Карин Жибель

Каждый час ранит, последний убивает

Karine Giébel

TOUTES BLESSENT, LA DERNIÈRE TUE

Copyright © 2018, Éditions Belfond

Published by arrangement with Lester Literary Agency

Перевод с французского Валентины Чепиги

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

© В. П. Чепига, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Пролог

Тебя зовут Тама.

Ты живешь недалеко от Парижа в большом и красивом доме с четырьмя спальнями. Одна – для родителей, месье и мадам Шарандон, одна – для их двух дочерей и по одной – для каждого сына.

Тремя младшими детьми занимаешься ты. Еще на тебе уборка дома, стирка, глажка, поддержание порядка, стряпня. Если нужно, ты штопаешь одежду.

Утром ты встаешь в пять часов, чтобы приготовить завтрак для всей семьи. Потом начинаешь заниматься хозяйством, пока мадам Шарандон отдыхает или отправляется по магазинам.

Мадам Шарандон родилась в Марокко, как и ты. До замужества ее звали Сефана Хазнажи. Если ты правильно поняла, месье Шарандон работал в агропромышленном секторе на родине своей будущей супруги, там-то он с ней и познакомился. Они поженились и приехали жить во Францию с первой дочерью.

Сефана – красивое имя. Оно означает «жемчужина».

Тама – имя, которое она тебе выбрала, – уменьшительное от Тамазальт, что значит «верная». Сефана уверяла, что оно принесет тебе удачу в работе.

Когда ты задумываешься об этой удаче…

Обычно тебе можно идти спать в десять вечера, когда вся работа закончена. Иногда позже.

Тогда тебе дают тарелку с тем, что не захотели есть дети, и ты отправляешься ужинать к себе. То есть на матрас, тонкий и узкий, брошенный на пол в постирочной, с одеялом и старой подушкой. Ты спишь здесь, среди провизии, к которой тебе не разрешено притрагиваться, рядом со стиральной машиной. Отопления нет, но, к счастью, тут не очень холодно. Шкафом тебе служит картонная коробка, куда ты складываешь личные вещи; месье Шарандон разрешил тебе поставить на коробку маленькую лампу.

Тебе запрещено выходить из дому. Когда Сефана уезжает, то закрывает дверь на ключ.

Ты все равно боишься выходить на улицу. Здесь ты ничего не знаешь. Ничего и никого. За дверью все чужое, страшное, враждебное.

Как-то после полудня, пока Сефана спала, ты осмелилась сделать несколько шагов по саду. Целое приключение! Стояла хорошая погода, почти жаркая, и ты не смогла сдержаться. О, далеко бы ты не ушла, нет. Почувствовать, как солнце ласкает кожу, увидеть небо, послушать пение птиц – вот и все. Снова побывать на воздухе. Ничего особенного.

Но Сефана тебя увидела. Догнала, накричала и заперла в постирочной. Вечером, когда вернулся ее муж, он тебя избил. Так, что ты потеряла сознание. Пять дней тебе не давали еды. Даже объедков с тарелок детей.

Ты здесь уже год. Уже год не выходишь из этого дома.

Тебя зовут Тама. Твое настоящее имя тебе произносить запрещено. Но каждый вечер, прежде чем заснуть, ты несколько раз шепчешь это имя. Чтобы не забыть.

Тебя зовут Тама.

Тебе девять лет.

Всеобщая декларация прав человека 1948 года, статья 4:

Никто не должен содержаться в рабстве или в подневольном состоянии; рабство и работорговля запрещаются во всех их видах.

1

Было еще темно. По-прежнему холодно. Зимы здесь суровые. Безжалостные к людям и животным, леденящие скалы и души, замораживающие любую надежду.

Габриэль с чашкой обжигающего кофе в руках вышел на террасу. Гипотетический горизонт несмело вырисовывался в первых лучах восходящего солнца.

Дом стоял посреди продуваемой всеми ветрами пустыни. Ближайшие соседи жили в нескольких километрах. Но Габриэль сам выбрал это место для жизни, место, куда никто не хотел приезжать. Откуда все бежали. Суровый климат, одиночество, тишина или тревожные завывания агея[1] – все это его устраивало.

Казалось, эти места создали специально для него, для таких людей, как он. Для тех, кто хочет что-то забыть или чтобы забыли о них. Для тех, кто хочет облегчить душу, страдать в одиночестве.

Тихо умереть.

Габриэль медленно пил свой кофе. Ночь уже превратилась в смутное воспоминание, даже несмотря на то, что перед его глазами по-прежнему стояло несколько леденящих эпизодов из его кошмаров подобно все никак не расходящимся после бури облакам.

Он вернулся в дом, где было удивительно тепло, поставил чашку в мойку на кухне и взял ключи от машины. Надел шапку и кожаные перчатки и вышел из дому.

Лужи на дорогах замерзли, терпеливо поджидая очередную жертву. Машину, которая свалится в овраг, человека, которого можно убить. Помня об опасности, Габриэль двигался на небольшой скорости.

Когда он приехал во Флорак, уже рассвело. Но было по-прежнему почти так же холодно. Январь только-только начался, зима будет долгой и безжалостной.

Он сделал несколько покупок на неделю, зашел в табачную лавку и аптеку, а потом снова сел за руль. Дорога из Флорака петляла по бурым, забытым солнцем ущельям. Затем шла вниз в направлении Нима, но Габриэль свернул, чтобы проехать по старому мосту, который каким-то чудом не развалился из-за сильных разливов бежавшей под ним речки. Он миновал два старых заброшенных дома и далее продолжил путь по намного более узкой дороге, которая поднималась к перевалу, что находился в двадцати километрах оттуда.

Наконец появилось солнце. Оно осветило редкую подмерзшую траву, голые помертвелые каштаны, что топорщили ветви, как будто о чем-то предупреждали.

Направо пойдешь… Внедорожник терпеливо глотал виражи. Габриэль закурил и включил радио. Он вполуха рассеянно слушал новости.

Говорили о цифрах. Сколько бедных, сколько безработных. Ни то ни другое Габриэля никогда не касалось.

Говорили о страхе. О страхе людей, о страхе завтрашнего дня или о страхе, что чего-то будет не хватать. Габриэль не испытывал чувства страха. Он плевать хотел на завтрашний день, а все, чего ему могло не хватать, он уже купил.

Он уже давно ничего особо не чувствовал.

Проехав с четверть часа и не встретив ни одной живой души, Габриэль оказался на месте. Крошечная деревушка состояла из четырех домов неопределенного года постройки; он был их единственным владельцем. Жилым оставалось только одно здание. Габриэль сделал в нем ремонт, предоставив трем другим разрушаться от времени. Он припарковался у каменной лестницы и отнес покупки в дом.

Софокл, старый немецкий дог, лежал у камина. Пес приподнял голову, когда вошел его хозяин, едва заметно вильнул хвостом и снова глубоко уснул.

Габриэль, как всегда по утрам, просмотрел почту и выпил вторую чашку кофе. Немного рекламы, немного спама, ничего важного. Ему никто никогда не писал или почти никогда.

Он снова надел куртку, вышел на улицу и закурил еще одну сигарету. Небо было ярко-синим, солнце не грело, но ветер стал тише. Габриэль открыл ворота конюшни, которая находилась сразу напротив дома.

– Привет, девчонки! – бросил он, входя в конюшню.

Две кобылы ганноверской породы, серая Гайя и каштановая Майя. Лошади казались встревоженными. Габриэль подозвал их, и они подошли. Он погладил их по мордам, похлопал по бокам, шепнул пару успокаивающих слов.

И в этот момент он увидел ее. Женщину, лежавшую на соломе, в глубине конюшни. У Габриэля перехватило дыхание. Он немного помедлил и приблизился к неподвижному телу:

– Что вы тут делаете?

Никакой реакции. Может быть, она была мертва.

Мужчина остановился в нескольких шагах от незнакомки. Та лежала на боку, к нему спиной. Габриэль осторожно потрогал тело носком ботинка. По-прежнему никаких признаков жизни. Он присел на корточки, положил руку женщине на плечо. Неожиданно та повернулась, выставив перед собой оружие. В темных контурах Габриэль узнал автоматический пистолет.

– Назад!

Он выпрямился и застыл на месте, пока незнакомка вставала на ноги. Габриэль заметил, что женщине тяжело, и смог разглядеть темное пятно у нее на футболке, под курткой.

– Идем… к вам, – прошептала она.

На лице у нее не отражалось и следа страха. Взгляд был пустым.

Мужчина вышел из конюшни, за ним по пятам следовала незнакомка. Не торопясь, Габриэль поднялся по нескольким ступенькам, открыл дверь. Когда они очутились внутри, он повернулся и оказался с ней лицом к лицу. Прямо под дулом направленного на него оружия. Крупнокалиберной «беретты».

Софокл зарычал и направился к незваной гостье. Габриэль жестом его остановил.

– И что теперь? – спросил он.

Сейчас, при свете, он мог рассмотреть ее лицо. Рана и гематома на лбу, как будто она ударилась головой об стену. Очень молодая, вероятно, лет двадцати. Скорее симпатичная. Чистая смуглая кожа, темные, слегка вьющиеся волосы, спутанные, в соломе. По всей видимости, она спала в конюшне. Пользоваться огнестрельным оружием она не умела. Неловко держала пистолет. Что совершенно не умаляло опасности, скорее наоборот. К тому же пистолет был снят с предохранителя.

– Мне нужны продукты… В сумке!

Габриэль подошел к кухонному столу и нашел в ящике полиэтиленовый пакет. Положил в него две пачки печенья, фрукты и поставил на барную стойку, разделяющую кухню и гостиную. Свободной рукой незнакомка зажимала рану. Нехорошую рану, прямо под ребрами. Когда она отняла руку, та была вся в крови.

– Деньги! – бросила она. – Все, что есть.

Он вынул из внутреннего кармана куртки бумажник и вытащил две купюры по пятьдесят евро.

– И ваш телефон! И… ключи от… вашей… машины…

Габриэль отдал, ожидая новых инструкций. Говорить девушке становилось все труднее.

– На ко… лени! – приказала она.

Он беспрекословно покорился. Трясущейся рукой девушка схватила пакет, бросила туда деньги, телефон и ключи, не сводя глаз с Габриэля. Потом попятилась, держа его на мушке. Когда она уже открывала дверь, ноги у нее подкосились. Она сразу осела на пол, уронив пистолет и застонав от боли. Протянула за пистолетом руку, но тот уже поменял владельца. Габриэль целился ей в голову. Теперь приказывать будет он.

– Поднимайся!

Она встала на колени, а затем с нечеловеческим усилием выпрямилась:

– Отпустите меня!

– С моей машиной, телефоном и деньгами? – ответил он, оскалившись. – Может, тебе еще что-нибудь нужно?

Девушка ногой подтолкнула к нему полиэтиленовый пакет и умоляюще вытянула руки:

– Просто отпустите меня… Просто отпустите…

Едва она произнесла эти слова, как силы снова ее оставили. Девушка глухо стукнулась головой о пол. На этот раз она уже не шевелилась. Габриэль засунул пистолет за пояс и осторожно приблизился к ней. Нет, она не притворялась, она и правда потеряла сознание.

Он достал сигарету и спокойно закурил, наблюдая, как незнакомка умирает у его ног.

2

Я немного помню маму. Теперь ее лицо размыто, но я знаю, что она сияла, как солнце. Ее длинные темные волосы блестели, как шелк, а руки были мягкими, как и ее улыбка. Рядом с ней мне казалось, что все будет хорошо. Что ничто нас не может разлучить.

Я помню в основном ощущения – ласку, запах духов, нежные слова. И некоторые образы. Как мы смеялись, как танцевали, как обнимались. Я держала ее за руку, и мы бежали босиком по горячему песку. Я садилась к ней на колени, сворачивалась калачиком и засыпала.

Мама умерла, когда мне было пять с половиной. После похорон отец отвез меня к маминой сестре, тете Афак. Женщине с тяжелым взглядом и грубыми руками, которая почти никогда ничего не говорила. Она сказала мне, что я для нее лишний рот, что мне нужно стать для нее полезной. Следует уточнить, что у Афак было три сына и не было мужа. Так что я делала, что могла.

Я ждала, пока останусь одна, чтобы оплакивать маму. Чтобы вспоминать о ее уверенных руках, успокаивающем запахе, о песнях, которые она мне пела. Она снилась мне каждую ночь, как будто она умерла не по-настоящему. Как будто ее не отняла у меня лихорадка.

Когда мне исполнилось шесть лет, Афак отправила меня в школу. Я посещала ее три раза в неделю, что уже было большой удачей. Школа находилась далеко, до нее приходилось идти пешком целый час. Но я была счастлива, что хожу туда, что учусь стольким вещам. Что встречаю там девочек моего возраста.

После школы я переодевалась и шла в деревню за водой. Потом помогала тете готовить ужин. В дни, когда я не училась, я стирала, ухаживала за козочками и маленьким огородом, где тетя Афак выращивала овощи, которые затем продавала на рынке. Мы вполне сводили концы с концами, и в общем нам было не так уж и плохо.

Я прожила у тети два с половиной года, за это время отец женился на другой женщине и она родила ему двоих сыновей. Он редко заходил к нам в гости и каждый раз уезжал без меня. Я надеялась, что однажды он произнесет магические слова: «Собирайся, мы возвращаемся домой».

Когда мне исполнилось семь, в деревне появился один человек. Он ходил по домам и постучал и в нашу дверь. Он сказал тете, что знает в городе богатых людей, которые хотят нанять девчушку, чтобы та занималась домом и детьми. За это он пообещал тете Афак денег, а мне – велосипед, чтобы ездить в школу. Он уверял, что в городе мне будет хорошо, что я там заведу подружек и буду даже получать небольшую зарплату. Я не произнесла ни слова, потому что тетя мне это запретила, и она же ответила вместо меня. Она сказала этому месье, который был прекрасно одет, что я ей нужна и что его предложение ее не интересует. Когда он ушел, тетя Афак объяснила, что он все наврал и она отказала ему, желая меня защитить.

В детстве тетя была служанкой, но вспоминать об этом не любила. Несмотря на ее предостережения, мне стало немного грустно. Я подумала, что жить в городе и ездить на собственном велосипеде, наверное, чудесно.

День рождения, когда мне исполнилось восемь, выпал на воскресенье; рано утром пришел отец в сопровождении какой-то дамы. И я на мгновение подумала, что он ушел от своей новой жены Навель и предпочел ей другую.

Я ошибалась.

Эту женщину звали Межда, она была родом из той же деревни, что и мама, и когда-то была с ней немного знакома. Сейчас она жила во Франции, а в Марокко приехала на время отпуска.

Межда выглядела элегантной, улыбчивой и очень милой. Она принесла подарки для тети – еды, которой бы хватило кормить детей в течение месяца, – и даже подарила мне на день рождения чудесную куклу с фарфоровым личиком и в изящном платье. Кажется, я никогда еще не видела ничего более красивого, кроме, конечно, маминого лица. У куклы были большие карие глаза, рыжие косички и губы нежного бледно-розового цвета. На ней была широкополая шляпка и платье, как на принцессах из сказок.

Я скакала от восхищения. Взяла куклу, прижала к себе и подумала, что она останется со мной навсегда.

Мы пообедали, и мне позволили держать куклу на коленях, пока мы ели. Незабываемый момент, один из самых прекрасных в моей жизни.

После обеда я узнала от отца, что Межда предложила ему взять меня на попечение и забрать с собой во Францию, где меня ожидает лучшее будущее и представится больше возможностей. Он согласился. Моего мнения он, конечно, не спрашивал. В любом случае я бы и не поняла, если бы он это сделал.

В тот же вечер я попрощалась с тетей Афак и двоюродными братьями и уехала с отцом и Междой в машине, которую женщина взяла напрокат. В большой машине, которой были нипочем ухабистые дороги и которая стоила, наверное, столько денег, что отец никогда бы себе такую не купил. Я села на заднее сиденье и всю поездку думала о тете Афак, той было грустно, что я уезжаю от нее.

Мне же не было ни грустно, ни весело. Просто тревожно.

Я думала, что мы заедем в наш старый дом, но мы поехали прямо в аэропорт. Там я увидела, как Межда дает отцу денег. Кажется, восемьсот дирхемов[2]. Небольшое состояние.

Он взял меня за плечи, чтобы сказать несколько слов:

– Я не могу больше держать тебя у тети Афак, но у меня недостаточно денег, чтобы кормить своих сыновей и жену. Как же мне еще и тебя прокормить? Там, во Франции, ты пойдешь в школу, обучишься какому-нибудь ремеслу. Для тебя это – настоящая удача.

Затем он наказал мне хорошо себя вести, не позорить семью, а потом обнял. И сел в автобус, а я смотрела, как тот увез его прочь.

Межда взяла меня за руку, и мы зашли в здание аэропорта. Она была со мной очень добра, уверила в том, что я скоро смогу приехать проведать тетю и отца. Что открою для себя то, о чем мечтают все маленькие марокканцы. Что во Франции мне понравится.

Чувствовала я себя странно: мне было и радостно, и страшно.

Межда вручила мне паспорт, выписанный не на мое имя, объяснив, что у нее не было времени сделать мне мой собственный документ. Она попросила меня выучить наизусть фамилию, написанную на паспорте, я ее сейчас не помню. Если полицейские будут о чем-то спрашивать, я должна ответить, что я племянница Межды и что мы едем на каникулы во Францию. В общем, это было похоже на игру. Довольно волнительную игру.

Когда мы посреди ночи сели в самолет, я испытывала настоящий восторг! Я ведь никогда не ездила дальше своей деревни или деревни тети Афак… Во время полета Межда спала, а когда проснулась, то стала намного менее доброй.

* * *

В Париже мы сели в такси. Тогда Межда сказала, что мы едем к ее двоюродной сестре и ее мужу, Тьерри и Сефане Шарандон. Отныне я буду жить у них. У этих незнакомых мне людей. И я поняла, что за их доброту мне придется отплатить им своим трудом.

Мы проехали по Парижу, шел дождь. Я еще никогда не видела такого большого, красивого и богатого города. Еще никогда не видела столько машин разом. Мне казалось, что я на другой планете или в другом веке. Мне хотелось остановить машину, оглядеться вокруг, узнать что-то новое. Я задавала вопросы Межде, но та не отвечала. Она больше не улыбалась, разговаривала сухо, и я подумала, что, наверное, наше путешествие утомило ее.

Когда мы прибыли к моим новым «родителям», я вела себя очень застенчиво. Сефана, двоюродная сестра Межды, показала мне дом, уточнив, что мне запрещено его покидать. Что если меня увидят соседи, то вызовут полицейских, которые бросят меня в тюрьму, потому что у меня нет права находиться во Франции. Если кто-нибудь что-нибудь спросит, я должна солгать и сказать, что я племянница Сефаны.

В общем, для всех я была племянницей. И больше никем.

Межда очень быстро уехала, забрав с собой куклу, которую подарила, когда мы обедали у тети Афак. Тогда у меня появилось нехорошее предчувствие. Я поняла, что в этом месте мне жить не понравится.

Мне было холодно, страшно, я обижалась на папу за то, что он меня бросил. Что продал ради того, чтобы прокормить своих сыновей.

Я молча слушала Сефану, которая говорила, что я должна работать, чтобы вернуть деньги, которые она одолжила моему отцу. Что теперь за домом и за детьми буду смотреть я. Что я буду заниматься всем. Она объяснила мне, что у нее две дочери и сын, и я видела, что она беременна. Она уточнила, что я не имею права разговаривать без разрешения. Что я должна молчать и не подслушивать под дверьми. Что если я что-нибудь испорчу, то заплачу́. Ничего этого я не знала.

Но позже поняла.

Потом Сефана спросила, как меня зовут. Она немного подумала и заявила, что теперь меня будут звать Тама.

Сегодня исполнился год и одна неделя, как я здесь. На кухне висит календарь.

Я смотрю на него каждый день.

Каждый день считаю дни.

Каждый день надеюсь, что именно сегодняшний станет последним. Что я наконец буду свободной. Что отец наконец приедет за мной.

Утром я пропылесосила весь дом. Потом перегладила белье.

Сегодня пятница, а по пятницам я глажу в течение четырех часов. Сефана говорит, что я медлительная, ленивая, что мне повезло, что она терпит меня и держит у себя в доме.

«Повезло», как подумаю…

Я ничего ей не отвечаю. Так лучше, если не хочешь проблем. Она высокая, красивая, от нее всегда вкусно пахнет. Надо сказать, что в ванной она проводит не один час. Там, куда мне разрешено заходить, только чтобы убраться.

Я моюсь в кухне, утром, когда все спят. У меня есть собственное полотенце, которое я должна стирать отдельно от остального белья, собственное мыло, которое никто не трогает, и шампунь, от которого у меня путаются волосы. У меня есть одна пара сменного белья, только одна. Сефана хочет, чтобы я всегда была чистой. Она часто проверяет, чистые ли у меня руки, перед тем как я начинаю готовить еду, и если они не в идеальном состоянии, то она трет их щеткой, от которой у меня появляются ссадины.

Думаю, она меня не любит. Боюсь, что она никогда меня не полюбит.

Но я не теряю надежды.

Я стараюсь ей понравиться.

Я приношу ей горячий чай в спальню или в гостиную. Я готовлю для нее ее любимые пирожные, я душу духами ее подушки и белье. В ее шкафах много чудесной одежды. Вещей, которые, наверное, очень дорого стоят.

Намного дороже, чем стоила я, скажет она однажды.

Во второй половине дня, когда я убирала комнату девочек, я нашла в корзине для мусора старую куклу. У нее не было руки и волос, платье все в пятнах. Но у нее милая улыбка и огромные голубые глаза.

Я вытащила ее и спрятала у себя в картонной коробке. Вечером я смогу посмотреть на нее, может быть, поговорить с ней. Знаю, что она ничего не ответит, но все лучше, чем вести беседу с самой собой.

Наверное, это старая кукла Фадилы. Старшей из девочек, ей тринадцать лет. Она никогда со мной не разговаривает, только может что-то приказать. Несмотря на ее возраст, каждое утро я должна помогать ей одеваться. Должна расчесывать ей волосы и зашнуровывать обувь, чтобы она не наклонялась. Мне она кажется высокомерной. Надменной, как сказала бы тетя Афак.

Фадила означает «добродетель». Имя это ей совсем не подходит!

У нее у единственной наше имя. У остальных трех детей имена странные. Есть Адина, вторая дочь, которой исполнилось девять. И потом два мальчика, Эмильен, ему пять, и Вадим, тому шесть месяцев. Его комната – прямо за стенкой помещения для стирки. Сефана купила мне радионяню, чтобы я могла проснуться, как только малышу что-нибудь потребуется. Ночью, если он плачет, всегда встаю именно я. Я научилась менять памперсы, кормить из бутылочки, готовить еду. Выбора у меня, в общем-то, и не было, но заниматься этим для меня не в тягость. Малыш все время улыбается, иногда смеется. Лучшие моменты, которые выпадают в течение дня, я провожу именно с ним. Вероятно, потому, что я ему по душе.

Потому что он еще не понял, что я – никто и ничто.

3

Габриэль сел за руль своего внедорожника и выехал на ближайшую дорогу. Он решил направиться в сторону перевала. Быть может, незнакомка прибыла сюда на машине; если это так, нужно поскорее избавиться от ее автомобиля. Внедорожник преодолел перевал и покатился вниз. Через три минуты Габриэль его увидел. Сразу за поворотом – заглохшая за деревом «ауди». Спортивная модель с помятым бампером. Незнакомка, вероятно, забыла пристегнуться, отсюда и глубокие ссадины у нее на лбу.

Габриэль довез машину на тросе до дома и затолкал в самую глубину старого гаража. Он все внимательно осмотрел и нашел в салоне флешку, которую положил в карман, пустую пачку «Кэмела» и три зажигалки. Ничего особенного. Он запомнил номера машины и закрыл ворота гаража.

Теперь в округе не осталось ни одного следа девушки.

* * *

Габриэль закурил. Начинался вечер, ночь обещала быть ледяной. Голодные хищники скоро выйдут из своих нор. Охотиться, выслеживать добычу. Находить и разрывать зубами. Иногда еще живую. Таковы правила игры.

Побеждает сильнейший.

Габриэль затушил окурок в старой пепельнице и пошел обратно в дом. Просмотрел флешку на компьютере. Одна музыка. Дурная музыка.

Он отправил мейл, надеясь, что его знакомая по номеру сможет определить владельца машины.

Потом он осмотрел карманы куртки девушки. Мужской куртки, слишком большой для нее. Карманы были пусты. Ни зацепки, никакого начала истории. Ему хотелось бы узнать, как ее зовут, чем она живет. Что-нибудь, что позволило бы ему сказать несколько прощальных слов, когда он будет ее хоронить. Он отправился в комнату, включил свет, осторожно приблизился к кровати.

Лицо незнакомки покрылось потом, под закрытыми веками двигались глазные яблоки. Габриэль положил руку ей на лоб, тот горел. Состояние девушки ухудшалось, рана была тяжелой. Ей бы к хирургу, в операционную. То, чего он не мог ей предложить.

Лучше бы она появилась в каком-нибудь другом доме.

Габриэль придвинул к кровати кресло, сел. Он долго наблюдал, как девушка борется за свою жизнь.

Но скоро она умрет.

Нужно, чтобы она умерла.

Если она выживет, Габриэль сделает то, что следует. Когда и как, этого он еще не решил. Но время у него было. Время, которое уже ничего не значило. Которое служило только для того, чтобы увериться, что боль и воспоминания длятся вечно.

А ведь они могут и исчезнуть.

Незнакомка была красива. Ее смуглая кожа сияла, когда девушку сотрясала лихорадка. Габриэль отбросил простыню. Незнакомка вздрогнула, со всех сторон ее обступил холод. На борьбу с ним она потратила последние силы и, вероятно, скоро отправится в мир иной.

У нее были длинные стройные ноги, изящные щиколотки. На внутренней стороне бедра – многочисленные синяки. Габриэль не сомневался в том, что стало им причиной. Дело рук мужчины.

На ее теле виднелись следы и других пыток, более ранних. Шрамы по всему телу. Следы побоев, ожогов, плохо зажившие раны.

Ее кожа рассказывала об ужасах, которые проступали на ней рельефом.

Он на несколько минут ушел, затем вернулся с маленьким полотенцем и тазиком с холодной водой. Осторожно умыл девушку ледяной водой. Незнакомка стала стучать зубами, дрожать, как осиновый лист.

Габриэль снял с нее футболку, провел мокрым полотенцем по всему телу.

– Нет… – прошептала она, – нет…

Он снова закрыл простынкой и одеялом ее замерзшее тело. Страдающее и уязвимое.

Агонизирующее.

Габриэль видел не одну агонию. И никогда не отворачивался.

Никогда.

Он пристегнул ее наручниками за запястье к перекладине кровати и вышел из комнаты.

4

Полночь. Сефана и Тьерри наконец легли спать. Но Тама не спит, несмотря на то что проработала пятнадцать часов. Она думает о своей родине, о своем отце, Азхаре.

Отец выкинул ее из своей жизни, как выбрасывают мусор на помойку. Более того, он заработал на ней денег – за всю работу, что она тут делает уже год. И сколько еще это продлится?

Две ночи назад ей приснился ужасный кошмар, в котором Азхар разрезал ее на куски, чтобы скормить своим сыновьям. Тама сердится на себя за то, что так плохо думает об отце, но ничего не может с этим поделать.

Она устала, так устала. Но уснуть не получается. Ночью в голову лезут тысячи мыслей, налетают со всех сторон, как туча ос, и ей не удается отмахнуться от них, прогнать прочь.

Она думает, что раз она оказалась здесь, значит она сделала что-то плохое, допустила ужасный промах. Что была недостаточно хорошей, или недостаточно красивой, или недостаточно сильной. А может быть, все вместе. Что Азхар не гордился ею. Она повторяет себе, что, так или иначе, она заслужила это наказание.

Тетя Афак часто ей повторяла, что в жизни каждый имеет только то, что заслуживает.

Тама поднимается, приоткрывает дверь и, задержав дыхание, прислушивается. Ни света, ни звука. Тогда она тихо закрывает дверь, садится на кровать и зажигает свою маленькую лампу. Потом вынимает из коробки Батуль и сажает ее на край матраса. Батуль – это имя, которое она дала своей кукле. Потому что в школе так звали ее лучшую подругу.

– Тебя тоже выбросили на помойку, – шепчет она. – Но я тебя спасла…

Батуль смотрит на нее полным мудрости взглядом. Тама пытается расчесать ей волосы, чтобы та стала посимпатичнее. Несмотря на то что волос у нее осталось не так уж и много.

– Знаешь, однажды отец приедет за мной. Когда я буду достаточно наказана. Но не волнуйся, я тебя здесь не брошу. Ты поедешь со мной! Увидишь, моя страна – красивая. Там солнца больше, чем здесь…

Она берет куклу на руки и гасит свет.

Кошмары не так страшны, если разделить их на двоих.

* * *

– Подойди, – приказывает Сефана.

Я кладу тряпку, которой протираю пыль, и приближаюсь к ней. Она силой усаживает меня и берет ножницы. Я все поняла, поэтому закрываю глаза и сжимаю кулаки. Коса у меня спускается до талии. Сефана отрезает ее под корень.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь.

– Вот, так-то лучше! – удовлетворенно восклицает Сефана. – Можешь идти дальше работать. И подмети тут!

Я беру швабру из постирочной и собираю с пола собственные волосы. Адина наблюдает за мной и презрительно улыбается. Мы практически одного возраста, но она выше меня. Вероятно, потому, что ест столько, сколько хочет.

Утром я слышала, как эта язвочка сказала матери, что я симпатичнее, чем она. Что у меня более красивые волосы, что они более блестящие и длинные, чем у нее. Она даже поплакала и потопала ножкой.

Впервые в жизни я испытала новое странное чувство. Сильнее ярости. Желание изуродовать Адину ножницами. Порезать ей щеки, а может, и глаза выколоть…

Позже я узнаю, что это чувство называется ненавистью.

5

Темнота медленно уступала место еще несмелому свету. Все более яркому. Сегодня небо тоже будет безоблачным. А воздух холодным.

Габриэль открыл глаза. Первый взгляд – на незнакомку. Она все еще дышала, ночь не забрала ее с собой.

Он поднялся с кресла, потянулся, вышел из комнаты. В столовой при виде обожаемого хозяина завилял хвостом Софокол. Габриэль погладил его несколько раз и выпустил на улицу. Пошевелил угли в камине и сделал чаю.

Выпил две чашки, наблюдая, как над Севеннами всходит солнце. Ему никогда не надоест этот особенный момент. Этот пейзаж, чья красота очаровывала его каждый день. Здесь можно было позабыть об уродстве мира, о трусости людей. Или их жестокости. Забыть о гнусности, об убогости, о том, чего уже не вернуть.

Здесь Габриэль мог забыть о том, кем он являлся. На мгновение, на несколько секунд, но и на это он когда-то не надеялся. Совсем не надеялся…

Софокл медленно поднялся по ступенькам и улегся рядом с Габриэлем. Его хозяин посмотрел на него и улыбнулся. В глазах этого пса было столько любви. Столько мудрости. Столько понимания и прощения.

Софоклу только что исполнилось одиннадцать лет. Ему повезло – он застал Лану.

Габриэль не хотел думать о дне, когда Софокла не станет. О дне, когда это ничем не обоснованное восхищение и эта безграничная любовь уйдут в небытие.

Но ведь смерть была частью жизни. Особенно жизни Габриэля. Смерть была его тенью, его двойником. Она ходила за ним по пятам, сопровождала каждое его движение.

Смерть была его роком.

Его проклятьем.

6

– А я скоро пойду в школу?

Тама наконец осмеливается задать этот вопрос, который вот уже несколько недель постоянно крутится у нее в голове. Сефана ошарашенно смотрит на нее, как будто ей только что сообщили, что пришельцы захватили Париж. Потом снова сосредотачивается на своем маникюре, не считая даже нужным отвечать.

– Так скоро? – повторяет Тама.

– Ты слишком тупая! – вздыхает Сефана. – Ты им в школе не нужна. Иди лучше работай.

Тама возвращается в кухню. Вечером Шарандоны ждут гостей. Важных гостей. Так что нужно готовить на десятерых.

До их прихода Сефана закроет Таму в постирочной, чтобы девочку никто не увидел. Она сама будет подавать блюда на стол и гордо расхаживать между гостями, бахвалясь, что приготовила все сама. Ей наговорят комплиментов, скажут, какая она великолепная хозяйка.

Тама берет средство для мытья посуды и поднимает крышку кокотницы. Она поливает фрикасе ягненка чистящим средством, тщательно перемешивает и сразу же возвращает крышку на место. Затем она готовит закуску – великолепный салат, в который добавляет секретный ингредиент.

Целую баночку перца.

* * *

Из постирочной я слышу, как гости расходятся.

Из своей каморки я слышу все или почти все. Все, что происходит в кухне и в столовой. Так что я знаю, что месье Шарандону пришлось заказывать пиццу, после того как они попробовали мой салат и мое фрикасе!

Да, кстати, мне жаль, что ягненок умер просто так. Что он закончит жизнь в мусорном ведре. Но что такое желудки Шарандонов, если не мусорные ведра?

Это бедное животное в общем похоже на меня. Я тоже родилась просто так. Чтобы закончить жизнь в мусорном ведре.

Зажигается свет, и дверь моей клетки открывается. Я думала, это Сефана, но на пороге стоит ее муж.

– Иди сюда!

Я знаю, что меня накажут. Наверное, заставят спать в гараже. Ничего, переживу.

Он хватает меня за руку и тащит в кухню. Сефана смотрит на происходящее, у нее на лице застыла ярость.

– Ты что натворила? – кидает мне Шарандон. – Сегодня у нас были мой директор и коллеги с работы! Что они обо мне подумают?

Что ты полный дурак, Тьерри Шарандон! – первое, что приходит мне в голову. Но я проглатываю слова и стираю с губ улыбку.

– Эта дрянь специально так сделала, – говорит Сефана. – Чтобы нас на посмешище перед друзьями выставить!

Шарандон с силой встряхивает меня, как будто собирается оторвать руку.

– Я отобью у тебя желание смеяться надо мной! – орет он.

Мне страшно, но я ни о чем не жалею. Он хватает меня за волосы и тащит к плите. Зажигает самую большую конфорку, ждет, пока та нагреется. Потом берет мою правую ладонь и прижимает ее к конфорке.

Ужасная, чудовищная боль. Ее не описать словами.

К горлу подкатывает тошнота, крутит живот, дыхание прерывается. Я пытаюсь высвободиться, ору от боли. Но вырваться из рук мучителя невозможно. Я кручусь во все стороны, задыхаюсь от собственного крика.

Наконец Шарандон отпускает меня и толкает к столу. Усаживает на стул, не дает встать, удерживая за плечи. Мои страдания невыносимы, кожа на ладони полопалась.

– Мне кажется, она голодна! – говорит он жене.

Пока Шарандон удерживает меня на месте, Сефана заставляет меня проглотить десяток столовых ложек фрикасе.

Я задыхаюсь. Плачу. Умираю.

Чтобы меня не стошнило, Шарандон закрывает мне рот своей грязной рукой.

– Все ясно, сучка? – изрыгает он. – Еще раз сделаешь, в огонь мордой ткну!

Он него несет вином, глаза налились кровью.

– Проси прощения! – добивает меня Сефана. – Сейчас же!

Шарандон убирает руку, я дрожу всем телом.

– Давай, проси прощения! – повторяет Сефана.

– Простите! Простите! Простите…

7

Мама садилась рядом со мной, брала меня за руку и просила закрыть глаза. И ее обволакивающий голос нежно баюкал меня, унося в страну сновидений.

Ох, дожди, дожди, дожди,

Деточки крестьянские,

Ох, папаша Бузекри,

Хлеба испеки… И пораньше испеки

Моих деток накорми.

Тогда меня еще не звали Тамой.

Я ничего не знала о жизни.

Я рисую папу,

Я рисую маму

Разными мелками,

Разными мелками.

Я рисую знамя

Высоко на скалах,

Я художник, ах-ах,

Я художник, ах.

Тогда я засыпала с улыбкой.

Наверное, потому, что ничего не знала о жизни.

8

Вторая ночь около нее.

Около этой девушки, которая боролась за собственную жизнь. Иногда она на несколько секунд открывала глаза, и ее полный ужаса взгляд встречался с его взглядом. Потом ее веки опускались, и она снова погружалась в забытье.

Иногда вскрикивала. Иногда стонала. Иногда произносила несколько слов, которые было не разобрать.

Она бредила.

Габриэль мог часами оставаться в комнате и наблюдать за ней, но ничего не делал для того, чтобы ей помочь. Потому что не забывал, что эта девушка должна умереть.

Он, кстати, уже начал рыть ей могилу – чуть выше по склону, в лесу. Идеальное место на ближайшие века.

Он мог бы приблизить ее конец, задушить ее подушкой или сдавить тонкую шею.

Она была легкой добычей.

Но желания укоротить их встречу у него не было. И пока девушка сражалась со смертью, Габриэль пытался представить ад, через который она прошла, чтобы очутиться здесь. Он ничего о ней не знал. И в конце концов, это было, вероятно, и к лучшему.

9

Тама уже месяц оборачивает вокруг правой руки чистое полотенце и закрепляет английской булавкой. Ожог никак не заживает. Надо сказать, что ей не дают никаких лекарств. Никаких мазей.

Никакого облегчения.

Только немного холодной воды и старое полотенце.

Каждый вечер она снимает эту непритязательную повязку и осматривает обожженную до кости ладонь. Боль уже не такая сильная, как в начале, но она еще не прошла. Постоянная ноющая боль.

С того дня Тама держится подальше от греха. Она уже не осмеливается задавать какие-либо вопросы или снова испортить ужин. Девочке не хочется, чтобы ей изувечили и вторую руку.

Когда она подает ужин, Шарандон смотрит на нее с улыбочкой. И Тама опускает голову.

Она поняла, что этот мужчина и его жена имеют над ней полную власть. Власть над жизнью и смертью. Тама поняла, что принадлежит им. Что они могут ее убить и бросить тело в какую-нибудь реку. Что будет дальше?

Тама вспоминает, как однажды возвращалась из деревни и шла по обочине дороги с тетей Афак. И увидела на асфальте раздавленную машиной зверушку. Тама помнит, что спросила у тети, останется ли зверушка так и лежать и разлагаться под солнцем, или кто-нибудь ее похоронит.

Тама чувствует себя, как то несчастное животное. Если Шарандоны ее убьют, тело ее будет медленно разлагаться в какой-нибудь канаве и никто не удосужится предать его земле.

Да и кому она будет нужна? Отцу, конечно. Тете Афак, скорее всего.

Тама цепляется за эту мысль, как за ветку дерева, тонкую ветку, но которая все же удержит ее от падения в пропасть.

* * *

Примерно раз в месяц, в какой-нибудь будничный вечер, папа идет звонить Шарандонам из телефона-автомата. Сефана рассказывает ему, что я подрастаю, что со здоровьем все благополучно. Говорит, что в школе у меня дела не очень, что я не слишком способная, но что все будет хорошо. Потом она включает громкую связь и передает трубку мне. Конечно, она внимательно слушает все, что я рассказываю отцу. И лучше мне не жаловаться.

Как-то я осмелилась спросить, когда он за мной приедет, потому что мне так хотелось вернуться на родину. Я ему призналась, что во Франции мне не слишком нравится. Тогда отец пришел в настоящую ярость. Он сказал, что мне выпала невероятная удача, что я просто неблагодарная девчонка, и напомнил, что в деревне все живут в полной нищете. Сказал, что Сефана – истинная благодетельница, что нашей семье сильно повезло, ведь она приютила меня у себя дома и отказывает себе в чем-то, когда каждый месяц высылает ему десять евро на то, чтобы он мог растить сыновей.

Конечно, папа не знает, что месье Шарандон хвастается тем, что зарабатывает десять тысяч евро в месяц и что десять евро – это для него сущий пустяк.

Я извинилась перед отцом, и когда он повесил трубку, Сефана дала мне пощечину. Она сказала, что, если я еще раз так сделаю, они вообще запретят мне с ним разговаривать.

10

В среду днем идет дождь. Осенний дождь, от которого жизнь становится еще грустнее.

Сефана повезла Вадима к педиатру. Она закрыла Таму в постирочной и оставила кучу неглаженого белья. Дочери Сефаны и Эмильен играют в столовой, Тама слышит, как они ругаются. Они постоянно на что-то жалуются, кажется, им вечно чего-то не хватает. А у Тамы нет ничего, кроме нескольких дышащих на ладан мечтаний да смутных воспоминаний, которые ей ничем не могут помочь. Старая обезображенная кукла, картонная коробка и пара-тройка дырявых платьев.

Им лень ходить в школу, а она мечтает об учебе.

Тама их не понимает.

Вдруг она слышит, как они подходят к ее каморке. Потом щеколда скользит в сторону, и дверь в ее норку открывается. Старшая, Фадила, смотрит на нее и улыбается:

– Пошли с нами играть, Тама?

Девочка так удивлена, что ничего не отвечает. Потом она обретает дар речи.

– Но мне нельзя, – говорит она. – У меня тут работа.

– Мама придет только часа через два!

Тама медлит. Если Сефана увидит, что она развлекается, вместо того чтобы работать, ее снова накажут.

– Ну давай же… Если мама вернется, мы скажем, что сами тебя уговорили.

Тама выключает из розетки утюг и приходит к ним в кухню. Фадила хватает ее за руку и тащит в дальнюю комнату. Спальню девочек. Это большая комната с двухъярусной кроватью, двумя письменными столами, книжными полками, полными игрушек сундуками.

Со всем тем, чего у Тамы никогда не будет.

Фадила пододвигает ей стул и приглашает присесть. Она с ней мила, и в конце концов Тама соглашается.

– Во что мы будем играть? – спрашивает она, застенчиво улыбаясь.

– В отличную игру, увидишь!

У Фадилы в руках отрез черной ткани, она обходит Таму, чтобы завязать ей глаза.

– А теперь ты будешь пробовать всякую всячину и угадывать, что это…

Тама кивает.

– Если угадываешь, зарабатываешь одно очко. Не угадываешь, исполняешь желание. Ясно?

– Ясно.

– Открывай рот.

Она снова слушается. Фадила кладет ей на язык что-то сладкое, вкусное.

– Ну, что это?

– Гм… нуга?

– Ага! – восклицает Адина. – Один-ноль.

Тама улыбается, потом проглатывает лакомство. Это нуга из Марокко, чей вкус погружает ее в воспоминания. Она давно уже не ела ничего подобного.

– Давай, вторая попытка! – заявляет Фадила.

Тама открывает рот даже до того, как ее об этом просят. В ноздри бьет неприятный запах, на языке – ложка. Рот заполняет ужасный вкус. К горлу подкатывает тошнота, пальцы судорожно сжимаются. Дети смеются, а она выплевывает эту гадость, которую они пытались заставить ее проглотить. Она встает со стула и срывает повязку.

– Ты жрала дерьмо Вадима! – зло смеется Фадила.

Тама видит, что на ковре валяется грязный памперс, и смотрит на трех злобно хохочущих детей. Она бежит в кухню, открывает кран и прополаскивает рот. Когда она выпрямляется, они стоят прямо за ней.

– Возвращайся в комнату, мы еще не закончили, – приказывает ей Фадила.

– Нет, меня ждет работа.

Фадила вынимает из кармана какой-то блестящий предмет. Тама узнает карманные часы, которые обычно выставлены в гостиной за стеклом.

– Это отцовские, – напоминает Фадила. – И если не будешь делать, что я тебе говорю, я их разобью и скажу, что это ты… Папа так рассердится, что прибьет тебя!

Фадила кладет часы на пол и ставит на них ногу.

– Ну как? – говорит она с дьявольской усмешкой.

На секунду Тама теряет дар речи. Однажды она слышала, как Шарандон рассказывал о том, что эти часы перешли ему по наследству от отца и что они были ему очень дороги. Так что да, за эти часы он способен убить ее.

– Что вам еще от меня нужно? – со страхом спрашивает она.

– Мы просто хотим поиграть, вот и все! Садись.

Фадила убирает часы в карман. У Тамы нет иного выбора – надо слушаться. Она садится и ждет дальнейших инструкций. Фадила на мгновение исчезает и возвращается с веревкой. Они привязывают Таму к стулу и срывают с нее одежду. Она совершенно голая, абсолютно одна, она во власти их хотя и ограниченного, но опасного воображения. Они покрывают ей волосы клеем, лицо воском, сердце – стыдом.

Это только начало.

Дети играют со мной.

Я так желала этого с момента моего прибытия сюда.

Но я никогда не думала, что стану их игрушкой.

Папа, за что?

* * *

Тама готовит еду, когда в кухне появляется Шарандон. Он кладет разбитые часы на стол и страшно смотрит на нее.

– Это не я их разбила, – говорит Тама.

– Неужели? И кто же?

– Фадила.

Голос старшей дочери доносится до его ушей:

– Вот же врунья!

Крик Фадилы звучал так честно, что Тама на мгновение и сама чуть не поверила ей.

Пощечина. Такая сильная, что Тама теряет равновесие и падает на стул. Поднимаясь, она видит, как перед глазами лопаются маленькие яркие мыльные пузырьки.

А еще она видит, как Шарандон расстегивает ремень.

– Я отучу тебя врать!

Минуту спустя она оказывается лежащей на кухонном столе. На обнаженную спину обрушивается ремень, обрушивается столько раз, что ей уже не сосчитать.

Вероятно, потому, что она умеет считать только до двадцати.

К горлу подступают слезы, но она их сдерживает. Как и крик.

Когда Шарандон наконец останавливается, девочка не двигается.

– Одевайся – и марш подавать на стол! – приказывает мужчина. – Я голоден…

Он исчезает в столовой, и пока Тама надевает рубашку, она слышит, как Шарандон разговаривает с женой:

– Не кормить ее, договорились?

Никакой еды в течение минимум двух дней. Вот что ее ждет, а еще будет гореть спина, это пострашнее, чем пустой желудок.

Едва Тама приехала в этот проклятый дом, как сразу поняла, что Шарандон – человек несдержанный. За прекрасным респектабельным фасадом скрывался монстр с бесконтрольными припадками ярости. Тама никак не может забыть день, когда он забил лопатой кошку только из-за того, что бедное животное куснуло Адину, которая пыталась ее поймать. Шарандон набросился на кошку, и то, что Тама тогда увидела в его взгляде, она видела каждый раз, когда он наказывал ее. Холодное нездоровое удовлетворение.

Тама часто повторяет себе, что, если бы ее не было в этом доме, он бы отводил душу на своей жене или детях.

Да, Тама уверена. Однажды он убьет ее. Как убил ту бедную кошку.

Без сожаления. Без угрызений совести.

* * *

Около десяти тридцати вечера Таме наконец разрешается идти спать. Спина страшно болит, девочке снова не уснуть. Ей кажется, что какой-то когтистый демон безостановочно терзает ее.

Сидя на своем убогом ложе, она рассматривает настольную лампу. Глиняная ножка, бледно-розовый абажур, Таме очень нравится эта лампа. Ее теплый свет – одна из немногих вещей, которые ее успокаивают.

Она слышит звуки фильма, значит Шарандоны ложатся спать. Они всегда быстро засыпают. Вероятно, совесть у них чиста…

В доме наступает тишина, Тама не выключает лампу. Отдохнуть она может только ночью, но, кроме того, ночь – единственный момент, когда ей ничего не угрожает.

Спустя несколько мгновений она слышит раздающиеся в кухне легкие шаги, потом кто-то осторожно три раза стучит в ее дверь. В дверном проеме показывается лицо Адины. Девочка приближается, у нее в руках тюбик с кремом.

– Это тебе, – шепчет она. – Для спины…

Тама так удивлена, что ничего не отвечает.

– Сними-ка футболку.

Адина аккуратно наносит крем на горящую кожу. Когда она заканчивает, Тама снова надевает футболку.

– Только никому не говори, – просит Адина. – Договорились?

– Конечно, не волнуйся… Спасибо.

– Спокойной ночи! – говорит Адина и на цыпочках выходит из постирочной.

– Спокойной ночи!

Дверь закрывается, и Тама поворачивается на бок, а затем выключает свет. Она тут же с улыбкой засыпает.

11

Габриэль подкинул большое бревно бука в очаг. Сидя за столом из ореха, он смотрит, как языки пламени спокойно, почти нежно лижут бревно.

На секунду он представил себе, что их лакомой добычей стало тело молодой незнакомки.

Какой ужасный случай привел ее к нему? Конечно, он жил в единственном доме в округе, но как ей все же не повезло…

Жизнь ведет людей тропами крутыми, извилистыми, опасными. Они оказываются на краю пропасти, падают в нее. И редко оказываются в зеленеющем райском саду.

Габриэль разглядывает свои согревшиеся руки. Эти руки способны на все. Способны строить, защищать, ласкать. Переломить хребет, уничтожить. Давать или брать.

Они способны убивать.

Способны держать оружие, направить его на человека. Нажать на курок.

Немногие это могут. А он, к сожалению, может.

Этим вечером он хотел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Далеко отсюда. Подальше от крови и от ярости.

Этим вечером он хотел бы, чтобы девушка оказалась где-нибудь в другом месте.

Далеко от него.

12

Тама моет розовую ванную комнату. В доме их две. Розовая – для девочек, голубая – для мальчиков. Она чистит раковину, поднимает голову и видит в зеркале свое отражение. Однажды тетя Афак сказала, что когда Тама вырастет, то станет красавицей. Она думает, что, наверное, еще недостаточно выросла. У нее темная кожа, странного цвета глаза, что-то между золотистым и зеленым цветом.

Тама долго смотрит на себя в зеркало и в конце концов привыкает к отражению. Она даже убеждает себя в том, что она симпатичнее дочерей Сефаны. Вероятно, потому, что Шарандон некрасив не только внутри, но и снаружи.

Да, Тама решает, что она симпатичнее Фадилы и Адины. Если она не будет говорить себе комплиментов, то кто же? Уверенная в своем решении, она начинает напевать песенку, натирая ванну, в которой будут купаться эти барышни. Как это, должно быть, приятно! Ни у отца Тамы, ни у тети Афак ванны не было.

Частенько, когда убирает дом, готовит или стирает, Тама витает в облаках. Она придумывает истории, в которых главная героиня – она сама. Ее дух покидает тело, и Тама путешествует. Отправляется далеко, очень далеко. Становится маленькой девочкой или женщиной, с которой происходят разные опасные, но захватывающие приключения, у Тамы быстрый ум, и она продумывает все детали. Из этих приключений она не всегда выходит живой. Но всегда побеждает, так или иначе.

Когда она была помладше, то они с Батуль играли в эту игру по дороге в школу.

Иногда в приключениях Тамы участвуют и ее тюремщики. Она изувечивает им лица, разрушает их жизни, строя свою. Но никогда не убивает. Нет, никогда. Она щадит их, несмотря на то что не знает значения этого слова.

Ее истории происходят в Марокко, потому что Франции она не знает. Она видела только аэропорт, скоростное шоссе, мелькающий городской пейзаж.

Париж для нее – улица, которую она видит из окон дома.

Когда работает телевизор, Таме иногда удается выхватить взглядом несколько картинок. Снежные вершины гор, зеленеющие поля, старинные памятники, универмаги с безумно дорогими вещами. Виды Соединенных Штатов, а еще Канады. Реки, озера, леса. Гигантские города, здания до небес.

Мир – огромный, бескрайний. Ее мирок – малюсенький.

Размером с постирочную.

* * *

Сефана купила птицу, которую заточила в маленькую золотую клетку. Это щегол с великолепным оперением. У него бежевые, черные, белые, красные и желтые перья. Сефана говорит, что он напоминает ей о родине. Я не знаю, где она его нашла, потому что она подчеркнула, что здесь этот вид продавать запрещено. Вероятно, щегла достала для нее Межда.

Конечно, кормить его и чистить каждый день клетку должна я. Сефана же просто слушает, как он поет. По крайней мере, слушала в первые дни. Но, кажется, он ей уже начинает надоедать.

Его лишили неба и поместили за решетку. Его лишили природной стихии, и он оказался в холодном пригороде Парижа. Ни семьи, ни свободы.

Я чувствую себя так же, как он.

Поскольку Сефана не удостоила его имени, я решила назвать его Атэк. На арабском это означает «породистый».

У всех должно быть имя. Если у тебя есть имя, значит ты существуешь.

Выбрать щеглу имя – как будто показать ему, что он для меня что-то значит.

Мои родители тоже выбрали для меня имя. Но я больше не имею права его носить.

Вначале Атэк был очень беспокойным. А сейчас он обессиленно сидит у металлических прутьев клетки, и требуется бесконечное терпение с моей стороны, чтобы хоть чуть-чуть его покормить.

Я слушаю его, как только у меня появляется свободная минутка. Я слушаю его и говорю с ним.

Потому что я знаю, как ему грустно, в каком он отчаянии.

* * *

Я нашла ее, когда убирала в комнате девочек. Я давно смотрю на нее, и поскольку ее не перекладывают, я решила, что Адине она больше не нужна.

Это книга, чтобы научиться читать. В ней картинки с животными и предметами, а под ними – слова. Я уже говорю по-французски, поэтому чувствую, что смогу.

Я соорудила за стиральной машиной тайник. Положила туда книгу, несколько листов в клеточку и ручку. Это мои военные трофеи, украденные у детей Сефаны. Раз она не желает отправлять меня в школу, я сама выучусь. Посмотрим, так ли я тупа, как она говорит…

Пришла зима, и вчера на землю упало несколько снежинок. Было красиво до слез. А я и плакала. Сефана спросила меня, почему я «реву». Я ответила, что скучаю по маме. «Когда ты забудешь о ней, в конце концов?!» – прокричала она, выходя из комнаты.

Через месяц будут рождественские праздники. Наверное, это самое прекрасное время для детей. Для меня же это означает еще больше работы.

Я не надеюсь получить подарков. Может быть, мне дадут доесть чуть больше остатков с тарелок и положат кусок праздничного пирога.

Но я смогу полюбоваться на елочные фонарики и взять тайком несколько конфет из открытых коробок. Я засуну их поглубже в карман, а потом съем у себя в уголке.

В общем-то, Рождество – это не так уж и плохо.

* * *

Сегодня после обеда зайдет Межда, двоюродная сестра Сефаны. Она приходит два или три раза в месяц, всегда без мужа, но иногда берет с собой сына Изри.

Изри четырнадцать, почти пятнадцать лет, и он уже красивый юноша с серыми глазами. Если Фадила дома, они вместе играют в приставку, пока их матери беседуют на нашем языке. Сегодня Фадилы нет. Так что Изри скучно. Он уставился в телефон, полуразвалившись на диване.

Я уже несколько раз замечала у него на лице синяки, а однажды даже видела, как он пришел в ортопедическом воротнике. Я спрашиваю себя, не таинственный ли отец в этом виноват. Может быть, Изри – просто задира или занимается каким-нибудь единоборством…

Я подаю чай Сефане и Межде, потом возвращаюсь в кухню. Изри идет за мной.

– Дай попить, Тама, пожалуйста?

От его «пожалуйста» я краснею. Я ему улыбаюсь и подаю баночку кока-колы.

– Спасибо.

Вместо того чтобы вернуться в гостиную, он остается в кухне и наблюдает за мной. Я чувствую на себе его взгляд, это очень странное ощущение.

– Что это? – спрашивает он у меня.

– Курица, фаршированная лимонами.

– Супер пахнет!

Он встает рядом со мной и бросает взгляд в латку.

– Ты волосы постригла? – удивляется он.

Я съеживаюсь:

– Их Сефана обрезала.

– Зачем?

– Не знаю.

– Тебе идет.

Он не представляет, до какой степени меня успокаивают его слова. Легкие заполняются воздухом, голова гордо выпрямляется. Это один из самых прекрасных дней в моей жизни.

13

Солнце встало час назад, а Габриэль так и сидел в кресле. Он смотрел, как девушка, не переставая, боролась за свою жизнь. Незнакомка оказалась удивительно живучей.

Она напоминала ему Лану, несмотря на то что внешне они похожи не были. Может быть, просто обе были красивыми.

Он потянулся и бесшумно вышел из комнаты. Приготовил себе кофе, открыл Софоклу дверь, потом сел за компьютер. Он внезапно понял, что накануне забыл посмотреть почту, чего с ним никогда не случалось. Девушка, которая ворвалась в его жизнь, заняла в ней слишком много места.

Пришло время ей исчезнуть.

Одно письмо привлекло его взгляд. Оно было от леди Экдикос. Краткое и четкое, как обычно.

Здравствуй, Габи. Думаю о тебе и обнимаю.

У Габриэля сжались кулаки. Участился пульс. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Эти несколько слов, кажущиеся безобидными, означали много.

Они означали смерть.

14

Тама заболела. Иногда с ней это случается. Насморк, ангина или бронхит. Но на этот раз дело посерьезней. У Тамы температура, высокая температура. Она едва стоит на ногах, и ей кажется, что мозг словно плавится в кипящей воде, а ноги голые, ледяные. У нее ужасно болит голова, все тело ломит.

Несмотря на это, она приготовила обед и убрала в доме.

Сейчас восемь вечера, все сидят за столом, ожидая, пока их обслужат. Тама вынимает из духовки запеканку с мясом и приносит ее в столовую. Блюдо слишком тяжелое для ее худеньких ручек… Она уже почти дошла до цели, но ноги отказывают. Она падает на пол, разбивая блюдо. Девочки орут, Сефана резко вскакивает с места.

– Вот идиотка! – кричит она.

Тама по-прежнему лежит на полу с закрытыми глазами. Она слышит далекие чужие голоса. Как будто говорящие сидят в пластиковых шарах.

«Что с ней? Она сознание потеряла, что ли? Ломает комедию, говорю вам!»

Шарандон трясет ее за плечи, но Тама не реагирует.

Когда она приходит в себя, то лежит в постирочной на своем матрасе. В полной темноте. В полном одиночестве.

Ее трясет, стучат зубы. Она накрывается одеялом и сворачивается калачиком на своем убогом ложе. Они не будут вызывать врача, Тама в этом уверена. Потому что семейный доктор не знает о ее существовании. Никто не знает, что она здесь. Никто не должен этого знать.

Она умрет, точно умрет. Ее унесет лихорадка, как до этого ее маму.

Тогда Тама начинает молиться. Прошу вас, сделайте так, чтобы этой ночью я умерла. Но, пожалуйста, без особых страданий.

* * *

Три дня Тама провела, не вставая, на своем матрасе, у нее был ужасный грипп. К ее большому удивлению, Сефана дала ей аспирин и приготовила суп. Она сделала это не потому, что Тама страдала, а потому, что хотела, чтобы та поскорее вернулась к своим обязанностям.

В течение трех дней у Тамы были видения. К ней приходила ее мать, прямо сюда, в грязную постирочную. Таме казалось, что в гостиной беседует ее отец. Он говорил Сефане о том, что та плохо заботилась о его дочери и что он забирает девочку обратно. Ей даже привиделась ее подруга Батуль, она принесла ей восточных сладостей. Батуль со школы совсем не изменилась, у нее только не было одной руки, совсем как у куклы Тамы.

Лихорадка просто играла с девочкой.

Никто не зашел, чтобы поддержать Таму, никто не вытащил ее из этого ада. Чуда не произошло, и в начале третьего дня Сефана заявила, что девочке лучше и что ей надо приниматься за работу. Так что Тама умылась и оделась. Несмотря на ужасную усталость, блестящие от жара глаза и боль во всем теле.

Сефана очень взвинчена и говорит, что служанка заразила почти всю семью.

– Это Фадила, а не я, – ответила Тама. – У нее температура поднялась за день до меня.

– Почему ты постоянно все валишь на других?! – заорала Сефана.

– Не знаю, как я могла чем-то заразиться, если я никуда не выхожу.

У Сефаны закончились аргументы, поэтому она дала Таме пощечину и покинула кухню.

Шарандон лежит в лежку уже три дня, Эмильен тоже. Фадила встает, но пока еще не ходит в школу. К ним, однако, пришел врач и выписал кучу лекарств. Тама думает, что они не такие выносливые, как она, и эта мысль наполняет ее некоторой гордостью. А еще одна мысль – о том, что они страдают, – приносит ей очевидное удовольствие. Пока она стирает и развешивает накопившееся за дни болезни белье, Тама надеется, что ее не накажут за такие плохие мысли.

Накажут… а кто ее может наказать?

Она всегда слышала, что существует некий Бог. Где-то там, наверху. Ей о Нем иногда рассказывала тетя Афак. «Он знает все, что мы делаем, угадывает каждую нашу мысль, судит за каждое наше действие».

Если Ему известно, что она здесь переживает, то почему Он не вмешивается?

Может быть, она слишком незначительна для того, чтобы Он обратил на нее внимание. Но разве не Богу дано разглядеть то, что не видно человеческому глазу?

Или Его просто-напросто не существует. Совсем.

* * *

Я три раза стучу в дверь, забираю поднос, который поставила на пол, и вхожу в комнату. Шарандон лежит в постели, его голова утопает в мягкой подушке.

Он и правда неважно выглядит. Еще хуже, чем обычно. Лицо осунулось, под глазами – фиолетовые круги. Я спрашиваю себя, так же ли я выглядела, когда болела.

Нет, я не могла быть такой уродливой, не может быть!

Сефана приказала мне отнести ему поесть чего-нибудь легкого в спальню, потому что «бедняжка» Шарандон не может встать.

Как только я вхожу, он сбрасывает одеяло и садится на край матраса. На нем только трусы, что меня очень смущает. Мне уже приходилось сталкиваться с ним, когда он выходил из ванной комнаты, но я впервые вижу его в спальне практически голым.

Я ставлю поднос рядом с ним на кровать. Он меня не благодарит. Хотя спасибо я от него никогда не слышала.

– Где моя жена?

– Она поехала в магазин, – отвечаю я. – Вам чего-нибудь еще?

– Подай телефон, – бурчит он.

Я беру телефон, который лежит на комоде, и приношу его. Думая, что он его уже держит в руке, я ослабляю хватку. Телефон падает на паркет. Я быстро его поднимаю, и он вырывает телефон у меня из рук.

