада бен Ладена, строительного магната, тесно связанного с королевской семьей Саудовской Аравии. Фирма «Saudi Binladin Group» возводила знаковые объекты на Ближнем Востоке – в частности Абрадж аль-Бейт, комплекс высотных зданий в Мекке, находящийся перед главной в мире мечетью – Аль-Харам. Бен Ладены были самой состоятельной семьей в Саудовской Аравии после Саудитов, и молодой Усама – типичный представитель арабской «золотой молодежи» – регулярно отдыхал в Ливане. По словам американского политолога Джозефа Бодански – лучшего биографа бен Ладена – юноша «вступил в 1970-е гг., как и многие другие сыновья богатых людей с хорошими связями. Он нарушал строгий мусульманский образ жизни в Саудовской Аравии и выбрал для своих утех космополитичный Бейрут. Во время учебы в средней школе и колледже Усама часто бывал в Бейруте, посещал яркие ночные клубы, казино и бары. Он был пьяницей и бабником. Часто это приводило к тому, что он дрался в барах».

Однако в 1976 г., будучи студентом Университета короля Абдул-Азиза в Джидде, бен Ладен встретил радикального палестинского улема Абдуллу Аззама – и все изменилось.

Теперь Усама избрал другой путь: в ответ на распутное великолепие родственников он стал крайне набожным и благочестивым. Когда грянул Афганский джихад, влиятельные мусульманские семьи посчитали своим долгом помочь единоверцам-моджахедам и принялись снабжать их всем необходимым. Бен Ладены делегировали Усаму следить за распределением помощи – тем более что в бизнесе от него было мало толку; саудовские принцы шутили, что он не в состоянии даже перевести утку через дорогу.

Как бы то ни было, будущий «террорист № 1» очутился в Афганистане и примкнул к тысячам «арабских афганцев», стекавшимся на битву с «неверными». Усама проникся идеей джихада и принялся финансировать душманов из собственного кармана (точнее, из своей доли богатств, унаследованной от отца). Техника «Saudi Binladin Group» прокладывала дороги и строила лагеря боевиков в Пакистане близ «линии Дюранда». Активное участие в «священной войне» принесло Усаме много афганских друзей. Позже он говорил, что лично сражался с шурави, – но, вопреки легендам, его реальные «подвиги» были куда скромнее.

Доподлинно неизвестно, как детище бен Ладена получило свое имя. По одной версии, Усама основал в Пешаваре гостиницу для моджахедов и назвал ее «Аль-Каида» (араб.  – база)[193]. Согласно второй версии, он собирал информацию о наиболее видных джихадистах и их врагах (слово «аль-каида» также подразумевает электронную либо компьютерную базу). Третья – самая экзотическая и неправдоподобная – версия гласит, что в юности Усама увлекался фантастикой и полюбил цикл «Основание» Айзека Азимова[194]; ему импонировала тема борьбы добра и зла, а также образ «сумрачного гения» Гарри Сэлдона. В любом случае «Аль-Каида»* родилась в 1988 г., и бен Ладен задумал ее как первую международную террористическую организацию, нацеленную на помощь арабским радикалам, которые желали свергнуть «неисламские» режимы в своих странах.

После окончания джихада Усама вернулся домой, гордый своими подвигами в Афганистане. Саддам Хусейн как раз вторгся в Кувейт и разместил войска близ саудовской границы, но бен Ладен сказал королю Фахду не волноваться. Он хотел возглавить армию «арабских афганцев» и сокрушить Саддама; однако монарх отверг предложение и обратился к США. Усама был оскорблен до глубины души – и возмутился еще больше, узнав, что Саудиты позволили американским кафирам ступить на священную землю королевства; на землю, на которой расположены главные города ислама – Мекка и Медина. Бен Ладен проклял Саудитов, и они вынудили его покинуть страну. Тогда он перебрался в Судан и продолжал критиковать королевскую семью, пока его не лишили подданства. Но Усама не унывал – он укреплял «Аль-Каиду»*.

13 ноября 1995 г. террористы «Аль-Каиды»* взорвали учебный центр Национальной гвардии в Эр-Рияде, где американцы готовили саудовских офицеров. ЦРУ обратило внимание на бен Ладена, США надавили на суданские власти – и те попросили Усаму убраться восвояси. В 1996 г. он вернулся в Афганистан.

Бен Ладен возобновил дружбу с людьми из «ISI», с которыми познакомился во время джихада, и выдал талибам $3 млн, дабы те откупились от моджахедских полевых командиров к югу от Кабула. Пять месяцев спустя «студенты» взяли Кабул, и Усама провозгласил Исламский Эмират Афганистан единственным подлинно мусульманским государством на земле. Благодарные талибы передали ему укрепрайон Тора-Бора возле Джелалабада; бен Ладен модернизировал пещерный комплекс в военный объект. Мулла Омар выделил арабскому другу приграничные территории в районе Хоста, – и Усама построил там тренировочные лагеря для боевиков. Также он получил огромную ферму Тарнак близ Кандагара, превратил ее в штаб-квартиру и перевез туда своих жен и детей. По слухам, четвертая супруга бен Ладена была дочерью муллы Омара.

23 февраля 1998 г. Усама бен Ладен объявил войну Израилю и Западу. Аналогичное заявление, опубликованное двумя годами ранее, осталось незамеченным, поскольку было длинным и запутанным; но фетва «Джихад против евреев и крестоносцев[195]» (1998) отличалась краткостью и резкостью. Бен Ладен процитировал отрывки из Корана о борьбе с кафирами, перечислил обиды, нанесенные мусульманам евреями и «крестоносцами» – и постановил: «Убийство американцев – как военных, так и гражданских, а также их союзников – это долг каждого правоверного мусульманина, который должен использовать для этого любую подходящую возможность, где бы он ни находился». Усама не имел религиозного образования – он был просто богатым человеком, участвовавшим в джихаде. Однако в исламе нет четкой иерархии духовенства, и признание того или иного мусульманского лидера в конечном счете проистекает из общественного одобрения. У бен Ладена были последователи и сочувствующие – они приняли его слова как фетву и согласились с наложенным на них долгом.

США усмотрели в исламизме военную проблему и сузили ее до одного человека – Усамы бен Ладена. Подразумевалось, что его ликвидация устранит террористическую угрозу. Американские ведомства занимались обнаружением и срывом отдельных терактов – международная организация неизвестных масштабов, объявившая войну ряду государств, была чем-то принципиально новым. Кому надлежало взять это на себя? ЦРУ? ФБР? Пентагону? Президент Билл Клинтон назначил Ричарда Кларка – ведущего аналитика Госдепартамента – ответственным за координирование усилий по борьбе с терроризмом, но голос Кларка лишь прибавился к общему нестройному хору. Эксперты Госдепартамента усложняли дело – например, заместитель госсекретаря Томас Пикеринг говорил, что только пуштуны с юга Афганистана могут управлять страной. Талибы как раз были южными пуштунами, и, по мнению Пикеринга, Белому дому следовало позволить им утвердиться в Афганистане. Любые планы относительно Усамы не должны были мешать «Талибану»*. Госдепартамент защищал и Пакистан – регионального американского союзника. Пакистан помогал Штатам снабжать моджахедов в 1980-х гг., а в эпоху «холодной войны» он являлся ключевым звеном в «цепи», отрезавшей страны соцлагеря от капиталистического мира – значит, какие бы проблемы ни возникали, Вашингтону надо дружить с Исламабадом. Бен Ладен же был теснейшим образом связан и с талибами, и с Пакистаном – и США задумались о том, как вытащить его из этого осиного гнезда, не потревожив других ос.

Как показали последующие события, осиное гнездо надо было уничтожать – но по указанным причинам американская стратегия свелась к одной-единственной цели: обезвредить бен Ладена. ЦРУ разработало план спецоперации, и она обещала быть легкой, ибо все знали, что Усама обитает на ферме Тарнак посреди пустыни. Группа из 30 человек высадилась бы в пустыне ночью, проникла в дом через канализационную систему, похитила бен Ладена, затолкала его в вертолет и улетела.

План казался осуществимым, но Клинтон нервничал. В 1979 г. Джимми Картер уже пробовал освободить американских дипломатов, захваченных в Тегеране, однако операция провалилась из-за пыльной бури[196]. Репутация Картера пострадала, и он проиграл выборы 1980 г. Клинтон не мог повторить катастрофу. Он все отменил. ЦРУ предложило убить Усаму в ходе бомбардировки тренировочного лагеря близ Хоста – онако в последний момент президенту сообщили, что люди, приехавшие в лагерь, являлись не бен Ладеном и его свитой, а членами правящей семьи ОАЭ, которая ежегодно устраивала под Хостом соколиную охоту.

Пока в Вашингтоне ломали голову над тем, как избавиться от Усамы, он действовал. 7 августа 1998 г. в 10:45 террористы взорвали грузовик рядом с американским посольством в Найроби (столице Кении); одновременно грузовик с взрывчаткой врезался в здание американского посольства в Дар-эс-Саламе (столице Танзании). Всего было 4085 раненых и 224 погибших (из них 12 американцев, все – в Кении). Такие вопиющие атаки требовали немедленной реакции США, но Клинтон погряз во внутренних проблемах. Еще в 1978 г. – задолго до президентства – Билл и Хиллари Клинтон заключили какую-то сомнительную земельную сделку в Арканзасе (землю продавала Корпорация развития Уайтуотер). Клинтон тогда являлся губернатором штата Арканзас, и, как только он стал президентом, его недруги из Республиканской партии инициировали расследование.

Конгресс назначил прокурором Кеннета Стара – и тот пошел по следам четы Клинтонов с упорством инспектора Жавера из «Отверженных» Виктора Гюго. Стар не мог сформулировать обвинения по делу «Уайтуотер», но в ходе разбирательства некая Пола Джонс подала иск против президента за сексуальные домогательства, которым подверглась, когда Клинтон занимал пост губернатора. В конце концов иск был отклонен, но Стар обнаружил в показаниях Джонс намек на интимную близость президента со стажером Белого дома Моникой Левински. Порывшись в грязном белье, прокурор нашел неопровержимые, на его взгляд, доказательства того, что Левински делала minette Клинтону в Овальном кабинете. Стар «слил» самые пикантные подробности СМИ за несколько недель до терактов в Африке – и разразился громкий скандал. В день взрывов Левински посвящала суд в подробности своей связи с президентом. 17 августа Клинтон признался, что «имел неподобающие физические отношения с Левински». Сразу после этого публичного унижения он отправился на секретную встречу с военными и разведчиками, дабы обсудить, как США должны отреагировать на теракты.

В тот день Клинтон дал приказ, который был выполнен 20 августа: американцы обстреляли 60 крылатыми ракетами «Tomahawk» лагеря боевиков у Хоста и еще дюжиной – фармацевтическую фабрику «Аль-Шифа» в Хартуме, где якобы производили химическое оружие. Операция «Бесконечный охват» стоила Вашингтону $55 млн. Никто из лидеров «Аль-Каиды»* не пострадал. Бен Ладен покинул лагерь за несколько часов до ракетного удара, поскольку пакистанский премьер-министр Наваз Шариф знал о готовящейся операции. Кроме того, пропагандисты «Аль-Каиды»* заявили, что «Аль-Шифа» выпускала аспирин. Статус фабрики до сих пор оспаривается, но в то время имели значение не факты, а восприятие – и «Аль-Каида»* выиграла информационную битву. В Штатах мало кто поверил, что Клинтон пытается спасти страну от терроризма. Американцы вспомнили фильм Барри Левинсона, популярный минувшим летом, – «Хвост виляет собакой»[197], – в котором вымышленный президент США инсценирует вторжение в Албанию, дабы отвлечь избирателей от своих сексуальных шалостей.

Бен Ладен, напротив, получил от взрывов все, чего хотел, а именно – целевую аудиторию: десятки тысяч возмущенных мусульман, потенциальных джихадистов, открытых для вербовки «Аль-Каидой»*. Высокопарная фетва Усамы служила уведомлением о том, что он не желает быть террористом вроде Карлоса Шакала – но претендует на статус главы государства (он даже нарек себя амиром «Аль-Каиды»*). Этот статус подтвердила единственная сверхдержава, оставшаяся на планете после развала СССР; подтвердила, пытаясь поразить бен Ладена оружием, предназначенным для международных войн. Усама быстро записал видео о своем триумфе. Две хвалебные биографии бен Ладена, опубликованные в Пакистане, сразу стали бестселлерами.

Осенью 1998 г. в Конгрессе заговорили об импичменте Клинтону за лжесвидетельство о его сексуальной жизни. Это мешало президенту сражаться с бен Ладеном, военный способ решения проблемы не сработал – поэтому Вашингтон изменил курс и попросил «Талибан»* арестовать Усаму. Американская просьба польстила талибам, и они радостно отказали – ссылаясь на то, что бен Ладен был их гостем, а Пуштунвали обязывает пуштуна защищать гостя ценой собственной жизни. Кроме того, по заверениям талибов, они понятия не имели, где находится Усама. Клинтон лично обратился с аналогичной просьбой к Навазу Шарифу – но пакистанский премьер-министр посетовал на отсутствие высококвалифицированных экспертов, необходимых для поимки неуловимого террориста. ЦРУ выделило Шарифу деньги, оружие и консультантов. Спецотряд был сформирован из пакистанцев – и начал охоту не на Усаму, а на его врагов. В январе 1999 г. пакистанцы убили жену и сына Абдул-Хака Амири – известного полевого командира моджахедов, пуштуна и ярого противника «Талибана»* – серьезная неудача, ибо пуштуны, ненавидевшие «Талибан»*, были на вес золота.

Впрочем, Исламабад не помог бы США, даже если бы захотел, потому что Пакистан уже не контролировал «Талибан»*. Вскармливая талибов, пакистанские силовики думали о собственных интересах. Они мечтали иметь в Кабуле марионеточное правительство, через которое можно было контролировать внешнюю политику Афганистана. Взамен Исламабад позволил бы «студентам» осуществлять какую угодно внутреннюю политику. Но пакистанские архитекторы «Талибана»* кое-чего не учли. Они проигнорировали влияние, которое талибы могли оказать на разочаровавшихся мусульман Пакистана. Они не заметили, что «студенты» были не только исламскими фундаменталистами, но и пуштунскими националистами – а в Пакистане проживали миллионы пуштунов. Они упустили из внимания то, что талибы могли наладить тесные связи с пакистанской оппозицией – и стать для нее ближе, чем офицерская верхушка, правящая из Исламабада. «Талибан»* привечали политики-исламисты; контрабандная мафия, действовавшая через «линию Дюранда»; имамы мечетей, имевшие большой авторитет у своих бедных консервативных прихожан; деревенские муллы, которые ругали светские ценности; базарные торговцы и племенные вожди в приграничных областях вроде Вазиристана. А почему бы и нет? Они говорили с талибами на одном языке, они имели общую пуштунскую культуру и нередко принадлежали к родственным племенам. Пакистан направил талибов в Афганистан – но талибы вернулись, разрушая пакистанское общество. К 1999 г. руководители армии и спецслужб поняли, что создали монстра, – но было слишком поздно. Граница между двумя странами исчезла; территория Пакистана от Карачи до Кашмира кишела талибами. Низшие и средние чины вооруженных сил и «ISI» являлись сторонниками «Талибана»* в той же мере, что и пакистанцами.

В США импичмент Клинтону не состоялся, но в свете сексуального скандала и обвинений в домогательствах его Демократической партии пришлось срочно укреплять электоральную базу – то есть бороться за симпатии женщин, обладающих правом голоса. Политическая необходимость вынудила Белый дом прислушиваться к новому мнению о «Талибане»* – американские феминистки узнали, что «студенты» угнетают афганок. Пока в прессе муссировались интригующие сведения о природе пятен на платье Моники Левински, кабульское «Радио Шариат» с гордостью рассказывало, сколько сотен женщин ежедневно избивают на улицах за то, что они «недостаточно покрыты». Феминистические организации начали активно транслировать информацию о «Талибане»* – и в целом картина выглядела не только чудовищно, но и убедительно. Фонд феминистского большинства распространял в интернете электронное письмо, содержащее леденящие душу факты о действиях талибов; это письмо стало первым в истории «вирусным» контентом и ввело в оборот термин «гендерный апартеид».

Усилия феминисток были бы тщетны, если бы они пытались пристыдить «студентов». Мулла Омар чихать хотел на вопли заокеанских кафирок. Но феминистки пикетировали офисы «Unocal», а сотрудники компании предупредили другие фирмы и зарубежные правительства, понимая, что сотрудничество с талибами может всем дорого обойтись. «Unocal» даже заморозила строительство нефтепровода (хотя отрицала, что это реакция на пикеты). Позиция Белого дома также изменилась. Госсекретарь Мадлен Олбрайт публично раскритиковала «Талибан»*, и в 1999 г. США поддержали резолюцию Совета Безопасности ООН о введении экономических санкций против талибов.

Между тем «студенты» вели себя все более жестоко. По слухам, мулла Омар издал фетву, обязавшую шиитов носить желтые нашивки (это уже напоминало Холокост). В Мазари-Шарифе женщину, обвиненную в супружеской неверности, забросали камнями на стадионе. Омар отправил Навазу Шарифу послание, велев соблюдать «исламский закон шаг за шагом» – и пригрозив, что иначе «в вашей стране может быть нестабильно». Весной 2001 г. талибы взорвали две самые большие статуи в мире – бамианских Будд, высеченных в скале свыше тысячи лет назад и внесенных в Список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО[198]. Они уничтожали монументальное наследие гандхарской культуры в несколько этапов – обстреливали скульптуры из зенитных орудий, устанавливали в нишах противотанковые мины, выпускали ракеты. По иронии судьбы, буддисты изначально не возводили памятники своему учителю (они стали делать это позже, под влиянием греков) – но изображали его символически, например в виде лотоса или следов на песке; иными словами, так, чтобы Будды не было, но его присутствие ощущалось. Разрушив статуи, талибы, сами того не ведая, создали Будде каноничный памятник, который нельзя стереть с лица земли.

Безусловно, дикие выходки «Талибана»* шокировали Запад – теперь Вашингтон смотрел на «студентов» менее дружелюбно, но все-таки не торопился сближаться с Северным альянсом. Аргументы против коалиции Ахмада Шаха Масуда оставались прежними: в ее рядах мало пуштунов, а непуштуны не могут управлять Афганистаном. При этом к Северному альянсу примкнул Хамид Карзай – отпрыск знатного дурранийского клана из Кандагара; также на стороне Масуда были Хаджи Абдул Кадир (лидер гильзайских пуштунов Джелалабада), полевой командир Абдул-Хака Амири и др. Истинной причиной, по которой Белый дом не доверял Масуду, являлась иранская поддержка Северного альянса. Друг врага Америки мог быть только врагом Америки. Впрочем, Северный альянс воевал с талибами, приютившими бен Ладена, и «ястребы» из Пентагона видели в нем некую ценность. ЦРУ начало оказывать Масуду помощь – достаточную, чтобы сохранить Северный альянс в игре, но недостаточную, чтобы позволить ему возобладать над «студентами».

Американцы намекали, что будут гораздо щедрее, если Масуд изловит и передаст им живого бен Ладена, – но это было нереально. «Лев Панджшера», подобно Усаме, являлся исламским лидером и боролся за сердца и умы тех же людей, что «Аль-Каида»*. Он никак не мог взять бен Ладена в плен по указке США; иначе Масуд прослыл бы американской марионеткой, потерял всякое уважение афганских мусульман – и его дальнейшее сотрудничество с Вашингтоном оказалось бы бесполезным для самого Вашингтона. В США тем временем приближались президентские выборы. Если команда Билла Клинтона имела туннельное зрение относительно Афганистана, то команда Джорджа Буша-младшего вообще закрыла глаза. Клинтон был одержим бен Ладеном, Буш его попросту не замечал. Когда в рамках избирательной кампании 2000 г. Буша спросили о «Талибане»*, он подумал, что интервьюер имеет в виду какую-то рок-группу.

Едва завершившееся десятилетие ознаменовалось технологической революцией, представители среднего класса обзавелись компьютерами. Электронная почта заменила устаревшие почтовые услуги. Мобильный телефон, которого в 1989 г. даже не существовало, превратился в заурядную вещь. Пока талибы тащили Афганистан в VII в., интернет молниеносно развивался, и в 2001 г. каждый, у кого был модем, мог получить доступ к невероятному количеству информации. Афганистан резко контрастировал с этими событиями. Казалось, что он – наряду с Сомали и прочими failed states – погрузился в Средневековье и не имеет никакого отношения к глобальным процессам. Однако именно в Афганистане колоссальное несоответствие между наиболее и наименее развитыми регионами стремительно глобализирующейся планеты достигло не точки перелома, но точки разрыва. Афганистан был зловонной клоакой, где переплелись талибы, боевики «Аль-Каиды»* и прочих террористических организаций (включая «Египетский исламский джихад»* во главе с Айманом аз-Завахири), а также контрабандисты, торговцы оружием, наркотиками и рабами.

Эхо войны разлеталось из Афганистана по миру, будоража миллионы мусульман. Зелимхан Яндарбиев – один из предводителей чеченских сепаратистов – встречался с муллой Омаром в 2000 г. и отзывался о нем как о чистейшем и богобоязненном человеке. В том же году в гамбургской мечети Аль-Кудс проповедовал сирийский имам Мухаммед Хейдар Заммар – ветеран Афганского джихада; его пламенные речи зажигали огонь в груди потенциальных террористов – арабских студентов, посещавших мечеть. Четыре прихожанина – египтянин Мухаммед Атта, ливанец Зиад-Самир Джаррах, эмиратец Марван аль-Шеххи и йеменец Рамзи бин аш-Шибх – отправились в Афганистан и встретились с руководством «Аль-Каиды»*. Еще в 1996 г. Усаме предложили использовать угнанные самолеты в качестве бомб. Автором идеи являлся Халид Шейх Мохаммед – пакистанский белудж, который вырос в Кувейте и окончил Сельскохозяйственный и технологический университет Северной Каролины по специальности «машиностроение». План у бен Ладена уже был. Теперь нашлись исполнители.

Весной 2001 г. Ахмад Шах Масуд впервые посетил Запад. 5 апреля он по инициативе бельгийского дипломата выступил в Европарламенте и рассказал об опасности, исходящей от «Аль-Каиды»*. Масуд назвал Афганистан оккупированной страной, а «Талибан»* – прикрытием для захватнической политики Пакистана. По словам «Панджшерского льва», талибы и «Аль-Каида»* превратили подконтрольную им территорию в гигантский тренировочный лагерь для террористов, единственной целью которых было нанесение вреда Западу, – и что если Запад не поможет Северному альянсу, то он ужасно пожалеет об этом. Страсбургская ассамблея вежливо поаплодировала – и Масуд вернулся домой.

Северный альянс потерял большую часть страны. Бойцы были загнаны в узкий каменный «карман» северо-восточного Афганистана. Последними жаркими ночами уходящего лета «счастливчик» лежал на крыше своего дома в Тахаре и читал сборники персидской поэзии. Его волосы поседели, спина мучительно болела, и дело всей жизни было под угрозой. Но Масуд верил, что когда-нибудь Афганистан расцветет, и мусульмане поймут, насколько заблуждаются талибы. Ему нужно было донести свое послание до единоверцев по всему миру, – поэтому он обрадовался, получив от лондонского телеканала просьбу об интервью.

Союзник Масуда, пуштунский моджахед Абдул Расул Сайяф – ранее спонсируемый саудовскими ваххабитами – утверждал, что проверил журналистов. Их паспорта были выписаны на уроженцев Марокко – Карима Тузани и Касема Баккали, и охранники – будь они бдительны – заподозрили бы неладное, едва увидев документы. Тузани – очень распространенная в Марокко часть имени[199]; как правило, ее носят люди, близкие к науке и искусству. Сочетание же «Касем Баккали» взято из литературы. В Тунисе жил классик арабской поэзии Абу-ль Касим аш-Шабби (1909–1934), воспитанник медресе «Сиди Амор Баккали» при исторической мечети Сиди Амор. Если переложить имена журналистов на российские реалии, они бы звучали, например, как «Толстой» и «Пушкин Царскосельский» (грубое сравнение, но все же). Кроме того, у журналистов было сопроводительное письмо, подписанное Ясером ас-Сири – одиозным исламистским проповедником из Египта. Впрочем, все это не насторожило окружение Масуда.

9 сентября 2001 г. Карим Тузани и Касем Баккали приехали в штаб-квартиру «Панджшерского льва». Когда они устанавливали оборудование для видеосъемки, соратники Масуда – личный секретарь Ахмад Джамшин и глава его разведки Ареф Сарвари – вышли из комнаты. Через несколько минут сдетонировала бомба, спрятанная в камере. Один гость погиб, Масуду буквально снесло лицо, а его помощник – сын прославленного поэта Халилуллы Халили, внук главного казначея эмира Хабибуллы – был тяжело ранен. Второй «журналист» выпрыгнул в окно, но люди Масуда поймали его и забили до смерти.

Спустя два дня – 11 сентября 2001 г. – 19 членов «Аль-Каиды»* угнали четыре американских авиалайнера. Один врезался в здание Пентагона, два – в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Пассажиры и экипаж четвертого самолета отчаянно боролись, пытаясь перехватить у террористов управление воздушным судном. Лайнер не достиг Капитолия и рухнул в поле в штате Пенсильвания. Спустя 20 лет Вон Аллекс – работник «American Airlines», который зарегистрировал на рейс двух террористов-смертников (братьев Салема и Навафа аль-Хазми) – признался, что не хотел пропускать на борт подозрительных арабов, но побоялся прослыть расистом.

Теракт 9/11 стал самым ужасным, самым шокирующим в истории человечества – 2977 погибших, около 6300 раненых и 24 пропавших без вести.

Служебные собаки часами напролет искали людей под завалами. По воспоминаниям ветеринаров, животные испытывали жесточайший стресс и впадали в депрессию, поскольку находили только трупы. Специалисты просили волонтеров спрятаться среди обломков, чтобы собаки приободрились и решили, будто отыскали хоть кого-то из «уцелевших».

То, что для Запада было чудовищным злодеянием, для исламского мира являлось героическим актом возмездия. Миллионы мусульман в США, Ираке и других государствах ликовали – но больше всех радовались афганцы. Однако образованные граждане Афганистана приуныли – они осознавали мощь США и понимали, что теракт не останется безнаказанным. Вечером 7 октября 2001 г. стартовала легендарная контртеррористическая операция «Несокрушимая свобода» – и на афганские города посыпались первые ракеты.

Вскоре в Афганистане закончились стратегические цели для бомбардировок, и американцы перешли к новой стратегии: оказывать Северному альянсу поддержку с воздуха и вынудить Исламабад не помогать «Талибану»* (этого удалось добиться путем финансовых и дипломатических мер). 8 ноября 2001 г. Пакистан закрыл афганское консульство в Карачи. Через трое суток лидеры «студентов» незаметно выскользнули из Кабула под покровом ночи – и Афганистан опять остался без правительства.

Армия Северного альянса и другие моджахедские силы стянулись к столице, но американское командование приказало им не двигаться с места, пока «международное сообщество» (то есть Вашингтон) не решит, кто же воцарится в Кабуле. Незадолго до бегства «студентов» в СМИ циркулировала теория о двух типах талибов: «плохих» (фанатиках, которые угнетают женщин и любят бен Ладена) и «хороших» (простых консервативных афганцах, преданных исламу). Соратники убитого Масуда не стали ждать, пока «хорошие» талибы вырастут из-под земли и предъявят претензии на власть. Душманы знали, что, контролируя столицу, они получат право голоса и сумеют сыграть какую-то роль в дальнейшей судьбе страны.

13 ноября 2001 г. моджахеды без единого выстрела взяли Кабул, который покинули пять лет назад. На этот раз обошлось без насилия – в первую очередь потому, что отсутствовала группировка Хекматияра («инженер Гульбеддин» прятался от «Талибана»* в Иране). Боевики вели себя хорошо, и счастливые горожане высыпали на улицы. Все думали, что война закончилась. Мулла Омар и его сподвижники затаились в родном Кандагаре, но уже 7 декабря они пересекли «линию Дюранда» и растворились в толпе беженцев.

Глава 23

Глас народа

Когда твое лицо скрыто от меня, подобно луне в темную ночь, я проливаю звезды слез, но ночь моя по-прежнему темна, несмотря на весь этот звездный блеск.

Нуриддин Абдуррахман ибн Ахмад Джами

На первый взгляд, патриотичные афганцы, сражавшиеся с шурави, вели национально-освободительную войну. В действительности джихад наслоился на исторические конфликты внутри афганского общества. Афганские коммунисты были не просто марионетками СССР – они были Городом. Моджахеды были не только антикоммунистическими «борцами за свободу» – они были Страной.

Афганская война стала продолжением кампании, развернутой консервативными мусульманами против Амануллы в 1920-х гг. Она возобновила ожесточенные споры о вестернизации, образовании, правах человека и роли женщины в социуме. Впрочем, это была не только война между светским модернистским импульсом и исламом. Политическое доминирование пуштунов считалось данностью с тех пор, как в 1747 г. страну возглавил пуштунский монарх Ахмад-шах Дуррани – но моджахеды встряхнули Афганистан, и на поверхность выплыл старый вопрос о властных отношениях между разными этносами и национальностями. Когда Ахмад Шах Масуд сражался с советскими солдатами, он бился не только против СССР, но и за таджиков. Хазарейские ополченцы воевали как хазарейцы, узбекские – как узбеки. Захват талибами Кабула (1996) ознаменовал победу пуштунов над другими этническими группами, но в пуштунском обществе он стал триумфом южных пуштунов-гильзаев по обе стороны «линии Дюранда» над утонченными северными соперниками – аристократами дуррани. Старый Афганистан взял верх над новым; деревня одолела столицу; Страна победила Город. Эмансипация афганских женщин была прекращена, реформы Амануллы – мертвы. Все, что построил клан Дост Мухаммеда, лежало в руинах. Даже Кабул уже не считался центром. Кандагар представлял собой цитадель «Талибана»*, Герат снова был в игре, Мазари-Шариф являлся столицей независимого Дустумистана на севере, а большую часть Афганистана контролировали автономные полевые командиры. На юге и юго-востоке размылась граница с Пакистаном. Афганистан развалился, словно карточный домик, – он не был государством, его с трудом можно было назвать страной; он снова превратился в территорию.

«Аль-Каида»* использовала эту территорию в качестве базы для атак на башни-близнецы в Нью-Йорке – и вовлекла США в афганскую историю. Американцы способствовали свержению талибов, но что это сулило Афганистану? Сможет ли Кабул вернуть столичный статус? Возродится ли технократия? Будет ли Афганистан современным демократическим государством – или хотя бы вообще государством? Именно эти вопросы встали перед афганцами в конце 2001 г.

В декабре в немецком городе Бонне заработала международная конференция под эгидой ООН, призванная определить судьбу Афганистана. Она не являлась стандартной послевоенной конференцией, на которой победители диктуют условия побежденным; побежденные талибы здесь даже не присутствовали. Боннская конференция проводилась для установления мира среди победителей – разрозненных группировок афганских моджахедов. Она охватила всех ключевых игроков той эпохи (кроме коммунистов, ныне неактуальных). Северный альянс представлял нацменьшинства севера; так называемая «Пешаварская группа» – пуштунские партии Пешаварской семерки; проиранская группа – силы, поддерживаемые Тегераном (в том числе хазарейцев и жителей Герата); «римская группа» – союзников, соратников и сторонников опального короля Захир-шаха. «Римскую группу» сформировала элита довоенного Афганистана, уехавшая на Запад.

Пуштунские племена юга и юго-востока никто не пригласил, ибо «Талибан»* вырос из их среды, и Вашингтон считал, что если они получат право голоса, то талибы проникнут во власть инкогнито. Однако пуштуны были титульной нацией Афганистана. Их исключение из Боннского процесса только усугубило и без того серьезные конфликты в афганском обществе – например, давнее соперничество гильзаев и дуррани, господство которых восходит к эпохе Ахмад-шаха Дуррани (XVIII в.). Еще одной гнойной раной на теле страны была «линия Дюранда», разделявшая пуштунские земли и отрезавшая афганцев, бежавших в Пакистан, от участия в конференции. Помимо того, неприятие гильзаев на международном уровне подчеркнуло пропасть, разверзшуюся между богатыми городами севера (особенно Кабулом) и бедными сельскими племенами юга. Исторически афганская борьба между Севером и Югом по напряжению не уступала американской – и игнорирование интересов гильзаев не предвещало ничего хорошего.

Но делегаты Боннской конференции работали с энергией и оптимизмом. Направляемые западными державами, они утвердили план действий и решили:

• создать временное правительство, которое будет управлять Афганистаном на протяжении полугода;

• созвать лойя-джиргу – Великое племенное собрание – для формирования двухлетней Переходной (Временной) администрации;

• за два года переходного периода разработать новую конституцию;

• провести президентские и парламентские выборы, тем самым завершив преобразование Афганистана в нормальную парламентскую демократию.

У этого плана был существенный недостаток – предполагаемая конечная точка. Боннский проект идеально подошел бы государству, создаваемому с нуля, – но в Афганистане издавна бушевала борьба между противоположными импульсами, которые разрывали социальную ткань страны. Афганское общество было поляризовано – города против сельской местности; перемены против застоя; новое против старого; бюрократия против племенных устоев; светские институты против исламского истеблишмента; чиновники против мулл; государственное законодательство против обычаев и шариата; национальные вооруженные силы против лашкаров; центральное правительство в Кабуле против децентрализованных автономных деревень; «второй» (прогрессивный) Афганистан против «первого» (исконного). Афганская история была историей маятника, раскачивающегося взад-вперед между консерваторами и модернистами, – и каждое его колебание уносило страну все дальше в том или ином направлении. Коммунистический режим представлял собой резкий поворот к централизованному государству, навязывающему светскую власть всем афганцам. Режим «Талибана»* был экстремальным поворотом к традиционному мусульманскому Афганистану, управляемому муллами, которые трансформировались в феодальных военачальников.

В Бонне родился не план по примирению этих крайностей, а мобилизация международной поддержки в пользу одного из противоборствующих лагерей. Участники конференции видели Афганистан светским государством, основанным на западных ценностях. Многие афганцы искренне хотели, чтобы этот план увенчался успехом, однако они были модернистами. Боннский план означал возвращение к власти старой аристократии и технократии – а это, в свою очередь, подразумевало возобновление государственного строительства – грандиозного, но часто прерываемого афганского проекта, начатого Дост Мухаммедом, продолженного Шир-Али, расширенного Абдур-Рахманом и доведенного до абсурда Амануллой. Несомненно, консерваторы продолжили бы сопротивляться, ибо маятник никогда не переставал раскачиваться, и вместе с ним раскачивался весь Афганистан – от временной победы одной стороны до ответной реакции и временной победы другой, и наоборот.

Эту закономерность подметила еще британская путешественница Розита Форбс (1890–1967). Она писала: «Афганистан представляет собой интересный контраст между крайностями феодализма и демократией, представителями племен и городскими жителями. …И существует тысячелетняя пропасть между точкой зрения официальных лиц, многие из которых – молодые интеллектуалы, получившие образование за границей и отвечающие за модернизацию городов, и точкой зрения живущих в палатках ко чевников, не изменившихся со времен Александра Македонского и Чингисхана».

В декабре 2001 г. талибский Исламский Эмират Афганистан сменился Переходным Исламским Государством Афганистан (2002–2004). Под руководством США делегаты Боннской конференции сформировали Переходную администрацию и избрали председателя – Хамида Карзая. Карзай был компромиссным вариантом. Прежде всего, он устраивал Вашингтон, поскольку дружил с рейгановским советником Залмаем Халилзадом и через него наладил контакты с Республиканской партией – а тогдашний американский президент Джордж Буш-младший как раз был республиканцем. К тому же, по слухам, Карзай работал на нефтяную компанию «Unocal», хотя отрицал это. Наконец, его брат Махмуд основал первый известный афганский ресторан в США – «Helmand Palace» в Сан-Франциско; заведение хвалил гастрономический журнал «Gourmet Magazine».

Как бы то ни было, Хамид Карзай выглядел весьма презентабельно – сообразительный и светский, он бегло говорил по-английски и уверенно держался на дипломатических встречах. Кроме того, Карзай являлся пуштуном из дурранийского клана Поползай. В 1761 г. семейство Карзаев подарило Ахмад-шаху Дуррани землю, на которой тот построил Кандагар. В дальнейшем Карзаи управляли Кандагаром – самым пуштунским из всех городов Афганистана. Сначала они поддержали «Талибан»*, но летом 1999 г. «студенты» убили отца Хамида – поползайского хана Абдулу Ахада Карзая, и Хамид их возненавидел. Он работал с Моджадедди и Раббани, но не обзавелся последователями – что, впрочем, означало отсутствие у него ярых противников. Хамид Карзай не мог похвастаться легендарными боевыми подвигами, но все моджахедские лидеры, отличившиеся в годы Афганского джихада, так или иначе запятнали свою репутацию. Иными словами, резюме потенциального президента содержало четыре важных пункта: есть друзья за океаном, есть деньги, нет врагов и нет военных преступлений. С таким «джентльменским набором» Хамид Карзай был идеальным политиком, имевшим весьма слабые связи со страной, которую номинально возглавлял.

Тем временем операция «Несокрушимая свобода» продолжалась. С 6 по 17 декабря американский спецназ атаковал укрепрайон Тора-Бора, где, по оперативным данным, прятался бен Ладен; в пещеры забросили зажигательные устройства, но Усама то ли отсутствовал там, то ли чудом спасся. На севере Афганистана войска Северного альянса сцепились с арабскими и пакистанскими джихадистами. Жестокие бои шли в южном районе Шах-Вали-Кот – и «Талибан»* потерпел сокрушительное поражение. 18 марта 2002 г. американский генерал Томми Фрэнкс – руководитель Центрального командования ВС США – заявил, что основные боевые действия закончились и Америка победила.

Второй этап Боннского процесса стартовал в июне. В апреле престарелый Захир-шах перебрался в Кабул из Рима, но его репатриация была омрачена смертью любимой супруги Хумайры Бегум. Последние шесть лет жизни королева страдала от внезапно развившейся аллергии на солнце и проводила большую часть времени в затемненных покоях. За неделю до возвращения на родину она попала в больницу с признаками сердечной недостаточности и через пару дней скончалась. Увидев Захир-шаха, многие афганцы вспомнили, как хорошо им жилось при монархии (тогда хотя бы не было войны) – и принялись обсуждать перспективу восстановления старика на троне. Однако 88-летний король благоразумно отказался и поддержал Хамида Карзая. Низложенный президент Бурхануддин Раббани – ныне глава Северного альянса – тоже согласился не претендовать на какую-либо должность. Отныне путь к президентскому креслу для Карзая был открыт – но сперва ему надлежало возглавить Переходную администрацию.

Лойя-джирга открылась 11 июня и прошла гладко. Очень гладко. Слишком гладко. На настоящей джирге делегаты спорили бы до хрипоты, кричали, плели интриги и заключали закулисные сделки. Результат был бы неизвестен с самого начала, и выработанное решение представляло бы собой реальный консенсус, достигнутый с большим трудом. Но лойя-джирга 2002 г. была срежиссирована, а ее итог – предопределен. Все знали, что если американцы за Карзая, то он выиграет. Для проформы в список внесли еще двух кандидатов – феминистку Масуду Джалал (она поклялась защищать права женщин) и поэта Недая (он обещал создать рабочие места). Оба получили несколько голосов из вежливости. Джалал и Недай понимали, что у них нет ни малейшего шанса на победу; однако они участвовали в спектакле, дабы помочь построить в Афганистане демократию.

Как и следовало ожидать, лойя-джирга избрала Карзая председателем Переходной администрации, узаконив его власть тем же способом, что и власть Ахмад-шаха Дуррани в середине XVIII в. Затем Карзай назначил комиссию по разработке новой конституции, которая была готова к декабрю 2003 г. Правительство созвало вторую лойя-джиргу для ратификации документа – и на этот раз не обошлось без эксцессов. Малалай Джойя – молодая делегатка от западной провинции Фарах – громко раскритиковала Карзая, его зарубежных покровителей, а заодно и бородатых стариков, присутствовавших на собрании. Джойя назвала их полевыми командирами и заявила, что они должны сидеть не в Национальной ассамблее, а в тюрьме за военные преступления. Девушка покинула зал под гневный рев толпы; «старая гвардия» кричала ей вслед: «Проститутка!»

В течение следующего месяца все желающие требовали внести изменения в проект конституции, и итоговый документ получился весьма странным. Захир-шах, например, провозглашался «отцом нации». Также в Основном законе неоднократно упоминалось, что Афганистан является исламской республикой, и любые законы, противоречащие шариату запрещены, – но мужчины и женщины наделялись равными правами и свободами, включая избирательное право, право на труд и право на образование. Иными словами, всплывали все прежние «острые моменты», актуальные еще в эпоху Амануллы. Конституция устанавливала двухпалатный парламент, депутаты нижней палаты избирались народом, а верхней – назначались президентом. Президент избирался на пять лет и мог занимать пост в течение двух сроков подряд – однако имел право остаться у власти, если считал это необходимым для блага страны. Подобных спорных положений в документе оказалось немало. Впрочем, основная проблема заключалась не в создании адекватных государственных институтов, а в том, примут ли афганцы новую конституцию. Многие искренне не понимали, зачем нужен какой-то фундаментальный закон, если уже есть шариат.

Тем не менее Боннский процесс продвигался хорошо. Осенью 2004 г. состоялись президентские выборы. ООН организовала команды афганских волонтеров, которые регистрировали избирателей по всей стране. Первая – и единственная – общенациональная перепись населения была проведена в Афганистане только в 1979 г.; афганцы не привыкли, чтобы их пересчитывали. В состав инициативных групп входили женщины – они оказали властям неоценимую помощь, ибо, в отличие от мужчин, могли беспрепятственно проникнуть за плотно закрытые двери домов и объяснить соотечественникам, что такое выборы. В результате удалось зарегистрировать свыше 12 млн совершеннолетних граждан – причем около 75 % дошли до избирательных участков; там образовались длинные очереди, и люди часами ждали, чтобы реализовать свое конституционное право. В списке значились 18 разношерстных кандидатов – от светского таджикского журналиста и знатока персидской литературы Абдула Латифа Педрама до пуштунского улема-исламиста Ахмада Шаха Ахмадзая. Баллотировалась и Масуда Джалал – фиктивный кандидат на пост председателя Переходного правительства. Ее кампания проходила под лозунгом: «Этой страдающей стране нужны мать и врач – я и то, и другое». Уцелевшие талибы запугивали электорат – однажды они захватили автобус и убили всех, у кого обнаружили избирательные карточки. Несмотря на это, более 9 млн человек проголосовали. Это было героически.

Большинство избирателей не умело читать, поэтому кандидатам разрешалось печатать на бюллетенях свои портреты и изображения, символизирующие их убеждения. Один кандидат позиционировал себя как прогрессивного политика, ратующего за современное образование, – и поместил на бюллетенях изображение книги. Другой кандидат – консервативный мусульманин – тоже поместил на бюллетенях изображение книги, подразумевая под ней Коран. Впрочем, подобные курьезы ничему не мешали. Многие избиратели на самом деле голосовали не за конкретного кандидата – они просто поддерживали само голосование.

Президентские выборы прошли очень успешно. Парламентские выборы состоялись через несколько месяцев и были куда более «грязными». Наблюдатели зафиксировали немало случаев мошенничества, на участках вспыхивали драки – но парламент все же удалось сформировать. В начале 2005 г. процесс, запланированный в Бонне, завершился.

Однако проект реализовывался в стране, измученной насилием и хаосом. План, выработанный на Боннской конференции, не мог работать, пока миллионы афганцев не отвыкнут воевать. Это было невероятно трудно – особенно учитывая то, что при отсутствии общего врага они исторически сражались друг с другом. «Афганцы никогда не живут в мире между собой, за исключением тех случаев, когда они воюют», – писал британский врач и миссионер Теодор Лейтон Пеннелл (1867–1912), живший среди афганских племен. Годы напролет он лечил пациентов с ранами и переломами, полученными во время кровавых междоусобиц. Тем не менее на закате XX в. предполагалось – уже в который раз! – что Афганистан изменится. Чудесные демократические законы соблюдались бы, если бы люди сложили оружие и начали строить долгосрочные планы на жизнь. Но люди не строят долгосрочных планов, если не верят в стабильность. Нет смысла ремонтировать дом, если завтра на него упадет бомба. Создателям нового Афганистана требовалось нормализовать быт и повседневность афганцев. Если бы хоть кто-то начал действовать в качестве граждан новоиспеченной Исламской Республики Афганистан – учиться, работать, заниматься бизнесом и т. д. – то Боннский проект заслужил бы доверие прочих афганцев, и они потянулись бы вслед за «первопроходцами». По мере привлечения людей к созидательному труду результат, задуманный в Бонне, был бы достигнут, и в стране воцарился бы порядок.

Конечно, далеко не все жаждали порядка в том виде, в каком его понимали участники конференции. В афганском обществе превалировали те, кто проигрывал от Боннского процесса. Сельские муллы, племенные вожди, малики – вся эта старая локальная элита лишилась бы статуса и вековых привилегий. Если бы западные ценности действительно возобладали, то мужчины утратили бы традиционную власть над женщинами. В домохозяйствах всем заправляли безграмотные старухи – теперь над ними доминировали бы молодые и уверенные в себе афганки, чей мир не ограничивался подворьем, – и они решали бы, что купить, как распорядиться семейным бюджетом и стоит ли жить с мужем. Девочки пошли бы в школу и мечтали, кем они станут, когда вырастут, – врачами, учителями, инженерами или кем-то еще, – и в результате составили бы конкуренцию мальчикам.

К тому же война купировала у афганцев милосердие, благородство и принципиальность; культивировала лень, жестокость и подлость – и благоволила преступникам. Отсутствие контроля вкупе со сменой приоритетов развязывало душманам руки и порождало чувство безнаказанности. Иными словами, как писал азербайджанский поэт XIX в. Мирза Шафи Вазех:

Считает лишь дурак или злодей,

Что горе совершенствует людей.

Такое мненье сходно с заблужденьем,

Что старый нож от ржавчины острей,

Что от дождей в ненастный день осенний

Вода в потоке чище и светлей.

Помимо того, происходила сакрализация насилия. Изначально лидеры моджахедов назывались командирами, после ухода Советов – полевыми командирами, а в период «Талибана»* – муллами (и это неудивительно, ибо все были мусульманами и имели базовые знания об исламе, а многие учились в пакистанских медресе). Афганистан кишел подобными субъектами – причем они считались героями, храбрыми воинами джихада. Если бы Боннский процесс увенчался успехом, они моментально превратились бы в преступников. Разумеется, джихадистские муллы и боевики не желали социальных реформ. Также «Талибан»* породил талибанизм – процесс, при котором различные группы и движения стали подражать талибам. В Афганистане сложилась особая исламистская субкультура – с характерной идеологией, жаргоном, символикой, пропагандой, почитаемыми фигурами и механизмами вербовки. Эта культура актуальна и поныне; она была отточена «Аль-Каидой»* и доведена до совершенства «Исламским государством»*.

Афганцы устали от войны – девять миллионов доказали это, придя на избирательные участки в 2004 г. Однако большинство не собиралось меняться или не понимало, как это сделать – хотя модернизация являлась вопросом процветания и упадка, развития и деградации, жизни и смерти. Люди хотели, чтобы все было как прежде – не задумываясь, о каком конкретно периоде они говорят и плохо помня, как обстояли дела при Захир-шахе, свергнутом именно на волне народного недовольства.

Проблемы Боннского проекта не ограничивались реакцией локальной элиты, исламистов и консерваторов, заинтересованных в фрагментации общества. Вера в завтрашний день рождается благодаря не единственному достижению, но их сумме. Позитивные моменты должны накапливаться. Открытие одной больницы, строительство одной дороги, праздник в одной школе – каждое подобное событие сродни капле, но требуется множество капель, дабы заполнить чашу доверия и надежды. Напротив – поджог одной больницы, разрушение одной дороги, расстрел учеников в одной школе вызывает ужас. Террористам следовало сеять ужас спорадически – и каждый инцидент провоцировал десятки и сотни афганцев хвататься за оружие. Чем больше людей вело себя аналогичным образом, тем нормальнее становилось такое поведение – и хаос разрастался; когда за оружие хваталось большинство, это означало установление соответствующей социальной нормы – и хаос достигал точки невозврата.

Исламабад по-прежнему не горел желанием видеть в Кабуле суверенное правительство. Талибанизм, просачивающийся в Пакистан, порождал антиправительственные восстания. Пакистанская армия, рыщущая по горам в провинции Хайбер-Пахтунхва в поисках боевиков «Аль-Каиды»*, столкнулась с вооруженным сопротивлением местных племен. В конфликт влились «арабские афганцы» и прочие ветераны джихада. Террористы оккупировали долину Сват и создавали новые организации исламистского толка. В 2006 г. они провозгласили собственное государство на территории Пакистана близ афганской границы – Исламский Эмират Вазиристан, охватывающий часть Белуджистана; из-за террористической активности этот регион прозвали «Талибанистаном», и там множились радикальные организации: так называемый «пакистанский “Талибан”*» – «Техрик-е Талибан Пакистан»* (2007), «Лашкар-е-Ислам» (2004) и др. – в дополнение к уже существующим группировкам вроде «Лашкар-е-Тайба»* (1989), «Техрик-е Нафаз-е Шариат-е Мохаммади» (1992) и пакистанской (не иранской) «Джундаллы» (1996). Также в Исламском Эмирате Вазиристан орудовали фундаменталисты из «Исламской партии Туркестана»* (1992)[200] и «Имарата Кавказ»* (2007). Позже многие из них присоединились к «Исламскому государству Ирака и Леванта» («ИГИЛ»)*.

Повстанческое движение в провинции Хайбер-Пахтунхва характеризуется как мятеж; его даже называют войной на северо-западе Пакистана – и, начавшись в 2004 г., она до сих пор официально не завершилась. Исламабад регулярно засылал боевиков в Афганистан для совершения случайных и бессмысленных терактов. Более того, вдоль «линии Дюранда» действовала организованная преступность – наркомафия, контрабандисты, торговцы оружием и т. д.; они прониклись духом талибанизма и формировали собственные отряды ополченцев.

У каждой из этих сил были свои причины мешать созданию нового Афганистана; все они выступили против его центрального правительства и городской культуры Кабула, против афганского большинства и технократов-репатриантов, против западных ценностей – и, в конечном итоге, против мощи и денег Соединенных Штатов Америки.

Глава 24

Сад среди камней

Если есть рай на земле, то именно тут, именно тут, именно тут.

Захир-ад-Дин Мухаммед Бабур

В январе 2002 г. представители ряда государств встретились в Токио, дабы подсчитать, во что обойдется восстановление Афганистана. Звучали фантастические цифры: $10 млрд, $15 млрд, $20 млрд… Буш говорил о новом плане Маршалла. Эта программа реанимировала Старый Свет после Второй мировой войны. Вашингтон потратил немыслимые суммы, и экономика Западной Европы воскресла – что, в свою очередь, заблокировало продвижение коммунизма и принесло дивиденды США. Успех плана Маршалла позволял надеяться на активное американское содействие Афганистану; в конце концов, верный союзник в Центральной Азии был бы полезен Вашингтону.

Летом афганцы уже обсуждали, как лучше распорядиться деньгами. Коммерсанты собирались торговать духами, тушью и помадой – ведь «Талибан»* сгинул и женщины опять жили социальной жизнью, что порождало спрос на парфюмерию и косметику. Крестьяне хотели рыть артезианские колодцы. Засуха стояла седьмой год подряд, но на орошаемых полях можно было выращивать виноград сорта Хусайне, который хорошо продавался в столице[201].

Токийская конференция решила, что на восстановление Афганистана потребуется $25 млрд. Афганские делегаты не верили своим ушам – они просили $10 млрд, не надеясь их получить. Государства-доноры успели пожертвовать всего $3 млрд – но даже это превзошло самые смелые ожидания кабульских властей.

Кабул – древний город. В эпоху «Авесты» он был известен как Кубха; «Ригведа»[202] называет его «лучшим местом для жизни в горах». Клавдий Птолемей во II в. именовал Кабул «Кабурой» – тогда город являлся центром зороастризма, индуизма и буддизма. Мидяне и персы, эллины и индийцы, кушаны и парфяне, монгольские всадники и христианские миссионеры, китайские купцы и арабские завоеватели – все приходили сюда и отступали, подобно морским волнам. В XIV в. неутомимый марокканский путешественник Ибн Баттута отметил, что Кабул – это селение, «где живет племя из персов, которых называют афганцами; они владеют городами и перевалами и обладают большим могуществом; большая часть афганцев – разбойники».

Кабул перекликается и с библейским повествованием. В Библии упомянуты несколько героев, чьи имена стали синонимами зла. Предателя называют Иудой, жестокого человека – Иродом, грубого – Хамом. Если верить Ветхому Завету, то первое преступление в истории человечества совершил Каин – из зависти он убил родного брата Авеля и не покаялся в ужасном грехе перед Богом; так возникли фразеологизмы «каинова печать», «каиново семя» и слово «окаянный» (отверженный, нечестивый). Согласно преданию, убийство случилось в пещере на склоне горного хребта Джебель-Касиюн возле Дамаска (там расположена легендарная могила Авеля, куда стекаются паломники). Мавзолеев же Каина два: один – в йеменском городе Аден; второй – гораздо более роскошный – в Кабуле. Афганцы почитают Каина как одного из своих прародителей. По-арабски «Каин» звучит как «Кабиль», и, по мнению афганцев, от него произошло название их столицы – Кабул [203]. Афганистан – земля Каина и – апокрифически – проклятое место.

Наибольшего расцвета Кабул достиг при Бабуре – основателе империи Великих Моголов. Осенью 1504 г. 21-летний полководец – наследник Тимура и Чингисхана – приблизился к Кабулу; несмотря на молодость, он уже преодолел немало испытаний. В 1494 г. мальчик потерял отца: Умар-Шейх Мирза – праправнук Железного Хромца, эмир Ферганы и страстный любитель голубей – разбился насмерть, когда голубятня в его замке, возведенном на краю оврага, рухнула в реку во время оползня. Бабур выразился более поэтично: «Умар-Шейх Мирза полетел со своими голубями и их домом и стал соколом».

9 июня 1494 г. – в нежном возрасте 11-лет – Захир-ад-Дин Мухаммад по прозвищу «Бабур» (от перс.  – тигр) стал владыкой одного из самых капризных королевств мира. Сердце Центральной Азии – от Аральского моря до Гиндукуша – было плавильным котлом племен и цивилизаций, которыми правили враждующие Чингизиды и Тимуриды. Единство, навязанное сперва монголами, а затем Тамерланом, давно исчезло. Бабур с детства был охвачен «стремлением к власти и желанием завоевания»; его кровь кипела, и он жаждал большего, чем унаследованный крошечный кусочек Азии. Спустя четыре года после воцарения он занял Самарканд – дом своих тимуридских предков. Но Бабур быстро понял, что захватить древние города – не то же самое, что удержать их. Вскоре он лишился и Ферганы, и Самарканда – и остался ни с чем. Монарх решил попытать счастья в других краях. По словам Феришты – персидского историка XVI в. – скитаясь 10 лет по Центральной Азии, «Бабур был подобен королю на шахматной доске, перемещался с места на место и колебался, как галька на берегу моря».

Наконец, в октябре 1504 г. Бабур молниеносно и почти бескровно овладел Кабулом – городом, который полюбил всей душой. Мы знаем об этом благодаря «Бабур-наме» – автобиографии падишаха, литературному шедевру огромной исторической важности. Повествование начинается с того, что Бабур унаследовал Фергану в 1494 г., и обрывается в 1529 г. – за год до его смерти. На протяжении десятилетий Тигр рассказывал историю своей жизни – с громкими победами и унизительными неудачами. Он так честно и подробно писал о себе, что стал для мусульманского мира тем же, кем являлся его итальянский современник Бенвенуто Челлини для европейской цивилизации – самым открытым человеком XVI в. Маунтстюарт Эльфинстон – первый британский губернатор Бомбея (1819–1927), семь лет корпевший над английским переводом «Бабур-наме», – был поражен, когда обнаружил, что язык книги прост и естественен, хотя ожидал от официальных мемуаров высокопарной напыщенности.

«Бабур-наме» начисто лишена помпезности. Беспокойные отчеты о военных экспедициях через заснеженные горные перевалы, сцены кровавых битв и взвешенные политические суждения перемежаются с беззаботными рассказами о пирушках и предупреждениями об опасности смешивания вина и гашиша. Кабулу в этом непринужденном повествовании уделено 28 хвалебных страниц. Город, затерянный в Сулеймановых горах, был невелик, но очарователен; цветущие сады устилали склоны холмов. На скальном выступе Укабаин (Холме двух орлов) горделиво высилась крепость Бала-Хиссар. Северный ветер приносил в Кабул освежающую прохладу даже в летний зной. Бабур цитировал двустишие Мирзы Мухаммеда Хайдара – поэта из Индостана:

Обедайте и пейте в Кабуле —

Это гора, пустыня, город, река и многое другое.

Падишах восторгался плодородием окрестных полей и фруктовых садов, где в избытке росли виноград, гранаты, абрикосы, яблоки, груши, персики, сливы, апельсины, лимоны, дыни, айва, миндаль и сахарный тростник. Пасеки производили ароматный мед. Река Кабул изобиловала рыбой. На склонах Сулеймановых гор повелитель насчитал 32 сорта диких тюльпанов. Отправившись завоевывать Индию, он тосковал по «чистому воздуху Кабула» – и в 1530 г. упокоился здесь по собственному желанию, заранее выбрав место для мавзолея – на вершине холма, посреди разбитых им садов, откуда открывался лучший вид на город.

С тех пор Кабул претерпел множество бед и лишений, но навеки остался любимым детищем Бабура – даже когда ничего уже не напоминало о падишахе, кроме усыпальницы. Все, кто писал о Кабуле, рано или поздно обращались к личности Тигра – превратившего город в сказочную восточную столицу, не уступавшую Каиру, Багдаду, Дамаску, Исфахану и Стамбулу. Бессмертный Кабул рос и менялся – и новые топонимы отражали исторические события (наример, проспект Майванд был назван в честь победы над британцами в 1880 г.). Рядом с проспектом шумели рынки, и главным считался Миндаи. Горожане шутили: «Если вы не нашли на Миндаи какую-то вещь, значит, ее вообще не существует». Кабульские базары неподвластны времени – здесь до сих пор продаются товары, которые мог застать персидский царь Дарий в VI в. до н. э.: изюм, специи, фисташки…

Великолепный город Кабул, его климат – Рай.