– Могла бы хотя бы извиниться, мелкая тварюга! – говорит он, проверяя, что его ценный айфон работает.

Да, я могла бы извиниться. Но, как ни странно, я не могу произнести ни слова. Хуже того – я пристально на него смотрю.

Не знаю, почему я так поступаю. Вероятно, потому, что мне так хочется. Хочется, и все. И контролировать это невозможно.

Наверное, потому, что он назвал меня «мелкой тварюгой». Хотя я привыкла, что меня обзывают и он, и все члены его семьи.

Он поднимает голову и натыкается на мой взгляд. По его глазам я понимаю, что мой взгляд ему совершенно не нравится. Я чувствую, что ситуация становится взрывоопасной. Несмотря на это, я продолжаю смотреть на него с вызовом.

Он хватает меня за запястье и резко тянет к себе. Поскольку он сидит, наши лица находятся на одном уровне.

– Опусти глаза, – приказывает он.

– Я не «мелкая тварюга».

– Заткнись. Опусти глаза.

У меня в голове криком кричит голос:

Слушайся, Тама. Слушайся, иначе он тебя прибьет.

Потом голос замолкает, его место занимает ярость.

– Я не «мелкая тварюга», месье.

Неожиданно он улыбается. Ужасной улыбкой.

– Нет, ты просто мелкая «прислуга»… Ты ноль на самом деле. Просто ноль.

Моя ярость усиливается. Осторожность забыта. Я стараюсь освободить руку, но он лишь крепче ее сжимает.

– А вы тогда кто? – спрашиваю я.

Мне в голову приходит одно слово. Вернее, ругательство, которое я выучила здесь, в этом доме, слушая, как разговаривают мои палачи.

– Сволочь, наверное.

Улыбка Шарандона пропадает. Он выкручивает мне правую руку, слышится страшный хруст. Я кричу, потом падаю на колени. Он хватает меня за волосы.

– Еще раз так со мной заговоришь, убью! – говорит он тихо.

Он поднимается, чуть спотыкается и протягивает одну руку к двери, а другой по-прежнему крепко меня держит. Когда я слышу, что в замке поворачивается ключ, место ярости занимает страх. Я зашла слишком далеко. Он будет меня бить, может быть, убьет. Но, в конце концов, разве не этого я хочу?

Он возвращается, садится напротив меня, закидывает мне голову, выворачивая шею.

– Хочешь поиграть, мелкая шлюшка? Я научу тебя вежливости, вот увидишь…

Последним усилием воли, а может быть, просто инстинктивно я снова пытаюсь вырваться. Но он намного сильнее меня… Битва проиграна с самого начала. Одним движением он прижимает мою голову к своим трусам, другой рукой вытаскивает член и тычет мне в лицо:

– Открой рот…

Я отворачиваю голову, чтобы избежать этого отвратительного контакта. Он снова выворачивает мне шею:

– Открывай рот, шлюха!

Когда я отказываюсь, он дает мне пощечину, потом еще одну.

– Пришло время впрячь тебя в кое-что еще, кроме уборки, – говорит он и мерзко ухмыляется.

Я начинаю дрожать, плакать.

– Что, перестала храбриться, да? Открывай рот, не то глаза выколю…

Вдруг кто-то барабанит в дверь. Шарандон застывает на месте, но меня не отпускает. В коридоре раздается голос Фадилы.

– Папа?

– Что? – рычит он.

– Подойти к Эмильену! Мне кажется, ему совсем плохо!

– Иду…

Фадила пытается открыть дверь.

– Иду, говорю тебе! – орет ее отец.

Он пристально смотрит на меня.

– Скоро увидимся, – произносит он тихо. – И не забывай, кто ты…

Он отпускает мою руку и выходит из комнаты. Несколько секунд я продолжаю стоять на коленях у кровати. Меня так трясет, что я не могу подняться на ноги.

Я чувствую, что только что избежала чего-то ужасного. Чего-то грязного. Но я знаю, он этого так не оставит. Теперь меня подстерегает новая опасность. И эту опасность я не заслужила, в чем бы я ни провинилась.

И я знаю, кто я на самом деле.

* * *

Сегодня Рождество. Дети получили горы подарков. Столько игрушек, что я спрашиваю себя, когда они будут в них играть… Сефана подарила мне новую рубашку, розовую в синий цветочек. Я не ожидала, что получу подарок, поэтому удивилась и даже обрадовалась. А еще мне подарили плитку шоколада и дали кусочек праздничного пирога. В этом году рождественское полено[3] сделали с ванилью, было очень вкусно.

Когда все наконец легли спать, я включила лампу и взяла свою книгу. Я использую листы в крупную клетку, которые украла из спальни девочек. Я смотрю на картинку, очень тихо произношу слово и потом копирую буквы. Это сложно, особенно после проведенного в труде дня. Но я начала учиться еще в Марокко, когда изредка ходила в школу. На арабском, конечно, но метод такой же.

Я говорю себе, что в следующем году на Рождество я смогу прочитать всю книгу и полностью ее переписать. Я говорю себе, что когда-нибудь это мне пригодится. И потом, не знаю почему, это придает мне сил.

Позавчера снова приходил Изри. Он сказал, что я становлюсь все красивее. Фадила это услышала, и я увидела, что она чуть не умерла от зависти.

И это тоже придает мне сил.

Но я постоянно думаю о том, что попытался сделать со мной Шарандон. Чем бы я ни занималась, мысленно я постоянно возвращаюсь в ту комнату.

* * *

Каникулы скоро заканчиваются. Сефана с детьми пошла в гости к Межде. Наверное, они получат новые подарки, еще лучше прежних.

Тама в кухне, чистит картошку на ужин. Шарандон не захотел пойти с женой в гости и сидит на диване у телевизора.

Как это часто бывает, Тама погружена в мечты. Она сидит на лучике звезды и пытается представить себе все то, что ей неизвестно о мире вокруг. Тама знает, что мир скрывается в книгах, и ей не терпится начать их читать.

Вдруг она замечает в дверном проеме Шарандона, он стоит, скрестив на груди руки, и пристально на нее смотрит. Сердце девочки судорожно колотится. Он медленно приближается и садится около нее.

– Мы в прошлый раз не закончили, – напоминает он с гадкой улыбочкой.

Маленькие пальцы Тамы сжимают ручку ножа. После того как Шарандон сжег ей кожу на правой ладони, она научилась готовить левой рукой.

– Иди сюда, – приказывает Шарандон.

Она делает шаг назад, он хватает ее за руку, привлекает к себе.

– Тронете, расскажу вашей жене! – шепчет Тама. – И детям.

– И что? – веселится Шарандон. – Они тебе не поверят.

– А потом я вас убью! – добавляет она с удивительной решимостью.

Шарандон начинает смеяться и просовывает руку Таме под рубашку.

– Ты? Меня убьешь?

– Да. Я возьму нож и перережу вам горло во сне. Или всажу нож в живот. Несколько раз.

Шарандон убирает руку.

– Если ты так сделаешь, то попадешь в тюрьму! – предупреждает он.

– Я уже в тюрьме.

Он смотрит на лезвие ножа, когда выходит из кухни. Тама падает на стул. У нее дрожат руки и губы.

Она знает, что на какое-то время он оставит ее в покое. Что она победила, выиграла битву.

Битву, да.

Но не войну.

15

Габриэль подошел к единственному окошку и показал паспорт. Почтальон вручил ему большой конверт.

Простой конверт.

Габриэль сел за руль и пересек деревню. Выехав на шоссе, он снова остановился. Конверт лежал на переднем сиденье.

Внутри Габриэль обнаружил фотографию женщины лет пятидесяти. На оборотной стороне – имя, адрес и несколько строк ценной информации.

Кроме фотографии, леди Экдикос вложила в конверт короткую записку. «Номера машины, к сожалению, фальшивые».

Габриэль долго рассматривал лицо жертвы. Он почувствовал, как внутренности раздирает старая рана. Боль была недолгой, но сильной. Такой сильной…

Он убрал фотографию в конверт и закурил.

Жертва жила в Тулузе, ему придется уехать минимум на два дня. Чтобы найти нужное место, изучить ее привычки. Пока не наступит идеальный момент.

Судьбоносный момент.

Он тронулся с места, несколько резко, и углубился в лабиринт ущелий.

Перевалило за полдень, и Габриэль торопился к уснувшей в комнате незнакомке.

16

Тама включает сушилку, потом снова залезает под одеяло. Хоть она и растирает ноги и руки, ее все равно знобит. Температура в комнате немного поднимается благодаря идущему от сушилки теплу.

Когда Шарандонам придет счет за электричество, у них будет сердечный приступ, ну и ладно. Вернее, вот и отлично!

Если Тама не согреется, то умрет от холода в этой проклятой постирочной.

Хозяева уехали на неделю. Сейчас зимние каникулы, и Тама слышала, что они собирались кататься на лыжах. Она не вполне представляет себе, что такое лыжи, но ей кажется, что это должно быть весело.

Ну а ее закрыли в постирочной на неделю, компанию Таме составляют только Батуль и Атэк. Конечно, в целях экономии Шарандоны отключили батареи. Оставили девочке немного еды, чтобы она только не умерла с голоду, совсем немного. И самое главное, ничего горячего. Лишь несколько начатых пачек печенья, дюжину яблок и два банана. Прочую еду Сефана закрыла на ключ, на случай если Таме вдруг неожиданно захочется попировать. Еще хорошо, что в постирочной есть туалет.

Таме кажется, что она собака, которой нужно сторожить будку.

Собака, которой вырвали клыки.

Девочка проводит дни за чтением и письмом, несмотря на холод, из-за которого дрожат руки. Каждый день она понимает, что движется вперед. До отъезда Шарандонов на каникулы ей пришла в голову хорошая мысль взять еще одну книгу в комнате у Эмильена. Маленькую книгу с великолепными иллюстрациями, которыми она не устает любоваться. Книгу с настоящей историей, которую она старается прочитать вслух. Она даже попробовала рисовать, правда с переменным успехом.

Она встает, делает несколько шагов, чтобы размять затекшие ноги, и подходит к клетке Атэка. Он сидит на своей жердочке, тихий и неподвижный.

– Знаешь, мне хочется открыть клетку… Но если я это сделаю, то снова получу. Понимаешь?.. Тебе тоже холодно?

Она пододвигает клетку к сушилке, которая, к счастью, не очень шумно работает.

– Увидишь, тебе так будет лучше. А ты помнишь время, когда был свободным? Я помню – чуть-чуть…

Тама дает ему кусочек печенья и несколько зернышек. Потом долго с ним разговаривает, описывая солнце, которое сияло в удивительно чистом небе. Напевает ему песенки, которые ей любила петь вечером мама. Рассказывает о нежных словах, которые та говорила ей, и только ей. Вспоминает о том, как смеялись и играли в школьном дворе ученики.

Обо всем, что осталось позади.

Обо всем, что казалось ей вечным.

Когда наступает ночь, она зажигает свою маленькую лампу и греется в тепле воспоминаний. И немного сумасшедших надежд.

От холода Тама засыпает. С мыслью о благословенном времени, когда ее имя было…

17

Три недели назад мне исполнилось десять лет. В день рождения, как на восемь и на девять лет, Сефана попросила меня надеть красивое платье, которое принадлежит Адине. Она сфотографировала меня с подарком в красивой обертке в руках рядом с большим тортом, который я приготовила утром. Она приказала мне улыбнуться, и я послушалась.

Я знаю, что она отправит эту фотографию моему отцу. Представляю, как он вскрывает письмо и радуется тому, что я счастлива.

В тот же вечер он позвонил, и, прежде чем передать мне трубку, Сефана соврала, что я плохо вела себя в школе и меня ругали. Когда она протянула мне телефон, я поняла по ее взгляду, что лучше ей не перечить. Поэтому я слушала, как отец читает мне нотации. Я слушала, как он меня ругает, но сама не жаловалась и пообещала ему, что больше так не буду.

Вечером мне, как обычно, дали объедки со стола.

Но торта мне не оставили ни крошечки.

Я здесь уже два года и три недели. Я прочитала все книги, которые были в комнате у Эмильена. Теперь я перешла на книги Адины. Беру одну, прячу за стиральной машиной, а когда дочитываю, возвращаю на место.

Пока что никто ничего не заметил.

Когда я слышу, как Адина вслух читает домашнее задание, я понимаю, что у меня получается лучше, чем у нее, а она ходит в школу каждый день. Так что я не такая уж и идиотка.

А еще я пишу. Целые фразы.

Я нашла новую книгу, она толще, чем остальные. Она называется «словарь». Мне еще трудно в нем разобраться, я действую по наитию, но иногда у меня получается понять смысл слова, значение которого я не знала.

Когда я открываю новую книгу, мне кажется, что где-то у меня в голове как будто распахивается новая дверь. Замки поддаются, открываются один за другим. Книга – это как путешествие во времени или в пространстве. Путешествие в души людей, в свет или во тьму. Поэтому истории, которые я придумываю, становятся все более сложными.

Я думаю, что, если бы меня лишили книг, это бы меня убило.

Кроме моих умственных способностей, в доме ничего особенно не изменилось. У меня все то же расписание, те же матрас, одеяло и подушка. Правая рука уже почти не беспокоит, болит только, когда вода слишком горячая или при контакте с некоторыми средствами для уборки.

Я сшила новые платья для Батуль и даже связала ей маленькие шапочку и шарф из остатков шерсти, которые украла у Сефаны.

Атэк поет редко, и когда у меня есть время, я ставлю его клетку на подоконник. Так он может видеть небо. Я спрашиваю себя, лучше ли ему от этого, или, наоборот, это приносит ему страдание.

Изменилась я. Я немного выросла, но настоящие изменения произошли внутри меня.

Я перестала надеяться.

Я сказала себе, что так лучше.

Вадим тоже подрос. Сейчас ему полтора года. Мне по-прежнему очень нравится им заниматься, но это непросто, потому что теперь он ходит. Мне постоянно надо быть начеку. Иногда он что-то щебечет, мурлычет, но по-настоящему еще не говорит.

Первое слово, которое он произнес, когда ему было четыре месяца и два дня, было «Тама». И это слово услышали все.

Сефана никогда мне этого не простит. Когда-нибудь придется за это поплатиться.

Изри больше не приходил. Но его мать заходит к Сефане несколько раз в месяц. Они часами разговаривают, сидя в гостиной. Иногда я слышу, что они говорят, вероятно, потому, что они совершенно не обращают на меня внимания.

Сегодня я узнала, что муж Межды ушел из дома и больше туда не вернется. Судя по тону Межды, новость была хорошей. Но она беспокоилась за Изри.

– Сын пошел по плохой дорожке, – призналась она Сефане. – В лицей ходить не хочет, якшается с хулиганами.

Она думает, что Изри принимает наркотики.

Мне было очень жаль это слышать. Сефана ответила ей, что это кризис подросткового возраста и что скоро все будет хорошо.

* * *

Я жду, пока все точно уснут. Я одела теплую кофту, положила две пачки печенья, Батуль, книги, листы и ручку в полиэтиленовый пакет и вышла из постирочной, стараясь не шуметь.

Сейчас два часа ночи. Я, как можно аккуратнее, открываю ящик, беру ключ и иду к входной двери. За ней – холод и свобода. Сердце у меня бьется так сильно, что я уверена – его на всем свете слышно. Я закрываю за собой дверь и спускаюсь в темный сад. Теперь нужно перелезть через забор. С пакетом в руках у меня это не получится. Поэтому я бросаю пакет на улицу, а потом хватаюсь за сетку и пытаюсь перелезть на ту сторону. Высота не очень большая, но все не так просто, как кажется.

С третьей попытки я оказываюсь на неизведанной территории.

Я подбираю пакет и решаюсь пойти направо. Иду быстро. Несмотря на теплую кофту, холод пробирает до костей и отбирает силы.

Холод и страх.

Я не знаю, куда иду. Не знаю, где я. Знаю только, что уже не в заточении.

Господи, я забыла Атэка! Я медлю, но обратно решаю не идти.

Перехожу на бег. Чтобы этот проклятый дом, эта тюрьма осталась позади. И чтобы согреться. В конце улицы сворачиваю влево и продолжаю нестись во все лопатки. Сердце сжимает страх, ноги подкашиваются. Тело перестает слушаться.

Мне хочется развернуться и снова оказаться у себя в постирочной.

В своей конуре.

Потому что я не знаю, куда иду. Не знаю, где я. Не знаю, что меня ждет. Как вернуться домой.

Поэтому я останавливаюсь. Неизвестно где. Вокруг – темные дома. Как странно, они все похожи друг на друга. Мое дыхание становится ровным, мысли проясняются.

Нет, Тама, возвращаться ты не должна. Ты должна спасаться.

Я опять трогаюсь в путь, прижимая к себе пакет. С моими сокровищами. Единственными принадлежащими мне вещами, пусть я их и украла.

Я обязательно найду кого-нибудь, кто мне поможет. Кто сжалится надо мной…

Тама прижимает Батуль к груди. Она часто и громко дышит.

Она улыбается.

Лежа на брошенном прямо на пол матрасе в постирочной, Тама видит сон.

Потому что только во сне ей достает храбрости убежать.

18

– Мне придется оставить тебя на пару-тройку дней, милая моя, – прошептал Габриэль.

Он пододвинул кресло к кровати и уже несколько часов не сводил с девушки взгляда. Та проснулась на пару минут. Но, казалось, ее глаза, хотя и широко открытые, ничего вокруг не видели. Она произнесла какое-то слово, может быть, чье-то имя. Габриэль не разобрал.

– Постарайся не умереть, пока меня не будет, – продолжил он. – Постарайся меня дождаться…

Он ненадолго исчез и вернулся с маленькой бутылкой воды в руках. Поставил ее у кровати и потрогал лоб девушки. У нее все еще был жар.

– До скорого, – сказал он.

Он взял сумку, та была уже собрана, отвел Софокла на конюшню, где уже заготовил большое количество еды, потом сел во внедорожник. Но завел двигатель не сразу. Торопиться некуда. Он подумал, что мог бы дождаться, пока девушка испустит дух, и только потом отправиться в путь. Да, ему трудно было оставить ее, отойти от нее хоть на шаг. Пора бы ей уже умереть.

Он повернул ключ зажигания и дал себе обещание. Если, когда я вернусь, она все еще будет жива, я собственноручно убью ее.

19

Она приняла решение больше не мечтать. Но у нее не получается.

Каждый день, вопреки собственному желанию, Тама думает о будущем, говоря себе, что когда-нибудь она отсюда выберется и станет жить нормальной жизнью.

Она не может сдержаться, это сильнее ее.

Вечером у себя в постирочной она жалеет, что у нее все еще теплится эта глупая мечта. Она хотела бы задушить ее, забыть. Потому что без этой мечты она бы уже давно положила конец своим страданиям. Достаточно было бы выпить хлорки или еще какого-нибудь средства для уборки. Засадить себе кухонный нож в сердце. Со всех сил пережать горло шейным платком.

Есть множество способов прервать страдания. Но у нее не получается.

Я недостаточно сильная, недостаточно храбрая. Я маленькая безвольная рабыня, испуганный ребенок.

Я ничто.

И Тама не препятствует своим мечтам, продолжает надеяться. Вернуться домой или даже остаться во Франции. Но в собственном доме, там, где она будет спать в комнате на настоящей кровати. Где сможет есть то, что пожелает.

Да и просто есть досыта.

Еще Тама мечтает ходить в школу. Продолжить учиться читать и писать.

Мечтает, чтобы у нее была настоящая работа.

Настоящая жизнь.

Несколькими днями ранее она слышала, как Фадила доверительно говорила матери о своем желании стать адвокатом. О том, что она будет долго учиться в университете.

Наверное, Фадила талантлива. Умна. Но прежде всего у нее есть время и деньги на учебу. А Таме приходится прятаться под одеяло, чтобы читать по слогам книги Адины. Кстати, она уже их все прочла. И теперь украдкой берет книги Фадилы. Они сложнее, но интереснее. Многие слова недоступны ее пониманию, и ей приходится выписывать их и на следующий день искать в маленьком словаре Эмильена.

Накануне вечером звонил ее отец. Тама слушала, как Сефана рассказывала ему о том, что его дочь выгнали из школы, потому что она украла вещи у одноклассницы.

Сердце Тамы раскололось, подобно фруктам, которые слишком долго пролежали на солнце. Сефана добавила, что Тама наказана и что она не передаст девочке трубку. Что, несмотря ни на что, она не выгонит Таму и сделает все возможное, чтобы найти для нее другую школу, лишь бы ее туда взяли. После того как Сефана повесила трубку, она злорадно улыбнулась своей рабыне.

– Твой отец в ярости. Думаю, ему за тебя стыдно и он тебя больше не любит.

Тама ничего не ответила. Она просто проплакала всю ночь.

20

Таму, как магнитом, тянет к окну гостиной. Высоко в небе светит яркое солнце. Она хотела бы почувствовать его нежные прогоняющие усталость лучи на своей коже.

Когда Тама оборачивается, Вадима нет. Еще несколько секунд назад он был на своем коврике для игр. Он не может быть далеко!

Вбежав в кухню, Тама видит, что ребенок стоит рядом с плитой. Над его головой – ручка ковша с кипящей водой. Тама перестает дышать, кровь стынет у нее в жилах. Вадим поднимает руку и хватается за ковш. Тама с криком бросается к нему:

– Нет!

Поздно.

Слишком поздно.

* * *

Она горько плачет у себя в постирочной. Прижимает к груди Батуль и мерно раскачивается.

– Это я виновата… Я виновата…

Сефана с мужем еще не вернулись из больницы. Наверное, они проведут там с Вадимом всю ночь, пока другие дети у Межды.

Тама одна.

Одна наедине со своим огромным горем. Со своей виной, раздирающей ей душу.

Она не знала, что может так сильно страдать. Ей хочется умереть. Сердце девочки, маленькое и хрупкое, больно сжимается в груди, отчего ей кажется, что оно вот-вот разорвется. Больше всего на свете ей хотелось бы оказаться на месте Вадима. Взять на себя его боль, прожить ее, выстрадать самой. Ни одно из выученных ею слов не может описать то, что она сейчас чувствует. Ни одно из них не может прийти к ней на помощь. В это бесконечно длящееся мгновение Таму сжигает пламя отчаяния.

Тама хотела бы только одного.

Умереть.

Когда открывается входная дверь, Тама приподнимается на своем матрасе. Она внимательно прислушивается, надеясь различить тонкий голосок Вадима. Но до нее доносятся только голоса Сефаны и ее мужа.

И Таме становится страшно.

Как будто ей изо всех сил дали кулаком в лицо.

До этой минуты она думала только о Вадиме и его страданиях. Но сейчас она понимает, что расплата близка. Что она должна будет заплатить. Что это неизбежно и даже правильно.

Дверь постирочной отпирается с ужасающим шумом. На освещенном пороге показывается огромная фигура. Это Шарандон, он пристально смотрит на нее, как готовящийся броситься на свою добычу лев. Тама ясно увидела картинку из одной прочитанной книги.

Картинку ужасного дракона.

– Ну что, довольна?

– Я не хотела, чтобы с Вадимом что-нибудь случилось, – прошептала Тама. – Где он?

– В больнице. И надолго. Из-за тебя.

– Простите, месье. Я всего на секунду отвернулась.

– «Всего»?!

Он был странно спокоен. Опасно спокоен. Тама начинает дрожать.

– Выходи, – приказывает он.

Наказание Тамы приближается. Шарандон тащит ее за шею в кухню, где их поджидает Сефана с красными от слез глазами, с искаженным ненавистью лицом. Она бросается на Таму, сжимает ей плечи и вонзает в ее беззащитную нежную кожу ногти.

– Из-за тебя мой сын останется на всю жизнь изуродованным! – орет она.

– Я не хотела! Не хотела, клянусь!

Сефана вцепляется девочке в волосы, приподнимает и толкает в стену. Она в истерике и должна на кого-то выплеснуть свой гнев и свое горе.

На кого-то, кто всегда под рукой.

На Таму обрушиваются удары. Она не пытается ни убежать, ни даже защититься. Она перестает думать о собственном теле, чтобы спрятаться в уголке своей души. В самом укромном уголке.

* * *

Вспомнит ли кто-нибудь обо мне, когда они меня убьют?

Вчера, убираясь в доме, я нашла альбом с фотографиями. Я быстро его пролистала, чтобы никто не увидел. В нем были фотографии всей семьи. Сефаны с мужем… Он и раньше был страшным и не очень-то изменился! Вот Фадила, еще совсем малышка, в Марокко, Адина, Эмильен и Вадим… Куча фотографий, на каникулах и в разных других местах. И еще фотографии класса.

Думаю, не существует ни одной моей фотографии. Ни одной «настоящей» фотографии. Только те, что делала Сефана на каждый мой день рождения. Но они не считаются.

Так вспомнит ли кто-нибудь обо мне, когда они меня убьют?

Быть может, Вадим, да еще, наверное, Афак. Отец – не знаю. Потому что, по всей видимости, он обо мне позабыл. Он не звонил уже по крайней мере два месяца.

Нет, он не мог позабыть обо мне. Вероятно, он просто очень сердится на меня из-за вранья Сефаны.

Уже неделя, как Вадима привезли из больницы. В общем, все не так плохо. У него останутся шрамы на лопатках и на одной руке, если я правильно поняла.

Пока что мне не разрешают к нему приближаться. Но я знаю, что Сефане надоест им заниматься и она снова вверит мне смотреть за ним.

К тому же он меня зовет. Ей, Сефане, это должно быть неприятно…

В тот вечер, когда они вернулись из больницы, Сефана чуть меня не убила. Она долго и сильно меня била. Так, что до следующего утра я не приходила в сознание. Когда я очнулась рано утром, то лежала на полу в постирочной, на животе. Мне удалось доползти до матраса, все лучше, чем лежать на плиточном полу. У меня распухло все лицо, я не могла открыть правый глаз и пошевелить левой рукой.

Я и сейчас еще плохо выгляжу. Большая рана на губе, синяк под глазом и гематомы по всему телу. Сефана вырвала у меня половину волос. Так что я вынуждена надевать платок, чтобы прикрыть образовавшуюся проплешину. Настоящие проблемы у меня с рукой. Я по-прежнему не могу ею пользоваться, это очень мешает работе по дому. И потом Сефана меня так сильно била, что сломала зуб, и я стараюсь не улыбаться своему отражению в зеркале, когда чищу раковину. К счастью, зуб просто сколот.

Главное, что Вадиму лучше. Вчера, пока Сефана его кормила, я делала ему знаки так, чтобы она не заметила. В ответ он улыбнулся мне своей самой широкой улыбкой. Наверное, это значит, что он меня простил. А это для меня самое главное.

Остальное не важно.

Но каждый день я молюсь о том, чтобы Изри не пришел к Шарандонам, пока я полностью не поправлюсь. Я бы не хотела, чтобы он увидел меня такой. Ему бы стало противно. Несколько раз заходила Межда, но, к счастью, без сына.

Так что иногда и мне везет.

21

Она вновь закрыла глаза. Она выходила из комы, как выходят из темного зала, и еще не могла находиться на свету. Первое, что она ощутила, была жажда. Ужасная жажда.

Она снова попыталась поднять веки, с трудом разглядела верх стены, часть потолка, а потом снова погрузилась в темноту. Однако боль помешала ей потерять сознание. Острая боль, происхождение которой ей установить не удалось.

Так что она в третий раз открыла глаза и попыталась подвигать головой. Словно множество иголок было натыкано ей в затылок, а череп сжимали тиски. Пока что все оставалось для нее как в дымке. Но несколько секунд спустя девушка различила окно, мебель. Комнату она видела впервые. Она лежала на кровати, постель застелена бельем бежевого цвета, на дворе стоял день.

Правое запястье ее оказалось прикованным к одной из металлических перекладин в изголовье кровати. Когда девушка это поняла, то захотела подняться и почувствовала, как в бок ей вонзилось острие.

Она с криком упала на матрас, она задыхалась. Потолок начал кружиться, стена опасно пододвинулась прямо к ней.

Девушке показалось, что она увидела бутылку воды, и она попыталась протянуть к ней руку. Но у нее не получилось, не было сил.

Она ничего не помнила.

Она почувствовала, как какая-то горячая жидкость потекла у нее по щекам, а потом внизу живота. Затем неизвестная сила вновь погрузила ее в темноту, беззвучную и пустую.

* * *

Прежде чем покинуть скромный отель, в котором он остановился под вымышленным именем, Габриэль заплатил за два дня вперед. Этим утром в Тулузе шел дождь. Холодный дождь, почти снег.

Габриэль поднял воротник куртки и закурил.

Он думал о Лане. На самом деле он никогда не переставал думать о ней. Он думал о ней, делая каждый шаг, закуривая каждую сигарету, думал каждую секунду.

Когда он прибыл на место, то остановился около журнального киоска. Напротив флорист поднимал металлическую рольставню своего магазина и выставлял вазы с множеством срезанных цветов, цикламенов и вереска. Габриэль вспомнил, что Лана ненавидела, когда ей дарили букеты.

«Мертвые цветы», – говорила она.

Она любила только живые растения, уходящие корнями в землю.

После Ланы он подумал о Луизе, второй женщине его жизни. В отличие от Ланы, та обожала букеты и расставляла их повсюду в доме. Розы, лилии, анемоны. Но больше всего она любила фрезии.

Входная дверь открылась, и показалась его будущая жертва. Она была с девушкой лет шестнадцати или семнадцати.

Валери Ленуар выглядела взволнованной, торопящейся. Начинался ее рабочий день, и она еще не знала, что он станет для нее последним. Что ей осталось жить менее часа.

Как не думала и девушка, которая шла рядом с ней, что ее жизнь тоже скоро навсегда изменится.

Десять минут спустя девочка-подросток обняла мать.

В последний раз.

У Габриэля кольнуло сердце. Он смотрел, как девушка повернула к лицею, в то время как Валери продолжила свой путь в магазин. В обувной магазин на одной из торговых улиц.

Он следовал за ней двадцать минут, но она ни разу не обернулась.

Зачем ей оборачиваться?

«Она не чувствует за собой никакой вины. Скорее всего, не чувствует».

Женщина вошла в собственный магазин, открыв боковую дверь, но рольставни не подняла. Габриэль знал, что каждое утро она сначала делает легкую уборку и готовит к работе кассовый аппарат.

Эти несколько минут она в магазине одна.

Последние несколько минут ее жизни.

* * *

Она снова вышла из забытья. Она все чаще приходила в себя, все дольше оставалась в сознании. Ей удалось приподняться, что вызвало ужасную боль, и она снова закричала.

Обстановка казалась немного туманной, налетали обрывки воспоминаний. Странные образы, утопающие в густом тумане.

Добраться до бутылки с водой представлялось ей вопросом жизни и смерти. Поэтому она собрала все силы, напряглась и протянула руку к прикроватной тумбочке. Она ухватила бутылку и пододвинула к себе. Затем несколько секунд переводила дыхание, обессиленная этим титаническим трудом. Она с трудом открутила крышку и выпила всю воду прямо из горлышка. Пол-литра – это так мало. Она могла бы выпить озеро, море, океан. Девушка продолжала сжимать пустую бутылку и почувствовала, что снова погружается в небытие. Она попыталась сопротивляться, держаться, бороться. Нужно было узнать, где она находится. Почему ее привязали.

Но ее снова поглотила темнота. Комната перестала быть тихой. Теперь ее наполняли крики, страхи и чудовища.

22

Тама выключает из розетки утюг и вздыхает. Она уже несколько часов на ногах, ноги сводит судорога, которая доходит до спины.

Она берет кипу выглаженной одежды и пересекает коридор. Дверь в хозяйскую спальню открыта, но, прежде чем войти, Тама стучит. Сефана лежит на кровати и листает глянцевый журнал. По названию Тама понимает, что это журнал мод, журнал для женщин. По крайней мере, для тех из них, у кого есть время почитать и право походить по магазинам.

Тама тщательно раскладывает в шкафу футболки хозяйки дома и рубашки ее мужа. Затем вешает платья и брюки. Когда она заканчивает, то смотрит на Сефану и покашливает:

– Мадам?

– Что?

– Я все погладила…

– И что?

– Можно я отдохну, пока дети не вернулись из школы?

– «Отдохну»?! – повторяет Сефана, отрываясь от журнала.

– У меня болит спина и…

– Бедняжка! Может, организовать тебе массажик?

– Нет, но…

Сефана надевает тапочки и хватает Таму за запястье. Тащит в коридор, открывает дверь комнаты девочек и толкает Таму внутрь.

– Считаешь, что все сделала? – бросает она.

Тама внимательно оглядывает комнату: кровати заправлены, простыни чистые, вещи аккуратно разложены, окна протерты, она также пропылесосила. И не понимает, что имеет в виду Сефана.

– Ты бог знает сколько ковер не чистила! Так что поторапливайся.

Женщина возвращается к себе, а Тама идет в кухню. Вытаскивает из-под раковины чистящее средство и щетку. Иногда Сефана требует, чтобы она продезинфицировала ковер. Вроде бы для того, чтобы избавиться от клещей, маленьких насекомых, на которых у Адины аллергия. Тама тщательно осматривает ковер, но не видит никаких букашек и говорит себе, что если где-то и есть букашки, так только в голове у Сефаны.

– И чаю принеси! – кричит хозяйка дома.

Тама на секунду закрывает глаза.

– Чертова идиотка! – шепчет она. – Чертова идиотка…

Она ставит чашку в микроволновку, берет блюдечко и пакетик чая с мятой. Как только вода становится горячей, Тама опускает в нее пакетик. Потом она берет стакан, идет в постирочную и садится на горшок.

– Ну что, скоро там? – нетерпеливо спрашивает Сефана.

– Да, мадам. Иду.

Тама облегчается в стакан, затем «приправляет» чай, хорошо размешав жидкость, прежде чем положить туда заменитель сахара. Несет напиток в спальню Сефаны и ставит на прикроватный столик.

– Долго же ты чай готовишь, рохля!

– Простите, мадам.

* * *

От ворса ковра горят колени. Тама чистит каждый квадратный сантиметр, постоянно отирая пот со лба. Она медленно распрямляется и смотрит в окно. На улице ветер чуть колышет ветви дерева. Тама представляет, что лежит на траве, что ее укачивает ветерок. В следующее мгновение она мечтает о том, что рядом с ней Изри. От этой мысли она краснеет.

Сильный пинок приводит ее в себя, она падает на пол. Утыкается лицом во влажный ковер.

– Размечталась тут! – лает Сефана.

Тама вновь принимается за работу под пристальным взглядом своей мучительницы.

– И это ты называешь «чистить»? – спрашивает женщина ледяным тоном.

Тама удваивает усилия.

– Ох, я вот думаю, чем я заслужила такую лентяйку! – вздыхает мегера.

– Прошу прощения, мадам. Ваш чай, по крайней мере, был хорошим?

– Нет! Вкус какой-то странный!

Еще бы…

– В следующий раз лучше приготовлю, – говорит Тама, улыбаясь в душе.

* * *

Держа перед собой гору полотенец, Тама заходит в ванную комнату девочек. Там она оставляет часть своей ноши и идет в соседнюю комнату. Где натыкается на совершенно голого Шарандона, который, по всей видимости, собирается принять душ.

– Извините, месье! – бормочет она, делая шаг назад.

Шарандон отрезает ей путь, прижимая к стенке.

– Что это ты так покраснела? – издевается он.

– Прошу прощения, дверь была открыта и…

Он прижимается к ней, Тама задерживает дыхание. Потом резко отталкивает его и выбегает в коридор. Она слышит его хохот и спасается у себя в постирочной. Она снова дрожит. Срывает с себя всю одежду и трет полотенцем кожу, пока та не становится ярко-красной.

Грязь. Она чувствует себя такой грязной.

23

Габриэль дождался, пока улочка опустела, и осторожно толкнул стеклянную дверь, которую мадам Ленуар не подумала запереть.

Некоторые ошибки могут стать фатальными.

Она вышла из подсобки и столкнулась с Габриэлем нос к носу.

– Мы открываемся через полчаса, месье, – раздраженно бросила она.

– Я знаю, – ответил Габриэль.

Когда он вытащил из кармана нож, Валери Ленуар выронила обувную коробку, которую держала в руках.

– В подсобку, – приказал он.

– Но…

– Быстро.

Она попятилась в прилегающую к торговому залу комнатку, не отводя от мужчины взгляда.

– Что вам нужно?

Быстрым движением Габриэль закрыл дверь, чтобы их не услышали с улицы.

– В кассе денег особо нет, – пролепетала его жертва дрожащим голосом. – Но забирайте все, что есть!

– Я пришел жизнь твою забрать. Потому что ты не достойна ее.

Он бросился на женщину, прижал к стене и затянутой в перчатку рукой сдавил ей шею. Приставил лезвие ножа к горлу мадам Ленуар, и та сразу перестала дергаться. Несколько секунд он пристально смотрел своей жертве в глаза. Под рукой он чувствовал, как в грудной клетке у несчастной бешено прыгало сердце, и это доставило ему секундное удовольствие.

Мадам Ленуар попыталась крикнуть, но крик перешел в жалкий хрип.

Габриэль шепнул ей на ухо несколько слов. Валери изменилась в лице, как будто увидела призрака. Она сделала попытку заговорить, но он лишь крепче стиснул ей горло, не давая словам вырваться на волю.

Медленно, не отводя взгляда, он провел ей лезвием ножа между грудей. Затем воткнул нож в печень. Валери сползла по стенке и опустилась на колени. Тогда он нагнулся, схватил ее за волосы, чтобы откинуть голову назад.

И четким движением перерезал ей горло.

Когда он разжал руку, женщина упала лицом вниз. Она была еще жива, но это было делом нескольких секунд. Или минут, если ей не повезет.

Он вышел из подсобки, открыл кассовый аппарат и забрал лежавшие в нем деньги. Потом остановился перед парой обуви. Лане она бы понравилась, он был в этом уверен. Абсолютно в ее вкусе. Он выбрал коробку с 38-м размером и вышел через боковую дверь, тщательно прикрыв ее за собой.

Ему потребовалось пять минут, чтобы дойти до близлежащего метро. Через полчаса он будет в своей машине.

Ему хотелось поскорее вернуться домой.

Поскорее вновь увидеть незнакомку.

* * *

Свет был другим. Значит, она давно не открывала глаза.

Она уже рефлекторно дернула закованной в наручники рукой. Другой – дотронулась до лица. Кожа у нее горела, и она поморщилась от боли. Лицо было как будто ободрано. Она насчитала несколько ран, попыталась вспомнить, почему она так покалечена.

Но она даже не помнила, кто она. Как же вспомнить, что она пережила?

Она закрыла глаза и будто плашмя упала на скованную льдом гладь озера. Лед под ней треснул, и она медленно погрузилась в холод и небытие.

* * *

Машин было мало, людей тоже.

Казалось, дорогу проложили только для него одного.

Перед глазами стояла Валери Ленуар. Он никогда не забудет ее взгляда.

Как и взгляда всех его жертв.

Он поместит этот взгляд в один из ящичков в мозгу, и тот появится как-нибудь ночью в одном из его кошмаров. И при этом Габриэль не испытывал ни угрызений совести, ни сожаления.

Только чувство выполненного долга.

Он остановил машину на небольшой площадке на обочине. Углубился в лесную чащу и подошел к окруженному мощной решеткой заброшенному колодцу. Кинул в него нож, и тот резко пошел ко дну, в глубь земли.

Одна жертва – одно оружие. Таковы правила.

24

Вадим подрос. Шрамы у него не такие уж и страшные, и он все лучше и лучше говорит. В сентябре он пошел в детский сад. Ничему особенному его там не учат, но он поет, веселится и рисует. Кстати, позавчера он вернулся с рисунком. Люди, целая толпа людей рядом с домом. Он нарисовал двух взрослых, двух маленьких девочек и двух мальчиков. И еще одну девочку – в доме. Думаю, он нарисовал меня. Я единственная не улыбалась, но зато была нарисована лучше всех.

Когда мать увидела рисунок, то нахмурилась. Она сказала Вадиму, что меня нельзя рисовать и разговаривать со мной тоже нельзя. Она зря тратит время, потому что он слишком маленький, чтобы это понять!

Четыре месяца назад мне исполнилось одиннадцать лет. Меня заставили надеть красивое платье и улыбнуться на камеру. Потом Сефана потребовала, чтобы я постирала платье и отдала его Адине.

Я здесь уже три года и четыре месяца.

Я не выходила на улицу тысячу двести восемнадцать дней.

Я три года не видела ни отца, ни тетю.

Мне кажется, для наказания это слишком долгий срок.

Я прочитала все книги девочек. И мне даже удалось незаметно взять еще одну книжку из гостиной. Эта книга, наверное, для взрослых. Но мне она ужасно нравится. Автора зовут Анри Труайя, а называется книга «Тетрадь». Это история Клима, слуги, и Виссариона, его молодого хозяина. Они выросли вместе, но Клим – собственность Виссариона.

Действие происходит в давние времена, в далекой стране.

Но могло бы происходить и сейчас, во Франции… Доказательство того, что в жизни ничего особо не меняется.

Этот роман меня интересует, заставляет задуматься.

Кажется, Клим счастлив быть в тени своего хозяина, быть его рабом, это состояние дает ему чувство безопасности, ему не нужно делать выбор и принимать решения. Хозяин любит властвовать над ним и относится к нему действительно как к рабу. Но чувствуется, что Клим нужен Виссариону, ему нужно присутствие Клима, его советы, его одобрение.

Читаешь и спрашиваешь себя, а не становится ли хозяин рабом своего слуги.

Кто кому, в конце концов, больше нужен – Сефана мне или я Сефане?

Без нее я бы оказалась на улице, в чужой стране, без документов. Если бы я не жила в стенах этого дома, я оказалась бы в тюрьме и опозорила свою семью, как она мне часто повторяла.

Но что бы Сефана делала без меня? Ответ прост. До ужаса прост. Она нашла бы другую служанку, а я бы никогда не нашла другую семью, которая бы меня взяла к себе. Несправедливо, но так оно и есть. Атэк стал узником, его заперли в клетке. Но со мной было по-другому – меня попросил приехать сюда, во Францию, отец.

Так что я должна бороться. Я не должна его расстраивать.

* * *

Вчера была суббота, и Фадила с гордостью сообщила родителям, что ей поставили восемнадцать из двадцати баллов по математике. Они ее поздравили, и Шарандон в качестве вознаграждения дал ей денежную купюру.

– Ты хорошо поработала, дочка. А всякая работа должна оплачиваться.

Эта фраза не выходит у меня из головы. Я считаю, что мне тоже должны платить. Я, конечно, не знала бы, что делать с деньгами. Раз я не могу выходить из дома, то куда же их тратить. Но я могла бы их откладывать, чтобы однажды, когда меня освободят, купить на них что-нибудь. Одежду по размеру, например. Обувь, как у Фадилы, книги, шампунь получше, клетку для Атэка побольше. Или даже билет на самолет домой.

Да, в конечном итоге деньги мне не помешали бы.

Однажды, когда меня освободят.

* * *

Тама стоит у дивана, на котором сидят супруги Шарандон. Они смотрят передачу. Что-то, по-видимому, смешное. Люди по собственной воле не выходят из дома.

Это совершенно непонятно.

– Чего тебе? – бормочет Сефана.

– Поговорить, – отвечает Тама, держа руки за спиной.

– О чем?

– Я думаю, что вы должны мне платить.

Шарандон таращит глаза, а у Сефаны рот открывается так, как будто ей не хватает воздуха.

– «Платить»?! – повторяет Сефана. – А еще тебе чего?

Тама пристально смотрит на Шарандонов.

– На днях вы сказали Фадиле, что «всякая работа должна оплачиваться», и дали ей денег. Я ведь тоже работаю, значит вы и мне должны платить.

– Ушам своим не верю! – восклицает Сефана. – Ты это тоже слышишь, дорогой?

– Слышу, слышу…

– Ты благодаря нам и так тут спишь и ешь, так тебе еще и платить надо!

Тама переминается с ноги на ногу.

– Я сплю на полу и питаюсь объедками, – напоминает она.

– Ты чего ищешь? – спрашивает Шарандон. – Неприятностей?

– Нет, месье. Я просто хочу получать то, что заслуживаю.

– Неужели?

Он резко вскакивает и дает ей пощечину, от которой у девочки трещит шея. Но Тама по-прежнему стоит на ногах.

– Вот чего ты заслуживаешь, – бросает Шарандон. – А теперь убирайся.

* * *

Я спрашиваю себя, существуют ли где-нибудь такие же «Тамы».

Без сомнения.

Спят ли они, как и я, в постирочной? Или в коридоре, в гараже, в кладовке? Есть ли у них куклы, чтобы они не чувствовали себя одиноко? Есть ли у них право выходить на улицу?

Так же ли их бьют по лицу? Так же ли весь день обзывают?

Мне бы хотелось это узнать. Хотелось бы встретить их и поговорить.

На прошлой неделе девочки смотрели телевизор. Я была в кухне, натирала серебряные приборы. Я внимательно прислушивалась, шла передача о рабстве. В ней рассказывали, как к черным относились на протяжении веков. Из этой передачи я узнала, что рабство упразднили в 1848 году.

Я поискала в словаре Эмильена определение слова «упразднили». Оно значит «отменить что-либо».

Выходит, рабства больше не существует. Оно запрещено во всем мире.

Это хорошая новость, но надо, чтобы появились люди, которые проверили бы, не осталось ли рабов в постирочных.

Жаль, что никто не подумал об этом, когда «упразднили» рабство.

Теперь у Фадилы новый парень. Ее родителям он не очень по душе. Это ее одноклассник. Иногда я вижу, что он ждет Фадилу у калитки. Он не очень красивый, но, кажется, ей он нравится, раз она так его целует. Наверное, она не очень требовательна.

Конечно, в дом она его не приглашает. Может быть, боится, что он меня увидит и начнет задавать вопросы.

Это проблема, когда в доме есть рабыня… Так что от рабов не только польза.

Вадим продолжает для меня рисовать. Я повесила несколько рисунков на стену в постирочной, но Сефана их сорвала и выбросила в помойное ведро. Так что теперь, когда он дает мне какой-нибудь свой рисунок, я прячу его в коробку, а вечером вытаскиваю и разглядываю. Мне кажется, что для своих лет он талантлив. На последнем рисунке, который он мне подарил, нарисована девочка, это, наверное, я, а еще маленький мальчик, они вместе идут по полю и держатся за руки.

Я расплакалась, сама не знаю почему.

Иногда я рассказываю Вадиму о своей родине. О детстве, о матери, а потом об Афак. В то время я не подозревала, что счастлива. Мне казалось, что тетя слишком строга ко мне. Сейчас, когда я думаю о ней, то говорю себе, что она была просто справедливой и честной со мной. Она делала все для того, чтобы я могла ходить в школу, чтобы училась новому, и она наказывала меня, только если я того заслуживала.

И тогда я жалею, что больше не вижу ее. И надеюсь, что у нее все хорошо и что она иногда вспоминает обо мне.

25

Габриэль припарковался у дома и вышел из машины. Ночь почти наступила, и луна уже освещала Севенны нежным светом.

Он начал с того, что задал корму и воды лошадям, потом остановился и погладил Софокла, который всегда с радостью выбегал ему навстречу.

С радостью, несмотря на то, что́ из себя представляет его хозяин.

Они вместе вошли в дом, и Габриэль сразу направился в дальнюю комнату. Он аккуратно открыл дверь и ступил в темное пространство, а затем подошел к кровати.

Он зажег настольную лампу и убедился, что «его» незнакомка по-прежнему жива. Это должно было бы его расстроить, но, наоборот, согрело ему сердце, напомнив, что сердце у него есть.

Он сел в кресло и стал смотреть на нее.

На полу валялась пустая бутылка. Значит, она просыпалась. И нашла в себе силы утолить жажду…

Она выживет.

И он должен будет ее убить.

* * *

Габриэль резко проснулся.

На секунду ему показалось, что на кровати лежит Лана. Затем он понял, что там спит его незнакомка. Забывшаяся тяжелым сном. Может быть, от боли. Вероятно, от плохих воспоминаний.

Габриэлю тоже снился кошмарный сон. Он в сотый раз увидел Лану, лежащую на металлическом столе и покрытую белой простыней.

В сотый раз он увидел мужчину в халате, который приподнимает эту простыню.

Лана. С застывшим в судороге лицом. С оскверненным телом.

В сотый раз он оставил ее в руках мужчины, который собирался провести вскрытие. Еще раз ее осквернить.

В сотый раз Габриэль закричал и упал на колени. Он снова почувствовал это потрясение, это ужасное потрясение. Эту боль, адскую боль.

Он потерял ту, что любил больше всего в мире. Больше себя самого, больше жизни.

Он не смог спасти ее. Не смог помешать ее смерти. Он приговорил себя к вечным страданиям.

Он был в этом уверен, уверен в том, что унесет это страдание с собой в могилу. Что будет вечно скитаться в темноте, выкрикивая ее имя.

Незнакомка начала стонать и даже плакать. Габриэль наклонился и взял ее за руку. Она успокоилась, и каждый вернулся в свое прежнее состояние.

В свой персональный ад.

26

– Почему эта дурацкая птица не поет? – шипит Сефана.

Она трясет клетку, Атэк нервничает.

– К тому же у него перья выпадают… Ты его вообще нормально кормишь?

– Да, мадам, – отвечает Тама.

– Вот невезуха! – вздыхает Сефана. – Пойду попью кофе к соседке. А ты доубирай кухню и не балуй, ясно?

– Конечно, мадам.

Сефана надевает пальто и выходит из дома, запирая за собой дверь. Тама подходит к клетке, чтобы осмотреть Атэка. Нет, перьев он не теряет. Он просто со вчерашнего дня вырывает их одно за другим.

– Хватит, – шепчет она. – Заболеешь…

Птица продолжает яростно себя клевать. Тама старается отвлечь Атэка, дает ему корм, но ничего не помогает.

Она редко остается одна. Так что Тама решает перейти к действию. Атэк должен летать, иначе он окончательно сойдет с ума. Она открывает дверцу, но Атэк не двигается с места. Сидит на жердочке и вертит головой.

– Давай же, – подбадривает его Тама. – Давай, не бойся. Вспомни, ты же раньше умел летать…

Она просовывает свою ручку в золотую тюрьму, чтобы поймать птицу. Осторожно гладит, пытаясь ободрить. Когда девочка убирает руку, Атэк взлетает.

– Давай, пользуйся моментом! – со смехом говорит она.

Он облетает кухню, потом летит в гостиную. Тама идет за ним, смотрит, как щегол летает под потолком. Вдруг она понимает, что ей будет трудно его поймать и посадить обратно в клетку. Хотя это не так уж страшно. Она скажет Сефане, что он вылетел, когда она его кормила, а дети помогут ей поймать птицу. Но он, по крайней мере, сможет расправить свои крылышки и немного полетать.

Атэк летит по коридору и залетает в родительскую комнату. Тама спешит за ним и когда подбегает к двери, то видит, что Атэк летит прямо к закрытому окну. Он ударяется о стекло и падает с глухим стуком на ковер.

– Нет!

Тама секунду не может пошевелиться. Затем подходит к Атэку и осторожно берет его на руки. Может быть, он всего лишь оглушен? Она замечает на стекле крохотное пятно крови и тщательно оттирает его рукавом. Возвращается в кухню, держа Атэка на ладони.

– Давай же, дыши! – умоляет она. – Не умирай…

Она долго-долго ждет, но смиряется с неизбежным.

Атэк умер. Это она его убила.

Тогда Тама кладет его на солому и закрывает клетку.

Вечером она соврала, что птица сама умерла, упав с жердочки. Сефана, конечно же, сочла, что во всем так или иначе виновата Тама. Она дала ей пару пощечин и лишила на три дня пищи.

Тама подумала, что она и правда заслужила это наказание.

Ночью она долго плакала.

Атэк хотел добраться до неба, до своего неба. Он хотел опять стать свободным.

И умер.

* * *

Рождественские каникулы закончились. Я удивилась, что в этом году мне снова что-то подарили. Шоколадку с орешками, сушеные финики и новую блузку. В этом году она нежно-зеленого цвета, в синих бабочках. Ничего другого из одежды мне не нужно, потому что Сефана отдает мне старые вещи Фадилы или Адины. Дырявые носки, я их штопаю, когда нахожу минутку, трусики со слабо держащейся резинкой, футболки, которые им уже не хочется носить. Что касается обуви, Сефана покупает мне пластиковые шлепанцы и запрещает носить что-нибудь другое.

А у Фадилы новый мобильник, флакон духов и куча новой одежды. Адине подарили обувь и платья. Вадиму – с десяток игрушек, и Эмильену тоже.

Они были очень довольны, и их радость была заразительной.

В сочельник я приготовила им хороший ужин и получила разрешение съесть сладкое. В этом году рождественское полено было с засахаренными каштанами, мне оно понравилось меньше, чем прошлогоднее. Но я оценила тот факт, что они думают обо мне, и охотно его съела.

* * *

Шарандон возвращается около шести вечера, намного раньше, чем обычно. Эмильен и девочки сидят перед телевизором. Он целует детей, потом идет в кухню, где Тама готовит ужин.

– Жена где? – ворчит он.

– Добрый вечер, месье. Она повела Вадима к врачу… У него, мне кажется, бронхит. И еще она должна была пойти в магазин.

Он возвращается в гостиную и падает в кресло.

– Тама! – орет он.

Она все бросает и бежит в комнату:

– Да?

– Пивка принеси.

Тама открывает холодильник, берет баночку пива и несет ее Шарандону.

– Боты сними с меня, – требует он.

Он уже некоторое время, почти каждый вечер, заставляет ее это делать. Тама опускается на колени на ковер перед Шарандоном и расшнуровывает его ботинки.

– Мог бы и сам справиться! – с издевкой говорит Эмильен.

– Ты что лезешь? – отвечает его отец. – Ты уроки хоть сделал?

Мальчик опускает голову, Шарандон взмахивает рукой, отправляя его к себе в комнату.

– А вы, девочки?

– Идем, – вздыхает Адина.

Девчонки тоже исчезают, а Тама ставит ботинки в шкаф при входе.

– Иди сюда, – говорит Шарандон.

Тама встает перед ним, у нее сжимается сердце. Она готовится к самому худшему.

– У меня ноги болят.

Она понимает, что от нее требуется, и снова встает на колени. Она долго массирует ему ступни, пока тот бесстыдно ее разглядывает.

Наконец слышно, как Сефана загоняет машину в гараж. Вадим с матерью заходят в дом, ребенок бросается на шею к отцу.

– Ну что, паренек, заболел, говорят?

– Доктор сказал, что ничего такого!

– И хорошо!

– А что это Тама делает?

– Работает, милый!

Сефана встает перед мужем, хмурится, она в ярости. Затем обращается к Таме.

– Что стоишь? Иди багажник разгружай, – мрачно бросает она девочке.

– Потом разгрузит! – отвечает Шарандон.

Тама переводит взгляд с одного на другого, не зная, кого слушаться. Сефана поднимает руку:

– К машине, быстро.

– Да, мадам.

– Зануда ты! – орет муж. – Только она пригодилась, и на́ тебе…

Тама быстро спускается в гараж. Три раза ходит туда-обратно за огромными пакетами, пока Сефана сидит на диване.

– И не забудь набрать ванну для Вадима! – кричит она.

– Секундочку, мадам.

Пакеты, ужин, ванна Вадиму… Она не знает, за что хвататься.

Но для Тамы это обычный вечер.

27

Вечером, когда уже все легли спать, я пишу письмо. Письмо тете Афак. Она не умеет читать по-французски, но один из ее сыновей переведет ей мои слова, я в этом уверена. Я ей говорю, что, если она может, пусть приедет за мной. Я объясняю ей, что Межда и Сефана солгали моему отцу, что Шарандоны плохо заботятся обо мне и о моем образовании. Я не признаюсь ей в том, что они бьют меня ремнем, потому что думаю, что тете будет тяжело это слышать. Но я все же пишу о том, что вела себя хорошо и что из школы меня вовсе не выгнали, ведь я в нее даже не ходила.

Когда я заканчиваю писать письмо, то кладу его в конверт и наклеиваю специальную марку для Марокко, которую я нашла в ящике стола. Иногда Сефана пишет своим родителям. Повезло! Я прекрасно помню тетин адрес, но самое сложное в другом – как отправить ей это письмо?

У меня есть идея, но не знаю, насколько это сработает, – дам письмо Вадиму и скажу, что это наша тайна, что матери ничего нельзя рассказывать. И попрошу передать письмо учительнице, чтобы та сходила и отнесла его на почту.

Да, так завтра и сделаю.

А потом буду ждать.

Буду ждать каждый день.

Наконец-то буду чего-то ждать.

* * *

Учительница Вадима письмо взяла. Но вместо того, чтобы его отослать, эта идиотка после уроков отдала его Сефане, даже не соизволив прочитать.

А вот Сефана прочитала.

Когда она вернулась домой, то швырнула письмо мне в лицо, а потом подняла и убрала в карман брюк. И заявила, что, когда вернется муж, я за все отвечу.

«За все отвечу»… Я не очень понимаю, что это значит.

Вадим начал плакать, я приготовила ему полдник и сказала, чтобы он не волновался. Что ничего страшного не случилось. Я ему улыбнулась, хотя мне тоже хотелось плакать. Я целую ночь писала это письмо. И с утра у меня в сердце снова затеплилась надежда.

Наконец-то затеплилась.

И это длилось всего один день.

После полдника я помогаю Вадиму помыться, а потом иду в кухню, чтобы закончить приготовление ужина.

Шарандон возвращается почти в восемь вечера. Сефана тотчас же показывает ему письмо, говоря, что я воспользовалась их дорогим сыном, чтобы письмо отправили моей тете. Она говорит ему, что, к счастью, учительница письмо не вскрыла. А я-то думала, что преподаватели все умные…

Я в кухне, жду, когда Шарандон покажет мне, как это – «ответить за все». Я не знаю, что он мне готовит. Ремень или кулак. Может, что-то похуже. Но, в конце концов, я, кроме правды, в письме ничего не писала.

Шарандон зовет меня из гостиной. Я слушаюсь и бросаю кастрюли. В любом случае, если я туда не пойду, он сам за мной придет. Дети сидят по своим комнатам, так что он может дать волю гневу.

– Это что такое? – спрашивает он, тряся листом бумаги.

– Письмо. Тете.

– И с каких это пор ты умеешь писать?

Сефана хмурится.

– И то верно! – бросает она. – Ты как писать научилась?

Я осмеливаюсь улыбнуться, и это им не нравится. Этой дуре такое даже в голову не пришло!

– Уж точно не в школе, – отвечаю я.

И задыхаюсь от первой пощечины.

– Сама научилась, – говорю я с вызовом.

Я вижу, как Шарандон стискивает зубы.

– Вот как ты нас благодаришь? – корит меня Сефана. – Тебя из нищеты вытащили, занимаются тобой, а ты своим всякие гадости о нас пишешь?

Я знаю, что, если отвечу, они еще больше рассердятся. Но так хочется, что страх отступает. По крайней мере, сейчас.

– За что мне вас благодарить? А еще могу напомнить, что рабство отменили в 1848 году. То есть давным-давно.

Тут я им рот точно заткнула. Они переглядываются, потом смотрят на меня.

– Маленькая зараза, – шепчет Шарандон. – Я смотрю, до тебя еще не дошло, так?

– Что не дошло, месье?

– Кто тут главный…

Он хватает меня за руку и куда-то тащит. Открывает ведущую в гараж дверь, и мы спускаемся на несколько ступенек. От запаха бензина меня начинает подташнивать. Сефана закрывает дверь. Шарандон кладет мою правую руку на верстак и просит жену меня подержать.

– Ну как тебе? – бросает он с ужасной улыбкой.

Я пытаюсь вырвать руку, но Сефана не дает мне пошевельнуться. Когда я вижу, что Шарандон взял молоток, то на секунду закрываю глаза. Я их открываю, когда он наносит первый удар. Со всех сил.

Боль такая страшная, что на мгновение мое сердце перестает биться, а потом начинает колотиться как бешеное.

Сефана меня отпускает, я сгибаюсь пополам, меня рвет. Дышать не получается. Шарандон снова кладет мою руку на верстак, берет огромный гвоздь и с яростью вбивает его в ладонь несколькими ударами молотка.

– Можешь попрощаться с письмом! А если еще раз попробуешь кого-нибудь предупредить, я тебе и вторую руку покалечу! Поняла, дрянь?

Они уходят, и я слышу, как в замке поворачивается ключ, хотя голова ужасно гудит. Я со страхом понимаю, что проведу ночь прибитой к верстаку.

Тогда я падаю на колени. Я не хочу двигаться, чтобы не стало еще больнее, хотя куда уж больнее, но желудок снова скручивает, и меня опять рвет.

Мама, зачем ты меня родила, неужели для такой жизни?

Нет, я не могу понять, за что я «отвечаю».

* * *

Когда Шарандон возвращается в гараж, уже почти полночь. Тама лежит лицом на верстаке, рядом с прибитой гвоздем рукой. Ее спина сгорблена, она не двигается.

– Вопросы остались?

– Нет, месье. Помогите мне, пожалуйста…

Он включает свет и приближается, в руках у него плоскогубцы. С их помощью он захватывает шляпку гвоздя. Тама стискивает зубы. Он резко дергает гвоздь, освобождая Таму от невыразимой боли. Она падает, прижимая руку к животу. Во рту металлический привкус. Она прикусила себе до крови язык.

– Пошевеливайся… Живее, а то на ночь тут останешься!

Тама поднимается и идет за ним. В кухне их ждет Сефана, с ватой и бутылкой спирта. Шарандон сажает Таму на стул, и та кладет на стол то, что осталось от ее руки. Сефана старается не смотреть на изувеченную руку девочки, ей не по себе. Она льет немного спирта на открытую рану, и из глаз Тамы брызгают слезы. Но она не издает ни звука.

Затем Сефана клеит с двух сторон пластырь. Как будто хочет спрятать проходящую сквозь ладонь дыру. Может быть, чтобы больше не видеть следов варварства, на которое оказался способен ее милый муж.

– Завтра посмотрим, – говорит она. – Пусть продезинфицируется.

Тама мелкими глотками пьет воду из-под крана в кухне. Потом идет в постирочную и падает на свое убогое ложе. Левой рукой тянется за Батуль и кладет рядом с собой.

– Ты на меня не сердись. – Ее шепот прерывается рыданиями. – Но завтра я ухожу. А тебя с собой взять не смогу… Куда я ухожу? Не догадываешься?.. К маме. Вот куда.

28

В окне забрезжил рассвет. Габриэль провел ночь, наблюдая за тем, как она борется. Он почти не спал, поглощенный этим занятием, может, заснул на час или два.

У незнакомки еще держалась температура, но она казалась более спокойной. Она все еще была без сил и находилась в похожем на кому сне, но уже становилось ясно, что скоро она вернется в ряды живых.

Выживет.

Габриэль пошел в ванную, переоделся. Затем приготовил себе крепкого кофе, выпил его на террасе, несмотря на холод.

Потом вернулся к незнакомке и обтер ее тело влажным полотенцем. Нужно, чтобы перед великим путешествием она была чистой. Перед путешествием, из которого еще никто не возвращался.

Он надел теплую куртку и бросил в багажник лопату. Шел снег, но не такой сильный, чтобы помешать его планам. Он сел за руль и поехал по широкой тропе за хутором, которая затем углублялась в дремучий лес. Десять минут спустя он заглушил машину там, где тропа превращалась в настоящую дорогу. Он вытащил лопату, прошагал с километр по лесу и оказался на небольшой поляне. Именно там он начал рыть могилу для незнакомки.

Пришло время заканчивать работу.

Время для того, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы он снова обрел свое любимое одиночество и свои проклятые кошмары.

Время снова страдать в одиночку.

Она несколько раз поморгала, затем смогла открыть глаза. Она долго смотрела на потолок, прежде чем ей удалось повернуть шею.

Она находилась в большой и светлой комнате.

Она по-прежнему была прикована за запястье к кровати, а на столике стояла новая бутылка воды. Она преодолела боль и чуть приподнялась, потом дотянулась до бутылки и медленно ее выпила. Каждый глоток утолял ее жажду и постепенно возвращал к жизни. Она вновь опустила голову на подушку, но глаза не закрыла.

Где она? Кто она? Как ее зовут?

Почему она ничего не помнит?

Мысли ее спутались, перед глазами появилась серая дымка.

Она снова погрузилась в темноту, не зная, увидит ли белый свет еще раз.

29

Именно так убили их Бога.

Я прочитала об этом в книге, которую взяла у Фадилы. Ему тоже вбили гвозди. В руки и ноги. Наверное, я одна из тех немногих, кто на себе испытал Его страдания.

Не знаю, читал ли Шарандон Библию, оттуда ли он почерпнул вдохновение. Или же ему хватило собственного дьявольского воображения.

Спустя несколько дней мне приснилось, что я его убиваю. Мне впервые снилось, что я кого-то убиваю. Мне кажется, что из-за них я меняюсь. Становлюсь плохой. Если бы мама могла вернуться, то не узнала бы меня. И от этого мне страшно…

В конце концов я не ушла за ней в страну мертвых. Батуль сказала, что я еще слишком молода, что я должна держаться. Надо держаться. И я все-таки отсюда выберусь. Сказала, что я должна сопротивляться, потому что мама бы этого хотела. Потому что тетя бы этого хотела. И настоящая Батуль – тоже.

Так что я осталась. В мире, которому я не нужна. И я не знаю, храбрость это или совсем наоборот. В книгах, которые я читала, ответа на этот вопрос не нашлось. Как, впрочем, и на другие вопросы.

Каждое утро я дезинфицирую рану с помощью средства, которое дала мне Сефана. Оно пахнет хлоркой, розовое и не щиплет. Потом я накладываю бинт. Сефана дала мне несколько бинтов, чтобы я могла их менять каждый день. У меня сломано два пальца. Я это знаю, потому что они ужасно болят, распухли и почернели. Я не могу ими пошевелить и не знаю, смогу ли.

Сефана сказала, что я сама виновата в том, что со мной произошло. Но мне не показалось, что она верит в свои собственные слова.

Когда Вадим спросил, как я поранилась, я соврала, что прищемила руку дверью. Фадила стояла рядом с нами и опустила глаза, а потом вышла из комнаты. Если бы у меня был такой отец, мне было бы, наверное, стыдно. И я бы тоже опустила глаза.

На следующий день Вадим подарил мне рисунок. На нем были изображены два человека. Девочка с темными волосами и мужчина, намного выше ее ростом. Девочка лежала на полу, у нее на платье было большое пятно крови. Вадим нарисовал ей слезы на лице. Мужчина стоял рядом с ней и держал в руках палку.

Когда я спросила, что это за человек, Вадим ответил, что это Дьявол.

После истории с письмом Шарандон с женой осмотрели постирочную. Они опустошили мою коробку и обнаружили Батуль. Они обвинили меня в краже, но я им объяснила, что вытащила ее из мусорного ведра. Фадила подтвердила, что выбросила куклу, и они ее мне оставили. Еще они нашли цветной карандаш и несколько исписанных листков, которые забрали. Они так глупы, что даже не подумали посмотреть за стиральной машиной или за сушилкой. Так что у меня все еще есть тетради, ручки и книги. Но сейчас у меня нет сил учиться.

Может быть, позже.

Может быть, никогда.

Через два месяца мне исполнится двенадцать лет.

Отец один раз позвонил. Сефана сказала ему, что я украла у них деньги и сбежала. Что меня ищет полиция и что они надеются, что найдет, и что как бы со мной чего-нибудь не случилось. Что она ему скажет, если появятся какие-нибудь новости.

Я хотела закричать, но Шарандон закрыл мне рот своей ручищей.

Тогда я просто заплакала. И плакала несколько часов. Что же отец думает обо мне. Что сказал обо мне братьям, жене и тете.

Представляю, как он волнуется.

Никогда мне не вернуться домой, никогда не увидеть родных.

Через два месяца будет четыре года, как я здесь. В логове самого Дьявола.

30

Я не видела его по крайней мере год.

Изри изменился, стал еще красивее. Возмужал. Ничего удивительного, ведь ему исполнилось уже восемнадцать. Он высокий, мускулистый, но его лицо по-прежнему сохранило детское выражение.

Он зашел с матерью, остался совсем ненадолго. Но не пожалел нескольких минут и зашел поцеловать меня в щеку. Он спросил, как дела, и увидел, что у меня перевязана рука. Я сказала ему, что со мной так поступил Дьявол. Он нахмурился и ответил, что Дьявола не существует. Тогда я прошептала, что Он живет здесь.

Прежде чем уйти, Изри пообещал мне, что однажды я покину этот дом. Сердце у меня забилось. И думаю, я улыбалась.

Три месяца назад, в мае, мне исполнилось двенадцать лет. Сефана сказала, что фотографироваться не надо. Что моему отцу «уже совершенно наплевать» на меня.

Я снова стала воровать книги. Вернее, брать их на время с полок. Теперь я читаю книги Сефаны и ее мужа. К счастью для меня, у них много романов. Интересно почему, ведь я ни разу не видела их за чтением. Быть может, книги нужны им для красоты, а может, чтобы показать, что они якобы образованные. В общем, не важно.

Иногда мне попадаются захватывающие истории. Иногда они меня смущают, иногда они скучные. Тогда я ставлю книгу на место и беру другую. Это единственная возможность сбежать из постирочной, из этого дома, из моей жизни.

Книги заставляют работать воображение, и я придумываю еще больше историй. Шарандоны считают, что я в кухне или глажу. А на самом деле я далеко. Я выхожу из тела и улетаю, как птица, в далекие страны. Туда, где жизнь – чудесна, мир – лучше, где маленькие девочки спят не у стиральных машин, а в объятиях более или менее прекрасных принцев. Принцев, у которых часто лицо и улыбка Изри.

Вчера вечером, пока дети спали, а я была в постирочной, я услышала, что Сефана с мужем ссорятся. Она обвиняла его в том, что он встречается с другой. Меня бы это не удивило, сволочь он! Он ответил, что у нее есть все, что только может пожелать женщина, и что ей нечего жаловаться. Сефана стояла на своем, и тогда он ее ударил и приказал заткнуться. Сефана спряталась в кухне и долго плакала.

Сефана столько врала моему отцу, что, наверное, сейчас я должна была бы испытать чувство радости. Но мне стало ее жаль. Даже не знаю почему. Может, потому, что теперь Шарандоны стали моей единственной семьей. Или потому, что у меня больше нет мамы, а Сефана могла бы быть мне мамой.

Тогда я вышла из постирочной, чтобы согреть воды. Я приготовила Сефане чаю с мятой и села рядом с ней. Она отерла слезы и посмотрела на меня, ничего не говоря. У нее на лице остались следы ударов, как у меня, когда ее муж меня бьет. Я думаю, что ей стало неприятно, что я увидела ее в таком состоянии. Она медленно выпила свой чай. Потом поднялась и впервые за все время пожелала мне спокойной ночи.

* * *

Тама сидит в гостиной за швейной машинкой. Она должна подшить новые брюки для Эмильена и Адины. Сефана и Фадила валяются на диване. Обе уставились в свои смартфоны, не разговаривают и не смотрят друг на друга. Тама думает, что если бы только она могла посидеть рядом со своей мамой, то не отрываясь смотрела бы на нее, часами бы с ней говорила. Делилась бы с ней своими маленькими тайнами, обнимала бы.

Но Фадила еще не знает, что такое не иметь мамы. Таме же известна эта боль, она выжжена в ней каленым железом.

Тама поглядывает на них. Мать и дочь могут часами сидеть в своих телефонах и вообще с ними не расставаться. Да и Адина и Шарандон тоже.

Тогда Тама понимает, что есть тысячи вариантов рабства.

* * *

Вчера вечером в постирочную пришел Вадим и принес мне кусок хлеба с сыром. Пока я ела, он присел на матрас. Было поздно, и я спросила у него, почему он еще не спит. Он проснулся из-за кошмара.

Ему приснилось, что я умираю с голоду.

Он хотел спать со мной, но я сказала ему идти к себе в комнату, пока его не нашли родители и не рассердились. Тогда он ушел, но сначала поцеловал меня в щеку.

Должна признаться, что спала я хорошо. С едой в желудке и с радостью в сердце.

Утром, убирая комнату девочек, под кроватью у Фадилы я нашла маленький блокнот. Я знаю, что не следовало так делать, но я его полистала и поняла, что это ее дневник. Я присела на кровать, чтобы немного почитать. И прочитала, что Фадила спит со своим парнем. И покраснела.

Она такая юная, но главное, они не женаты! На родине ее родня за такое выставила бы ее на улицу! Она бы всех своих опозорила! А тут ей, наверное, ничего особенного не грозит, разве что родители выйдут из себя.

Я положила дневник туда, где нашла, и закончила уборку. И пока я убирала у Эмильена, я сказала себе, что буду делать, как Фадила. Как Клим из книги Труайя. Буду записывать то, что у меня в душе, буду чернить бумагу чернилами своей жизни.

Несмотря на то что в моей жизни происходит что угодно, кроме чего-то интересного.

* * *

Вечером, пока все спят, я открываю последнюю чистую тетрадку и беру почти уже исписанную ручку. Вывожу дату, а потом задумываюсь.

С чего начать? Что сказать? И главное – кому?

В конце концов мне не удается собраться с мыслями, и я бросаю начатое. Может быть, в другой раз.

Я ложусь на матрас и смотрю на Батуль, которая сидит на коробке. Теперь, раз Шарандоны ее обнаружили, ее можно не прятать. Она сидит рядом с лампой.

После того как Шарандон вбил мне в руку гвоздь, других наказаний не последовало, так, несколько пощечин.

Но пощечины – это ерунда.

Надо сказать, что я себя вела хорошо, вопросов больше не задавала, была вежливой.

Ниже травы тише воды.

А страшно все равно. Потому что я что-то в себе чувствую. Какой-то яд, он дремлет в моих жилах. То, что я чувствую по отношению к Шарандону, моя ярость, – это яд, который медленно распространяется у меня в голове, в теле. И иногда мне ужасно хочется, чтобы этот яд выплеснулся наружу.

Я читала книгу про вулканы… Мне кажется, что у меня внутри бурлит раскаленная лава и что она при первой же возможности вырвется из меня. Кажется, что меня разорвет и что я убью всех, кто меня окружает.

Я знаю, что не должна, знаю. К тому же и Сефана в последнее время не так строга со мной. После того как я приготовила ей чаю, кажется, она начинает меня чуть-чуть любить. Самую малость, но портить и эту малость не следует.

Не сейчас…

31

Домой Габриэль вернулся в полдень. Снег прекратился. Когда он закончил рыть могилу своей будущей жертве, то прошелся по лесу.

Необходимая передышка перед неминуемым.

Пока он шел среди голых каштанов, а потом – черных сосен, он говорил с Ланой. После ее смерти это часто с ним случалось.

Восемь долгих лет.

Он описал ей незнакомку, теплыми словами, с улыбкой.

Габриэль взял в конюшне пластиковый мешок и принес в дом. Тщательно вымыл руки в кухне и затем просмотрел полученные мейлы.

Он не торопился к незнакомке.

Не торопился увидеть ее в последний раз.

Он выкурил сигарету и решился.

Войдя в комнату, он увидел, что она спит. Что было, в общем, и к лучшему. Она ничего не поймет или почти ничего.

Он не хотел ее уродовать, но аккуратного способа убить кого-нибудь он не знал.

А знал он их не мало.

Он взял с кресла большую подушку и приблизился к кровати. Он еще раз посмотрел на девушку. Она стала дышать ровно и казалась отдохнувшей.

– Прости, милая. Пришло время прощаться…

Он взял подушку обеими руками и прижал к лицу незнакомки. Через несколько секунд она начала сопротивляться, и Габриэль надавил на подушку сильнее.

– Смирись, – сказал он. – Прошу тебя, смирись…

32

Воскресенье, семь утра. Тама встает.

По воскресеньям она может поспать подольше, потому что не нужно рано готовить завтрак. Даже Вадим еще спит.

Тама этим пользуется, чтобы помыться. Она идет в кухню и прикрывает дверь, чтобы никого не разбудить. Затем раздевается и намыливает тело. Сефана купила ей новое мыло. Не такое, как обычно; это мыло приятно пахнет и хорошо пенится. Еще Сефана отдала ей полупустой флакон одеколона, и Тама ужасно обрадовалась.

Она намыливает тело, используя банную рукавичку, потом переходит к интимной гигиене и заканчивает мытьем ног. Затем она тщательно вытирается. В этот момент она замечает, что дверь кухни приоткрыта.

В проеме стоит Шарандон, его глаза горят.

Вцепившись в полотенце, Тама застывает на месте. Сколько времени он уже так стоит? Сколько раз он уже так стоял?

Каждое утро?

Он входит в кухню и, по-прежнему странно глядя на Таму, открывает холодильник и берет бутылку воды. Тама не двигается, она не способна шевельнуться перед лицом этого почти голого мужчины.

Шарандон улыбается своей отвратительной улыбкой и приближается к Таме. Та медленно отступает к постирочной, ей удается подхватить свою старую футболку и трусики.

– Не бойся, – шепчет Шарандон. – Не прячься…

Тама стоит спиной к двери постирочной, боясь пошевелиться от тяжелого предчувствия.

– Ты знаешь, что ты очень красивая? – добавляет он.

Тама по-прежнему держит полотенце, свое единственное спасение от этого человека. Вдруг он резко вырывает ее нелепую защиту.

– Да, очень красивая…

Еще один шаг назад. Афак часто говорила ей: если встретишь дикого зверя, двигайся как можно меньше.

Шарандон – самый опасный хищник, это точно.

– Я тебе говорил, что мы еще встретимся…

Тама продолжает медленно отступать, пока не опирается на стиральную машину. Дальше пути нет. Вдруг слышится голос. За спиной Шарандона появляется Сефана.

Еще окончательно не проснувшись, она злобно смотрит на голую Таму и на полотенце в руках своего мужа.

– Что здесь происходит?

Шарандон даже не оборачивается и отвечает:

– Пить хотел, пошел к холодильнику за водой… А тут эта шлюшка передо мной голая стоит… Представляешь?

– Тама, быстро одевайся! – приказывает Сефана.

Шарандон поворачивается к жене и смотрит ей прямо в глаза:

– Я уверен, эта девица на панели кончит.

Он выходит из кухни, пока Тама быстро натягивает одежду. Сефана идет в постирочную и зло смотрит на девочку.

– Я мылась, когда он пришел, – шепчет Тама, застегивая рубашку.

Сефана дает ей оглушительную пощечину.

– Только посмей еще раз! – кричит она. – Только посмей, ясно?

– Но…

Еще одна пощечина.

– Мой муж никогда не врет!

– Да, мадам.

* * *

Воскресенье, казалось, никогда не закончится. Мне весь день было плохо. Постоянно тошнило, как будто я что-то не то съела. Я снова чувствовала себя грязной, как если бы кто-то вытер об меня руки.

Фадила ушла гулять со своим парнем, Адина весь день играла на компьютере. Эмильен катался на улице на скейтборде, а Вадим рисовал и собирал головоломки. Иногда по воскресеньям Шарандоны ходят с детьми в ресторан, но сегодня обстановка в доме накалена.

Пока я драила ванну, хозяева ссорились в спальне. Не кричали, боялись, думаю, что их услышат дети, так что я ничего почти и не поняла. Только – что Шарандон спрашивал у жены, «не ищет ли она проблем». Не знаю, имело ли это отношение к тому, что произошло утром в кухне, или они о другом говорили…

В любом случае Сефана никогда не встанет на мою сторону. Я же что-то вроде мебели или домашнего животного. Я не в счет. У меня нет своего места. Исчезни я, они заменят меня другой такой же Тамой.

Я не знаю точно, чего хочет Шарандон. Знаю только, что мне надо его опасаться. К счастью для меня, я очень редко остаюсь с ним в доме наедине. Он возвращается поздно вечером, уходит рано утром. Но я думаю, что он может как-нибудь ночью проникнуть в постирочную, пока я сплю. И это меня ужасно пугает. Что тогда?

Дверь моей клетки закрывается только снаружи, внутри у меня нет задвижки. Нужно найти способ заблокировать дверь. Иначе я больше не смогу уснуть…

* * *

Стиральная машина сломалась: вышел из строя электродвигатель.

Так что Таме нужно стирать на руках. Кучу белья и даже простыни Эмильена, потому что он еще писается, несмотря на свой возраст.

Правая рука очень болит, еще не оправилась после варварской выходки Шарандона. Сефана объяснила, что машину они пока менять не будут, из чего Тама поняла, что будет выполнять роль прачки несколько долгих недель, может быть, и месяцев. И хотя стирка теперь занимает намного больше времени, другие свои обязанности она также должна выполнять.

Дни кажутся бесконечными, а когда ей наконец можно идти спать, она падает на матрас, у нее даже нет сил на чтение, даже на одну строчку.

Она поняла, как сделать так, чтобы Шарандон не попал ночью в постирочную. Она блокирует ручку двери с помощью кухонного стула.

Но бояться не перестает, страх стал ее второй натурой. Он не покидает ее даже во сне…

33

Габриэль ретировался вглубь комнаты. Он сидел в кресле и наблюдал за лежащей на кровати незнакомкой.

Она тоже в ужасе глядела на него.

У него ничего не получилось.

Не в этот раз.

Она так сильно сопротивлялась, что он пошел на попятный. Потому что она слишком хотела жить.

Она проснулась от испытанного шока, и теперь они молча смотрели друг на друга.

Габриэль был в ярости. Он проиграл, а этого с ним еще никогда не происходило. Наверное, потому, что он впервые пытался убить невинного человека.

Невинного… Почему он так решил?

Она сидела на кровати в странной позе и не сводила с него взгляда. Вероятно, ждала, что он вновь перейдет в нападение.

Но силы оставили Габриэля.

Не сейчас.

Когда он приблизился к ней, она в животном ужасе вжалась в спинку кровати. Он поставил на столик маленькую бутылку воды и вышел из комнаты.

Она осторожно выдохнула и расслабилась.

Снова вернулась сильнейшая боль. Несколько мгновений она ее не чувствовала из-за страха, но теперь боль стала еще ужаснее, еще безжалостнее.

Несмотря на это, она попыталась избавиться от пут, дергая, как одержимая, рукой.

Безрезультатно.

Тогда она снова растянулась на кровати, не спуская глаз с двери. Он вернется, в этом сомнений нет. Вернется и задушит ее подушкой, удавит или размозжит череп.

Вернется, чтобы ее убить.

И ничто ему не помешает.

Вспоминай, кто ты. Быстро!

Потому что скоро ты умрешь.

Вспоминай, иначе ты умрешь в одиночестве, без единого воспоминания.

* * *

Габриэль пошел на конюшню. Оседлал Гайю, одну из лошадей. Он купил ее первой. Для Ланы.

Он был несколько груб, и лошадь сразу отреагировала на это, взбрыкнув.

– Извини, старушка…

Он вывел ее из стойла и, держа вожжи в руках, зашагал к лесу по той же дороге, что и утром. Ему принадлежала вся гора вместе с лесом.

Как только он поднялся на холм, то вскочил в седло, надеясь, что эта прогулка освежит его и придаст смелости закончить начатое.

– Это же ты, да? – вдруг прошептал он. – Ты помешала мне прикончить ее…

Если бы еще раз можно было поговорить с Ланой. Потому что, несмотря на всю их любовь, его не оказалось рядом в нужный момент. Он не смог защитить ее, не смог спасти.

Он никогда себе этого не простит. И каждый день, до самой смерти, это будет терзать его сердце.

Он будет говорить с ней снова и снова. Чтобы она никогда по-настоящему не исчезла.

А может, он просто сошел с ума от страдания.

Иногда она ему являлась. Иногда она ему отвечала. Он мог слышать ее голос, мог почти дотронуться до нее.

– Почему ты хочешь ее убить? Она не заслуживает смерти!

– Откуда тебе знать? – ответил Габриэль. – Нам даже имя ее неизвестно!

Габриэль и Гайя пересекли небольшой ручей, и лошадь пустилась рысью. Она обожала эту дорогу и выучила ее наизусть.

– Лана, дорогая моя, я должен! У меня нет выбора…

– Выбор есть всегда. Это ты меня научил!

– Ты понимаешь, какому риску она нас подвергает?.. Так что дай мне сил, прошу тебя.

– Почему ты себя так мучаешь? – спросила Лана. – Пусть пройдет время…

Дорога пошла в гору, Гайя замедлила шаг.

– Ты, как всегда, права, – снова заговорил Габриэль. – Сегодня, завтра, какая разница?

Никакой, ответ очевиден.

Чем больше он тянет время, тем сложнее ему будет ее убить.

– Нужно бы разведать, кто она, – прошептала Лана.

– Хочешь знать, откуда она, что пережила?.. В этом вся ты! – ответил ей Габриэль и грустно улыбнулся. – А что потом? Что нам дальше делать? Помочь ей я не смогу. Не смогу…

Лошадь и всадник выехали из леса на открывшееся плато, поросшее дроком и вереском. По плато гулял холодный ветер, он очищал небо от облаков и поднимал густую пыль.

Габриэль пришпорил лошадь, и та перешла на галоп.

Незнакомка не впала в кому, ее состояние было скорее похоже на сон. Ее не отпускал страх.

Она сорвала с живота повязку и увидела страшную рану. В голове пульсировала ужасная боль, в ушах гудело. Она провела пальцем по лицу и дотронулась до шишки на виске; надбровная дуга была повреждена. Верхняя губа разрезана.

Что со мной произошло? Это он со мной сделал?

На ней была слишком большая для нее футболка, – скорее всего, она принадлежит этому тюремщику.

Мужчине, о котором она ничего не знает.

Мужчине непростому. Высокому, широкоплечему… Ему лет сорок пять, может быть, больше. Может, меньше. Сразу не определить.

Она прикрыла веки, перед глазами стали в полном беспорядке всплывать какие-то картины. Воспоминания, лица, места, слова. Ощущения.

Ничего достаточно точного для того, чтобы она смогла собрать головоломку и понять, кто она.

Я умру в этой комнате, так и не узнав, кем я была, кого любила.

Как меня зовут.

34

Это произошло в прошлое воскресенье. Сефана с Вадимом и Эмильеном отправилась в гости к Межде, а Фадила с Адиной ушли в кино. Что же касается Шарандона, он сказал жене, что ему надо закончить кое-какую работу и он не может пойти вместе с ней.

Когда я поняла, что останусь с ним на долгое время одна, то почувствовала, как сердце сжалось от страха. Я спрятала в карман рубашки маленький кухонный нож, потом пошла доглаживать груду белья.

Но Шарандон не заявился.

Едва его жена ступила за порог, как он позвонил по телефону. Полчаса спустя он вышел из дому. Сквозь кухонное окно я увидела, как он разговаривает с какой-то женщиной, которая припарковала машину у калитки. Они поцеловались, а потом исчезли в гараже. Я сняла обувь и как можно тише открыла ведущую в нежилую часть дома дверь. Из гаража доносились странные звуки. Я немного постояла у двери, но любопытство оказалось сильнее. Поэтому я шагнула на две-три ступеньки вниз и заглянула в гараж. Незнакомка полулежала на капоте машины, Шарандон расположился между ее ляжек. Со спущенными до щиколоток брюками.

Обратно я вернулась так же тихо и закрыла за собой дверь. Я была в шоке от увиденного, и мне стало жаль Сефану.

Но я поняла, что теперь у меня против этого человека есть оружие пострашнее ножа. Я взяла тетрадь и записала цвет машины, на которой приехала женщина, и номер.

* * *

Чтобы полностью порвать наши с папой отношения, Шарандоны поменяли номер телефона. В конце концов он прислал письмо. Я знаю это, потому что слышала однажды, как Сефана говорила об этом с мужем. Она спрашивала, нужно ли отвечать, а Шарандон бросил, что это бессмысленно.

Я долго плакала у себя в постирочной. Я плакала дни напролет, потому что понимала, что отец все еще беспокоится обо мне, что он обо мне не позабыл. Я плакала от жалости и от тревоги, потому что представляла, как он волнуется и переживает.

Я бы так хотела написать ему, рассказать всю правду! Но не могу, не сейчас. Когда Вадим подрастет, когда сможет сам сходить и опустить в ящик письмо, вот тогда напишу. А пока что один на улицу он не выходит, вот я и плачу.

* * *

Еще одно Рождество у Шарандонов.

У нас Рождество не отмечали. Некоторые марокканцы празднуют, но папа с Афак – никогда, они говорили, что это праздник христианский, а не мусульманский. Праздник для нечестивцев.

Когда я вижу, что происходит в доме у Шарандонов, то понимаю, что от христианства тут ничего не осталось. Мне кажется, это скорее праздник для тех, кто продает подарки и еду! А вот для индюшек и куриц праздника никакого нет… В этому году я запекла каплуна, но попробовать его мне не удалось. А 25-го утром, пока дети распаковывали бесконечные подарки, я скромно дожидалась своих. Как обычно, Сефана подарила мне блузку и несколько сушеных фиников, а вот шоколадку не положила. Наверное, забыла.

Блузка синяя в белую клеточку. Мне кажется, рисунок не очень веселый. Мне больше нравилась та, что с бабочками, но я ничего не сказала, кроме спасибо.

На рождественский обед пришли Изри с матерью. Сейчас Изри девятнадцать лет. Он очень высокий, очень сильный, и у него по-прежнему удивительные глаза. Серые, похожие на небо, зимнее, но не хмурое.

После обеда, пока я мыла посуду и убирала в кухне, он пришел взять из холодильника воды и выпил ее, стоя рядом со мной. Он спросил меня, как дела, и этот простой вопрос согрел мне сердце.

Он нашел работу, но не захотел сказать, какую именно. Я не настаивала, он и так был очень добр, что заговорил со мной…

Когда он ушел, я почувствовала себя одиноко. Ужасно одиноко.

35

В прошлом месяце Таме исполнилось тринадцать.

Она у Шарандонов уже больше пяти лет.

Тысячу восемьсот тридцать четыре дня в логове Сатаны.

На день рождения, с недельным опозданием, у Тамы первый раз пошли месячные. Она не испугалась, потому что Фадила с ней об этом уже поговорила. Заметив, что у Тамы намечается грудь, она объяснила ей кое-что и даже подарила свой старый лифчик. Он был несколько велик, но Тама поблагодарила Фадилу за любезное к себе отношение.

Тама решила рассказать Сефане о начавшихся месячных. Ей было стыдно, но выхода не было. Тама почувствовала, что Сефане эта новость не понравилась, хотя и не поняла почему. Сефана дала ей прокладки и несколько трусиков, чтобы она могла их регулярно менять.

Тама почувствовала, что в ней что-то изменилось, как будто из одного состояния она перешла в другое. Но жизнь ее при этом была прежней. Она продолжала оставаться прислугой для всей семьи.

Для семьи, которая так и не приняла ее.

* * *

Лето уже закончилось, дети пошли в школу.

Три дня назад Шарандона повысили, он стал директором, не знаю чего. Пригласил всех в ресторан, чтобы это отметить. Я же провела вечер запертой в постирочной. Они забыли оставить мне поесть до своего ухода, поэтому у меня совсем нет еды, и так будет до завтрашнего утра.

Странно, но я заметила, что от голода светлеет голова. Как будто ум становится более живым, более подвижным. Чтобы убить время и забыть о пище, я бо́льшую часть ночи читала. Книгу о Второй мировой войне. Думаю, все люди сумасшедшие. Но их сумасшествие заразительно.

* * *

Этим вечером Сефана уже отправилась спать. У нее мигрень. Дети тоже у себя, должно быть, спят. Шарандон сидит перед телевизором, смотрит бокс.

А я в кухне. Я помыла посуду, убрала все и хотела бы тоже пойти спать. Но я заканчиваю задание, которое получила от Сефаны после обеда. Она увидела, что плита грязная, и приказала ее отмыть. Завтра утром она проверит, как вымыто, так что лучше мне сделать так, чтобы плита сверкала. Вот я и тру-тру.

Пока не чувствую, что за спиной кто-то стоит. Поворачиваюсь. Он.

Шарандон смотрит на меня странным, липким взглядом. Взглядом, из-за которого мне уже не раз хотелось выцарапать ему глаза.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила я.

Он кивает, а я жду, сжавшись от страха. У него в руке стакан с виски. Наверное, полбутылки выпил.

Он придвигается, я дышу все чаще. Ставит стакан на стол, закрывает дверь кухни. Подходит ближе, потом еще ближе.

– Ты для своего возраста очень миленькая, – шепчет он. – Прямо маленькая женщина…

Я опускаю глаза, сердце у меня сжимается. Он хватает меня за запястье, прижимает к себе, гладит по щеке, по шее. Я дрожу от отвращения.

– Будешь себя хорошо со мной вести, разрешу отцу позвонить, – тихо говорит он.

Я поднимаю голову, приоткрываю рот. Но что сказать, что сделать?

Я мечтаю о том, чтобы позвонить отцу. И этот извращенец об этом знает.

Он толкает меня к столу с мойкой, расстегивает мне блузку.

– Расслабься…

Блузка падает на пол. Я остаюсь в футболке, которую он приподнимает, он трогает мою грудь. Мне так плохо, что кажется, я сейчас упаду в обморок.

– Вам не следует…

– Заткнись, – говорит он, не повышая голоса.

Когда он запускает руку мне в трусики, я перестаю дышать. Через секунду я его отталкиваю и бегу в противоположный угол комнаты. Он пристально смотрит на меня, но я не отвожу взгляда.

– Ты не хочешь позвонить отцу? Не хочешь с ним поговорить?

– Я не такая! – говорю я.

– Какая не такая?

– Как та женщина, из гаража. На капоте вашей машины…

Шарандон меняется в лице, он перестает улыбаться:

– О чем ты?

– Сами знаете! В воскресенье, когда мадам ушла к сестре, а та женщина пришла сюда. На серой машине приехала… Я видела вас там, в гараже!

Шарандон снова улыбается:

– Смотрела, как мы трахаемся? И как тебе?

Он снова стоит рядом со мной, я стараюсь не показывать страха.

– Отвратительно!

– Да? А чего тогда смотрела?

Он прижимает меня к стене.

– Только троньте, я все вашей жене расскажу! Про гараж!

– Да рассказывай, наплевать… В этом доме я хозяин, жене слова не давали. Да тут вообще все мое. Будет доставать, на улицу выкину!

Не знаю, блефует он или ему и правда все равно. Если так, то защищаться мне больше нечем.

Кроме голоса.

И я начинаю орать. Ору, как только могу. Он закрывает мне ладонью рот, но уже слишком поздно. Я всполошила весь дом.

Не проходит и тридцати секунд, как в кухне появилась Сефана, столкнувшись в дверях с мужем. Она смотрит на меня, на мои голые ноги, видит, что я вжалась в стенку. Блузка валяется на полу, на столе – стакан виски. Она идет за мужем в гостиную, где он снова завалился на диван.

– Что произошло? – спрашивает она.

– Отстань.

– Скажи, что произошло! – настаивает Сефана.

Шарандон дает ей такую сильную пощечину, что я вздрагиваю. Они смотрят друг на друга, и Сефана отводит глаза. Она возвращается в кухню, когда я надеваю блузку.

– Завтра доубираешь, – говорит она, открывая дверь в постирочную. – Иди спать.

– Спасибо, – шепчу я.

Я приставляю стул к ручке двери и ложусь на матрас. Руки дрожат, все тело дрожит. Я прижимаю к себе Батуль и смотрю в потолок. Я призываю на помощь Господа, который уже давно обо мне позабыл.

Десять минут спустя я слышу в кухне шаги своего врага. Шарандон пытается открыть дверь, я перестаю дышать. Я молюсь, чтобы стул не сломался, чтобы спас мне жизнь.

– Ах ты, хитрая тварь… Открывай!

Я ничего не отвечаю, я не способна произнести ни слова.

– Открывай, черт возьми! Это мой дом!

Он наседает, пробует еще раз, и я вижу, что стул шатается.

– Войду, тебе конец! – предупреждает он.

Я вжимаюсь в стену, сердце стучит, как сумасшедшее. Стул не выдерживает, дверь распахивается. Я снова ору, ору изо всех сил.

Секунда, и Шарандон склоняется надо мной. Дает мне кулаком в лицо, я бьюсь головой о стену.

– Заткнись!

Он продолжает меня избивать, я еще могу кричать. Но его уже ничто не остановит.

– Ты плохой, папа…

Шарандон прекращает меня бить и оборачивается; в постирочную вошел Вадим, у него в руках его любимая мягкая игрушка. Он начинает рыдать, когда видит на моем лице кровь. Появляется Сефана и смотрит на мужа взглядом, который мне не забыть никогда. Я скорчиваюсь на матрасе и тоже начинаю плакать. Шарандон побежден, он отталкивает жену и исчезает. Сефана берет Вадима на руки. В ее глазах ярость. Она хлопает дверью, и я остаюсь одна со своей болью.

В эту ночь я знаю, что не усну. Потому что скоро Шарандон отомстит мне за это оскорбление. Может быть, уже завтра. И Сефана не сможет ему помешать. Никто не сможет.

36

Когда Габриэль вошел в комнату, был уже почти вечер. Как только девушка его увидела, то сразу вжалась в кровать.

Он подошел, держа в руках небольшой поднос, и несколько секунд пристально на нее смотрел.

– Голодна?

Она не ответила, не двинулась с места. Он поставил поднос рядом с ней, вытащил из кармана ключ от наручников и отстегнул ее запястье. Потом сел в кресло на другом конце комнаты.

Она взглянула на подношение. Чашка чая, печенье и яблоко. Она не пошевелилась.

– Ты должна поесть. Иначе рискуешь умереть.

Он сказал это с улыбкой, в которой было что-то жестокое.

– Еда не отравлена. Можешь не бояться.

Она сконцентрировалась и попробовала произнести:

– Вы… ме… ня…

Слова разваливались, слоги перемешивались. Она не могла нормально говорить и снова замолчала.

– Как тебя зовут? – спросил Габриэль.

Она поднесла руку к виску.

– Какое сегодня число?

Она чуть покачала головой.

– Сотрясение мозга, – заключил Габриэль.

Он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Она подумала, что сейчас самое время бежать. Но для этого надо было найти силы и встать с кровати. Когда она попыталась сесть на край постели, ее замутило. Она сжала руками голову и закрыла глаза.

Габриэль вернулся в комнату и положил на поднос таблетку, потом снова сел в кресло.

– Прими, – приказал он.

Она недоверчиво посмотрела на него, в ее глазах блеснули ярость и отчаяние.

– Ты должна есть и спать. Тогда, может быть, память и вернется.

Поскольку она по-прежнему не двигалась, он вздохнул.

– Иначе придется тебя заставить, – пригрозил он. – Это может быть очень неприятно, уверяю тебя…

Она поднесла чашку ко рту. Сладкий вкус, горячо, вкусно. Она взяла таблетку и долго рассматривала ее, прежде чем проглотить. Если эта маленькая таблетка отравлена, в конце концов, это просто прекратит ее страдания. Потом она съела половину печенья. Силы уже почти оставили ее, она решила больше не есть и опустила гудящую голову на подушку. Габриэль снова приковал ее к перекладине кровати и странно улыбнулся.

– Хороших снов, – прошептал он.

37

У Тамы еще не прошли синяки на лице и на теле. Уже неделю Шарандон не подходит к ней, лишь бросает полные ненависти взгляды, которые не предвещают ничего хорошего. Готовит месть, и она будет ужасной.

Тама прекрасно понимает, что отношения Шарандонов портятся с каждым днем.

В кухонное окно девочка видит, как к дому подъезжает Межда. Она оставляет машину в саду, и Сефана встречает ее на пороге. Они устраиваются в гостиной, Тама приносит им чай с мятой и пирожные. Они странно на нее смотрят, как будто она в чем-то провинилась. Она слышит из кухни, как они разговаривают, но разговор ведется так тихо, что она не может разобрать ни единого слова.

Когда они приходят к ней в кухню, уже почти полдень.

– Собирайся, – приказывает Сефана.

Тама кладет на стол полотенце и смотрит на них непонимающим взглядом.

– Слышала? – добавляет Межда. – Поторапливайся.

– Но…

– Без разговоров! Берешь вещи и едешь со мной.

– Куда?

– Ты покидаешь этот дом, – говорит Сефана. – Теперь будешь жить у Межды.

Мир Тамы рушится. Земля уходит из-под ног. Она ничего не понимает.

– Давай же, пошевеливайся! – торопит ее Межда.

– А Вадим…

– Что «Вадим»? – взвивается Сефана.

– Кто… Кто будет о нем заботиться?

Сефана поджимает губы. Этот простой вопрос скрывает тысячи мелочей.

– Через несколько дней кто-нибудь тебя заменит. Более достойная девица.

Тама застыла, словно каменное изваяние.

– Я сделала что-то дурное? – спрашивает она.

– Ты прекрасно знаешь! Думаешь, я не вижу, что у тебя с моим мужем?

– Но это он…

Межда вцепляется ей в руку, впиваясь ногтями в кожу.

– А теперь закрываешь рот и идешь за мной. Навидалась я таких вертихвосток…

Тама не знает значения слова «вертихвостка». Наверное, это какое-то оскорбление. Она снимает передник, идет в постирочную. Открывает трясущимися руками коробку, в которой лежат ее скудные вещи и рисунки Вадима. Она кладет туда Батуль, тетрадки, ручку и последнюю незаметно взятую книжку.

Это все, что у нее есть.

Она чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, и старается не плакать. Конечно, Сефана все видит. Только не хочет признаться своей дорогой кузине, что ее муж предпочитает ей девчонку. Прислугу.

Она возвращается к женщинам, неся в руках коробку.

– Можно, я попрощаюсь с Вадимом? – мягко просит она.

– Он в школе, – сухо напоминает ей Сефана. – Так что ты его не увидишь… Ты вообще его больше не увидишь.

Таме кажется, что кто-то как будто вырывает у нее сердце. Она больше не может сдерживать слезы.

– Хватит скулить! – бросает Межда, снова беря ее за локоть.

Она тащит Таму к выходу, и та в последний раз оборачивается. Она до последней секунды еще надеется, что у Сефаны в глазах что-то блеснет. Грусть, сострадание, прощение.

Какое-нибудь чувство.

Но в них нет ничего, кроме ярости.

Ничего, что согрело бы Таме сердце.

На улице ей становится холодно. И кружится голова. Она садится на заднее сиденье в машину к Межде.

По дороге она смотрит сквозь слезы на незнакомый ей город. Она несколько лет не выходила из дома, поэтому ей немного не по себе. Слишком много впечатлений, скорости, людей. Межда слушает радио и ни разу к ней не обращается.

Тама постоянно думает о Вадиме. Когда он вернется из школы, то будет повсюду ее искать. Она знает, что ему будет грустно так же, как и ей. Что он будет чувствовать себя одиноким, покинутым. Преданным.

Прошло полчаса, и они подъехали к старому зданию, похожему на башню, совершенно невыразительному. Теперь Тама будет жить здесь.

Ее только что снова вырвали из семьи, второй раз в жизни.

Снова лишили корней.

* * *

Квартира Межды довольно большая, но намного менее красивая по сравнению с домом Шарандонов. Из окон здесь виден не сад, а блочный дом напротив. Межда живет на шестом этаже, поэтому оставила ручки на окнах, ей нечего бояться, что ее рабыня убежит. А может, и не стоило бы… Когда Тама приближается к окну, у нее начинает кружиться голова. И ей хочется прыгнуть вниз.

Пять вечера. Вадим уже должен был вернуться из школы. Как только она об этом думает, ком снова подкатывает к горлу.

По приходу домой Межда сразу показала ей, где та будет спать. Это называется «лоджия». Но на самом деле нечто вроде постирочной. Тут стоит стиральная машина, натянуты веревки, чтобы сушить белье, но матраса нет. Только два одеяла.

– Одно вниз, вторым накроешься, – пояснила ей Межда.

Но главное, нет туалета. Межда два раза повторила, что Тама не имеет права пользоваться ее туалетом. Вот ведро с опилками, чтобы сходить «по-маленькому», для остального – полиэтиленовый пакет. Его Тама должна выбрасывать в мусорный бак, который находится тут же на лоджии.

Ходить в туалет в ящик, в ведро, в мешок.

Как собака или кошка.

Как животное.

На лоджии также установлена раковина, куда укладывается сливной шланг стиральной машины; мыться Тама будет здесь, несмотря на отсутствие горячей воды.

Потом Межда приказала девочке приниматься за работу и убрать всю квартиру. Давно пора, решила Тама. Ей придется постараться, чтобы убрать всю грязь этого унылого жилища.

В квартире три спальни. Межды, Изри и еще одна, которую используют как чулан. Но теперь у Изри своя квартира. К счастью, Межда уточнила, что Изри заходит почти каждую неделю.

Стало темно. Для Тамы. Только для Тамы.

Она готовит еду и не перестает плакать. Ее слезы смешиваются с харирой, что наверняка придаст этому супу особый вкус.

Межда валяется на диване перед телевизором. Она хочет ужинать за журнальным столиком. Тама ставит тарелку, стакан, приборы и начинает прислуживать. Межда не смотрит на нее, ее взгляд устремлен на экран. Спасибо она не говорит, но Тама этого и не ждет.

Тама вообще уже ничего не ждет.

Когда Межда заканчивает ужинать, Тама моет посуду, а потом наводит порядок в кухне. Она пытается успокоиться, говоря себе, что тут работы будет меньше, чем у Шарандонов.

Она возвращается в гостиную и останавливается перед Междой.

– Чего тебе?

– Можно мне лампу? Маленькую, чтобы поставить на коробку…

– На лоджии же есть свет – что, недостаточно?

Тама не настаивает и разворачивается.

– Тама?

– Да?

– Надо говорить «да, мадам»! – поучает ее Межда.

– Да, мадам.

– Тут ты будешь работать по выходным.

Тама хмурится. А что же она будет делать в оставшиеся пять дней?

– На неделе будешь ходить к другим людям. А теперь иди спи. Посижу хоть спокойно!

– Хорошо, мадам. Можно, я сначала немного поем?

Межда вздыхает, как будто Тама ее ужасно выводит из себя.

– Возьми яблоко. Там, на столе.

Тама берет яблоко и идет в кухню, но Межда ее окликает:

– Тама?

– Да, мадам?

– Ты ничего не забыла?

Тама молчит, перебирая в уме все, что она могла «забыть».

– Ты не сказала спасибо за яблоко.

Тама на секунду закрывает глаза:

– Спасибо, мадам. И спокойной ночи.

Она уходит на лоджию и падает на одеяло. Ест яблоко и смотрит на матовое стекло, через которое пробивается слабый свет с улицы. За толстой стеной лоджии проходят тени. Люди, которые возвращаются к себе домой.

Может быть, она должна позвать на помощь? Но чтобы позвать на помощь, надо существовать. Существовать где-то, для кого-то.

Когда она заканчивает «ужинать», то вытаскивает из коробки Батуль и сажает ее на одеяло. Берет рисунки Вадима и долго на них смотрит. Потом прячет тетради, ручку и книгу за стиральную машину, которая поставлена на что-то вроде доски на колесиках. Потом забирается под одеяло, потому что это не лоджия, а морозильная камера. И такой жесткий пол.

Ужасный, как ее жизнь.

Тама вдруг понимает, что не заметила у Межды ни одной книги.

И тогда она снова начинает плакать. И плачет всю ночь.

38

Какое-то время она пыталась сопротивляться. Веки так отяжелели… Но каждый раз, когда она закрывала глаза, то вздрагивала и снова возвращалась к жизни.

И тем не менее она погрузилась в небытие.

Когда он увидел, что она наконец заснула, Габриэль приблизился к кровати.

Сейчас или никогда.

С этим надо было покончить.

Несмотря на то что он обещал Лане, несмотря на странное чувство, которое зародилось у него в глубине души.

Несмотря ни на что.

Он решил посмотреть на нее еще несколько секунд. Господи, какая красавица! Красивая и безоружная…

Ему не хотелось снова ее душить подушкой, нужно было придумать что-нибудь другое. Самое простое – взять пистолет, который она наставила тогда на него, и выстрелить в упор. Еще он мог бы вонзить ей нож в сердце или задушить собственными руками.

Он сидел рядом с ней и размышлял.

Размышлял так долго, что наступила ночь.

Вооружившись фонариком, Габриэль вышел из дому. От ледяного холода и сильного ветра на несколько секунд перехватило дыхание. Он спустился по ступеням и зашел в мастерскую. Взял весившую несколько килограммов кувалду и быстрым шагом подошел к стоявшей около дома старой постройке. Когда он открыл дверь, та мрачно заскрипела.

Время здесь словно остановилось. Несколько дряхлых предметов мебели каким-то чудом еще не развалились, от стен отставали древние обои, в нос бил запах плесени. Габриэль положил фонарик на изъеденный жучком стол, схватился обеими руками за кувалду и начал крушить стену.

Каждый удар сопровождал крик ярости, почти вой.

Он закончил со стеной и принялся за мебель.

Бить, еще и еще. Снова и снова.

Бить пока не выдохнется, а сил у него было феноменально много.

Разрушить все, до чего можно дотянуться. Все, что можно разрушить.

Прошел почти час, пока он не обессилел. Он отбросил кувалду и упал посреди хаоса на колени. Стертые в кровь руки уперлись в пыль на полу. И тогда он начал рыдать, как ребенок. Слезы душили его, он почти кричал.

Бить, бить, бить.

Всех уничтожить, одного за другим.

Убить всех, до последнего.

39

В понедельник утром Межда отвозит меня на машине в соседний район. Потом мы поднимаемся к мадам Маргарите, строение C, четвертый этаж. Мадам Маргарита представляет собой даму средних лет, живет в маленькой квартире, Межда ее давно знает. Я прихожу туда в семь утра; в семь вечера, когда я заканчиваю работу, Межда забирает меня. И Маргарита дает ей деньги. Кажется, двадцать евро.

Мадам Маргарита хочет, чтобы я убирала всю ее квартиру по понедельникам. Это заставленная кособокой мебелью двухкомнатная квартира, в которой повсюду лежат ажурные салфетки. Тут не так богато, как у Шарандонов; скорее всего, денег у Маргариты немного.

Когда я прихожу, то начинаю с того, что меняю постельное белье и кладу его в стиральную машину. Потом я должна протереть пыль, вымыть туалет с ванной и окна. Когда я заканчиваю, то готовлю еду на несколько дней вперед. Овощной суп, который я разливаю по пластиковым контейнерам, рагу, иногда яблочный пирог. Это зависит от настроения мадам Маргариты и от того, что она покупает на рынке, который работает утром по субботам около ее дома. Пока все потихоньку варится, я глажу белье, которое она постирала на неделе.

В это время мадам Маргарита сидит у себя в кресле. Она извиняется, говоря, что у нее болят ноги; наверное, это с каждым в старости будет. Она читает журналы, в которых пишут об известных людях, об их любовных историях, разводах, изменах или проблемах с алкоголем. Кажется, ее это увлекает. Когда она не читает, то смотрит телевизор.

Мадам Маргарита как-то сказала мне, что родилась в Алжире. Что долго там жила, а потом переехала во Францию, но хотела бы остаться в Алжире, в этом я ее хорошо понимаю. Что я меньше понимаю, так это то, что она постоянно ругается на арабов. Называет их «чурками». Иногда она зовет их «туземцами». И все они будто бы воры или террористы. Мне она тоже, кстати, поначалу не доверяла. Ходила за мной и говорила, как с дурочкой.

Но сейчас она скорее милая, а еще мне нравится, что около полудня она позволяет мне пообедать за столом. Я могу выпить стакан лимонада и съесть кусок пиццы, которую она специально для меня покупает. На десерт – шоколадное печенье. Это единственный настоящий обед за неделю!

Маргарита давно потеряла мужа, у нее трое сыновей, но она всегда одна. Я считаю, это печально. Они живут далеко и не могут приезжать к ней, но иногда звонят.

Когда-то Межда жила в соседней квартире, так они и познакомились. Так что Маргарита видела Изри, «когда тот был еще крохотулькой». Она мне рассказала, что, когда родители ссорились, Изри всегда прятался у нее.

До приезда Межды Маргарита дарит мне несколько конфет с солодкой, которые я прячу в карман, чтобы съесть вечером у себя на лоджии. Потом она говорит мне «спасибо и до понедельника».

Мадам Маргарита мне нравится, и понедельники тоже нравятся.

Но каждый вечер, в понедельник, как и в любые другие дни, я думаю о Сефане. Спрашиваю себя, не грустно ли ей. Но больше всего я думаю о Вадиме. Я надеюсь, что ему не так тяжело, как мне, и что он по-прежнему рисует для меня.

И надеюсь, что он еще не позабыл обо мне.

По ночам я часто резко просыпаюсь. Мне кажется, что я слышу его голосок, что он меня зовет из-за стенки. Тогда я закрываю глаза и говорю с ним, стараюсь его успокоить. Говорю, что однажды мы снова увидимся.

* * *

Во вторник надо очень рано вставать, потому что Кара-Сантосы живут на другом конце города. Межда везет меня к ним и забирает только в четверг вечером.

Манюэль и Мари-Виолетт Кара-Сантос живут в красивом доме. У них двое детей – Жасмин, ей семь лет, и Адам, ему тринадцать, как и мне. Кара-Сантос руководит фирмой, которая занимается обрезкой деревьев и уходом за садовыми участками, а жена сидит дома. Она ждет третьего ребенка, он появится на свет через четыре месяца, если все будет хорошо.

Я остаюсь у них на три полных дня и сплю в кухне. Каждый вечер я вытаскиваю коврик и подушку из шкафа в прихожей и расстилаю себе «постель» между столом и холодильником. Еще у меня есть плед, им можно накрыться, если холодно. В первый день, когда я к ним приехала, мадам Кара-Сантос хотела купить мне надувной матрас, но Межда сказала ей, что лучше не надо, потому что я предпочитаю спать прямо на полу.

Так что я сплю на полу.

Здесь у меня ничего нет, даже Батуль. Ночью я думаю об отце и о тете Афак. Спрашиваю себя, посылает ли по-прежнему Сефана десять евро каждую неделю моей семье. Думаю, нет… Еще я спрашиваю себя, хорошо ли «новая Тама» заботится о Вадиме. А потом засыпаю.

У Кара-Сантосов, как и у Маргариты, я убираю, стираю, глажу и готовлю. Когда дети возвращаются из школы, я кормлю их полдником, а когда они заканчивают делать домашние задания, мне надо проверить, приняли ли они душ. Потом я накрываю им в кухне. Они очень нервные, капризные и грубые. Мне они совершенно не нравятся, и это взаимно.

Утром я получаю печенье и стакан молока. В обед ничего, а вечером кусок хлеба с плавленым сыром.

У мадам Кара-Сантос проблемы с вынашиванием будущего ребенка, поэтому ей нужно все время лежать. Я приношу ей теплое питье и еду в спальню. Именно поэтому до родов ей постоянно нужен кто-то дома. А поскольку ее муж давно знаком с Междой, то она меня сюда и пристроила.

Мадам Кара-Сантос обращается ко мне, только если надо что-то приказать сделать. Она запретила мне разговаривать с ее детьми, чтобы я не могла на них плохо повлиять. Я не очень понимаю, что это значит, к тому же времени на беседу у меня особо и нет.

Кара-Сантос возвращается поздно и ужинает в спальне вместе с супругой. Он тоже со мной не общается. Даже не смотрит в мою сторону, как будто я прозрачная.

В четверг вечером Межда меня забирает, потому что с пятницы по понедельник к Кара-Сантосам приходит свекровь Мари-Виолетт, так что я им больше не нужна. Межде дают шестьдесят евро наличными.

Когда мы уезжаем от Кара-Сантосов, Межда везет меня прямо на фирму. Потому что вечером по понедельникам, четвергам и пятницам я там тоже работаю. Почти всю ночь убираю в кабинетах.

Межда паркует машину у нужного здания и открывает мне дверь, от которой у нее есть ключи. Закрывает за мной, а сама ложится на диван в одном из кабинетов, пока я прибираю. Я так хочу спать, что эти ночи кажутся мне бесконечными. И потом я с самого утра не получаю еды, поэтому у меня часто кружится голова. Но у меня нет времени на отдых: здесь много кабинетов.

Мы никогда никого не встречаем, но я знаю, что в пятницу вечером в кабинете, где спит Межда, появляется конверт с деньгами. Я спросила у нее, кто убирает здесь по вторникам и по средам, но она мне ничего не ответила.

Межда просыпается около четырех утра, в это время я должна закончить работу. Мы садимся в машину и возвращаемся в квартиру. Часто я засыпаю на заднем сиденье машины. Когда мы приезжаем, то мне наконец разрешается пойти поспать, с пяти до семи. Не больше, потому что по пятницами я работаю еще у одних людей. Это соседи Межды, месье и мадам Бенхима. Они живут этажом ниже. Как и у Маргариты, у них я должна убрать за день квартиру, постирать и погладить. Несмотря на то что нужно спуститься всего на этаж, я не имею права идти туда одна, и Межда меня провожает, закрывает на ключ, а потом забирает. Может быть, она боится, что я убегу? Но я не знаю, куда мне идти…

Я никогда или почти никогда не встречаюсь ни с кем из семьи Бенхима. Они оба работают, и иногда я вижу их, когда они возвращаются после работы. Они, наверное, хорошо знакомы с Междой, потому что доверили ей вторые ключи от квартиры. Раз в месяц они дают ей деньги, которые я заработала.

Вечером по пятницам, как только я заканчиваю у них убирать, я возвращаюсь на фирму, чтобы снова заняться ночной уборкой.

По выходным я остаюсь у Межды и занимаюсь уборкой у нее в квартире. А я-то думала, что тут будет меньше работы, чем у Шарандонов… Как я ошибалась!

Я подсчитала, что благодаря мне Межда зарабатывает сто евро в неделю, не считая того, что она получает на фирме в пятницу вечером. Думаю, что это много, но она постоянно напоминает мне, что я ей дорого обхожусь, больше, чем зарабатываю.

Я ломаю голову, но не понимаю, как я могу ей «дорого обходиться». У нее я ем еще меньше, чем у Шарандонов, я постоянно хочу есть. Вечером мне полагается яблоко или банан. Утром кусок хлеба с цикорием. К счастью, иногда мне удается незаметно взять что-нибудь из холодильника. Кусок сыра, помидор или йогурт.

Я живу здесь два месяца, а силы уже на исходе. Спину и плечи ломит практически постоянно. Еще часто ноют ступни. Один раз я пожаловалась Межде, сказав, что она дает мне слишком много работы и что я недостаточно сплю. Она молча встала с дивана и подошла к шкафу. Вытащила оттуда кожаный хлыст, приказала мне полностью раздеться и долго била, по спине, по ногам, по рукам и даже по животу. Потом вытолкала меня из комнаты на улицу и следом выбросила мою одежду. Ночь я провела на балконе, без одеяла.

С тех пор я больше не осмеливаюсь что-либо говорить, но чувствую, что успокоиться не могу. Я хочу возмутиться, закричать. Все вокруг сломать.

По вечерам я плачу. От усталости или тоски, уже и сама не знаю. А еще от ярости и несправедливости. Я думаю о Вадиме, его мне по-прежнему очень не хватает.

Нужно было все рассказать Изри. Я видела его всего два раза с тех пор, как покинула дом Шарандонов, но я знаю, что он скоро зайдет к матери. Может быть, ему удастся уговорить ее не так нагружать меня работой? Может быть, в его власти хоть немного облегчить мою жизнь здесь?

Он моя единственная надежда. Моя последняя надежда.

40

Сегодня понедельник. Лучший день недели.

Сейчас полдень, и мы обе садимся за стол в кухне. На этой неделе у нас пицца с чоризо и лимонад. На десерт Маргарита купила для меня в кондитерской маленькое шоколадное пирожное. Пирожное только одно: Маргарита утверждает, что ей нельзя из-за диабета. Но я думаю, что оно ей дороговато.

Пирожное называется «опера», никогда не ела ничего вкуснее.

Я даже расплакалась.

Маргарита тоже растрогалась и гладит меня по щеке. Я ей говорю, что все в порядке, что просто я очень рада быть здесь, с ней. Я вытираю слезы и варю кофе. Она спрашивает меня, чего бы мне хотелось, я от удивления немею. Немного размышляю и говорю:

– Книгу.

– Книгу? Ты читать умеешь?

По-видимому, это ее изумляет.

– А где ты научилась читать?

– В моей бывшей семье.

– Гм… И какую же книгу?

– Интересную. Где счастливые люди.

Она улыбается и поднимается на ноги. Ей тяжело ходить, поэтому она берет палку и исчезает в гостиной. Проходит три минуты, и она приносит мне книгу. Книжка маленькая, ну и хорошо. Так ее будет проще спрятать на лоджии.

– Спасибо, – благодарю я Маргариту, рассматривая книгу. – Я верну ее вам, когда прочитаю!

– И тогда я тебе другую дам, если захочешь.

Я радуюсь.

– Только Межде не говорите, хорошо?

– Хорошо, – улыбается Маргарита. – Это будет нашей маленькой тайной!

Книга старая, страницы пожелтели от времени. Но это большое сокровище. Бесценное. Я громко читаю название, как будто хочу ей доказать, что не обманываю:

– «Малыш», Альфонс Доде.

– Это прекрасная книга, вот увидишь, – добавляет Маргарита. – Уверена, она тебе понравится.

Она пьет кофе, а я начинаю мыть посуду.

Я бы хотела, чтобы неделя состояла только из понедельников.

* * *

Межда заглядывает в кухню и сухо говорит Таме:

– Сын придет обедать. Так что приготовь что-нибудь вкусное, ясно?

– Да, мадам.

Как только Межда выходит, Тама улыбается. Она смотрит, что есть в холодильнике и шкафчиках, ищет самые лучшие продукты, чтобы выполнить поручение хозяйки дома, но на самом деле, чтобы доставить удовольствие Изри. Она вспоминает, что он любит курицу, и находит в морозилке тушку. Она решает приготовить курицу с лимонами, а на гарнир овощи и рис с шафраном. На закуску она сделает марокканский салат.

В половине двенадцатого обед готов, стол накрыт, а на кухне витает приятный аромат. Изри приходит после полудня, обнимает мать и наливает себе стакан виски.

– Тама? – громко зовет он.

Девочка сразу прибегает.

– Добрый день, – говорит она, застенчиво улыбаясь.

– Привет… Не дашь льда?

– Сейчас.

Тама спешит принести ему полную чашку льда, и он кладет в напиток два кусочка. Пока Изри закуривает, Межда открывает окно, которое выходит на балкон.

– Тебе не следовало бы курить, сынок, это вредно для здоровья!

– Мам, не начинай, ладно?

Тама ставит на стол корзинку с лепешками и бутылку воды. Потом – закуску и раскладывает ее по тарелкам. Она замечает, что Изри поменял прическу и набил на руки татуировки. На левую – дракона, на правую – череп. Когда Изри смотрит на Таму, она волнуется.

Во время обеда Изри с матерью общаются мало. Тама следит, чтобы у них было все, что требуется. Она ждет комплиментов за свою работу. От Изри, потому что знает, что от Межды можно ждать только упреков.

Но Изри с ней не заговаривает. Лишь несколько раз бросает взгляд, улыбается. Это уже много.

После того как она принесла им кофе, Тама начинает мыть посуду. Она видит, как Изри с матерью выходят на балкон и что-то обсуждают, и Изри закуривает. Межда размахивает руками, как будто рассказывает ему нечто важное.

Десять минут спустя Изри приходит в кухню к Таме и делает себе вторую чашку кофе. Он присаживается к столу, рядом с Тамой, и сердце у нее начинает биться, как сумасшедшее. Она чувствует, что молодой человек смотрит на нее. На Таму это всегда производит удивительное впечатление.

– Столько тебе сейчас лет?

– Тринадцать с половиной, – отвечает она.

– Настоящая невеста уже!

Тама поворачивается и улыбается ему.

– И очень симпатичная…

– Спасибо, – шепчет Тама.

– Это правда, я так думаю.