Живительная влага сочится из его виноградин.

Глаза поэта, окаймленные кабульской сурьмой,

Взирают на клумбы жасмина в ночной темноте.

О Кабул, какие прекрасные ветры и какая священная земля!

Его дыхание прекраснее, чем вся Сирия и Греция.

Его вода блестит, и мертвая земля оживает,

И день за днем солнце освещает его горы.

Мухаммад Икбал (1877–1938)

В 2002 г. город Бабура оживал. Здание лицея «Хабибия» после обстрелов напоминало дуршлаг, половина Кабула была разрушена – но атмосфера царила самая оптимистичная. Афганские врачи, инженеры и ученые возвращались с Запада. Одним из них был политолог и экономист Ашраф Гани; он возглавил министерство финансов. Из-за рубежа поступили $12 млрд вместо заявленных в Токио $25 млрд; но для нищего Афганистана и пара миллиардов была манной небесной. Репатрианты разработали план масштабной реконструкции столицы, который предусматривал канализацию, линии электропередач и иную инфраструктуру, необходимую мегаполису. Ее сложно создать в уже существующем городе – и с этой точки зрения было хорошо, что половина Кабула лежала в руинах.

Многие проекты, задуманные для Афганистана, предполагали эмансипацию женщин. Мохаммед Хан Хароти, приехавший из Портленда, основал сеть школ с совместным обучением «Green Village». Абдул Гафар Лаканвал вернулся из Миннеаполиса и построил аналогичную школу на средства американских спонсоров в Хосте – консервативном городе рядом с пакистанской границей. Талибы низвели Кабульский университет до чахлого медресе, но теперь он опять превратился в полноценный вуз. Осенью 2002 г. в кампусе толпились несколько тысяч студентов, и 40 % из них были девушками. Учащиеся в Колледже искусств смело рисовали портреты и прочие изображения живых существ, запрещенные «Талибаном»* как «языческие» и «противоречащие исламу».

При этом в стране не было нормальных учебников – те, что напечатали душманы и талибы, никуда не годились. Норвежская журналистка Осне Сейерстад, работавшая в Афганистане в 2000-х гг., опубликовала книгу «Книготорговец из Кабула», где рассказала, как «воины Аллаха» учили детей алфавиту (каждая буква сопровождалась «идеологически верным» пояснением):

«Дж» – джихад, наша цель;

«И» – Израиль, наш враг;

«К» – «Калашников», мы победим:

«М» – моджахеды, наши герои и т. д.

«Даже в учебниках по математике главное внимание уделялось войне – продолжает Сейерстад. – Мальчики – потому что “Талибан”* печатал учебники только для мальчиков – учились счету не на яблоках и пирожках, а на пулях и автоматах Калашникова. Задача, например, могла выглядеть следующим образом: “У маленького Омара есть автомат и три магазина патронов. В каждом магазине по двадцать патронов. Он использует две трети своих патронов и убивает шестьдесят неверных. Сколько неверных убивает он одним патроном?”»

Город Бабура пел. «Радио Шариат», переименованное обратно в «Радио Кабул», транслировало новые мелодии. Звучали и старые хиты – особенно в исполнении «афганского Элвиса» Ахмада Захира. При «Талибане»* кабульцы слушали его записи тайком, но теперь музыка вырвалась наружу. На месте Большого базара, сожженного британцами в XIX в., вырос стихийный рынок, где продавали аудио– и видеокассеты. Самыми популярными были фильмы с Арнольдом Шварценеггером и «Титаник» Джеймса Кэмерона. Киоски заполнили высохшее русло реки Кабул, и базар прозвали «Титаническим» – поскольку, если бы река текла, как прежде, палатки очутились бы под водой.

Распахнул двери театр «Kabul Nindari», закрытый при талибах. Актриса Гул Макай Шах покинула Афганистан, будучи девушкой, и вернулась из изгнания женщиной средних лет; она возглавила театр и за несколько лет поставила десятки спектаклей. Труппа, не связанная с «Kabul Nindari», гастролировала с дариязычной версией шекспировской комедии «Бесплодные усилия любви»; также по стране колесил передвижной цирк. По иницативе режиссера Мэри Аюби были сняты документальные фильмы «Тени» и «Разоблаченный Афганистан». 14 молодых афганок научили пользоваться видеокамерами и командировали в разные города и деревни для интервьюирования женщин. Изолированный женский мир, запечатленный этими девушками, был недоступен для кинематографистов-мужчин даже в либеральную эпоху. К тому же все операторы достигли совершеннолетия при «Талибане»*. Они выросли взаперти и не знали, как выглядит район в паре кварталов от их дома – но внезапно отправились в настоящее путешествие.

На закате 1960-х в Кабуле была основана студия «Kabul Films», но гражданская война задушила киноиндустрию в колыбели. Талибы сожгли коллекцию «Kabul Films», насчитывавшую около 2000 лент, и уничтожили оборудование, – но работники киностудии спрятали часть фильмов и техники за фальшивой стеной. Когда «студенты» ушли, они сломали эту стену. В 2003 г. Сиддик Бармак (экс-директор «Kabul Films») снял фильм «Усама» о судьбе бача-пош – девочки, вынужденной одеваться как мальчик, дабы заработать на пропитание. Афганская тема стала трендовой на международных кинофестивалях; после «Усамы» появились «Тайна Золихи» Горация Шансаба (2006) и знаменитая картина иранки Ханы Махмальбаф «Будда рухнул от стыда» (2007), посвященная жизни в долине Бамиан, где талибы взорвали статуи Будды.

Трагедия не миновала и Национальный музей в Кабуле. В 1978 г. он славился коллекцией гандхарского искусства – удивительного переплетения буддийских веяний с греческой эстетикой. Афганские коммунисты украли многие предметы, а талибы разбили то, что осталось, – уничтожение свидетельств тысячелетней истории заняло у них пару дней. 70 % из 100 тыс. артефактов были утеряны безвозвратно. Среди них числилось и «золото Бактрии» – легендарные сокровища, обнаруженные в 1978 г. на севере страны, в кушанских царских захоронениях городища Тилля-Тепе. Раскопки проводила советско-афганская экспедиция под руководством археолога Виктора Ивановича Сарианиди. Найденные 20 тыс. украшений были отправлены в Национальный музей. В 1989 г. Наджибулла велел перепрятать их в хранилище Центрального банка. Ключи находились у пяти благонадежных афганцев из старинных семей; для открытия хранилища требовались все пять ключей одновременно. Один ключ находился у Омара Хана Массуди – и весной 2004 г. он, будучи директором музея, сообщил о местонахождении золота. Торжественная распечатка хранилища напоминала открытие гробницы Тутанхамона. Спасенные экспонаты объехали ряд зарубежных стран; выставка называлась «Афганистан: заново открытые сокровища». У себя на родине украшения никогда не демонстрировались публично из соображений безопасности – но зато за рубежом узнали, что в Афганистане изготавливались изысканные драгоценности – в то же самое время, когда египетские фараоны эпохи Древнего царства возводили пирамиды, а могучий Саргон Аккадский строил первую великую империю Месопотамии.

Перспективы развития Афганистана выглядели необычайно радужными. Многие репатрианты имели достаточно денег, талантов и связей – они учреждали различные фирмы, банки и телеканалы. Страна представляла собой tabula rasa – на обманчиво чистой доске можно было писать новую историю, и казалось, что Афганистан, который еще не перешел в индустриальную эпоху, вот-вот шагнет сразу в постиндустриальную. Согласно обещаниям правительства, в районах, где никогда не было железных дорог, будет налажено авиасообщение с крупными городами; области, где отсутствовали телефонные линии, перейдут в эру мобильной связи; регионы, не знавшие почтовой службы, получат интернет и электронную почту. Деятельность транснациональных корпораций в какой-то мере размывала государственные границы, и Афганистан – страна, так и не ставшая государством, – олицетворял хрустальную мечту глобалистов, идеалистов и экспериментаторов. Он был воистину мультикультурным постнациональным образованием, предвестником нового тысячелетия.

Но…

Глава 25

Восстановить несуществовавшее

Политик – тот, кто обещает построить мост там, где нет никакой реки.

Грегори Дэвид Робертс. Шантарам

Но афганцы не захотели и не смогли восстановить свою страну.

Проблема, как водится, носила комплексный характер. В 2002 г. Афганистан лидировал по количеству беженцев – не интеллектуалов, осевших на Западе, но крестьян и пастухов, прозябавших в лагерях Ирана и Пакистана. Многие из этих шести миллионов бедолаг хотели бы вернуться домой. Но зачем?

Афганские земли оскудели, сады были заброшены, стада разбрелись либо пали. Фрукты и орехи исторически являлись главной статьей экспорта, афганский изюм составлял 10 % всего изюма в мире; его добавляли в американские сухие завтраки. Страна также продавала инжир, гранаты, груши, дыни, фисташки и миндаль. Однако Пакистан производил те же самые товары, и во время войны пакистанцы платили наличными за плодоносные афганские деревья. Крестьяне выкапывали их и продавали. На восстановление садов требовались годы. Для выращивания пшеницы и хлопка не хватало семян, почва высохла, кяризы были разрушены или преобразованы в партизанские укрытия. Кроме того, надлежало расчистить поля от мин – но афганцы не имели необходимого оборудования.

Поэтому многие беженцы не вернулись в свои дома – они уехали в города, где не было работы. Вдовы бродили по улицам в грязных чадори, выпрашивая милостыню и нападая на любого, кто доставал из кармана деньги. Дети рылись в грудах мусора, собирая объедки. Семьи, оставшись без крова, селились на руинах. На перекрестках толпились нищие и беспризорные сироты. Репатриантов презрительно называли «мойщиками собак». Собака в исламе – нечистое животное, и, по мнению бедняков, их соотечественники на Западе разбогатели, купая собак «неверных». Столь странное умозаключение означало следующее: «Мы лучше тебя, потому что ты уехал и пресмыкался перед кафирами, а мы остались и страдали».

Теоретически страну могла спасти система микрокредитов, при которой зарубежные спонсоры выдавали бы ссуды и гранты на небольшие проекты, предложенные предприимчивыми афганцами, – артезианские колодцы, мастерские по изготовлению губной помады и т. д. Например, группа кабульцев придумала ручной пресс, который сжимал сельскохозяйственные отходы в топливные брикеты. Конечно, немалые суммы, предназначенные для подобных инициатив, были бы потрачены впустую – однако какие-то средства просочились бы в экономику. Часть проектов непременно стала бы успешной, поскольку идеи афганцев проистекали из реальной жизни и основывались на известных им технологиях.

Впрочем, микрокредитование в Афганистане было утопией. Во-первых, не существовало достаточного количества банков и работников, проводящих финансовые операции. Во-вторых, данный подход подразумевал, что спонсоры перечислят деньги, не контролируя, как они будут потрачены, и без прямой выгоды для себя – в надежде, что инвестиции когда-нибудь окупятся; естественно, никто не собирался этого делать. В-третьих, потенциальные донаторы не желали восстановления Афганистана; они хотели его трансформации.

В итоге в Кабул потекли колоссальные суммы со всей планеты; они выделялись на грандиозные проекты, призванные изменить Афганистан. США подключились позже всех – ибо, будучи кандидатом в президенты, Джордж Буш-младший поклялся не заниматься «национальным строительством» в странах третьего мира. Его администрация воспринимала афганскую кампанию как сугубо военную. Вашингтон намеревался свергнуть «Талибан»* и убить Усаму бен Ладена, но не «чинить» Афганистан. Установление порядка в стране считалось заботой самих афганцев. Возле границы с Пакистаном дислоцировались 5200 военнослужащих – для ликвидации остатков талибов. Обеспечение безопасности на остальной афганской территории было делегировано Международным силам содействия безопасности под руководством НАТО.

Между тем в Афганистане кровавые инциденты случались ежедневно. Так, в феврале 2002 г. тысячи паломников, собравшихся в хадж, провели двое суток в кабульском аэропорту, ожидая рейс в Саудовскую Аравию. Наконец какой-то самолет запустил двигатели, и паломники ринулись к нему – но стюарды преградили дорогу: на борту находился министр туризма и гражданской авиации Абд ар-Рахман, направлявшийся в Дели. Разъяренная толпа избила стюардов, смела охрану и растерзала министра. «Мы лучше умрем, чем вернемся к нашим семьям с позором, рассказав, что нам не удалось добраться до Мекки», – объяснил корреспонденту «Reuters» один из афганцев.

К концу 2003 г. Белому дому стало ясно, что без «национального строительства» не обойтись. Ситуацию усугублял иракский кризис: Саддам Хусейн был повержен, но в Месопотамии, вопреки ожиданиям, не воцарились мир и покой. На фоне Ирака афганский проект следовало реализовать максимально успешно – и США начали инвестировать в него деньги. В 2002–2003 гг. Вашингтон потратил на Афганистан $35 млрд, включая гуманитарную помощь; причем $64 млн были направлены на модернизационные проекты. С 2004 г. их финансирование увеличилось – как со стороны США, так и со стороны других государств.

Афганистан, подобно черной дыре, снова поглощал миллиарды долларов. Деньги проходили через частные фирмы, нанятые зарубежными властями, либо через неправительственные организации (НПО). Среди НПО были частные благотворительные организации (например «Roots of Peace»[204]) и квазигосударственные «мастодонты» вроде «Asia Foundation», которая лоббировала американские интересы в Азии с первых дней «холодной войны». Многие НПО, несмотря на большие трудности, проделали жизненно важную работу; однако 77 % средств, выделенных на реконструкцию страны, миновали официальный Кабул и никоим образом не укрепили афганское правительство.

Некоторые проекты, разработанные на другом конце света, были хороши на бумаге, но на практике выглядели странно; к тому же они реализовывались поспешно, дабы обеспечить переизбрание Буша и Карзая в 2004 г. Яркий пример – трасса между северными городами Сари-Пуль и Шибарган. Теоретически она сокращала время пути и стимулировала торговлю; однако жители окрестных деревень не имели автомобилей и нечасто выбирались куда-то. Когда они все же отправлялись в город, то шли рядом с ослами, гружеными товарами, и не чувствовали преимуществ новой дороги. Конечно, она была лучше старой грунтовой, но инженеры торопились и не учли уклон ландшафта, а также не проложили водопропускные трубы. Вода стекала в низины, подтапливая почву, и крестьяне боялись, что их глинобитные хижины рухнут. В один прекрасный день они просто прорубили кирками каналы на дороге – и тем самым разру шили ее.

Главный инфраструктурный проект США заключался в восстановлении шоссе между Кабулом и Кандагаром. Это было очень дорого, но строительные работы, выполняемые в Афганистане американскими специалистами при американском финансировании, предполагали, что большая часть денег будет потрачена в Америке. Проекты одобрял Конгресс – и если решения конгрессменов не приносили выгоду их округам, то конгрессменов не переизбирали. Соответственно, проекты для Афганистана подразумевали покупку материалов и оборудования в США, а также выплату жалованья американским специалистам – тем более что в Афганистане все равно не было профессионалов надлежащего уровня. Конгресс делегировал полномочия американским консалтинговым фирмам, те передавали их американским подрядчикам, американские подрядчики искали афганских субподрядчиков, афганские субподрядчики – своих субподрядчиков в пределах страны и так далее – в результате все делали нищие афганцы, готовые работать за еду. Но каждое «звено» этой цепи «отщипывало» свою долю запланированного бюджета, и американцы забирали больше всех. Как правило, 66 центов из каждого доллара, выделенного на развитие Афганистана, оставались в США. С точки зрения афганцев, кафиры воровали их деньги.

Тем не менее огромные по афганским меркам суммы все же попадали в страну – однако затем львиная доля денег уходила трудившимся там западным специалистам. Естественно, они требовали высоких гонораров – ведь работа была сопряжена с реальными рисками. Врачи, например, вакцинировали афганских детей в тех местах, где убивали за вакцинацию детей. Медики, инженеры и технические консультанты ежегодно получали от $100 тыс. до $200 тыс. К тому же их нельзя было отправить «в поле» без охраны. Плохо оснащенная афганская полиция не могла никого защитить; даже ее лояльность вызывала сомнения. В итоге частные компании – такие как строительный концерн «Louis Berger Group» – нанимали сотрудников у частных охранных фирм вроде «Blackwater» и «Global Security». Телохранители зарабатывали по $1000 в день. Помимо того, американские эксперты не владели ни пушту, ни дари – lingua franca Афганистана; поэтому нуждались в переводчиках. Ими становились афганские репатрианты, вернувшиеся с Запада; они обслуживали строительные фирмы, общественные организации, правительственные учреждения и армию США. Наконец, из соображений безопасности эксперт с охраной и переводчиком разъезжал по сельской местности на бронетранспортере стоимостью около $100 тыс. Афганцы называли такие команды «миллионом баксов на колесах» – и были недалеки от истины.

Сами афганцы получали за тяжелый физический труд от $5 до $10 в неделю – и понимали, что лишатся средств к существованию, когда дорога будет готова. По ночам они ломали то, что построили днем, и обвиняли в диверсиях «Талибан»*. Неудивительно, что шоссе Кабул – Кандагар стоило так дорого.

Кабул наводнили иностранцы с туго набитыми кошельками; но в послевоенном Афганистане тратить деньги было практически не на что, и они, не торгуясь, платили за любой товар и услугу. Местные жители, сдающие в аренду дома и офисы, заламывали цены, и арендная плата взлетела до небес. Когда арендная плата повысилась для иностранцев, она повысилась для всех, и ее рост спровоцировал рост цен на недвижимость. Обычные квартиры в Кабуле продавались по калифорнийским ценам. Из жилищного сектора инфляция перекинулась на другие сферы. Продукты питания, одежда, топливо – все резко подорожало. Наличные деньги, хлынувшие в Афганистан, образовались не вследствие фундаментальных изменений в экономике, они не были созданы бизнесом или развитием производства – они просто падали с неба и быстро обесценивались. Под «денежным дождем» стояли сотрудники НПО и международных компаний – поэтому афганские врачи увольнялись из больниц и шли работать шоферами к иностранцам.

Афганские бюджетники влачили жалкое существование – они получали от $ 13 до $ 50 в месяц; даже зарплата высокопоставленных чиновников исчислялась сотнями, но не тысячами долларов. Расцвела коррупция, каждый выживал, как мог. Бюрократы отказывались и пальцем пошевелить без взятки. Почтовые служащие продавали 10 марок по цене 20 и клали разницу себе в карман. Полицейские, оказавшиеся на месте аварии, штрафовали всех, кто попадался по руку, – свидетелей, зевак, случайных прохожих… И только крестьяне успокоились. Они выращивали опиумный мак.

Производство опиума в Афганистане уходит в глубину веков, но массовый характер оно приобрело в середине XX в. В 1953 г. шах Мохаммед Реза Пехлеви получил абсолютную власть в результате переворота и запретил выращивать мак в Иране. Соседи-афганцы сообразили, что могут заполнить образовавшуюся пустоту на рынке, и принялись расширять «бизнес». Наркотическим центром Афганистана стал юго-запад страны – особенно провинция Гильменд; богатым урожаям способствовало злополучное водохранилище, породившее столько проблем в прошлом.

Конфликты между НДПА и племенами привели к тому, что вожди усмотрели в наркотиках не только источник финансирования, но и рычаг политического влияния. Гражданская война лишь способствовала наркоторговле. В 1980-х гг. гильмендский мулла Мохаммад Насим Ахундзада сколотил свою банду и превратился в авторитетного лидера моджахедов. Он издал фетву, разрешившую выращивание мака (1981), – и крестьяне с воодушевлением взялись за дело.

Муллу убили в 1990 г., но его наследие процветает во всех смыслах слова. Юго-запад стабильно дает 80 % афганского опиума. Опиум обладал массой преимуществ перед другими сельхозкультурами – например, долго хранился и мало весил после переработки в героин. К тому же афганцам не требовалось рисковать жизнью, расчищая поля от мин, – при необходимости мак можно было культивировать на маленьких клочках земли; этого хватало, чтобы прокормиться.

Талибы получали доходы от налогообложения опиумных хозяйств – поэтому они отправляли в деревни консультантов, которые обучали крестьян выращивать мак, надрезать луковицы и собирать сок. Строптивых земледельцев вынуждали переходить на мак под угрозой расправы. Наркотическая программа «Талибана»* работала настолько хорошо, что к 1999 г. афганский опиум наводнил мировой рынок, и цены на него упали. «Студенты» урезали производство, дабы потом снова поднять цены, – точно так же, как в 1973 г. Организация арабских стран – экспортеров нефти сократила добычу «черного золота». Это породило устойчивый, но ошибочный миф о том, что «Талибан»* боролся с наркотиками.

После свержения талибов афганские крестьяне не растеряли своих навыков – и в целом процессы второй половины XX в. обусловили наркотический бум 2000-х – 2010-х гг.

В 2000 г. на долю Афганистана пришлось 70 % мирового производства опия. С 2003 г. страна является мировым монополистом по производству героина. По данным Управления ООН по наркотикам и преступности, в 2004 г. прибыль от продажи опиатов составила $2,8 млрд в год – 60 % ВВП Афганистана. По данным на 2018 г. доля Афганистана на мировом рынке героина составляет 92 %.

Для поставок наркотиков за рубеж требовались навыки – но афганцы исторически промышляли контрабандой. В годы войны они умудрялись незаконно провозить золотые слитки из Средней Азии в Китай, а также перегонять автомобили из Дубая в Пакистан, не уплачивая таможенные пошлины, а иногда даже не подкупая местных чиновников (хотя, конечно, у контрабандистов были знакомые коррупционеры на каждой границе). Афганский наркобизнес развивался подобно любому коммерчески успешному проекту. Долина Гильменд являлась аналогом Силиконовой долины – обе локации притягивали профессионалов (с той лишь разницей, что в Калифорнию съезжались программисты, а в Гильменд – боевики). За четверть века в Афганистане выросло несколько поколений, которые не разбирались ни в чем, кроме войны.

Наркоиндустрия приобрела иерархическую структуру. Внизу располагались крестьяне – они могли содержать семьи, но оставались бедными. На ступеньку выше находились контрабандисты. Пирамиду венчали афганские репатрианты – достаточно образованные, чтобы организовать героиновые лаборатории, управлять рабочими и контролировать финансы. Бизнес нуждался в химиках, менеджерах, бухгалтерах – и они как раз вернулись домой. Именно репатрианты наладили трафик и засыпали белым порошком половину мира – в частности Запад, где прожили много лет и получили университетские дипломы. Эти новоиспеченные наркобароны обосновались в Герате, Кандагаре и Кабуле; они инвестировали «грязные деньги» в другие, зачастую легальные предприятия – строительные фирмы, логистические компании и т. д.

Иными словами, Афганистан развивался, и все были счастливы – кроме орд бедняков и миллионов наркоманов. Героин бесперебойно поступал в Пакистан, Иран, Среднюю Азию, Россию, Турцию, Европу и США – причем многие афганцы воспринимали трафик как месть за советскую «оккупацию» либо как наркоджихад – глобальную опиумную войну с кафирами. Наркобароны сражались между собой за маршруты и рынки сбыта, платили чиновникам и полицейским. Героин пронизал систему государственной власти сверху донизу, вдоль и поперек. Иран – главная жертва торговли наркотиками – разместил на границе с Афганистаном тысячи военных и построил забор длиной в 2670 км, но иранские солдаты договорились с контрабандистами или сами «сели на иглу».

Наркотики и коррупция разъедали социальную ткань Афганистана, подобно червям, пожирающим гнилое яблоко. В 2008 г. министр шахт и горной промышленности Мохаммад Ибрагим Адель официально передал китайской компании «China Metallurgical Group» право на добычу меди в месторождении Айнак за $3,5 млрд. Газета «The Washington Post» сообщила, что Адель получил от китайцев взятку в размере $30 млн. Обвинение исходило от анонимного американского функционера, по словам которого, министру вручили деньги в номере дубайского отеля. Адель все отрицал, но президент Хамид Карзай освободил его от занимаемой должности.

На заре карьеры Адель был назначен ответственным за приватизацию государственного цементного завода, но в последний момент выдвинул условие: компании, участвующие в тендере, должны продемонстрировать серьезность своих намерений, привезя $25 млн наличными. Единственной фирмой, способной сразу выложить такую сумму, оказалась Афганская инвестиционная компания, принадлежащая Махмуду Карзаю – брату президента. Карзай пожаловал в министерство в сопровождении вооруженных до зубов боевиков и водрузил на стол министра картонную коробку с деньгами.

Откуда Махмуд Карзай взял столько денег? Он одолжил их у «Kabul Bank» – крупнейшего частного банка страны, акционером которого являлся. «Kabul Bank» основали Шерхан Фарнуд и Халилулла Ферози. Первый в 1990-х гг. скитался по миру, играя в покер, и сколотил состояние в $600 тыс. Второй работал на Ахмада Шаха Масуда, печатал афганскую валюту (!) для финансирования его военных кампаний и нелегально торговал драгоценными камнями из Панджшера. Масуд выгнал Ферози, обнаружив, что тот параллельно печатает деньги и для талибов. Затем эти субъекты встретились и учредили «Kabul Bank». Пытаясь выслужиться перед президентской семьей, Фарнуд и Ферози ссудили Махмуду Карзаю $6 млн, на которые он купил акции банка, а затем погасил ссуду из своей доли банковской прибыли.

Вообще афганские финансовые махинации тех лет напоминают цирк шапито. Каждый проект «пилился» на куски и распределялся между подрядчиками. Например, при постройке дома одна компания возводила стены, вторая их штукатурила, третья – устанавливала окна, четвертая – двери, пятая – сантехнику и т. д. Важным акционером «Kabul Bank» являлся Абдул Хасин – брат вице-президента Афганистана, генерала Мохаммада Касима Фахима. Используя служебное положение, Фахим помог Абдулу Хасину заключить контракт на заливку бетона в фундамент нового здания НАТО, а также на ремонт посольства США в Кабуле. На вырученные деньги Абдул Хасин построил в центре столицы торговый центр; элитный земельный участок под него приобрел Фахим. Собственник земли продал ее вице-президенту за какую-то смешную сумму – конечно же, совершенно случайно. Далее Абдул Хасин занял у «Kabul Bank» $100 млн и принялся спекулировать недвижимостью в Дубае.

Некоторые акционеры «Kabul Bank» владели акциями авиакомпании «Pamir Airlines», основанной наркобароном Хаджи Заби Шехани. Другую частную авиакомпанию – «Kam Air Afghanistan» – учредил племянник узбекского полководца Дустума. Они конкурировали с «Ariana Afghan Airline», чей председатель Мохаммед Надир Аташ впал в глубокий шок, обнаружив, что почти все акции национального авиаперевозчика принадлежат высокопоставленным сановникам и их друзьям-бизнесменам. Когда Аташ огласил этот факт, его атаковала антикоррупционная комиссия под руководством Забихуллы Асматея (правительство приказало ему выяснить, действительно ли Аташ получил взятку в $6 млн, заключив сделку на покупку самолетов у «Boeing»). Ничего не было доказано – однако Аташ на всякий случай бежал из страны и написал за рубежом книгу, в которой обвинил в коррупции тех, кто обвинял в коррупции его. Асматей возглавил «Ariana Afghan Airline», но скоропостижно скончался по неизвестной причине.

В 2011 г. генеральный прокурор Афганистана – Абдул Джабар Сабет – выдал ордер на арест Аташа. За пять лет до этого Сабет посетил печально известную тюрьму Гуантанамо и охарактеризовал ее крайне положительно – после чего американцы и британцы потребовали от Карзая сделать Сабета генпрокурором, ибо, по их словам, он был «самоотверженным борцом с преступностью». Сабет злоупотреблял полномочиями, дабы устранить конкурентов – и, как нетрудно догадаться, обвинял их в коррупции. По слухам, администраторы «Kabul Bank» ежедневно вывозили из Кабула неучтенную валюту в размере $10 млн на рейсах «Pamir Airways» – но Сабет боролся с преступностью так самоотверженно, что ничего не замечал. Сам он приехал в Афганистан из Канады небогатым человеком и, проработав генпрокурором два года, построил элитный жилой комплекс в престижном кабульском Седьмом районе. В июле 2008 г. Хамид Карзай уволил Сабета с формулировкой «за грубые коррупционные действия в пользу радиостанции “Голос Америки”»; затем его похитили, и он, что называется, пропал с радаров.

Между тем еще один брат афганского президента, Ахмад Вали Карзай, царил в Кандагаре. Формально он возглавлял губернский совет, но все кандагарцы знали, что Ахмад Вали командует полицией и мэром. Кроме того, на деньги и с благословения ЦРУ он укомплектовал военизированные отряды, сутками напролет патрулировавшие город и окрестности. Ахмад Вали Карзай обладал таким влиянием, что перед ним заискивали даже наркобароны. В 2011 г. его наконец убили – и, согласно официальной версии, убийство было совершено в пылу бытовой ссоры. СМИ это особо не интересовало – годом ранее они обнаружили, что сам президент Хамид Карзай ежемесячно получал от Ирана несколько миллионов долларов. Западную прессу потрясло, как производились выплаты: помощник Карзая доставлял купюры самолетом из Тегерана в пластиковых пакетах – в ручной клади. Это казалось глупым, но в Афганистане таскать деньги с собой под охраной вооруженных людей было гораздо безопаснее, чем положить их в банк.

Все эти люди не понимали значения слова «коррупция». Они просто вели бизнес так, как это принято на Востоке в целом и в Афганистане в частности. Повальное кумовство проистекало из афганских традиций. Власть имущие делали все, чтобы обогатить близких. В афганской культуре помощь родственникам – это долг. Каждая влиятельная семья пыталась протолкнуть хоть кого-то в правительство – и тот «тянул» за собой остальных. Обязанность не бросать друг друга ни при каких условиях была вопросом физического выживания для нищих крестьян, пастухов и кочевников – однако в городах XXI в., в разрушенной стране, наводненной миллиардами долларов, все выглядело совершенно иначе.

Глава 26

Стоглавая гидра

Среди живых людей нет хороших, среди мертвых нет плохих.

Афганская пословица

Поначалу многие афганцы надеялись, что США решат все их проблемы; поэтому недовольные затаились. 27 декабря 2001 г. – когда американские войска вошли в Афганистан – журнал «Time» поместил на обложку фотографию закутанного в одеяло боевика с подписью: «Последние дни “Талибана”*». Спустя восемь лет Колумбийский университет опубликовал сборник материалов «Расшифровка нового “Талибана”*: взгляд с афганского поля». Журналисты Кристоф Рейтер и Борхан Юнус – авторы статьи «Возвращение талибов в районе Андар: Газни» – рассказали историю муллы Фарука, типичную для антиамериканской оппозиции. Фарук – выпускник медресе – являлся талибом и жил в одной из деревень провинции Газни. После крушения талибского режима он обозлился и решил доказать всему миру, что «студенты» будут сражаться до последней капли крови.

В 2002 г. мулла Фарук предложил своему другу Абдулу Ахаду (командиру моджахедов) совершить теракт или поднять мятеж в Андаре. Но Ахад сказал, что еще рано: миллионы афганцев уповали на Америку. Приятели решили подождать, пока народ разочаруется в кафирах, – и ждать им пришлось недолго.

Летом 2002 г. американские военные самолеты расстреляли свадьбу в провинции Гильменд; 47 мирных жителей были убиты, еще 117 – ранены. Летчики приняли участников торжества за бандитов, потому что мужчины по традиции палили в воздух из винтовок и автоматов. Официальные лица США в Кабуле принесли извинения и выплатили компенсации семьям погибших и пострадавших. Этот инцидент действительно был трагической ошибкой – однако первые ростки недовольства проклюнулись сквозь афганский асфальт.

США заняли авиабазу в Баграме и превратили ее в неприступную крепость. Немногочисленные афганцы, которым довелось заглянуть внутрь, сперва сообщали, что американцы построили там целый город с ночными клубами, кинотеатрами, ресторанами и магазинами. На самом же деле авиабаза была переоборудована в тюрьму, куда привозили афганцев, подозреваемых в причастности к терроризму. Иногда США признавали, что арестовали невиновного, и освобождали его. Те, кто покидал Баграм, рассказывали, будто «неверные» всячески издеваются над мусульманами – пытают, заковывают в цепи и кормят свининой. По слухам, одного таксиста – обвиненного в связях с «Талибаном»* – забили насмерть на допросе, потому что всякий раз, когда ему наносили удар, он вскрикивал: «О Аллах!» – и мучителей это забавляло. Аналогичные истории просачивались из Гуантанамо, и афганцы охотно верили любым, даже самым диким сплетням.

Правительство Карзая быстро создало Афганскую национальную армию и Афганскую национальную полицию. Конечно, это было необходимо – но «быстро» означало, что власть и оружие получили тысячи непроверенных людей, которых разослали по всей стране с туманной миссией «остановить злодеев». Неудивительно, что новоиспеченные силовики вели себя так, будто обладали особыми привилегиями. Например, в Газни некий офицер пришел к торговцу тканями Абдул-Кариму и потребовал большую скидку. Торговец отказал – и офицер обвинил его в поддержке «Аль-Каиды»*. Абдул-Карим провел в Баграме год и вышел на свободу, отделавшись штрафом за неуплату налогов, – но в течение этого года его лавка была закрыта, а сам он почти разорился. История Абдул-Карима не была уникальной – подобные эпизоды стали заурядным явлением.

К тому же армия и полиция были укомплектованы таджиками и узбеками – членами нацменьшинств, которые доминировали в победившем Северном альянсе. Таджикская и узбекская общины жили в основном на севере страны, однако их отправили на юг – в пуштунские районы. Фактически государство наделило силовыми полномочиями представителей исторически угнетенных этнических групп, снабдило их оружием и приказало контролировать представителей другой, ранее господствовавшей, а ныне поверженной этнической группы – то есть сводить с ними старые счеты. Столь мудрая политика почему-то не способствовала объединению афганского общества.

Афганистан лихорадило. Невероятные истории о «преступлениях режима» и «злодеяниях кафиров» рождались ежедневно и распространялись со скоростью света. Каждая новость обрастала фантастическими подробностями. Крестьяне, ездившие в Кабул, твердили, что там голые женщины разгуливают по улицам, заваленным пустыми бутылками из-под виски. Деревенские муллы гневно обличали столичных бесстыдников – юношей и девушек, которые якобы предавались разврату средь бела дня, прямо на городских площадях. Один мулла после такой проповеди презрительно назвал Кабул «куском Европы».

В августе 2003 г. мулла Фарук решил, что трава уже достаточно сухая, и пора ее поджечь. Впрочем, люди муллы не нападали ни на военный конвой, ни на американскую базу, ни на полицейский участок. Вовсе нет. Они зверски убили нескольких афганских рабочих, нанятых Красным Полумесяцем (международной мусульманской благотворительной организацией, аналогичной Красному Кресту). Этот инцидент вызвал бурю возмущения, но мулла Фарук радостно потирал руки. Он хотел заявить о себе – и ему это удалось. Неважно, одобрил ли кто-то преступление – важно было, сколько людей о нем услышало. Убийство ввело Фарука в игру, позволив кровью написать свое имя на карте Афганистана. Теперь жители района Андар в провинции Газни знали, кого им бояться.

В ноябре 2003 г. бандиты расправились с 29-летней француженкой Беттиной Гойслард – сотрудницей Управления Верховного комиссара (УВК) ООН по делам беженцев. Она проезжала по улицам Газни на четко идентифицируемом автомобиле УВК, и нападавшие застрелили ее в упор. Талибская группировка муллы Фарука взяла на себя ответственность за содеянное, мотивируя убийство тем, что Гойслард была христианкой. ООН немедленно отозвала работников УВК из четырех провинций. Толпа газнийцев задержала преступников, избила их и передала полиции. Методы Фарука не пользовались популярностью, однако он не собирался менять свою стратегию. Мулла знал, что любой устрашающий акт жестокости сеет панику, подрывает надежду афганского общества на светлое будущее и дискредитирует государственную власть. Хаос был промежуточным этапом, необходимым для свержения правительства Карзая и изгнания его зарубежных покровителей. После этого талибы могли вернуться и восстановить то, что они считали законом и порядком.

Через месяц после убийства Гойслард авиация НАТО разбомбила дом, в котором, по оперативным данным, прятался один из лидеров «Талибана»*; но вместо него там оказались девять детей, и все они погибли. Подобных чудовищных эпизодов хватало, и каждая трагедия формировала у афганцев чувство моральной эквивалентности содеянного: американцы убивали невинных детей, а талибы – членов гуманитарных миссий, тем самым будто восстанавливая справедливость. Всякий раз Штаты признавали ошибку, извинялись и назначали компенсации родственникам жертв. Американцы слышали, что в Афганистане дела, связанные с кровопролитием, разрешаются, если семья убийцы платит семье убитого, – в их глазах эта практика выглядела как своеобразная коммерческая сделка. Но компенсация была элементом социального механизма, функционирующего в традиционном обществе, – и освобождала стороны от кровной мести, которую, в свою очередь, порождала обязанность отомстить. Каждый урегулированный конфликт представлял собой результат сложных переговоров между людьми в определенном культурно-историческом контексте. Однако, по мнению США, денежная компенсация помогала уладить любой вопрос, – ведь родственники погибших принимали деньги; но фактически выплаты лишь усугубляли ситуацию. Афганцы уже смотрели на происходящее под другим углом: кафиры убивают мусульман на их земле, в Исламской Республике Афганистан, – и бессовестно откупаются.

Афганские власти безуспешно пытались контролировать проблемные районы вроде Андара, где царил мулла Фарук. Кабул назначал губернаторов различных округов, присылал полицейские отряды, учреждал муниципальные центры и суды. НПО восстанавливали водоснабжение, строили больницы и производили другие улучшения, в которых отчаянно нуждались местные жители. Талибы не набрасывались на чиновников и иностранцев – напротив, они действовали точечно. Жертвами чаще всего становились афганцы, сотрудничавшие с режимом Карзая. Правительство могло собрать целую армию для защиты провинции или города – но никто не защищал одного врача, солдата или клерка. Например, в полицейском отделении Газни работал человек по имени Абдул Хаким; он занимал незначительную должность и был кем-то средним между уборщиком и архивариусом. Мулла Фарук приказал ему уволиться из полиции. Талибы обклеили дом Абдула Хакима «ночными письмами», где в красках излагалось, что будет, если он ослушается. Абдул Хаким проигнорировал угрозы – и «студенты» расправились с его старшим сыном, приехавшим в отпуск из армии. Юношу убили возле дома, на глазах отца. Спустя пару недель младшего сына похитили, «судили» как американского шпиона и казнили. Отрубленную голову положили на порог.

Вскоре НПО начала прокладывать дорогу через Андар, но люди муллы Фарука запугали рабочих. Фарук был не против дороги; он был против чужаков, хозяйничавших в его районе без его дозволения. После соответствующего обращения НПО мулла великодушно разрешил реализовывать проект, но когда посторонние пришли к нему на поклон, они автоматически утвердили его как правителя района в глазах местных жителей.

Несмотря на мнимую важность, мулла Фарук имел мизерное влияние в масштабах страны, и его власть ограничивалась Андаром. Однако через пару лет после американского вмешательства в Афганистане объявились сотни таких мулл. Их родственники и боевики устанавливали связи друг с другом, заключали союзы – и постепенно локальные группировки объединились в террористические сети под руководством более значимых фигур. Их лидерство базировалось на привилегированном статусе, который приобретался согласно традициям и строился на взаимных обязательствах – которые, в свою очередь, проистекали из племенных взаимоотношений, личных и семейных связей, оказанных услуг и совместно пережитых невзгод. Крупнейшая сеть охватывала юго-восток страны; ее возглавлял Джалалуддин Хаккани – видный полевой командир 1980-х гг., любимец ЦРУ и один из ключевых получателей американских денег и оружия. Президент Рональд Рейган называл его «борцом за свободу», а конгрессмен Чарли Уилсон – «воплощенной добротой». В 1992 г. Хаккани стал министром юстиции в правительстве моджахедов (Хамид Карзай служил заместителем министра иностранных дел).

После свержения «студентов» Хаккани примкнул к «Талибану»*, объявил муллу Омара своим духовным наставником и начал борьбу с Западом. Ему помогал сын Сираджуддин – выпускник пакистанского медресе «Дар уль-Улум Хаккания», известного как «университет джихада». Гульбеддин Хекматияр вернулся из Ирана и тоже присоединился к талибам. Омар с приближенными обосновался в Кветте и учредил Шуру-е-Кветту (пушту  – совет Кветты) – главный военно-политический орган «Талибана»*[205]. Заявления от имени муллы делались через официальных представителей – Забихуллу Муджахида и Мухаммеда Ханифа. Они общались со СМИ только по телефону, и никто не знал, как они выглядят. Впрочем, это не имело значения, ибо мулла Омар был уже не реальным лидером, но идеей. Он ушел в тень, напоминал о себе, издавая громкие директивы, мало с кем контактировал лично – и превратился в мифического героя. Признав его верховенство, любой уважаемый афганец мог стать полевым командиром «Талибана»* и обзавестись сторонниками.

Шура формально руководила террористическими сетями на юге Афганистана, но их вожаки ожесточенно грызлись между собой. Один из них, мулла Ахтар Мохаммад Османи, был убит в результате авиаудара в 2006 г. – вероятно, о его местонахождении силам НАТО сообщил соперник – мулла Дадулла по прозвищу «Мясник» (он любил отрубать пленным головы топором). Именно Дадулла отвечал за разрушение статуй Будды в долине Бамиан. В 2007 г. его ликвидировал британский спецназ – по наводке наркобаронов из Шуры, с которыми конфликтовал мулла. Группировку Дадуллы унаследовал его брат Мансур, но вскоре Мансура арестовали пакистанские агенты – судя по всему, по указанию муллы Абдула Гани Барадара, занимавшего высокое положение в Шуре.

Все эти козни, интриги и хаотичная круговерть мулл наглядно свидетельствовали о том, что «Талибан»* изменился. В 1990-х гг. он был единой организацией – но после американского вмешательства образовалось децентрализованное исламистское движение, вобравшее в себя мусульманских фанатиков, зарубежных джихадистов, бывших моджахедов, воевавших с СССР, контрабандистов, наркоторговцев, беженцев, крестьян, целые пуштунские племена – да кого угодно. Иными словами, прежний «Талибан»* исчез, но талибы остались.

Есть инцидент, демонстрирующий, насколько тесно все и вся переплелось в Афганистане. 18 июня 2006 г. под Кандагаром талибы обстреляли автомобиль с родственниками важного чиновника – Амира Дадо; его брат погиб. Далее по городу и окрестностям прокатилась волна убийств; к концу дня свыше 40 членов семьи Дадо отправились на тот свет. Казалось бы – это очередная террористическая атака на представителя власти и его окружение. Но все не так просто.

Амир Дадо был душманским командиром – одним из тех разбойников, чьи грабежи спровоцировали подъем «Талибана»*. В 2000-х г. в стране насчитывались тысячи подобных «ветеранов джихада», и Хамид Карзай не мог противостоять им всем. Следовательно, правительство назначило главных «ветеранов» на официальные должности в тех районах, где они и так властвовали.

Дадо принадлежал к племени, которое издавна враждовало с двумя другими соседними племенами. Корни конфликта уходили в глубь веков – однако в последние годы он перерос в борьбу за локальный наркотрафик. Племя Дадо выигрывало, ибо он занимал государственную должность, и соперники скрежетали зубами от ярости. Поэтому расправа над семьей Дадо была, если можно так выразиться, четырехслойной. Она представляла собой одновременно бунт местных жителей против правительства, эпизод давней межплеменной вражды, бандитскую «разборку» из-за денег и героина, а также спланированный Шурой этап кампании по восстановлению контроля над Кандагаром.

Антиправительственное насилие нарастало в течение 2005 г., но правительство тоже работало. Роскошные столичные отели обслуживали предпринимателей, которые стекались в Афганистан со всех концов земли. В Кабуле, Герате и Мазари-Шарифе открылись итальянские, французские и японские рестораны. Кабульский торговый центр внешне ничем не отличался от торговых центров Санта-Моники, а в фешенебельном районе Вазир-Акбар-хан (названном в честь сына Дост Мухаммеда) появился западный супермаркет. Администраторы разбирали архивы и возвращали репатриантам их особняки – для этого надо было распутать сложный клубок дел, ибо на протяжении многих лет после каждой смены власти чиновники захватывали недвижимость, фальсифицируя документы. Бизнесмен Саад Мохсени, приехавший из Австралии, при поддержке США создал медиаконцерн «Moby Media Group» и телеканал с поэтичным наименованием «TOLO» (перс.  – рассвет); вслед за ним возникли «Ariana TV», «Shamshad TV» и десятки радиостанций. И, конечно, афганское правительство, НПО и зарубежные спонсоры требовали строить школы во всех городах, деревнях и кишлаках.

На вопрос, почему Афганистану жизненно необходимо образование, отвечает Осне Сейерстад: «Страна занимает одно из первых мест в мире по уровню детской смертности. Дети умирают от кори, свинки, простуд, а главное – от кишечных инфекций. Многие родители, надеясь “высушить” болезнь, не дают детям пить во время поноса: все равно ведь ничего не задерживается внутри. Заблуждение, стоившее жизни тысячам детей».

До конца 2005 г. в обществе царил некий баланс между хаосом и порядком. Происходили теракты – но параллельно в городах создавались рабочие места и развивалась инфраструктура. Однако 2006 год стал «точкой невозврата».

Школы являются не только институтом образования, воспитания и социализации, но и инструментом для передачи идей; в условиях информационной войны строительство школ – это военный акт. Благотворители организовали сотни школ в афганской сельской местности – потенциальной зоне боевых действий, и незащищенные здания заполнялись «пушечным мясом» – детьми. Раньше талибы не осмеливались атаковать их, боясь заслужить всеобщую ненависть. Но в 2002–2005 гг. на Афганистан полилась агрессивная пропаганда Шуры. Родителям – которые сами были неграмотными – рассказывали, что если они отпустят детей в школы, одобренные Западом, то их дети восстанут против ислама. Пропагандисты ссылалась на события 1960-х – 1970-х гг., когда деревенские мальчишки, посещавшие государственные школы, уезжали на учебу в СССР и превращались в кафиров-коммунистов. Теперь – по словам агитаторов – «неверные» заваливали улицы Кабула бутылками из-под виски, вынуждали женщин ходить голыми, поощряли публичный разврат, кормили мусульман свининой в Баграме – и собирались «учить детей». Самые дикие суеверия, помноженные на ложь, сеяли среди афганцев такой ужас, что развернуть террористическую операцию против школ было лишь делом техники.

В декабре 2005 г. с плеч учителей полетели первые головы. Через месяц загорелись школы в Забуле, Кандагаре, Гильменде и Лагмане; через два – пламя войны охватило весь юг и юго-восток страны. К концу 2006 г. более 200 школ закрылись: родители просто не хотели отправлять своих детей на передовую.

Надежды на лучшее будущее рассеялись. Регионы вдоль «линии Дюранда» пылали. В 2007 г. в провинции Гильменд было зарегистрировано 751 насильственное преступление. Следующий год оказался еще хуже. Талибанизм распространялся подобно смертельному вирусу. Убийство чиновников, сотрудников НПО, членов гуманитарных миссий и «оккупантов» из США, НАТО и ООН уже считалось подвигом. «Заразить» афганцев оказалось очень легко – ведь талибы и были афганским народом.

Идеология «Талибана»* действительно сплачивала афганцев, ибо позволяла мужчинам разного происхождения и этнической принадлежности ощутить единство в том, кем они были и за что боролись. Это чувство солидарности проистекало из социальной системы афганской деревни, а также из традиционного, племенного ислама, постулирующего универсальный набор идей и правил, с которыми все соглашались. Хаккани, Хекматияр и прочие лидеры сетей составляли грандиозные военные планы, требующие координации между афганскими террористами и их пакистанскими «коллегами» (например, братьями Байтуллой и Хакимуллой Мехсуд, которые возглавляли «Техрик-е Талибан Пакистан»* в Вазиристане). Руководители сетей искали спонсоров, распоряжались деньгами и раздавали оружие. Под ними формировался слой полевых командиров, профессиональных боевиков и киллеров. Они переезжали из деревни в деревню, пользуясь крестьянским гостеприимством, совершали теракты и уходили в Пакистан, дабы отдохнуть, перегруппироваться и получить новые задания. Таких «штатных» талибов насчитывалось немало, но «совместителей» было еще больше. «Совместители» занимались сельским хозяйством (в частности выращивали мак) и действовали только на территории своего района – по личной инициативе либо по просьбе уважаемых людей, связанных с Шурой; «штатников» же командировали куда и когда угодно. Так или иначе, но талибы полностью сливались с населением – потому что они и были населением. В свое время британцы и шурави столкнулись с этой же самой проблемой.

К 2008 г. Шура назначила ряд своих командиров администраторами теневого правительства – министрами, мэрами городов, губернаторами вилаятов и т. д. Теперь казалось, что «Талибан»* готов управлять страной – надо лишь избавиться от Карзая и его зарубежных друзей. Мобильные суды талибов колесили по стране, подобно передвижным судам старой Англии. Они основывались на шариате, смешанном с традициями и укоренившейся социальной практикой. Каждый мулла, имам, муфтий, мавлави, кази и хаджи мог отправлять правосудие – и если люди соглашались с его мнением, то он обладал авторитетом, даже не имея глубоких богословских знаний; именно так мусульманское право и ислам в целом работают на низовом уровне. Вообще шариат в глазах простонародья был и является синонимом справедливости. Люди могли обратиться в государственный суд, где для рассмотрения дела следовало дать взятку (причем ее размер определял решение) – или дождаться приезда мобильного суда «Талибана»*. Афганцы выбирали второй вариант – ибо даже в неподкупном государственном суде решение выносилось на основе законов, которые противоречили обычаям, нравам и устоявшимся властным отношениям. Например, некий афганец обменял свою 12-летнюю дочь на опиум у родственника; затем он продал опиум и потребовал девочку обратно – но родственник ее не вернул. Талибский судья понимал суть взаимных претензий сторон; государственный судья, действующий в соответствии с законами, засадил бы в тюрьму и истца, и ответчика.

«Талибан»* стремительно захватывал деревни. В 2007 г. исследователи ООН проводили соцопрос в Пактике – провинции возле «линии Дюранда»; но их даже не пустили во многие районы. Война расползалась и по городам. Осенью 2007 г. взлетел на воздух сахарный завод в Баглане. В январе 2008 г. талибы напали на столичную гостиницу «Kabul Serena Hotel». Через месяц террористы-смертники взорвались в толпе кандагарцев, наблюдавших за авиашоу. В июле заминированный автомобиль врезался в здание индийского посольства в Кабуле.

«Студенты» выстроили налоговую систему, взимая 10 % с доходов крестьянских хозяйств. Опиум претерпел странную метаморфозу – он уже не являлся продуктом, который можно было продать за деньги; он сам превратился в деньги. Афганцы рассчитывались им за продукты и одежду. Наркотик обладал качествами, присущими валюте, – долго хранился, подлежал точной количественной оценке и мог быть предметом переговоров. Способы получить опиум заключались в том, чтобы производить его или участвовать в экономической системе, внутри которой он функционировал. К тому же, подобно любой валюте, опиум упорядочивал экономику.

При наличии теневого правительства, валюты, налоговой и судебной систем «Талибан»* представлял собой реальную альтернативу режиму Хамида Карзая. Талибы бросили НАТО тот же самый вызов, что и моджахеды – СССР в 1980-х гг. и афганские племена – Великобритании в XIX в. Британцы покинули Афганистан, когда нашли того, кому смогли передать власть, – человека достаточно сильного, чтобы править страной, но достаточно умного, чтобы быть партнером Великобритании на международной арене. США поступили бы аналогичным образом, если бы обнаружили своего Абдур-Рахмана – однако никто из афганских политиков даже близко не напоминал «железного эмира».

Глава 27

Трясина

Моя проблема в том, что я, возможно, слишком большой демократ для этого периода жизни страны. Если вам нужен диктатор, то идите к афганскому народу. Пусть выбирают диктатора. Я не из таких.

Хамид Карзай

В 2008 г. во время предвыборной гонки Барак Обама твердил, что выведет американские войска из Ирака и отправит их в Афганистан. Победив на выборах, он пришел в Белый дом с четырьмя ключевыми идеями. Во-первых, Афганистан имел большее значение для Вашингтона, чем Ирак. Во-вторых, афганская кампания была не контртеррористической операцией, а настоящей войной, растянувшейся на семь лет. В-третьих, афганцы должны были рано или поздно взять на себя ответственность за собственную страну. В-четвертых, настала пора выбираться из Афганистана – но так, чтобы не запылал весь регион. На этих четырех «китах» зиждилась концепция Обамы, известная как «стратегия ухода».

Барак Обама был первым американским президентом, признавшим предательство Пакистана и его роль в афганской драме. Он также понимал, что проблема связана с регионами возле «линии Дюранда» – и назвал эту территорию «Аф-Пак», обозначив ее как единый фронт боевых действий. Далее Обама решил ввести в Афганистан еще 21 тыс. солдат – при том что блок НАТО в целом, включая США, дислоцировал там 56 тыс.[206] Впрочем, намерения президента не противоречили предыдущей политике Вашингтона – с той лишь разницей, что Буш наращивал численность воинского контингента без лишнего шума, дабы не разрушать иллюзию о том, что в Афганистане все под контролем[207].

Обама открыто заявил, что вторжение в Ирак было ошибкой – настоящий враг находился в Аф-Паке. Силы НАТО возглавил генерал Стэнли Маккристал – в 2006 г. в Ираке он выследил и убил иорданского террориста Абу Мусаба аз-Заркави[208]; теперь генералу следовало прикончить Усаму бен Ладена. Маккристал собирался опробовать новую стратегию – привлекать афганцев на американскую сторону, атакуя опорные пункты «Талибана»* в Гильменде, Кандагаре и соседних провинциях. Он предложил измерять успех не тем, сколько боевиков будет уничтожено, но тем, сколько афганцев почувствует себя в безопасности. Кроме того, Маккристал установил строгие правила ведения боевых действий, дабы минимизировать потери среди гражданского населения, – но предупредил, что такой подход поначалу приведет к большему количеству жертв среди американцев.

Вице-президент Джо Байден запротестовал: он хотел сократить военное присутствие в Афганистане до горстки спецназовцев, ликвидирующих ключевых боевиков. Его стратегия гарантировала, что большинство афганцев не будет напрямую контактировать с войсками США – а это снизит потери американцев. Байден также высказался за активное использование беспилотников – дополнительный способ сохранить жизни американских солдат.

Обаме понравились оба подхода, и он выделил Маккристалу еще 30 тыс. солдат. В 2008 г. американцы провели 35 атак с помощью беспилотников, в 2009 г. (первый год президентства Обамы) – 140. По словам официальных лиц США и НАТО, во время авиаударов погибали только террористы; афганцы, как всегда, твердили, что погибшие не имеют отношения к «Талибану»*. Операция охватывала Аф-Пак, поэтому беспилотники часто поражали цели на территории Пакистана. Исламабад громко возмущался – и одновременно закупал БПЛА у США, применяя их против тех же боевиков в тех же районах, что и американцы.

Несмотря на это, активность «Талибана»* не снижалась. В ночь с 12 на 13 февраля 2010 г. стартовала масштабная наступательная операция «Моштарак», организованная НАТО. Ее цель состояла в том, чтобы выбить талибов из Марджи – некогда образцово-показательного городка, построенного американцами в долине Гильменд и оккупированного «студентами». Согласно плану Маккристала, взятие Марджи сломало бы хребет «Талибану»*. Исход сражения был предопределен – силы НАТО победили и привезли в город проверенных афганских чиновников. Школы и поликлиники опять заработали, полиция патрулировала улицы, инфраструктура поддерживалась и казалось, что все хорошо.

Тем не менее в Мардже и окрестностях по-прежнему было неспокойно. Инциденты напоминали заурядные преступления, однако насилие продолжалось. Спустя несколько месяцев Маккристал назвал Марджу «кровоточащей язвой». По воспоминаниям леди Сейл, англичане столкнулись с аналогичными трудностями в Кабуле в 1841 г. Проблема оставалась неизменной на протяжении 169 лет – и теперь уже солдаты НАТО не могли отличить тех афганцев, с которыми они боролись, от тех, кого защищали.

Летом 2010 г. карьера Маккристала завершилась – в интервью журналу «Rolling Stone» он высмеял Байдена и язвительно отозвался о нескольких американских дипломатах, работавших в Афганистане. Правда, генерал быстро извинился за свои слова, но Обама был в ярости, и Маккристал подал в отставку.

Стэнли Маккристал стал прототипом генерала Макмэна – главного героя фильма «Машина войны» (2017), снятого по книге «Операторы» американского журналиста Майкла Хастингса. Книга посвящена последним дням службы Маккристала. Один из персонажей говорит: «Эти афганцы, они не смотрят телевизор и ничего не знают о Рэмбо и Джеймсе Бонде, и поэтому они не боятся нас. Они видят в нас только злодеев, оккупантов, которые должны уйти любой ценой. Вот почему все наше оружие и психологические войны против них бесполезны».

Маккристала сменил генерал Дэвид Петреус, прославившийся тем, что «нагнал волну» в Ираке – то есть оперативно развернул дополнительные войска. Петреус поддержал стратегию Маккристала по «борьбе с талибами в их гнездах». Осенью 2010 г. он затеял нечто гораздо более грандиозное, нежели битва за Марджу. Петреус решил покорить Кандагар – колыбель «Талибана»*. 6 октября НАТО обрушило 25 тонн бомб на деревню Тарок Колаче, стерев ее с лица земли[209]. Спустя два месяцев Кандагар пал, но злополучная Марджа опять сдалась «студентам». Контроль НАТО над Кандагаром тоже был весьма сомнителен: ночью 25 апреля 2011 г. 476 заключенных сбежали из городской тюрьмы, сделав подкоп и проникнув в тоннель времен Александра Македонского. Они копали несколько месяцев, но афганские охранники ничего не заметили. Арестанты проходили по тоннелю в течение четырех часов, а выбравшись на свободу, садились в ожидающие их автомобили и уезжали. После того как все ушли, сработала сигнализация.