Таму бросает в жар, несмотря на все усилия сдержаться, она становится пунцовой.

– Краснеешь?! – веселится Изри.

Тама не отвечает, только ломает пальцы.

– И как тебе тут, нравится?

Тама поднимает голову. Сейчас или никогда. Надо ему сказать. Но это не так просто. Он видит, что она мнется, и хмурится.

– Ну же, давай, – говорит Изри, приближаясь. – Она на балконе, цветы свои поливает…

– Мне… Нет, не очень, – шепчет она.

– Почему?

– Я работаю каждый день и три ночи в неделю… Это много. Поэтому я устаю. Очень. И еще… твоя мать меня избила и заставила спать на балконе.

Изри пристально смотрит на нее, не говоря ни слова. Тама пытается понять, что выражают его серые глаза, но не может.

– Раз она тебя ударила, значит ты что-то плохое сделала, нет?

– Нет! – защищается Тама. – Я просто ей сказала, что она заставляет меня слишком много работать.

Изри закуривает.

– Ты меня за идиота держишь?

Тама открывает рот, но слов не находит.

– Она мне кое-что про тебя рассказала. Кое-что интересное…

Тама пытается собраться с мыслями:

– Что?

– Она мне сказала, что Сефана тебя выгнала, потому что ты плохо вела себя с ее мужем. Будто бы ты с ним заигрывала?

Тама смотрит на него и не понимает. Играют с кошками или собаками. При чем тут мужья?

– Что это значит?

Изри встает прямо перед ней, проводит рукой под юбкой. Тама сжимается.

– Заигрывать? Вот что значит, – выдыхает молодой человек ей на ухо.

Тама опускает глаза.

– Ведь ты еще совсем мала…

– Я ничего плохого не сделала. Это он, не я!

– Серьезно?.. А еще она сказала, что ты ее обозвала. Что назвала ее «старой шлюхой».

Сердце у Тамы сжимается.

– Неправда! – возмущается она.

– Что, моя мать – лгунья?

– Я ее не обзывала! – кричит Тама дрожащим от слез голосом.

Изри хватает ее за плечи, ей кажется, что ее взяли в тиски.

– Черт, ты меня разочаровала! – бросает молодой человек. – Очень разочаровала. Мать расстраиваешь, а ведь она могла и не помешать Сефане, и та выбросила бы тебя на улицу… Еще раз так сделаешь, будешь иметь дело со мной, это я тебе обещаю. Ясно?

Изри уходит около четырех, не попрощавшись. Я глажу вещи Межды, а она опять валяется на диване перед телевизором.

Мне грустно. И меня трясет от ярости.

Я больше не нравлюсь Изри. Он считает меня грязной, презирает меня. Поэтому мне еще тяжелее, чем обычно. Слезы капают на одежду Межды. Вот бы они были из кислоты и прожгли бы ей дырки.

Все это из-за нее. С самого начала – из-за нее. Это она приехала за мной, когда мне было восемь лет. Она забрала меня из семьи и привезла в эту проклятую страну. Далеко, так далеко от кладбища, где покоится моя мама.

Вдруг она меня зовет. Как будто собаку подзывает. Я вздыхаю, отставляю утюг и иду в гостиную.

– Да?

– Да, мадам! – раздраженно поправляет она.

– Да, мадам?

– Пить хочу.

Я возвращаюсь в кухню, наливаю в стакан питьевой воды и сразу приношу.

– Да не воды, дурочка! Кока-колы.

Я сжимаю зубы и ухожу в кухню. Заменяю воду на колу, плюю в стакан и перемешиваю. Потом приношу стакан и ставлю на журнальный столик.

– Что-нибудь еще, мадам? – спрашиваю я тоном, который мне кажется нейтральным.

Межда смотрит на меня, у нее злобный вид.

– Ты как со мной разговариваешь? – бросает она.

– А вы не рассказывайте Изри обо мне всякие гадости! – произношу я с некоторым апломбом. – Врать нехорошо. Особенно собственному сыну.

Она ошеломлена моей наглостью, и я ухожу. Мне стало легче, намного легче. Пусть даже я дорого заплачу за свои слова. Она, наверное, скоро придет и хлыст захватит. Но мне уже все равно.

Она является меньше чем через минуту, ее лицо обезображено гневом. Руки пусты, может быть, я избегу хлыста.

– Думаешь, что ты имеешь право огрызаться на меня? – кричит она.

– Я просто говорю правду. Обижаются только на правду.

От ярости она багровеет, хватает меня за волосы и кидает об стену. Я сильно ударяюсь лицом, мне кажется, что у меня сломан нос. В любом случае из него идет кровь. Потом она срывает с меня блузку и футболку. Я отбиваюсь, кричу. Но она намного сильнее меня, мне не хватает сил.

– Я научу тебя слушаться, отребье!

Она пригибает меня к столу, держит, давя всем телом мне на затылок. Берет утюг и прикладывает между лопаток. Меня пронзает боль и распространяется по всему телу.

Ад.

Я горю в аду.

Я кричу так сильно, что срываю голос. И замолкаю.

* * *

Я стараюсь выкрутиться, вырваться. Но я так слаба… Я всегда была так слаба.

Кто-то хватает меня, ужасно рычит и запускает мне острые когти глубоко в спину. Клыками рвет мои легкие, разрывает внутренности. Я открываю рот, но мои крики беззвучны.

Чтобы позвать на помощь, надо существовать. Существовать хотя бы для кого-нибудь.

Я резко просыпаюсь, вызванный лихорадкой кошмар отступает.

Межда забрала у меня оба одеяла. Я лежу прямо на плитках пола, лежу на боку, меня трясет и тяжело дышать. Пальцы от невыразимой боли свело судорогой.

Я думаю только о боли. И ни о чем ином. Я вижу Батуль, она сидит неподалеку и, кажется, очень строго на меня смотрит. Как будто судит. Указывает на меня единственной рукой и выносит приговор.

– Бороться бессмысленно, дурочка, как ты не можешь этого понять?

Да, ты права, подружка. Я давно должна была понять, что сражаться бессмысленно.

Бунтовать – значит жить. Но это значит и страдать.

Особенно страдать.

Этой ночью, когда я переставала стучать зубами, когда переставала стонать и плакать, я клялась.

Клялась, что больше никогда не буду бунтовать.

В этом горячечном бреду я клялась, что всегда буду со всем соглашаться.

41

Габриэля разбудил холод. Когда он открыл глаза, то стал вспоминать, где он, пока не понял, что уснул в конюшне. Гайя стояла с одной стороны, Майя – с другой. Он посмотрел на лежащую на соломе кувалду, потом на свои окровавленные ладони. Поднялся на ноги, погладил Гайю, тихо поговорил с ней, чтобы успокоить. Она была нервной лошадью, а Майя, наоборот, более спокойной.

Он поднялся по лестнице и как только открыл дверь, Софокл выбежал наружу, чтобы совершить свой утренний моцион. Морщась от боли, Габриэль вымыл руки, потом сделал кофе и пошел в свою комнату. Ставшую комнатой незнакомки.

Она еще спала. Ничего удивительного, если принять во внимание ту дозу снотворного, что он ей дал. Но ее сон был беспокойным. Вероятно, мозг пытался собрать воедино кусочки ее жизни.

Габриэль принял душ и продезинфицировал израненные руки, а потом перевязал.

Открыл автомобиль и сел на водительское сиденье. Дорога к Флораку кое-где покрылась изморозью, несколько раз внедорожник занесло. Городок был еще погружен в полудрему, он как будто окоченел под снегом. Габриэль купил сигареты и газету и отправился в обратный путь.

Когда он приехал к себе, то пробежал глазами статьи, задержавшись на рубрике «Происшествия». В ней говорилось о страшном убийстве честной продавщицы из Тулузы. Речь, безусловно, шла об ужасном преступлении. Убийца лишил жизни уважаемую мать семейства ради трех сотен евро. Город будоражило, во второй половине дня запланировали траурное шествие.

– Шагайте, – прошептал Габриэль. – Стадо баранов…

Он вырезал статью и положил в папку, где лежали и другие многочисленные статьи.

Включил компьютер, чтобы посмотреть мейлы, хотя он знал, что в ближайшее время не получит никаких писем.

Когда почта открылась, он застыл на стуле.

Ночью ему написала леди Экдикос.

* * *

Она открыла глаза и зажмурилась от яркого света. Солнце заливало комнату, – значит, она еще не в аду.

Она повернула голову и увидела мужчину, сидящего в том же кресле. Она прекрасно помнила, что он пытался задушить ее подушкой. Значит, память начала возвращаться, хотя ей и хотелось бы забыть это страшное мгновение.

Она чуть приподнялась, застонав от боли. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд.

Она была ярко освещена. Он же сидел в полумраке.

– Память вернулась?

Она отрицательно качнула головой. Внутри все так же было пусто, вернее, голову как будто окутывал густой туман. Она помнила, что было накануне, но ее мозг отказывался погружаться в прошлое.

– Помню вчерашний день, – прошептала она.

– Незабываемо, я знаю, – ответил Габриэль с улыбкой. – Ладно, говорить ты можешь нормально, а это уже кое-что! Голодна?

Она не знала, в какую игру он играет. Может быть, он решил ее не убивать? Может, хочет поиграть с ней сначала в кошки-мышки? Растянуть удовольствие…

– Я хочу в туалет, – застенчиво сказала она.

Он указал рукой на поставленное у кровати ведро.

– Оно тут для этого.

Он вышел, она же замешкалась. Как будто любое движение могло стать последним. Спустя несколько мгновений ценой нечеловеческого усилия она села на край матраса. Пододвинула ногой ведро поближе к себе. У нее не было выбора, и ей пришлось облегчиться в более чем неудобном положении. Она взяла со столика платок, чтобы подтереться, затем натянула трусы. Все это с помощью одной руки, с болью в животе, рана на котором продолжала ее терзать.

Она снова легла, ее силы уже были на исходе, и стала ждать, что будет дальше.

Габриэль вернулся несколько минут спустя с кофе и бутербродом с маслом. Он смотрел, как она с аппетитом ест, а затем принес ей тазик с горячей водой, мыло, банную рукавичку и полотенце. Открыл шкаф, вытащил чистую футболку и новые трусы.

– Думаю, тебе хочется помыться, – сказал он, положив вещи рядом с ней. – У тебя четверть часа.

Он расстегнул наручники и положил ключ в карман.

– Советую не делать глупостей, – уточнил он холодно.

Затем закрыл за собой дверь, и она осторожно поднялась с кровати. У нее сразу закружилась голова. Она оперлась о стену и приблизилась к окну, которое выходило на крышу и кованую решетку. Оставалась дверь, но мужчина, вероятно, стоит за ней.

Тогда она помылась, как могла, каждую секунду боясь, что он войдет в комнату. Но он сдержал слово, и, когда появился, она уже оделась и сидела на кровати.

Он вытащил из кармана ключ от наручников, и она искоса на него посмотрела:

– Зачем?

– Ты угрожала мне оружием. Не помнишь?.. А я не забыл. Представляешь, как у меня к тебе сразу доверие выросло! – добавил он с циничной улыбкой.

Он схватил ее за запястье и приковал к перекладине кровати. Затем ушел, а она снова легла на постель. Положила руку на рану и закрыла глаза.

«Ты угрожала мне оружием».

Такое не забывается.

42

День перевалил за половину, и над горами начали собираться грозовые облака, готовые вот-вот разразиться молниями.

Габриэль забрал из абонентского ящика в небольшом почтовом отделении почту и сел в машину, собираясь уезжать из деревни. Как обычно, он отъехал на несколько километров, чтобы вскрыть конверт.

Он долго смотрел на фотографию будущей жертвы. На обратной стороне – адрес и некоторые сведения, благодаря которым он может выиграть время.

Он еще никогда не убивал двух человек подряд, но леди Экдикос объяснила ему, что мужчина собирается покинуть Францию и поселиться в Южной Америке. Так что его нужно срочно ликвидировать.

Габриэль включил зажигание и отправился во Флорак. Заехал на вокзал, чтобы купить билет, который оплатил наличными.

Он снова должен оставить свою незнакомку одну.

* * *

Бушевал ветер, верхушки деревьев пригибались к земле, дождь хлестал по фасаду дома.

Габриэль собрал сумку и перекусил, сидя у камина. Потом зашел к своей гостье. Она не спала, лежала, прислонившись к изголовью кровати.

– Завтра утром я очень рано уезжаю, – сказал он. – Меня не будет сутки…

Она не знала, что ответить, но он думал, что от этой новости ей станет легче. Он поставил на столик бутылку воды, положил коробку печенья.

– Если хочешь, чтобы вернулась память, надо спать, – добавил он.

– А… А если я все вспомню, вы меня все равно убьете?

Габриэль ухмыльнулся. Чтобы скрыть неловкость.

– Кто из нас двоих пристегнут к кровати? – спросил он, приблизившись к ней вплотную.

Она громко сглотнула.

– Кто из нас двоих пристегнут? – повторил Габриэль.

– Я, – прошептала она.

– Значит, вопросы здесь задаю я. Ясно?

Она решила не реагировать, погрузившись в молчание.

– Так что советую тебе подготовить правильные ответы, – заключил он. – Спокойной ночи.

Он закрыл дверь, и она начала плакать.

Спокойной ночи. Даже если эта ночь будет последней.

43

Я прихожу к Маргарите около восьми утра. Мне она кажется уставшей, и я спрашиваю, как она себя чувствует.

– Все в порядке, дитя мое, – уверяет меня она. – Что это у тебя с лицом?

– Ерунда. Ударилась о дверной косяк. Чертова дверь…

Я надеваю блузку, и из-за этого движения след от ожога начинает страшно гореть. Я морщусь, дыхание перехватывает, у меня не получается сдержаться, и я кричу.

– Тебе больно? – волнуется Маргарита. – Ты поранилась?

Я отрицательно качаю головой. Это даже не вранье, потому что меня поранили.

– Не волнуйтесь.

Утюг был позавчера. У меня все еще высокая температура. Несмотря ни на что, я начинаю работать. Я так рада провести день здесь, вдали от Межды. Но из-за ожога работать сложно. Каждое движение вызывает острую боль, которая меня постепенно убивает. Я постоянно вытираю со лба пот, слезы катятся из глаз, и я ничего не могу с этим поделать.

В полдень я все еще не закончила убирать. Я сделала в два раза меньше, чем обычно. Когда Маргарита зовет меня обедать, я захожу в кухню.

– Присаживайся, – приглашает она. – Сегодня я тебе купила рулет с сыром, а на десерт будет сюрприз!

Я сажусь и задеваю спинку стула. И снова кричу.

– Да что с тобой, Тама?

Врать, снова и снова. Потому что, если я скажу ей правду, она может захотеть поговорить с Междой, а если поговорит, то, думаю, можно прощаться с жизнью.

– Спина болит. А когда сажусь, то становится хуже.

– Ах, бедняжка! И кажется, у тебя температура?

– Небольшая. Наверное, простудилась, насморк подцепила или еще что-нибудь такое…

– Межда дала тебе таблетки?

Нет. Только мораль прочитала.

– Подожди, я сейчас приду.

Маргарита берет палку и ковыляет в подсобку. Там она открывает ящик с лекарствами и приносит мне зеленую упаковку.

– Это аспирин, чтобы температуру сбить.

– Спасибо, мадам Маргарита.

– Можешь звать меня просто Маргарита! – сказала она и чуть улыбнулась.

Мне хочется плакать, но я сдерживаюсь. Выпиваю таблетку и вгрызаюсь в рулет, слушая Маргариту, которая рассказывает мне о своей молодости в Алжире. О том, как она встретила мужчину своей жизни, как они поженились. Она мне об этом рассказывала уже раз пять, но мне не надоело, наоборот. Это такая прекрасная история!

– Ты тоже однажды встретишь мужчину. И с первого взгляда поймешь, что это он! – добавляет она, подмигивая.

Я вдруг вспоминаю об Изри, и сердце у меня сжимается.

Маргарита говорит, чтобы я достала из холодильника маленькую коробку. Внутри лежит великолепное слоеное пирожное.

– Это «наполеон»! Ты такое уже ела?

– Нет.

Этот десерт – само объедение. Каждый кусочек смягчает мои боль и страдания.

– Ты дочитала книгу, которую я тебе дала две недели назад?

– Нет… у меня было не очень много времени на чтение в последнее время.

Отводя взгляд, Маргарита говорит:

– Межда объяснила мне, что ты – ее племянница и работаешь, чтобы немного помочь семье… То, что ты так делаешь, хорошо. Ты молодец. Но лучше бы ты ходила в школу, нет?

Я тоже смотрю в сторону и вытираю набегающие слезы.

– Я стараюсь учиться сама, – говорю я шепотом. – Когда есть силы.

– Сколько у тебя братьев и сестер?

– Думаю, двое. Два брата.

– «Думаешь»?

– Когда я уезжала из Марокко, у папы было два сына от новой жены. Но с тех пор у него, может быть, появились еще дети.

– То есть… у тебя нет новостей о твоей семье?

Ну вот. Она смогла заставить меня плакать. Она встает и идет меня обнять. Никто со смерти мамы меня не обнимал. Мои слезы превращаются в неиссякаемый поток.

– Где твоя мама?

Я с трудом говорю, что она умерла, а потом горло снова перехватывает от слез.

– Бедняжка моя…

Она гладит меня по спине, и я еще сильнее плачу, потому что мне очень больно. Я чуть отстраняюсь, хотя мне бы хотелось остаться в ее объятиях навсегда.

– Я закончу убирать, – произношу я, вытирая слезы. – Не передавайте Межде наш разговор, хорошо?

Маргарита медлит. Наверное, она все поняла.

– Она не отдает тебе деньги, которые ты здесь зарабатываешь, так?

Я больше не могу сдерживаться. Маргарита падает на стул, сжимает кулаки.

– Вы же ничего ей не скажете? – всхлипываю я.

– Если хочешь… Но теперь, когда я это знаю, я не хочу, чтобы ты сюда приходила. Я думала, что это деньги для тебя, для твоей семьи…

Я кладу ладонь ей на руку:

– Пожалуйста, не делайте этого… Не выгоняйте меня! Потому что вы – единственный человек, которого мне приятно видеть. Потому что я хотела бы, чтобы понедельники были каждый день…

Теперь плачет Маргарита. А обнимаю ее я.

– Рассказывай, – просит она глухо.

– Меня зовут не Тама, – тихо говорю я. – Меня зовут…

Я все ей рассказала. Почти все. Но умолчала о том, что меня били ремнем, о гвозде в руке или об утюге. Потому что, я уверена, Маргарите было бы тяжело это слышать. Она хотела вызвать полицию. Я так испугалась, что стала умолять ее никуда не звонить, иначе меня арестуют и посадят в тюрьму. Она начала убеждать меня в обратном, но я ей не поверила. Еще я ей объяснила, что Сефана рассказала обо мне всякие ужасы моему отцу, поэтому, если я вернусь домой, меня там не примут.

И Маргарита поклялась, что ничего не скажет полиции или Межде. А мне сказала идти отдыхать, уверяя, что уборка подождет. Она показала мне на кровать, где я проспала четыре часа. Постель была такой удобной…

Маргарита разбудила меня за несколько минут до прихода Межды. Протянула купюру в десять евро и уточнила, что это мне. Я отказалась, я ведь и уборку не закончила, но она пригрозила, что рассердится, если я не возьму деньги. Тогда я положила деньги в карман. Она станет давать мне деньги каждую неделю, пока однажды я не смогу вернуться домой.

– Я хотела бы дать больше, но у меня совсем крохотная пенсия.

Я была так тронута, что опять расплакалась.

Потом приехала Межда и повезла меня убирать на фирму. Как мы и договаривались, Маргарита ничего ей не сказала, но странно посмотрела. Надеюсь, что эта толстая корова ни о чем не догадалась.

* * *

Несколько дней назад Тама слышала, как Межда разговаривает с пенсионером, который живет в квартире этажом ниже. Они беседовали на лестничной площадке, но дверь была приоткрыта, поэтому Таме удалось услышать, о чем они беседовали. Межда врала, что принимает у себя племянницу, которая приехала во Францию, чтобы полечиться от серьезного психического расстройства.

– Девочка страдает от ужасных приступов сумасшествия! Она начинает орать, и мне ее никак не успокоить! Простите за беспокойство…

Мужчина больше ни о чем не расспрашивал, просто пожелал ей терпения.

Что же касается соседей напротив, которые тенью скользили по коридору, Тама поняла, что речь идет о китайцах-нелегалах, безропотных и незаметных. О таких же рабах, как и она, которые живут ввосьмером в трехкомнатной квартире. Но они такие тихие, что их практически никогда не слышно.

То есть звать на помощь Таме некого.

Даже Изри.

В последние недели молодой человек молчит. И она не знает, заговорит ли он с ней когда-нибудь, потому что уверена, что Межда рассказывает ему о ней всякие враки. Наверное, что-то гадкое.

Когда он раз в неделю заходит проведать мать, то оставляет ей пачку денег. Он носит огромные часы, полностью золотые, и в окно Тама видела, как он садился в великолепную спортивную машину. Она еще не знает, чем Изри занимается, какая у него профессия, но, по всей видимости, он хорошо зарабатывает. Тама очень рада, что он устроился в жизни, ведь ему не всегда везло. Как-то Маргарита заговорила о бывшем муже Межды. Тот был очень грубым мужчиной, бил жену и сына. Так что Таме не составляет труда представить, что вытерпел Изри.

Деньги, которые ей дает Маргарита, Тама прячет на лоджии. Она нашла маленький мешочек, который прикрепила скотчем снизу к доске, на которой стоит стиральная машинка.

Она спрашивает себя, сколько стоит билет в Марокко, но понимает, что ей нужно много времени. Очень много. В любом случае она не знает, как сесть на самолет или на корабль, когда у тебя нет никакого удостоверения личности. И потом отец не захочет ее видеть, в этом сомневаться не приходится.

Тама закончила читать «Малыша», на это потребовалось два месяца. Маргарита дала ей еще одну книгу. Называется «Пора тайн»[4], Таме не терпится начать ее. Но она может читать только по субботам и вечером по воскресеньям, и в эти дни так устает, что сразу засыпает, Межда все-таки вернула ей оба одеяла.

У нее по-прежнему болит место ожога, хотя Маргарита и купила девочке заживляющую мазь. Тама не рассказывала ей об утюге, сказала, что обожглась, когда готовила. Но мазать кремом спину – дело непростое…

В прошлый понедельник, пока Тама убирала квартиру, Маргарита приготовила настоящий обед. Фаршированные овощи и пирог с абрикосами. Девочка столько съела, что ей было тяжело встать со стула!

Тама больше не заводит разговоров с Междой. Говорит тихо, смотрит смирно. Старается не поднимать на нее взгляд.

Подчиниться, выжить.

«Да, мадам. Нет, мадам. Конечно, мадам. Что желаете на ужин, мадам?»

Она взяла за привычку плевать в чай или кока-колу, которые приносит Межде. И в блюда, которые готовит, тоже. Это ни к чему не ведет. Но эта смехотворная месть – все, что ей остается.

44

Сегодня мадам Кара-Сантос в очень плохом настроении. Она постоянно посылает меня за водой, за едой или просит помочь сходить в туалет. На самом деле она прекрасно ходит, но постоянно боится упасть, а это риск для ребенка.

Если бы она увидела женщин из моей деревни, которые продолжают работать, когда уже почти рожают, то, думаю… не так бы капризничала!

Конечно, я ничего не говорю, делаю все, что ей хочется. И я не плюю ей ни в напитки, ни в блюда, потому что не знаю, опасно это для ребенка или нет.

Пока я надрываюсь, убирая квартиру, она, не переставая, жалуется. На прошлой неделе я стояла на четвереньках и чистила плитку в ванной, пока она удобно расположилась в кресле и перебирала квитанции. Вдруг она сказала:

– Тебе повезло, Тама.

Я в удивлении подняла голову. Мне очень хотелось услышать продолжение.

– Может быть, ты этого не понимаешь, но тебе повезло. Живешь и ни о чем не думаешь! Ни квитанций, ни налогов! На всем готовеньком. Решать ничего не нужно…

Она закончила свою тираду долгим идиотским вздохом. Я подождала, может, она добавит, что хотела бы оказаться на моем месте, но до этого она не дошла. Я спросила себя, нужно ли вообще что-нибудь на такое отвечать. Но, естественно, я не сдержалась. Я долго подбирала верные слова и потом произнесла:

– Вы совершенно правы, мадам Кара-Сантос. По счетам мне платить не надо, но это, вероятно, оттого, что я ничем не владею. Из этого следует, в общем-то, что у меня брать нечего… Представляю, как ужасно, когда за вами следит налоговая, и от всего сердца сочувствую!

Она чуть нахмурилась и с глупым видом приоткрыла рот, ничего не говоря. Это придало мне храбрости.

– Я осталась без матери в пять лет, и мне повезло – меня забрали из семьи, когда мне было всего восемь. Я познала еще одну радость – не ходить в школу и учиться читать и писать самой, сидя в неотапливаемой постирочной… И – огромное везение – я работаю примерно сто часов в неделю совершенно без зарплаты. Вы правы, мадам, мне очень повезло.

Она возмущенно посмотрела на меня и ушла к себе в комнату, даже не попросив о помощи. Так что, думаю, она прекрасно справляется сама.

Сегодня четверг, и я возвращаюсь от Кара-Сантосов, проведя у них три дня и две ночи. Как только я покину их квартиру, мне нужно будет еще убрать в офисе, пока эта жирная свинья Межда будет храпеть на удобном диванчике.

Дети возвращаются из школы, их привела соседка, и как только они приходят, то сразу идут поздороваться с матерью к ней в комнату. Пока они болтают, рассказывая, что произошло за день, я готовлю им полдник – свежевыжатый апельсиновый сок (Мари-Виолетт не хочет, чтобы они пили сок из магазина, не знаю почему) и бутерброд с маслом и четырьмя кусочками шоколадки. Я так хочу есть, что съела бы что угодно, но не сразу беру кусочек шоколадки, которую кладу на язык, закрыв глаза.

Жасмин и Адам врываются в кухню и набрасываются на бутерброды. Кара-Сантос возмущенно кричит, потому что они забыли вымыть руки. Я смотрю, как они выполняют материнское указание, и протягиваю чистое полотенце.

Будут ли однажды и у меня дети? До сегодняшнего дня я никогда не задавала себе этого вопроса. Наверное, потому, что я давно перестала думать о своем будущем.

Я как будто постоянно стою перед неприступной стеной. Как будто за этим куском бетона есть жизнь и эта жизнь меня ждет, а я не могу в нее попасть.

Жасмин и Адам ссорятся. Они начинают драться, и я их разнимаю. Адам нехорошо на меня смотрит.

– Ты пра́ва не имеешь до меня дотрагиваться, служка! – орет он.

– Тама – не служка, милый, – вяло поправляет его из своей комнаты Мари-Виолетт.

Но этот балбес прав.

«Служка». Вот кто я. И буду ею всю жизнь.

* * *

– Ты иногда слушаешь музыку? – спрашивает Маргарита.

– Слышу иногда по телевизору, – отвечает Тама.

– Поставить тебе?

– Конечно!

Маргарита выбирает пластинку и включает проигрыватель.

– Это Шопен, – говорит она. – Вальсы.

Продолжая протирать мебель, Тама погружается в неизъяснимое удовольствие. Музыка устремляется ввысь, и Тама попадает на седьмое небо.

– Это так прекрасно…

– Да, прекрасно… Знаешь, чтобы полюбить кого-то, действительно полюбить, нужно его хорошо узнать. И так же с музыкой – чтобы полюбить музыкальную композицию, нужно ее хорошенько узнать. А не то это называется любовью с первого взгляда!

Маргарита замолкает и хитро улыбается, а Тама отвечает:

– То, что вы говорите, тоже прекрасно.

– Ну что ты!.. Видишь сверток на столе? Это тебе!

– Мне? – шепчет Тама.

– Ну да, скоро же Рождество. Откроешь?

Тама откладывает тряпку и садится за стол, а потом разворачивает чудесную подарочную упаковку. Она такая красивая, что Тама не осмеливается ее разорвать.

– Давай же, открывай! – нетерпеливо просит Маргарита.

Тама наконец достает коробочку и вся светится в предвкушении чуда. Коробочка белого цвета, продолговатой формы.

– Что это?

Маргарита не отвечает, просто улыбается. В коробочке оказывается великолепный серебряный браслет с орнаментом.

– Нравится?

Тама переводит взгляд с браслета на Маргариту и обратно. Ей не хватает слов, чтобы выразить то, что она чувствует.

– Мне его подарила мама, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Теперь он твой.

– Я не могу его принять!

– Конечно можешь. Я бы хотела, чтобы теперь его носила ты. Потому что у меня нет дочери.

– Он слишком красив для меня, – шепчет Тама, кладя браслет обратно в футляр.

– Что это значит?

– Я… Я ведь просто уборщица, вы же знаете. Просто уборщица, и ничего более…

Лицо Маргариты суровеет.

– Слышать этого не хочу! – возмущается она.

– Но ведь так и есть…

– Ерунда, вот что! Ты храбрая и умная девочка! Вот кто ты. И я запрещаю тебе об этом забывать.

Тама сдерживает слезы и смотрит на сверкающий браслет. Маргарита берет украшение и надевает Таме на запястье.

– Он тебе очень идет, милая моя.

– Но Межда не захочет, чтобы я его оставила у себя!

– Пусть только попробует забрать! Я поговорю с ней сегодня вечером, не волнуйся. Этот браслет теперь твой.

Тама бросается на шею к своей подруге и долго держит ее в объятиях.

Да, понедельник – единственный день, в котором хочется жить.

* * *

Сегодня воскресенье. Я, как обычно, встаю в шесть часов. Но я не должна шуметь, чтобы не разбудить отвратительную, храпящую в спальне свинью. Я подумала и решила, что несправедлива по отношению к свиньям, коровам и другим животным, и рассмеялась.

Я снимаю браслет и кладу в коробку. Межда разрешает мне носить его только по понедельникам, а в другое время заставляет снимать. Говорит, что он для меня слишком дорогой.

– Все равно что бисер перед свиньями метать.

Думаю, она хотела бы такой же. Так что каждый вечер я надеваю браслет и молюсь за Маргариту.

Я писаю в ведро и моюсь в раковине на кухне. Раз Межда спит, я не буду стесняться, включу горячую воду!

Рождество прошло, и, кроме Маргариты, мне никто ничего не подарил, даже новую блузку. Та, что в прошлом году была подарена Сефаной, стала мне мала. Больше не могу ее застегнуть, потому что грудь у меня опять увеличилась. Но Межда сказала, уже в сотый раз, что я и так ей слишком дорого обхожусь.

Сегодня особенный день. На обед придут Шарандоны. Я не могу решить, хорошая это новость или плохая. Но в любом случае у меня много работы. Мне надо приготовить обед на восьмерых. Потому что Изри тоже будет.

Межда попросила меня приготовить традиционную еду. На закуску пастиллу[5], как основное блюдо – рыбный таджин[6]. На десерт она купила набор пирожных.

Наконец она встает около десяти и идет в кухню выпить кофе. Она смотрит, как я справляюсь, и бросает, что я медлительная и плохо работаю, что мать меня ничему не научила. Я хочу ей ответить, что просто у той не хватило времени, но предпочитаю промолчать. Она все орет и орет, но обед все-таки почти готов. Выпив кофе, она исчезает, собираясь принять душ.

В прошлый понедельник Маргарита разрешила мне воспользоваться ванной комнатой. Я впервые в жизни приняла душ. Не слишком горячий, потому что спина все еще доставляет мне страдания. Никогда еще я не чувствовала себя такой чистой! Маргарита сказала, что я могу мыться в свое удовольствие каждый понедельник.

Думаю, эта женщина – ангел. Мой ангел-хранитель, моя счастливая звезда. Бабушка, которой у меня никогда не было. Ради нее я готова на все.

Пока я убираю квартиру, она включает музыку, потом всю вторую половину дня вяжет в кресле. Так я открыла для себя Моцарта, Баха, Вивальди и многих других композиторов.

После «Поры тайн» она дала мне «Маленького принца». Поскольку у меня больше нет словаря, я отмечаю слова, которые не знаю, а по понедельникам прошу у Маргариты объяснить мне их значение.

На прошлой неделе она дала мне басни Лафонтена. Вроде бы он их много написал, но в книге только десяток басен. Одна из них напомнила мне Между: «Лягушка, хотевшая сравняться с быком».

Потому что Межда усыпает себя с ног до головы золотыми украшениями, душится духами и носит красивую одежду. Может быть, она принимает себя за принцессу, хочет казаться прекрасной, хотя нутро у нее гнилое.

Она тоже рабыня. Рабыня своего внешнего вида. Зависящая от того, что о ней думают другие.

Межда выходит из ванной и возвращается в кухню. Она надела зеленое с золотом марокканское платье и тщательно накрасилась. Несмотря на все усилия, ее уродство бросается в глаза.

Она внимательно смотрит, что я приготовила, и пеняет, что я еще не закончила.

– А Вадим придет? – спросила я.

Она взглянула на меня с презрением:

– Конечно придет!

Потом хитро улыбнулась и с удовольствием добавила:

– Но знаешь, он о тебе уже и не помнит! Давно забыл. Ладно, давай поторапливайся. И чтобы к их приходу все было готово.

– Да, мадам.

Без четверти двенадцать обед готов, стол накрыт. Ровно в полдень Шарандоны звонят в дверь. Межда их шумно встречает. Я встаю в дверях кухни, чтобы забрать их пальто, сумки и подарки. Это моя роль. Сефана с мужем заходят первыми. Я тихо с ними здороваюсь, а они делают вид, что не замечают моего присутствия. Потом заходят дети. Когда Вадим меня видит, то замирает на месте. Мое сердце тоже замирает. Потом его лицо освещает широкая улыбка.

– Тама!

Забыв поздороваться с тетей, он бросается мне на шею. Я обнимаю его сильно-сильно, а он обвивает мою шею руками; не его вина, что у меня снова начинает болеть спина. Но сейчас это сладкая боль. И сердце чуть не разрывается от счастья.

– Я скучала! – говорю я, сдерживая слезы.

– И я!

На лице Сефаны появляется гримаса ревности.

– Вадим, хватит! – кричит она. – Испачкаешься…

Но сын ее не слышит. А я не слушаю.

– Отстань от ребенка! – приказывает Межда.

Я ставлю Вадима на пол и глажу по щеке. Он вытаскивает из кармана два сложенных вчетверо листа бумаги и протягивает их мне:

– Это тебе.

– Спасибо! – говорю я, убирая рисунки в карман блузки. – Потом вместе посмотрим, договорились?

Мать хватает его за плечо и тянет к себе. Ко мне подходят Фадила и Адина. Каждая целует меня в щеку. Потом Фадила протягивает мне небольшой сверток:

– Это шоколадные конфеты. Я знаю, ты их любишь…

Шарандоны вне себя. И это их дети! Даже Эмильен, с которым мы никогда особенно не ладили, подходит, чтобы со мной поздороваться.

– Иди на кухню! – грубо приказывает Межда. – Не стой как истукан!

Я слушаюсь, но за спиной у меня выросли крылья.

От обеда почти ничего не осталось. Значит, было вкусно. Пока я прислуживала, я чувствовала, что Шарандон несколько раз на меня посмотрел. Липким взглядом.

Но я на него не смотрела. Ни секунды.

Во время десерта Изри, который много выпил, сказал, что я «зашибись как готовлю». Наверное, это комплимент.

После обеда Вадим пришел ко мне в кухню, и мать не смогла ему помешать. Он рассказал мне о школе и о своей новой учительнице. Я с беспокойством слышу, что он с трудом выговаривает некоторые слова и немного заикается. Потом я вытаскиваю из кармана его рисунки.

На первом Вадим изобразил маленького мальчика, совсем одного, в большом доме. На втором рисунке – девочка посреди чистого листа. Ни дома, ни сада, ни солнца. Только девочка, на которой милое платье в синюю клетку. А вокруг пустота.

Я спрашиваю, хорошо ли обращается с ним новая Тама, он ничего не отвечает.

Когда Шарандоны собираются уходить, Вадим начинает плакать. Он цепляется за меня, и отец силой тащит его к двери.

Сердце защемило.

Как только они ушли, Межда сказала, что я плохо себя вела, что забыла свое место. Так что она меня накажет, оставит без обеда.

Но главное – она заставляет порвать рисунки, которые мне подарил Вадим.

И все-таки это прекрасное воскресенье, прекрасный зимний день.

Я была так рада увидеть Вадима. Так тяжело было снова с ним расставаться. Но теперь я знаю, что он меня никогда не забудет.

Эта мысль помогает мне справиться с болью и с голодом. Потому что с остальным ни Межда, ни Сефана ничего поделать не могут.

45

Габриэль проснулся в четыре утра. Он никогда не нуждался в будильнике, как будто в голове у него были встроенные часы.

Окончательно пробудился он, стоя под душем, а потом отправился в комнату в глубине дома. Когда он включил свет, его «гостья» резко открыла глаза и даже закричала.

Габриэль взял из шкафа несколько вещей и, совершенно ее не стесняясь, оделся. Девушка отвернулась, и это его насмешило.

Он выпустил на улицу Софокла, потом налил себе вторую чашку кофе.

День будет долгим, но не бессмысленным.

Когда он снова вошел в комнату незнакомки, та еще не уснула. Он поставил у кровати чашку черного чая и сел в кресло.

– Пей, – приказал он.

Девушка послушно отпила чая, сморщилась, но смогла допить до конца. Горький напиток.

– Прекрасно, – добавил Габриэль. – Скорее всего, я вернусь завтра. В крайнем случае послезавтра. Веди себя хорошо…

Она смотрела в окно и не отвечала. Как будто дулась.

– Еду работать, – уточнил Габриэль.

– И кем вы работаете? – прошептала она.

Он немного помедлил. Но в любом случае живой из дома она не выйдет. Так что…

– Убийцей.

Она резко повернула голову в его сторону. Когда их глаза встретились, она поняла, что он не шутит.

– У… убийцей?

– Да. Я убиваю, заставляю замолчать, валю, убираю, ликвидирую…

Она ничего не говорила от изумления, а он страшно улыбался.

– С ума сойти, сколько синонимов есть у слова «убивать», не находишь? Намного больше, чем у глагола «любить»…

* * *

Скоростной поезд, отправившийся из Монпелье, опустел около полудня – пассажиры вышли на Лионском вокзале. Габриэля толкали в толпе. В толпе, которая ничего не знала ни о нем, ни о его намерениях. Все эти люди, вероятнее всего, были совершенно нормальными и торопились жить.

А он никогда не торопился убивать.

Габриэль отошел в сторону от человеческого потока и закурил. Время у него было. Его жертва умрет лишь вечером. И Габриэль уже знал, каким образом.

Он подумал о своей дорогой незнакомке. Которая спала, сжав кулаки, он в этом даже не сомневался. Благодаря мудреной смеси, которую он вылил этим утром ей в чай, она проспит до завтрашнего утра. Может быть, и до его возвращения. Он был уверен, что память к ней вернется, если она будет спать. Потому что сон при сотрясении мозга – лучшее из лекарств.

Он затушил окурок об асфальт платформы и покинул вокзал. Пешком отправился в скромную гостиницу, где забронировал номер под чужим именем.

Оставил вещи и позавтракал в небольшом близлежащем кафе.

Слушал, о чем говорят люди.

О жизни, потому что она еще у них была.

О друзьях, потому что думали, что они у них есть.

О будущем, как будто собирались жить вечно.

Они не знали, что рядом за столиком спокойно завтракает убийца. Убийца без страха, но с упреком.

Когда он закончил трапезу, то отправился прогуляться по столице. Он давно тут не был.

В последний раз он гулял по Парижу вместе с Ланой.

Когда он был еще таким же, как все.

46

В этом году ее день рождения выпадает на понедельник, на следующей неделе. Таме и не снился подарок лучше.

Мадам Кара-Сантос родила два месяца назад, но захотела, чтобы Тама осталась прислуживать ей, пока она не оправится после кесарева сечения. Поэтому Тама по-прежнему живет у Кара-Сантосов по вторникам, средам и четвергам. Она так и спит на полу, но в комнате с младенцем. Прямо у кроватки, чтобы проснуться при первом же крике.

Чтобы родителей ночью ничто не беспокоило.

Малышку зовут Августина. Таме кажется, что это чудесное имя. Еще ей кажется, что ребенок выглядит не очень симпатично, но она надеется, что со временем это изменится. Хотя вообще Августина очень похожа на мать, а значит, шансов, что она станет красавицей, немного. Обычно малышка хорошо спит и будит Таму один или два раза за ночь.

После обеда в среду мадам Кара-Сантос отправилась с Августиной и Жасмин к педиатру. Адам у себя в комнате, он играет за компьютером. Он может так сидеть и играть часами.

Тама заходит в ванную и смотрит в зеркало на свою спину. Между лопаток у нее ужасный шрам, как будто ей сам Дьявол сделал татуировку. Ей это, конечно, неприятно, но, поскольку никто не видит ее спины, она говорит себе, что это не так уж страшно. И потом, может быть, эта гадкая отметина через несколько месяцев или лет станет не такой заметной.

После этого она начинает драить ванну. Она стоит, нагнувшись, когда в ванную комнату заходит Адам. Он спускает штаны и мочится при ней. Тама не может пошевелиться от удивления, а он смотрит на нее со странной улыбкой. Потом, не сказав ни слова, уходит к себе в комнату. Тама снова принимается за работу; сцена, свидетелем которой она стала, ей отвратительна.

Несколько минут спустя он ее зовет. Она откладывает губку и отправляется в комнату к подростку.

– Что тебе надо? – вздыхает она.

– Иди-ка посмотри!

Она подходит к небольшому письменному столу, и ее взгляд упирается в экран. Адам смотрит видео. Видео для взрослых. Тама быстро делает шаг назад, ее неловкость вызывает у мальчика приступ смеха. Потом Адам прижимается к ней и просовывает руки под блузку. Тама его отталкивает, он догоняет ее в коридоре.

– Прекрати, Адам. Мне надо работать.

Он заходит с другой стороны, спокойно говоря, что ему просто хочется увидеть ее грудь. Тама снова его толкает, и ей удается добежать до ванной комнаты, где она запирается до прихода мадам Кара-Сантос.

В тот же вечер, чтобы отомстить, этот маленький кретин наврал, что я украла у него из копилки деньги. Я, конечно, все отрицала, но его мать предпочла поверить своему обожаемому сыночку. И когда на следующий день пришла Межда, мадам Кара-Сантос недоплатила ей десять евро.

Межда дала мне на глазах у всех звонкую пощечину и потребовала извиниться. Поскольку я отказалась, она ударила меня еще раз.

В машине я объяснила ей, что произошло, и она сказала, что за десять евро я могла бы и показать ему грудь. И добавила, что знала, что я ничего не украла, потому что потратить эти деньги я бы все равно не смогла. А ударила она меня, чтобы доставить удовольствие госпоже Кара-Сантос.

На прошлой неделе позвонил директор фирмы, который ей платит за уборку. В некоторых кабинетах было плохо убрано, сотрудники жаловались. Межда рассыпалась в извинениях из страха потерять свои деньги и, как только закончила разговор, набросилась на меня с хлыстом.

В последнее время я и правда так устаю, что уже не такая энергичная, как раньше. Хотя я стараюсь, как могу. Но ей этого всегда мало.

Когда-нибудь она меня точно убьет.

* * *

Сегодня Маргарита решила, что я не должна работать. Потому что у меня день рождения.

Мне четырнадцать, и она говорит, что я становлюсь все более симпатичной, хотя я и немного худая. Она приготовила мне чашку какао и усадила перед телевизором. Она специально взяла напрокат фильм. О прекрасной истории любви, от которой я не могу оторвать взгляда.

Я ни разу в жизни не смотрела кино. В конце фильма я утираю слезы. Хотя история грустной не была.

Потом мы вместе готовим обед, и, когда подходит время десерта, я обнаруживаю, что Маргарита испекла огромный шоколадный торт и украсила его четырнадцатью свечами. Потом она берет сверток, который до этого прятала в гостиной.

Это подарок. Для меня.

Я не знаю, что сказать, могу только ее поблагодарить. Я распаковываю сверток и стараюсь не порвать бумагу. Внутри лежит чудесная шерстяная жилетка, бежевая с коричневым, с перламутровыми пуговицами. Значит, это для меня она несколько недель ее вязала.

– Так тебе больше не будет холодно, – говорит она. – Я ее сделала немного побольше, чтобы она тебе долго служила!

Я ее надеваю, она идеально сидит. Я целую Маргариту в щеку и крепко обнимаю. Потом бегу в ванную, чтобы полюбоваться своим отражением.

После обеда Маргарита чувствует себя уставшей и садится в кресло, чтобы немного отдохнуть. Она дает мне журнал, потому что я не имею права убирать квартиру, потом ставит пластинку, уточнив, что это Моцарт. «Реквием».

Сидя в своем старом кресле, она закрывает глаза. Я немного наблюдаю, как она спит, потом слушаю грустную, но прекрасную музыку. Это новые эмоции, новые слезы.

Я решаю немного прибрать в квартире. Проветриваю, меняю постельное белье и капаю на подушку немного духов. Пылесос не включаю, чтобы не разбудить Маргариту, просто подметаю. Потом закрываюсь в кухне и мо́ю посуду. Когда я возвращаюсь в столовую, моя подруга по-прежнему сидит в кресле, ее глаза открыты. Я подхожу и беру ее за руку.

– Вы хорошо спали?

Пластинка остановилась.

Сердце Маргариты – тоже.

Я прижала ее к себе. И долго укачивала. Я чувствовала, что уходит тепло ее жизни и на его место приходит холод смерти.

Я говорила с ней в течение нескольких часов. Потому что знала, что больше никогда с ней не поговорю. Я шепотом рассказывала ей о своих страхах, делилась мечтами и надеждами. Сказала, как я ее люблю. Люблю так сильно, что моей любви хватило бы на всех.

Медленно наступал вечер. Я подумала, что солнце больше никогда не будет светить. Ни для нее, ни для меня.

Межда приехала в девятнадцать часов и обнаружила, что я стою на коленях у кресла. Я сжимала руку Маргариты. Ледяную руку.

Межда не захотела никому ничего сообщать. Она обыскала квартиру и взяла все, что могла. Украшения, серебро, безделушки. Потом сорвала с пальцев Маргариты кольца, которые та носила, а еще серьги и цепочку.

Я смотрела, как она обворовывает умершую. Святую. Я ничего не могла поделать, я чувствовала, что меня охватывает ненависть, что я дышу ненавистью.

– Вставай, уходим, – приказала она.

– Нельзя оставлять ее так! – запротестовала я.

– Быстро, еще офис убирать.

Она схватила меня за плечо, и мы ушли из квартиры. В машине Межда предупредила, что, если я расскажу кому-нибудь, что произошло, она меня убьет.

47

Никогда ей не прощу.

Никогда.

Когда мы покинули квартиру Маргариты, Межда потащила меня к машине и отвезла на фирму. Я работала всю ночь, пока она спала в одном из кабинетов.

Когда мы вернулись, около пяти утра, Межда спрятала награбленное у себя в комнате. Вместо того чтобы дать поспать, она заставила меня массировать ей ступни. Говорит, что они у нее болят… Это длилось более получаса. Потом она сорвала с меня браслет, подарок Маргариты, сказав, что продаст его. А жилетку оставила. Наверное, потому, что не видела в ней никакой ценности.

Но для меня она очень ценна.

Наконец я смогла пойти поплакать под одеялом у себя на лоджии.

Я плакала по Маргарите.

От нее у меня остались жилетка, книга и чудесные воспоминания. Надеюсь, что кто-нибудь ее обнаружил и позаботился о теле.

Надеюсь, что теперь она покоится с миром.

Час от часу, день ото дня моя ненависть растет. Каждый раз, когда я смотрю на Между, меня тошнит. Мне хочется ее убить.

Но у меня есть только она. Она, и больше никого.

Кто я без нее? Она мой палач и мой единственный ориентир.

В этом мире мне нет места. Я никто.

Я часто говорю себе, что мне бы стоило уйти за Маргаритой. Я не знаю, очутилась ли она в раю, но это не важно. Даже в аду с ней рядом будет лучше, чем в этой жизни.

* * *

Сегодня воскресенье. На обед пришел Изри. С ним девушка, и я поняла, что она его подружка. Ее зовут Ясмина, это высокая, очень милая брюнетка. Мне бы порадоваться за него, за них, но, когда я вижу их вместе, сердце у меня разрывается. Хотя Изри мне – никто.

И главное, я для него никто.

Ясмина спросила, почему я не обедаю вместе с ними. Забавно, как Межда смутилась из-за этого вопроса. Она соврала, что я ее племянница и работаю у нее, чтобы оплатить свою учебу во Франции. Но думаю, Ясмина не поверила. После обеда она пришла в кухню, чтобы помочь мне помыть посуду. Я отказалась от помощи, объяснив, что это – моя работа, но она осталась и принялась задавать мне вопросы, на которые я не смогла ответить. Например, о школе, в которую я ходила.

Пока Межда не видела, я открыла дверь на лоджию, будто бы хотела найти полотенце. Ясмина заметила на полу одеяла.

– У Межды есть собака? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Тогда… зачем тут одеяла?

Я промолчала, но знаю, что она прочитала ответ в моих глазах. Межда ворвалась в кухню, взяла Ясмину под руку и увела в гостиную.

Придет ли однажды кто-нибудь мне на помощь? Теперь, когда Маргариты нет, я в этом сомневаюсь.

* * *

Межда еще не нашла нового клиента, поэтому по понедельникам я убираю ее квартиру. Мне хотелось бы, чтобы у меня была одежда черного цвета, чтобы я могла надевать ее по понедельникам. Но у меня такой нет, поэтому я нашла на полке флакон с краской для ткани и решила покрасить ею блузку и футболку. Я это сделала накануне, и утром, когда Межда наконец встала и увидела, что я вся в черном, она ужасно удивилась.

– Ты что с одеждой сделала? – бросила она мне.

– Покрасила.

– Совсем с ума сошла?

Межда стиснула зубы и отправилась в гостиную пить кофе. Она такая скряга, что я знаю – новой блузки она мне не купит.

Так что каждый день я буду помнить о Маргарите. И никогда не забуду о совершенном преступлении.

В два часа приходит Сефана. Она со мной не здоровается и устраивается в гостиной со своей двоюродной сестрой. Межда кричит, чтобы я приготовила чаю, что я и делаю. Я слышу, как Межда говорит Сефане, что Ясмина бросила Изри и что он очень переживает.

Я радуюсь этой новости, но через секунду сержусь на себя. Если Изри плохо, и мне плохо.

Когда я приношу чай, Сефана наконец на меня смотрит.

– Что ты сделала с блузкой? – спрашивает она.

– Покрасила в черный. В память о мадам Маргарите.

– О ком?

– Да брось, – говорит ей Межда. – Она просто с катушек слетела!

Я разливаю чай и – случайно или намеренно – проливаю на колени Межде. Она орет и резко вскакивает, потом бьет меня по лицу, и я теряю равновесие. Выливаю остатки чая на ковер, что окончательно выводит ее из себя. Тогда она берет чашку Сефаны и выплескивает мне в лицо.

Теперь кричу я.

Я стою на коленях на ковре, закрывая лицо ладонями.

– Иди чай делай! – приказывает она.

Я поднимаю голову и смотрю на нее в упор.

– Оглохла, идиотка? Иди делай чай!

Я встаю на ноги и продолжаю на нее смотреть. Я как будто не чувствую боли.

– Грязная воровка…

– Что-что?

– Вы можете только мертвых обворовывать! – кричу я.

Лицо у Межды становится таким же красным, как у меня.

– Я видела, как вы украли украшения и деньги мадам Маргариты, а она только-только умерла! Вы попадете в ад! Потому что мадам Маргарита – святая!

Межда бросается на меня. Она со всей силы впивается пальцами мне в шею и ругается последними словами.

Я не сопротивляюсь. Если я хочу быть с Маргаритой, то не должна ей мешать, несмотря на боль. В какой-то момент она от меня отстает, и я падаю на пол. К несчастью, я еще дышу. Межда хватает стул и с размаху обрушивает на меня.

Я терплю от этого разбушевавшегося животного один удар за другим. Я чувствую, что умираю, что проваливаюсь в пустоту. Но прежде чем покинуть этот мир, я слышу, как вмешивается Сефана.

Потом наступает полный покой.

Абсолютная чернота.

Совершенная тишина.

48

Благодаря указаниям леди Экдикос, Габриэль знал, где искать свою жертву.

Днем Юбер Фонгалон работал в импортно-экспортной фирме, которая находилась в 15-м округе Парижа. Ночью ехал в квартиру на авеню Эмиля Золя.

Там Габриэль и устроился. Прямо у входа в здание, в ожидании, что кто-нибудь откроет дверь и он сможет войти внутрь.

Фонгалон не был женат, и детей у него не было.

Сегодня вечером он умрет в одиночестве.

Пять вечера. Габриэлю, вероятно, придется долго ждать, но это не важно. Он научился терпению. Научился оставаться неподвижным часы напролет, сливаться с обстановкой.

Он думал о Лане, и на его каменном лице играла улыбка. В памяти проносились воспоминания, и он практически забывал о шуме вокруг.

Оставалась только Лана. Ее смех, ее привычки. Мягкость ее движений, блеск глаз.

Все, что ему не удалось спасти.

Юбер Фонгалон вернулся домой около шести тридцати вечера. Он набрал код и толкнул дверь в свой зажиточный дом. Сел в лифт и поехал на шестой этаж. Нажал на выключатель, но свет не зажегся. Лампочка была разбита, и он пробурчал несколько ругательств в адрес управляющей компании, продолжая продвигаться в темноте до своей квартиры. Вытащил из кармана ключ, с трудом нашел замочную скважину. Когда он наконец вставил ключ, ему на плечо легла чья-то рука. Он подпрыгнул, в глаза ему ударил слепящий свет, за которым прямо в солнечное сплетение последовал электрический разряд.

Когда Юбер Фонгалон очнулся, то обнаружил себя лежащим на постели в собственной спальне. Секунду спустя он понял, что его за руки и за ноги привязали к кровати. Он запаниковал, стал рвать веревки. Попытался закричать, но во рту у него был кляп.

Он повернул голову и заметил сидящего на стуле Габриэля.

– Зря стараешься, – заявил тот. – Ты не можешь ни двигаться, ни говорить.

Габриэль встал и приблизился к своей жертве.

– Хочешь что-то сказать?

Фонгалон кивнул.

– О’кей, я вытащу кляп. Но если закричишь, убью, ясно?

Габриэль вырвал изо рта жертвы тряпку. Фонгалон несколько раз сплюнул, затем глубоко вдохнул.

– Кто вы?

Банальный вопрос. Но не банальный ответ.

– Я призрак… Призрак Ланы.

Фонгалон поднял брови:

– Что вам от меня нужно?

– Извини, но на второй вопрос у тебя права нет, – вдохнул Габриэль.

Он снова запихнул кляп и заклеил своей жертве рот скотчем. Потом сел на стул и скрестил ноги.

– Тебе сложно дышать, потому что я надел тебе ошейник, – сказал он. – Только не простой. Из мокрой кожи… Кожа начнет высыхать – стянется и в результате задушит тебя. Предупреждаю, это долго и болезненно. Но чтобы ускорить процесс, я включил отопление на максимум…

Фонгалон попробовал закричать, тряхнул головой, снова натянул веревки.

– Я мог бы оставить тебя умирать в одиночестве, но я человек осторожный, – добавил Габриэль. – Так что, если не возражаешь, я посижу тут до конца… Я не тороплюсь, поезд только завтра утром, в девять. Хотя ты умрешь раньше.

Через несколько минут Фонгалон устал бороться. Он вытянулся, поняв, что освободиться у него не получится. Снова повернул голову к своему мучителю и посмотрел на него умоляющим взглядом.

– Я хочу рассказать тебе о Лане. Она любила лошадей, оперу и чай. Любовные романы, фильмы ужасов… Ну и меня любила. Не переносила кофе, вечерние платья, туфли на шпильке, молочный шоколад… Вставала рано, ложилась поздно. Говорила, что спать – значит терять время. Потому что жизнь коротка. А мне кажется, она слишком длинна. А тебе?.. Гм… Тебе, конечно… Знаешь, Лана любила смеяться. Она была чудной, красивой.

Габриэль говорил долго. Когда он замолчал, Фонгалон был мертв. Его вытаращенные глаза уставились в потолок. От промежности доносился резкий запах.

Тогда Габриэль опустошил ящики и шкафы. Разорвал декоративные подушки, положил в рюкзак кое-какие украшения и вышел из перевернутой вверх дном квартиры.

Он шел по ночному Парижу. Что-то шептал, плакал.

Когда он вернулся в отель, то упал на кровать и сразу заснул.

В сотнях километров от столицы девушка тоже спала. Глубоким, но беспокойным сном.

Ее свободная рука безнадежно цеплялась за простыню. Сердце сильно билось, подхватывая быстрый ритм проносящихся в мозгу воспоминаний. Может быть, утром от них не останется и следа…

49

Пусть ноги утопают в теплом песке. Пусть кожу ласкает пыль.

Тама бежит, бежит не останавливаясь.

Она летит на крыльях свободы, несется вперед.

Подхваченная обжигающим ветром пустыни, она даже не запыхалась.

Перед ней – неизвестность.

За ней – ад.

Легкость, нежность. Невесомость.

Воздух не удушливый. Просто теплый. Теплый и питательный, как амниотическая жидкость в материнском чреве.

Никаких звуков, никаких угроз. Никакой боли.

Больше никакого страха.

Горизонт безоблачен и безопасен.

Тама бежит.

И вот он появляется из небытия и летит к ней навстречу. Атэк порхает в ярком небе у нее над головой. Она слушает, как он поет, это так красиво, так чисто.

Я знала, что ты не умер!

Он – ее проводник.

Каждый шаг уносит ее прочь от несправедливости, от страдания, от унижений. От всего того, что до этого мгновения составляло ее жизнь. Она слышит, как бьется ее сердце, раньше оно никогда так не билось.

Ее сердце и сердце Атэка.

Она не слышит ничего другого. Ни ворчания, ни криков, ни воплей ярости.

Тама в раю.

Шаг, еще один, ее взор устремлен в небо.

Вдруг она падает в пропасть.

В бесконечную пропасть.

Тама открывает глаза. На несколько секунд она перестает дышать, пытается понять, где она. Ей требуется несколько долгих минут, чтобы узнать лоджию, понять, что рядом лежит ее одеяло. Она пытается пошевелиться, но тело пронзает боль. Тело кричит от страданий.

В одном месте болит еще сильнее, чем в остальных. Таме не удается точно определить, где именно. Кажется, в левом плече. Она решает не шевелиться и старается вспомнить, что с ней произошло.

Вы можете только мертвых обворовывать…

По лицу катятся обжигающие слезы.

Ее сон был так прекрасен. Солнце, небо, утопающие в теплом песке ноги. Атэк, ветер, пустота. Спокойствие.

Если смерть похожа на этот бег в пустыне, если смерть означает чувствовать себя легкой, как перышко, то Тама хочет умереть. Еще раз.

Умереть прямо сейчас.

Умереть, и ничего иного.

Она покинула рай, но ей удалось добраться до своего одеяла. Ползком, как смертельно раненное животное. Не в состоянии достать до выключателя, она сворачивается калачиком в темноте, ее трясет. Ее тело – один большой синяк, кровоподтек. Тама – одна сплошная рана. Ее ступни заледенели, голова горит.

Почему она все не умирает? Почему так цепляется за жизнь?

Занялся день. Затем снова зашло солнце. Тама открывала глаза раза два или три. Не больше.

Дверь же на лоджию не открылась ни разу.

Тама не может двигаться, поэтому вынуждена мочиться под себя, на одеяло. Среди этого хаоса она спрашивает себя, как она будет его отстирывать, потому что одеяло не влезает в стиральную машину, оно слишком большое.

Снова день. Тама этого не видит. Ее качает на волнах кровавого океана, бросает об острые скалы. Вдали плавают осколки того, что когда-то было, вероятно, ее сновидением.

Мозг горит пламенем, во рту сухо, как в пустыне.

Еще одна ночь.

Таме снится, что она пьет воду. Литры воды.

Таме снится, что ее обнимают дружеские руки.

Таме снится, что она умирает, раз и навсегда.

* * *

Откуда-то доносится мягкий голос:

– Тама? Ты меня слышишь?.. Тама?

Она уже слышала этот голос, ей всегда нравилось его слышать.

– Тама?

С первого раза открыть глаза не получается. На секунду ей кажется, что она различила лицо Изри – наверное, галлюцинация.

– Тама, очнись…

На этот раз она обнаруживает, что над ней и правда склонился Изри.

– Ты меня видишь?

Она шевелит распухшими губами, но не произносит ни звука. Изри уходит и возвращается со стаканом воды. Помогает ей пить, отчего она чуть не задыхается.

– Тихонько… Вот, молодец.

Из глаз Тамы брызнули слезы, и взгляд Изри затуманился. Он гладит ее по щеке, долго смотрит на лицо. Его почти не узнать, так оно изуродовано. Изри берет Таму на руки и несет вон из лоджии. Открывает ударом ноги дверь в свою бывшую комнату и опускает девушку на кровать. Он подкладывает ей под затылок подушку и начинает ее раздевать. Снимает блузку и футболку. Она остается только в своем розовом лифчике и белых трусиках. Когда Изри видит ее тело, он приходит в ужас. Везде кровоподтеки и шрамы. Тама снова потеряла сознание, и он переворачивает ее на бок, отчего может увидеть огромный ожог на спине. От ярости он стискивает зубы и выходит из комнаты. Появляется спустя три минуты, держа в руках еще один стакан воды. С аспирином.

– Выпей, станет полегче…

Он поддерживает ее за шею и помогает поднять голову.

– Кто это с тобой сделал? – спрашивает он.

В ответ – лишь страх в глазах.