Убийство Усамы бен Ладена 2 мая 2011 г. должно было ознаменовать поворотный момент – учитывая, что США вторглись в Афганистан, дабы захватить «террориста № 1» и разгромить «Аль-Каиду»*. «Талибан»* очутился в горниле войны лишь потому, что поддержал Усаму. У американцев в Афганистане не было никаких целей, кроме бен Ладена и «Аль-Каиды»*, – ни правителя, которого надлежало свергнуть, ни территории, которую следовало занять, ни ресурсов, которыми требовалось овладеть, ни столицы, которую можно было взять. Как бы тяжело ни приходилось Вашингтону, он даже не думал сдаваться, ибо афганская сторона не являлась ни государством, ни преступным синдикатом, ни централизованной иерархической организацией. Она была состоянием – взрывоопасной смесью нищеты, убожества, обид, ресентимента и агрессии, помноженной на экстремистскую идеологию, которая пронизывала мусульманский мир. Все меры, предпринятые Западом, – военные, экономические, административные – только усугубляли унижение афганцев, разжигая злобу в их сердцах. Война питала войну; война стала причиной войны. «Аль-Каиду»* поглотили старые болезненные драмы афганской истории, включая многовековую борьбу между Кабулом и деревней, – и США с НАТО не могли разрешить подобные внутренние конфликты. Они сражались с аморфной химерой, с гидрой, у которой вместо отрубленной головы вырастал десяток новых. Боннский проект пошел прахом, план Токийской конференции обернулся пшиком, миллиарды долларов были разворованы. Все попытки международного сообщества «исправить» Афганистан или хотя бы помочь ему вылились в кампанию, которую афганцы воспринимают как войну против своей великой религии и уникальной культуры.

До 2 мая 2011 г. ни один американский президент не мог позволить себе просто уйти из Афганистана – иначе соперники обвинили бы его в поражении. Но когда «морские котики» высадились в пакистанском Абботабаде – основанном британцем Джеймсом Эбботом, участником «Большой игры»; когда они ворвались в резиденцию «террориста № 1» – расположенную в паре минут ходьбы от Военной академии; когда они застрелили Усаму бен Ладена – тогда США достигли цели войны[210]. Казалось, надо трубить о победе и возвращаться домой – но Штаты слишком глубоко увязли в Афганистане, чтобы так легко покинуть поле боя. Страна, объятая хаосом, сдетонировала бы сразу после их ухода – и неминуемо загорелся бы весь регион. И американцы остались – параллельно обучая афганских силовиков. Примечательно, что все больше терактов совершали джихадисты, переодетые в афганских военных и полицейских. Это были тщательно спланированные преступления. Вопрос в другом: воровали ли талибы форму или она попадала к ним из правоохранительных структур, которые пытался создать НАТО?..

После ликвидации бен Ладена «Талибан»* будто окреп. В июне 2011 г. «студенты» штурмовали гостиницу «Inter-Continental Hotel Kabul», где проходил брифинг на тему обеспечения национальной безопасности. 13 сентября они целый день обстреливали ракетами посольство США и штаб-квартиру НАТО; в разных районах Кабула разлетались на куски террористы-смертники. Неделю спустя был убит Бурхануддин Раббани – лидер Северного альянса, который по поручению президента Хамида Карзая вел переговоры с талибами (он погиб от взрыва бомбы, спрятанной в тюрбане одного из боевиков). В апреле 2012 г. в Кабуле отгремела очередная серия терактов. Все это продолжалось и продолжалось – изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, в городах и деревнях, в столице и провинциях – по всей стране, бессистемно, стихийно, но постоянно и бесконечно.

Глава 28

Хрустальные замки

Экономика, преподаваемая в большинстве элитных университетов, в моем случае практически бесполезна. В моей стране доминируют наркоэкономика и мафия; экономика из учебников не работает в моем контексте.

Ашраф Гани

Афганистан XXI в. был страной контрастов. Разруха соседствовала с роскошью. За 2002–2009 гг. размер зарубежных инвестиций составил $35,5 млрд; 75 % этой суммы были направлены на проекты и программы, разработанные странами-донорами. В 2010 г., по данным Международного валютного фонда, иностранная помощь составляла 97 % ВВП Афганистана. НАТО и другие спонсоры раздавали щедрые пожертвования – от $2 млрд до $10 млрд в год.

Афганские города преображались. В Кабуле бушевал строительный бум. На проспекте Майванд среди руин вырастали торговые центры. Среди иных престижных локаций были районы Вазир-Акбар-хан, Карте-Се и Карте-Чар, Шахре-Нау и советский панельный Макрорейян. На западе столицы и возле аэропорта возводились элитные жилые комплексы. В восточных пригородах скупали землю арабские фирмы, учредителями которых были афганцы. Подрядчики возводили виллы и компаунды, сдавали их богатым иностранцам, получали деньги и переезжали в ОАЭ или какую-то другую спокойную страну, откуда и вели бизнес. Дорогие объекты недвижимости «отбивались» примерно за пять лет. Цены на жилье постоянно росли и достигли исторического максимума в 2020–2021 гг.

Цены на жилье в Афганистане в 2020–2021 гг. по данным сайта «Numeo»

Миллионы людей, впрочем, ютились в глинобитных хижинах. В 1980-х гг. Бабрак Кармаль издал указ, по которому любой человек мог поселиться на склонах холмов, окружающих Кабул. Этот узаконенный самозахват ничейных клочков земли приобрел бешеную популярность. Жители кабульского «шанхая» влачили жалкое существование, но могли заработать – ибо появлялись новые виды бизнеса. Нувориши закатывали шикарные праздники – в столице насчитывалось свыше 80 залов для проведения торжеств. Процветали фирмы по прокату красивой посуды (от тарелок до кастрюль), салоны свадебной и вечерней моды. График музыкантов был расписан на недели вперед. Контрабанда текла не только из Афганистана, но и в него, приобретая абсурдные очертания. Иранцы нелегально ввозили шафран, упаковывали его и отправляли в третьи страны под видом афганского – который пользовался гораздо большим спросом, нежели иранский.

В 2003 г. американка Дебби Родригес открыла в Кабуле школу, где обучала афганок косметологии и парикмахерскому делу. Инициативу поддержали «Vogue» и «Clairol»: они присылали косметику, оборудование и деньги на аренду. Планировалось, что женщины будут трудиться в индустрии красоты и зарабатывать в 4–10 раз больше мужей. В 2007 г. в Афганистан приехал австралиец Оливер Перкович – в свободное время он катался на скейтборде с местными детьми, и из его увлечения вырос международный проект «Skatistan». Оказалось, что катание на скейтах и роликовых коньках может вселить в мальчишек и девчонок уверенность в себе. В Бамиане с 2011 г. действовала горнолыжная школа, основанная швейцарцем Кристофом Цюрхером. Там преподавала норвежка Генриетта Бьорге, которая перебралась в Афганистан, дабы, по ее словам, «показать людям, сколько радости может принести лыжный спорт». Бьорге организовала сбор денег в Норвегии и купила палки и очки – ибо в Афганистане их просто не было.

В 2014 г. в Кабуле возник женский оркестр «Zohra»; сперва он насчитывал всего шесть участниц в возрасте 13–20 лет. Ансамбль выступал, в частности, на Всемирном экономическом форуме в Давосе (2017). Для девочек из бедных семей попасть в «Zohra» было заветной мечтой и настоящим чудом. Талибы в 1996–2001 гг. запретили музыку; многих музыкантов казнили, другие бежали. Тогда Афганистан едва не утратил свое древнее музыкальное наследие, которому более тысячи лет. После падения «Талибана»* запрет на музыку был снят, но консервативные афганцы считают ее греховным занятием. Далеко не все родители разрешали своим талантливым дочерям играть. Как правило, участницы «Zohra» были воспитанницами кабульских приютов, осиротевшими во время войны или отданными на попечение государства из соображений безопасности (детей присылали в столицу из регионов, контролируемых талибами).

В 2001 г. афганский политолог Идрис Ахмад Рахмани ездил по сельским районам и видел десятки деревень без электричества, почты и телефона. В 2010 г. он повторил путешествие и сказал, что за десятилетие провинция изменилась больше, чем за тысячу лет. Теперь в каждой деревне была спутниковая тарелка, установленная в ратуше. Откуда у крестьян электричество? У них есть дешевые китайские генераторы. Откуда газ для работы генераторов? Старейшины отправляют молодежь на мотоциклах в ближайший город за газовыми баллонами. Откуда мотоциклы? Китайцы и иранцы производят их по низким ценам. Откуда люди в беспросветной глуши берут деньги на покупку мотоциклов, генераторов и газовых баллонов? Об этом Рахмани умалчивает, но ответ очевиден: опиум.

Наркодилеры «Талибана»* приезжали в деревни и обменивали «товар» на холодильники, велосипеды, телевизоры. Крестьяне смотрели афганские шоу, сделанные на западный манер, – «Кто хочет стать миллионером?» и «Afghan Star» (аналог «American Idol»). Уже в первом сезоне «Afghan Star» (2005) пели две женщины. Один из них, Герати Сетара, шокировала публику, танцуя без платка. В США ее номер сочли бы чопорным; в Афганистане ей угрожали смертью. Помимо девушек в шоу участвовали юноши – пуштуны, таджики и хазарейцы; победителя – хазарейца Шекеба Хамдарда – аудитория определила путем смс-голосования. В 2008 г. у Афганистана появился первый и единственный за всю историю олимпийский чемпион – хазарейский тхэквондист Рохулла Никпай; в Пекине он завоевал бронзовую медаль и стал национальным героем. Через четыре года в Лондоне Никпай взял вторую бронзу. Боевыми искусствами он «заболел» в детстве, посмотрев боевик по телевизору в иранском лагере беженцев, куда его семья переселилась во время битвы за Кабул (1992–1996).

Казалось, жизнь налаживается. 55 % девочек ходили в школу. Для развитых государств это мизерный показатель – но для стран, которые погрязли в нищете и мракобесии, данная цифра весьма внушительна. На сцене блистал комик Аманулла Моджаддеди, высмеивавший джихадистов. По иронии судьбы, он являлся племянником Себгатуллы Моджадедди – лидера одной из исламистских партий Пешаварской семерки. Фильм «Шахада» (2010) афгано-немецкого режиссера Бурхана Курбани попал на Берлинский кинофестиваль. Позже на экраны вышла лента Сони Насери Коул «Черный лебедь». Талибы похитили актрису, исполнявшую главную роль, и отрезали ей ноги, дабы наказать за измену исламу; однако Коул заняла ее место, и съемки удалось завершить.

Варварские инциенты случались ежедневно. В Кабуле под мостом Пули-Сохта, в парке Шахре-Нау и шиитском районе Коте-Санги толпились наркоманы – многие спустили на героин все имущество и жили на улице. ЮНИСЕФ бил тревогу – число детских браков росло. Женщин убивали, обливали серной кислотой и калечили за нарушение шариата – либо по подозрению, например, в супружеской неверности. Уличные киоски ломились от кассет и DVD-дисков с записями выступлений бача-бази. Мужчины собирались в чайханах и там смотрели подобные видео по телевизору, обсуждая красоту танцующих мальчиков.

19 марта 2015 г. 27-летняя набожная мусульманка Фархунда Маликзаде обвинила муллу кабульской мечети Шахи-до-Шамшира в том, что он продавал шарлатанские амулеты женщинам, которые не могли забеременеть, а также приторговывал «неисламскими предметами» вроде презервативов и виагры. Мулла в ответ закричал, что Фархунда сожгла Коран. Услышав об этом, прихожане набросились на Маликзаде, но она укрылась в мечети. По городу распространялись хаотичные слухи, и сотни мужчин ринулись к месту событий. Разъяренная толпа штурмовала мечеть. Девушка залезла на крышу, в нее полетели камни, и она упала. Маликзаде растерзали. Обезображенный труп переехали на машине, бросили в иссохшее русло реки Кабул и, наконец, подожгли. Окровавленное тело горело плохо, и линчеватели использовали свою одежду, чтобы поддерживать огонь.

По словам представителя полиции Хашмата Станекзая, «Фархунда, как и другие неверные, думала, что подобными действиями и оскорблениями получит гражданство Америки и Европы. Но, не достигнув своей цели, она поплатилась своей жизнью». Когда выяснилось, что обвинения против девушки были ложными, по городу прокатилась волна арестов. 49 человек предстали перед судом. Четырех из них, включая муллу, приговорили к смертной казни, но потом заменили смертные приговоры разными сроками тюремного заключения. Мулла, из-за которого все началось, был оправдан.

Иными словами, Афганистан, как обычно, лежал в двух параллельных плоскостях – модернистской и традиционной. На базарах взрывались террористы-смертники, в клубах гремела музыка, деньги лились рекой и моментально «осваивались», а салюты перемежались с ракетными обстрелами. В 2015 г. в новогоднюю ночь рядом с кабульским рестораном «Le Jardin» сдетонировал заминированный автомобиль – исламисты решили покарать иностранцев и заблудших соотечественников, посмевших отмечать немусульманский праздник. «Le Jardin» сгорел дотла, но его отстроили заново. Афганистан жил под лозунгом «зендеги мегозара», что в переводе с пушту означает: «Жизнь продолжается».

Впрочем, у афганских оптимистов имелся реальный повод радоваться – ведь экономика, на первый взгляд, развивалась успешно. В 2014 г. президента Хамида Карзая сменил «эффективный менеджер» Ашраф Гани – человек необычайно образованный и опытный. Его кандидатура выдвигалась на пост Генерального секретаря ООН (2006) – и он едва не стал преемником самого Кофи Аннана. За три года до этого Ассоциация трейдеров развивающихся рынков «Emerging Markets» признала Гани лучшим министром финансов в Азии.

Темпы роста афганского ВВП до 2012 г. действительно впечатляли: за 2006–2011 гг. ВВП увеличился на 35 %. Но его структура удручала, ибо производство в аграрном секторе выросло на 1 %, в строительстве и промышленности – на 26,5 %, а в сфере услуг – на 68 %. Сферу услуг «раздули» международная помощь и присутствие в стране сил НАТО. Афганистан по-прежнему не выпускал индустриальную продукцию. Потребительский спрос удовлетворялся за счет импорта дешевых товаров из Китая, Ирана и Пакистана (тех же мотоциклов и генераторов). Кроме того, денежные потоки из-за рубежа не иссякали – и курс национальной валюты (афгани) полз вверх. Население между тем увеличивалось примерно на миллион человек в год, но оставалось в большинстве своем безграмотным (38,2 % грамотных взрослых в 2015 г.) и преимущественно жило в сельской местности (74,7 % в 2017 г.). Несмотря на это, сельское хозяйство было примитивным и не развивалось.

Афганистан полностью зависел от внешней помощи и инвестиций. Но инвестиции возможны, если обстановка в стране относительно стабильна и безопасна. Стабильность, безопасность и, в конечном счете, доверие спонсоров как раз обеспечивал контингент НАТО. Круг замкнулся. Столь желанный афганцами вывод войск НАТО означал гибель экономики – этого мыльного пузыря, который специалисты в шутку называли «афганомикой». 18 мая 2020 г. американский президент Дональд Трамп в свойственной ему язвительной манере написал в «Twitter»: «Даже “Талибан”* в замешательстве насчет того, хотят ли они нашего выхода. Они получают целое состояние из-за того, что мы остаемся».

Глава 29

Назад в будущее

В мир пришел, Был малышом. Стал молодым. Многое понял – Одного лишь не понял: Зачем пришел? Бреду… Но что мною сделано И с чем иду?

Мухаммед Асеф Самим

К 2013 г. войска НАТО и созданная ими афганская армия перевели под контроль правительства в Кабуле 70 % страны. Отныне численность коалиционных войск постепенно сокращалась. Ветер перемен сдувал карточный домик «афганомики». В 2013 г. темпы роста экономики упали до 3,9 %.

Контртеррористическая операция «Несокрушимая свобода» – реакция США на теракт 9/11, начавшаяся 7 октября 2001 г., – официально завершилась 28 декабря 2014 г.

К 31 декабря 2014 г. воинские контингенты всех стран НАТО, кроме США, были полностью выведены. В Афганистане осталось около 10 тыс. американских военнослужащих. Темпы роста экономики снизились до 1,3 %.

По мере того как миссия НАТО сворачивалась, «Талибан»* активизировался. К тому же в стране орудовали боевики «Исламского государства»*[211], которые сражались на два фронта – с талибами и кабульскими властями.

С 1 января 2015 г. НАТО запустил небоевую миссию «Решительная поддержка» – с целью дополнительной подготовки афганских силовиков. Ответственность за борьбу с террористами была возложена на афганскую армию.

С 2015 г. американцы не проводили в Афганистане боевых операций. Ограниченную боевую работу осуществляли только спецподразделения – помогая национальным вооруженным силам. Параллельно с каждым годом американское присутствие сокращалось. Темпы роста афганской экономики упали до 0,8 %.

В 2015 г. талибы владели 7 % территории страны, к концу 2017 г. – 13 %. Темпы роста афганской промышленности ушли в минус: в 2014 г. они составили минус 2,4 %, в 2015 г. – минус 0,43 %, в 2016 г. – минус 1,6 %.

29 февраля 2020 г. представители США и «Талибана»* в Дохе официально договорились о полном выводе американских войск к маю 2021 г.

С начала 2020 г. американцы не несли в Афганистане боевых потерь вплоть до августа 2021 г.

В январе 2021 г. в Афганистане находилось около 2500 американских военнослужащих.

1 мая 2021 г. талибы начали триумфальное шествие по стране.

– Есть ли другие обстоятельства, при которых вы бы ушли раньше положенного срока?

– Нет.

– Совсем нет?

– Если будет война – нет. Если идет война, я главнокомандующий. Я не брошу свой народ… Я готов умереть за свою страну.

Из интервью Ашрафа Гани американскому кана лу «PBS» 17 мая 2021 г.

8 июля американский президент Джо Байден объявил, что официальное завершение войны в Афганистане состоится 31 августа 2021 г.

Талибы практически без боя занимали крупные города – Газни, Герат, Кандагар… В августе они меньше чем за неделю взяли под свой контроль 10 из 34 афганских провинций.

15 августа пал Кабул.

Президент Ашраф Гани покинул страну. За 12 лет до этого издательство «Oxford University Press» опубликовало его книгу «Как исправить провальные государства: основа для восстановления расколотого мира». Однако Гани бежал из своего failed state, так и не сумев ничего исправить.

19 августа 2021 г. талибы издали свой первый официальный документ – Декларацию о победе над Британской империей, СССР и США. «Афганцы очень гордятся тем, что их страна сегодня находится на пороге независимости от американской оккупации. Это благословение Аллаха, за которое все афганцы должны быть благодарны», – говорится в документе. Также отмечается следующее: «102 года назад моджахеды Афганистана обрели независимость от британского колониального господства в результате 80-летнего сопротивления. Крах Британской империи от рук афганских моджахедов считался величайшим событием века, и многие другие обреченные нации мира были спасены от оков колониализма».

Заодно «Талибан»* приписал себе победу над СССР, ибо «стер его имя» с карты мира. Также «студенты» пишут, что «США с треском потерпели неудачу сопротивлению моджахедов и были вынуждены покинуть Афганистан». Итог декларации скромен: согласно утверждению талибов, они «победили одну за другой три крупнейшие империалистические державы за три столетия».

В ночь с 30 на 31 августа из Афганистана отбыл последний американский военный – командир 82-й воздушно-десантной дивизии, генерал-майор Кристофер Донахью.

Исламская Республика Афганистан вновь превратилась в Исламский Эмират Афганистан (ИЭА) под властью «Талибана»*.

Вопреки сообщениям СМИ, «Талибан»* не вернулся и не восстал из пепла – он никуда не уходил и никогда не сгорал. Приближаясь к Кабулу, «студенты» развешивали в занятых городах транспаранты с надписями: «Власть – это не источник доходов, а большая ответственность за служение народу»; «Мы с народом, и народ с нами» и т. д. «Талибан»* и был народом – и те, кто не мог с ним ужиться, уносили ноги из Афганистана.

Интересно, что «студенты» заранее позаботились о новом имидже. В частности, в июле 2021 г. они заявили о приверженности «правам человека в свете исламских ценностей и национальных интересов». Летом и осенью из Афганистана поступали удивительные «новости демократии» – например, талибы пообещали забивать людей камнями только по решению суда. Кроме того, они упразднили министерство по делам женщин и учредили вместо него так называемое «министерство исламской ориентации»[212]. Глава комиссии по исполнению наказаний Нуреддин Тораби отметил, что Афганистан вернется к смертным казням и практике ампутации конечностей. «Отрубание рук крайне необходимо для обеспечения безопасности», – сказал чиновник; к тому же, по его словам, подобная практика оказывает «сдерживающий эффект». Тораби осудил вмешательство мирового сообщества во внутренние дела страны и международное возмущение по поводу казней талибов в прошлом: «Все критиковали нас за казни на стадионах, но мы никогда ничего не говорили об их законах и наказаниях. Никто не скажет нам, какими должны быть наши законы. Мы будем следовать исламу и будем устанавливать свои законы на основе Корана».

19 октября 2021 г. исполняющий обязанности главы МВД ИЭА Сираджуддин Хаккани (лидер «Сети Хаккани»*) встретился с семьями террористов-смертников, которые в течение 20 лет атаковали афганских и западных военных. Родителям погибших выплатили по $110 и подарили одежду. Джихадистов, совершивших самоподрывы, восхваляли как настоящих героев.

На фоне этих событий из Афганистана сбежал последний еврей – 62-летний Звулон Симан-Тов, персонаж настолько же трагический, насколько и комический. Последний еврей Афганистана прославился благодаря ссоре с предпоследним евреем Афганистана, Исааком Леви. Сначала они дружили, но затем поругались. Между ними вспыхнула вражда, в которую оказался вовлечен «Талибан»* – поскольку оба еврея обвиняли друг друга в различных преступлениях, включая владение борделем. Вражда прекратилась в январе 2005 г., когда Леви умер. О конфликте узнал английский журналист; история легла в основу британской пьесы. Симан-Тов до последнего отказывался уезжать из страны, но позже смягчился и предложил спасти себя за $10 млн. Наконец израильская организация «Цедек» эвакуировала его с большим трудом, но деньги не выплатила.

Вместе с тем талибы выразили озабоченность проблемами экологии и глобального потепления, обвинили Запад в бесчеловечности, США – в разграблении Афганистана, а «Facebook» – в ущемлении свободы слова. Вести о том, что хозяева ИЭА порют соотечественников за ношение джинсов и не пускают девочек в школу, уже никого не удивляли. Пресловутая разница культур – это, в первую очередь, разные представления о дозволенном и запретном, о грехе и благе и, в конечном счете, – о добре и зле.

Итоги деятельности США в Афганистане можно оценивать по-разному. Одни (включая Байдена) говорят, что все хорошо – и что Вашингтон реализовал все поставленные задачи. Вторые искренне злорадствуют, считая уход американцев их провалом. Третьи воодушевлены – ведь талибы смогли прийти к власти, подав тем самым пример радикалам всего мира. Впрочем, в Афганистане не удалось ни построить светское государство, ни пресечь наркотрафик, ни ликвидировать терроризм, ни создать то, что мы называем «нормальной жизнью».

Для крупных игроков Афганистан традиционно представляет интерес в геополитическом смысле, и здесь все преследуют различные цели – проложить Новый шелковый путь, построить Великий Туран, взбудоражить Среднюю Азию, «пощекотать» Россию и т. д. У каждого проекта найдутся свои сторонники. «Талибан»* – организация, признанная террористической на самом высоком уровне. На уровне Совета Безопасности ООН. Все прекрасно знают, кто такие талибы. Их поздравляют и принимают, а не гонят прочь именно из-за наличия собственных геополитических интересов – и в контексте внешней политики того или иного государства. Одни ведут себя так, чтобы уязвить американцев. Вторые – чтобы уколоть Индию. Третьи – чтобы лишний раз не будоражить Среднюю Азию. Четвертые – чтобы получить доступ к почти нетронутым залежам полезных ископаемых Афганистана и беспрепятственно добывать нефть, газ, золото, железную руду, медь, редкоземельные металлы и особенно литий. Пятые давно финансировали талибов и размещали их офисы на своей территории.

Талибы взяли власть, опираясь на поддержку местного населения. На Большом Ближнем Востоке никогда не пахло демократией; тут только два варианта – либо диктатура, либо убийственный хаос, при котором в мясорубку попадает гораздо больше людей, нежели при самом безумном диктаторе. Афганцы выбрали первое – пусть и в лице движения, а не конкретного человека. К тому же они смертельно устали от того, что в их стране веками хозяйничают чужаки. Народ Афганистана ненавидит «оккупантов» и «колонизаторов» сильнее, чем талибов – кои для среднестатистического афганца являются простыми бедными парнями из соседней деревни. Здесь работает слоган: «Мы такие же, как и вы».

Рядовые «студенты» – подобно большинству афганцев – это нищие крестьяне, не умеющие читать и писать. Они никогда не ходили в кино, не носили модную одежду, не водили детей в творческие кружки. Боевики «Талибана»* закрывают театры и запрещают музыку – ибо очень легко отказаться от того, чем ты не пользуешься (особенно если единственное знакомое тебе цивилизационное достижение – это АК-47). Сейчас люди с таким мировоззрением контролируют часть центра Евразии – и происходит официальное огосударствление терроризма.

Афганистан называют «кладбищем империй» и «кладбищем цивилизаций». Сегодня последнее наименование верно как никогда – поскольку сам цивилизационный подход умер в Афганистане на наших глазах. Запад и прочие государства начали выстраивать диалог с талибами, налаживать с ними торговые, дипломатические и иные отношения. Лозунг «мы не ведем переговоров с террористами» больше не работает – и это оплеуха для цивилизованного мира. Впрочем, Афганистан – точка пересечения интересов крупных игроков, и «студентам» придется балансировать между разными центрами силы. Но если талибы будут угнетать женщин или резать хазарейцев, то мировое сообщество выразит глубокую озабоченность. Репрессии будут восприниматься исключительно как «внутреннее дело афганского народа» – в конце концов, он же сам выбрал «Талибан»*. Исходя из этого, обещания талибов «вести себя хорошо» вызывают сомнения. Другое дело, что они будут осторожны на международной арене. Внутри же Афганистана у «Талибана»* развязаны руки – и здесь ему нет смысла сдерживаться.

Почему же «афганский вопрос» важен для всех?

Во-первых, все государства – это сообщающиеся сосуды. Они связаны друг с другом коммерческими и военными договорами, торговыми и туристическими маршрутами, инвестициями, геополитическими «склейками», амбициями и конкуренцией, дружбой и враждой, сотрудничеством и соперничеством – общей историей, наконец. События в сердце Евразии априори не могут не затронуть десятки стран и народов.

Во-вторых, перспектива эскалации исламизма, джихадизма и терроризма, распространение радикальных настроений.

• Многие воспринимают «Талибан»* как силу, одолевшую мирового гегемона. Неудивительно, что талибы вызывают симпатии ненавистников США. Конечно, не все эти люди являются радикалами того или иного толка; но радикалы – мусульманские, левые и пр. – поверили в себя. Не надо думать, что исламизм несовместим с левыми доктринами – тут можно вспомнить множество примеров: венесуэльского террориста Ильича Рамиреса Санчеса (Карлоса Шакала), итальянские «Красные бригады», «Красную армию Японии» и т. д. Как легко их, казалось бы, светские сторонники конвертируются в муджахидов – показала сама история.

• «Талибан»* – это не только талибы, но и члены других джихадистских организаций. У «студентов» мощнейшие связи с «Аль-Каидой»* – давние, крепкие, буквально семейные. Талибы неспроста выпустили из тюрем ее боевиков, которые провели за решеткой 20 лет и не думали выйти на свободу. Плюс ко всему джихадисты имеют обыкновение переходить из одной группировки в другую – по мере их переформатирования, усиления либо ослабления и иных факторов. Происходит перекалибровка «Талибана»*, его ряды пополняют боевики прочих террористических группировок.

• «Талибан»* – это новый джихадистский бренд. Он становится модным и фактически рекламирует исламизм и терроризм, подавая их под разными соусами – в зависимости от предпочтений того или иного сегмента поклонников. Одни видят в талибском триумфе унижение США, империалистов и колонизаторов. Вторые (особенно сепаратисты) – успешную борьбу за независимость. Третьи – триумф праведных мусульман, адептов шариата. Фанбаза тут воистину огромна.

• «Талибан»*, в отличие от «Исламского государства»*, не зовет боевиков массово к себе. Это значит, что джихад можно осуществлять, что называется, «на дому» – по месту жительства: в Европе и США, на Ближнем Востоке и в Африке, в Средней Азии и на Кавказе – и, конечно, в России. Быть талибом станет модно и одновременно очень просто. Это не потребует зарубежных поездок – например, в Сирию, в отличие от недавних событий. Фактически это сценарий «Исламского государства»* – но в гораздо более простом и доступном виде.

В-третьих, ожидаемый всплеск международной преступности.

• Помимо боевиков и террористов, талибы выпустили из афганских тюрем тысячи обычных уголовников. Если вчерашние заключенные будут по-прежнему нарушать закон и при этом курсировать хотя бы между Афганистаном и Пакистаном / Таджикистаном / любой другой соседней страной, то преступность уже приобретет международный характер. Люди с криминальным бэкграундом не преминут заняться хорошо известным им делом.

• Наркотрафик из Афганистана, вероятно, будет расти – как рос в годы первого правления талибов (1996–2001). К 2021 г. – еще при американцах – он увеличился в разы по сравнению с довоенным периодом, и сейчас талибы пришли на совершенно иные объемы и производственные мощности. Торговля наркотиками – это старый, проверенный и налаженный бизнес, приносящий огромные деньги. «Студенты» от него не откажутся, что бы они ни говорили. Аналогичная ситуация, судя по всему, сложится с контрабандой оружия и других предметов, ограниченных либо изъятых из гражданского оборота.

• Активность международных террористических сетей и каналов подразумевается априори – они и так существуют и функционируют. Никакие границы и международные договоры не удержат и никогда не удерживали джихадистов.

В-четвертых, миграция и проблема беженцев.

• Не секрет, что из Афганистана люди бежали, бегут и будут бежать. Очередная миграционная волна означает дополнительную нагрузку на экономику принимающих государств (учитывая, что на Западе хватает мигрантов и беженцев, получающих пособия). Миграция усугубит проблемы на рынке труда, а также проблемы с жильем, образованием, медициной и охраной правопорядка. Пострадает местное население – добропорядочные налогоплательщики, чьи финансы Афганистан и так уже поглощает не одно десятилетие.

• Вопрос еще и в том, кто эти мигранты и беженцы. Очевидно, что среди них будут не только жертвы репрессий. Уголовники, террористы, маргиналы, те, кто ненавидит Запад или конкретно Россию – вот к чему надо готовиться. Ожидается наплыв «лучших из лучших» – причем не только из Афганистана, но и из сочувствующей талибам Средней Азии. Это чревато ростом этнопреступности и криминализацией и без того не самых благополучных диаспор. Всех этих людей, полных злобы и ресентимента, не получится «окультурить», задобрить пособиями и прочими материальными благами. Они придут совсем за другим.

• Арабы, иранцы и турки тоже не будут рады наблюдать описанную картину у себя дома. Рядовые жители восточных стран уже недовольны количеством и поведением афганских беженцев. Летом 2021 г. мэр турецкого города Болу Танжу Озджан – известный скандальными высказываниями – заявил, что афганцы отстают от турок на 100 лет. Вообще государства Ближнего Востока хотят развиваться без талибов и их поклонников.

«[Афганский] мужчина видел только женщин в бурке. Теперь, даже когда он видит женщину с открытым лицом, ему это кажется странным. Невозможно добиться такой социальной интеграции. Ребята ничего не делали с семи лет, кроме как воевали. Они воевали с соседней деревней, с соседним племенем, с соседним народом. Они воевали и воевали».

Танжу Озджан

В-пятых, угроза дестабилизации и падения правящих режимов.

• Власть «Талибана»* и мода на него – это прямая угроза государственной и национальной безопасности по всему миру. Речь идет в первую очередь о Средней Азии, Ближнем Востоке и Африке – неспокойных регионах, где конфликты разгораются при любой удобной возможности. Арабские политологи уже говорят о негативном влиянии «афганского кейса» на сердца и умы своих сограждан. Помимо постсоветского пространства, победа талибов имеет все шансы отразиться на Ливане (который на грани гражданской войны), Ираке (где даже «светские» баасисты поддержали «студентов»), Палестине и т. д.

• Отдельное беспокойство вызывают среднеазиатские республики. Их диктаторские режимы держатся на лояльных силовиках и межклановых связях – но население радуется успехам «Талибана»*. «Студентам» не нужно идти войной на условный Душанбе – достаточно внедрять агентов, вести пропаганду и активировать подпольные ячейки. Конечно, в регионе есть разные государства; нельзя ставить знак равенства между режимами Рахмона и Бердымухамедова. Но описанная схема – рабочая и, в принципе, универсальная. Если любители «Талибана»* сделают все изнутри, то Средняя Азия вспыхнет. Для России же – учитывая территориальную близость «огнеопасных» стран и огромное количество гастарбайтеров – это бомба замедленного действия, лежащая прямо на пороге.

Прогнозы выглядят мрачно – однако глупо надеяться на то, что афганцы сами все исправят. На земле нет государств, существующих в вакууме. Афганистан – это пороховая бочка с подожженным фитилем; его не удастся накрыть стеклянным куполом, как в романе Стивена Кинга, и предоставить самому себе. Все ошибки будут стоить очень дорого. Впрочем, главная проблема современного мира заключается в том, что никто не хочет решать проблемы. Все стараются заработать побольше денег, дабы этих проблем избежать – или хотя бы отодвинуть их от себя на максимально далекое расстояние.

Эпилог

Гуманитарная помощь не способна заменить афганцам государство.

Петер Маурер

Афганистан сегодня занимает уникальную позицию – в центре мировой геополитики и одновременно на обочине цивилизации.

Это мифическая страна во всех смыслах слова, и один миф родился на наших глазах. Вопреки нему, талибы не победили американцев – те просто ушли, как до них – Советы, а еще раньше – британцы. «Талибан»* мог бы существовать хоть сотню лет, но если бы силы НАТО остались в Афганистане и выполняли те задачи, которые реализовывали в 2001–2014 гг., то «студенты» никогда бы не взяли Кабул. Аналогичным образом и моджахеды не захватили столицу, пока там находились советские солдаты. Но мир не ограничивается Афганистаном, и столетняя война с «непобедимым» «Талибаном»* просто никому не нужна.

Ни у британцев, ни у Советов, ни у американцев не было цели завоевать Афганистан. Первые и вторые намеревались включить его в сферу своего влияния и использовать в собственных интересах, третьи жаждали отомстить за теракты 9/11 и нейтрализовать террористическую угрозу. В случае Великобритании ввод войск был самым простым способом, уже опробованным на соседней Индии; в случае с СССР и США – единственным.

Лондон, Москва и Вашингтон пытались установить в Кабуле стабильное правительство – разумеется, не забывая о своей выгоде, но все же ценой невероятных усилий. Однако сами афганцы этого не хотели – как студенты Кабульского университета не хотели посещать занятия в 1960-х гг., политики – бороться с моджахедами в 1980-х гг., а крестьяне – расчищать поля и возрождать сельское хозяйство в 2000-х гг. В итоге студенты митинговали на улицах, политики сражались друг с другом, а неграмотные крестьяне выращивали мак либо просили милостыню в городах, изначально не имея шансов получить там работу. Вероятно, стоит задуматься – что это за студенты, если им не нужна учеба; что это за политики, если им не нужна безопасность; что это за крестьяне, если им не нужна земля? Нужна ли им всем собственная страна?..

На протяжении веков проблемы Афганистана решал кто угодно, кроме афганцев. Он процветал при персах, был важным отрезком Великого шелкового пути и «солнечным сплетением Евразии» – но эти славные времена давно минули. Бабур, обожавший Кабул, не увидел там перспектив государственного строительства – и двинулся в Индию, где основал империю Великих Моголов. Афганистан всегда был средством и никогда – целью. Все, кто желал, покоряли его, – и в результате получали что хотели. Британцы, например, сумели взять свое на дипломатическом поле и навязать афганским эмирам желанные условия договоров. Каждый завоеватель уходил лишь тогда, когда его интересы были исчерпаны – либо когда его выбивал более сильный конкурент. К тому же любая афганская кампания – подобно всякому затянувшемуся, изжившему себя предприятию – рано или поздно превращалась в разорительную бессмыслицу, при которой старые цели достигнуты, а новые – неясны.

Распространенный миф о том, что никто никогда не сумел завоевать Афганистан, в контексте политики – ложь, а в контексте массовой культуры – заблуждение, которое родилось и поддерживается от незнания либо непонимания вышесказанного. Конечно, можно винить абсолютно во всех афганских бедах и несчастьях внешних игроков – от Чингисхана до солдат НАТО – но в таком случае может сложиться впечатление, будто Афганистан сам по себе исторически настолько слаб и ничтожен, что даже не заслуживает внимания.

Именно вследствие легкости покорения Афганистана бытует мнение, что ему «недостаточно помогали». Это в корне неверно – ибо и Советы, и американцы, и международное сообщество в целом в течение десятилетий вкладывали в развитие страны воистину баснословные суммы денег. В 1980-е гг. СССР не построил в Афганистане что-то – он построил сам Афганистан с его школами и больницами, ГЭС и хлебокомбинатами, газопроводами и нефтебазами. США создали, в частности, афганские правоохранительные структуры. Список можно продолжать долго. Ничего из этого бенефициару не удалось сохранить, удержать и обратить в свою пользу.

Безусловно, Афганистан – удивительная страна с древней историей. Ее можно любить всем сердцем – за древние памятники и великолепную природу, за сочные фрукты и суровые скалы Гиндукуша, за гостеприимство и миллионы детей. Но древние памятники разрушаются – от времени и человеческих рук; великолепная природа, сочные фрукты и суровые скалы есть во многих других местах; о гостеприимстве афганцев наглядно свидетельствует судьба Александра Бернса, а у миллионов афганских детей нет и никогда не было детства.

Сейчас Афганистан балансирует на грани гуманитарной катастрофы и очень сильно уповает на международную помощь. Но помощь Афганистану – это помощь культуре, где педофилия считается статусным развлечением, а ребенок – дорогой игрушкой вроде смартфона последней модели. Сотрудничество с Афганистаном – это сотрудничество со страной, которая никогда не производила ничего, кроме фруктов, орехов, ковров, хлопка, каракуля, опиума и героина. Поддержка Афганистана – это поддержка земледельцев, не способных прокормить себя.

Корень зла – в том, что афганцы до сих пор не сумели создать государство. Под ним понимается не территория, формально признанная государством, где власть правительства ограничивается столицей. Речь идет об устойчивом политико-правовом образовании с централизованной властью и реально действующими законами, которые распространяются на все население. Однако государственное строительство подразумевает нечто очень важное – не разграбление покоренных народов, не надежды на помощь извне, не продажу ресурсов, торговлю наркотиками, финансовые махинации или политические спекуляции, но долгий, упорный и кропотливый труд всех людей – таких разных, но объединенных общей целью. Если Афганистан не сумеет переломить себя, то он навсегда останется тем, чем является сейчас – не «кладбищем империй», а братской могилой для десятков миллионов собственных граждан.

23 декабря 2021 г., Кабул

Терминологический словарь

Вилаят (от араб.  – провинция) – провинция, основная административно-территориальная единица в Афганистане, а также в некоторых других государствах Центральной Азии, Ближнего Востока и Северной Африки.

Джезайл, джезайль (перс.  – ружье) – традиционное длинноствольное дульнозарядное ружье, которое было распространено в Афганистане.

Джирга (пушту  – совет) – совет старейшин, а также собрание представителей племен у пуштунов.

Джихад (араб.  – усилие) – усердие на пути Аллаха, борьба за веру (в широком смысле); вооруженная борьба, священная война с кафирами и м уртадами (в узком смысле).

Душман – афганский моджахед.

Имам (араб.  – стоящий впереди) – титул выдающихся богословов, а также духовное лицо, которое заведует мечетью.

Кафир (араб.  – неверующий) – немусульманин, «неверный».

Кяриз (перс.  – подземный оросительный канал) – традиционная подземная гидротехническая система в Афганистане, Средней Азии и Азербайджане. Представляет собой подземный канал (глиняную горизонтальную штольню), который соединяет место потребления с водоносным слоем.

Лойя-джирга (пушту  – большой совет) – всеафганский совет старейшин и племенных вождей, созываемый для рассмотрения важных вопросов.

Мазхаб (араб.  – дорога, по которой следуют) – исламская правовая школа.

Малик (араб.  – царь) – арабский монархический титул. В Афганистане малик – это деревенский староста, избираемый односельчанами.

Медресе (араб. – место, где изучают) – мусульманское учебное заведение, выполняющее функцию средней общеобразовательной школы и духовной семинарии.

Моджахед (от араб.  – защитник веры, борец за веру) – участник джихада.

Мулла (араб.  – господин, повелитель) – исламский священнослужитель, знаток Корана и мусульманских обрядов.

Кучи – афганские кочевники.

Мушавер – советский консультант в Афганистане.

Падишах (перс.  – верховный государь) – восточный монархический титул; его предшественником был древнеперсидский титул «шахиншах».

Пурда (перс.  – штора) – морально-этический кодекс мусульманок Афганистана, Пакистана и Индии, подразумевающий, что женщина должна находиться дома, вести затворнический образ жизни, заниматься домашним хозяйством, рожать детей, быть покорной отцу, мужу или братьям, а также покрывать все свое тело (включая лицо) вуалью. Зачастую под пурдой понимается положение и обязанности женщин по шариату в целом.

Пуштунвали (пушту  – образ жизни пуштунов) – свод пуштунских традиций и обычаев; неписаный кодекс чести.

Сардар (перс.  – глава, начальник) – титул вождя или правителя в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. В Афганистане этот титул носят главы племен и влиятельные сановники; раньше сардарами также называли крупных феодалов.

Улем (араб.  – знающий, ученый) – авторитетный исламский богослов.

Фаранги – историческое наименование европейцев в Афганистане.

Фетва (араб.  – решение, заключение) – суждение или решение по какому-либо социально значимому вопросу, которое выносится признанным знатоком ислама.

Хазрат (араб.  – присутствие) – очень уважаемый улем.

Халиф (араб.  – заместитель, наместник) – мусульманский монарх – правитель халифата, аккумулирующий в своих руках светскую и духовную власть.

Халифат (араб.  – замещение, наследование) – арабо-мусульманское государство, созданное пророком Мухаммедом и впоследствии управляемое халифами (в узком смысле); теократическое мусульманское государство (в широком смысле).

Хан – тюркско-монгольский монархический титул; также вождь племени.

Хиджаб (араб.  – преграда, завеса) – накидка, скрывающая тело и/или лицо, которую мусульманки надевают при выходе на улицу.

Чадра (перс.  – палатка) – просторная верхняя одежда мусульманок, полностью закрывающая фигуру. Другие названия: чадор, чадори, паранджа, бурка.

Шариат (араб.  – правильный путь) – комплекс норм и предписаний, определяющих убеждения и нравственные ценности мусульман.

Шурави – наименование гражданина СССР в Афганистане.

Эмир, амир (араб.  – повелитель) – монарх, принц и/или военачальник; также правитель эмирата – небольшого исламского государства или государственного образования. В контексте террористической организации – ее лидер.

«Томми» – британские солдаты.

Географический вокабуляр

Анатолия – полуостров на западе Азии, срединная часть современной Турции. Также Анатолией традиционно называют азиатские владения Османской империи (в отличие от Румелии (Рума) – собирательного наименования ее европейских провинций).

Арабский халифат – собирательное название теократических мусульманских государств, возникших в результате арабских завоеваний VII–IX вв. и возглавляемых халифами. Включает в себя Праведный халифат (632–661), Омейядский халифат (661–750) и Аббасидский халифат (750–945, 1124–1258).

Аргандаб – река в центральной части Афганистана, левый и самый крупный приток реки Гильменд.

Афганский Туркестан (Южный Туркестан) – территория от реки Мургаб до Гиндукуша. Сейчас Афганский Туркестан находится на границе с Туркменистаном, Узбекистаном и Таджикистаном.

Бадахшан – историческая область Памира, расположенная на территории Юго-Восточного Таджикистана (Горно-Бадахшанская автономная область) и Северо-Восточного Афганистана (провинция Бадахшан).

Бактрия – историческая область на сопредельных территориях современных Таджикистана, Узбекистана и Афганистана.

Белуджистан – историческая область на северном побережье Индийского океана, расположенная на стыке Ближнего Востока и Индостана. Сейчас Белуджистан разделен на провинции, которые входят в состав сопредельных государств: Афганистана (провинции Гильменд и Кандагар), Ирана (провинция Систан и Белуджистан) и Пакистана (провинция Белуджистан).

Бенгалия – исторический регион в северо-восточной части Южной Азии. Сейчас разделен между Индией (Западная Бенгалия) и Бангладеш (Восточная Бенгалия).

Вазиристан – горный регион и самопровозглашенное непризнанное государство на северо-западе Пакистана на границе с Афганистаном. Состоит из пакистанских подпровинций Северный Вазиристан и Южный Вазиристан, входящих в провинцию Хайбер-Пахтунхву (бывшую Зону племен) под особым совместным управлением федерального центра и местных властей.

Великий (Большой) Хорасан – историческая область Большого Ирана, которая объединяла части Афганистана, Туркменистана, Узбекистана и Таджикистана. Она включала в свой состав многие крупные города: Балх, Герат и Газни (современный Афганистан), Нишапур и Тус (современный Иран), Мерв (современный Туркменистан), Самарканд и Бухару (современный Узбекистан). Позже Великим Хорасаном называли часть Южной Азии, которая простирается от Каспийского моря на западе, включает в себя Трансоксиану и Согдиану на севере, достигает пустыни Систана на юге и гор Гиндукуш на востоке.

Гандхара – северо-западная область Большой Индии, простирающаяся от Пакистана до восточных провинций Ирана.

Гуджарат – историческая область в Южной Азии и штат на Западе современной Индии.

Деканские султанаты – пять независимых мусульманских государств, возникшие в Индии на Деканском плоскогорье между реками Кришна и Виндхья. К Деканским султанатам относятся: Ахмаднагарский султанат (1490–1636), Берарский султанат (1490–1574), Голкондский султанат (1512–1687), Биджапурский султанат (1518–1686), Бидарский султанат (1527–1619).

Делийский султанат – первое крупное исламское государство в Индии (1206–1526).

Забулистан – исторический регион, охватывающий юго-восток Ирана, юг Афганистана и граничащие с ними территории Пакистана.

Зона племен – регион, существовавший на северо-западе Пакистана. Он лежал между границей с Афганистаном и пакистанской провинцией Хайбер-Пахтунхва (ранее – Северо-Западная пограничная провинция). В 2018 г. Зона племен была присоединена к Хайбер-Пахтунхве.

Кабулистан – восточные территории Великого (Большого) Хорасана, который располагался вокруг современного Кабула.

Кашмир – область на северо-западе полуострова Индостан.

Кокандское ханство – государство со столицей в городе Коканд, которое сущетвовало в 1709–1876 гг. на территории современного Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, Южного Казахстана и Синьцзян-Уйгурского автономного района. Кокандское ханство являлось одним из трех узбекских государств в Средней Азии – наряду с Бухарским эмиратом и Хивинским ханством.

Кухистан – горная область на Иранском нагорье, между пустынями Деште-Кевир и Деште-Лут.

Левант (Великая Сирия) – историческая область на востоке Средиземного моря, охватывающая территории Сирии, Ливана, Израиля, Палестины, Иордании и Египта.

Мавераннахр (Трансоксиана, Трансоксания) – исторический регион в Центральной Азии между реками Амударья и Сырдарья. Здесь располагались важные мусульманские города Средневековья: Бухара, Самарканд, Худжанд, Фергана и др.

Месопотамия (Междуречье, Двуречье) – историческая область в долине Тигра и Евфрата.

Мидия – историческая область, расположенная на северо-западе современного Ирана и юго-востоке Турции.

Нуристан (Кафиристан) – исторический регион на границе между Афганистаном и Пакистаном.

Панджшерское ущелье (Панджшерская долина) – ущелье на северо-востоке Афганистана. С сугубо геологической точки зрения является долиной.

Парфия – историческая область, расположенная к юго-востоку от Каспийского моря.

Пенджаб – историческая территория в Южной Азии; сейчас разделен между Индией и Пакистаном. Представляет собой одноименную индийскую северо-западную провинцию и пакистанскую северо-восточную провинцию.

Плодородный полумесяц – собирательное название Леванта и Месопотамии.

Синд – историческая область в Южной Азии и одна из четырех провинций современного Пакистана, расположенная на юго-востоке страны.

Синцзянь – исторический регион на северо-западе Китая. Сейчас является Синцзянь-Уйгурским автономным районом в составе КНР.

Систан – историко-географическая область на юго-востоке Ирана и юго-западе Афганистана.

Согдиана – древняя историческая область, располагавшаяся на территории современных Узбекистана и Таджикистана.

Туран – исторический регион в Центральной Азии, который упоминается в «Авесте» и персидской литературе. По легенде, в древности его населяли иранские племена. В авестийскую эпоху Тураном называли степь и пустыни, окружающие междуречье Амударьи и Сырдарьи. В Средние века и вплоть до начала XX в. под Тураном понимали Мавераннахр. В частности, Тамерлан именовал себя «султаном Турана».

Туркестан – историко-географический регион Центральной Евразии и Центральной Азии. Термин используется для обозначения Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Туркмении и Узбекистана. Также под Туркестаном понимают земли этих государств, Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая, тюркоязычные регионы юга Сибири, Южного Урала и Приволжья, а также север Афганистана и Ирана.

Фракия – историко-географическая область на востоке Балкан.

Хазараджат (Хазареджат) – историческая горная область в Центральном Афганистане.

Хивинское ханство – наименование Хорезмского государства (1512–1920). Название дано в честь столицы ханства – Хивы. Хивинское ханство являлось одним из трех узбекских государств в Средней Азии – наряду с Бухарским эмиратом и Кокандским ханством.

Хорасан – историческая область, расположенная в Восточном Иране.

Хорезм – исторический регион Центральной Азии с центром в низовьях Амударьи; область развитого ирригационного земледелия, ремесла и торговли.

Перечень объектов и работ, по которым выполнение обязательств СССР по оказанию технического содействия Афганистану завершено[213]

1. ГЭС Пули-Хумри-II мощностью 9 тыс. кВт на р. Кундуз – 1962 г.

2. ТЭС при заводе азотных удобрений мощностью 48 тыс. кВт (412) 1 очередь – 1972 г.; II очередь (36 МВт) – 1974 г.; расширение (до 48 МВт) – 1982 г.

3. Плотина и ГЭС «Наглу» на р. Кабул мощностью 100 тыс. кВт – 1966 г.; расширение – 1974 г.

4. ЛЭП с подстанциями от ГЭС Пули-Хумри-II до г. Баглана и Кундуза (110 км) – 1967 г.

5. ЛЭП с подстанцией 35/6 кВт от ТЭС при заводе азотных удобрений до г. Мазари-Шерифа (17,6 км) – 1972 г.

6–8. Электроподстанция в северо-западной части Кабула и ЛЭП – 110 кВт от электроподстанции «Восточная» (25 км) – 1974 г.

9–16. 8 нефтебаз общей емкостью 8300 куб. м – 1952–1958 гг.

17. Газопровод от места добычи газа до завода азотных удобрений в г. Мазари-Шерифе протяженностью 88 км и пропускной способностью 0,5 млрд куб. м газа в год – 1968 г.

18–19. Газопровод от газопромысла до границы СССР длиной 98 км, диаметром 820 мм, пропускной способностью 4 млрд куб. м газа в год, включая воздушный переход через реку Амударью длиной 660 м – 1967 г., воздушный переход газопровода – 1974 г.

20. Лупинг на магистральном газопроводе длиной 53 км – 1980 г.

21. ЛЭП – 220 кВт от советской границы в районе г. Ширхана до г. Кундуза (первая очередь) – 1986 г.

22. Расширение нефтебазы в порту Хайратон на 5 тыс. куб. м – 1981 г.

23. Нефтебаза в г. Мазари-Шерифе емкостью 12 тыс. куб. м – 1982 г.

24. Нефтебаза в Логаре емкостью 27 тыс. куб. м – 1983 г.

25. Нефтебаза в г. Пули-Хумри емкостью 6 тыс. куб. м.

26–28. Три автотранспортных предприятия в г. Кабуле на 300 грузовых автомобилей «Камаз» каждое – 1985 г.

29. Автотранспортное предприятие по обслуживанию бензовозов в Кабуле.

30. Станция технического обслуживания автомобилей «Камаз» в Хайратоне – 1984 г.

31. Обустройство газопромысла в районе г. Шибергана мощностью 2,6 млрд куб. м газа в год – 1968 г.

32. Обустройство газопромысла на месторождении «Джаркудук» с комплексом сооружений по сероочистке и подготовке газа к транспортировке в объеме до 1,5 млрд куб. м газа в год – 1980 г.

33. Дожимная компрессорная станция на газопромысле «Ходжа-Гугердаг» 1981 г.

34–36. Завод азотных удобрений в г. Мазари-Шерифе мощностью 105 тыс. тонн карбамида в год с жилым поселком и строительной базой – 1974 г.

37. Авторемонтный завод в г. Кабуле мощностью 1373 капитальных ремонта автомашин и 750 тонн металлоизделий в год – 1960 г.

38. Аэропорт «Баграм» со взлетно-посадочной полосой 3000 м – 1961 г.

39. Международный аэродром в Кабуле со взлетно-посадочной полосой 2800 47 м – 1962 г.

40. Аэродром «Шинданд» со взлетно-посадочной полосой 2800 м – 1977 г.

41. Линия многоканальной связи от г. Мазари-Шерифа до пункта Хайратон – 1982 г.

42. Стационарная станция спутниковой связи «Интерспутник» типа «Лотос».

43. Домостроительный комбинат в г. Кабуле мощностью 35 тыс. кв м жилой площади в год – 1965 г.

44. Расширение домостроительного комбината в г. Кабуле до 37 тыс. кв. м жилой площади в год – 1982 г.

45. Асфальтобетонный завод в г. Кабуле, асфальтирование улиц и поставка дорожных машин (поставка оборудования и техпомощь осуществлялись через МВТ) – 1955 г.

46. Речной порт Ширхан, рассчитанный на переработку 155 тыс. тонн груза в год, в том числе 20 тыс. тонн нефтепродуктов – 1959 г.; расширение – 1961 г.

47. Автодорожный мост через р. Ханабад у села Алчин длиной 120 м – 1959 г.

48. Автодорога «Саланг» через горный хребет Гиндукуш (107,3 км с тоннелем 2,7 км на высоте 3300 м) – 1964 г.

49. Реконструкция технических систем тоннеля «Саланг» – 1986 г.

50. Автодорога Кушка – Герат – Кандагар (679 км) с цементно-бетонным покрытием – 1965 г.

51. Автодорога Доши – Ширхан (216 км) с черным покрытием – 1966 г.

52–54. Три автодорожных моста в Нангархарской провинции через р. Кунар в районах Бисуда, Камэ, Асмар длиной соответственно 360 м, 230 м и 35 м – 1964 г.

55. Автодорога Кабул – Джабель-ус-Серадж (68,2 км) – 1965 г.

56–57. Два автодорожных моста через реки Саланг и Гурбанд по 30 м каждый – 1961 г.

58. Центральные ремонтные мастерские по ремонту дорожно-строительной техники в г. Герате – 1966 г.

59. Автомобильная дорога Пули-Хумри – Мазари-Шериф – Шиберган протяженностью 329 км с черным покрытием – 1972 г.

60. Автомобильная дорога от автодороги Пули-Хумри – Шиберган до пункта Хайратон на берегу р. Амударьи протяженностью 56 км.

61. Автомобильно-железнодорожный мост через р. Амударью – 1982 г.

62. Комплекс сооружений перевалочной базы на левом берегу р. Амударьи в районе Хайратона.

63. Детский сад на 220 мест и детские ясли на 50 мест в г. Кабуле – 1970 г.

64. Городские электрические сети в г. Джелалабаде – 1969 г.

65–66. Городские электрические сети в гг. Мазари-Шерифе и Балхе – 1979 г.

67–68. Два микрорайона в г. Кабуле общей площадью 90 тыс. кв. м – 1978 г.

69–74. 6 метеостанций и 25 постов – 1974 г.

75–78. 4 метеостанции.

79. Центр матери и ребенка на 110 посещений в день в г. Кабуле – 1971 г.

80. Геологические, геофизические, сейсморазведочные и буровые работы на нефть и газ в Северном Афганистане – 1968–1977 гг.

81. Комплексные поисково-съемочные работы на твердые полезные ископаемые.

82. Политехнический институт в г. Кабуле на 1200 студентов – 1968 г.

83. Техникум на 500 учащихся для подготовки специалистов-нефтяников и горняков-геологов в г. Мазари-Шерифе – 1973 г.

84. Автомеханический техникум на 700 учащихся в г. Кабуле.

85–92. 8 профессионально-технических учебных заведений для подготовки квалифицированных рабочих – 1982–1986 гг.

93. Школа-интернат на базе детского приюта в Кабуле – 1984 г.

94. Хлебокомбинат в г. Кабуле (элеватор емкостью 50 тыс. тонн зерна, две мельницы – 375 тонн помола в сутки, хлебозавод – 70 тонн хлебобулочных изделий в сутки) – 1957 г.

95. Элеватор в г. Пули-Хумри емкостью 20 тыс. тонн зерна.

96. Хлебозавод в г. Кабуле производительностью 65 тонн хлебобулочных изделий в сутки – 1981 г.

97. Мельница в г. Пули-Хумри производительностью 60 тонн в сутки – 1982 г.

98. Хлебозавод в г. Мазари-Шерифе производительностью 20 тонн хлебобулочных изделий в сутки.

99. Мельница в г. Мазари-Шерифе производительностью 60 тонн муки в сутки.