– Кто, Тама? – жестко повторяет он. – Мать, так? Говори свободно, ее нет дома…

Тама хотела бы избежать вопросов, на которые у нее нет права отвечать. Изри накрывает ее одеялом и снова гладит по щеке. Несмотря на все полученные удары, это лицо его притягивает. А глаза… Сверкают, как тысяча огней. Изри никогда не видел ничего красивее этого скорбного взгляда.

Проходит несколько минут, и Тама может уже кое-что сказать.

– Изри? Они по… похоронили ма… мадам Мар… гариту?

Таме сложно произносить слова, но она надеется, что Изри ее поймет.

– Кого?

– Мар… гариту, ко… которая… жи… вет в… Сор… бье…

Лицо Изри сереет.

– Маргарита умерла?

– Нес… колько не… дель назад.

– Несколько недель… Значит, ее точно похоронили!

– Но… ее… кто-нибудь… видел?

Молодой человек хмурится:

– Успокойся, Тама. Расскажешь попозже, хорошо? Потому что я ничего не понимаю…

– Нет! – стонет Тама. – Нужно… уз… нать…

Тогда, собравшись с последними силами, она ему рассказывает обо всем, что произошло в тот проклятый понедельник. О праздничном торте, о жилетке, о «Реквиеме» Моцарта, о сердце Маргариты, о преступлении Межды. Ее слова и мысли путаются. Но, несмотря ни на что, молодой человек в конце концов разбирает то, что она хочет сказать.

– Не может быть! – кричит он. – Ты лжешь!

Тама всхлипывает, цепляясь за руку Изри. Вдруг слышится шум входной двери. Тама в ужасе.

– Отнеси меня… на… на лоджию! – умоляет она, пытаясь подняться.

Изри прижимает ее к постели:

– Лежи тут. Мать я беру на себя.

Он закрывает дверь комнаты. Таму трясет от страха, от холода, от боли. Она слышит, как Межда с сыном разговаривают. Они быстро переходят на крик. На визг.

– Ты не имеешь права так с ней обращаться! – взрывается Изри.

– Я ее купила, она мне принадлежит! Что хочу, то и делаю! – отвечает мать.

– Ты видела, в каком она состоянии? Ты с ума сошла? Убить ее хочешь?

– Не суй нос не в свои дела!

Дверь комнаты распахивается, и появляется гневное лицо Межды.

– Что она тут забыла?

Когда Межда срывает одеяло, Тама начинает орать. Тогда Изри вмешивается.

– Ночь она проведет здесь, – заявляет он.

– Да ни в жизни!

Он хватает мать за руку, выводит в коридор и кричит:

– Тама рассказала мне о Маргарите… Это правда, что она умерла и что ты оставила ее гнить в кресле?

– Я боялась, что полиция начнет меня расспрашивать! – оправдывается Межда, сбавив обороты. – Я подумала, что кто-нибудь ее да найдет. Она все равно померла, так что…

– Так что ты ее обворовала?

– «Обворовала»? О чем это ты?

– Тама мне все рассказала!

– Ты что, веришь этой скотине, а не собственной матери? Она меня так ненавидит, что еще и не такое скажет!

– Серьезно? Даже не знаю, за что это она тебя так ненавидит! – иронизирует сын.

– Изри, дорогой, ты правда думаешь, что я на такое способна? Она врет, уверяю тебя. Придумывает, лишь бы мне гадость сделать…

– Может быть, – соглашается Изри.

Тама сдвигает одеяло и ставит на пол ногу. Падает. Ей удается на четвереньках добраться до коридора.

– Оставайся в постели! – приказывает ей Изри.

Тама ползет в комнату напротив, в спальню Межды.

– Ты куда это? – вскрикивает мегера.

Тама снова падает на ковер, но вытаскивает из-под кровати спрятанную там коробку. Межда не успевает вмешаться, и Тама показывает:

– Я не вру! Смотри…

В коробке лежат украшения, несколько безделушек. Изри узнаёт серьги, с которыми Маргарита никогда не расставалась. Он оборачивается к матери:

– Что ты на это скажешь?

– Не знаю, откуда коробка! – защищается Межда. – Тама сама это все украла!

Изри резко бьет ее по щеке, отчего Межда отлетает к стене.

– Ах ты дрянь…

Потом берет Таму на руки и несет на кровать.

– Не бросай меня! – умоляет она. – Межда меня убьет!

Он закрывает дверь, и Тама слышит, как он снова орет на мать.

– Она останется у меня в комнате, ясно? Если ты ей еще что-нибудь сделаешь, пожалеешь!

Межда плачет, умоляет. Может быть, даже падает перед ним на колени.

– Поняла?!

– Да, да!

– Я скоро вернусь, и если ты ее хоть пальцем тронешь, удавлю!

Он уходит, Межда идет за ним в коридор:

– Сынок, подожди! Подожди… Послушай меня, да подожди же!

Но дверь грохает, и Тама закрывает глаза. Она не знает, доживет ли до вечера, но ей становится значительно легче.

Когда она открывает глаза, над ней нависает Межда.

– Слушай хорошенько, прошмандовка, ты за все заплатишь. Дорого заплатишь… Ты даже не представляешь, что тебя ждет.

Сказав это, Межда уходит, а Тама улыбается.

Изри знает, что она не врет. Изри ее защищает. И главное, Межда только что потеряла доверие своего единственного сына.

Тама улыбается. Она так давно ждала этого момента. Момента, когда правда наконец восторжествует над несправедливостью.

Остальное не важно. Даже сама смерть не важна…

* * *

Благодаря аспирину боль чуть ослабла. Но она по-прежнему не дает мне подняться с кровати. Каждый раз, когда я делаю вдох, мне кажется, что изнутри меня пожирает какое-то злобное животное.

Я часто ухожу в мир снов. Снова попадаю в эту странную пустыню, встречаю там Атэка, он как будто хочет что-то мне показать, указать путь.

Путь свободы?

В моем последнем сне я шла за ним несколько километров и совершенно не чувствовала усталости. За огромной дюной показалась деревня. Несколько бедняцких домов, которые жались друг к дружке, будто хотели укрыться от яростных лучей солнца.

У одного из них сидела моя мать. Она плакала.

Я медленно подошла и положила руку ей на плечо. Моя рука дрожала.

Когда она подняла голову, то не увидела меня. Ее дикий взгляд блуждал в пустоте.

– Мама? Мама, ты меня слышишь? Это я, мама…

Она по-прежнему меня не видела, но мой голос как будто достиг ее души, и тогда ее грусть испарилась как по мановению волшебной палочки. Я прижалась к ней и крепко обняла.

И наши сердца снова забились как единое целое.

Она смотрела вдаль и говорила, что я должна сражаться, снова и снова. И что однажды мы встретимся. Что мы опять будем вместе.

Это был всего лишь сон, лихорадка.

Но он казался таким реальным.

И таким прекрасным.

Иногда я снова погружаюсь в черное небытие. Падаю, падаю, и ничто не может меня удержать. Перед тем как открыть глаза, я наконец оказываюсь на самом дне. Как будто очень глубокого колодца. Наверху – ночь, бледный дрожащий свет. Там, далеко-далеко, есть небо. До которого не достать.

Высоко в небе – Атэк, он смотрит на меня, зовет. Он хотел бы, чтобы я набралась сил и вылезла на поверхность.

Но сил мне не хватает.

Мне их всегда не хватало. Я слабая, я это знаю.

Иначе я бы не была рабыней.

В другой раз, не знаю, когда это было, я услышала смех Батуль. Она смеялась и рассказывала дурацкие девчачьи истории. Она пела для меня своим тоненьким голоском. Она взяла меня за руку и повела на вершину горы. Там было холодно, стояла ночь. Я подняла руки и смогла достать до неба. Небо было пушистым, мягким и прохладным.

Когда мы спустились вниз, я прошла по тысяче деревень, увидела тысячи людей. И бабушку, я уверена. Хотя я ее не застала. Она походила на Маргариту, походила на маму.

Она была похожа на меня.

Потом Батуль исчезла и ее место занял Атэк.

В ту ночь, а может, и день мне показалось, что мне было сто лет, что я прожила сто жизней. Я уже не была девочкой, не была собой.

Я последовала за Атэком в чрево земли. Я почувствовала ее вкус, запах, тепло. Я видела ее яркую кровь.

Как только мы поднялись на поверхность, за спиной у меня выросли крылья и я взлетела. Я летела над лесами, над столетними деревьями, я питалась их соком и их мудростью. Я летела над их кронами и поднималась все выше и выше.

Я стала пылью, облетела Вселенную, видела звезды. Слепящие, великолепные. Я летела за Атэком и видела сверху весь мир. Видела живущих в нем людей. Видела их горести, их потерянные надежды, их усилия. Видела, как у них под ногами разверзаются угрожающие пропасти.

Я была пылью, которую нес ветер. Нес на небо.

Иногда я открываю глаза. По-настоящему открываю. Оказываюсь в этой комнате, в этой жизни. Тогда я хочу только одного – снова увидеть Изри. Его такое прекрасное лицо. Слушать его голос, слушать, как он говорит, что будет обо мне заботиться.

Когда я прихожу в себя, то слышу, как в спальне плачет Межда. Ее плач – колыбельная, благословение. Исцеляющая мазь для моих ран.

Я знаю, что она меня убьет. Но надеюсь, что успею еще раз увидеть Изри.

* * *

Я открываю глаза и чуть поворачиваю голову. Он сидит у кровати на стуле и улыбается:

– Как самочувствие?

– Получше, – говорю я.

– Пить хочешь?

– Да…

Изри протягивает мне стакан чистой воды, помогает поднять голову. Потом мягко опускает на подушку.

– Теперь с Маргаритой все хорошо, – сказал он.

Мое сердце замерло.

– Она… Она все еще?..

Он кивнул. Тогда я представила, как разлагается тело моей подруги.

– Я вернул все, что у нее взяла мать, а потом вызвал «скорую». Я не стал ее дожидаться, чтобы не было проблем… Когда это случилось?

– Полтора месяца назад, – тихо сказала я. – В каком состоянии она была?

– Лучше тебе не знать.

По выражению его лица я понимаю, что ему было больно обнаружить Маргариту. И что за полтора месяца никто из ее сыновей не забеспокоился. Понимаю, до какой степени она была одинока.

Как и я.

Нет, это не так. Потому что теперь у меня есть Изри.

50

Что будет, если он не вернется?

Она умрет от голода, прикованная к кровати.

Если он вернется, она все равно умрет.

Она находится в доме убийцы. Почему?

Заслужила ли она это? Что она совершила, раз здесь оказалась? Почему ее мозг отказывается открыть ей правду о ее жизни?

Воспоминания были где-то рядом. Они не могли всплыть на поверхность сознания, но они были. Девушка безрезультатно пыталась сконцентрироваться, напрячься – туман все не рассеивался.

Солнце заливало ее комнату, был, наверное, разгар дня, – впрочем, она не имела представления о времени.

Шум мотора, радостный лай собаки, шаги в доме.

Он вернулся.

Это было и облегчением, и ужасом. Может, даже концом.

Она услышала, что он включил душ, и забралась под одеяло. Ей хотелось исчезнуть. Провалиться в небытие, стать невидимкой.

Дверь отворилась, и на пороге показался огромный силуэт ее тюремщика. Влажные от воды волосы, из одежды только полотенце на бедрах.

– Смотри-ка, Спящая красавица проснулась! – сказал он, чуть улыбнувшись.

Он открыл шкаф, вытащил свежие вещи и оделся при ней, стоя спиной.

«Никакого стыда», – подумала она.

Он был высоким, крупным. Коротко остриженные темные волосы, воловья шея. Она заметила у него на левом плече татуировку. Циферблат с мечом посередине.

Он оделся, сел в кресло в самом темном углу комнаты, как будто тоже желал стать тенью. Долго смотрел на незнакомку, прежде чем заговорить.

– Вспомнила что-нибудь?

– Нет.

– Странно, – вздохнул он. – Но точно вспомнишь… А может, ты врешь?

– Я не вру.

– Ладно. Допустим… Скучала?

Она не знала, что ответить. Главное, не выводить его из себя. Лучше промолчать.

– Нет, наверное, – продолжал он. – Можешь так и сказать.

Она отвернулась к окну.

– Вы кого-то убили? – решилась она.

– Да.

– К… как?

Его, казалось, удивил этот вопрос.

– Задушил.

Она закрыла глаза, стараясь не дрожать. Надо говорить с убийцей, может быть, приручить его. Но чем больше она о нем узнает, тем меньше вероятность, что он отпустит ее живой.

– А меня?

– Что тебя?

– Как вы меня убьете?

Она услышала, как закрылась дверь, и почувствовала себя совершенно одинокой. Никого не позвать на помощь, ни малейшего воспоминания, за которое можно ухватиться.

Ничего, одна пустота.

51

Изри заходил каждый день, пока я не начала вставать с кровати. Он меня кормил и поил.

Он рассказал мне о похоронах Маргариты, и я узнала, что он положил ей на гроб розу. Розу от нас обоих.

Пришли двое ее сыновей, то есть не все три. Маргариту похоронили в «квадрате для неимущих», без памятника, на котором было бы написано ее имя. Забросали землей, и все.

Я очень много плакала в его объятиях. Я бы так хотела проводить свою подругу в последний путь. Ведь я видела ее последней, говорила с ней, держала за руку.

Ведь я так сильно ее любила.

День за днем Изри вел свое расследование. Странное расследование. Вероятно, он хотел узнать, на что способна его мать.

Ему были нужны подробности того, что она со мной проделывала. К своему удивлению, мне не удалось рассказать Изри ни одной детали. Слова застревали в горле. Мои страдания и боль не находили выхода.

Он спрашивал, откуда у меня след ожога на спине, и я просто ответила, что от утюга.

Однажды вечером, когда он подумал, что я уже уснула, я услышала, как он что-то шепчет. Я не открыла глаз, просто лежала тихонько. Думаю, он плакал.

– Моя мать страдала, знаешь. Это не она, это не совсем ее вина… Она, наверное, сошла с ума…

Когда я пошла на поправку, он заверил, что Межда уже никогда не причинит мне вреда. Что он отдает мне свою комнату, что мать согласна. Что мне уже никогда не нужно будет спать на лоджии и что я могу пользоваться туалетом.

Все это казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Я ему не поверила, но все-таки поблагодарила. И сказала, что буду думать о нем каждую секунду.

Затем Изри стал приходить через день, потом каждые два дня. Потом раз в неделю.

Межда оказалась терпеливой.

Ужасно терпеливой. И дьявольски умной.

Сначала она сделала все, чтобы сын ее простил. Она извинялась, умоляла. Раскаивалась. День за днем она успокаивала его ярость.

Она соврала, что стала плохой из-за дурного обращения с ней ее бывшего мужа, но что теперь она одумалась. Надо признаться, что делала она это с определенным талантом, она сыграла на слабости сына, напомнив ему о времени, когда защищала его от жестокостей отца.

Мне он сказал, что мать оступилась, что она больше не будет себя так вести и что, если я стану послушной, все наладится. Он, конечно, поверил в ее добрые намерения.

Когда Изри стал приходить реже, Межда перешла в наступление. Между нами установилась странная игра.

Игра на выживание.

Правила игры были простыми – заставить меня страдать, не оставляя следов. В конце концов, это не очень сложно. Нужно лишь хорошее воображение. И добрая доза ненависти.

Я старалась защититься, но Межда выше и намного сильнее меня. Она весит, по крайней мере, килограммов восемьдесят, во мне же нет и пятидесяти.

И главное, Межда – злых дел мастер.

Я же только учусь.

* * *

Тама на мгновение застывает у зеркала в ванной.

Выглядит она ужасно.

Бледная, круги под глазами, впалые щеки. Даже на волосы неприятно смотреть.

– Что застряла? – ворчит, открывая дверь, Межда.

Их взгляды на мгновение встречаются в зеркале. Проходят долгие секунды, наполненные молчаливым соперничеством.

– Убери-ка мне тут быстро.

Тама хватается за губку и начинает чистить раковину. Межда следит за ней, сидя на краю ванны. Глаз не сводит.

– Какая ты уродина, – вздыхает она. – Мать уж точно в гробу переворачивается!..

– Моя мама меня любила.

– Твой отец говорил иное, когда тебя продавал. Ты же помнишь, да? Что твой собственный отец продал тебя, как какую-нибудь козу!

Тама чувствует, как ее сердечко сжимается. Ответить – значит начать битву. Сегодня у нее на это нет сил. И завтра тоже, скорее всего, не будет.

– Даже дешевле козы, – добавляет Межда.

Тама яростно драит фарфоровую раковину, потом долго трет зеркало.

Вдруг они слышат, как открывается дверь, раздается голос Изри. Тама чуть улыбается, Межда меняется в лице и быстро выходит из ванной.

Тама же остается на месте. Зачем спешить. Однако она уже несколько дней ждет этого момента. Момента, когда Изри вернется и она ему все расскажет.

Момента, когда он положит конец ее мучениям.

– Тама?

Девушка бросает свое занятие и идет в гостиную к Изри. Тот делает знак матери, чтобы та ушла.

– Присядем? – предлагает он.

Она садится рядом с ним на диване и прилежно складывает на коленях руки.

– Ну что?

Тама пару минут мнется, а потом решается. Она рассказывает все в мельчайших деталях.

О том, что Межда заставила ее вернуться спать на лоджию, о том, что насильно накормила ее просроченными продуктами, от которых Таму рвало кровью. О том, что Межда держала ее голову в заполненной водой раковине и чуть не утопила. О часах, которые Тама провела, стоя на коленях на деревянной палке.

С каждым словом Изри меняется в лице. Он молча выкуривает сигарету и яростно раздавливает окурок в пепельнице. Затем идет в кухню, оставив дверь открытой.

Слезы, крики, мольбы. Жестокие слова.

Межда все отрицает. Клянется, что не понимает, почему Тама так хочет их поссорить, хотя сама она изменилась и старается, как может.

– Эта девица – маленькая извращенка, она тебе врет! Хочет обвести тебя вокруг пальца, настроить нас друг против друга!

Изри ищет в кухне испорченные продукты. Осматривает лоджию, но одеял не находит. Идет в свою бывшую комнату и видит куклу Тамы на кровати. Его терзают сомнения, он не говорит ни слова и уже не знает, кому верить.

Тама чувствует себя виноватой. Виноватой из-за того, что так его мучает. Тогда она подходит к нему и шепчет:

– Ничего. Не волнуйся обо мне.

Он долго смотрит на обеих женщин.

С одной стороны, мать. Его мать. Та, что его выносила, выкормила. Да, в общем, и все.

С другой – девчонка, которую он едва знает.

Он оставляет их, бросив единственную фразу:

– Я скоро вернусь.

Как только он переступает порог, Межда бежит к окну. Смотрит, как сын садится в машину и выезжает с паркинга.

– Возвращайся в ванную, – приказывает она Таме.

Девушка ждет кары, поэтому ее не приходится упрашивать. Но появляется Межда лишь спустя пятнадцать минут. Она хватает Таму за волосы и тащит в кухню. Потом толкает так сильно, что Тама падает на пол. Межда ставит на нее стул и садится на него верхом.

Добыча обездвижена.

Затем она уже не торопится…

Она связывает мне руки за спиной, срывает одежду. Потом снова садится на стул, надевает латексные перчатки и спокойно толчет в чашке жгучий перец.

Сладко улыбаясь, Межда мурлычет себе под нос. Она напевает детскую песенку, что-то вроде колыбельной для малышей.

Чтобы кто-то стал хорошим,

Купим сарафан в горошек,

Чтобы оградить от бед,

Купим миленький корсет…

Когда она встает со стула, я резко вскакиваю на ноги и, несмотря на связанные руки, бегу. Через секунду она вцепляется мне в волосы, и я снова падаю. Она снова тянет меня в кухню. Я ору, поэтому она заталкивает один из ее грязных платков мне в рот. Глаза у меня готовы выскочить из орбит, а сердце – разорваться.

Изри, Господи, вернись! Вернись сейчас же! Посмотри, на что способна твоя мать! Вернись, молю тебя…

Она заставляет меня лечь на живот, я пытаюсь ударить ее пяткой, но мне до нее даже не дотянуться.

Хочешь, будет на чепец

Красных розочек венец,

Драгоценностей и злата,

Чтобы поживать богато…

Она раздвигает мне ноги и своими цепкими пальцами засовывает в меня перец. Мажет везде, действительно везде. Боль такая, что мне кажется, что я проглотила собственный желудок. Я слышу, как она снова и снова поет эту песенку. Может быть, она пела ее для сына. У нее мягкий голос. Мягкий до ужаса.

Куколка моя родная

Глазки все не закрывает.

Спи, красавица, усни,

Глазки синие сомкни,

Спи, мой котик, засыпай,

Маму мучать прекращай.

Куколка моя родная

Постепенно засыпает…

Она хватает меня за щиколотки и тащит на лоджию.

– Кстати, он не вернется, – говорит она.

Она уходит, а мне удается свернуться калачиком и, спустя несколько минут, выплюнуть платок. Я глотаю воздух и начинаю кричать. Так громко, что мне кажется, у меня лопнет голова.

Я кричу и кричу. И не могу остановиться.

Межда возвращается со своей адской смесью и, держа меня за шею, умудряется запихнуть ее остатки мне в рот. Я не успеваю выплюнуть эту отраву, потому что она залепляет мне рот скотчем.

– Ну что, маленькая гадина, я же сказала, что ты мне за все заплатишь! – усмехается она.

Дверь закрывается, я бьюсь, как выброшенная на берег рыба. Из глаз текут едкие горячие слезы. Я задыхаюсь. Сгораю заживо.

Межда возвращается с наступлением вечера. Я, скорчившись, лежу в углу лоджии. Я постоянно плачу, мое несчастное тело сотрясают спазмы.

Межда облокачивается о стену и наблюдает за мной. Как будто любуется созданным ею самой произведением искусства.

– Я тебе никогда не рассказывала о своей дочери, – говорит она. – Может, как-нибудь расскажу. Спокойной ночи, дорогуша…

Она уходит, и я слышу ее голос:

Моя куколка родная

Засыпает, засыпает.

Ангелочки, сон храните,

На бочок переверните,

Ветерок, кровать качай,

Спи, малютка, баю-бай.

Мама голову теряет,

Так малышку обожает.

Это была одна из самых ужасных ночей в моей жизни. И одна из самых долгих. В какой-то момент я перестаю двигаться. Просто плачу и плачу. К ожогам добавляется холод. Они терзают меня по очереди.

Я не знала, до какой степени можно страдать. Так страдать и все же продолжать жить.

Глаз я не сомкнула. Ни на секунду.

В мертвой тишине я звала Изри. Умоляла. Ненавидела. Ненавидела их всех – его, отца, мать, тетю.

Кошмар продолжался, и наступал новый день. Еще один день. Лучше бы была ночь, вечная ночь.

Но, по всей видимости, смерть мной не интересуется.

Я слышу, как в кухне часы пробили десять. Дверь на лоджию открывается, появляется Межда. Она срывает скотч, который мешал мне заорать, и смотрит прямо в глаза:

– Ты должна понять, Тама. Ты должна понять, что ты – никто… Ты принадлежишь мне, и только мне. Я тебя купила, ты – моя. Как мебель, шмотки, как все, что тут есть. Если еще раз пожалуешься Изри… Будет еще хуже, это я тебе обещаю…

Я киваю, и она меня развязывает.

– Можно, я пойду помоюсь? – прошу я слабым голосом.

– Сначала приготовь мне завтрак. Есть хочу.

* * *

Конечно, у меня остались следы. Которые я не смогла показать Изри, когда он пришел три дня спустя. Межда правильно рассчитала, что я никогда не решусь показать ему эту часть своего тела.

Когда он спросил, все ли у меня в порядке, я просто ответила, что да. Он не заметил, что мне больно ходить и еще больнее сидеть.

Межда думала, что победила, и была на седьмом небе от счастья.

Но и я умею играть. Я так давно имею дело со злом, что хорошо узнала его правила.

Обычно Изри заходит в субботу или в воскресенье, когда я в квартире.

Так что в прошлую субботу я собрала самую красивую одежду Межды и положила ее в стиральную машину. Вылила в барабан целую бутыль хлорки и оставила на добрый час, а потом поставила на стирку. Затем я развесила одежду на лоджии, как обычно. Ее прекрасные яркие марокканские платья, белье, платья на выход, туники. Все можно было выбрасывать на помойку.

В общем, я была собой довольна.

Я хотела ее спровоцировать, чтобы она вышла из себя, забыла угрозы сына и избила меня. Как можно сильнее.

Когда она увидела одежду, то осталась стоять с открытым ртом. Потом начала орать, как сумасшедшая. Схватила меня за волосы и уже занесла руку. Но в последний момент сдержалась.

И тут она мне улыбнулась. Ужасной улыбкой.

Ее сын пришел после обеда, и Межда начала перед ним рыдать. Показала ему одежду и сказала, что я свожу ее с ума.

Изри подошел ко мне, я подумала, что он меня ударит. Но он просто сказал, что я его разочаровываю. Что я такая же повернутая, как его мать. Потом он ушел и хлопнул дверью.

Следующую ночь я провела на балконе привязанной к перилам и с кляпом во рту. К счастью, было не очень холодно.

Сегодня суббота. Этой ночью, вернувшись после уборки на фирме, я решила, что буду хитрее самого хитрого хитреца.

С утра, пока Межда еще валялась в кровати, я взяла спички и в нескольких местах прижгла себе кожу. На внутренней поверхности бедер, на плечах. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Потом бью себя с размаху разделочной доской в живот. Как можно сильнее. Пока не подкашиваются ноги.

Затем одеваюсь и готовлю завтрак для этого чудовища.

Изри приходит в полдень. Они с матерью устраиваются в гостиной, и пока они беседуют, я натираю себе луком глаза.

Потом начинаю им прислуживать. Изри внимательно на меня смотрит, он заметил, что у меня глаза красные и слезятся. Когда он спрашивает, как у меня дела, я принимаю испуганный вид перед тем, как ответить, что все хорошо. Я желаю ему приятного аппетита и говорю, что приготовила его любимое блюдо.

Они заканчивают обедать, и я начинаю мыть посуду. Как я и надеялась, Изри приходит ко мне в кухню. Он держится несколько холодно и недоверчиво.

– Вкусно было? – спрашиваю я.

– Точно все в порядке?

– Да, не волнуйся.

– Почему ты тогда плачешь?

Я вытираю слезы.

– Ничего, – шепчу, – пустяки.

Он хмурится:

– Не играй со мной в эти игры, Тама… Если тебе есть что сказать, вперед.

Я бросаю полный ужаса взгляд в направлении гостиной и не произношу ни слова. Тогда Изри закрывает дверь и возвращается ко мне:

– Ну? Скажешь? Да или нет?

Я вытираю полотенцем руки и потом приподнимаю свою длинную блузку. Так что становятся видны ожоги на бедрах.

– Больно, – просто отвечаю я. – Но пройдет.

Изри меняется в лице:

– Это она?

Я со страдающим видом киваю.

– И тут, – добавляю я, показывая ожоги на плечах.

Потом задираю футболку, и он видит, что у меня совершенно фиолетовый живот.

– Не говори ей ничего! – умоляю я снова. – Иначе она опять будет меня мучить!

Изри быстро идет в гостиную, а я улыбаюсь.

Жутко улыбаюсь.

Моя стратегия прекрасно сработала. Изри орал на мать, а я упивалась победой. Межда сказала, что это я сама обожглась или это сделали те, у кого я убирала на прошлой неделе.

Но Изри ей не поверил и страшно на нее кричал. Каждое грубое слово было музыкой для моих ушей.

Один-один.

Победа на победу.

И хотя я знаю, что эта война меня убьет, сдаваться не собираюсь. Я пойду до конца. Я даже думала заколоться прямо в сердце ножом, чтобы Изри окончательно возненавидел свою мать. Чтобы она навсегда его потеряла.

Может быть, я так и сделаю.

Потому что я боюсь не смерти.

Я боюсь жизни.

52

Габриэль принес несколько поленьев. Похолодало еще сильнее, и обогреватель не справлялся. Он растопил камин и немного перед ним посидел. Ему всегда нравилось смотреть на пляшущие языки пламени.

Он устроился рядом с Софоклом, который спал как убитый.

Ниоткуда появилась Лана и подошла к нему.

– Этой ночью я убил Фонгалона, – прошептал он.

– Не надо было, – ответила она.

– Я знаю, что ты этого не одобряешь. Но таковы правила, которым я решил следовать…

Софокл навострил уши, как будто слова хозяина были предназначены ему. Он смотрел на Габриэля и пытался понять, что того мучает.

– А теперь нужно найти в себе силы избавиться от моей незваной гостьи, – вздохнул Габриэль.

Лана исчезла. Она редко задерживалась подолгу. Тогда Габриэль повернулся к псу и странно улыбнулся:

– А может, оставить ее тут? Ты как думаешь? Хочешь, чтобы она тут побыла?

Софокл завилял хвостом и повалился на спину.

Габриэль поднялся, поставил еду на поднос и пошел с ним в комнату незнакомки. Горел свет, девушка сидела на краю кровати.

– Добрый вечер, вот твой ужин.

Он пододвинул к гостье поднос, освободил ей запястье и сел в кресло. Девушка не пошевелилась.

– Почему ты не ешь?

Молчание, прерываемое лишь звуком ее дыхания.

– Хочешь умереть от голода? – продолжал он. – Кстати, мне это только на руку…

Она наконец подняла голову и бросила на него яростный взгляд. Он улыбался.

– Я уже вырыл тебе могилу. В лесу… Милое местечко, сама увидишь. Хотя что это я, ничего ты не увидишь, но поверь на слово. Прекрасное место, чтобы провести в нем вечность.

Губы девушки начали дрожать, глаза заблестели.

– Боишься умереть?.. Прости, что за идиотский вопрос! Все боятся смерти. Все, без исключения… Мне ли не знать! Но не хочу портить тебе аппетит.

Она поправила закрывающую ей глаза челку. Этот машинальный жест смутил Габриэля. Так всегда делала Лана.

– Давай поешь, – снова заговорил он.

– Я не голодна, – прошептала его гостья.

– Я не спрашиваю, голодна ли ты, я прошу тебя поесть. И я ненавижу, когда меня не слушаются.

Она чуть помедлила, готовая к сопротивлению. Но посмотрела ему в глаза и передумала. Взяла вилку и наколола кусок чего-то в тарелке. То, что он ей приготовил, казалось вкусным.

Но для девушки все имело один и тот же вкус. Вкус смерти.

53

Изри не было уже несколько недель. Я слышала, как Межда говорила Сефане о том, что он по работе должен часто уезжать из Парижа. Наверное, поэтому он больше и не приходит.

Если только он просто-напросто не забыл о своих обещаниях.

Так или иначе, Межда снова почувствовала свою силу. Она постоянно ходит с хлыстом в руках и бьет меня по поводу и без. Она выбросила мои одеяла и заставляет меня спать на голом полу, отчего мне еще больнее.

Я старалась сражаться. Старалась тоже сделать ей больно. Но, должна признаться, я не на высоте. Я стараюсь, но ничего не получается. Я не создана для того, чтобы причинять боль.

Когда-то отец говорил, что мама называла меня ангелом. Упавшим с неба ангелом.

Ангел с неба. Оказавшийся на самом дне.

Сегодня понедельник, и я убираю квартиру Лягушки. Лягушки, которая хотела стать такой же большой, как бык. Если она будет продолжать обжираться сладостями, то ей это когда-нибудь удастся!

Вообще-то, «Лягушка» звучит даже мило, эта кличка Межде не подходит. Поэтому я решаю звать ее Жабой.

Она приказала мне вычистить швы между плитками на полу, и когда она заходит в кухню, я стою на коленях.

– Кстати, я тебе не говорила? Твой отец написал Сефане, – заявляет она со злобной усмешкой. – Она ответила ему, что теперь за тобой присматриваю я, потому что ты себя плохо вела с ее мужем, заигрывала…

У меня перехватывает горло.

– Так что он и мне написал. Спрашивал, как ты, нет ли с тобой проблем… Какой твой отец славный! – хохочет она. – Я ему сегодня утром отправила письмецо, написала, что ты прогуливаешь уроки, потому что предпочитаешь болтаться по улицам с парнями…

Я с силой сжимаю щетку.

– Еще написала, что я предложила тебе уехать обратно в Марокко, а ты не хочешь туда возвращаться. Не хочешь с ним жить! Что ты даже угрожала выброситься из окна, если я буду настаивать…

Я поднимаю голову и бросаю на нее гневный взгляд. Как будто гнев может причинить вред…

– Ну и в конце сообщила, будто делаю все, от меня зависящее, лишь бы ты исправилась, но что ты мне обходишься очень дорого, потому как отказываешься работать, даже по выходным. И что хорошо бы, он выслал мне немного деньжат…

– У моего отца нет денег! – бросаю я, еле сдерживая слезы.

– Найдутся, не сомневаюсь! – забавляется Межда.

* * *

В конце концов Мари-Виолетт Кара-Сантос решила оставлять у себя Таму на большее количество часов. Нужно сказать, что та ей обходится совсем недорого. Двадцать евро в сутки, из которых девочка работает шестнадцать часов. Тама в счете не очень сильна, но выходит: что-то около евро в час.

Кто даст меньше?

Сегодня вечером Тама покинет этот дом, который с каждым днем ненавидит все больше. Дети обращаются с ней все более невежливо, они привыкли к тому, что она делает все, что ей велят. Наверное, потому, что родители никогда их не одергивают. Так что их вины в этом нет, но все равно тяжело.

Вся семья постоянно мусорит, сколько бы Тама ни убирала в доме. Когда мадам Кара-Сантос приходит из сада, то забывает вытереть ноги и разносит грязь по всем комнатам. Потом снимает обувь и приказывает Таме ее обтереть.

Муж Мари-Виолетт даже не удосуживается сам выбросить презервативы, и Тама подбирает их у ножки кровати. Она боится, что однажды точно что-нибудь подцепит.

В пять вечера Тама меняет памперсы маленькой Августине, и тут из школы приходит Адам. Он бросает в прихожей свой рюкзак и пьет кока-колу прямо из бутылки, пока Тама делает ему свежевыжатый апельсиновый сок. Он ест хлеб с сыром и оставляет крошки и нож на столе.

– Кимоно мое где?

– В шкафу у тебя в комнате, – отвечает Тама.

Уже два месяца этот маленький засранец занимается дзюдо в зале, который находится в трехстах метрах от дома. И играет в чемпиона, богатыря. Сверхчеловека. На самом деле он всего лишь худенький и некрасивый подросток.

– Принеси.

– Я занята с твоей младшей сестрой, не могу ее бросить.

– Принеси! – повторяет он, повышая голос. – Я сам за ней посмотрю!

– Подожди, я сейчас закончу.

– Черт! Давай неси!

Тама застегивает памперс и заново одевает Августину.

– Пошевеливайся, служка! – бросает ей Адам. – Из-за тебя я опоздаю!

В этот момент по коридору проходит мадам Кара-Сантос и спокойно говорит сыну:

– Не надо так ее называть, милый. Хорошо? Тама – не служка, а домработница.

«Домработница»… Таме хочется напомнить мадам Кара-Сантос, что ей всего четырнадцать и что у нее нет дома. И что в таком бешеном ритме его, быть может, никогда и не будет. Что она умрет раньше.

Тама усаживает Августину на высокий стульчик и закрепляет ремешками.

– Ну что, ты все?! – надрывается Адам. – Неси это чертово кимоно!

– Если бы ты сам сходил, то не опоздал бы! – отвечает насмешливо Тама.

– Мать твою! – бросает он ей в лицо. – Вот же твою мать!

Он смотрит на Таму и отвратительно ухмыляется.

– Моя мать святая! – отвечает Тама.

– Да имел я ее!

Тама поднимает руку. И по всему дому разносится звук затрещины.

Тама сидит на полу в прихожей. Скоро придет Межда. Тама со страхом ждет момента, когда та узнает, что мадам Кара-Сантос решила ее выгнать.

Когда Межда появляется на пороге, Мари-Виолетт сразу все выкладывает. Кричит, что Тама посмела ударить ее сына, что она опасна и что отныне оставлять с ней детей нельзя. Она заканчивает свою обличительную речь, объявив, что больше не хочет видеть ни Между, ни Таму. И что шестьдесят евро она платить не собирается.

Когда машина трогается, Тама уже знает, куда ее везут.

Снова в ад.

И тогда она решает, что там ей и самое место.

Ее истинное место именно там.

Межда молча ведет машину, даже не ругается. Она едет сразу на фирму, и Тама всю ночь работает, пока Жаба лежит в кабинете на диване. Тама очень устала, и ей тяжело убирать. В животе у нее пусто, поэтому она роется в ящиках офисных столов в поисках еды, пока не находит шоколадный батончик, который почти проглатывает. Головокружение немного отступает, и она снова принимается за работу.

В четыре утра у Межды звенит будильник. Она спускается на первый этаж за своей рабыней, та как раз заканчивает уборку последнего кабинета.

Они садятся в машину и уезжают. Тама сразу засыпает. Когда машина останавливается, она подскакивает и отстегивает ремень. Они поднимаются в квартиру, и Тама готовится к самому худшему.

Заперев дверь, Межда подходит вплотную к Таме:

– Ты это специально сделала, да, дрянь?

Тама ничего не отвечает. Она и сама не знает. Может быть, и специально.

– А шестьдесят евро в неделю мне кто будет платить, ты?

Снова тишина.

– Нет?! Тогда кому ты нужна?!. Да никому! Ты мне дорого заплатишь, – предупреждает она. – Набери ванну.

Пока Межда раздевается, Тама выполняет приказание. Жаба ложится в ванну, а Тама стоит на коленях у раковины, с руками за головой.

Если это ее единственное наказание, то она легко отделалась.

Глаза слипаются, она оседает на пол от усталости. Но каждый раз, когда она начинает засыпать, Межда ее будит, крича в ухо.

В пять тридцать Межда наконец вылезает из ванны и приказывает, чтобы Тама вымыла за ней. Девушка снова слушается. Когда уборка закончена, Межда требует чая с мятой.

Тама понимает, что этой ночью спать она не будет.

Попивая чай, Межда бросает:

– Я сегодня звонила Изри. Говорит, не зайдет на выходных: он в отъезде.

Это почти неприкрытая угроза…

* * *

После бессонной ночи Межда отвезла меня к Бенхима. Позавтракать она мне не разрешила, поэтому я умираю с голоду. Неожиданно Межда решает остаться со мной. Она разваливается на диване и следит за тем, что я делаю. А значит, прилечь не удастся, даже на полчаса. И из ящиков или из самого холодильника ничего не получится взять.

Я вытираю пыль в гостиной, а Жаба смотрит фильм по телевизору. Вдруг она делает звук тише.

– Твой отец прислал мне сто евро, – заявляет она. – Три дня назад получила…

Сто евро. Для отца это большая сумма. Я закрываю глаза и представляю, скольких усилий ему стоило собрать деньги для этой сволочи.

– Думаю, в долги залез! – ухмыляется она. – И когда узнает грустную новость, то совсем расстроится…

Я хмуро на нее смотрю:

– Какую грустную новость?

– Я ему ответ приготовила, – заявляет она. – Написала, что ты забеременела от какого-то местного проходимца. И что деньги пойдут тебе на аборт.

– Но вы не имеете права говорить ему такие вещи! – ору я.

– Поздно! Я письмо сегодня утром отправила…

Чтобы доказать, что не выдумывает, Межда вытаскивает из сумки два листа бумаги.

– Я тут ксерокс сделала, чтобы тебе было что вспомнить!

Она бросает письмо мне в лицо, я не могу пошевелиться, а Межда цинично ухмыляется.

– Твоего отца удар хватит! А если переживет, то будь уверена, видеть он тебя уже не захочет. Ты для него теперь просто шлюшка, ты даже жить недостойна…

Я приближаюсь к ней, сжав кулаки. Пытаюсь дать ей пощечину, но у меня почти нет сил. Она без труда удерживает мою руку и выкручивает ее. Потом отталкивает так сильно, что я падаю на спину и бьюсь головой о тяжелый деревянный стол. Я лежу на полу, и она ставит ногу мне на лицо, давя всем весом на щеку.

– Заканчивай уборку, отродье. А то я тебя размажу, как кусок дерьма.

Она отпускает меня, и я с трудом поднимаюсь. Сейчас не время начинать борьбу, потому что в любой момент я могу потерять сознание. Я подбираю письмо, кладу в карман блузки и снова принимаюсь за работу. У меня дрожат руки, по пылающим щекам текут слезы.

Когда отец прочтет это письмо, то откажется от меня. Навсегда.

Около полудня Межда делает себе бутерброд, а я продолжаю уборку. Она ест его, стоя передо мной, летят крошки, а ведь я только-только пропылесосила всю квартиру.

Мне кажется, что вечер длится бесконечно. Я едва могу двигаться, ужасно болит спина. Я еле держусь на ногах.

Наконец около семи вечера с работы возвращается мадам Бенхима и дает Межде деньги.

И мы снова едем на фирму, в машине на заднем сиденье я засыпаю.

Короткий перерыв.

Мне нужно убрать примерно тридцать кабинетов. Я по-прежнему ничего не ела и совсем не спала. Спина вот-вот развалится на мелкие кусочки. Руки все в порезах, голова гудит от боли и ненависти.

Несколько раз за ночь я едва не теряю сознание. Но за мной следит злобная Межда. Она оперлась о перила на первом этаже и не пропускает ни одного моего движения. Около двух ночи ноги перестают меня слушаться, и у какой-то двери я соскальзываю на пол. Межда тут же прибегает, хватает меня за волосы и ставит на ноги:

– Так, лентяйка, заканчивай уборку, мне уже спать пора!

Мы уезжаем в четыре тридцать утра. Межда подталкивает меня к машине, потому что идти сама я уже не в состоянии. Как только я сажусь на заднее сиденье, то пристегиваюсь и закрываю глаза. И тотчас же засыпаю.

Шум мотора стихает, я резко открываю глаза и отстегиваюсь. Я нахожусь в полусне и не сразу понимаю, что машина остановилась непонятно где.

– Выходи, – приказывает Межда.

– Но…

– Проваливай! – орет она.

– Где мы?

– Раз ты не способна даже работать, ты мне больше не нужна. Выходи из машины и вали на все четыре стороны.

Я озираюсь и вижу какой-то пустырь, заброшенный завод, остовы машин.

– Давай, брысь отсюда!

Межда выходит, открывает с моей стороны дверь, хватает меня за руку и заставляет выйти из машины. Потом толкает меня вперед.

– Вы же не бросите меня здесь! – говорю я со слезами в голосе.

– Вести себя надо лучше! На панель пойдешь, шлюшка!

Меня пробирает ледяной холод. Начинается паника. Межда садится за руль и заводит мотор. Тогда я бросаюсь к машине и стучу по стеклу.

– Пожалуйста, мадам! Не бросайте меня!

Машина медленно едет, я иду за ней. Межда жмет на газ, я начинаю бежать и кричать, пока не падаю в лужу.

Машина останавливается, Межда снова выходит. Она смотрит на меня с высоты своего роста. А я вся в слезах стою на коленях в ледяной воде.

– Что такое, Тама? Хочешь со мной остаться?

– Не бросайте меня!

– А с чего бы мне продолжать о тебе заботиться, а?

Я инстинктивно чувствую, что надо ее умолять. Потому что думаю, что она ждет именно этого. Надеется.

– Пожалуйста, мадам… прошу вас, не бросайте меня тут! Умоляю вас…

Она улыбается и идет обратно к машине. Открывает багажник, вынимает оттуда старое покрывало и бросает его на заднее сиденье. Потом оставляет дверь открытой и ждет, скрестив руки на груди. Тогда я делаю титаническое усилие, встаю на ноги и сажусь в машину.

– Смотри не запачкай! Ясно?!

– Да, мадам…

Мне кажется, что мы едем целую вечность. Я дрожу от холода и уже не сплю.

Каждую секунду я говорю себе, что мне следовало убежать. Что я ужасная трусиха. Маргарите бы стало за меня стыдно.

Я слаба и знаю это.

Иначе я не была бы рабыней… как мне часто говорили.

Мы подъезжаем к дому и поднимаемся на шестой этаж. Межда захлопывает дверь и кладет ключи в карман брюк.

Неожиданно я понимаю, что она не била меня ни вчера вечером, ни сегодня утром, но не била лишь потому, что мне нужно было работать. Чтобы ей заплатили Бенхима и на фирме.

Едва я это осознала, как получила сильный удар в затылок. Я падаю на пол, у меня даже нет сил встать.

Сейчас субботнее утро, пять тридцать. Добро пожаловать в выходной день…

Межда продолжает избивать меня ногами. Я защищаю тело, как могу, но мне не удается избежать ненависти, которую она сдерживала больше суток. Межда хватает разделочную доску и яростно меня колотит.

– Ты специально нагадила Кара-Сантосам, чтоб они тебя выгнали! – орет она. – Чтобы мне лишний раз насолить?! Признавайся!

И я признаюсь. Я бы в чем угодно призналась. В любом проступке, в любом преступлении.

– Я так и знала! – ликует Межда.

Град ударов наконец прекращается.

У меня из носа идет кровь, и рот весь в крови.

Кровь стекает по лбу, кровь заливает глаза.

Межда хватает меня за волосы и запрокидывает мою голову.

– Ну что, выбросить тебя на улицу? На обочине оставить, как бродячую собаку?

– Нет! – отвечаю я, всхлипывая.

– Нет?

Она ставит ногу на мою левую руку, наваливается всем весом, как будто хочет вдавить ее в пол. Я ору от боли. Ору, как сумасшедшая. И получаю новый удар по спине. Снова кричу и срываю голос. Я затихаю, Межда отпивает воды и смотрит на мою агонию. Потом она полностью меня раздевает, у меня нет сил ей помешать. Внутренней энергии у меня остается ровно на то, чтобы просто выбраться живой из этого кошмара.

– Хочешь, чтобы я тебя прикончила, да? Ан нет, я тебя не убью, дорогуша! – говорит она. – Будешь жить и работать на меня будешь!

– Да, – шепчу я.

– И будешь себя хорошо вести!

– Да, мадам…

Я готова согласиться с чем угодно. Как только она закончит исходить ядом, я смогу наконец поспать. Я хочу только одного. Поспать.

Но ей, как видно, не до сна.

– Встать! – приказывает она.

Я встаю на четвереньки и, держась за стул, поднимаюсь. Я дрожу, голая перед своим палачом. Мне тяжело дышать, – похоже, она сломала мне палец и ребра. Одно ребро точно.

Что еще она мне готовит? Какую новую пытку для меня придумала?

Ей же тоже нужно когда-нибудь спать. Поэтому я храню надежду.

Спать, пусть на полу. Пусть голой на балконе.

Она выталкивает меня на лоджию и приказывает лечь на живот. Я подчиняюсь – противиться бесполезно. У меня на это уже не хватает духу.

Ничего не хватает.

Она берет с полки большой моток скотча. По всей видимости, она все предусмотрела. Тщательно подготовилась к мести, когда узнала, что Изри не придет. Еще до того, когда меня выгнала эта чертова Кара-Сантос.

Она обматывает мне запястья, затем щиколотки. Я скрючиваюсь у стенки, надеясь, что этим все и закончится.

– Глаза слипаются, Тама? – спрашивает она.

Я предпочитаю промолчать. В любом случае сил отвечать у меня уже нет. Я могу только дышать.

И тогда она начинает петь.

Чтобы кто-то стал хорошим,

Купим сарафан в горошек,

Чтобы оградить от бед,

Купим миленький корсет…

Она хватает ведро с холодной водой и выливает мне на голову. Я даже не закричала, только сердце зашлось. Когда она выливает на меня еще одно ведро ледяной воды, я издаю лишь слабый стон.

Хочешь, будет на чепец

Красных розочек венец,

Драгоценностей и злата,

Чтобы поживать богато…

Затем она берет из мусорного ведра пустую консервную банку и ставит под кран. Скрещивает руки на груди и наблюдает. Несколько секунд спустя на жестяную банку падает первая капля.

– Отлично! – говорит она. – Пойду спать… Спокойной ночи, куколка!

Куколка моя родная

Глазки все не закрывает.

Спи, красавица, усни,

Глазки синие сомкни,

Спи, мой котик, засыпай,

Маму мучать прекращай.

Куколка моя родная

Постепенно засыпает…

Межда выключает свет, захлопывает дверь, глаза у меня закрываются. Тело охватывает боль, я не могу вытянуться в полный рост в холодной воде, поэтому просто сижу на полу. Но я все равно почти засыпаю. Что меня ждет – объятия Морфея или кома, не знаю.

На банку падает вторая капля. Я вздрагиваю, открываю глаза. Как будто мне по лбу ударили молотком.

И так каждые десять секунд.

Я понимаю, что пытка будет длиться часами.

О страданиях позабыть не удастся.

Уснуть невозможно.

Я соскальзываю по стене и оказываюсь в ледяной воде. Плитки пола твердые и холодные, скотч врезается мне в тело. В животе горит. Лицо ледяное.

Проходит десять минут, у меня нервы на пределе, мне кажется, будто с меня содрали кожу.

Проходит час, и мне кажется, что я сойду с ума.

Я тихо считаю секунды между каждой каплей, мой голос становится все слабее.

Скоро я уже не могу считать.

Тогда я зову маму. Но она умерла.

Зову папу. Но его здесь нет.

Зову Изри. Но он так далеко.

Все равно никогда не слышит, когда я зову на помощь.

Никто, никогда.

Потому что, чтобы звать на помощь, надо существовать. Существовать для кого-нибудь.

Моя куколка родная

Засыпает, засыпает.

Ангелочки, сон храните,

На бочок переверните,

Ветерок, кровать качай,

Спи, малютка, баю-бай.

Мама голову теряет,

Так малышку обожает.

Мама называла меня ангелом. Упавшим с неба ангелом. Ангел с неба. Оказавшийся на самом дне.

Только вот мама забыла добавить, что ангелы, которые падают с неба, никогда не поднимаются на ноги.

54

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Он был всегда, но она этого не знала.

Она сидела перед домом в тени огромного дерева, закутавшись в оранжевое покрывало… В платье, белом и невесомом, доходившем ей до колен. Уже отросшие волосы были собраны на затылке в пучок. В руках она держала маленькую бело-синюю тарелку, в которую, развлекаясь, насыпала горячий песок.

Рядом с ней сидела мать, она разбирала пальмовые листья, чтобы сплести из них корзину, и напевала нежную песенку.

Когда тарелка наполнялась, она потихоньку высыпала песок и начинала снова. Главное для нее было находиться рядом с мамой. Смотреть, как та работает, смотреть, как ее тонкие руки ловко разделяют листья на полоски.

Смотреть, как она улыбается.

Просто на нее смотреть.

Слушать ее теплый голос, вдыхать нежный аромат. Ловить взгляд золотистых зеленых глаз.

Когда мать закончила плести корзину, то взяла дочь на руки. Она продолжала петь и при этом крутила-вертела малышку над головой.

Они расхохотались и обнялись.

Конечно, они были счастливы.

Потом они пошли обратно в маленький домик, и мать искупала ее, рассказывая историю. Волшебную сказку, в которой все хорошо заканчивалось.

В этот период ее жизни все истории заканчивались хорошо.

Мать завернула ее в полотенце и долго держала на коленях.

И она уснула с улыбкой на лице.

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Этой ночью он явился, словно хотел напомнить ей о былом счастье. Что оно ей знакомо. Что она была желанна, хотя это и было давно.

Он был всегда, в закоулках ее памяти.

Как воспоминание, кристально чистое воспоминание.

Четкое, как росчерк китайской туши.

55

Когда я открываю глаза, то вижу свет. Мягкий, он похож на свет от лампы на моей коробке. Я двигаю рукой, отчего в плече появляется невыносимая боль. Я слышу собственный стон, но он доносится будто откуда-то издалека. Словно бы стонет кто-то другой.

Тогда я перестаю двигаться и закрываю глаза.

Я возвращаюсь к себе домой, под оранжевое покрывало. Мама смотрит на меня и улыбается. Она подходит ко мне, садится и кладет руку мне на лоб.

Просыпайся, ангел мой.

Ты должна проснуться.

Я снова выныриваю на поверхность. Где-то возле меня по-прежнему льется мягкий свет. И тихо. Я могу расслышать, как в ушах бьется пульс. Может быть, я на самом деле не проснулась. Может, я все еще сплю.

Но тело болит. Словно что-то ужасно огромное навалилось на меня всей своей тяжестью.

Может ли что-то болеть, когда спишь?

Вернуться обратно, прижаться к ней. Она поднимет меня над головой и начнет крутить и вертеть…

Я поднимаю веки, они как ночные мотыльки, которые летят на таинственный свет. В этой по-прежнему идеальной тишине становится яснее, где болит. Наверное, мне в ноги, живот и спину воткнули стрелы. Отравленные стрелы. А в череп вбили гвозди. Которые вошли глубоко в мозг.

Но все-таки я могу кое-что разглядеть. Белый потолок, люстру.

Я никогда не видела эту люстру.

Ступням становится все холоднее. Может быть, я лежу во льду?

Я в гробу?

Не думаю, что в гробу есть люстры.

Я предпочитаю вернуться к себе домой. Закутываюсь в оранжевое покрывало и вижу, что вокруг меня ничего нет. Ни дома, ни песка.

И мама тоже исчезла.

Подними меня над головой, крути и верти.

По-прежнему льется свет. Мягкий и уютный.

Люстра на своем месте.

Мне кажется, что я выныриваю из влажного мира, покрытого густым туманом.

На этот раз я различаю чьи-то голоса. Они звучат приглушенно, какие-то люди смеются и разговаривают. Я изо всех сил прислушиваюсь.

Я лежу на чем-то мягком. Не на полу, тут что-то другое. Сосредотачиваюсь и пытаюсь выговорить хоть слово, хоть звук. Стараюсь произнести свое имя.

Но только я не помню, как меня зовут.

Тогда я отключаюсь. Пытаюсь найти дорогу домой. К оранжевому покрывалу, белому платью, синей тарелке. К маме, ее улыбке, ее голосу и взгляду.

Но я потерялась. Я уже не дома, а где-то еще.

В глубокой яме, черной и глухой.

По-прежнему звучат голоса.

Льется свет. Потолок. Люстра.

Я чуть поворачиваю голову вправо, отчего спину пронзает жуткая боль. Замечаю белую стену, заполненные предметами полки, деревянную дверь. Все это я вижу впервые.

Меня охватывает страх, держит, не отпускает. Страх поднимает меня в воздух и крутит, крутит, крутит. Шепчет на ухо ужасные слова:

Где ты, Тама? Где ты?..

Вокруг нет ничего привычного, и я паникую. Ору. Дверь открывается, появляется огромный расплывчатый силуэт, кто-то идет ко мне.

Я снова кричу.

Успокойся, Тама.

Я знаю этот голос.

Все будет хорошо, Тама.

Я думаю, что это голос отца.

Тогда я успокаиваюсь и впадаю в беспамятство.

В какой уже раз я открываю глаза. Белый потолок, люстра посередине. Подношу правую руку к лицу, кладу ладонь себе на лоб. Он горячий, как угли в жаровне. Поворачиваю голову, в этот раз влево. Вижу закрытое ставнями окно. В ставнях маленькие щелочки, через которые просачивается дневной свет.

Я ничего не узнаю, но понимаю, что лежу на кровати. Я в комнате. В настоящей комнате, на настоящей кровати. На настоящих простынях.

Мне удается пошевелиться, все тело болит. Каждое движение ощущается как подвиг.

– Тише, Тама, не волнуйся…

Оборачиваюсь на голос и сначала вижу настольную лампу, это от нее идет мягкий свет. Потом вижу Изри, он сидит у кровати.

– Где… я?

Всего два слова, и я срываю голос.

– У меня. Ты у меня дома.

Он кладет руку мне под голову, мягко приподнимает и подносит ко рту стакан воды. Я сразу отпиваю половину и без сил падаю на подушку.

– Ты должна отдыхать. Поправиться… Я о тебе позабочусь, хорошо?

Я закрываю глаза в надежде, что это не сон. Что я не на лоджии, что Изри и правда рядом.

Господи, пусть это будет не сон, прошу тебя!

Или отпусти меня домой, под оранжевое покрывало. Отпусти к маме.

* * *

Это был не сон.

Изри рассказал, что заехал к матери в субботу после обеда. Что до этого он специально солгал, будто не сможет навестить ее.

Когда он поднялся в квартиру, Межда спокойно спала у себя в комнате, а я лежала без сознания на лоджии. Он подумал, что я умерла, так сильно я была избита. Он меня развязал, завернул в одеяло и отнес в машину. Положил на заднее сиденье и привез сюда, к себе домой. Устроил в этой комнате и поехал обратно к Межде, чтобы забрать мои скромные пожитки. Когда он туда вернулся, его мать сидела на лоджии. По его словам, у нее был совершенно потерянный вид. Она тихо плакала.

Он сказал ей, что я буду у него, поскольку мать не сдержала своих обещаний. Та ничего не ответила и продолжала плакать. Кажется, она сжимала в руках мое одеяло.

Я уже неделю живу у Изри. Выхожу из комнаты, только чтобы дойти до туалета, при этом Изри должен меня поддерживать, потому что передвигаться сама я еще не могу. Он меня кормит и поит, дает лекарства.

Он не может отвезти меня в больницу или к частному врачу, потому что не хочет, чтобы у его матери были проблемы с полицией. Так что заботится обо мне сам, это тоже хорошо. Он сделал шину для моего сломанного пальца, протирает синяки камфорным спиртом и дезинфицирует раны перекисью водорода.

Он идеален.

Мне вдруг кажется, что я принцесса. Что я центр мира. Эта мысль помогает мне справляться с болью.

Я не хочу поправляться.

Хочу провести всю жизнь в этой комнате и чтобы рядом был Изри.

56

Голова, воспоминания в которую все еще не вернулись, гудит от вопросов, в ней воцарился полный хаос.

Кто этот странный мужчина? Какую извращенную игру он ведет?

Он уже пытался однажды убить ее и, кажется, готов сделать это еще раз. И в то же время он о ней заботится.

В этом нет никакой логики.

Неуравновешенный, непоследовательный. Наверное, сумасшедший.

Она подумала, что любой убийца – человек неуравновешенный. Но, может быть, он простой почтальон, столяр или безработный? А назваться он мог кем угодно, ей этого не проверить.

Ее мучил и другой вопрос: если она и правда угрожала ему оружием, он должен был бы вызвать полицию. Почему же он этого не сделал?

Потому что он убийца.

Уже было далеко за полночь, но ей не спалось. После того, что произошло во время ужина, ее тюремщик в комнату больше не заходил.

Она не выключала лампу, как будто свет мог спасти ей жизнь. Жизнь, о которой она ничего не помнила. Ей казалось, что она родилась всего несколько дней назад, что она чистый лист. И в то же время у нее было чувство, что она живет уже сотни лет.

Ее жизнь, не желающая появляться из небытия, затаилась где-то за защитными слоями мозга. Как будто ее кто-то запер у нее в голове, соорудил плотину. И она чувствовала, что в плотину бьется мощный поток воды, готовый вот-вот снести бетонную стену.

Наверное, ей бы хватило какого-нибудь запаха, впечатления, звука.

А вот и звук. Шаги. Вероятно, в коридоре. Потом шум открываемого замка.

Он появился и сразу сел в кресло.

– Не спишь?! – удивился он.

– Думаю, я достаточно спала последнее время.

– Вероятно. Сам я никогда не сплю или почти никогда. Так, пару часов перехватываю то тут, то там…

Наконец-то что-то личное. Хороший знак.

Надо цепляться за любую возможность.

– У вас бессонница? – просила она.

– Похоже на то… Началась, когда Ланы не стало.

Он вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и закурил:

– Куришь?

– Нет… Наверное, нет.

Он слегка усмехнулся:

– Ну да, ты же не помнишь!

– Запах сигарет мне, во всяком случае, ничего не говорит, – добавила она. – Не вызывает желания.

Он открыл окно, и в комнату тут же ворвался холод. Вернулся в кресло, и она почувствовала себя увереннее. Пока ее тюремщик не подходит к кровати, у нее остается шанс на завтрашний день.

– Может, ты просто никогда и не курила, – заявил он.

– Кто такая Лана?

Мужчина как будто глубоко задумался, погрузился в мучительные воспоминания. Но, по крайней мере, они у него были, пусть и плохие.

– Она умерла, – заговорил Габриэль. – Умерла, ее убили…

– Ужасно, – прошептала девушка. – Кто ее убил?

– Ее убила трусость.

Девушка была поражена. «Трусость»? Она обратила внимание, с какой ненавистью он произнес это слово.

– Мне так ее не хватает, тебе не понять…

– Я понимаю, – перебила его незнакомка. – Думаю, я тоже потеряла тех, кто мне дорог.

Он поднял голову и странно на нее посмотрел.

– Я этого не помню, – быстро ответила она, – но… но мне как будто чего-то не хватает. Как будто из меня куски плоти вырвали.

– Возможно, – согласился он. – Ты правда ничего не помнишь?

– Есть… какие-то вспышки, но я в них ничего не могу разобрать.

– Опиши, – потребовал он.

Она выпрямилась, чтобы сесть напротив него. Запястье заныло, но она не осмелилась пожаловаться.

– Я вижу деревню, вокруг песок… Дорогу, которая идет через пустыню. Маленькое здание, может быть, это школа…

– Продолжай.

– И еще вижу детское лицо. Совсем маленького ребенка.

– Мальчика или девочку?

Она пожала плечами:

– Сложно сказать. Малыша.

– А дальше?

– Дальше ничего…

Габриэль вздохнул:

– И верно, ничего не разобрать!

– Я вас предупреждала! – проговорила она со смущенной улыбкой.

– С какого момента ты что-то помнишь?

– Помню, как проснулась в этой комнате, и все.

– Ты не помнишь, как сюда попала?

– Нет.

– Во всяком случае, когда я тебя нашел, ты была в жутком состоянии. На животе рана, от ножа, наверное… Еще тебя били.

Она жадно смотрела на него, ей хотелось услышать продолжение.

– Когда ты упала, то ударилась головой об пол, и я подумал, что сотрясение мозга у тебя из-за этого. Но, думаю, оно случилось, когда ты попала в аварию.

– В аварию? – изумленно повторила она.

– Да, я нашел машину, в километре отсюда. Она врезалась в дерево, лобовое стекло разбито. Тебе никто не говорил, что за рулем надо пристегиваться?

Она покачала головой:

– Почему я этого не помню?

– И еще… Думаю, тебя изнасиловали. То есть не думаю, уверен.

Незнакомка стиснула руки.

– У тебя были следы, которые не оставляют в этом сомнений.

Она начала тихо плакать и отвела взгляд.

57

Изри является в комнату к Таме, чтобы позавтракать вместе. Она кажется ему немного отдохнувшей, синяки постепенно сходят. Обычные черты ее лица восстановились, но на нем по-прежнему остается рабское выражение. Тама несет в себе следы рабства.

Что-то такое в глазах, чего нет ни у кого из его знакомых.

– Меня не будет весь день, – говорит Изри. – А ты пока поспи.

Тама просто кивает. Он дает ей мобильный телефон и показывает, как тот работает. В нем хранится лишь один номер – его собственный.

– Звони только в крайнем случае. Только в крайнем, о’кей?

– Я боюсь, как бы твоя мама сюда за мной не пришла! – шепчет Тама.

– Не беспокойся, у нее нет ключей. И если кто-нибудь будет стучать в дверь, не открывай. Хорошо, Тама?

– Хорошо.

Он уходит, и она сразу проваливается в сон. Ей надо отоспаться за долгие проведенные без сна месяцы. А может быть, и годы.

Она открывает глаза около полудня. Изри поставил на тумбочку будильник. Простой будильник, но для нее это бесценный подарок. Потому что теперь она может смотреть, как бежит время, и никуда при этом не торопиться.

Она очень осторожно встает. Держится рукой за стену, идет по коридору в туалет. По пути медлит. Она чувствует себя немного лучше и решает осмотреть квартиру. Ее убежище.

Коридор упирается в большую столовую, отделенную аркой от маленькой гостиной; обе комнаты выходят на прекрасную большую террасу, украшенную разноцветными глиняными кувшинами. Еще есть хорошо оснащенная кухня и кладовка.

Ни постирочной, ни лоджии.

Это ее успокаивает.

Она снова возвращается в коридор, проходит мимо ванной комнаты с огромной ванной. В глубине коридора – ее комната и еще две.

Квартира действительно замечательная, намного симпатичнее, чем у Межды!

Таме хочется выйти на террасу, но она не решается. Тогда она идет на кухню, берет из холодильника йогурт и ест его, стоя у окна. Вид умиротворяющий. Крыши, деревья, вдалеке – улицы. Это не центр города, но и не деревня.

В кладовке она находит свою коробку. Ту самую, еще с ее приезда во Францию. В ней лежит связанная Маргаритой жилетка. Тама ее надевает, и ей сразу становится лучше. Потом она освобождает Батуль из этой тюрьмы и усаживает на кровать, но сначала крепко прижимает к груди.

Батуль тоже больше не будет спать на голом полу.

Таме не хочется ложиться, и она решает получше ознакомиться со своим новым жилищем. Она заходит в комнату, которая расположена напротив ее спальни, и понимает, что это комната Изри. Тама открывает шкаф, хотя и чувствует слабые муки совести, и видит развешанную практически в идеальном порядке одежду. Великолепную одежду, кучу одежды. Рубашки, костюмы, футболки… Наверное, у Изри много денег.

Она вдыхает запах ткани, надеясь уловить его запах, которого ей всегда не хватает, когда Изри куда-нибудь уходит. Берет футболку, она ей велика, и трусы. Пора ей привести себя в порядок.

Под раковиной находятся банная рукавичка и полотенце. Тама устраивается у раковины в кухне и моется. Тело у нее все еще покрыто ужасными синяками. На нем нет живого места. Некоторые раны еще не затянулись, и Тама старается до них не дотрагиваться, чтобы они снова не стали кровоточить.

Когда она заканчивает мыться, то чувствует себя чистой, но уставшей. Она идет обратно в комнату и ложится рядом с Батуль.

– Ты веришь, что Межда и правда плакала? Думаешь… ей меня не хватает? Может быть, она плачет, потому что потеряла свою игрушку… Только из-за этого.

Батуль смотрит на нее своими фарфоровыми глазами. Ответа на этот вопрос у нее нет.

– Боюсь, долго мы здесь не задержимся… Ты ведь знаешь, прекрасный сон не может длиться вечность…

* * *

Изри возвращается в восемь вечера. Он сразу идет к Таме и садится на кровать. Когда он видит Батуль, то хмурится.

– Как она тут оказалась?

– Я пошла в кухню и увидела ее. И принесла сюда…

– Ты уже не маленькая, чтобы в куклы играть, правда?

Тама краснеет:

– Я принесла ее… просто чтобы одной не оставаться.

– Посмотри, это же такое старье! – смеется молодой человек.

Таме очень нравится его смех.

– Я нашла ее в мусорном ведре, когда мне было девять лет. Это кукла Фадилы. И с тех пор с ней не расставалась!

– Гм…

– Я вымылась и взяла твои вещи, чтобы переодеться… Ничего, что я так сделала?

– Ну что ты… Тебе удалось залезть в ванну?

– Я… Я помылась в кухне. Я привыкла…

– Ты никогда не принимала душ?

– Принимала. По понедельникам у Маргариты. Больше мне нигде не разрешали.

Изри хмурится.

– А здесь можно, – говорит он. – О’кей? И если хочешь, то и ванну прими!

– Хорошо.

– Я купил тебе шампунь, гель для душа и кучу девчачьих причиндалов! Надеюсь, понравится… Хочешь есть? Я принес пиццу.

Тама улыбается и гладит его по щеке. И в этот момент понимает, что она наконец пересекла черту, отделяющую ее от настоящей жизни. Хотя страх все не проходит. Она снова и снова говорит себе, что все закончится. Что ничто не может длиться вечно. И она боится того дня, когда ей придется вернуться туда, откуда она пришла. Того дня, когда ее выгонят из рая и она снова попадет в ад.

Того дня, когда она станет той, кем всегда была.

Рабыней.

– А этот кошмар надо выбросить, о’кей? – добавляет молодой человек.

– Какой «кошмар»?

– Это, – отвечает он, указывая на Батуль.

* * *

Уже пять недель, как я у Изри. Теперь я могу обходиться без помощи. У меня еще остаются следы побоев, тело сильно болит, но я в состоянии самостоятельно передвигаться и использовать обе руки. Шину с пальца мы еще не сняли, потому что Изри считает, что с этим надо немного подождать.

Он работает не все время. Иногда он целыми днями остается дома, иногда я его совсем не вижу.

Он много курит и довольно много пьет. Но, в конце концов, могут же у него быть недостатки.

Этим утром его нет. Он ушел вчера во второй половине дня и вечером домой не вернулся. Он предупредил, что так может быть, поэтому я не слишком волнуюсь.

Я завтракаю; очень непривычно заботиться о себе, а не о других. Потом я вижу, что на полу в ванной лежит груда грязного белья. Я стираю и развешиваю белье на террасе. Сегодня солнечно, так что этим можно воспользоваться. После стирки я убираю у себя в комнате, потом в комнате Изри. Я внимательно изучаю книги на полке и беру одну, которую прячу у себя в ящик прикроватной тумбочки.

Что же касается Батуль, мне не хватает храбрости выбросить ее в мусорное ведро, как просил Изри. Но чтобы он ее больше не видел, я кладу ее в дальний угол шкафа.

В конце я навожу порядок в квартире, пропылесосив в каждой комнате. Я спрашиваю себя, кто здесь убирал, пока не появилась я. Может быть, Межда? Что-то не верится. Она для этого слишком ленива!

В квартире чистота, и я иду на террасу. Мне не надоедает там сидеть. Оставаться часами, когда выходит солнце. Я читаю, а потом засыпаю.

Учусь ничего не делать. Учусь тому, что у меня есть на это право.

Когда Изри уходит, то закрывает квартиру, а ключей у меня нет. Но я не чувствую себя запертой, как раньше. Потому что здесь мне хорошо.

И каждый вечер перед тем, как уснуть, я молюсь, чтобы он не отправил меня обратно к своей матери.

Чтобы оставил у себя.

Он обращается со мной так хорошо, как никто и никогда не обращался. Конечно, кроме Маргариты.

Иногда он странно на меня смотрит… Как будто я его волную, как будто он чего-то от меня ждет, но не осмеливается сказать. Не знаю, что он собирается делать, но мне кажется, он хочет, чтобы я осталась.

Я надеюсь, что он хочет, чтобы я осталась.

Иногда, когда его нет дома, я часами смотрю телевизор. Как будто мне поставили капельницу и постоянно впрыскивают большие дозы информации и картинок. Часто от этого у меня кружится голова. Сильно кружится, погружает в водоворот.

Благодаря репортажам я узнаю о мире, ведь до этого я открывала его для себя только с помощью книг.

Через огромный экран я путешествую по дальним странам, слышу смех и вижу слезы их жителей. Хожу в их церкви, храмы или мечети. Прикасаюсь к их нищете или богатству, голоду или пресыщенности, наводнениям или засухе. Смотрю на их капризы и терзания, на припаркованные у дворцов роскошные машины и деревенские повозки, которые возят животные.

Я видела, как одни дети рылись в куче отбросов, а другие в это время спали в мягкой постели.

Я чувствовала, как тают ледники, как горят девственные леса. Я видела, как с поверхности Земли исчезают люди и звери.

Я слышала доказательства того, что на Земле когда-то жили динозавры, но никто еще не доказал, что с небес за нами наблюдают боги.

Я обучилась разным ремеслам, подцепила всякие болезни, была на приемах у психолога. Играла на пианино, на виолончели, на арфе, проигрывала в шахматы, а в боксе во втором раунде меня нокаутировали. Я водила машины, самолеты, руководила проектами.

Узнала, что такое преступление, убийство, мошенничество. Секс, наркотики, любовь, депрессия и траур.

Сначала мне хотелось денег, потом они стали мне противны. Но я продолжала их желать.

Я поняла, что родиться женщиной – не самая большая удача.

Я избежала войн, подписала несколько мирных договоров, хранила минуты молчания и кричала «ура».

Я ходила на демонстрации, была среди тысяч протестующих, голосовала, сохраняла нейтралитет. Меня подавляла диктатура, один раз я умерла от бомбы в машине. Меня сажали в тюрьму, я уходила из дому.

Мне говорили, что надо держаться, подчиняться. Что есть законы, но они не для всех.

Я погрузилась в прошлое, чтобы понять будущее.

Мы совершали восхождение на заснеженные горные вершины, погружались в глубь океанов. Я плавала с дельфинами и ела суши.

Я была даже на Луне и Марсе, говорила со звездами.

Сколько удивления, изумления. Сколько страха.

Сколько вопросов – и как мало ответов.

Я увидела, что люди умны. Что они храбры, храбры по-настоящему. Что в быту они трусливы. И глупы.

Но больше всего меня поразила их жестокость. Их чудовищная жестокость.

И больше всего меня возмутила несправедливость. А ведь я думала, что знаю о ней все.

Если бы меня кто-то сфотографировал в такие моменты, то, уверена, на снимках у меня был бы совершенно идиотский вид, открытый рот и вытаращенные глаза.

И все же, несмотря на то что я изучила всего за несколько недель, у меня по-прежнему остается чувство, что я ничего не знаю. Ни о жизни, ни о себе.

Совершенно ничего.

Тогда я выключаю телевизор, сажусь у себя в комнате, не включаю свет и думаю.

Зачем я нужна? Кому я могу пригодиться? Каков будет мой путь?

Думает ли еще обо мне папа?

Любит ли еще меня Вадим?

Мама, увидимся ли мы с тобой в другом мире, или это возможно только во сне…

Изри возвращается уже ночью. Я приготовила ужин и уснула у себя на кровати. Когда слышится звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, я подскакиваю. Мне постоянно кажется, что я совершила какой-то проступок. Что я скрываюсь, прячусь от преследования. Так странно иметь право находиться в комнате, спать на кровати. Мне к этому никак не привыкнуть.

– Тама?

– Я тут!

Я иду к нему в гостиную и смотрю, как он снимает свою кожаную куртку.

– Где ты был? – спрашиваю я с улыбкой.

Он странно на меня смотрит, и я инстинктивно добавляю:

– Я просто хочу знать, хорошо ли ты провел день!

– Нормально, – говорит он. – Налей мне стаканчик.

Я беру из бара бутылку виски и иду в кухню за льдом. Наполовину наполняю стакан, как любит Изри, добавляю лед и отношу ему.

– Смотри, – говорит он, показывая на три больших пакета в прихожей.

– Что это?

– Сюрприз!

– Мне?

Он кивает и, улыбаясь, говорит, что я могу пойти посмотреть.

Это одежда, которую он купил специально для меня. Джинсы, футболки, свитера, платья, юбки… У меня никогда еще не было столько подарков одновременно! Среди вещей есть даже очень милое нижнее белье, что меня немного смущает.

– Нравится?

– Да, спасибо. Большое спасибо!

– Не будешь теперь таскать мои шмотки! – добавляет он с мягкой улыбкой.

Я рассматриваю подарки, когда он подходит и встает за мной. Прямо у меня за спиной. Кладет руки мне на плечи и легонько разворачивает. Потом прижимает к себе и дотрагивается до лица. Целует в шею, и я закрываю глаза. Мне ужасно не по себе, как будто Изри начал говорить на неизвестном мне языке. Меня обуревают противоречивые чувства, меня бросает то в жар, то в холод. Его руки скользят мне под футболку и гладят спину.

Я говорю себе, что ему не следует этого делать, что мне не следует хотеть, чтобы он это делал.

Я думаю о своем отце, о том, что бы он подумал, если бы увидел меня в объятиях мужчины.

Изри шепчет мне, что я красивая, что он меня хочет. Он знает, что он первый, и говорит, что я не должна бояться, что я должна расслабиться.

Расслабиться с ним.

* * *

Этой ночью я спала в комнате Изри. В его кровати. Он мне сказал, что теперь я буду спать здесь каждую ночь.

Утром, когда я проснулась, он уже ушел. Не знаю, во сколько он вернется, но уже по нему скучаю.

Я знаю, что это плохо, потому что я слишком юная и мы не женаты. Мой отец был бы против. Однако этим утром я грущу. Просто мне кажется, что я стала кем-то другим. Другой Тамой.

Ночью было и приятно, и сложно. Я всегда спрашивала себя, как это – спать с мужчиной. Теперь я знаю.

Это больно.

Но было не только больно. Были желание и эмоции, к которым я не была готова. Я думала, что мое тело на них неспособно. Изри сказал, что это нормально, когда в первый раз больно, что потом будет приятнее. Намного приятнее. Он знает обо всем этом лучше, чем я, поэтому я ему доверяю.

Я с нетерпением жду его возвращения. Чтобы он меня обнял, прижал к себе.

Потому что для меня он – весь мир.

Он спас меня от смерти, от тирании. Я всем ему обязана.

Раньше я принадлежала его матери. Теперь я принадлежу ему. И я готова ради него на все.

Этим утром, лежа в смятой постели, я говорю себе, что хочу жить с ним. И что я могла бы ради него умереть.

58

Накануне он поцеловал ее и ушел. И Тама его ждет.

Еще одна ночь без него, еще один день в одиночестве.

Но Тама на него не сердится. Она не чувствует себя вправе чего бы то ни было от него требовать. От него или от кого-нибудь другого. Ей и так кажется невероятным, что она свободна. Свободна, хоть и заперта в квартире. Что такой мужчина, как Изри, заинтересовался такой бедной девушкой, как Тама. Бывшей рабыней, которая все умеет, как ей часто повторяли.

Тама ведет себя так, словно Изри вот-вот должен вернуться домой. Вечером она сварила ужин, который постепенно остыл. Потом приготовилась ко сну на случай, если он вернется среди ночи.

Когда она проснулась, то накрыла завтрак на двоих и съела его в одиночку. Затем убрала и так чистую квартиру, охотясь за мельчайшей пылинкой. Провела час на террасе, слушая шум города, шум жизни других людей.

В комнате Изри, которая стала и ее комнатой, она взяла с полки книгу и немного занервничала, когда поняла, что прочитала почти все книжки.

Она нашла блокнот и ручку и начала составлять длинное письмо отцу. Оно немного похоже на сообщение, которое она написала когда-то ночью у Шарандонов для тети Афак.

Но с того момента Тама выросла.

Она долго подыскивала слова. Которыми можно описать то, о чем сложно говорить. Чтобы восстановить истину. Она подолгу размышляла, что нужно рассказать, а что оставить в тайне.

Она исписала три страницы, прервалась и несколько раз их перечитала. И пришла в ужас от своей же такой страшной жизни. Выведенное черным по белому, ее короткое существование походило на проклятье.

Она складывает письмо, прячет его в своей бывшей комнате и несколько часов проводит на кровати, скрестив на груди руки.

Почему я?

Изри возвращается около семи вечера, с ним какой-то мужчина. Ему около пятидесяти лет, и Таме он сразу кажется очень импозантным. Высокий, с волевым лицом повидавшего жизнь человека, с ледяным взглядом.

– Тама, познакомься, это мой друг Маню.

Маню пожимает ей руку, и Тама вдруг чувствует себя совсем крошечной.

Он ей улыбается, а ей чудится, будто она превращается в добычу.

Изри не предупредил ее, что придет не один, поэтому она надела одно из подаренных им платьев, и сейчас ей не по себе, потому что платье довольно короткое.

Изри с Маню располагаются в маленькой гостиной, и Тама приносит им закуски и напитки. Садится рядом с Изри, и Маню внимательно ее рассматривает. Он не задает ни одного вопроса. Потом она понимает, что они хотят остаться одни. Тогда она берет пачку печенья и уходит к себе в комнату. Больше выходить не осмеливается и читает до одиннадцати вечера.

Она не прислушивается к их разговору. В конце концов, это ее не касается. Иногда она слышит, как они смеются. Она инстинктивно чувствует, что они близкие друзья и давно друг друга знают. Что Маню занимает важное место в жизни мужчины, которого она любит.

И раз он важен для Изри, он будет важен и для нее.

Среди ночи Изри приходит в комнату и обнимает ее. Он исполнен желанием, и она делает все, чтобы его утолить.

Она хотела бы, чтобы Изри говорил ей разные нежности. Хотела бы услышать, что она тоже занимает важное место в его жизни.

Но он ничего не говорит, а потом крепко засыпает. И Тама засыпает, прижавшись к нему и надеясь на что-то лучшее.

Может быть, это лишь иллюзия.

* * *

Изри устроился на диване перед телевизором. Тама заканчивает готовить ужин, потом накрывает на стол и идет к молодому человеку:

– Изри?

– Чего?

– А кто тут убирал до меня?

– Соседка.

Он хмурится и резко поворачивает к ней голову:

– Что такое, Тама? Тебе надоело убирать или что?

– Нет, что ты! – быстро отвечает она. – Наоборот…

– Тогда почему спрашиваешь?

В его голосе чувствуется легкая агрессия, и Тама корит себя за то, что начала этот разговор. Тем не менее она должна задать ему вопрос, который уже несколько недель не выходит у нее из головы.

– Ты… Ты же не отправишь меня обратно к своей матери, правда?

Изри несколько секунд молчит. Несколько секунд Тама не шевелится. Он странно на нее смотрит и чуть улыбается.

– Посмотрим, – наконец отвечает он. – Если будешь себя хорошо вести, останешься… А если нет…

Тама стоит напротив него и не двигается с места. Тогда Изри делает знак приблизиться. Он обхватывает ее за бедра и привлекает к себе. Задирает футболку и целует в живот. Потом опрокидывает на диван и ложится на нее.

– Ты считаешь, что я недостаточно хорошо себя веду? – шепчет она.

Он замечает слезы у нее на глазах и громко хохочет.

* * *

Я живу у Изри уже два с половиной месяца. Я чуть набрала вес, потому что нормально ем. Он считает, что мне идет, поэтому я кушаю с еще большим аппетитом!

У Изри тоже хороший аппетит. Но не только в отношении еды, которую я ему готовлю. Но и в отношении меня. Он неутомим, ненасытен.

Иногда он на меня даже не смотрит, как будто меня не существует.

Иногда же, наоборот, он пожирает меня взглядом в течение долгих минут.

Он подарил мне еще одежду, вещи одна красивее другой. И украшения. Серьги, золотые браслеты, кольца. Если бы это увидели Межда или Сефана, они бы позеленели от зависти!

Я по-прежнему не знаю, чем он зарабатывает на жизнь. Я его об этом спросила, но он ничего не ответил.

Изри такой – таинственный, загадочный. Когда-нибудь он мне расскажет, я в этом уверена. Или я сама догадаюсь.

Два дня назад мне приснилось, что за мной пришла его мать и что Изри позволил ей меня забрать. Мне часто снится этот кошмар.

Но, по всей видимости, плохие сны снятся не только мне. Я несколько раз замечала, как Изри вертится во сне. Иногда он даже плачет. Мне бы хотелось знать, что его так огорчает, разделить с ним грусть. Но мне нужно потерпеть, дождаться, чтобы он сам мне все рассказал.

Еще мне часто снится, что я возвращаюсь к отцу и что он не пускает меня на порог, говоря, что я его предала, обесчестила. Он не может знать, что я сплю с Изри, но если бы узнал, то навсегда перестал бы со мной разговаривать. Я в этом уверена.

Я не послала ему письмо, которое написала. Я каждый день перечитываю его про себя, и удивительно, но мне кажется, что он может меня услышать. Я убеждаю себя в том, что однажды выйду замуж за Изри и смогу представить его своей семье, тому, что от нее осталось. Это просто вопрос времени.

Изри – мужчина моей жизни, в этом у меня нет никаких сомнений. Он меня выбрал, спас, засыпает подарками и любит меня так, как никто до него не любил.

Чего мне еще желать?

Но почему же я иногда так странно себя чувствую? Словно я опустошена. Словно за свою недолгую жизнь я растеряла часть себя.

Когда Изри возвращается, на часах около восьми вечера. Я выхожу его встречать, и он меня обнимает.

– Я приготовила тебе твое любимое блюдо, – говорю я.

– Ты – мое любимое блюдо!

Я смеюсь и прижимаюсь к его крепкой груди.

– Сходим сегодня куда-нибудь? – предлагает он.

Я смотрю на него с удивлением. А еще немного со страхом.

– Давай одевайся! Пойдем в ресторан!

– Я никогда не была в ресторане, ты же знаешь, и…

– Без разговоров!

Он садится на диван и повторяет, чтобы я шла одеваться. Я открываю шкаф и не знаю, что выбрать. Как одеваются в ресторан? Я возвращаюсь в гостиную, неся в руках два платья.

– Какое?

– Черное. Поторапливайся, умираю с голоду!

Я несусь в ванную и надеваю черное платье. Потом причесываюсь, беру несколько украшений, которые он мне подарил. Смотрю на себя пару секунд в зеркало. У меня отросли волосы, а поскольку у Изри мо́ю голову настоящим шампунем, они просто блестят. Как у мамы.

Мы пешком спускаемся с пятого этажа, я сжимаю его ладонь. Я никогда не видела, как выглядит дом снаружи, оказывается, это приятное здание с личной парковкой и милым садиком. Еще я вижу машину Изри, великолепная красная машина, итальянская, внутри все из кожи. Я сажусь на переднее сиденье и пристегиваюсь.

Мне кажется, что мы едем в отпуск. Что меня везут в кругосветное путешествие. Изри ведет быстро, мне это непривычно. У меня немного кружится голова, но скорость опьяняет. Мы едем полчаса, приезжаем в Париж, и Изри паркуется на широкой авеню. Он берет меня за руку, и мы несколько минут идем пешком до места назначения. Это марокканский ресторан. По-видимому, Изри это место хорошо знакомо. Он пожимает руку хозяину, но забывает меня представить. Мы садимся за столик чуть в отдалении от остальных, и я по-детски все разглядываю. Ресторан роскошно обставлен, везде яркие цвета, мозаика, светильники, есть даже карликовые пальмы в больших горшках.

Я, Тама, служка, сижу в дорогом парижском ресторане с молодым человеком, на которого с завистью смотрят все женщины.

Мне по-прежнему кажется, что я в сказке. Что вот сейчас страница перевернется и я снова вернусь в мрачную реальность. Что я не заслуживаю того, что со мной происходит. Что я не на своем месте.

Что я сейчас не на своем месте.

Каждую секунду мне чудится, что сейчас с меня сорвут маску и отправят обратно в постирочную.

И когда Изри спрашивает, все ли хорошо, я решаюсь наконец рассказать ему о своих страхах. Он бросает на меня короткий взгляд и говорит:

– Тама, где тебе место – решать мне. На данный момент твое место здесь.

59

Меня долго преследовали эти слова. На данный момент…

Я и сейчас об этом помню.

Каждое утро, каждый вечер, каждую ночь. Каждую секунду.

На данный момент… нависает дамокловым мечом у меня над головой.

На данный момент…

Иногда меня обуревают противоречивые чувства. От которых мне становится страшно.

Я хочу обладать, ранить. Делать больно так, как делали больно мне. Заставлять страдать так, как заставляли страдать меня.

Иногда я боюсь сам себя.

В иные моменты я хочу стать обычным человеком, хорошим человеком. Защищать, строить, дарить.

В голове все так странно переплелось. В один большой клубок.

Когда Тама на меня смотрит, я не знаю, какой она должна быть. Не знаю, какой она должна стать.

На данный момент я счастлива.

На данный момент я не страдаю.

На данный момент мне удалось разорвать порочный круг.

На данный момент…

Я качусь по дурной дорожке, я сделал неверный выбор. Я знаю, что иду по опасному пути, хожу по краю пропасти. Упасть в нее так легко… Упасть, чтобы никогда уже не выбраться на поверхность.

Но мне нужны опасность, скорость, деньги. Сильные эмоции, сильные переживания. Власть.

Постоянно вздрагивать, не знать, станет ли этот новый день последним, или я доживу до восьмидесяти лет.

Потому что все это – жизнь. Жизнь – это страхи, боль. Это риск. Это скорость и опасность.

Может быть, это называется «выживать».

Я все детство выживал. А сейчас я хочу жить. Или умереть.

Когда я смотрю на Таму, меня разом охватывают все эти чувства.

Я ее спас, и она полностью от меня зависит. Я могу ее защитить и даже сделать счастливой.

Но я также мог бы ее разрушить, подавить.

Я чувствую свою абсолютную власть. И еще ужасный груз.

В голове все так странно переплелось. В один большой клубок.

Когда я смотрю на Таму, то не знаю, кем я хочу быть. Кем хочу стать.

60

Когда Тама просыпается, Изри завтракает на террасе. Она подходит к нему, обнимает и садится напротив.

Сентябрь подходит к концу, но еще дарит людям немного тепла уходящего лета.

– Тебе сегодня снился кошмар, – говорит Тама. – Я слышала, как ты кричал.

– «Кричал»? Не смеши!

– Правда.

– Тебе почудилось, – бросает Изри.

Он закуривает и надевает солнечные очки. Как будто не хочет, чтобы Тама видела его глаза.

– Думаешь, я смогу скоро пойти в школу?

– Зачем? – вздыхает молодой человек. – Тебе тут плохо?

– Нет, но…

– Посмотрим. Пока что я не хочу, чтобы ты без меня выходила из квартиры. Ясно?

– Да.

Она быстро съедает бутерброд и делает еще один.

– Я умею читать… и даже писать, – гордо говорит она.

– Серьезно? Кто тебя научил?

– Сама, у Шарандонов.

Тама рассказывает о книгах, тетрадках, о том, как проводила за учебой ночи. Похоже, Изри под впечатлением.

– И хорошо. Видишь, тебе не нужно ходить в школу. Если тебя остановят на улице, а ты без документов, то отправят первым же рейсом в Касабланку, – врет он. – Тебе этого хочется?

Она чуть медлит с ответом.

– Тебе этого хочется? – повторяет Изри, повышая голос.

– Конечно нет. Я хочу быть с тобой.

– Так-то лучше… Вечером я пригласил домой друзей. Приготовишь что-нибудь вкусное, о’кей?

– Чего бы тебе хотелось?

– Всего понемногу, ты так один раз у матери делала.

– Хорошо, но нужно кое-что купить.

– Раз ты умеешь писать, напиши мне список. А я пока в душ, – добавляет он, поднимаясь. – Идем?

* * *

Когда мы занимаемся любовью, Изри часто повторяет: «Ты моя».

Повторяет и ждет, что я ему отвечу. Да, да, я его.

Если необходимо кому-нибудь принадлежать, я предпочитаю принадлежать ему.

Изри говорит, что «заниматься любовью» – устаревшее выражение. Он смеется, когда я так говорю! Надо говорить «трахаться». «Занимаются любовью» в книгах или фильмах. Вышло из моды. Но мне кажется, что это красиво.

Пришла осень, идет дождь. Но в этом году меня это не удручает.

Мне по-прежнему нельзя выходить из квартиры, но иногда Изри берет меня с собой в ресторан, в кино или в магазины. Я открываю для себя окружающий мир, держа Изри за руку. Как хорошо, что он рядом. Когда я с ним, мне никто и ничто не страшно.

Изри все уважают. Мне даже кажется, что его боятся.

Он выбрал меня, и я этим ужасно горжусь. Может быть, потому, что до него меня выбирали как предмет, как рабочую лошадь. Потому что я могла быть полезной, конечно, а не потому, что я – это я.

Все женщины обращают на него внимание, и он тоже часто смотрит на женщин. Но большую часть ночей он проводит со мной. Да, иногда он не ночует дома. Думаю, из-за работы, так что это не страшно.

Недавно, убираясь в шкафу, я нашла сумку с пачками банкнот. Я не пересчитывала, но денег там было много. Не знаю, почему он держит столько наличности в квартире, но спросить не посмела.

Изри не любит вопросы. Ему нравятся тайны, загадка. От этого он становится еще более притягательным.

Я попыталась снова заговорить о школе, и он вышел из себя. Сказал, что я могу купить какие угодно книги.

С каждым днем я узнаю его все лучше и лучше. Он умен и очень начитан. Гораздо больше, чем я, что несложно, поскольку я совершенно необразованна. Он интересуется многими вещами, и мне никогда не достичь его уровня.

Рядом с ним я учусь. Становлюсь другой Тамой. Становлюсь женщиной.

* * *

С каждым днем она становится все красивее, расцветает.

Она совершенно не осознает своей притягательности, и это делает ее еще милее. Она не понимает, что красива, чувственна.

В ней сохраняется что-то неиспорченное. Хотя именно я лишил ее невинности.

И лишаю каждую ночь.

Тама как наркотик. Мощный, опьяняющий. Ни одна девушка не производила на меня такого впечатления.

Она готова ради меня на все. И такое благоговение сильнее любого возбуждающего средства.

* * *

Изри не верит в Бога. Он говорит, что богов придумали для пугливых и трусливых людей. Для тех, кому нужен поводок и накатанная колея.

Изри хочет жить свободным.

А я не знаю, что и думать. Свой лагерь я еще не выбрала.

Сейчас я глажу его рубашки. Поставила доску в гостиной, так я рядом с ним. Глажу и поглядываю на него. Он читает книгу, какую-то фантастику. Удивительно, но мне никогда не надоедает на него смотреть.

– Я бы хотела написать отцу и тете, – говорю я ему.

Он отвечает, даже не подняв голову:

– Хочешь гадостей про мать написать, да?

У меня бешено колотится сердце, как каждый раз, когда мне кажется, что ему что-то неприятно.

– Нет! Но…

– Хотя ты права, Межда – просто сволочь.

Я почти в шоке от того, как он говорит о собственной матери.

– Но это моя мать, – добавляет он. – Я ее не выбирал, и другой у меня нет.

– Я не буду говорить о ней дурного, – успокаиваю я его. – Мне бы просто хотелось рассказать им, что у меня все в порядке. Рассказать, как дела, понимаешь… Потому что Сефана моему отцу столько про меня наговорила. И твоя мать тоже. Она даже придумала, что я забеременела от кого-то и сделала аборт!

– И написала это? – удивляется Изри. – Но зачем?

– Наверное, чтобы меня помучить. Представляешь, что отец обо мне думает?

Изри чуть улыбается и наконец смотрит на меня:

– А ты в письме сообщишь, что мы трахаемся два раза в день?

– Конечно нет!

– То есть ты тоже хочешь ему соврать…

Я опускаю глаза, Изри победил. Он откладывает книгу и подходит ко мне, обнимает. Целует в шею. Я сразу чувствую странный спазм внизу живота. Он шепчет мне на ухо:

– Не забудь ему в подробностях описать, чем мы занимаемся, да? Обязательно скажи, что я каждый раз надеваю резинку, чтобы ему не пришлось внуков нянчить!

Я не знаю, плакать или смеяться. Изри же покатывается со смеху.

– Я ему ничего такого не скажу. Я просто напишу, что уже не живу у Межды и что теперь у меня все хорошо. Надо дать ему твой адрес, чтобы он смог написать ответ.

– Еще бы! – отвечает Изри. – Скажи ему, где я живу, и он приедет и перережет мне горло!

– У него не хватит денег, чтобы приехать во Францию, не волнуйся!

– Если он узнает, что я сплю с его четырнадцатилетней дочерью, я тебя уверяю, деньги найдутся!

Изри снимает футболку и расстегивает мне рубашку.

– Так я могу ему написать?

– Нет.

– Но…

– Тама, нет. Когда я говорю нет, значит нет…

Настаивать бесполезно. Я смиряюсь, и он несет меня на диван.

61

Заснуть невозможно.

У нее в голове крутятся слова ее тюремщика.

Тебя изнасиловали.

Как такое можно было забыть?

Или мне просто не хочется вспоминать. Слишком тяжело.

Свободной рукой она машинально вытерла текущие по щекам слезы.

Мужчина, который держит ее в этой комнате, не любит, когда трусят. Ей не следует забывать об этом.

Надо быть сильной, может быть, даже чем-то его впечатлить.

Пока что она могла поплакать. Она ничем не рискует, хотя лучше не шуметь. Потому что он уснул в кресле не очень далеко от нее.

Да, влюбить его в себя, если придется.

Потому что ей нужно выжить. Выжить и понять, что привело ее сюда. Выжить, чтобы найти ниточку своего существования. Но заслуживает ли ее существование того, чтобы возобновить его там, где оно прервалось? Она вдруг испугалась своего потерянного прошлого, испугалась сильнее, чем до этого о нем жалела.

Кто же та девушка, которую изнасиловали, ударили ножом в живот, били, та девушка, которой удалось спастись?

Если я убежала, значит спасалась от чего-то ужасного. Может быть, еще более ужасного, чем эта комната с этим странным типом.

С этим убийцей, который неспособен меня убить…

С этим мужчиной, который, однако, уже вырыл мне могилу.

Когда он открыл глаза, она давно перестала плакать. Увидеть после сна ее лицо оказалось неожиданно приятно.

Конечно, это не лицо Ланы. Но она была здесь, она была живой, она дышала.

На тебя смотрят, значит ты жив.

Тебя боятся, значит ты жив.

Было очень рано или очень поздно, а она не спала. Бессонница, скорее всего из-за того, что он ей сказал вчера вечером.

Он поднялся, потянулся, бросил взгляд в окно. Скоро рассвет. Небо покрыто тяжелыми тучами, будет дождь или снег.

Он обернулся к незнакомке и долго на нее смотрел. Лане бы не понравилось, что она прикована к кровати. Так или иначе, она еще слишком слаба и не представляет никакой опасности.

Он вынул из кармана брюк ключи от наручников и отстегнул руку девушки.

– Хочешь кофе?

– Да.

– Тогда пошли.

Это ее так поразило, что она не шевельнулась.

– Спасибо, – прошептала она.

– Но смотри, без шуток. А то…

– Хорошо, – пообещала она. – Можно, я что-нибудь надену? Потому что у меня есть только футболка.

Он подошел к шкафу и почесал в затылке. В результате выбрал джинсы и ремень. Он стоял спиной, и она отбросила одеяло. Надела джинсы, которые были ей очень велики, застегнула ремень на последнюю дырку и подвернула штанины. Она поморщилась от боли и поднесла руку к еще не зажившей ране.

– Готово, – сказала она.

Он посмотрел на нее и чуть улыбнулся:

– Так себе видок. Найду потом что-нибудь получше.

Они прошли по коридору мимо двух закрытых на ключ комнат и лестницы и оказались в большой столовой, соединенной с кухней.

– Ничего не напоминает? – с надеждой спросил Габриэль. – Ты тут потеряла сознание. У входной двери.

– Не помню.

– Садись.

Она послушалась, а он начал готовить кофе.

– Может быть, ты предпочитаешь чай?

– Гм… Давайте, наверное, кофе.

Когда к ней приблизился Софокл, она чуть отстранилась.

– Не бойся. Если не прикажу, пес не укусит!

Он принес кофе, хлеб, масло, варенье. Настоящий пир.

Было видно, что ей не по себе сидеть в столовой, напротив Габриэля.

Тот же вдруг спросил себя, что это ему взбрело в голову завтракать с незнакомкой, которая угрожала ему оружием и которую он уже несколько дней удерживал у себя в доме.

С незнакомкой, которую он скоро будет обязан заставить молчать.

Когда она закончила с едой, он убрал со стола и поставил чашки и приборы в посудомоечную машину. Незнакомка встала и сделала вид, будто смотрит в окно. Она скрестила руки за спиной и была похожа на прилежного ребенка.

– Холодно, – сказала она.

Габриэль чуть задел ее, чтобы подойти к камину. Он присел и начал разводить огонь.

– Сейчас станет потеплее, – сказал он.

Вдруг он услышал какой-то звук и повернул голову. Дверь была открыта, незнакомка исчезла…

62

Этим утром Тама решает навести порядок в большом шкафу в прихожей. Изри будет доволен, если она тут приберется.

Она начинает с нижней части. В шкафу висят вещи и валяется всякая всячина. Куча вещей. Обувь, пустые коробки, альбомы, журналы, папки с квитанциями.

Потом она берет стремянку и разбирает верхнюю секцию. На шкафу лежат коробки. В одной из них она находит школьный аттестат и долго его изучает. Изри был примерным учеником. Может быть, даже сверходаренным, как отмечали некоторые учителя. Тама так и предполагала, особенно когда заметила, что Изри одинаково хорошо владеет и правой, и левой рукой. Или что он читает с огромной скоростью.

Тама знает, что у него было тяжелое детство, поэтому понимает, как это замечательно.

Она знает, что его отец был жестоким человеком, как Шарандон. Но она никогда не видела, чтобы Шарандон бил своих детей. А у Изри на всем теле следы от отцовских побоев.

Значит, они похожи.

Таме хотелось бы, чтобы именно этой похожести у них не было.

Она смотрит на его высокие оценки и задается вопросом, почему он бросил учебу и даже не окончил школу.

Она продолжает сортировать вещи, вытирать пыль. Шкаф теперь почти пустой, а вся прихожая заставлена. Она, как обычно, тщательно и быстро водит тряпкой, как вдруг из задней стенки шкафа выпадает деревянная дощечка и остается у нее в руках.

В стенке тайник. Что-то вроде сейфа, в котором стоит деревянная шкатулка. Тама на секунду застывает.

Она пододвигает к себе маленькую шкатулку и медлит.

Конечно, она не имеет права заглядывать внутрь.

Конечно, ей ужасно этого хочется.

Когда она поднимает крышку, то чуть не падает с лестницы.

Да, она и правда не должна была открывать эту шкатулку.

Изри возвращается под вечер. Видит, что Тама прикорнула на диване, и целует ее в лоб. Она сразу просыпается и улыбается. Странной, как будто виноватой улыбкой.

Но у Тамы всегда такой вид, будто она за что-то просит прощения. И Изри это обожает.

Он снимает куртку и вешает ее в шкаф при входе. Возвращается в гостиную, наливает себе виски.

– Тама? Ты брала мои вещи?

– Я просто навела порядок…

Он смотрит на нее с яростью:

– Рылась, так?

– Нет же! Клянусь, что нет…

Он стоит перед ней со стаканом в руке и продолжает угрожающе смотреть на нее:

– Ты уже рылась в шкафу в спальне… Зачем? Чтобы вывести меня из себя, так?

Она поднимается и прижимается к нему:

– Вовсе нет, я хотела тебе услужить.

Он резко ее отталкивает, и она падает на диван.

– Хватит врать, черт возьми! – орет он.

Она шокирована и вжимается в диван. Он наклоняется к ней:

– Ну, скажи, что ты там нашла…

– Да ничего же!

– Точно? Ничего?

Она опускает глаза, и он ее встряхивает:

– Не ври! А то отправлю обратно к матери!

У Тамы от страха перекашивается лицо.

– В шкафу в комнате я нашла деньги, – выдыхает она.

– И?..

– И… пистолет в прихожей. Но специально я не рылась, клянусь! Я просто хотела убрать. Чтобы тебе было приятно!

Изри переводит дыхание и залпом выпивает виски. Тама замерла на диване, она не знает, что еще сказать, чтобы он успокоился. И когда она видит, что он идет в прихожую, то закрывает глаза. Когда она их открывает, Изри садится напротив и кладет пистолет на журнальный столик, направив дуло в сторону Тамы.

– А ты что себе думала, Тама? Что я милый парень? Что каждое утро на завод хожу?

– Не… нет, – заикается она. – Но мне все равно, чем ты занимаешься!..

– Серьезно? Ты не хочешь знать, как я зарабатываю все это бабло? Как плачу за рестораны, шмотки и бирюльки? Не хочешь знать, зачем мне пушка?

По щекам Тамы катятся слезы. Она не может отвести взгляда от пистолета. И все-таки пытается что-то ответить.

– Мне важен ты… а не украшения. И… то, чем ты занимаешься, меня не касается.

Изри удовлетворен, он наливает себе еще виски и садится рядом с ней:

– Ты никому не скажешь, да, Тама?

Он говорит это так мягко, что ей становится не по себе.

– Нет… Мне важен только ты. Остальное не имеет значения… Да и кому я скажу? Я ведь только с тобой говорю…

– Никому. Ни слова. Ясно, Тама?

– Никому. Ни слова, – шепчет девушка.

* * *

Мама умерла, и страх больше не покидал ее.

Когда она приехала во Францию, этот страх только усилился.

Страх был верным спутником Тамы. Как ужасный сиамский близнец. Он вырос из ее нутра, поселился в каждой клеточке ее тела.

Страх не покидает ее, спит она или ест.

Плачет или смеется.

Борется или подчиняется.

Когда она смотрит на себя в зеркало, когда размышляет о прошлом или думает о будущем.

Да, она боится Изри. Но Тама решила, что этого мужчину она будет любить.

Изри – бандит, может быть, даже убийца. Но для Тамы он герой. Он спас ее, освободил. Он разорвал ее цепи и защищает от всех и каждого.

Для Тамы он любовь, будущее, сила. Бог, которого, как ей кажется, она решила почитать.

Тама одна в этой большой квартире, она плачет.

Потому что ей страшно. Снова. Всегда.

Страшно, потому что у нее никогда нет выбора.

* * *

Сегодня вечером я в комнате одна. Изри в гостиной со своими «дружбанами».

Пришел, конечно, Маню, а еще Грег. Странный парень. Очень милый, очень вежливый, но я практически уверена, что у него в шкафу тоже лежит пистолет, а в спальне – пачки денег. Маню, как мне кажется, больше соответствует своей «профессии». И даже Изри, если подумать. Грег же похож на какого-нибудь рядового офисного сотрудника, к которому не придраться.

Я немного посидела с ними, они болтали о том о сем. В такие моменты я ничего не говорю, просто слушаю. Так я поняла, что Грег и Изри давно знакомы. Со школы. Грег живет не в Париже, а на юге Франции, в Монпелье. Там Изри провел часть детства. И, думаю, именно туда он ездит, когда исчезает на несколько дней.

Это просто предположение, ведь Изри ничего мне не рассказывает. И я больше не задаю ему вопросов с того дня, как он положил пистолет на стол, прямо напротив меня.

После аперитива я принесла им перекусить и ушла. Одного взгляда Изри было достаточно, чтобы понять, что я тут лишняя. Я притворилась, что устала и иду спать. Они пожелали мне спокойной ночи, а Грег даже поцеловал в щеку.

И вот я жду. Жду, когда они уйдут и мой мужчина придет спать. Засыпать бессмысленно, потому что он все равно меня разбудит…

* * *

– Из?

– Что?

– Ты знаешь, что меня зовут не Тамой?

Они лежат в спальне, прижавшись друг к другу, уже несколько часов. Изри открывает один глаз и подозрительно на нее смотрит:

– Что это еще за ерунда?

– Так меня назвала Сефана. Но это не мое настоящее имя. Хочешь узнать, как меня зовут?

Она наклоняется к его уху, чтобы прошептать свое истинное имя. У нее по-прежнему не получается громко его произнести. Наверное, потому, что много лет назад ей это запретили.

– Я бы хотела, чтобы ты меня так называл.

Изри закуривает и чуть задумывается.

– Я предпочитаю Таму, – наконец говорит он. – Так что я буду звать тебя Тамой.

Она дуется и садится на кровати, повернувшись к нему спиной.

– Не обижайся, Тама. Ты же знаешь – я этого не люблю…

– Я не обижаюсь.

– Мы уезжаем, – вдруг заявляет молодой человек.

– Уезжаем?

– Мне надо переехать на юг, дела зовут.

– Куда именно?

– В Монпелье. Знаешь, где это?

– Не очень… Когда мы едем? – спрашивает девушка.

– Через месяц-другой, думаю. Я туда съезжу на пару деньков, подготовлю там все.

Он садится рядом с ней, кладет руку ей на бедро.

– Всего на три-четыре дня. Не выключай телефон, и я тебе буду звонить, хорошо?

– Хорошо… Я буду скучать.

– Всего три-четыре дня! – повторяет Изри.

– Я начинаю скучать, даже когда тебя нет всего час…

63

Мы покинули Париж и переехали на юг.

С каждым километром я чувствовала, как с моих плеч спадает тяжелый груз. Наверное, потому, что я все дальше уезжала от Межды, Сефаны и ее отвратительного мужа… Я уезжала от прошлой жизни, чтобы начать новую, о которой совсем ничего не знала.

Я смотрела на проплывающие за окном пейзажи и повторяла себе, что мое будущее не может быть хуже прошлого.

Но где-то в глубине я знала, что, пока не умру, все еще может измениться в худшую сторону.

Когда мы уезжали, я обнаружила, что все мои вещи помещаются в обычную спортивную сумку. Одежда и украшения, которые подарил мне Изри, несколько книг, связанная Маргаритой жилетка, рисунки Вадима, мои старые тетради и Батуль. У меня почти ничего нет, но это не имеет значения. В мире множество людей ничего не имеют. Зато у меня есть Изри.

Чего еще желать?

Мы проехали Лион, Валанс, Оранж… и прибыли в Монпелье, где живем вот уже почти месяц. В прекрасном доме, в конце улицы, с большим садом. В доме огромная столовая, объединенная с кухней, три спальни, терраса, две ванные комнаты и даже бассейн!

Я еще ни разу не была в таком месте. И вот я, Тама, живу здесь! Я, служка…

Дом был меблирован, мы просто въехали с нашими личными вещами. Бассейн без воды, но Изри пообещал, что в мае его наполнят. Я призналась ему, что не умею плавать, и он рассмеялся.

«Я тебя научу», – пообещал он.

Говорят, летом тут жарко. Почти как в Марокко. Я так хочу, чтобы поскорее наступили теплые дни!

С того момента, как мы поселились на юге, Изри стал более нервным. Я чувствую, что он напряжен. К тому же он пьет еще больше, чем раньше. Иногда по вечерам он выпивает полбутылки виски… И выкуривает по меньшей мере две пачки в день.

Так что я делаю все, чтобы дома ему было хорошо. Убираю, навожу идеальную чистоту, глажу белье, готовлю его любимые блюда.

Иногда он отсутствует по нескольку дней. Потом возвращается и не говорит, где был и что делал. Я не задаю лишних вопросов, просто говорю, что рада, что он снова дома.

Я могу выходить в сад и делаю это очень часто. Изри даже оставил мне второй экземпляр ключей и позволил гулять в округе, а еще ходить в магазинчик за две улицы от дома. Он оставляет мне немного денег, но я их трачу только на то, чтобы купить самое необходимое.

Когда я выхожу на улицу, то иногда встречаю девушек моего возраста. Они возвращаются из школы домой к родителям. Я говорю себе, что наши с ними жизни не похожи, что они беззаботны так, как я не была никогда.

Но у меня есть то, чего нет у них.

Изри.

* * *

Когда Изри возвращается, на дворе уже ночь. С ним его друг Маню. Они располагаются в гостиной, и я приношу им выпить.

– Тама, сколько тебе лет? – спрашивает Маню.

Вместо меня отвечает Изри.

– Семнадцать, – врет он.

– Откуда ты?

Изри кивком разрешает мне сесть рядом с ним.

– Я родилась в Марокко.

– И как вы встретились?

– У нее была тяжелая жизнь, – просто говорит Изри. – Я ее увез.

– Изри спас мне жизнь, – поясняю я.

Маню улыбается и продолжает пристально на меня смотреть:

– Думаю, Изри повезло.

Я краснею и опускаю глаза:

– Это мне повезло.

Маню по-прежнему не спускает с меня глаз:

– Скажи, Тама, что ты думаешь о работе Изри?

Я чувствую, как Из напрягся. И инстинктивно понимаю, что Маню меня как бы проверяет.

– Что вы имеете в виду?

– Что ты думаешь о том, чем занимается Изри?

Я поднимаю голову и смотрю Маню прямо в глаза, хоть это и непросто.

– Я не знаю, чем он занимается. А вообще, Изри делает что хочет. Это не мое дело.

– Похоже, тебе достался настоящий клад, друг мой! – усмехается Маню.

Даже когда смеется, этот мужчина внушает страх. Изри кладет руку на мое колено, чтобы мне было легче выносить этот допрос.

– Хочешь больше бабла, Тама? – продолжает Маню.

– Зачем?

Он хмурится, при этом чуть улыбаясь:

– Чтобы купить большую хату, к примеру. Бриллианты носить, на крутой тачке ездить…

– Главное, что я с Изри, на остальное мне наплевать. С милым рай и в постирочной.

Маню снова хохочет.

– «В постирочной»?!

– Да где угодно, – поспешно прибавляю я.

– А девчонка ничего! – говорит он. – Выпей с нами, Тама.

– Я не пью…

– Серьезно?

Изри достает из бара какую-то бутылку.

– Думаю, вот это тебе понравится, – говорит он.

Я соглашаюсь и пробую то, что Изри налил мне в стакан. Что-то сладкое с привкусом маракуйи. Только немного дерет горло.

Когда я допиваю, то приношу приготовленные блюда. Они ужинают в гостиной, удобно устроившись в креслах. Изри взглядом дает мне понять, что им лучше остаться наедине. Тогда я ухожу в кухню и там перекусываю.

Думаю, Изри не знает, что я слышу, о чем они говорят. Просто нужно не очень плотно закрывать дверь. Не все слова доносятся четко, но я могу следить за беседой. Из которой понимаю, что Маню и Изри – партнеры и что у них в подчинении есть люди. Похоже, один из таких людей их беспокоит, потому что ему нельзя доверять. Какой-то Тео. Маню заявляет, что быстро с ним разберется.

Я спрашиваю себя, значит ли это, что они его уволят, или же речь идет о чем-то похуже. Потому что с того момента, как я покинула постирочную, я узнала кое-что о жизни. Удивительно, сколько всего узнаёшь, когда смотришь передачи и сериалы по телевизору. И когда читаешь газеты. Когда я хожу в магазин, то сразу покупаю несколько газет. Недавно Изри спросил, зачем это мне. Я ему ответила, что так я узнаю мир.

Вчера я прочитала статью о секс-туризме. О детях, маленьких девочках, которых нещадно эксплуатируют. Когда я отложила газету, то сказала себе, что мне еще очень повезло. Я только убирала и готовила, а другие оказываются в борделе. Я избежала худшей судьбы.

Да, если задуматься, мне очень и очень повезло.

Еще я узнала, что такое Интернет. Иногда я там что-нибудь смотрю, когда Изри оставляет свой компьютер дома. Всемирная паутина такая огромная, что я могу искать там что-нибудь часы напролет. Изри предупредил меня, что не все там правда, как в книгах, но я обнаружила удивительные вещи. Несколько дней назад я прочитала потрясшую меня цитату из Анатоля Франса.

«Лучше быть свободным в аду, чем рабом в раю»[7].

Это так прекрасно, так верно…

Но в Интернете мне не нравится то, что люди прячутся за псевдонимом и поэтому пишут без стыда и совести, зло, глупо, тупо. Это и смущает, и одновременно полезно.

Тем не менее, хотя я и читаю газеты и сижу время от времени в Интернете, я так и не знаю, чем занимается Изри, чтобы заработать столько денег. Я перебираю и перебираю варианты. Грабитель банков, торговец наркотиками или оружием, наемный убийца… Самое худшее, вдруг он сутенер. Но я не могу поверить в то, что мой мужчина способен на такое.

Я уверена в одном: он делает что-то незаконное. Часто из-за этих мыслей я не могу уснуть. Когда-нибудь его арестуют и посадят в тюрьму. Или, что еще ужаснее, кто-нибудь «с ним разберется».

Думаю, я этого не переживу. Если я потеряю его, то потеряю себя. Он мой компас, мой спасательный круг.

Если умрет он, умру и я.

Вдруг я прислушиваюсь. Маню говорит обо мне. Спрашивает, где я была раньше, откуда появилась. Из отвечает, что я была рабыней, но забывает уточнить – «моей матери».

– В любом случае эта девчонка от тебя без ума!

– Знаю…

– И ты тоже, верно?

Сердце у меня так забилось, что мне кажется, его слышно даже в гостиной.

– А что, так заметно? – смеется в ответ Изри.

Когда Маню уходит, Изри принимает душ, приходит ко мне в спальню и ложится рядом.

– Хорошо провел вечер? – спрашиваю я.

– Очень!

– Я прошла проверку?

– Какую еще «проверку»?

– Которую мне Маню устроил, – говорю я и улыбаюсь.

Изри улыбается в ответ:

– Ты уже не тупишь, да?

– Лучше было, когда тупила?

– Нет, Тама. Ты великолепна.

Я прижимаюсь к нему, и он засыпает в моих объятиях.

64

Габриэль выскочил на террасу, спустился по ступенькам. Он увидел, что незнакомка бежит по дорожке, ведущей к дороге. У конюшни он схватил на ходу веревку и кинулся за беглянкой.

Она была босиком, крайне ослаблена, Габриэль никогда не подумал бы, что она сможет бежать так быстро… Габриэль был сильнее. Намного сильнее.

Девушка добралась до трассы и повернула направо. Выбрала дорогу под гору, а не в гору, вероятно, уже устала. Габриэль увидел, как она поднесла руку к ране, и решил выиграть несколько ценных секунд, сократить путь через пригорок. Конечно, он ее настигнет. Но его беспокоило, что в любой момент на дороге может появиться какая-нибудь машина и «его незнакомка» ее остановит.

К счастью, в это время года машины тут ездили редко.

На мгновение девушка замешкалась, чтобы оглянуться, и свернула с дороги, углубившись в лес. Габриэль сделал так же. С каждой минутой дистанция между ними сокращалась.

Она снова оказалась на трассе, упала, поднялась, побежала изо всех сил. Габриэль находился уже в пятидесяти метрах.

Вдалеке он увидел автомобиль. Еще несколько поворотов, и водитель заметит незнакомку, поэтому Габриэль побежал быстрее, нагоняя девушку.

Осталось двадцать метров.

Он несся вниз по крутому склону среди кустарников, папоротников, сухих веток, а она по-прежнему бежала по трассе. Рискованно, но эффективно.

Она снова обернулась, но он уже ее настигал.

Выскочил на дорогу и кинулся на беглянку. Прижал к асфальту, как будто играл в регби, отчего девушка закричала. Он резко ее поднял, и она из последних сил пыталась сопротивляться, чтобы вырваться из ловушки. Она тоже увидела приближавшуюся машину.

Габриэль обвязал ее за талию веревкой, дернул с дороги в сторону. За пригорком прижал к земле. Надавил коленом, вывернул руку на затылок, отчего беглянка не могла пошевелиться. Машина спокойно проехала всего в нескольких метрах от них, и девушка попыталась закричать.

Кроме Габриэля, ее крика никто не услышал.

– Не надо было так делать!

– Помогите!

– Орать бесполезно! Тут никого нет!

Он потянул незнакомку за собой на веревке. По дороге не пошел, и они вернулись через зимний лес. Несколько раз девушка чуть не упала. У нее перехватывало дыхание, силы были на исходе. Ступни, колени и ладони были в крови. В лице ни кровинки. Когда они подошли к ведущей к дому тропинке, начался дождь вперемешку со снегом. Но вместо того, чтобы войти в дом, Габриэль протащил ее мимо и стал карабкаться к лесу.

– Куда вы меня ведете?

Ответом ей стал лишь ветер. Они продолжали подниматься в горку, шли мимо заброшенных лугов, где валялась старая проволока.

– Прошу вас, остановитесь! – застонала девушка. – Я больше не могу…

Он обернулся и испепелил ее взглядом:

– Не надо было со мной играть. Так что заткнись – и вперед.

Он сильно дернул за веревку, она упала лицом в сырую землю. Он помог ей подняться и продолжал идти.

Камни ранили кожу на ногах, она плакала от боли. Тропинка терялась среди сосняка, дождь усиливался. Казалось, верхушки деревьев упираются в низкое небо. Тогда у девушки подкосились ноги и она упала. И вдруг увидела выкопанную в черной земле яму.

Собственную могилу.

Конец жизни, о которой она ничего не помнила.

65

Изри ведет машину и думает о Таме. Завтра ей исполняется пятнадцать лет, но на вид ей можно дать все восемнадцать. Она еще немного подросла, округлилась, и когда он на нее смотрит, то поражается ее красоте.

Тама – как алмаз без огранки. С каждым днем она становится все ярче. И скоро станет искрящимся бриллиантом.

Даже ее шрамы красивы. Ее сформировали страдание, борьба. Это страдание читается в глубине ее глаз и даже в улыбке. Она думает, что слабая, но пережитое наделило ее невероятной силой.

Изри знает, как ему повезло. Знает, что эта девушка – его свет, его невинность. Что она – нежность, которой ему недоставало в жизни и которая врачует его раны. Когда Тама на него смотрит, он становится самым желанным мужчиной в мире. Королем, богом.

Конечно, он уже несколько раз ей изменил. Но ни разу не встретил женщину, которая могла бы занять место его королевы, его богини.

Измены – лишь отражение его жизни. Жизни вне исхоженных троп. Вне ярлыков, законов и морали.

Он сам выбирает себе законы.

Свои собственные законы.

Быть самым сильным. Хозяином.

Одиноким волком. Тем, кого боятся и кем восхищаются.

Есть одно исключение – кодекс чести. Который меняется в зависимости от ситуации.

Где-то в пригороде Лиона Изри ведет украденную машину. На переднем сиденье – Маню. Он еще раз проверяет, заряжено ли оружие. На заднем сиденье – двое вооруженных до зубов молчаливых мужчин.

– Проехали! – бурчит Маню. – Из, черт, хватит мечтать! Только о своей девице и думаешь…

Изри разворачивается и въезжает на узкую заасфальтированную дорогу. В двухстах метрах их ждет еще одна машина. Ловушка готова.

У Маню вибрирует телефон, он сбрасывает звонок.

– Едут, – говорит он.

Изри натягивает черную балаклаву, его спутники поступают так же.

Три минуты спустя на дорогу выворачивает бронированный фургон. Адреналин у Изри зашкаливает, это лучше любого наркотика. Он перестает думать о Таме. Перестает быть пугливым ребенком и становится голодным волком.

* * *

Сегодня мне пятнадцать лет. Год назад на моих руках умерла Маргарита.

Прошел уже целый год…

У меня странное ощущение, что прошел целый век.

Когда я просыпаюсь, Изри нет дома. Он уехал два дня назад, и я надеюсь, что днем он уже вернется.

На мой день рождения светит яркое солнце. Я сижу на террасе и наслаждаюсь этим подарком небес. Завтракаю. Потом одеваюсь и иду в магазин. Покупаю кое-какие продукты и две газеты. Хозяин, Доминик, уже меня узнает и приветливо улыбается. Он все время смотрит на меня с каким-то скрытым желанием. Может быть, я ему нравлюсь?

Я прощаюсь и возвращаюсь домой.

У меня спокойная, размеренная жизнь. Я к ней еще не совсем привыкла. В глубине души остается страх. Не знаю, удастся ли мне от него когда-нибудь полностью избавиться или придется мириться с ним всю жизнь, до самой смерти.

Я спрашиваю себя, страшно ли другим людям. В конечном счете, возможно, да. Потому что для страха имеются тысячи причин. Бояться можно чего угодно, у страха множество вариантов.

Дома я раскладываю продукты и начинаю читать газеты. Чего-то я, конечно, не понимаю, потому что мне не хватает знаний. Но я учусь с каждым днем. Узнаю, как устроен этот сложный мир. Вернее, стараюсь понять, почему он так неустроен.

В середине чтения я прерываюсь, сердце замирает в груди.

«Нападение на инкассаторов в окрестностях Лиона».

Я читаю статью и узнаю, что вчера на фургон напали вооруженные люди. Сопровождающего ранили, но его жизнь вне опасности. Похищено в общей сложности более пятисот тысяч евро.

Я вырезаю статью и убираю в маленький блокнот. Каждый раз, когда Изри исчезает, я читаю колонку происшествий. Об ограблениях банков, заправочных станций, ювелирных магазинов, а еще было два нападения на инкассаторские машины. Быть может, Изри ни в чем из этого не замешан. Я молюсь, чтобы он не имел отношения ко всем этим ужасам. Но в результате моего расследования я, вероятно, пойму, где он пропадает.

Я выбрасываю газеты в мусорное ведро и решаю испечь себе на день рождения пирог. Такой, как год назад для меня приготовила Маргарита…

Под вечер появляется Изри. Я бросаюсь ему на шею, и мы долго обнимаемся. Потом он вынимает из кармана небольшую коробочку.