100. Джелалабадский ирригационный канал с узлом головных водозаборных сооружений на р. Кабул длиной 70 км с ГЭС мощностью 11,5 тыс. кВт – 1965 г.

101–102. Плотина «Сарде» с водохранилищем емкостью 164 млн куб. м и ирригационные сети при плотине для орошения 17,7 тыс. га земель – 1968–1977 гг.

103–105. Две сельскохозяйственные многоотраслевые фермы «Газибад» с территорией 2,9 тыс. га, «Халда» с территорией 2,8 тыс. га и ирригационно-мелиоративная подготовка земель в зоне Джелалабадского канала на площади 24 тыс. га – 1969–1970 гг.

106–108. Три ветеринарные лаборатории по борьбе с заразными болезнями животных в гг. Джелалабаде, Мазари-Шерифе и Герате – 1972 г.

109. Завод по переработке цитрусовых и маслин в г. Джелалабаде – 1984 г.

110. Контрольно-семенная лаборатория по зерновым культурам в Кабуле.

111–113. 3 почвенно-агрохимические лаборатории в гг. Кабуле, Мазари-Шерифе и Джелалабаде.

114–115. 2 кабель-крана в районе Хорога и Калайи-Хумб – 1985–1986 гг.

116. ЛЭП 220 кВт «Госграница СССР – Мазари-Шериф» – 1986 г.

117. Комплексная лаборатория по анализу твердых полезных ископаемых в г. Кабуле – 1985 г.

118. Элеватор емкостью 20 тыс. тонн зерна в г. Мазари-Шерифе.

119. Станция технического обслуживания грузовых автомобилей на 4 поста в г. Пули-Хумри.

120–121. 2 хлопковых семенных лаборатории в гг. Кабуле и Балхе.

122. Поликлиника страхового общества государственных служащих на 600 посещений в день в г. Кабуле.

123–125. Станции искусственного осеменения в гг. Кабуле (Бинигисар), Мазари-Шерифе (Балх), Джелалабаде.

126. Институт общественных наук при ЦК НДПА – 1986 г.

127. Разработка ТЭО целесообразности создания двух госхозов на базе оросительной системы «Сарде».

128. ЛЭП 10 кВт от госграницы в районе Кушки до ст. Тургунди с подстанцией.

129. Газонаполнительная станция в г. Кабуле производительностью 2 тыс. тонн в год.

130. База МВД в Хайратоне для разгрузки и хранения спецгрузов (на подрядных условиях).

131. Реконструкция железнодорожной станции Тургунди – 1987 г.

132. Восстановление моста через р. Саманган.

133. Газонаполнительная станция в Хайратоне мощностью 2 тыс. тонн сжиженного газа.

134. Лупинг 50 км газопровода СССР – Афганистан.

135. Ремонтно-восстановительные работы на магистральных автодорогах.

136. Средняя общеобразовательная школа на 1300 учащихся в г. Кабуле с преподаванием ряда предметов на русском языке.

137. Установка по переработке газового конденсата в дизельное топливо мощностью по переработке 4 тыс. тонн в год на газопромысле Джаркудук.

138. База МГБ в порту Хайратон.

139–141. Три бетонированных площадки в Хайратоне.

142. Предприятие по прогрессивной сборке велосипедов мощностью 15 тыс. штук в год в г. Кабуле 1988 г.

Хронология гражданской войны в Афганистане

Первый этап (1978–1979): оппозиционные группировки противостоят коммунистическому правительству, которое пришло к власти в результате Саурской революции.

Второй этап (1979–1989): интернационализация конфликта. В Афганистан введен Ограниченный контингент советских войск, который поддерживает просоветский коммунистический режим. Афганским моджахедам помогают США, Пакистан и ряд других государств. На постсоветском пространстве этот этап называется Афганской войной, в исламском мире – Афганским джихадом.

Третий этап (1989–1992): после вывода советских войск афганская правительственная армия при материальной и консультационной поддержке СССР сражается против моджахедов, также поддерживаемых из-за рубежа.

Четвертый этап (1992–1996): конфликт между победителями третьего этапа войны – группировками оппозиции и полевыми командирами моджахедов, которые стремятся к установлению в стране исламского эмирата.

Пятый этап (1996–2001): конфликт между коалицией полевых командиров моджахедов (Северным альянсом) и «Талибаном»*.

Шестой этап (2001–2021): после терактов 11 сентября 2001 г. в Афганистан входят Международные силы содействия безопасности под командованием НАТО. При поддержке правительственной армии Исламской Республики Афганистан они ведут боевые действия против «Талибана»*.

Седьмой этап (2021): наступление «Талибана»*. После начала вывода американских войск из страны талибы активизируются и 15 августа захватывают Кабул.

Восьмой этап (2021): Панджшерский конфликт – противостояние между талибами и сторонниками Исламской Республики Афганистан, которое началось после окончательного ухода войск НАТО из страны.

Современный Афганистан в цифрах (статистика 2015–2021 ГГ.)[214]

• Почти все афганцы – мусульмане. От 84,7 % до 89,7 % из них являются суннитами и еще 10–15 % – шиитами. Среди представителей других конфессий есть индуисты и сикхи, а также незначительное количество христиан (0,1 % – 0,4 %), ахмадийцев и бахаи.

• По итогам исследования международной благотворительной христианской организации «Open Doors» (2020), Афганистан занимает второе место в мире (после Северной Кореи), где тяжелее всего быть христианином. Христиане подвергаются притеснениям и дискриминации. Их могут уволить с работы, лишить имущества, заключить в тюрьму, подвергнуть пыткам и даже убить. Известны случаи нападений, похищений и убийств христиан, являющихся сотрудниками иностранных организаций.

• ВВП на душу населения – $509 (2020); ниже, чем в Судане, Руанде и Таджикистане.

• Уровень безработицы – 23,9 % (2017).

• 54,5 % афганцев живет за чертой бедности (2016).

• Страна занимает 177-е место (из 184) в рейтинге ЮНЕСКО по уровню грамотности (2019). В 2021 г. ЦРУ оценило грамотность афганского населения в 55,5 % для мужчин и 29,8 % – для женщин[215]. Под грамотностью подразумевается умение с пониманием читать и писать короткие, простые предложения о своей повседневной жизни, а также способность осуществлять простые арифметические расчеты.

• Младенческая смертность составляет 16,5 % (для сравнения: в Германии этот показатель равен 0,5 %). Из тысячи младенцев в первый год жизни умирают 165. Каждый десятый ребенок не достигает пятилетнего возраста. Около 35 % новорожденных имеют недостаточный вес. По данным ЮНИСЕФ, с 2012 г. Афганистан – мировой лидер по уровню детской смертности по причине недоедания. Согласно оценкам Всемирной продовольственной программы (2021), около 93 % домохозяйств не имеют достаточного количества продуктов питания.

• 87 % родов происходят в домашних условиях. Материнская смертность составляет 1700 женщин на 100 тыс. населения.

• По сообщениям международной правозащитной организации «Amnesty International» (2015), только 2 % афганок имеют удостоверения личности. Соответственно, 98 % не имеют никаких документов, подтверждающих их гражданство и юридический статус.

• ЮНИСЕФ констатирует, что в 57 % бракосочетаний невеста младше 16 лет. 80 % браков являются вынужденными либо насильственными. Их устраивают, чтобы ликвидировать долговые обязательства, урегулировать спор или прекратить кровную вражду (2018).

• В Афганистане 117 государственных больниц, а также ряд частных и международных медицинских учреждений. Численность населения в 2021 г. составляет 39,8 млн человек (37-е место в мире по численности населения)[216]. Доступность больничных коек – 0,4 на тысячу человек.

• Согласно данным Американской миссии (2018), около 50 % афганцев страдают от психических расстройств. Примерно 6 млн человек лишены любой медицинской помощи.

• Исследование «The Asia Foundation» показало, что 80 % взрослых в Афганистане имеют ту или иную степень инвалидности (24,6 % – легкую, 40,4 % – среднюю и 13,9 % – тяжелую). Среди детей и подростков в возрасте от 2 до 17 лет насчитывается 17,3 % инвалидов (2019).

• Длина сети автомобильных дорог (с твердым покрытием и оформленных грунтовых) – 34 903 км (2017). На более чем 90 % территории страны отсутствует мобильная связь. При этом площадь Афганистана равна 647 500 км² (40-е место в мире по размеру занимаемой территории).

• Национальная авиакомпания Афганистана «Ariana Afghan Airlines» имеет в распоряжении пять самолетов (по данным на август 2019 г.).

• Афганистан занимает пятое место в рейтинге самых загрязненных стран мира по показателям индекса качества воздуха (AQI) – после Бангладеш, Пакистана, Индии и Монголии (2020).

• По сведениям Центральной статистической организации Афганистана (2021), численность оседлого сельского населения составляет 71,5 % населения страны, кочевого населения – 4,7 %, а городского населения – 23,8 %. Примерно 55 % городского населения (13 % всего населения) сконцентрировано в Кабуле и окрестностях.

• 38,6 % афганцев не имеют доступа к питьевой воде, 48,6 % – к канализации и санитарным удобствам.

• В стране ежедневно производится 150 млрд разовых доз героина. Также Афганистан является крупнейшим в мире производителем опиума.

• По информации ЦРУ, в Афганистане действуют 15 террористических организаций[217].

• Ожидаемая продолжительность жизни при рождении – 53,25 года (2021)[218]. Среди главных причин смерти – сердечно-сосудистые и онкологические заболевания, болезни легких и желудка, кишечные инфекции, война, ДТП, самоубийства, травмы, туберкулез, малярия, столбняк, грипп и пневмония, недоношенность, недоедание, беременность и роды (данные аналитического онлайн-ресурса «World Health Rankings»).

Библиография

Источники

Бабур. Бабур-наме. – М., 1993.

Файз Мухаммад. Книга упоминаний о мятеже (События гражданской войны в Афганистане, 1928–1929 гг.). – М., 1988.

Шараф ад-Дин Али Йазди. Зафар-наме. – Ташкент, 2008.

Автобиографии, мемуары и путевые заметки

Абдур-Рахман. Автобиография Абдурахман-хана, эмира Афганистана. – СПб., 1901.

Бернс А. Путешествие в Бухару в 1831, 1832 и 1833 годах: рассказ о плавании по Инду от моря до Лагора с подарками великобританского короля и отчет о путешествии из Индии в Кабул, Татарию и Персию, предпринятом по предписанию высшего правительства Индии в 1831, 1832 и 1833 годах лейтенантом Ост-Индской компанейской службы, Александром Борнсом, членом Королевского общества. – М., 1849.

Гареев М. А. Моя последняя война (Афганистан без советских войск). – М., 1996.

Громов Б. В. Ограниченный контингент. – М., 1994.

Корж Г. П. Афганское досье. – Харьков, 2002.

Костенко Л. Ф. Очерки Семиреченского края: (путевые письма). – СПб., 1872–1873.

Крючков В. А. Личное дело. – М., 1996.

Майоров А. М. Правда об Афганской войне. – М., 1996.

Рашид А. Талибан. Ислам, нефть и новая Большая игра в Центральной Азии. – М., 2003.

Рейснер Л. М. Афганистан. – М., 2021.

Симонич И. О. Воспоминания полномочного министра, 1832–1838 гг. – М., 1967.

Сейерстад О. Книготорговец из Кабула. – М., 2007.

Черчилль У. Индия. Судан. Южная Африка. Походы британской армии, 1897–1900. – М., 2004.

Научная и научно-популярная литература

Брачев В. С., Полынов С. М. СССР и Афганистан в период войны 1979–1989 гг.: экономическое и гуманитарное сотрудничество // «Вопросы истории». – № 3, 2019. – C. 18–30.

Мир Гулям Мухаммед Губар. Афганистан на пути истории. – М., 1987.

Кеннеди Х. Великие арабские завоевания. – М., 2010.

Кича М. В. Династии. Как устроена власть в современных арабских монархиях. – М., 2021.

Кича М. В. Мекка. Биография загадочного города. – М.: Бомбора, 2019.

Кича М. В. Стамбул. Перекресток эпох, религий и культур. – М., 2020.

Коргун В. Г. История Афганистана. XX век. – М., 2004.

Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л. и др. Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии. – М., 1999.

Нордберг Д. Подпольные девочки Кабула. История афганок, которые живут в мужском обличье. – М., 2016.

Сайкс П. История Афганистана. С древнейших времен до учреждения королевской монархии. – М., 2021.

Таннер С. Афганистан: История войн от Александра Македонского до падения «Талибана». – М., 2004.

Хоанг М. Чингисхан. – М., 2016.

Хопкирк П. Большая игра против России: Азиатский синдром. – М., 2004.

Художественная литература

Фрейзер Д. М. Флэшмен. – М., 2017.

Хоссейни Х. Бегущий за ветром. – М., 2017.

Публикации на иностранных языках

Abbott, J. Narrative of a Journey from Heraut to Khiva, Moscow, and St. Petersbourgh, during the Late Russian Invasion of Khiva. With some Account of the Court of Khiva and the Kingdom of Khaurism. Vol. I. – London, 1843.

Abbott, J. Narrative of a Journey from Heraut to Khiva, Moscow, and St. Petersbourgh, during the Late Russian Invasion of Khiva. With some Account of the Court of Khiva and the Kingdom of Khaurism. Vol. II. – London, 1843.

Abubakar Siddique. The Pashtun Question The Unresolved Key to the Future of Pakistan and Afghanistan. – London, 2014.

Ahmed Rashid. Taliban: Militant Islam, Oil and Fundamentalism in Central Asia. – New York, 2000.

Barfield, T. Afghanistan: A Cultural and Political History. – Princeton, 2012.

Bergen, P. Holy War, Inc.: Inside the Secret World of Bin Laden. – New York, 2001.

Bodansky, Y. Bin Laden: The Man Who Declared War on America. – New York, 2001.

Caughlin, C. Churchill’s First War. Young Winston at War with the Afghans. – New York, 2013.

Decoding the New Taliban: Insights from the Afghan Field / Ed. by Antonio Giustozzi. – New York, 2009.

Duprée, L. Afghanistan. – Princeton, 1973.

Lee, J. L. Afghanistan: A History from 1260 to the Present. – London, 2018.

MacDonald, D. Drugs in Afghanistan. Opium, Outlaws and Scorpion Tales. – London, 2007.

Manchanda, N. Imagining Afghanistan: The History and Politics of Imperial Knowledge. – Cambridge, 2020.

Mohammed Ali. Afghanistan. The National Awaking. – Lahore, 1958.

Mohammed Ali. Cultural History of Afghanistan. – Kabul, 1964.

Mohammed Hassan Kakar. Afghanistan: The Soviet Invasion and the Afghan Response, 1979–1982. – Berkeley, 1995.

Mohammad Yousaf, Adkin, M. The Bear Trap. – Havertown, 2001.

Molesworth, G. Afghanistan 1919 – An Account of Operations in the Third Afghan War. – New York, 1962.

Olesen, A. Islam and Politics in Afghanistan. – London, 1995.

Pennell, T. L. Among the Wild Tribes of the Afghan Frontier, a Record of Sixteen Years’ Close Intercourse with the Natives of the Indian Marches. – London, 1922.

Rajiv Chandrasekaran. Little America: The War Within the War for Afghanistan. – New York, 2012.

Rubin, B. R. Afghanistan from the Cold War through the War on Terror. – Oxford, 2013.

Sale, F. Journal of the Disasters in Afghanistan, 1841–1842. – London, 1843.

Shaista Wahab, Youngerman, B. A Brief History of Afghanistan. – New York, 2007.

Tamim Ansary. Games without Rules: The Often-Interrupted History of Afghanistan. – New York, 2014.

Wink, A. Al-Hind, the Making of the Indo-Islamic World: Early Medieval India and the Expansion of Islam 7th–11th Centuries. – Leiden, 2002.

Административная карта Афганистана

«Линия Дюранда»

В XX в. Афганистан менял флаги чаще, чем любая другая страна в мире. Их разнообразие символизирует афганскую политическую историю. Так, во второй половине XIX в. эмир Абдур-Рахман принял черный флаг – традиционное мусульманское военное знамя.

Эмир Хабибулла-хан добавил к флагу своего отца печать, являющуюся предшественником герба Афганистана в XXI в. На флаге впервые появился сноп пшеницы – символ Дурранийской монархии. Старый черный флаг Абдур-Рахмана продолжали использовать на военных базах и таможенных пунктах.

Реформатор Аманулла-хан провозгласил первый национальный флаг в 1919 г. в связи с обретением Афганистаном независимости от Великобритании. Мечеть на полотнище была окружена солнечными лучами в форме октаграммы по образцу османских стандартов.

На втором флаге, который использовался во время правления Амануллы, октограмма была убрана, а национальная эмблема Афганистана – увеличена и несколько изменена. Новый дизайн был связан с провозглашением Королевства Афганистан в 1926 г.

Вернувшись из европейского путешествия в 1928 г., Аманулла принял новый флаг – черно-красно-зеленый триколор, основанный на европейских и советских образцах. Черная вертикальная полоса символизировала прошлое (отсылка к предыдущим черным флагам); красная – борьбу за независимость и кровь, пролитую афганцами в Третьей англо-афганской войне; зеленая – надежду на благополучное будущее. Эти цвета стали традиционными для афганской геральдики. Сноп пшеницы по-прежнему обозначал монархию Дуррани, а солнце, восходящее над двумя снежными горами, – новое начало для королевства.

Флаг во время правления эмира Абдур-Рахмана (1880–1901)

Флаг во время правления эмира Хабибуллы (1901–1919)

Третий флаг во время правления короля Амануллы (1928–1929)

Первый флаг во время правления эмира Амануллы (1919–1926)

Второй флаг во время правления короля Амануллы (1926–1928)

Флаг во время правления Хабибуллы Калакани, известного как Бача-и Сакао (1929)

Первый флаг во время правления Мухаммеда Надир-шаха (1929–1930)

Даже краткий период правления Бача-и Сакао (Хабибуллы Калакани) проходил под особым флагом. Им был вертикальный триколор с красной, черной и белой полосами – цветами, используемыми монгольскими завоевателями в XIII в.

Мухаммед Надир-шах возродил триколор Амануллы, но заменил его последнюю прогрессивную эмблему более традиционным гербом. Позже монарх добавил на флаг дату, написанную арабскими цифрами () – 1348 год по лунному исламскому календарю, 1929 год по григорианскому календарю – год воцарения клана Мусахибан (клана Надир-шаха).

В 1973 г. была провозглашена Республика Афганистан, и президенту Мухаммеду Дауду понадобился новый флаг. С предыдущего флага убрали дату .

В 1974 г. флаг снова был изменен. Дауд сохранил оригинальные черный, красный и зеленый цвета, но их значение интерпретировалось по-другому. Черный цвет обозначал темное прошлое, красный – кровь, пролитую в борьбе за независимость, а зеленый – процветание сельского хозяйства. Королевский герб был заменен орлом, который символизировал легендарного первого царя ариев. Ступеньки, изображенные на груди орла, обозначали ступеньки, ведущие к минбару (кафедре в мечети, с которой имам читает проповеди). Пшеница олицетворяла уже не монархию Дуррани, но изобилие, а восходящее солнце над головой орла – рассвет афганской республики.

Второй флаг во время правления Мухаммеда Надир-шаха; также использовался его сыном Мухаммедом Захир-шахом (1931–1973)

Второй флаг Республики Афганистан при Мухаммеде Дауде (1974–1978)

Первый флаг Республики Афганистан при Мухаммеде Дауде (1973–1974)

При коммунистическом режиме флаг Афганистана менялся несколько раз. Сразу после Саурской революции (1978) из кантона была убрана печать. После октября 1978 г. – в период правления фракции «Хальк» – флаг приобрел обычный дизайн для коммунистических режимов. Теперь он представлял собой красное поле с желтой печатью на кантоне. Венок из пшеницы остался. Вверху были добавлены пятиконечная звезда и слово «Хальк» (перс. – народ) персидской вязью в центре. Флаг являлся также флагом фракции «Хальк» Народно-демократической партии Афганистана.

После свержения фракции «Хальк» фракцией «Парчам» флаг был снова изменен. Новое руководство вернулось к черно-красно-зеленому триколору, символизирующему прошлое, кровь, пролитую за независимость и ислам соответственно. На новой печати было изображено восходящее солнце (отсылка к историческому названию страны – «Хорасан» (перс. – откуда приходит солнце), а также ленты с национальным триколором, очертания зубчатого колеса (символ индустриализации), книга (символ науки, образования и просвещения) и красная звезда, обозначающая коммунизм. В центре герба находилось изображение ступенек, ведущих к минбару, и зеленое поле – символы мечети и ислама, отражавшие попытку нового режима умиротворить мусульман.

В 1987 г. изображения книги и звезды были исключены с афганского флага.

Первый флаг Демократической Республики Афганистан после Саурской революции (1978)

Второй флаг Демократической Республики Афганистан (1978–1980)

Третий флаг Демократической Республики Афганистан (1980–1987)

Флаг Республики Афганистан (1987–1992)

Первый флаг Исламского Государства Афганистан (1992)

Первый флаг Исламского Эмирата Афганистан (1996–1997)

В 1992–1996 гг. у Исламского Государства Афганистан было два флага. На первом были написаны арабским шрифтом шахада (араб. – нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его) и такбир (араб. – Аллах велик). Второй флаг после победы «Талибана»* использовался Северным альянсом.

В 1996–1997 гг. в талибском Исламском Эмирате Афганистан был белый флаг. С 1997 г. по 2001 г., когда правил «Талибан»*, в Афганистане был белый флаг с начертанной на нем шахадой.

Флаги Афганистана 2002–2021 гг. напоминают флаг 1931–1973 гг.

После падения Кабула и захвата власти талибами флагом Исламского Эмирата Афганистан снова стал флаг «Талибана»*.

Символика «Талибана»* не приводится, так как ее публикация запрещена законом Российской Федерации.

Второй флаг Исламского Эмирата Афганистан (1997–2001)

Второй флаг Переходного Исламского Государства Афганистан (2002–2004)

Флаг Исламской Республики Афганистан (2001–2002)

Первый флаг Исламского Государства Афганистан (2004–2013)

Первый флаг Переходного Исламского Государства Афганистан (2002)

Второй флаг Исламского Государства Афганистан, использовавшийся с 2013 г. до падения Кабула и захвата власти талибами 15 августа 2021 г.

Александр Бернс в бухарском наряде. Гравюра 1838 г.

Уильям Барнс Уоллен. Последний бой 44-го пехотного полка Ее Величества в Гандамаке 13 января 1842 года (1898).

На картине изображен последний эпизод избиения колонны Эльфинстона. Афганцы окружили 45 уцелевших британских солдат и 20 офицеров возле кишлака Гандамак – всего в 15 км от Джелалабада. У британцев было всего 20 винтовок и 40 патронов. Почти все они погибли в рукопашной схватке с афганцами. В плен попал только капитан Джеймс Саутер (уже в XXI в. британцы назовут в его честь военную базу под Кабулом – лагерь Саутер (Camp Souter). Спасся только один человек – хирург Уильям Брайдон.

Элизабет Батлер. Остатки армии. Джелалабад, 13 января 1842 года (1879).

Батлер изобразила раненого доктора Уильяма Брайдона, подъезжающего к Джелалабаду, – единственного члена колонны Эльфинстона, которая была уничтожена афганцами. Позже Брайдон написал в докладе: «Запасы были разграблены. Не было ни палаток, ни одеял. Температура упала ночью более чем на десять градусов ниже нуля. Женщины и дети замерзали насмерть, засыпая на голой земле. Туземцы безжалостно убивали оставшихся. Замерзшие трупы отмечали маршрут нашего похода».

Генерал-майор Винсент Эйр. Портрет Акбар-хана (1842)

Лейтенант Джеймс Раттрей. Воин-пуштун с кремневым ружьем-джезайлом (1848)

Лейтенант Джеймс Раттрей. Дост Мохаммед, правитель Кабула, и его юный сын (1848)

Лейтенант Джеймс Раттрей. Кочевники-гильзаи (1848)

Лейтенант Джеймс Раттрей. Мавзолей Ахмад-шаха Дуррани в Кандагаре (1848)

Лейтенант Джеймс Раттрей. У гробницы султана Махмуда Газневи (XI в.) в Газни (1848).

Лейтенант Джеймс Раттрей. Леди Кабула. В афганском гареме (1848)

Эмир Шир-Али с принцем Абдуллой Джаном и афганскими сардарами. Фото 1869 г.

Подписание Гандамакского мирного договора, май 1879.

Слева направо: британский офицер Дженкинс, британский дипломат Каваньяри, афганский эмир Якуб-хан, афганский главнокомандующий Дауд-шах, афганский премьер-министр Хабибулла-хан

Британский лев отбивается от афганских волков. Гравюра, посвященная осаде Шерпурского кантонмента – эпизоду Второй англо-афганской войны (декабрь 1879)

Василий Верещагин. Афганец (1867–1868)

Василий Верещагин. Афганец (1869–1870)

Василий Верещагин. Портрет бачи (то есть бача-бази) (1867–1868)

Афганский караван в Австралии, конец XIX в.

Абдур-Рахман – будущий «железный эмир», 1870-е гг.

Эмир Аманулла-хан, 1920-е гг.

Бача-и Сакао (Хабибулла Калакани), 1929 г.

Примечания

1

Звездочкой отмечены террористические организации, запрещенные в РФ.

2

См. приложение «Современный Афганистан в цифрах (статистика 2015–2021 гг.)».

3

Новруз (перс.  – новый день) – праздник прихода весны по астрономическому солнечному календарю у иранских и тюркских народов.

4

Согласно данным информационного онлайн-ресурса «The Fact File» (по состоянию на 26 июля 2021 г.).

5

Культура Гильменда в Западном Афганистане была культурой бронзового века III тыс. до н. э.

6

Здесь и далее: у правителей и глав государств указаны годы правления.

7

Мидийцы (мидяне) – древний народ иранского происхождения, который населял Мидию – историческую область, расположенную на северо-западе современного Ирана и юго-востоке Турции.

8

Сатрапия – провинция в империи Ахеменидов.

9

Бехистунская надпись – трехъязычный (древнеперсидский, эламский и аккадский) клинописный текст на скале Бехистун, расположенной в Иране между городами Керманшах и Хамадан.

10

Эмир, амир (араб. – повелитель) – монарх, принц и/или военачальник; также правитель эмирата – небольшого исламского государства или государственного образования.

11

Шахиншах ( – царь царей) – древний персидский монархический титул, который приблизительно соответствовал европейскому титулу императора.

12

Талант – единица массы и счетно-денежная единица, использовавшаяся в античные времена в Европе, Передней Азии и Северной Африке. Золотой персидский талант равнялся 25,2 кг, следовательно, племя каждый год выплачивало Дарию 4284 кг золота.

13

Диадохи – полководцы Александра Македонского, которые разделили его империю в ходе серии войн, длившихся с 323 г. по 301 г. до н. э.

14

Гимнасий – воспитательно-образовательное учреждение в Древней Греции.

15

Ашока был первым царем Индии, который осознал важность буддизма в укреплении своего государства и всячески способствовал распространению этой религии.

16

Эти надписи также называют эдиктами Ашоки.

17

Дхарма – одно из ключевых понятий индийской философии. В зависимости от контекста слово «дхарма» можно перевести как «праведность», «моральные устои» и т. д.

18

Буддизм Махаяны – одно из двух главных направлений буддизма.

19

Хунну – кочевой народ, населявший степи к северу от Китая. В IV в. нападения гуннов (потомков хунну) на Европу стали одной из причин Великого переселения народов.

20

По мнению афганского историка Абдулы Хая Хабиби (1910–1984), понятие «Пуштунистан» совпадает с понятием «Афганистан» в значении, употреблявшемся со Средних веков до начала XX в.

21

Бодхисаттва – буддистское понятие, обозначающее человека на высшей ступени пробуждения, который решил стать буддой для блага всех живых существ.

22

Согласно другим источникам, эфталиты пользовались «варварскими письменами», а также согдийской, бактрийской и иными видами письменности.

23

Омейяды – династия, правившая Арабским (Омейядским) халифатом в 661–750 гг.

24

Кабул-шахи – неисламские правящие династии Кабулистана: Зунбиль и Хиндушах.

25

Речь идет о Второй фитне (680–695) – периоде масштабных политических и военных столкновений, которые поразили Омейядский халифат после смерти халифа Муавии I.

26

Халиф (араб.  – наместник) – светский и духовный глава мусульман всего мира; правитель халифата (теократической мусульманской империи).

27

Слово «саффар» образовано от слова «суфр» (араб.  – медь).

28

Хариджиты – представители первой в истории ислама группировки, которая отделилась от основной части мусульман. Движение хариджитов возникло в 657 г.

29

Примечательно, что средневековые арабские купцы называли Бухару «Абу Хара» (араб. – отец дерьма). Причина – в устройстве местных туалетов. В Бухаре подземные воды расположены близко к поверхности земли, поэтому здесь насыпали искусственные холмы. На вершине такого холма проделывали отверстие, а под ним ставили большой глиняный сосуд. По заполнении сосуды меняли. В итоге на бухарских улицах всегда дурно пахло.

30

Визирь (перс.  – советник) – министр; великий визирь – главный министр.

31

Дар аль-ислам (араб. – земля ислама) – земли, которыми владеют мусульмане. Противопоставляется дар аль-куфр (араб.  – обитель неверия) – странам, где правят немусульмане (кафиры).