– С днем рождения, крошка…

Я так удивлена, что не могу подобрать слов.

– Ты не забыл?

– Естественно.

Я открываю коробочку, в ней лежит пара сережек.

– Изри, они такие чудесные…

– Это ты чудесная, принцесса моя!

Он прижимает меня к себе, и я закрываю глаза:

– Мне страшно, когда тебя нет…

– Почему?

– Я боюсь, что ты не вернешься.

* * *

Тама сидит на бортике ванны.

У нее в руках – рубашка Изри. Рубашка, которую он надевал накануне и которую оставил на полу в ванной, когда рано утром вернулся домой.

На белом воротнике – следы красной губной помады.

Тама тихонько плачет. Изри еще спит в соседней комнате.

Тама бросает рубашку и закрывает лицо руками. Она раскачивается, как сломанный метроном. Она хотела бы подавить это страдание, этот гнев. Хотела бы простить его. Но пока что над ней властвуют страх и ярость. Изри «трахает» другую женщину, и представлять это Таме слишком больно.

Тогда наконец открывается дверь и в одних трусах появляется заспанный Изри.

– Что случилось?

Она не отвечает, просто смотрит на валяющуюся под ногами рубашку.

– Ты что ревешь?

Он умывается и поднимает голову. В зеркале встречается со взглядом Тамы. Полным грусти и злобы. Этот взгляд ему незнаком.

– Подай полотенце.

Она не двигается, продолжая смотреть на него со злостью.

– Выкладывай, Тама, давай…

– Хорошо ночью развлекся? – спрашивает она дрожащим голосом.

– Я с друзьями был. А что?

Она подбирает рубашку и сует ему под нос.

– Твои «друзья» губной помадой пользуются?

Изри напрягается. Он бросает на Таму раздраженный взгляд и выходит из ванной. Тама идет за ним с уликой в руках. В кухне Изри начинает варить себе кофе.

– Так что, твои друзья помадой пользуются?

Изри вздыхает. У него в черепной коробке бренчит целый оркестр – этой ночью он слишком разошелся. Алкоголь, кокаин, секс.

– Что молчишь?

– Тама, отстань…

– Ты с ней переспал?

Изри пьет кофе и разглядывает Таму. Он не опускает глаза. Тама знает, что вступила на запретную территорию. Она чувствует, что ей лучше замолчать. Но она хочет, чтобы он признался, извинился.

– Ты с ней переспал?

– Ага, – наконец говорит он.

Слезы снова наполняют глаза, Тама яростно их вытирает. Потом бросает рубашку Изри в лицо.

– Ты просто сволочь! – кричит она.

После того как Тама стала жить с Изри, ее словарный запас значительно обогатился. Молодой человек секунду стоит, как оглушенный, и затем кидается к ней и хватает за плечи:

– Ты как со мной разговариваешь, а?

– Ты не имеешь права! – орет Тама.

– Еще как имею! Заруби это себе на носу, ясно?

Она резко его отталкивает и отступает на шаг. Он сильнее ее, гораздо сильнее. Ей надо помнить, на что он способен.

– Сукин сын! – бросает она.

И получает удар в лицо. Тама падает назад, бьется об стену. Она вытирает текущую из носа кровь и продолжает вызывающе на него смотреть. К побоям она привыкла. Но никогда не думала, что Изри может ее ударить.

– Без меня ты никто, не забывай, – говорит он. – Никто и ничто! Так что я трахаюсь, с кем хочу, а ты не гавкай, ясно?

Он выходит из кухни и хлопает дверью.

* * *

Изри простоял под душем не меньше пятнадцати минут. Как будто хотел собраться с мыслями. Но горячая вода не смыла с него проблемы. Он был так же напряжен, у него так же тряслись руки.

Он надел футболку, брюки и пошел искать Таму. Изри нашел ее в конце террасы, она сидела напротив бассейна на ступеньках, ведущих в сад. Изри глубоко вздохнул и подошел к ней. Закурил. В глазах у Тамы стоят слезы, на левой скуле – след от удара. Тама поднимается, она готова уйти. Но Изри удерживает ее за ремень на джинсах и силой усаживает на место.

– Сядь, – говорит он.

Она слушается, может быть, из-за страха.

– Знаешь, Тама, не надо меня доводить… Не доводи меня. Потому что мне не нравится то, что произошло. Я не хочу, чтобы…

Он не заканчивает фразы и закрывает глаза, но слышит, как Тама всхлипывает. Тогда он обнимает ее за плечи и прижимает к себе:

– Пожалуйста, не плачь…

Но Тама плачет все сильнее, ее тело сотрясают рыдания.

– Не хочу… не хочу, чтобы ты меня бросил… ушел к другой! – наконец выговаривает она.

– Мне наплевать на других, – шепчет Изри. – Мне важна только ты, Тама… Только ты, понимаешь?

Изри гладит ее по распухшей щеке. Крепко сжимает в объятиях, и она постепенно успокаивается. Они долго не двигаются. Наконец Тама перестает плакать:

– Я не хотела тебя обзывать. Прости…

* * *

Тама мажет тональным кремом скулу, чтобы как-то скрыть синяк. Ей не впервой видеть свое лицо в побоях, это ее как раз не беспокоит. Но она поняла, что Изри смутило то, что он увидел следы собственной жестокости. Поэтому она наносит макияж не для себя, а для него.

В глубине души Тама знает, что он снова ее ударит. Что будет встречаться с другими женщинами. Но чтобы успокоиться, она повторяет себе его слова: «Мне важна только ты, Тама».

Да, важно только это.

Она просто надеется, что в следующий раз поведет себя более умно, более осторожно. Тама считает, что ей повезло, ведь он мог ударить ее намного сильнее. Потому что своего спасителя, своего покровителя не оскорбляют. Не оскорбляют мужчину, которого любят больше всего в мире, любят всем сердцем.

Прошло несколько дней, и Изри преподнес ей подарок. Великолепное колье с настоящими бриллиантами. Украшение так прекрасно, что Тама не представляет, куда его можно надеть. Конечно, Изри поступил так, чтобы она простила его. Но мог бы и не дарить ничего.

Потому что Тама давно ему все простила.

66

Габриэль грубо развязал веревку и высвободил запястья девушки.

Она по-прежнему сидела на земле, не сводя глаз с вырытой ямы, которая станет для нее последним пристанищем.

– А ты не трусиха, – сказал Габриэль, отбрасывая веревку. – Да, вынужден признать, храбрости тебе не занимать…

Он взял беглянку под мышки, оторвал от земли и подтащил поближе к могиле. Девушка оказалась на коленях на краю пустоты.

– Но тебе не следовало пользоваться моим доверием, – продолжал Габриэль.

Незнакомка подняла голову, и они долго смотрели друг на друга. Потом он вынул из кармана нож. С деревянной ручкой, складной. Встал напротив девушки, заслонив ей свет.

Сдохнуть в этом мрачном месте.

Умереть, не узнав, кто ты, кем была.

Умереть, так и не поняв, по какой причине.

Тебя вот-вот зарежут, как скотину, а ты все еще не вспомнила, ждет ли тебя кто-то…

– Я… Я даже не знаю, как меня зовут, – прошептала она.

В глубине его глаз она увидела боль, бесконечную боль. И сумасшествие.

– Вы страдаете из-за Ланы?

– Кто тебе позволил произносить ее имя?! – заорал Габриэль.

Он кружил вокруг нее безмолвным хищником. Удалялся, приближался. Потом начал что-то шептать, но ей не удалось ничего расслышать. К кому он обращался? Может быть, к призраку. Вероятно, к Лане.

Нужно ли с ним заговорить? Или лучше молчать? Если бы она хотя бы знала, как его зовут…

– Мне холодно, – прошептала она.

– Заткнись!

– Мне холодно, – повторила она. – Холодно, больно… Прошу вас, помогите мне.

Он долго шептал что-то, ни к кому не обращаясь. Вышагивал, низко опустив голову. Иногда смотрел в небо, как будто там находился ответ на его вопрос.

Она услышала кое-что, но ничего не поняла. Ее палача разрывали страдание и сомнения. С каждым шагом он все больше терял рассудок.

Она легла на ледяную землю, готовая принять свою судьбу. Ее пронизал холод, у нее больше не было сил с ним бороться. Бороться с холодом, бороться с судьбой.

Трава заиндевела, как и кора деревьев.

Голос убийцы ее убаюкивал, и она закрыла глаза.

67

Изри наполнил бассейн. Тама сидит на бортике, опустив ноги в воду. Она как будто загипнотизирована мягкими бликами солнца на светлой поверхности.

Сегодня так жарко, что она бы с удовольствием нырнула в эту освежающую чашу. Но у Изри не было времени учить ее плавать.

Несколько дней назад она слышала их разговор с Маню. Они расположились на террасе и думали, что Тама уснула. Изри кого-то опасается. Какого-то человека. Тама не знает, работает ли он на них с Маню, или он их конкурент. Маню сказал Изри, что у того паранойя, что этот человек никогда не посмеет им навредить.

После услышанного Таме не спалось, у нее возникло нехорошее предчувствие.

С этого дня Изри был весь как на иголках. Каждую секунду Таме казалось, что вот сейчас он выйдет из себя. Поэтому она старалась держаться как можно незаметнее, чтобы его не беспокоить.

Она кое-что слышала, кое-что понимала. У Маню бизнес в Монпелье, а еще в Марселе и даже в Париже. Он владеет частным клубом, баром, рестораном, транспортной компанией… А Изри – его правая рука, что-то вроде партнера по бизнесу.

Тама знает, что мужчина, которого она любит, ведет опасную игру. Ей хотелось бы попросить, чтобы он все бросил, нашел нормальную работу, даже если бы им пришлось жить в маленькой квартире.

Но Тама не осмеливается говорить ему подобные вещи.

Потому что чувствует себя слабой. Чувствует, что у нее нет влияния на поступки такого человека, как Изри.

Потому что Тама остается и всегда будет «служкой». Рабыней и больше никем.

* * *

Грег часто заходит к нам с тех пор, как мы переехали в Монпелье.

Насколько мне известно, он работает на Изри. Ведет одно из «дел» Маню и Иза. Шикарную дискотеку. Еще помогает управлять транспортной компанией.

Со мной он очень мил, и, похоже, он восхищается моим Изри. Но я чувствую, что Маню его не очень привечает.

Изри не допускает меня к своим делам. Как будто у нас две разные жизни. Одна со мной, другая – та, что начинается, как только он выходит за порог. И соединить их так же сложно, как масло и воду.

А я бы хотела делить с ним все.

Все. Даже его преступления.

* * *

Я резко просыпаюсь от стука входной двери. Сажусь на диване, провожу рукой по лицу:

– Из?

Встаю, зажигаю свет и вижу в прихожей Изри. Он скидывает куртку, та падает на пол. Он едва стоит на ногах. Я сразу понимаю, что он слишком много выпил, поэтому помогаю ему дойти до спальни.

– Сделать тебе кофе?

– Нет! Спать…

Он валится на кровать, распростав руки. Я снимаю с него обувь, потом брюки и подкладываю под голову подушку.

– Тама?

Я сажусь рядом, глажу его по щеке:

– Я тут…

Я чувствую, что ему страшно. Не знаю, чего он боится. У него потерянный взгляд, в котором я угадываю желание, чтобы его успокоили. Думаю, в таком состоянии его могу увидеть только я. Когда он перестает играть в бандита. Когда становится маленьким испуганным мальчишкой, который мечтает залезть в шкаф, чтобы там спрятаться.

– Тошнит? – спрашиваю я.

– Чуть-чуть…

– Надо отдохнуть, – говорю я, целуя его в лоб.

– Я… забыл телефон…

– Где?

– В машине.

– Я схожу, не волнуйся.

– Я тебя люблю, знаешь?

Я улыбаюсь, на глаза набегают слезы. Этот подарок стоит всех бриллиантовых колье в мире. Беру его за руку и крепко-крепко сжимаю:

– Знаю. Я тоже, Изри… Больше всего на свете.

Он успокаивается и закрывает глаза. Через секунду он уже спит. Алкоголь и наркотики погружают его почти в бессознательное состояние. Я долго на него смотрю, потом решаю сходить за телефоном. У него их два – смартфон и еще один, попроще. Иногда Маню звонит ему на смартфон, и Изри сразу перезванивает ему с простого телефона. Наверное, в этом есть свой смысл. Что-то, связанное с полицией.

Я ищу ключи от «альфа-ромео» в его брюках. Машина припаркована у ворот, припаркована ужасно. Как можно садиться в таком состоянии за руль?! Однажды его остановят и отправят в кутузку или, хуже того, он врежется в дерево. Телефон валяется на коврике в машине, я поднимаю его и кладу в карман.

И тогда замечаю ее.

Большую черную машину, которая припаркована на тротуаре напротив нашего дома. Внутри два силуэта.

Меня охватывает страх, и я быстро закрываю калитку и ухожу в дом. Несмотря на жару, закрываю окна и ставни.

Чищу зубы, причесываюсь и надеваю ночную рубашку. Еще раз напоследок смотрю в окно на сад, который слабо освещают фонари. Все спокойно.

Тогда я гашу свет и иду в спальню к Изри. Ложусь рядом с ним и потихоньку засыпаю, убегаю в сон. Придумываю себе историю, как когда-то в постирочной. Наверное, чтобы забыть о реальности. Историю, где нет места ни страху, ни насилию.

Уже три часа ночи, спать не хочется. Я кладу голову на плечо Изри: мне никогда не надоест слушать, как бьется его сердце, чувствовать его мерное дыхание.

Мне никогда не надоест его любить.

* * *

В четыре утра Таму будит странный шум. Она прислушивается, и ей кажется, что кто-то открыл дверь в сад и зашел в гостиную. Она в ужасе трясет Изри.

– Просыпайся! – шепчет она. – В доме кто-то есть! Из!

Но Изри спит непробудным сном. Тама задерживает дыхание и снова прислушивается. Поднялся ветер, – может быть, это он играет с ней злую шутку? Или ей просто мерещится… Она представляет себе вооруженных грабителей. Снова трясет Изри, тот что-то бурчит и поворачивается на бок.

Тама собирает волю в кулак и осторожно крадется по коридору, который ведет в столовую. Ей ничего не видно, она продвигается на ощупь. Находит выключатель, зажигает свет. В столовой никого нет, и Тама медленно идет в гостиную. Там она застывает на месте. Занавески раздувает ветер.

Дверь в сад открыта.

Она чувствует, что у нее за спиной кто-то есть, и не успевает обернуться. Огромная ладонь накрывает ей рот, другая держит за шею, ее отрывают от пола. Тама не может ни крикнуть, ни даже вздохнуть, но сражается, как тигрица, чтобы вырваться из смертельных объятий. К Таме подходит второй мужчина. Огромный, больше двух метров. Он наставляет на нее пистолет и прикладывает палец к губам:

– Пикнешь, пристрелю. Ясно?

Тама кивает. Ее ставят на пол и прижимают к стене, потом вдавливают дуло пистолета в живот.

– Где он? – шепчет мужчина.

Тама сразу его узнает. Она вспоминает, что видела его на вечеринке, где была вместе с Изри, что зовут его Матео, но все называют его просто Тео и что он работал на Маню и Изри.

– Где он? – повторяет Тео.

– В спальне…

Они знаком приказывают ей пройти в коридор. Тама не знает, надо ли ей кричать, сможет ли она криком разбудить Изри. Но когда подходит к двери, то начинает орать:

– Из! Беги!

Тео лишь крепче сжимает ей плечо, и они врываются в комнату. Гигант включает свет и наставляет пистолет на Изри, но тот продолжает спать.

«Чертов алкоголь», – думает Тама.

Тео по-прежнему не отпускает ее, он улыбается, когда видит, что Изри беззащитен перед ним.

– Надрался, как сапожник! – смеется он.

Он поворачивает Таму лицом к себе и смотрит ей прямо в глаза:

– Буди своего парня…

68

Он нес ее на руках. Иногда она открывала глаза. Иногда встречалась с ним взглядом.

Но ее взгляд не выражал ничего.

Габриэль вышел из лесу, увидел вдалеке холм. Силы покидали его, ему хотелось отдышаться, но драгоценные секунды утекали. Действовать надо было быстро, поэтому он снова зашагал.

Полчаса спустя Габриэль добрался до дому. Положил девушку у камина и разжег огонь. У нее было переохлаждение.

Он раздул угли и покачал головой.

Нет, не нужно ее согревать.

Лучше оставить ее умирать.

Почему у него не получалось это сделать? Почему он постоянно откладывает неизбежное?

Он дрожал, зубы стучали, девушка же медленно погружалась в сон. Габриэль быстро переоделся и занялся незнакомкой. Снял с нее мокрые вещи, перевязал рану и завернул в одеяло. Они находились в метре от языков пламени, и Габриэль почувствовал, как кровь снова побежала по его жилам. Он продолжал сжимать свою гостью в объятиях.

– Ну же, давай просыпайся! – умолял он.

Лучше бы он сказал «засыпай».

Может быть, он просто сходит с ума.

Нет, он уже давно сошел с ума. Давно потерял рассудок.

– Лана, помоги, – шептал он. – Помоги, прошу тебя…

Габриэль долго укачивал незнакомку. Зачем бороться? Он не мог ее убить, Лана ему запрещала. А желание Ланы являлось для него законом.

Незнакомка открыла глаза, и, когда она увидела своего тюремщика, ее лицо исказилось от ужаса. Он отнес девушку в спальню, положил на кровать и укрыл еще одним одеялом. Включил на полную мощность батареи и только потом сел в кресло.

– Спасибо, – прошептала она.

Габриэль дернулся. Его одолевали противоречивые чувства.

Облегчение.

Ярость.

Восхищение.

Он давно не испытывал столько эмоций. Давно жил в состоянии зомби и приходил в себя, только чтобы ликвидировать очередную жертву.

И вот эта незнакомка, эта девчонка нарушила его покой.

Оживила его.

Лана, помоги… Помоги, прошу тебя…

69

Изри стоит на коленях, с руками за головой, около стеклянной двери в сад. Во власти гиганта, который держит пистолет у его виска.

Напротив него Тама – на диване. Их полные ужаса взгляды пересекаются. Тео стоит за ней и гладит ее волосы стволом пистолета.

– Извиняюсь, Изри, разбудил я тебя… Ты так сладко спал!

– Ты покойник! – предупреждает его Изри.

– Я бы на твоем месте рот закрыл.

Тама сжимает кулаки.

– Где инкассаторские бабки? – задает вопрос Тео. – Отдашь, будешь жить…

– Да иди ты! – выдыхает Изри.

– Что? Разве мне отпускные не положены? – веселится Тео.

– Тебе ничего не положено. И если будешь настаивать, Маню…

– Маню? Этим кадром я займусь попозже. А тут ты совсем один, понимаешь. Совсем один!

– Ну, так где бабло? – спрашивает гигант.

Изри молчит, Тео ухмыляется. Он чуть наклоняется к Таме, смотрит ей в лицо:

– Как там тебя зовут?

– Тама…

– Милое имя. Сколько же тебе лет, Тама?

– Пятнадцать.

– Смотри-ка, наш Из совращает малолетку, – издевается Тео. – Может, полицию вызовем?

Тео убирает пистолет за пояс и садится рядом с Тамой. Она пытается отстраниться, но он прижимает ее к себе. Потом гладит бедро, лезет рукой под ночную рубашку. Она застывает.

– Ты очень хорошенькая, Там-там… Скажи мне, что ты вообще забыла с этим куском дерьма?

Она на секунду закрывает глаза.

– Изри – не кусок дерьма!

– А ты не знаешь, случаем, где бабки? – снова спрашивает Тео.

– Нет.

– Жаль…

Тео делает знак гиганту, и тот бьет ногой Изри по спине. Молодой человек падает и ударяется лицом о дубовый паркет. Гигант продолжает его колотить под одобрительным взглядом Тео.

– Прекратите! – умоляет Тама.

Изри защищается, насколько это возможно, но гигант наседает.

– Не трогайте его!

Она хочет подняться, но Тео хватает ее за руку и усаживает обратно на диван.

– Посиди со мной, Там-там… Наслаждайся зрелищем.

Прошло три долгих минуты, гигант наконец останавливается. Изри переводит дыхание, скорчившись от боли.

– Ну что, – обращается к нему Тео, – расколешься или всю ночь будем развлекаться?

– Иди к черту, – шепчет Изри.

Гигант снова начинает его избивать, в этот раз значительно сильнее.

– Крепкий парень у тебя, – шепчет Тео на ухо Таме. – Но я знаю, как его уговорить…

– Хватит! – всхлипывает она.

Гигант хватает Изри за волосы и ставит на колени. У того из носа, изо рта и из рассеченной брови хлещет кровь.

– Скажи им, где деньги! – умоляет Тама. – Прошу тебя…

Изри бросает на нее отчаянный взгляд.

– Ты б свою бабу слушал, – добавляет Тео с милой улыбкой. – А то мы тут что-то долго сидим…

Но Изри молчит.

– Ладно, хочешь молчать, молчи. Переходим к плану Б…

Тео хватает Таму за шею и волочет к Изри.

– Мы тогда с приятелем девчушкой займемся, лады? У меня еще не было пятнадцатилетней малолетки…

– Убери лапы, сукин сын! – орет Изри.

– Скажешь, где бабки, и я тебе обещаю, что она тебя сама похоронит…

Изри делает глубокий вдох:

– Гараж 59. Авеню Робеспьера.

– Ключ?

– В бумажнике… Тама…

Тама вытаскивает бумажник Изри из куртки и выворачивает содержимое на стол. Она пытается унять дрожь в руках и находит связку из двух простых ключей.

– Эти? – спрашивает она.

Изри кивает.

– Деньги за перегородкой, – добавляет он.

– Чу́дно! – ликует Тео. – Мой друг слетает за денюжкой, а мы тут пока спокойно посидим-подождем…

Гиганта нет уже десять минут. Изри по-прежнему стоит на коленях, руки за головой. Тама сидит на ковре на полу. Над ней навис Тео, он развалился на диване. Тео держит пистолет в правой руке, а левой гладит ее по голове.

– Убери руки! – вырывается у Изри.

– Когда бабло получу, девку с собой заберу, – отвечает Тео. – Да, я же не сволочь какая-нибудь. Что она тут с тобой забыла, а?

– Если убьете Изри, и меня убейте, – говорит Тама.

– Ах, так она тебя еще и любит к тому же! – ухмыляется Тео.

Его рука скользит вниз по шее, под ночную рубашку. Тама резко вскакивает, но Тео хватает ее за кисть и силой сажает к себе на колени.

– Спокойно, милая… Будь паинькой.

– Отстаньте от меня! – орет Тама.

Изри закрывает глаза, он понимает: одно движение – и он получит пулю прямо в живот.

– Принеси мне кофе, – приказывает Тео. – И покрепче.

Тама встает и бежит в кухню.

– И без глупостей, да, Там-там? А то я твоего дружка прикончу, ясно?

– Да, месье.

– Она еще и вежливая! – ухмыляется Тео. – Просто золотая малышка!

Он подходит к Изри, но благоразумно держится на небольшом расстоянии.

– Знаешь, когда я тебя прикончу, то позабавлюсь с ней, Из…

Во взгляде молодого человека отражаются боль и бессилие. С жестокой улыбкой Тео снова разваливается на диване.

– Где там мой кофе? – орет он.

– Уже несу, месье, – отвечает Тама. – Вам с сахаром?

– С сахаром, с сахаром, куколка. А потом отсосешь, ок?

Тама приближается к нему сзади. Ее и так мягкие шаги скрывает шум работающей кофемашины.

В правой руке она безумно сжимает кухонный нож.

Она останавливается в нескольких сантиметрах от дивана. Нож чуть не падает у нее из рук. Тама поднимает глаза на Изри.

Как будто хочет напомнить себе, кто он для нее.

Напомнить себе, откуда она.

Напомнить о том, что без Изри она никто.

Она делает еще один шаг, кофемашина замолкает. Тама задерживает дыхание и бросается на Тео. Тот ничего не слышал, ничего не опасался.

Ведь она всего лишь испуганная девчонка.

Тама бьет его ножом в горло и сразу отступает.

Тео вскакивает, спускает курок. Изри бросается на пол, пуля свистит у него над головой и попадает в стеклянную дверь, которая разлетается на мелкие кусочки. Тео выпускает из рук пистолет и падает на колени. Трясущейся рукой хватается за ручку ножа. Изри встает на ноги.

– Я же тебя учил – береги тылы, дебил…

Изри с размаху бьет Тео, тот падает. Но он еще жив. Тогда Изри вытаскивает нож, и из сонной артерии Тео начинает хлестать кровь.

Он поднимает голову и видит, что Тама стоит у дивана с полуоткрытым ртом, с вытаращенными глазами. Он медленно подходит к ней и обнимает. Прижимает к себе крепко-крепко. Она ужасно напряжена, Изри кажется, что он держит в объятиях кусок бетона.

– Все закончилось, Тама, – шепчет он. – Успокойся…

Она начинает дрожать всем телом. Из груди вырывается протяжный всхлип.

– Кончено, – повторяет Изри.

Он берет пистолет Тео, проверяет, остались ли в нем патроны. Потом бежит в спальню, натягивает джинсы и возвращается к Таме, которая так и не сдвинулась с места. Изри запихивает пистолет за пояс и идет в прихожую, где достает из шкафа бейсбольную биту.

– Второй урод скоро вернется, – объясняет он Таме. – Подожду его снаружи…

Он находит в телефоне номер Маню и передает трубку Таме.

– Позвони ему, скажи, чтобы приехал как можно быстрее, о’кей?

Тама по-прежнему не может говорить и просто кивает в ответ. Изри снова сжимает ее в объятиях.

– Ты потрясающая! – говорит он. – Потрясающая…

* * *

Я сижу на диване с чашкой обжигающего чая в руках.

Руки еще трясутся.

Руки, которые я мыла уже раз десять.

Час назад я убила мужчину, ударив его ножом в горло. Потом увидела в окно, как Изри забил битой его сообщника. Это было так ужасно, что меня вырвало на ковер в столовой.

Чуть позже приехал Маню, и они с Изри затолкали трупы на заднее сиденье его внедорожника, прикрыв мешковиной. Затем отмыли от крови комнату и плитку в саду.

В пять тридцать утра Маню увез тела. Я не знаю и не хочу знать, что он с ними будет делать. Изри вернулся в дом и повалился на диван рядом со мной. Мы долго смотрели друг на друга и молчали. Мы понимали, что выжили лишь чудом.

Спаслись, но стали убийцами.

Потом я пошла в ванную за ватой и водой. Села рядом с Изри и аккуратно обмыла ему лицо, которое невозможно было узнать. Бровь и губа рассечены, нос сломан. Я заканчиваю смывать кровь, которая оказалась даже на груди, и наклеиваю пластырь на бровь.

– Надо бы швы наложить, – говорю я.

Он прижимает меня к себе, крепко обнимает.

– И так хорошо, – убеждает меня он.

Маню возвращается, когда Изри выходит из душа. Они располагаются в гостиной и некоторое время молчат.

– Тама, свари нам, пожалуйста, кофе, – просит Изри.

Я иду в кухню и приношу поднос с тремя чашками. Сажусь рядом с Изри, беру его распухшую руку в свою.

– Ты только подумай, – неожиданно говорит он. – Они хотели меня замочить у меня дома, вот же сволочи! В моем собственном доме!..

– В жизни бы не подумал, что этот идиот против тебя пойдет, – говорит Маню. – Как ты его убрал?

Я не даю Изри времени на ответ:

– Он меня трогал и… Из бросился на него… Обезоружил, они дрались… На столике лежал нож, и Изри воткнул его ему в горло…

Изри опускает глаза и чуть крепче сжимает мою ладонь.

Когда Маню уходит, уже десять утра. Несмотря ни на что, мы идем спать. Я плотнее закрываю ставни и ложусь рядом с тем, кого люблю. Но ни ему, ни мне не спится.

– Мне очень жаль, – говорит он негромко.

– Я никому не позволю причинить тебе боль. Потому что убить тебя – все равно что убить меня…

И вдруг меня охватывает безумное желание. Я раздеваюсь и ложусь на него. Я хочу, чтобы он вошел в меня, я никогда еще так этого не хотела. Как будто от этого зависит моя жизнь.

И впервые я чувствую невероятное удовольствие. Как будто мое тело пронизывает молния, мысли путаются. Я падаю на Изри, и мы долго лежим, прижавшись друг к другу.

А потом вместе крепко засыпаем.

70

Прошел месяц.

Месяц назад я убила человека.

Мне это снится каждую ночь. Короткий кошмарный сон, от которого я резко просыпаюсь. И потом долго плачу.

Лезвие ножа в горле, кровь у меня на руках.

Я, Тама, маленькая Тама, я оказалась на это способна.

На этот подвиг.

На этот ужасный поступок.

Когда Изри видит, что я не в себе, то говорит, что это была самооборона. И в чем-то он прав. Тео убил бы нас обоих. Или убил бы только Изри, а меня ждала бы еще более ужасная участь.

Я совершила непоправимое. Но я ни о чем не жалею, меня не мучает совесть. Я спасла Изри, но потеряла себя. Теперь я буду жить с этим странным ощущением силы и слабости одновременно.

Прошел месяц.

Уже месяц, как Изри не пьет. И не принимает наркотики. Он знает, что был не на высоте, что был слишком пьян, поэтому не понял, что за ним следили. Слишком пьян, поэтому я не смогла его разбудить.

После случившегося он многое мне рассказал. Я ни о чем не спрашивала, и в детали он меня не посвящал, но объяснил, чем занимается. Он ворует с Маню и другими сообщниками деньги, которые плохо лежат. Из банкоматов, из инкассаторских машин, из ювелирных магазинов.

Мой мужчина – вор. Вооруженный грабитель.

Моего мужчину могут посадить на всю жизнь.

Деньги они с Маню частично вкладывают в более или менее легальный бизнес.

Это называется «отмывать деньги».

Изри с Маню стоят во главе настоящей криминальной группы.

Я живу с преступником.

Но желания уйти от него у меня нет. Потому что у меня есть только он. И потому что с каждым днем я люблю его все сильнее.

Изри объяснил, что, если когда-нибудь за ним придет полиция, мне следует спрятаться у Маню. А если арестуют и Маню, то я должна связаться с Грегом. Он вбил их номера в мой телефон, но имен не записал. И еще попросил выучить их адреса наизусть.

У меня в телефоне есть три контакта. Первый, второй и третий.

Изри, Маню, Грег.

Изри подтвердил то, о чем я догадывалась сама: Грег тоже в деле. Это друг детства, на него можно положиться.

После убийства Тео Изри стал по-другому ко мне относиться. Он по-прежнему меня любит, но теперь мне кажется, что к любви у него прибавилось уважение, как будто я стала частью его мира. Наверное, это из-за того, что я тоже стала преступницей. И еще из-за того, что я не сказала Маню, что Изри понадобилась моя помощь, чтобы выжить. Думаю, он мне за это благодарен.

Лето скоро закончится, и я немного опасаюсь приближения зимы. Потому что в глубине сердца мне уже холодно, и так будет всегда.

И это смертельный холод.

* * *

В последнее время я много читаю. Когда я осмелилась выйти за периметр нашего райончика, то в четырех километрах от дома обнаружила маленький книжный магазин. Я хожу туда раз в неделю и покупаю пять или шесть книг на деньги, которые дает мне Изри.

Владельца магазина зовут Тристан, ему лет тридцать. Каждую среду он, похоже, радуется, что я захожу в его полную книг лавку. Он дает мне советы, которые пока что меня ни разу не разочаровали. Я читаю все подряд – конечно, романы, но не только, еще разные эссе, воспоминания и комиксы.

Иногда я по часу могу перелистывать книги. Эта лавка напоминает мне пещеру Али-Бабы! В прошлую среду Тристан предложил мне чашечку кофе, и мы долго беседовали. Естественно, про себя я особо не говорила, а еще сказала ему, что я совершеннолетняя. Так меня попросил отвечать людям Изри, если спросят.

Кстати, он сделал мне поддельные документы. Они были на другую женщину. У меня в паспорте фото мое, а имя, Малика Халиль, и дата рождения – не мои. Это называется «кража личности», но Изри заверил меня, что настоящая Малика об этом никогда не узнает, зато при полицейской проверке на улице с документами у меня проблем не возникнет. Так что я теперь всегда ношу с собой паспорт, когда выхожу на улицу.

Сегодня среда, в три часа дня я в книжном магазине. Тристан широко улыбается и начинает варить кофе.

– Располагайтесь, Тама! – сразу приглашает он.

Мне нравится находиться в его компании, потому что он увлекается литературой и может говорить о ней часами! Мы устраиваемся в глубине магазинчика, где он поставил небольшой диван и круглый журнальный столик.

– Вы прочитали роман Эльзы Триоле? – спрашивает он.

– Да. Очень понравилось… Очень.

Я замечаю, что мой продавец книг надел красивую рубашку и надушился. Он пожирает меня взглядом, от этого мне становится не по себе.

– Я вам кое-что на сегодня подобрал, – говорит он.

– Правда? Вы очень любезны…

Он рассказывает, как прошла неделя, о покупателях-оригиналах, их экстравагантных пожеланиях и капризах. Например, один вернул ему назад купленную ранее книгу, убеждая, что такие надо сжигать на базарной площади! Я рассмеялась.

– У вас чудесный смех. Налить еще чашечку?

– С удовольствием…

Мы разговариваем больше часа, а потом я оплачиваю книги, которые он для меня отобрал и положил в пакет.

Недавно в Интернете я нашла новую цитату:

«Свобода начинается там, где заканчивается невежество».

Когда я увидела эту фразу из Виктора Гюго, то поняла, до какой степени я была права, что боролась за право учиться. Конечно, умение читать не освободило меня от рабства, но каждый день помогало чувствовать себя сильнее.

Каждый день это умение помогает мне постепенно изживать его в себе.

* * *

Вчера Изри попросил собрать ему чемодан, потому что мы уезжаем примерно на неделю. Но он не захотел сказать куда. Сказал только, что нужно положить теплые вещи и что-нибудь «простое».

Около десяти утра мы сели в машину и покинули Монпелье.

– Куда мы едем? – спрашиваю я с улыбкой.

– Сюрприз…

– Отдыхать?

– Что-то вроде того! – смеется Изри. – Едем в Пон-де-Монвер.

– Где это?

– В Севеннах. Окажемся там часа через два-три. Но я тебя уверяю, это как будто в другой стране побывать!

Я его обнимаю и кладу руку на колено.

– К бабушке, – неожиданно признается Изри. – Она живет на старой ферме.

– К твоей бабушке? Ты мне о ней никогда не рассказывал…

Изри пожимает плечами:

– Я иногда у нее гощу… После смерти деда она осталась совсем одна. Но в город перебираться не хочет. Предпочитает свой медвежий угол!

– Это мама твоего отца?

– Нет.

Я бледнею, поняв, что мы отправляемся к матери Межды. Я сразу представляю себе такую старую ведьму, женщину, похожую на мою мучительницу. Изри смотрит на меня и улыбается:

– Не беспокойся, с матерью мы там не столкнемся, она там никогда не появляется. К тому же бабушка – женщина добрая.

Это меня не очень успокаивает, и я продолжаю смотреть на дорогу.

– Почему она живет в «медвежьем углу»?

– Когда дед приехал во Францию, то стал работать в лесничестве. Потом начал землей заниматься, снял эту ферму. Ну а владелец позволил бабушке остаться жить на ней за небольшую плату. Ей там хорошо.

– А тебе? Хорошо?

Изри снова пожимает плечами:

– Я провел у них на ферме какое-то время, когда был маленьким, нищета там. Вообще ничего нет! Сараи, заборы и леса-леса!

– Но там твоя бабушка, уверена, она будет рада тебя видеть… Она знает, что я приеду?

– Нет. Это сюрприз. Прекрасный сюрприз!

Изри поменял машину. Купил спортивную «альфа-ромео». Тоже красную. С крохотным багажником, очень мощным мотором. Красивая, но на мой вкус слишком приметная.

– Тебе надо научиться водить, – вдруг говорит Изри.

– Считаешь?

– Да, полезный навык. Я тебя научу, а потом сделаю тебе права.

– Не знаю, получится ли у меня!

– Руки, ноги, голова на месте – получится! – смеется Изри.

– А как зовут твою бабушку?

– Васила.

Я кладу голову ему на плечо и жадно рассматриваю незнакомый пейзаж. Столько всего еще надо узнать… Я ничего или почти ничего не знаю об этом мире. Что я видела – три или четыре марокканские деревни, два аэропорта, два района в Монпелье. Я снова отдаю себе отчет, до какой степени мой мирок крохотный. До какой степени я жажду новых открытий.

– Я буду очень рада познакомиться с Василой, – говорю я. – Потому что у меня никогда не было бабушки. Кроме мадам Маргариты…

71

Она уснула. Долго засыпала – из-за страха. Но теперь Габриэль был уверен, что она больше не попытается убежать.

Прошло всего несколько часов после того, как он заставил ее спуститься в собственную могилу, а это, наверное, самая ужасная вещь в мире.

Приближался вечер, но Габриэлю не хотелось уходить из комнаты. Уходить от нее.

От этой совсем молодой женщины, которая забыла, как ее зовут. Если память не вернется, надо будет придумать ей другое имя. Он закрыл глаза, то ли бодрствуя, то ли засыпая, отдаваясь на волю воспоминаний и снов.

Будут ли они сегодня к нему снисходительны? Ведь он же отказался пока убивать незнакомку, а за это его могли бы и вознаградить.

Он перенесся в лес, похожий на настоящий…

…Он на Гайе, лошадь медленно продвигается вперед. Льет холодный колючий дождь. Вдруг Гайя останавливается и встает на дыбы. Габриэлю удается ее успокоить, и он замечает на дороге огромную яму. Он слезает с лошади и подходит к яме. Это могила, внутри – силуэт под белой простыней. Он падает на колени, кричит. Его крик разносится по всему лесу…

Габриэль резко открыл глаза. Подождал, пока сердце успокоится, и снова погрузился в сон…

…Он заходит в какой-то дом. Ни звука, ни шороха.

Поднимается по бесконечной лестнице. Множество ступеней, темный коридор. Время суток непонятно. Просто темнота. Он толкает первую дверь и видит спящего ребенка, который прижимает к себе мягкую игрушку. Это мальчик лет пяти.

Габриэль аккуратно закрывает дверь и идет дальше по узкому коридору. Открывает следующую дверь – в комнате спит женщина. Он вынимает из кармана куртки автоматический пистолет, прикручивает глушитель и подходит к кровати. Женщина просыпается, но не успевает даже крикнуть. Габриэль зажимает ей рот ладонью и направляет пистолет в горло. Она безмолвно взывает к его жалости, но Габриэля это не останавливает. Его никогда ничто не останавливает…

Он снова проснулся. Перед глазами стоит маленький мальчик, прижимающий игрушку к груди. Он никогда не забудет это видение. Но никогда ни о чем не пожалеет.

Такова цена. Он это знал, знал всегда.

Он снова идет по коридору, попадает еще в одну комнату, это родильное отделение…

…Несмотря на боль, Луиза ему улыбается. Она вот-вот станет матерью, а он еще не понимает, что скоро станет отцом. Что из живота его любимой женщины родится его ребенок…

Они не хотели знать пол будущего ребенка, просто выбрали два имени.

Роман, если будет мальчик.

Лана, если родится девочка…

72

Когда мы приезжаем к Василе, Тама смущается. Она все время боится произвести плохое впечатление, не понимает, конечно, что похожа на ангела. Что ее улыбка способна залечить любые раны, а мягкий и всегда немного грустный взгляд – мощное противоядие от жестокости в целом мире.

Мы пообедали по дороге, заехали в ресторан на берегу озера, и Тама задавала мне вопросы об отце. Раньше она не решалась ничего у меня спрашивать. Но я не смог ей ответить. Даже сегодня я не могу о нем вспоминать. Как только я о нем заговариваю, у меня сжимается горло, крутит живот, трясутся руки. Только Тама знает, до какой степени мысли о нем меня преследуют. Только она делит со мной мои кошмары, хотя я о них и не рассказываю.

Я ей просто ответил, что теперь мой отец – Маню.

Васила удивилась, когда увидела, что я приехал не один. Я впервые приезжаю в компании девушки. Она спрашивает ее имя, обнимает.

Бабушка у меня такая. Она сразу поняла, что я люблю Таму. Значит, и она ее будет любить.

Старая ферма еще больше обветшала, но Васила никогда отсюда не уедет. Здесь она у себя дома. Здесь все, как она хочет. Здесь она жила с дедушкой, когда тот медленно угасал. Она каждый день сидела с ним, мыла его, кормила, ободряла. Каждый день рассказывала, что происходит вокруг: о людях, о мире, который с каждой минутой уходил от него все дальше.

Каждый день доказывала ему свою любовь, свою преданность.

Именно поэтому я ею восхищался. Восхищаюсь и сейчас.

Сначала она обняла Таму, потом меня. С удивительной силой обняла. В этих руках я находил успокоение, но Тама об этом не знает.

Когда мне было девять лет и мы только приехали в Париж, я убежал из дому. Я взял лишь маленькую сумку с кое-какой одеждой. У меня не было ни денег, ни документов. Ничего не было, кроме глубоких ран и желания умереть.

Я ехал автостопом, рассказывал небылицы, врал. Пять дней спустя я очутился здесь, у бабушки с дедушкой.

Дедушка уже был слаб, но еще вставал. Его звали Хашим, он был высоким и сильным. Немногословным, но глаза говорили за него. В них читалось то, что он пережил. Все, что ему пришлось преодолеть. Унижения, предательство, несправедливость. Его руки и спина скрючились от тяжелой работы, а лицо походило на изрытую дорогами карту сокровищ, которая вела к настоящему кладу – его взгляду.

Бабушка с дедушкой приняли меня, ни разу не упрекнув. Вопросов тоже не задавали. Потому что они уже знали ответы. Они обработали мои раны и сказали, что я могу оставаться сколько захочу.

Каждую ночь я орал от страха.

Каждую ночь боялся, что за мной приедет отец.

Тогда Васила приходила ко мне в комнату и брала за руку. Говорила, что, когда я вырасту, все образуется.

Но она забыла сказать, что есть крест, который мы несем всю жизнь. Не важно, стали мы уже взрослыми или нет.

Я провел у них месяц, а потом за мной приехали родители. В школе начали интересоваться, где я, и им могли отказать в материальной помощи… Отцу пришлось отыскать своего сына. Свою игрушку. Свою боксерскую грушу.

Чтобы сохранить лицо, он поклялся, что мой побег заставил его задуматься и что он изменился. Но как только мы уехали с фермы, он остановил машину, заглушил мотор и долго меня бил. Так сильно, что сломал мне несколько ребер.

Мать ничего не сделала, чтобы прекратить это. Она давно решила, на чьей стороне.

А если бы и вмешалась, он ударил бы и ее. Поэтому-то она бездействовала.

Моего отца звали Даркави. Я любил его. Несмотря на побои, на ругательства. Несмотря ни на что. Просто потому, что он был моим отцом. Между двумя приступами ярости он умел быть хорошим и справедливым. И даже нежным.

Моего отца звали Даркави. Я любил его.

И я же его убил.

Но об этом знает только Межда.

С тех пор я живу с призраком отца и с ранами, которые он мне нанес; они глубоки, как сама бездна.

* * *

Изри курит во дворе, а я в кухне с Василой. Это, в общем-то, не совсем кухня. Здесь, на ферме, есть одна большая комната с огромным камином. Прямоугольный стол, накрытый желто-зеленой клеенкой, четыре деревянных стула, дровяная печка для готовки, маленький холодильник и шкаф для хранения провизии. Узкая крутая лестница ведет на второй этаж, там две комнаты. Изри предупредил Василу, что мы будем спать в одной кровати, и она ничего не сказала.

Напротив дома – большой курятник, где весь день бродит десяток кур.

Васила хочет приготовить на ужин мясное рагу, и я предлагаю свою помощь. Она с удивлением на меня смотрит, наверное, беспокоится, что я все испорчу.

– Не волнуйтесь, мадам, – говорю я с улыбкой. – Я уже давно научилась готовить. Так что идите спокойно к Изри. Уверена, вы по нему соскучились…

– Спасибо, дочка.

– Не за что, мадам. Это вам спасибо за прием.

– Можешь звать меня Василой.

– Хорошо, Васила.

Она уходит, и я принимаюсь за работу. Окно открыто, и я вижу, как она подходит к Изри.

– Как дела, сынок?

– Очень хорошо, джедда[8]. А у тебя?

Он поднимается, чтобы уступить ей стул. Старый разболтанный стул, уличный наверное. У меня теплеет на душе, когда я вижу их вместе, рядом друг с другом.

– У меня тоже хорошо, – говорит она. – Тама захотела приготовить ужин.

– Пусть готовит. Увидишь, как у нее отлично получается!

Он обнимает бабушку за плечи.

– Симпатичная девчушка! – негромко говорит та.

Она, конечно, не знает, что я все прекрасно слышу.

– Симпатичная и очень милая. Я так рада за тебя. Ты же к ней хорошо относишься?

– Да, джедда. Не беспокойся!

– Проведаем Хашима?

– Завтра сходим, – обещает Изри.

Когда на дворе темнеет, Изри подкладывает в камин поленья и разводит огонь. Мы долго греемся, и я очарована игрой пламени.

Потом мы садимся за стол, и я молюсь, чтобы ужин пришелся Василе по душе. Сначала она нюхает содержимое тарелки. И после первой ложки выдает вердикт:

– Ты прекрасно готовишь, Тама!

– Спасибо, Васила.

Потом она поворачивает голову к Изри и улыбается:

– Хороший выбор, сынок!.. А как вы познакомились?

Мы с Изри незаметно переглядываемся. Я предпочитаю, чтобы на этот непростой вопрос ответил он. Изри, наверное, расскажет какую-нибудь историю, красивую и выдуманную.

– Межда привезла ее…

Улыбка Василы исчезает, глаза тускнеют.

– Отдала Сефане с мужем, а потом забрала, когда Таме исполнилось тринадцать. Но Межда плохо с ней обращалась, поэтому теперь Тама живет у меня.

– Моя дочь – демон, – шепчет Васила. – Демон, вышедший замуж за настоящего дьявола…

Я вздрагиваю, Васила берет меня за руку.

– Я надеюсь, ты ее простишь, – говорит она. – У нее дрянное нутро, я так и не смогла понять, что тому виной… Я растила ее в любви, ведь она была моей единственной дочерью… Единственным ребенком. До нее у меня был сын, но он умер, едва ему исполнилось десять лет.

– Простите, я не знала. Отчего он умер?

– Тама! – восклицает Изри и строго на нее смотрит.

– Простите, – шепчу я.

– Ничего, Тама, – успокаивает Васила. – Его убил какой-то сумасшедший псих. Этого человека так и не нашли…

Наступает долгое молчание. Я жалею, что задала свой вопрос, но мне важно все, что касается Изри…

– Полиция поискала-поискала, да все безрезультатно, – продолжала Васила. – Когда его не стало, Межде было семь. И тогда она начала себя плохо вести. А когда встретила Даркави, и того хуже… Но мы с Хашимом тоже в этом виноваты…

Я вижу, что Изри все больше нервничает. У него начинают трястись руки, а это плохой знак.

– Даркави был сыном одного из двоюродных братьев Хашима, что остались на родине, – говорит Васила. – И наши семьи представили их друг другу и устроили этот брак. Нет-нет, Межда была согласна! Мы их не принуждали, но…

Изри резко встает из-за стола, хватает пачку сигарет и уходит из комнаты.

– Не волнуйся, – шепчет Васила. – Он не переносит, когда об отце разговор заводят. Тот так плохо с ним обращался…

– А где он сейчас?

– Исчез, когда Изри было пятнадцать. Ни слуху ни духу, и надеюсь, мы его больше никогда не увидим!

Изри возвращается и, ни слова не говоря, садится за стол.

– Холодно на улице? – спрашивает Васила.

– Прохладно…

Позже мы просто болтаем, и обстановка разряжается. У Василы взгляд молодой, с хитрецой, она невероятно энергична для своих лет. Мне нравятся ее спокойный голос, мягкие движения. Она рассказывает о муже, и я замечаю, как блестят у Изри глаза. Я никогда не видела, чтобы он плакал, только когда ему снятся кошмары, и я уверена, что сегодня вечером он тоже не расплачется. Не при нас.

Я узнаю, каким был Хашим, что он был сильным, храбрым, работящим.

Честным человеком.

Потом Васила берет меня за правую руку и разглядывает ужасные шрамы. Она спрашивает, страдаю ли я от того, что со мной произошло.

– С тех пор как Изри меня спас, я счастлива. Я с ним очень счастлива… Я никогда не смогу отблагодарить его за то, что он для меня сделал.

В этот раз глаза блестят у меня.

– Надеюсь, ты позабудешь боль, которую причинила тебе моя дочь, – добавляет Васила.

– Это в прошлом, – говорю я. – «Величайшая слава не в том, чтобы никогда не ошибаться, а в том, чтобы уметь подняться каждый раз, когда падаешь».

За моей тирадой следует удивленное молчание.

– Это не мои слова! – быстро уточняю я. – Это один философ написал. Философ, которого звали Конфуций.

– Да ты ученая, дочка! – улыбается Васила.

– Меня этим словам научил Тристан!

Изри бросает на меня косой взгляд.

Страшный взгляд.

– Кто такой Тристан?

Они обнимают Василу и поднимаются в маленькую комнатку на втором этаже. Тама закрывает дверь и ложится под одеяло. Несмотря на свежий вечер, Изри открывает окно и закуривает.

– Васила чудесная, – говорит Тама. – Я очень рада, что мы познакомились.

Изри смотрит на нее ничего не выражающим взглядом.

– Ты ей очень нравишься.

– И прекрасно!.. Согреешь меня?

Он тушит окурок, раздевается и ложится в постель. Они обнимаются, Таме хочется прикоснуться к нему, вдохнуть его запах, почувствовать, как бьется его сердце.

– Ты думаешь, она в шоке оттого, что мы спим вместе, хоть и не женаты?

– Не думаю, – шепчет Изри.

Он проводит рукой под ее ночной рубашкой, и она тихонько смеется:

– Не здесь! Бабушка услышит!

– Не волнуйся…

Тама все равно не может долго сопротивляться. С той ночи, ночи убийства, что-то между ними произошло. Они стали близки, как никогда раньше.

Стали сообщниками. Навсегда.

В кульминационный момент Изри зажимает Таме рот, чтобы у бабушки не зародились подозрения. Потом падает на матрас, тяжело дышит. Тама прижимается к нему и слушает свое тело, которое говорит ей, как она любит Изри. Как он важен для нее.

– Итак. Кто такой Тристан? – вдруг тихо спрашивает Изри.

– Я же тебе уже говорила, у него книжный магазин, я там книжки покупаю.

– Гм… Опиши его.

Тама вздыхает:

– Он умный и начитанный.

– Не играй со мной, Тама…

– Что ты имеешь в виду?

– Сама прекрасно знаешь.

Она секунду раздумывает, прежде чем ступить на зыбкую почву, и клянет себя за то, что произнесла это имя.

– Старый, – говорит она.

– Насколько старый?

– Ну, старый! Старше тебя.

– Точнее.

Это уже не вопрос, а приказ.

– Не знаю! Ну, лет пятьдесят. Он мне советует разные книжки, вот и все… Ты ревнуешь или что?

Он поворачивает к ней голову, и в глубине его глаз Тама видит угрожающие молнии.

– А должен, Тама?

– Нет, Из… Я люблю только тебя, и ты это прекрасно знаешь.

Он чуть улыбается, его улыбка так же загадочна, как и его взгляд. Потом крепко обнимает, как будто хочет показать, что она принадлежит ему.

Только ему, и никому больше.

* * *

Я молча стою у могилы Хашима, он похоронен в мусульманской части маленького местного кладбища. Я не знала этого человека, но мне тяжело. Потому что тяжело Изри.

Я думаю о маме, о том, что и она тоже лежит в могиле. Там, далеко от меня. Я не могу пойти к ней на могилу, не могу принести цветы. И конечно, секундой позже я думаю об отце. Помнит ли он еще о том, что я существую? Волнуется ли за меня? Хорошо ли себя чувствует?

Я бы так хотела сказать ему, где я, чем занимаюсь. Хотела бы рассказать последние новости и услышать его голос…

Но Изри мне это строго-настрого запретил.

Может быть, когда-нибудь я смогу убедить его изменить мнение.

Мы выходим с кладбища ближе к полудню и отвозим Василу домой, а потом уезжаем. Изри хочет показать мне эти места.

Узкие дороги петляют, я открываю для себя осенние Севенны, и душа у меня ликует. Меня поражает каждый дом, каждый бедняцкий хуторок, каждая речушка.

Мы обедаем в прекрасном ресторане, в роскошном месте. Обед стоит сумасшедших денег. Когда Изри вынимает из бумажника крупную банкноту, я невольно думаю о том, откуда эти деньги. Инкассаторская машина? Банк? Краденые драгоценности?

Я горю желанием узнать, почему он выбрал такую дорожку, такую жизнь. Убивал ли он уже людей, вставших на его пути во время какого-нибудь ограбления? Спросить не решаюсь. Я же маленькая Тама, служка, кто я, чтобы задавать ему подобные вопросы?

Я говорю себе, что это, наверное, и есть любовь. Когда не задают вопросов.

Изри делает знак официанту, чтобы тот принес счет. И вдруг тихо признаётся:

– Знаешь, Тама, дедушка всю жизнь работал как про́клятый. И в результате умер в нищете. Я не хотел жить, как он. Закончить, как он… Ты понимаешь?

Я на секунду теряю дар речи. Изри читает мои мысли? Увидел вопрос у меня в глазах? Я для него как открытая книга?

– Да, понимаю, – говорю я. – Но принять это сложнее.

– Если что, людей я не убиваю. Просто забираю деньги, вот и все.

Он чуть улыбается и продолжает:

– Я предпочитаю ответить, пока ты сама не спросила…

Когда мы выходим из ресторана, я немного растеряна.

И говорю себе, что, может быть, это и есть любовь.

Мы путешествуем весь день. Пересекаем реки Тарн и Жонт, поднимаемся на гору Эгуаль. От грандиозных пейзажей кружится голова, иногда становится страшно, я уже не знаю, куда смотреть. Я прошу, чтобы Изри сфотографировал меня, нас.

Чтобы я навсегда это запомнила. Что я была здесь, что я жила здесь. Что я была свободна.

Позже, около шести вечера, Изри останавливает машину на вершине одного из холмов, и мы смотрим, как над Севеннами заходит солнце. Чем больше темнеет небо, тем больше я кажусь себе песчинкой.

Я провела самый прекрасный день в жизни. И, несмотря на обещания Изри, я думаю, что лучше дня уже не будет.

– Расскажи мне о своей сестре, – вдруг говорю я.

Он удивленно оборачивается.

– Твоя мать однажды сказала, что у нее была дочка…

Он несколько секунд медлит с ответом. По всей видимости, я затронула больную тему.

– Она умерла, – наконец говорит он. – Еще до рождения. Мне было шесть, когда это случилось… Матери все равно пришлось рожать. И потом ее похоронили в крошечном белом гробу.

Я, конечно, ненавижу Между, но холодею от этой ужасной истории.

– Какой кошмар, – шепчу я. – А известно, от чего она умерла?

– Нет. Может быть, из-за побоев отца.

– Мне так жаль, любимый… Как ее звали?

Он снова с удивлением на меня смотрит:

– Никто еще меня об этом не спрашивал.

– Хоть она и умерла до рождения, но имя же у нее было…

– Аниса. Ее звали Аниса.

* * *

Уезжать тяжело. Особенно оставлять Василу. Я была у нее всего пять дней, но мне кажется, что мы знакомы всю жизнь.

Она поплакала, я тоже.

Я бы так хотела, чтобы мы с Изри остались тут жить. Подальше от Сефаны, от Межды, от дома, в котором я убила того человека.

Остались тут, подальше от Маню, от ограблений.

От моего прошлого.

Мы вернулись позавчера, и я немного скучаю.

Изри больше не говорил со мной о Тристане, и я стараюсь не произносить этого имени. У Изри нет повода для ревности. Но раз он ревнует, значит любит.

Грег зашел вчера вечером. Они вспоминали школьные годы, детство. Мне стало грустно. Потому что у меня почти нет школьных воспоминаний. И свою единственную подругу я, скорее всего, больше никогда не увижу.

Весь вечер мне почему-то казалось, что Грег завидует Изри. Может быть, потому, что у того красивый дом, красивая машина. Или потому, что у него есть я.

Но особенно потому, что у Изри есть власть.

* * *

Наступила ночь, я читаю в спальне. Потом закрываю книгу и достаю из шкафа жилетку. Вытаскиваю из обувной коробки свою старую куклу Батуль. Она и здесь со мной, я так и не смогла ее выбросить. Я слышу, как открывается входная дверь, и быстро убираю Батуль на место. Иду к Изри, он прижимает меня к себе. Он не может знать, как мне его не хватает, даже когда он уходит всего на полдня. Я вижу, что у него хмурое лицо, но не хочу задавать вопросов.

– Налей мне выпить, – говорит он, падая на диван.

Виски со льдом, как обычно. Я ставлю стакан на журнальный столик и сажусь рядом с Изри. У него такой вид, как будто он съел что-то нехорошее и никак не может это переварить.

– У меня плохая новость, Тама…

– Что случилось?

Прежде чем ответить, он залпом выпивает половину виски.

– Крепись, – говорит он.

Сердце у меня болезненно сжимается.

– У тебя проблемы?

– Нет, Тама. Твой отец… Он умер.

Требуется несколько секунд, чтобы я смогла осознать сказанное. Изри обнимает меня, а меня начинает трясти.

– Но… Как ты узнал?

– Один мой приятель на месяц ездил в Марокко, и я попросил его сходить к твоему отцу и сказать, что у тебя все хорошо… Сегодня он позвонил. Мне очень жаль, Тама…

– Когда отец умер?

– Приятелю сказали, полгода назад.

Я вытираю слезы и сижу в прострации на диване.

– Я ведь на самом деле не очень хорошо его знала, – говорю я. – И уже никогда не узнаю…

Я проплакала всю ночь. Несмотря на холод, я вышла на террасу и сквозь слезы смотрела на звездное небо.

Я думаю, что мой отец был справедливым человеком, думаю, он всегда хотел для меня лучшей доли. И я его по-настоящему любила.

Где-то внутри я клокочу от ярости.

Отец умер, думая, что дочь предала его, и все из-за Сефаны и Межды. Он умер, ненавидя меня. От этой мысли мне становится очень плохо. Я хочу отомстить. Меня раздирают варварские, жестокие желания.

Я хочу, чтобы эти сволочи заплатили за то, что совершили. За то, что сделали с нами.

Но я прекрасно знаю, что они никогда не заплатят за самое ужасное преступление – за то, что сделали моего отца несчастным.

Да и вообще ни за что не заплатят.

А я теперь стала сиротой.

73

Моего отца звали Азхар. Он начал работать еще подростком, был сельскохозяйственным рабочим и всю жизнь оставался бедным.

Честным и бедным, сказал бы Изри.

Думаю, что я напоминала ему его умершую любимую супругу. Я походила лицом на маму. Думаю, он по-настоящему меня любил и хотел для меня лучшей доли.

Я простила ему его ошибки, но он об этом не знал. Я старалась его не опозорить, но он не знал и этого. Мне пришлось убить одного человека, и об этом он никогда не узнает.

Слишком поздно.

Моего отца звали Азхар, и я бы так хотела, чтобы он видел, как я росла.

Вот что я написала в своей тетради.

Как будто где-то в душе захлопнулась дверь. Дверь, ведущая в надежду, в будущее, в возможности… В правду.

Я каждый день думала об отце, и я буду продолжать думать о нем. Но теперь во мне клокочет ярость, меня охватывает чувство несправедливости. Азхар покинул нас и не узнал от меня правды.

И этого уже не изменить. Время не повернешь назад.

Рана никогда не заживет.

Мне с ней жить, и выбора у меня нет.

Изри пришел домой пообедать, принес пиццу. С тех пор как он сообщил мне ужасную новость, он старается проводить со мной больше времени.

Он находит меня в гостиной в окружении книг. Смотрит на название той, что я читаю, и хмурится.

– Что это? – спрашивает он.

– Книга про траур, – отвечаю я. – Автор пишет о том, что он чувствовал после смерти отца, тот умер, пока они были в ссоре… Он объясняет, как смог прийти в себя.

Кажется, Изри не удовлетворен этим объяснением.

– Мне ее Тристан посоветовал. Сказал, что это может помочь…

Когда я вижу выражение лица Изри, то понимаю, что совершила ужасную оплошность.

Тристан. Имя, которое произносить нельзя ни в коем случае.

– Ты рассказываешь о своей жизни этому книжнику? – бросает Изри.

Он говорит спокойным голосом, но в его серых глазах уже бушует настоящая буря.

– Я ему просто сказала, что потеряла отца и…

– А что еще ты сказала своему дорогому Тристану? – спрашивает Изри и закуривает. – Что живешь с грабителем, например?

– Нет, что ты!

– Он знает, где мы живем?

– Да нет же! Что ты такое говоришь!

Я прижимаюсь к нему и целую.

– Мне так приятно, что ты дома, – воркую я. – И я тебя никогда не предам…

– Даже не думай, – шепчет Изри.

* * *

Я взял машину одного из моих людей. Черный «БМВ» с тонированными стеклами. Припарковался недалеко от книжного магазина, который держит «друг» Тамы.

Сегодня среда, три часа дня, магазин только что открылся, и скоро, вероятно, придет Тама.

Я опускаю стекло, закуриваю. Тристан выносит несколько заполненных старыми книгами ящиков и ставит их у входа. Прежде всего я понимаю, что ему не пятьдесят, как говорила Тама. Скорее тридцать. Среднего роста, намного ниже меня, не очень крепкий. Темные волосы, приятное лицо.

Привлекательный.

У меня кипит кровь, меня охватывает страшная ярость, я сжимаю кулаки. Тама мне соврала.