32

Гулям (араб.  – юноша, мальчик; раб, слуга) – лично несвободный воин.

33

Падишах (перс.  – верховный государь) – восточный монархический титул; его предшественником был древнеперсидский титул «шахиншах».

34

Мулла (араб.  – господин, повелитель) – исламский священнослужитель, знаток Корана и мусульманских обрядов.

35

По другой версии, Кутб-Минар построил Кутб ад-Дин Айбак – султан Дели и первый мусульманский правитель Индии.

36

Куфическое письмо – один из старейших стилей арабской каллиграфии, созданный в VIII в. после основания двух иракских городов – Басры и Эль-Куфы.

37

См. Кича М. В. Стамбул. Перекресток эпох, религий и культур. – М., 2020.

38

Перевод В. Брюсова.

39

Медресе (араб. – место, где изучают) – мусульманское учебное заведение, выполняющее функцию средней общеобразовательной школы и духовной семинарии.

40

Во время правления Бахлул-хана в Индию из Афганистана переселилось пуштунское племя Сур. Выходцы из него основали династию Суридов. Суридское государство просуществовало 16 лет (1539–1555).

41

Бабур называл моголами (могулами) степных кочевников.

42

Павлиний трон сделали в XVII в. для Шах-Джахана – падишаха империи Великих Моголов. В 1739 г. Надир-шах вывез артефакт в Персию, и после его смерти трон был разобран.

43

Кызылбаши – туркоманские племена, говорившие на азербайджанском языке.

44

Имам (араб. – стоящий впереди) – титул выдающихся богословов, а также духовное лицо, которое заведует мечетью.

45

Хазарейцы – ираноязычный народ смешанного (монгольского, тюркского, иранского) происхождения.

46

Колена Израилевы – племена потомков двенадцати сыновей Иакова, которые, согласно Священному Писанию, образовали еврейский народ.

47

Во многих преданиях именно Кайс Абд ар-Рашид провозглашается легендарным родоначальником пуштунов.

48

«Статьи Конфедерации и вечного союза» – первый конституционный документ США, принятый в 1777 г.

49

Сикхи – последователи сикхизма, монотеистической религии, которая возникла в XV в. в Пенджабе – на северо-западе Индийского субконтинента.

50

Первая битва при Панипате (1526) состоялась между Бабуром и султаном Дели Ибрахим-шахом Лоди, вторая (1556) – между Акбаром I Великим (падишахом империи Великих Моголов) и индийским самратом (императором) Хему.

51

Джума-мечеть (араб.  – пятничная мечеть) – соборная мечеть, где мусульмане молятся в священный день – пятницу (джуму).

52

Герои пуштунского эпоса.

53

Махтумкули жил в Иране.

54

Фаранги – европейцы.

55

Белуджи – иранский народ, населяющий Белуджистан.

56

Чайрамаки – ираноязычные племена, населяющие северо-запад Афганистана и северо-восток Ирана.

57

Мечеть называется так из-за голубых изразцов, покрывающих купол и стены.

58

Мулла Насреддин – афганская версия Ходжи Насреддина. Титул «ходжа» («хаджи») означает, что его носитель совершил паломничество (хадж) в Мекку и Медину.

59

Мавлави (араб.  – повелитель, владелец) – высший толкователь норм шариата.

60

Шариат (араб.  – правильный путь) – комплекс норм и предписаний, определяющих убеждения и нравственные ценности мусульман.

61

Фетва (араб.  – решение, заключение) – суждение или решение по какому-либо социально значимому вопросу, которое выносится признанным знатоком ислама.

62

Например, в 1492 г. завершилась Реконкиста. Христиане Пиренейского полуострова отвоевали свои земли, ранее захваченные мусульманами.

63

Наваб (набоб) – губернатор провинции Восточной Индии в империи Бабуридов.

64

Другое название – «калькуттская черная яма».

65

Языком российской аристократии был французский.

66

Это объясняется в частности тем, что европейские державы (в первую очередь – Великобритания) помогали Османам, чтобы Россия не получила доступ к проливам.

67

Каджары – иранская династия, правившая в 1795–1925 гг.

68

Так, в первой четверти XIX в. Великобритания и Персия заключили ряд договоров, в соответствии с которыми они фактически стали союзниками в борьбе против России.

69

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) – британский офицер, разведчик, путешественник и писатель по прозвищу «Лоуренс Аравийский».

70

То есть королевы Виктории.

71

Симла (Шимла) – город на севере Индии. В XIX в. был популярным курортом для колониальных администраторов, с 1863 г. являлся летней столицей Британской Индии.

72

Махараджа – индийский титул, аналогичный европейскому титулу императора.

73

По другим данным, только за бенгальским контингентом следовал обоз из 30 тыс. вьючных верблюдов с 38 тыс. прислуги. Также есть сведения, что армия вторжения насчитывала от 21 тыс. до 25 тыс. воинов.

74

«От Дана до Беэр-Шевы» – фраза из Танаха, которая обозначает населенные пункты Колен Израиля между Даном на севере и Беэр-Шевой на юге. Выражение «от Дана до Беэр-Шевы» употребляется в смысле «полностью», «целиком», «от “А” до “Я”».

75

Сардар (перс.  – глава, начальник) – титул вождя или правителя в Центральной Азии и на Ближнем Востоке. В Афганистане этот титул носят главы племен и влиятельные сановники; раньше сардарами также называли крупных феодалов.

76

Помимо британцев, там присутствовали индийцы (слуги и сипаи).

77

Вежливое обращение к европейкам в Индии. Мужчин называли «сагиб» («сахиб»).

78

Джезайл, джезайль (перс.  – ружье) – традиционное длинноствольное дульнозарядное ружье, которое было распространено в Афганистане.

79

Впоследствии лорд Элленборо говорил, что исправил историческую ошибку и защитил религиозные чувства афганских мусульман – коих наверняка оскорбляло присутствие в их стране артефакта из индуистского святилища.

80

Исламский социализм – политико-правовая теория, согласно которой ислам совместим с принципами социальной справедливости, свободы и равенства.

81

Улем (араб.  – знающий, ученый) – авторитетный мусульманский богослов.

82

Также его называют Вторым рейхом. Первым рейхом именуется Священная Римская империя германской нации (962–1806), Третьим – нацистская Германия (1933–1945).

83

Речь идет о Франко-прусской войне (1870–1871).

84

После подавления восстания сипаев Британская Ост-Индская компания была упразднена (1874). Установился Британский Радж – административная система, основанная на традиционной для Индии феодальной организации; однако верховным сюзереном индийских правителей являлся монарх Великобритании. В 1876 г. королева Виктория была провозглашена императрицей Индии. Должность генерал-губернатора заменили на должность вице-короля.

85

По другой версии он отрекся от престола и бежал в русские владения, где и умер.

86

Субалтерн-офицер – офицер в чине ниже капитанского.

87

Талиб уль-ильм (от араб.  – ищущий знания, студент) – мусульманин, который изучает ислам (в частности студент медресе либо теологического вуза/факультета или тот, кто стремится к степени так называемого «мусульманского ученого» – то есть богослова).

88

Лашкар (от перс.  – дивизия) – армия, воинский отряд либо иное вооруженное формирование.

89

Весной 1880 г. Мухаммед Аюб-хан был эмиром Афганистана после Муса-хана.

90

Гази (араб. ) – почетный титул мусульман, которые сражаются с «неверными».

91

Одним из прототипов доктора Ватсона считается Александр Фрэнсис Престон – полковой врач 66-го Беркширского полка, который был ранен в начале боя.

92

Существование Малалай сомнительно – о ней не рассказывают ни афганские, ни британские хроники. Первые упоминания о Малалай встречаются через 40 лет после битвы.

93

Это процент пенджабцев и пуштунов от общей численности населения Пакистана.

94

Хан – здесь: вождь племени.

95

Мирза (мурза) – один из аристократических титулов в Центральной Азии.

96

Чадра (перс.  – палатка) – просторная верхняя одежда мусульманок, полностью закрывающая фигуру. Другие названия: чадор, чадори, паранджа, бурка.

97

Чачван (перс.  – повязка для глаз) – прямоугольная густая сетка из конского волоса, закрывающая лицо женщины.

98

Рамадан (араб.  – палящий, сжигающий) – священный месяц в исламском календаре, в течение которого мусульмане должны держать обязательный пост и, в частности, воздерживаться от еды и питья в светлое время суток.

99

Современная афганская тазкира подтверждает личность, местожительство и гражданство – и, по сути, представляет собой ID-карту.

100

Слово «малик» (араб.  – царь) в арабских странах обозначает монарха – в частности титул малика в наши дни носят короли Иордании и Саудовской Аравии.

101

Мусахиб (перс.  – придворный) – главный советник, приближенный.

102

Сипахсалар (перс.  – командующий армией) – титул старших военачальников, а также общее генеральское офицерское звание; здесь – военный министр.

103

Умар ибн аль-Хаттаб (590–644) – один из ближайших сподвижников пророка Мухаммеда, второй правитель Праведного халифата.

104

Позже младотурки деградировали. В 1913 г. власть в Стамбуле захватил так называемый «триумвират» младотурецких лидеров, состоящий из Мехмеда Талаата-паши, Ахмеда Джемаля-паши и Исмаила Энвера-паши. Они втянули Османскую империю в Первую мировую войну, осуществили геноцид армян, а также начали геноцид ассирийцев и понтийских греков.

105

В Первой мировой войне Центральные державы (Германия, Австро-Венгрия и Османская империя) противостояли Антанте – союзу Великобритании, Франции и России.

106

Дурбар (перс.  – двор) – совет знати при монархе, аудиенция у правителя; также специальное помещение во дворце, предназначенное для приема вельмож и совещаний с ними.

107

Это событие вошло в историю как Амритсарская бойня.

108

Афганцы потеряли около тысячи человек погибшими в боях, а британцы и индийцы – 1751 человека (236 пали на поле боя, 615 были ранены, 566 умерли от холеры и 334 погибли от других заболеваний и несчастных случаев). Для сравнения – в Первой англо-афганской войне потери афганцев составили примерно 15 тыс. человек, а потери британцев – около 17 тыс. (включая гражданских лиц). Вторая англо-афганская война обернулась для британцев приблизительно 10 тыс. убитых и умерших от ран и болезней, а для афганцев – минимум пятью тысяч погибших в боях, общее количество жертв с афганской стороны неизвестно.

109

См. Кича М. В. Династии. Как устроена власть в современных арабских монархиях. – М., 2021.

110

9 июня 1926 г. Аманулла принял титул короля, ибо титул эмира казался ему морально устаревшим; но в афганских реалиях он именовался падишахом. Эмират Афганистан, соответственно, превратился в королевство.

111

Шальвар-камиз (урду  – брюки и рубаха) – традиционная одежда, состоящая из брюк-шароваров (шальвар) и длинной рубахи (камиз).

112

Шейх-уль-ислам (араб.  – старейшина ислама) – высшее должностное лицо по вопросам ислама в некоторых мусульманских государствах.

113

Точнее, в 1919 г. Махмуд-бек Тарзи, занявший ряд государственных должностей, передал «Siraj ul-Akhbar» новому редактору – Абдулу Хади Дави, и тот переименовал издание в «Aman-e Afghan».

114

Фарсиваны – персоязычные жители Афганистана (таджики, хазарейцы и др.).

115

Эти события известны как Афганский поход Красной армии (1929).

116

Лига Наций – международная организация, созданная по итогам Первой мировой войны на основании Версальского мирного договора; предтеча ООН. Действовала в 1920–1946 гг.

117

Сохранилось немало высказываний Гитлера на эту тему, в частности: «Народы ислама всегда будут нам ближе, чем, например, Франция».

118

Рустам – герой персидского эпоса.

119

Аргандаб – река в центральной части Афганистана, левый и самый крупный приток реки Гильменд.

120

Этот орган был смоделирован по образцу Управления долины Теннесси (англ. The Tennessee Valley Authority, сокращенно – TVA). Общепринятая русскоязычная аббревиатура для Управления долины Гильменд и Аргандаба отсутствует, поэтому в дальнейшем мы будем именовать ее «ХАВА» (по аналогии с НАТО (англ. NATO), СЕНТО (англ. CENTO) и пр.).

121

Эту статистику, в частности, приводит Шаиста Вахаб – афгано-американский исследователь, специалист по афганской истории и культуре, профессор Небрасского университета в Омахе – в книге «Краткая история Афганистана» (2007).

122

До 1989 г. он назывался Пули Дусти (Мост Дружбы).

123

См. Перечень объектов и работ, по которым выполнение обязательств СССР по оказанию технического содействия Афганистану завершено.

124

В то же время Коран гласит: «О Пророк! Скажи твоим женам, твоим дочерям и женщинам верующих мужчин, чтобы они опускали на себя свои покрывала» (Кор. 33:59). В оригинальном арабском тексте есть слово «джильбаб» (араб. ), который в русскоязычной версии обычно переводится как «покрывало». Джильбаб – это мусульманская женская одежда, укрывающая все тело, кроме кистей рук, стоп и лица. Данный отрывок часто называют «аятом о хиджабе», понимая под хиджабом (араб. – преграда, завеса) накидку, скрывающую тело и/или лицо, которую мусульманки надевают, выходя на улицу.

125

Официально она называлась Северо-Западной пограничной провинцией. Сейчас это пакистанская провинция Хайбер-Пахтунхва.

126

Нижняя палата – волеси джирга (пушту  – палата представителей афганского народа) избиралась полностью (ее часто называют «Домом народа»). В верхней палате – мешрано джирга (пушту  – палата старейшин) – треть депутатов назначалась падишахом, а две трети – избирались вилаятами (провинциями).

127

В русскоязычных источниках он называется «Макрорейян».

128

В частности игрокам запретили бить друг друга.

129

В частности Руми, Хафиза, Саади Ширази, Бедиля и др.

130

Корпус мира – независимое федеральное агентство США и гуманитарная организация, отправляющая добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи.

131

По другим данным, убитых было четверо.

132

За два года (1965–1967) число членов НДПА увеличилось с 30 до 35 человек.

133

Газета «Хальк» была закрыта правительством после шести выпусков (1966). Газета «Парчам» просуществовала около года (1968–1969).

134

Панджшерскую группу основали выходцы из Панджшера – провинции на северо-востоке Афганистана, населенной преимущественно таджиками.

135

Оно выросло из движения «Джаванан-е мусульман» («Мусульманская молодежь»), которое на заре 1960-х гг. основал Гулям Мохаммад Ниязи. В 1972–1973 гг. движение подверглось своеобразному ребрендингу и превратилось в «Джамиат-е уль-Исломий-е Афгхонистони» («Исламское общество Афганистана»), которое возглавил Бурхануддин Раббани.

136

Афганский политик Мохаммад Наджибулла (1923–1996) был участником переворота 1978 г. и в 1987–1992 гг. являлся президентом Афганистана.

137

Должность президента была упразднена.

138

Ее полное название звучало как «Да Афганистан де Гато де Сатало Адара».

139

Этот флаг также являлся флагом фракции «Хальк».

140

Басмала, бисмиллях (араб. ,  – во имя Аллаха) – исламский термин для обозначения фразы, с которой начинается все суры (главы) Корана, кроме девятой, – «бисмилляхи-р-рахмани-р-рахим» (араб.  – во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного). Басмалу произносят в молитве перед началом важного дела, с нее обычно начинают документы, составляемые мусульманами (договоры, законы, завещания и пр.).

141

Кяриз (перс. – подземный оросительный канал) – традиционная подземная гидротехническая система в Афганистане, Средней Азии и Азербайджане. Представляет собой подземный канал (глиняную горизонтальную штольню), который соединяет место потребления с водоносным слоем.

142

Шахид (от араб.  – свидетельствование) – мусульманин, сражавшийся во имя Аллаха и павший; в самом широком смысле – «мученик за веру». Также шахидами называют исламских террористов-смертников и других погибших и/или убитых боевиков.

143

Моджахед (от араб.  – защитник веры) – участник джихада (по-арабски произносится как «муджахид»). Термин появился в VII в. Моджахедами (муджахидами) называли себя все воины-мусульмане – от арабских захватчиков Средневековья до участников англо-афганских войн и басмачей. В наши дни моджахедами (муджахидами) именуются также террористы и вообще любые исламские боевики.

144

Эти данные приводены, в частности, в статье В. С. Брачева и С. М. Полынова «СССР и Афганистан в период войны 1979–1989 гг.: экономическое и гуманитарное сотрудничество» (журнал «Вопросы истории», № 3, 2019 г., с. 18–30).

145

Структурное подразделение КГБ, ответственное за внешнюю разведку.

146

Впрочем, летом 1978 г. Сафрончук убедил Амина заморозить земельную реформу.

147

Министерство государственной безопасности ГДР.

148

На дари и пушту Служба государственной информации называлась «Хедматэ эттэлаате доулати» (дари , пушту ).

149

Термином «ХАД» часто обозначают все службы госбезопасности ДРА, существовавшие в 1978–1992 гг.

150

По другой версии, Амин принял это решение под давлением советского агента КГБ в Кабуле. Также есть мнение, что приказ о штурме отдал Тараки.

151

После подавления восстания Исмаил-хан покинул страну, но потом вернулся и стал крупнейшим полевым командиром моджахедов на западе Афганистана.

152

По разным оценкам, количество погибших варьировалось от 800 до 25 тыс.

153

Орадур-сюр-Глан – французская коммуна, уничтоженная войсками СС вместе с жителями в 1944 г.

154

Аятолла (араб. – знамение Аллаха) – почетное звание шиитских богословов.

155

Поэтому среди военных за территорией Афганистана закрепилось легкомысленное на первый взгляд название – «за речкой».

156

Так, по соглашению от 5 июля 1983 г. в 1984–1985 гг. СССР на безвозмездной основе обязывался поставить ДРА 20 тыс. тонн семян пшеницы, 60 тыс. тонн семян сахарной свеклы, 2 тыс. тонн хлопчатника и 20 тыс. тонн фосфатных и сложных удобрений.

157

В скобках указан общий объем товаров, которые ДРА экспортировала в СССР (1979–1989). В 1987 г. доля газа в экспорте Афганистана составляла 57 %. СССР был главным покупателем афганского газа. На 1 февраля 1988 г. объем поставок равнялся 47 млрд м^3 на сумму 1,6 млрд руб., в том числе в 1987 г. – 1,7 млрд м^3 на сумму 141 млн рублей. Экспорт газа в СССР обеспечивал 40 % доходов госбюджета ДРА и являлся основным источником погашения советских кредитов, которые все равно не были выплачены полностью.

158

Это далеко не полный список мер помощи, оказанной СССР ДРА. См. подробнее: Брачев В. С., Полынов С. М. СССР и Афганистан в период войны 1979–1989 гг.: экономическое и гуманитарное сотрудничество // «Вопросы истории». – № 3, 2019. – C. 18–30.

159

См. там же.

160

По оценке ветерана и исследователя Афганской войны генерал-майора Александра Антоновича Ляховского (1946–2009), в 1979–1988 гг. потери ВС ДРА составили 26 595 человек – погибшими, 28 002 человека – пропавшими без вести, 28 541 человек – дезертирами. Численность ВС ДРА в разные годы колебалась от 25 тыс. человек до 141 500 человек.

161

Слово образовано от термина «шура».

162

Соглашения по урегулированию ситуации в Республике Афганистан (Женевские соглашения) – соглашения по урегулированию вооруженного конфликта в ДРА, подписанные 14 апреля 1988 г. в Женеве правительствами Пакистана и Афганистана при участии СССР и США в качестве гарантов.

163

Восстание вспыхнуло 26 апреля 1985 г. С одной стороны были советские и афганские солдаты, с другой – афганские моджахеды и части регулярной армии Пакистана. В итоге Бадабер штурмовали с применением артиллерии, большинство военнопленных погибло.

164

В мусульманском мире войну 1979–1989 гг. называют Афганским джихадом.

165

Такбир (араб.  – возвеличивание) – исламский термин для обозначения фразы «Аллаху акбар» (араб.  – Аллах велик).

166

Речь идет о ЗСУ-23-4 «Шилка». Ее пушки, в отличие от танковых орудий и орудий БМП, могли подниматься высоко и обстреливать моджахедов, засевших на склонах гор.

167

Олимпийские игры бойкотировали более 60 стран.

168

Организация Исламская конференция (ОИК) – самая крупная и наиболее влиятельная официальная правительственная мусульманская международная организация. В 2011 г. переименована в Организацию исламского сотрудничества (ОИС).

169

Так, в 1984 г. в СССР уехали 4000 старшеклассников и 2000 детей в возрасте от семи до десяти лет.

170

Хадж (араб.  – намерение, стремление) – обязательное для мусульман паломничество в Мекку и Медину.

171

Ее также называют «Альянсом восьми». В этот военно-политический союз входили партии: «Наср» («Победа»), «Хазбе Алла» («Партия Аллаха»), «Корпус стражей исламской революции Афганистана» («КСИРА»), «Объединенный фронт исламской революции» («ОФИР»), «Исламское движение Афганистана» («ИДА»), «Совет исламского согласия («СИС»), «Движение исламской революции» («ДИР») и «Организация борцов за ислам Афганистана» («ОБИ»).

172

Он же – «Союз 7» и «Альянс семи». В структуре «ИСМА» имелись высший совет, исполнительный совет и шесть комитетов (политический, военный, международный и др.). Все эти органы (кроме высшего совета, куда входили лидеры партий) не были укомплектованы и практически не функционировали.

173

В 1979 г. Юнус Халед откололся от группировки Хекматияра и основал собственную партию.

174

Эта партия – исключение из пуштунского большинства «ИСМА»: Раббани и его люди были таджиками.

175

Пир (перс.  – старец) – почетный титул суфийского лидера.

176

К тому же в Афганистане обращение «инженер» является просто уважительным и почетным, как в Индии – «доктор».

177

Сандинисты – члены «Сандинистского фронта национального освобождения», никарагуанской социалистической партии.

178

Сожжение посольства было реакцией на слухи о том, что американцы организовали теракт в Мекке. См. Кича М. В. Мекка. Биография загадочного города. – М.: Бомбора, 2019.

179

«Ковбой из Бруклина» (1938) – один из фильмов, в котором снялся Рейган.

180

«Гиппер» – прозвище, которое закрепилось за Рейганом после того, как он сыграл знаменитого футболиста Джорджа Гиппера в биографической киноленте «Ньют Рокни – настоящий американец» (1940).

181

Саудиты – правящая королевская династия Саудовской Аравии.

182

Дустум родился в семье узбека и туркменки, но называет себя узбеком.

183

По некоторым данным, 53-я дивизия насчитывала свыше 30 тыс. бойцов.

184

Этот план также известен как Пешаварские соглашения.

185

Война всех против всех (лат).

186

Полное название: «Джунбиш-е Милли уль-Исломий-е Афгхонистони» (дари  – национальное исламское движение Афганистана). Партия существует с марта 1992 г.

187

Мумин (араб. – верующий, правоверный) – истинный мусульманин.

188

Эн-Насирия – город в Ираке в 370 км к юго-востоку от Багдада.

189

В арабском языке слово «талибан» (араб. ) означает не «ученики», а «два ученика» (в двойственном числе).

190

Глаза подводят сурьмой многие жители Востока независимо от пола. Считается, что это повышает остроту зрения, защищает глаза от солнца и пыли, способствует росту пышных ресниц и уберегает детей от сглаза.

191

По другой версии, распространенной в русскоязычных источниках, талибы ворвались в здание миссии ООН.

192

Афганцы позаимствовали крикет у пакистанцев, в Пакистан его принесли англичане.

193

Другие значения слова: «принцип», «фундамент», «основание».

194

В России он более известен как «Академия».

195

Под «крестоносцами» бен Ладен понимал западных людей, в первую очередь – тех, кто участвовал в любом проекте на территории исламского мира (военных, инженеров, дипломатов и др.). Война с «крестоносцами» – прямая отсылка к эпохе Крестовых походов, первому крупному столкновению Востока (ислама) и Запада (христианства).

196

Тогда военный вертолет столкнулся со стоявшим на аэродроме самолетом; погибли восемь американских военнослужащих.

197

В российском прокате он известен как «Плутовство».

198

Талибы видели в статуях Будды идолов, запрещенных исламом. В феврале 2001 г. мулла Омар заявил: «Бог един, а эти статуи поставлены для поклонения, что ошибочно. Они должны быть разрушены, чтобы не быть объектом культа ни сейчас, ни в будущем». При этом в Афганистане уже давно не было буддистов, и статуям никто не поклонялся.

199

Мы бы назвали это фамилией, но у арабов нет фамилий; структура арабского имени состоит из нескольких элементов.

200

Раньше она называлась «Исламским движением Узбекистана»*; у ее истоков стоял ветеран Афганской войны, узбекский десантник Джумабой Ходжаев.

201

Знаменитый сорт «дамские пальчики» – одна из разновидностей Хусайне.

202

Ригведа (ок. 1700–1100 гг. до н. э.) – первый памятник индийской литературы на ведийском языке.

203

Конечно, есть и другие версии происхождения топонима «Кабул». Согласно одной из них, топоним образован от староперсидского слова «габол» («капля росы на лепестке розы»).

204

Она занимается удалением мин и превращает минные поля в сельхозугодья.

205

Далее – Шура.

206

Речь идет только о военных, не считая 71 тыс. подрядчиков и 40 тыс. сотрудников частных охранных фирм.

207

При Буше численность воинского контингента США в Афганистане выросла почти в шесть раз: с 5200 человек в 2002 г. до 30 100 человек в 2008 г.

208

Из его террористической организации потом выросло «Исламское государство»*.

209

Заявлялось, что талибы производят в деревне взрывчатку. Жителей эвакуировали; согласно официальным источникам, жертв среди гражданского населения не было.

210

Спецоперация по устранению бен Ладена называлась «Копье Нептуна».

211

В 2015 г. у «ИГ»* (до 2014 г. – «ИГИЛ»*) появился афгано-пакистанский «филиал» – террористическая группировка «Вилаят Хорасан»*.

212

Полное название: «Министерство призыва, ориентации, повеления благого и запрета предосудительного».

213

Это перечень объектов и работ, сданных и полностью проведенных Советским Союзом в Афганистане. Указанные даты – годы завершения того или иного обязательства СССР перед афганской стороной. Материал публикуется в оригинальной редакции. Сегодня перечень доступен на сайте международного информационного агентства «Фергана» (URL: https://www.fergananews.com/news.php?id=9462).

214

Из-за сложной ситуации в Афганистане сбор и обработка статистических данных затруднены. Автор не ручается за подлинность представленных здесь сведений и подчеркивает, что некоторые из них вызывают вопросы (например, каким образом удалось подсчитать численность афганского населения, если подавляющее большинство женщин не имеет документов). Однако альтернатив у нас немного: мы либо принимаем во внимание указанную статистику, либо исходим из того, что она вообще отсутствует.

215

ЦРУ реализует проект «Всемирная книга фактов» («The World Factbook») – регулярно обновляемый справочник-альманах по странам мира. Он «предоставляет базовую информацию об истории, людях, правительствах, экономике, энергетике, географии, окружающей среде, коммуникациях, транспорте, вооруженных силах, терроризме и транснациональных проблемах для 266 международных организаций», а также для правительства США. Сведения из «Всемирной книги фактов» публикуются в открытом доступе.

216

Это данные Фонда ООН в области народонаселения (ЮНФПА); ЦРУ приводит другую цифру – 37 466 414 человека.

217

ЦРУ включило в этот список ряд организаций, которые признаны террористическими в США, но не в России, – в частности Корпус стражей исламской революции (КСИР), элитное военно-политическое формирование, которое официально является частью ВВС Ирана.

218

Это статистика ЦРУ. По данным Всемирной организации здравоохранения, опубликованным в 2020 г., ожидаемая продолжительность жизни при рождении – 63,2 года.

Content

Мария Вячеславовна Кича
Афганистан: подлинная история страны-легенды

Введение

Глава 1 Будда в огне, Будда в шелках

Глава 2 Кровавый полумесяц

Глава 3 Веревка из песка

Глава 4 Между львом и медведем

Глава 5 Обитель покоренных

Глава 6 Чемодан без ручки

Глава 7 Железный эмир

Глава 8 Затишье перед бурей

Глава 9 Изменить неизменное

Глава 10 Призрак стабильности

Глава 11 Власть семьи

Глава 12 Жаркие дни «холодной войны»

Глава 13 «В нашей Бурухтании очень хорошо»

Глава 14 Конец династии

Глава 15 Игра без правил

Глава 16 Несвященная и ненародная

Глава 17 Марионетки и кукловоды

Глава 18 Ящик Пандоры

Глава 19 Архитектура хаоса

Глава 20 Страна победившего терроризма

Глава 21 Плоть от плоти

Глава 22 База

Глава 23 Глас народа

Глава 24 Сад среди камней

Глава 25 Восстановить несуществовавшее

Глава 26 Стоглавая гидра

Глава 27 Трясина

Глава 28 Хрустальные замки

Глава 29 Назад в будущее

Эпилог

Терминологический словарь

Географический вокабуляр

Перечень объектов и работ, по которым выполнение обязательств СССР по оказанию технического содействия Афганистану завершено

Хронология гражданской войны в Афганистане

Современный Афганистан в цифрах (статистика 2015–2021 ГГ.)

Библиография

Примечания