Тама осмелилась мне соврать.

А вот и она. На ней бежевое пальто, которое я ей подарил, и довольно короткая юбка. Черные колготки. Она выглядит ужасно сексуально.

Я поднимаю стекло и вижу, как она толкает дверь в книжный. Нужно бы подойти поближе, чтобы видеть, что происходит внутри.

Но если я это сделаю, у книжного магазина больше не будет хозяина.

Мы садимся на диванчик в глубине магазина, и Тристан спрашивает, понравились ли мне книги, которые он отложил для меня в прошлую среду. Потом он показывает мне новую подборку. Я листаю каждую книгу, рассматриваю каждую обложку. Потом, как обычно, смотрю свежие поступления. Я чувствую, что Тристан за мной наблюдает, что не спускает с меня глаз.

– У меня сломалась кофемашина, так что приглашаю вас выпить чашечку в кафешке, тут рядом!

В ответ я смущенно улыбаюсь. Я не решаюсь пойти в бар с другим мужчиной, не моим.

– Но вы же не можете оставить магазин без присмотра!

– Закрою минут на пятнадцать, ничего страшного, – убеждает меня он, надевая куртку. – К тому же погода отличная, так что можно посидеть на террасе!

Он выходит из магазина, я следую за ним. Запирает дверь, и мы проходим пятьдесят метров до бара, который находится на углу. Садимся на террасе, и Тристан заказывает два кофе, а потом начинает рассказывать мне о том, что у него произошло за неделю.

Мы выпиваем еще по чашке кофе. Мы сидим уже двадцать минут, и я постоянно оглядываюсь. Я так боюсь, что нас увидит Изри…

– Можно задать вам личный вопрос? – спрашивает он.

– Да…

– У вас шрамы на руках… Откуда они?

Я автоматически прячу правую руку под стол.

– Несчастный случай, – отвечаю я. – В детстве оперлась о горячую конфорку…

– Но… там не только ожог, – замечает Тристан. – У вас как будто пальцы были сломаны, нет?

И снова приходится врать.

– Да… Несколько лет спустя мне пальцы в машине прищемили.

Я не знаю, верит ли мне Тристан. К счастью, он меняет тему:

– Вы замужем?

– Официально нет.

Несмотря на вежливую улыбку, я вижу, что мой ответ его огорчил.

– А вы?

– Я в разводе. Жена ушла от меня два года назад.

– У вас есть дети?

– Нет. А у вас?

– Тоже нет! – отвечаю я.

– Вы еще так молоды, еще столько времени впереди…

Я незаметно подъехал поближе к бару. Они выпили по две чашки кофе, мне хочется зарыдать. И как я руль еще не сломал.

Я жду, когда он возьмет ее за руку. Когда они поцелуются. Когда этот чертов книжник подпишет себе смертный приговор.

Он подзывает официанта и заказывает еще кофе. Потом продолжает беседовать с Тамой и улыбаться.

Как будто она ему принадлежит.

Как будто он имеет на нее право.

Она кокетливо улыбается в ответ, смотрит на него взглядом львицы.

Отчего я сам превращаюсь в дикое животное.

– Мне пора, – говорю я.

Тристан платит за кофе, и мы возвращаемся в магазин. Кроме книг, которые я покупаю, Тристан протягивает мне еще одну.

– «Прекрасная история любви», – говорит он с грустной улыбкой.

Я его благодарю, пожимаю руку и обещаю заглянуть на следующей неделе.

На обратном пути я забегаю в магазин одежды и выбираю для Изри красивую рубашку. Как будто откупаюсь. На самом деле я не совершила никакого проступка. Не предала. Так почему так тяжело на сердце?

Я возвращаюсь домой и решаю приготовить для Изри что-нибудь вкусное.

* * *

Шесть сорок пять, Тристан скоро будет закрывать магазин. Я курю сигарету за сигаретой.

Наконец он опускает железные ставни. Я выхожу из машины и иду за ним, сохраняя дистанцию. Узнаю́, что он живет за четыре улицы от магазина, в отдельном маленьком доме, в конце спокойной улицы.

Очень спокойной.

Я жду, пока улица совсем опустеет, надеваю балаклаву и стучу в дверь. Как только он отпирает, я резко распахиваю дверь плечом, он отлетает. Вхожу, закрываю за собой дверь. Он поднимается с пола и смотрит на меня вытаращенными глазами.

– Что вам надо? Вам… вам нужны деньги? – блеет он.

Я улыбаюсь, не сводя с него глаз. Вытаскиваю из кармана несколько купюр и бросаю ему в лицо. Потом бью в челюсть. Он снова падает, отползает.

– С женщиной моей развлекаешься?

– Что? Но…

Он пытается подняться на ноги, но я возвращаю его на место ударом ноги в голову. Пока он стонет и держится обеими руками за лицо, я вынимаю из кармана куртки кастет.

– Еще раз к ней подойдешь, пожалеешь…

– Черт! Да я не понимаю, о ком вы говорите! – стонет он изменившимся голосом.

– Конечно понимаешь, ублюдок!

Я хватаю его за рубашку и поднимаю его голову за подбородок. Продолжаю держать и наношу удары кулаком в живот. Потом отпускаю, он валится на пол. Ему не хватает воздуха, он даже не пробовал сопротивляться. Как она могла влюбиться в такого лузера?

– Ну что, засранец, нравится тебе моя женщина?

Я и задаю вопросы, и сам же на них отвечаю, потому что он уже не может артикулировать.

– Нравится? – ору я.

Он бросает на меня умоляющий взгляд, но это меня только еще больше распаляет.

– Убью, сволочь…

Я выхожу из дома с ключами от книжного магазина. Тристан валяется в гостиной, в сознание он придет явно не скоро. У меня руки болят, так я его бил. Когда я уходил, у него на месте лица было сплошное кровавое месиво.

Я достаю из машины канистру с бензином и вхожу в книжный через черный вход. Поливаю бензином книги, этажерки, прилавок. Потом зажигаю сигарету и затягиваюсь.

Придется тебе искать новый книжный, крошка.

Уже девять вечера, а Изри еще не вернулся. Я красиво накрыла на стол, в доме вкусно пахнет таджином[9]. Я жду Изри и читаю книгу, которую мне подарил Тристан.

Наконец я слышу, как открывается входная дверь. Я откладываю книгу и бегу к Изри. Он странно на меня смотрит, я его целую и беру за руку.

– Добрый вечер, любимый… Я приготовила тебе таджин с оливками! И купила маленький подарок.

Я веду его в столовую: рядом с тарелкой на столе лежит пакет.

– А какой сегодня праздник? – интересуется он.

– Просто так!

Он по-прежнему пристально и странно смотрит на меня. Разрывает пакет, разворачивает рубашку. Я замечаю ссадины у него на руках, как будто он бился костяшками о бетонную стену.

– Нравится?

– Очень…

Он оставляет рубашку на спинке стула, обнимает меня и прижимает к стене. Залезает руками под юбку, задирает ее. Я понимаю, что ужин подождет.

Изри груб и страстен. Билет в один конец – до звезд, в космос. В бесконечность, в тьму, в смерть.

В любовь. В сумасшедшую любовь.

* * *

Сегодня пятница, идет дождь. Но, несмотря на это, я решаю прогуляться в магазинчик за продуктами. Надеваю пальто, набрасываю на голову капюшон и выхожу на улицу. В магазине покупаю кое-что и прихватываю три газеты, в том числе местную. Дождь закончился, и я неторопливо возвращаюсь домой. Я иду и думаю о вечере среды. Изри был не похож сам на себя. Был еще лучше, чем обычно. После ужина тоже. И почти всю ночь. Как будто его чем-то накачали, я даже подумала, не нюхал ли он кокаин.

Это были прекрасные вечер и ночь. Я никогда еще не видела, чтобы Изри охватывало такое желание, чтобы он так распалялся. Чтобы так желал меня. Каждую клеточку тела.

Когда я прихожу домой, то ставлю пакеты на стол в кухне и решаю позвонить Василе. Полдень, она, скорее всего, дома. Васила отвечает после третьего звонка. Мы долго разговариваем, и я обещаю ей, что мы скоро снова приедем. Конечно, это не мне решать, но я поговорю с Изри.

Потом я раскладываю продукты и начинаю читать газеты. Начинаю с «La Dépêche du Midi», и на третьей страницы сердце чуть не выскакивает у меня из груди.

Тристана избили до полусмерти у него дома – один или несколько неизвестных. Его отвезли в больницу в тяжелом состоянии. Из газеты я узнаю, что у него сломаны нос и челюсть, пробита голова и открылось внутреннее кровотечение. Тем же вечером подожгли его книжный магазин.

Я начинаю плакать и вспоминаю о ссадинах на костяшках Изри. Мне тяжело дышать, не хватает воздуха. Я кидаюсь в сад, сажусь на верхнюю ступеньку лестницы и продолжаю рыдать.

Из… ты же не мог этого сделать, правда?

Во второй половине дня снова зарядил дождь. Я по-прежнему сижу на ступеньках террасы, когда слышу голос Изри:

– Что ты торчишь под дождем?

Может быть, прошел час. Не знаю.

Я не отвечаю; он хватает меня за руки и рывком заставляет подняться. Потом отводит домой и закрывает дверь на террасу. Я промокла до нитки и дрожу всем телом.

– Что случилось? Душ решила принять? Так у нас есть ванная!.. Ты что, плачешь? Тама, что такое?

Вдруг он видит лежащую на столе газету. Он переводит взгляд на меня:

– Ты из-за него ревешь?

Я поднимаю голову и смотрю прямо ему в глаза:

– Это ты?

Изри закуривает, не сводя с меня взгляда.

– А ты как думаешь?

Я чуть качаю головой:

– Этого не может быть, Изри… Неужели ты на это способен…

Он хватает меня за плечи:

– Думаешь, я не знаю, что ты с ним заигрывала? Ты меня за идиота держишь, Тама?

Я отстраняюсь, делаю несколько шагов назад.

– Мы ничего плохого не делали! – кричу я. – Ничего!

– Как же, – ухмыляется Изри. – Хватит врать… Я вас видел тогда, в среду.

У меня перестает биться сердце, я чувствую, что бледнею.

– Как кофе, хороший был? – добавляет Изри с дьявольской усмешкой.

– Я… Он просто пригласил меня выпить кофе и…

Изри хватает меня за руку и сжимает так сильно, что она немеет.

– Заткнись. Просто заткнись… Если он тебе никто, чего тогда реветь, а?

– Я… мне…

– Что? – взрывается Изри.

– Мне он симпатичен, вот и все!

– «Вот и все»? Ты хотела с ним переспать! Признавайся!

– Да нет же! – говорю я, всхлипывая. – Клянусь, Из, нет!

Он хватает газету и швыряет мне в лицо:

– Я от него мокрого места не оставил. А если он еще раз к тебе подойдет, ему конец, ясно?

Он выходит из дому и хлопает дверью, а я падаю на колени на ковер.

Я в спальне, лежу с открытыми глазами. Прошло несколько часов, я смотрю в потолок и думаю о Тристане.

Тристан изуродован, магазина больше нет. Тристан в больнице и, скорее всего, ужасно страдает.

Все это из-за меня. Потому что я заболталась с ним, потеряла бдительность.

Изри возвращается под утро. Ложится рядом, ни слова не говорит и отворачивается к стенке. От него несет алкоголем, и спустя минуту он уже крепко спит.

Мне невыносимо оставаться с ним, и я выхожу из спальни, иду в кухню. Завариваю себе чай и еще раз перечитываю статью. Потом вырезаю, чтобы вклеить в свой блокнот. Я знаю, что это риск, но выбросить статью не решаюсь.

Потом принимаю душ, одеваюсь и иду в гостиную к своим книгам. К моим верным товарищам.

Когда Изри выходит из своей алкогольной комы, уже почти полдень. Он принял душ, пришел в гостиную и развалился в одном из кресел. Мне кажется, вид моих книг ему неприятен.

Ну и ладно.

– Сделай мне кофе, – приказывает он.

– Сам сделай, – отвечаю я, не поднимая головы от книги.

– Что ты сказала?

Я смотрю на него:

– Я сказала, что ты уже большой и можешь сам приготовить себе кофе.

Он сжимает подлокотники кресла и бросает на меня убийственный взгляд:

– Не заговаривайся, Тама…

– А то что? Ты от меня тоже «не оставишь мокрого места»?

Он неожиданно кидается на меня, хватает за шею и сдергивает с кресла:

– Сбавь тон… Не нервируй меня, черт возьми…

Я смотрю ему прямо в глаза. Почему-то я его не боюсь. Стою и молчу. Тогда он меня отпускает и уходит в кухню. Я слышу, как шумит кофемашина, и зло улыбаюсь. Он выпил кофе, хлопнул входной дверью и исчез.

Как только он ушел, я надеваю пальто и беру сумочку. Дождь перестал, но тучи как будто вот-вот раздавят землю.

Навсегда раздавят.

Я прошла две улицы, села на остановке и стала ждать. Я еще никогда не ездила на автобусе, но выбора нет, потому что больница находится на другом конце города.

* * *

На обратном пути я сижу в автобусе и вытираю слезы. Мне удалось на несколько минут увидеть Тристана, вот и все. У него сотрясение мозга, сломаны челюсть и нос, голова полностью забинтована. Думаю, не все зубы на месте, но поскольку он не может открыть рот, точно я не знаю. Еще у него перелом правого запястья и, скорее всего, половины ребер. Медсестра сказала, что от одного из ударов у Тристана лопнула селезенка и он чуть не умер от внутреннего кровотечения.

Когда я его увидела, от ужаса у меня перехватило дыхание.

А у него в глазах появился животный страх.

Значит, он знает. Знает – то, что с ним произошло, случилось из-за меня.

Я села около кровати и погладила его по здоровой руке. Я попросила прощения, и он моргнул, сжав мою ладонь в своей.

– Вы были моим единственным другом, – добавила я. – Больше я не смогу приходить к вам, чтобы не подвергать вас опасности.

Я поцеловала ему руку и направилась к выходу.

– Я буду скучать по вам, Тристан.

Когда я приезжаю, Изри уже дома. Он сидит на диване с пивом в руке и смотрит телевизор. Я думала, что вернусь значительно раньше него, и от его присутствия мне не по себе.

– Где была? – спрашивает он.

Я снимаю пальто и вешаю в шкаф при входе.

Он берет пульт и выключает телевизор. Я хочу пройти в спальню, но он хватает меня за руку:

– Я задал тебе вопрос, Тама…

– Хотела подышать воздухом, – отвечаю я.

– Где ты была?

– В городе.

– Не ври мне…

Больница находится в городе, поэтому это не совсем ложь. Но если я ему скажу, где была, он может убить Тристана.

– Я не вру, – говорю я с вызовом.

Он так сильно бьет меня по лицу, что у меня сразу начинает ныть шея.

– Я к больнице своего человека приставил!

Я закрываю глаза и молча себя проклинаю.

– Значит, ходила к этой скотине… Утешила его, Тама, да?

Я думаю о несчастном Тристане. Как бы мне хотелось ответить ударом на удар. Сильно. Храбро.

Новая пощечина, и я отлетаю к стене. И у меня больше нет возможности ни слова сказать, ни сделать вдох.

На меня сыпятся удар за ударом.

Изри кидается на меня, орет, он совершенно потерял голову от ненависти. Я стараюсь защищаться, закрываюсь руками, но у него столько силы и злобы, что я против него бессильна.

Наконец удары стихают, и я остаюсь лежать на полу. Я вижу, как он уходит, слышу, как закрывается за ним дверь. Я долго лежу без движения, боясь, что он вернется. Спустя еще несколько минут, я пытаюсь встать, но не могу пошевелиться от боли и остаюсь на залитом кровью полу. Из носа и рта у меня течет кровь.

Он уже не в первый раз так сильно меня избивает. Но он – тот, кто изуродовал Тристана, – мужчина, которого я люблю больше жизни.

Я ползу по коридору до ванной комнаты. Там, держась за табуретку, я встаю на ноги. Кровь капает на белоснежную раковину. Я умываюсь, затыкаю ноздри ватой, вытираю рот. Потом еле бреду в спальню и ложусь под одеяло.

Я дрожу как осиновый лист. При каждом вздохе мне под ребра как будто колят ножом. У меня нет сил плакать, на сердце тяжело.

Изри, любимый, ты чуть меня не убил.

Я все еще лежу в кровати, когда возвращается Изри. Уже ночь. Я слышу в коридоре его шаги, и у меня стучит в висках. Успокоился ли он? Или снова будет меня бить?

Я инстинктивно прячусь под одеяло.

Дверь открывается, зажигается свет. Изри садится рядом со мной и чуть отодвигает одеяло. Но я отвернулась к стене, я не могу его видеть.

Не хочу его видеть.

Он касается моей щеки, и я морщусь. Потом он силой поворачивает меня к себе, и я стону от боли. Когда наши взгляды встречаются, я догадываюсь, до какой степени я изуродована. Наверное, до неузнаваемости.

– Зачем ты так со мной, Тама?

Я не отвечаю и не смотрю на него. Он обходит кровать, ложится рядом и гладит меня по плечу.

– Почему ты заставляешь меня быть, как мой отец?

Я стараюсь отстраниться, и тогда он меня обнимает и сжимает изо всех сил.

– Обещай, что больше никогда так не сделаешь, – шепчет он. – Обещай, Тама…

74

Как только она открыла глаза, то стала искать его взглядом. Он сидел на своем обычном месте.

Тот, что вырыл ей могилу.

Тот, что снова не смог ее убить.

– Сейчас ночь? – спросила она слабым голосом.

– Нет, – ответил Габриэль. – Еще вечер.

– Простите… Наверное, я вас разочаровала.

Он немного помолчал, гладя пробивающуюся щетину.

– Нет, ты меня не разочаровала, скорее приятно удивила. Но ты должна понять, что я не могу тебя отпустить. А если снова попробуешь убежать, я…

– Я не буду, – поклялась она.

– Хорошо.

Она откинула оба одеяла и села на кровати. Посмотрела на свои израненные ступни и поморщилась от боли.

– Полечим, – сказал Габриэль.

– Да.

Он не ожидал, что она будет такой послушной.

– Больно?

– Чуть-чуть, – ответила она, рассматривая окровавленные ладони.

Он освободил ее и взял за руку, чтобы отвести в ванную комнату. Это было просторное помещение с ванной и отдельным душем. Она никогда бы не подумала, что такой мужчина любит комфорт.

Он подвинул ей табуретку, приглашая сесть. Взял аптечку и опустился на колени. На удивление деликатными движениями промыл раны на ногах, перевязал. Она протянула ему руки ладонями вверх, и он продезинфицировал глубокие царапины, а затем забинтовал их. Потом поменял марлевую повязку на животе. Рана кровоточила, но не сильно.

– Спасибо, – прошептала незнакомка.

Стоя на коленях, он выглядел не таким пугающим. Не таким ужасным.

– Спасибо, что пожалели меня.

Он вышел из ванной, но дверь не запер, и девушка не шевельнулась. Габриэль вернулся спустя пару минут и положил у раковины одежду для своей гостьи. Девушка с удивлением поняла, что это были женские вещи.

– Одежда Ланы, – сказал он. – Должна подойти.

Он снова ушел, и она долго рассматривала себя в зеркале.

Чужое лицо.

Ее лицо.

Еще не зажившее. Она ощупала себя. Она себя не узнавала. Не помнила эти глаза, этот крупный рот.

Она полностью разделась и осмотрела себя с ног до головы.

Кто эта женщина? Откуда у нее эти шрамы?

К горлу подступили слезы, и она не стала сдерживаться.

И отвернулась от зеркала.

75

Он запер дверь и положил ключ в карман. Она восприняла это как должное. Она должна завоевать его доверие.

Доверие убийцы.

Больше он ее к кровати не пристегивал, что уже было значительным шагом вперед.

Она сидела за столом и смотрела, как он приносит тарелки. Она собиралась ужинать наедине с человеком, имени которого даже не знала.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Узнаешь, когда вспомнишь свое имя.

Они замолчали. О чем им было говорить, ведь они совершенно не знали друг друга. Более того, она совершенно не знала саму себя.

Девушка опустила глаза в тарелку и притворилась, что с аппетитом ест.

– Я не очень хорошо готовлю.

– Нет, вкусно, что вы. Я… Сколько времени я тут нахожусь?

– Одиннадцать дней, – сказал, помедлив, Габриэль.

– Одиннадцать? – повторила она с изумлением. – Но как же…

– Ты несколько дней была без сознания. Открывала глаза, но сразу закрывала. Я думал, что ты умрешь… Но ты очень живучая!

Она отложила вилку и стала смотреть на огонь в камине.

– Вас бы это устроило, верно?

– Безусловно, – отрезал он.

По ее телу прошла волна боли.

– Как вы думаете, сколько мне лет?

Он пристально посмотрел на нее, прежде чем ответить. Ей стало не по себе.

– Не знаю… Может, восемнадцать-двадцать.

– А вам?

Он чуть улыбнулся:

– Тебе, правда, интересно?

Она пожала плечами:

– Вам необязательно отвечать.

– Еще бы.

К счастью, долгие паузы заполнял треск поленьев. Но ей хотелось задать ему множество вопросов. Она и правда стремилась узнать, что он за человек. Узнать того, кто не смог ее убить. А ведь это было его основным занятием.

– Я надеюсь, вы не рассердитесь, – снова заговорила она, – но…

– Посмотрим…

Она нахмурилась.

– Продолжай, – добавил он. – Попытка – не пытка.

– Лана… Была вашей женой, верно?

– Мою жену звали Луиза.

– Ах… Простите, я… Я все не так поняла.

– Лана – моя дочь. Была.

Он поднялся и подложил поленьев в камин. Она посмотрела на его спину, затылок, потом на кочергу у камина. Она почти могла до нее дотянуться. Схватить, ударить его и убежать. Надо было просто победить свой страх. Забыть о вырытой могиле.

Он как будто прочитал ее мысли и обернулся. Она опустила глаза.

Если нет прошлого, терять особо нечего. Но хотя ее воспоминания стерлись, инстинкт самосохранения никуда не делся.

Он снова сел напротив и закурил.

– Я женился в твоем возрасте, – сказал он. – В двадцать лет.

– И… Ваша жена с вами не живет?

Он чуть качнул головой. Наверное, это означало «нет».

– Сюда никто не приезжает, если ты это хочешь выяснить. Даже почтальон не приходит.

– Я ничего не хочу выяснить, – тихо сказала она. – Просто хочу понять, что у меня за хозяин.

Габриэль снова улыбнулся:

– Твой «хозяин» – убийца, который живет сам по себе неизвестно где.

Несмотря на жар из камина, она почувствовала, как у нее по всему телу прошла крупная дрожь.

* * *

Незнакомка села, поджав ноги, у камина. Одной рукой с неожиданной нежностью стала гладить Софокла.

Габриэль смотрел на нее.

С такой же неожиданной нежностью.

Но ярость его никогда до конца не проходила. Она всегда была в сердце с тех пор, как у него отняли Лану. Ярость, усилившаяся стократ, после того как он лишился дочери.

Эта девушка ставила под угрозу его существование, заставляла идти на неоправданный риск. Бессмысленный риск.

Он не сводил с нее глаз и клял себя за слабость.

А он никогда не был слабым или трусливым.

Лана, это ты мне ее послала, да? Ты послала мне этого ребенка без прошлого, без воспоминаний, без личности. Этого упавшего с неба ангела.

Ты хотела сделать мне подарок или же наказать?

Или, может быть, просто доказать, что я еще способен на человечность…

Незнакомка повернула к нему голову, и на долю секунды Габриэлю показалось, что он видит перед собой Лану.

76

Чтобы восстановиться, мне потребовалось несколько недель. Следы на теле исчезли, но остались следы в душе. Гематомы, кровоподтеки, раны…

Я ему все простила. Не сразу, как в первый раз, но простила.

Я не держу на него зла, не обижаюсь. Просто где-то в глубине сердца мне очень больно.

Ночью, после случившегося, Изри был похож на испуганного ребенка. Били меня, а страдал он.

Бил он, а утешала его я.

Я где-то читала, что люди, которых в детстве мучили родители, могут вырасти жестокими. Значит, во всем этом виноваты Даркави и Межда. Изри не виноват, но я ему этого не сказала. Потому что вина, которую он испытывает, быть может, наш последний шанс.

Иначе когда-нибудь он меня убьет.

На прошлой неделе я узнала, что его мать поехала в Марокко покупать еще одну маленькую девочку. Еще одну Таму.

Новую.

Тогда же Изри сказал, что и я была не первой. Что до меня были другие. От этого мне стало очень тяжело. Мне захотелось вернуться в Париж, найти их, освободить. Изри, хотя ему тоже было неприятно, в конце концов заявил, что мы ничего не можем поделать.

Конечно, я думала о том, чтобы позвонить в полицию и заявить на Между. Но Изри мне этого никогда не простит. А еще я не уверена, что полиция что-нибудь предпримет, чтобы помочь этим девочкам.

Мне помог только Изри.

Только Изри.

Я больше не ходила в больницу к Тристану и никогда не пойду. Я надеюсь, что он поправится и сможет начать новую жизнь.

Подальше от Монпелье.

Подальше от меня и от дикого зверя, с которым я живу.

Вот уже несколько дней Изри учит меня водить машину. Мы ездим на парковки или в другие пустынные места, и я сажусь за руль. Мне кажется, что у меня неплохо получается, но я бы предпочла, чтобы у него была какая-нибудь старая развалюха, а то я боюсь поцарапать его машину!

Вчера было солнечно, поэтому Изри повез меня в центр города, и мы пообедали на площади Комедии. День прошел чудесно, и я радовалась, что Изри провел его со мной.

Счастье для меня в мелочах. Мне немного надо.

Когда со мной Изри, когда он меня любит, вот и все.

Он пообещал, что скоро мы поедем к Василе, и мне очень хочется, чтобы это «скоро» наступило побыстрее. С тех пор как я осталась сиротой, Изри и Васила – моя единственная семья.

77

Вчера, вернувшись домой, Изри сообщил мне удивительную новость. Ему позвонила Фадила, она проездом в Монпелье, и Изри пригласил ее к нам на ужин.

На секунду я потеряла дар речи. Заметив это, Изри предложил отменить приглашение, но в конце концов я согласилась. Я не горю желанием видеть ее, но мне хочется, чтобы она поняла, что я больше не рабыня и не служка. Что я живу в прекрасном доме недалеко от моря. Чтобы она рассказала об этом своим родителям, когда вернется в Париж. Им и Межде.

В семь вечера ужин готов, стол накрыт. Я тщательно крашусь и причесываюсь в ванной комнате, надеваю красивое платье, подарок Изри. Потом выбираю любимые украшения и секунду смотрю на себя в зеркало.

Может быть, Фадила меня не узнает. Но я этого и добиваюсь.

Я возвращаюсь в гостиную, где сидит и читает Изри. Он поднимает голову и рассматривает меня, чуть улыбаясь.

– Ты великолепна, – говорит он.

– Спасибо, любимый!

Я думаю, он все понял, но из деликатности ничего не добавил.

– Ты не сказал, что Фадила делает в Монпелье…

– Кажется, у нее стажировка в адвокатской конторе. По учебе…

Естественно. Фадила ведь учится в университете. А я даже в школу никогда не ходила, ну или почти не ходила. Я стараюсь приободриться, думая обо всех книгах, что я прочла.

– Она знает, что мы живем вместе?

– Нет, – признаётся он. – Знает только, что я живу с девушкой… Надеюсь, она любит сюрпризы!

По его взгляду я понимаю, что этим вечером у меня будет соратник, союзник.

Но когда я смотрю на часы в кухне, то начинаю нервничать. А вдруг Фадила красивее, чем я?

Я повторяю себе, что я не служка. Что я ей не служка.

Когда раздается звонок в дверь, у меня замирает сердце. Будет ли она презрительно на меня смотреть? Будет ли отдавать приказания? Я делаю глубокий вдох и как можно шире улыбаюсь, когда Изри открывает дверь. Фадила его обнимает и целует. Потом переводит взгляд на меня. На секунду цепенеет. Как будто увидела привидение, призрак.

– Тама? – шепчет она.

– Добрый вечер, Фадила, – отвечаю я, подходя ближе.

Она медлит, но целует меня в обе щеки.

– Ты чудесно выглядишь, – делает она комплимент.

– Спасибо. Ты тоже!

Она превратилась в женщину. Молодую милую женщину, надо признать.

Я быстро показываю ей дом, потом мы садимся на террасе, где я накрыла столик для аперитива. Стоит середина апреля, немного свежо, но мне хотелось, чтобы мы посидели в саду. Фадиле не по себе, она тоже нервничает. Я без труда представляю, как она удивлена. И возможно, завидует.

В первые минуты Изри с Фадилой обмениваются банальностями, а я молчу. Фадила почти сразу объясняет, что заканчивает второй курс юрфака, что ей очень нравится учиться и что она решила не терять времени на пасхальных каникулах и пройти стажировку в адвокатской конторе. И не забывает добавить, что рассчитывает заниматься этой престижной профессией.

– А ты, Тама? Чем сейчас занимаешься? – спрашивает она, натянуто улыбаясь.

Я чувствую, что Изри смотрит на меня одобрительным взглядом. Я успела подумать над этим вопросом задолго до того, как Фадила его задала. Но я несколько секунд медлю с ответом.

– Сейчас? Сейчас я счастлива. Влюблена и счастлива.

Фадила с удивлением на меня смотрит, а потом отводит глаза. Тогда я специально добавляю:

– Я живу с мужчиной, которого люблю, в месте, которое мне нравится.

Фадила вновь готова к бою.

– Но в школу не ходишь? – спросила она, снова улыбнувшись.

– Ей уже поздно в школу! – напоминает Изри и наливает себе второй стакан виски. – И к тому же ей не нужно было ходить на уроки, чтобы научиться читать и писать… Она самоучка, гений!

– Поскольку твои родители не разрешали мне ходить в школу, я сама занималась, – добавляю я. – Я всему научилась сама, и я очень много читаю. По три книги в неделю.

– И хорошо, рада за тебя, – с кислым видом говорит Фадила. – Ну а ты, Из? Чем занимаешься?

– Деньги зарабатываю! – отвечает он.

– А как? – спрашивает она.

– Банки граблю.

Она смеется и закуривает.

– Нет, ну серьезно, расскажи, чем занимаешься!

– У меня своя транспортная компания.

– Класс! – восклицает Фадила. – Если тебе когда-нибудь потребуется адвокат, я…

– У меня уже есть адвокат, – прерывает ее Изри.

У него звонит телефон, и он, извинившись, уходит говорить в дом, закрывая за собой дверь. Мы остаемся одни.

Только я и она.

– Как братья с сестрой? – спрашиваю я.

На самом деле меня интересует только одно. Как дела у Вадима. Но я стараюсь выглядеть спокойной.

– Эмильен сейчас учится в колледже. В частном, – добавляет она. – Адина в десятом классе.

Я не выдерживаю:

– А Вадим?

Я вижу, как у Фадилы меняется взгляд. Почти незаметно меняется.

– У него все хорошо! – говорит она.

Я пристально смотрю на Фадилу. Как будто прижимаю к стене и вонзаю в горло нож.

Если она хочет быть адвокатом, ей нужно научиться врать.

– Скажи правду, – настаиваю я. – Как дела у Вадима?

В голосе у меня появляется угроза, и Фадила меняется в лице. Она медлит, отворачивается к бассейну, чтобы избежать моего допроса. Но потом начинает говорить.

– Плохо, – почти шепчет она. – Плохо дела у Вадима.

Меня начинает трясти от волнения, я не могу выдавить из себя ни слова и жду, что она скажет.

– Когда ты уехала, он ударился в капризы… Не хотел есть, постоянно видел кошмары… Других детей стал бить… А потом начал заикаться… И в прошлом году совсем замолчал.

Я ничего не могу с собой поделать, из глаз у меня текут слезы, Фадила тоже еле сдерживается, чтобы не заплакать.

– Мы думали, это нервное, и родители возили его по врачам. Но с мозгом все в порядке… дело в самом Вадиме… Он больше не хочет разговаривать. Ни с кем.

Фадила снова закуривает, и я вижу, как у нее трясутся руки.

– Когда ему надо что-нибудь нам сообщить, то он пишет или рисует. Так что родители забрали его из школы и поместили в специализированное учреждение.

Я настолько шокирована услышанным, что не сразу вновь обретаю дар речи.

– Я поеду к нему! Тогда, может быть…

Фадила качает головой.

– Это не очень хорошая идея, Тама, – говорит она. – Он, конечно, обрадуется, когда увидит тебя, но не вынесет, если ты снова уедешь. Не вынесет еще одного расставания… Для него это будет слишком тяжело… Может быть, даже смертельно опасно. Но знаешь, в лечебном центре ему стало немного лучше. Есть прогресс, есть проблеск.

Фадила смотрит на меня утратившим всяческую надежду взглядом.

– У Адины анорексия, – признаётся она. – Она и сорока килограммов не весит… А Эмильен продолжает писаться ночью.

Я закрываю глаза, а когда открываю, вижу слезы на щеках Фадилы.

Вечером, когда Фадила ушла, я много плакала. Я думала о Вадиме, о его страданиях. О том, как все повернулось.

Шарандоны сделали из меня жертву, чуть не сломали меня.

Но главное, они сломали жизнь своим собственным детям.

* * *

На прошлой неделе мне исполнилось шестнадцать лет. Изри пригласил меня в мишленовский ресторан, роскошное место, где я, в общем-то, не чувствовала себя в своей тарелке. Но мне было приятно, что он помнит о празднике и решил провести этот вечер со мной.

Потому что уже несколько недель Изри не в себе. Много пьет, нюхает кокаин и не говорит, почему так нервничает. Думаю, он разругался с Маню, дела у их «клана» идут так себе, люди разбредаются кто куда.

Я пытаюсь поддержать его. Но он не хочет посвящать меня в свои проблемы, поэтому что-то советовать ему мне сложно. Да и как я могу ему помочь, я, служка. Я не очень разбираюсь в ограблениях и других подобных вещах!

Десять утра. Изри сидит на террасе с пивом в руке.

– Схожу в магазин… Пойдем вместе?

Он поднимает на меня напряженный взгляд, отставляет пиво, идет в дом, одевается и берет ключи от машины.

– Можно пешком дойти, – уточняю я. – Это совсем рядом!

– Нет.

Я не настаиваю и сажусь в машину. Две минуты спустя мы уже у магазина, и Изри оставляет свою спортивную машину на парковке. Я быстро заполняю корзину, потому что чувствую, что ему уже хочется уйти. Я иду к кассе, а Изри рассматривает полки с алкоголем, берет несколько упаковок пива и пару бутылок виски. Хорошо, что мы поехали на машине.

Мы ждем у кассы, и когда подходит наша очередь расплачиваться, хозяин магазина, как обычно, широко мне улыбается.

– Как поживаешь, Тама? – бросает он. – Солнышко на улице, да?

– Добрый день, Доминик, – отвечаю я, выкладывая товары на ленту.

Изри смотрит на Доминика ужасным взглядом. Я ничего не добавляю к сказанному и стараюсь поскорее разложить продукты по сумкам и заплатить.

– Что-то ты сегодня молчаливая! – замечает Доминик. – Но все равно красотуля!

Он что, ослеп? Ничего не соображает?

– До свидания! До завтра…

Мы убираем сумки в багажник, и я сажусь на переднее сиденье.

– Он тоже хочет с тобой покувыркаться? – бросает Изри, заводя машину.

– Нет, конечно! Он просто вежлив, потому что я постоянный покупатель…

– Будешь ходить в другой магазин, ясно?

– Это единственный магазин, куда можно дойти пешком! – говорю я нервно.

– Значит, будешь ездить на автобусе.

Он резко трогается с места и чуть не сбивает старушку с собачкой. Женщина разражается бранью, и Изри опускает стекло.

– Заткнись, старая карга! – орет он на нее.

Я вжимаюсь в сиденье, и он снова заводит машину под испуганным взглядом старушки.

– Поняла? – повторяет он. – Я не хочу, чтобы ты сюда ходила!

От алкоголя он становится параноиком, а может, это от кокаина. Или от того и другого.

– Но Из, поверь мне, тебе просто показалось!

– Я видел, как этот придурок на тебя пялился! «Красотуля!»

Я вздыхаю, и Изри так быстро тормозит, что меня бросает вперед. Потом он хватает меня за шею и дергает к себе:

– Ты меня сейчас из себя не выводи, Тама… Не сейчас, Тама…

– Из, успокойся! – шепчу я. – Успокойся, умоляю!

Он меня отпускает и на секунду замирает, вцепившись в руль. У него блестят глаза, как будто он сейчас заплачет.

Я мягко глажу его по руке.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, – говорю я примиряюще. – Если этот мужчина на меня не так посмотрел, то это не моя вина, прости. Я этого даже не заметила… Я вижу только тебя! На остальных мне наплевать!

Он сдерживается, и мы едем дальше. Он помогает мне донести сумки и берет из холодильника пиво.

– Тебе вредно столько пить! – говорю я машинально.

Я не успеваю оглянуться, как падаю от удара на пол. У меня все плывет перед глазами, голова становится как чугунная. Изри нависает надо мной и яростно на меня смотрит.

– Изри, хватит! Из!

Я сворачиваюсь калачиком на полу, пытаясь защититься, и закрываю лицо руками.

– Ты мне еще будешь указывать, что делать? – орет Изри. – ТЫ?

Он кидает в меня пиво, попадает в голову, и я откидываюсь назад. Потом он выходит из кухни, а я пытаюсь встать на ноги, хватаясь за коврик. Как только я выпрямляюсь, к горлу подступает тошнота и меня вырывает в раковину. Смесью желчи и крови. Мне кажется, что у меня сейчас лопнет голова, что мозг раздулся и ему не хватает места в черепной коробке. Я стою, склонившись над раковиной, и считаю капли крови, которые капают из носа и изо рта. На голове рана, из которой тоже стекает по шее кровь. Я еле иду в ванную комнату и по пути вижу, что Изри сидит в прострации на ступеньках террасы. Я прохожу половину коридора, у меня снова кружится голова, накатывает тошнота, и я снова падаю. Несколько секунд спустя прихожу в себя, но не могу пошевелиться, как будто меня пригвоздили к полу. Я вижу сквозь дымку, как надо мной склоняется Изри:

– Тама? Ты меня слышишь?

– Мне… плохо… голова…

Изри берет меня на руки и несет на кровать. Потом бежит в ванную и возвращается с мокрым полотенцем. Вытирает мне лицо, а я стону от боли.

Вдруг он падает на колени. И начинает рыдать. Тогда я прижимаю его к себе, обнимаю из последних сил.

– Прости, – шепчет он. – Прости, Тама…

– Ничего, любимый, не волнуйся…

* * *

Я возвращался из школы, нес ранец. Мы тогда еще жили в Монпелье. Мне недавно исполнилось семь лет, я перешел во второй класс.

Школа для меня стала убежищем, пристанищем. Когда я ходил на уроки, родители оставались где-то далеко. Из-за этого в школу меня тянуло особенно. Но там у меня были не только друзья. Один мальчик из нашего класса на дух меня не переносил, не знаю почему. Я забыл его имя, но лицо помню.

В тот вечер я возвращался домой, не торопился (на обратном пути я всегда выбирал самую дальнюю дорогу), когда он подкараулил меня вместе с двумя ребятами постарше. Сначала они меня толкнули, стали обзывать. Потом решили сорвать ранец. Я сопротивлялся, и тогда они меня избили и забрали, что могли.

Когда я вернулся в наш старенький домик, отец сидел у телевизора. Он был на пособии по безработице и целыми днями смотрел дурацкие передачи или пил кофе в кофейне. Даркави не мог больше работать, потому что повредил на заводе ногу. Пенсию по инвалидности назначили небольшую, ее только-только хватало на выпивку.

Он увидел, что у меня разбито лицо, увидел, что я плачу, и стал задавать вопросы. Всхлипывая, я сказал, что меня избили и украли все вещи.

– Почему ты не защищался, Изри?

– Я пытался, папа. Пытался. Но они были старше.

– Хватит реветь, как девчонка!

Я хотел, чтобы он меня обнял. Чтобы успокоил, ободрил. Мне так это было нужно…

Вместо этого он сказал, что не может пустить дело на самотек, а то я превращусь в тряпку. Взял кожаный ремень из шкафа в прихожей и долго меня бил, методично, без единой эмоции. Его взгляд ничего не выражал. Порой в его глазах проскальзывали ненависть, сумасшествие, ярость и отчаяние. Но в тот вечер в них не было ничего.

Он бил меня, пока я не потерял сознание. Когда я очнулся, то понял, что он запер меня в старом сарае за домом. Мрачном месте, полном пауков и пыли. Отец раздел меня и привязал к верстаку. Сначала мне было жарко от побоев. Но скоро я начал дрожать и стучать зубами.

Я слышал, как мама просила меня выпустить. А отец отвечал, что сделает из меня мужчину.

Я провел в сарае всю ночь. Даркави, наверное, пил, как обычно, но Межда не пришла, чтобы меня освободить, не пришла меня успокоить. Пробежала крыса, понюхала мои ноги и убежала.

Мне было страшно и одиноко, ночь казалась бесконечной.

С той поры страх и одиночество меня не отпускают.

Сегодня я смотрю на Таму и вижу, кем я стал.

Во что превратил меня отец.

Я смотрю на Таму и говорю себе, что Даркави виноват не во всем. Что думать обратное было бы проще. Проще и спокойнее…

Я смотрю на Таму и надеюсь, что ее вера в меня сможет помочь мне снова начать себя уважать. Что ее любовь придаст мне сил, что я стану мужчиной. Настоящим мужчиной.

Который не будет каждую секунду бояться потерять все, что у него есть.

78

Когда Васила смотрит на меня, сердце мое успокаивается. Когда ее руки, познавшие тяжелый труд и холод, гладят меня по щеке, мои раны затягиваются. Когда она своим грубоватым голосом рассказывает о моей родине, о которой я ничего не знаю, мои страхи улетучиваются. Когда она улыбается тому, что я говорю, жизнь мне кажется прекрасной.

Простой и прекрасной, как Васила.

Вчера Изри приготовил мне сюрприз. Он собрал чемоданы и после завтрака сказал: «Едем!» Я сразу поняла, что мы проведем несколько дней у бабушки, и меня охватила легкость. В машине я положила голову ему на плечо и руку на колено.

Июнь наступил как-то слишком быстро. Засушливое лето вершит свои законы на юге Франции. Изри нежен и очень внимателен. Он помирился с Маню, они снова начали работать вместе. Он расслаблен, весел и влюблен. Он такой, каким мне нравится.

У меня на лице еще не совсем прошли следы от его последнего приступа ярости, но я притворяюсь, что ничего не случилось. Каждое утро я смотрю на себя в зеркало и не замечаю их, как будто их нет.

Во второй половине дня мы с Изри долго гуляли в лесу около фермы. Вечером я чувствую усталость, но эта усталость приятная.

Изри курит во дворе, а мы с Василой сидим у камина. Днем на улице жарко, но вечера здесь прохладные. И еще я люблю смотреть на языки пламени, поэтому Васила согласилась растопить печь.

– Что у тебя с лицом? – тихо спрашивает она.

Она дотрагивается до небольшого синяка на виске, который никак не проходит.

– Ничего особенного, – говорю я. – Упала, ударилась головой…

Васила смотрит на меня с нежностью.

– Я знаю, что это Из сделал, – отвечает она. – Он поднял на тебя руку, верно?

Врать ей я не могу, поэтому предпочитаю промолчать.

– Он не виноват. В общем, он неплохой мальчик…

– Я знаю. И не обижаюсь на него.

– Я с ним поговорю.

– Нет! Пожалуйста, не надо! Если он узнает, что я вам рассказала, то…

– Не беспокойся, девочка моя. Ничего не скажу.

Изри возвращается и садится с нами. Берет меня за руку и целует.

– Когда у нас будет собственный дом, – говорит он, – я закажу камин…

– Правда? – отвечаю я с улыбкой. – Вот будет здорово!

Потом мы обнимаем джедду и поднимаемся в комнату. Спать еще не хочется. Просто ужасно хочется остаться наедине. Прижаться друг к другу, раствориться друг в друге.

* * *

Неделя у Василы была прекрасна… Изри был спокойным, улыбчивым, расслабленным. Красивым, как никогда.

Перед отъездом я увидела, что он положил на стол бабушке большую пачку денег, пока ее не было в комнате. Думаю, она обнаружит ее после того, как мы уедем, и позвонит Изри, чтобы его отругать. И поблагодарить. Потому что деньги ей, конечно, пригодятся.

Мы вернулись в Монпелье, и Изри сразу пригласил домой друзей. Я сделала разные закуски и получила гору комплиментов. Пришел, конечно, Маню, а еще Грег и несколько других ребят, которых я не знаю. Некоторые – с подружками, девочками постарше меня, похожими на проституток.

Еще пришел один скромный господин, мэтр Мишель Тармони. Адвокат Изри и Маню. Он ужасно долго мне объяснял, что помогает им вести дела. Я не знала, что адвокаты этим занимаются. Я думала, что они сидят в зале заседаний, набрасывают на плечи черную мантию и красивыми словами и жестами защищают интересы своих клиентов.

Тармони не может не знать, чем занимаются Из и Маню, чтобы заработать столько денег. Однако он их защищает.

Некоторые вещи мне сложно понять. Но мне еще многому предстоит научиться… И конечно, это меня слегка успокоило. Я сказала себе, что, если однажды у Изри возникнут проблемы с законом, у него уже будет свой адвокат.

Этим вечером алкоголь тек рекой. Изри громко разговаривал и смеялся. Его люди смотрели на него с восхищением, уважением и страхом.

Вероятно, для страха у них были причины. Теперь я знаю, на что он способен.

Я смотрела, как он бахвалится, и говорила себе, что по-настоящему его знаю только я. Знаю его истинное лицо. И что никто из собравшихся не может даже представить себе, что Из плачет во сне.

Маню сказал, что я становлюсь все красивее. Что он никогда не видел таких красивых глаз, как у меня. Я покраснела, и они все засмеялись. А потом я испугалась, что Изри станет неприятно. Но наоборот, кажется, он гордится, что я нравлюсь его наставнику.

Каждый день я думаю о Вадиме. Иногда я даже с ним разговариваю, когда остаюсь одна. Надеясь, что мои слова дойдут до него, как будто нас связывает крепкая невидимая нить. Я говорю ему: «живи», «борись».

Говорю, что он должен забыть меня, и тогда он снова станет самим собой.

Иногда я вспоминаю о Тристане. Мне хотелось бы знать, выписали ли его из больницы, выплатили ли страховку после пожара в магазине. С тех пор как Изри разбил ему и лицо, и жизнь, я вынуждена ездить в книжный на автобусе, магазин находится в центре города. Я езжу туда раз в месяц и покупаю три-четыре книжки. Изри сказал, что я могу тратить на чтение и на все остальное столько, сколько захочу.

Когда мне нужна наличность, я просто ему об этом говорю. Потому что проблем с деньгами у нас нет.

Теперь я умею водить машину, хотя за рулем чувствую себя не очень уверенно. Изри сказал, может, купить мне автомобиль. С Изри жизнь кажется такой очевидной. Он часто говорит, что, если чего-нибудь хочется, надо просто это взять.

А значит, украсть.

Я родилась в Марокко, в деревне в глубинке, в бедной семье. Меня продали бездушной женщине, и я познала рабство и страдания. Я и подумать не могла, что когда-нибудь буду вести жизнь, которую веду сейчас.

Это чудо.

Я думаю, что ад остался далеко позади. Думаю, что спаслась.

Конечно, я бы хотела, чтобы мужчина моей жизни занимался честным делом.

Конечно, я бы предпочла, чтобы он меня не бил.

Но Изри может быть и бесконечно нежным, щедрым, внимательным и смешливым. Я люблю его лицо, его глаза, тело, его кожу. Я не могу без него. Мне нравится, как он по-особенному на меня смотрит. Благодаря ему я чувствую себя королевой, как будто весь мир у моих ног.

Я никогда не смогу полюбить другого мужчину. Так сильно, так безумно.

Поэтому каждое утро я благодарю Бога за то, что встретила Изри. И умоляю, чтобы мы никогда не расстались.

* * *

Когда мне было девять лет, мы переехали в пригород Парижа. Потому что Сефана, двоюродная сестра матери, нашла ей работу и квартиру.

Отец это место возненавидел. Он вообще, как мне кажется, ненавидел весь мир и себя вместе с ним.

Одноклассники, знакомые места, школа – все это осталось в прошлой жизни. Нужно было все начинать заново. Но благодаря тяжелой руке Даркави, сложностей с этим у меня не возникло. Он сделал из меня тигра с острыми когтями и клыками.

Удивительно, до какой степени страх может превратить вас в опасного человека…

В новой школе я без труда получал хорошие оценки. А после уроков никто не осмеливался перейти мне дорогу. Я был лучшим учеником в классе и лидером вне его. Редко, когда так бывает, но мне это удалось.

Отец же нашел новые места, где мог курить травку и играть в домино. Конечно, чтобы показать себя праведным мусульманином, при чужих он не пил; он покупал алкоголь в ближайшей лавке и напивался, сидя на лестнице.

Однажды, возвращаясь из школы, я встретил нашего консьержа, который сказал, что если меня интересует, где отец, так он за мусорными баками. Когда я его увидел, Даркави сидел, привалившись к большому контейнеру посреди вонючего мусора. У ног валялась пустая бутылка, глаза были прикрыты, а свитер заляпан рвотой. От стыда у меня выступили слезы, и мне потребовался целый час, чтобы дотащить его до дома.

Обычно он возвращался часов в шесть вечера и был уже более-менее пьян. Вечер проходил по-разному, это зависело от того, как прошел его день, как он себя чувствовал или сколько надо было платить по квитанциям. Он мог не обращать на меня внимания, не интересоваться, как у меня дела, рассказывать истории из своей молодости, которые я благоговейно слушал. Иногда, в лучшие дни, он даже меня обнимал.

Но он мог и наброситься на меня. Отстегать плеткой или ремнем. Избить кулаками или ногами. Умолять остановиться было бессмысленно, и я давно уже перед ним не унижался. Я молча сносил побои и ждал, когда стану сильнее его. Если доживу. Потому что он мог прикончить меня раньше.

Когда он меня наказывал, то часто на следующий день я, в свою очередь, измывался над каким-нибудь пацаненком в школе. Но всегда так, чтобы меня не застукали. Я нападал на того, кто, как я знал, не побежит на меня жаловаться.

Однажды вечером в ноябре я делал уроки на кухне, когда вернулся Даркави. Как только я увидел выражение его лица, то понял, что вечер будет непростым. Черная злоба горела у него в глазах, обычно таких же светлых, как мои.

Он подошел, сделал вид, что смотрит в тетрадь. Ему был нужен предлог, что-нибудь, чтобы спустить пружину. Чтобы была причина сорваться.

– Добрый вечер, папа, – сказал я, поднимая голову.

– Почему уроки еще не сделаны?

– Много задали.

– А вот я думаю, что ты просто шатался по улицам со своими дружками!

– Нет, папа, я из школы сразу домой пошел.

«Нет» говорить было нельзя. Он сдернул меня со стула и потащил в комнату. Мать даже не пыталась вступиться. Да это было бы и бесполезно.

Но мне было бы легче.

Он закрыл дверь, и я стал ждать наказания, которое не заслужил. Он начал хлестать меня по щекам, потом ударил кулаком в живот. Когда я упал, продолжал избивать меня ногами.

Я уже не мог подняться, поэтому он поволок меня к шкафу, который находился в глубине коридора. И запер меня там на два дня.

Обычно он старался не сильно бить меня по лицу, чтобы в школе не возникло вопросов. В этот раз мне пришлось провести дома неделю, потому что мою левую щеку сильно раздуло.

Когда я возвращался в класс с синяками, то врал, что упал или ударился. Однажды мать вызвали к учителю, и та солгала, что я очень рассеянный и драчливый, поэтому часто прихожу с улицы с синяками на лице и шее. Тела же никто никогда не видел, потому что родители устраивали все так, чтобы я пропускал школьные медосмотры.

После этого случая со шкафом что-то во мне изменилось. Я провел два дня и две ночи в темноте, мне хотелось есть, пить, все болело. И это заставило меня задуматься.

На перемене в школьном дворе я превращался в настоящего тирана. Умного тирана, которого почти никогда нельзя было поймать с поличным. Я отбирал деньги, бил, унижал.

Мстил.

По дороге в школу я забавлялся тем, что пробивал шины, разбивал зеркала на машинах. Обзывал прохожих, рисовал на стенах домов. В магазинах воровал что попало, а потом стал работать «по-крупному». Начал красть кошельки, вырывать из рук сумки. На эти деньги я покупал себе сигареты и стал курить, когда мне еще не было и одиннадцати лет.

Я делал все, чтобы заслужить отцовские побои.

Даркави сам не знал, что теперь у него были все причины меня бить.

79

Выл ветер. Издаваемые им жуткие звуки были похожи на вой изголодавшихся волков.

Уже стояла глубокая ночь, но они все еще сидели в столовой.

Она у камина рядом с псом, жутким, но добрым.

Он в кресле, с открытой книжкой.

Как будто отец с дочкой проводят спокойный вечерок у камелька.

Вот только эти двое следили друг за другом. Задавали себе тысячу вопросов.

Она поднялась, чтобы пойти в кухню выпить воды. Габриэль пристально посмотрел ей в глаза. Она уже показала, на что способна.

Она вернулась в гостиную, остановилась у книжных полок.

– Если хочешь почитать, пожалуйста, – предложил Габриэль.

Она открыла стеклянную дверцу. Немного помедлила и взяла какой-то роман, рассматривая обложку.

– Хороший, – сказал Габриэль.

– Я… Странно, но мне кажется, что я его уже где-то видела, – прошептала девушка.

– Может быть, читала.

– Может быть.

Она покачала головой, держа книгу в руках:

– Как такое может быть, что я ничего не помню?

Габриэль пожал плечами:

– Частичная потеря памяти. Из-за сотрясения мозга, вероятнее всего. Если только это не защитная реакция.

– «Защитная реакция»?! – удивилась она.

– Скажем так, некоторые воспоминания могут быть очень болезненными, поэтому твой мозг, вероятно, решил пока что отложить их в долгий ящик. Как будто ты набрасываешь покрывало на то, чего не хочешь видеть… Что-то вроде самозащиты.

– Понятно… Вам бы понравилось, если бы подобное произошло с вами?

Он удивился и чуть помедлил с ответом.

– Мне еще так не везло.

– И не жалейте. Без прошлого жить очень страшно…

– Хочется верить, – сказал Габриэль и положил свою книгу на подлокотник кресла.

– Иногда мне кажется, что я песчинка, затерянная в пустыне. Не за что уцепиться, ни одного воспоминания не осталось, ни плохого, ни хорошего… Ничего, чтобы снова начать жить.

– Тебе страшно?

– Ужасно страшно! А вдруг… память никогда не вернется?

– Это редко бывает, – успокоил ее Габриэль.

Она опять села на толстый ковер у камина и положила книгу на колени. Но в этот раз она повернулась к Габриэлю лицом:

– Чего вы от меня ждете?

Он еще больше удивился и закурил, чтобы скрыть волнение.

– Ничего не жду, – ответил он. – Я тебя сюда не звал, прошу заметить.

– Я знаю, но… Раз вы меня не убили, значит у вас на то есть причины, нет?

Габриэль поднялся, и она чуть откинулась назад.

– Думаю, пора спать, – сказал он.

Она забралась под одеяло и решила не выключать лампу. Он не приковал ее, и она впервые уснет свободной.

«Свободной»… Несмотря на решетки на окнах и на крепко запертую дверь.

Быть может, этот мужчина и не чудовище вовсе. Просто нервный и потерянный человек.

Она взяла роман, который принесла с собой, и снова посмотрела на обложку. Эти цвета, эта иллюстрация… Все ей было знакомо, но она не знала откуда.

Она положила голову на подушку и сразу уснула, прижимая книгу к груди.

Габриэль лег на диване в гостиной. Софокл растянулся на ковре, и хозяин его погладил.

Наверное, во второй комнате нужно поставить кровать. С его спиной на этом старом диване долго не выдержишь.

«Раз вы меня не убили, значит у вас на то есть причины, нет?»

– Меня об этом Лана попросила, – прошептал он. – А для нее я сделаю что угодно.

80

Тама одна ест в кухне. Этим вечером Изри не вернулся домой.

Она пытается дозвониться ему по телефону, но он не отвечает. Так часто бывает, но она всегда волнуется. Вдруг его арестовали? Вдруг застрелили? Вдруг авария?

Она ужинает, накидывает на плечи шаль и выходит на террасу. Лето закончилось, но еще довольно тепло. Она берет книгу, но сосредоточиться на чтении не удается. Каждые пять минут Тама смотрит на часы, потом на калитку.

Снова звонить бессмысленно, она ему уже оставила пять или шесть сообщений.

Около десяти вечера она идет в дом и включает телевизор.

Это не помогает, волнение не проходит. Она чувствует, что этим вечером Изри не развлекается в баре с приятелями. Ей почему-то кажется, что он в опасности. Тогда она решает позвонить Маню, чего раньше никогда не делала.

– Добрый вечер, Маню, это Тама.

– Привет, Тама! Как ты, детка?

– Так… Из с тобой?

– Нет, а что?

– Его нет дома, я волнуюсь, – признаётся она.

– Ну, ты же его знаешь.

– Да, но…

– Ладно, попробую его найти и скажу, чтобы он тебе позвонил, договорились?

– Спасибо, Маню. Большое спасибо.

В трубке раздаются гудки, а Тама продолжает кружить по дому. Маню перезванивает через пять минут. Она хватает телефон.

– Тама? Слушай, мне до него не дозвониться… Я не знаю, где он, но ты не дрейфь, я уверен, что с ним все в норме.

– Хорошо, Маню, спасибо.

– Спокойной ночи, детка.

Тама садится на диван и задумывается.

Нужно довериться интуиции. Снова довериться.

Она надевает жилетку, обувается и выходит из дому. Идет в сторону магазина и поворачивает налево. В окру́ге тихо, спокойно. Иногда проезжает какая-нибудь машина, и все.

Тама проходит пятьсот метров и видит припаркованную машину Изри. У нее замирает сердце, подкашиваются ноги. Она подходит к машине и благодаря свету фонарей видит, что за рулем никого нет. Смотрит на номер. Да, это машина Изри. Она прижимается к стеклу.

– Черт!

Изри развалился на пассажирском сиденье, он как будто уснул. Тама пытается открыть дверцу, но она заблокирована. Тама стучит в окно:

– Из?

И тут она замечает, что на рубашке Изри в районе живота выступило огромное кровавое пятно. Она дергает дверь. Безрезультатно. Хочет разбить стекло, но понимает, что не сможет вытащить Изри из машины.

Позвать на помощь? Он всегда запрещал ей это, что бы ни случилось.

Позвонить Маню, вот что он говорил делать.

Она хватает телефон, Маню сразу отвечает.

– Что такое, детка?

– Маню! На помощь! Изри ранен, а дверца не открывается!

Она не замечает, что орет.

– Спокойно, Тама, – приказывает Маню. – Объяснись…

Тама делает вдох.

– Из в машине, он тяжело ранен, а я не могу открыть дверь!

– Машина у дома?

– Нет, за две улицы. Улица Либерте!

– Никуда не уходи, я сейчас приеду. И успокойся.

Тама еще раз смотрит на лежащего без движения Изри. Неужели уже слишком поздно? Стекла тонированные, и ей не хватает света, чтобы понять, дышит он или нет. Она принимается плакать и припадает к машине:

– Ты не можешь меня бросить, Из! Не можешь…

Она долго плачет, а потом ищет что-нибудь тяжелое, чтобы разбить заднее стекло. Находит камень и собирается бросить его в стекло. Медлит. Шум разбудит соседей, которые наверняка вызовут полицию. А если та приедет раньше Маню, то Изри распростится со свободой… Поэтому она сдерживается и садится на тротуар. Кусает себе до крови пальцы, постоянно смотрит на часы.

Звук проезжающей машины. Маню?.. Наконец через четверть часа появляется огромный внедорожник. Маню паркуется сразу за «альфа-ромео» и выходит из машины. Тама бросается к нему и вцепляется Маню в рубашку.

– Вдруг он умер?! – всхлипывает Тама. – Маню, сделай что-нибудь!

– Спокойно, – шепчет Маню.

Он наклоняется, всматривается в стекло и пробует открыть дверцу. Потом достает из багажника железную трубу и разбивает заднее стекло. Тама сразу забирается внутрь и открывает дверь. Маню кладет палец на шею Изри.

– Живой.

Он хватает его под мышки, чтобы посадить вертикально.

– Ты же водишь? Садись за руль, я за тобой. Заедешь в сад поближе к дому, ясно?

Маню перекинул Изри через плечо и понес в дом, а потом положил на стол в столовой. Разорвал одежду, чтобы посмотреть, насколько серьезна рана, и я чуть не потеряла сознание. Не из-за вида крови, нет, я на секунду подумала, что Изри погиб.

Маню промокнул края раны, чтобы получше ее рассмотреть, и сказал, что в Изри стреляли. Я заорала, что нужно вызвать врача, но Маню запретил. Тогда я взяла телефон, но он выхватил его у меня из рук:

– Позвонишь, и Изри больше не увидишь. Ты этого хочешь? Так что успокойся и предоставь все мне.

Маню куда-то позвонил, и спустя полчаса пришел какой-то человек. Я сразу поняла, что это врач.

Я стою около стола и помогаю спасать Изри. Врач вколол ему болеутоляющее, вытащил пулю и стал зашивать рану. Я передаю ему марлю и все, что нужно. Изри снова приходит в сознание. Я сжимаю ему руку так, что самой становится больно:

– Я здесь, любимый, я здесь…

Когда врач все закончил, то дал мне коробки с лекарствами и сказал, что и как принимать Изри, и еще объяснил, как обрабатывать рану.

– Думаю, поправится, – говорит он. – Но гарантировать не могу, он потерял много крови… А вообще, ему повезло… если бы пуля прошла в десяти сантиметрах правее, то он бы погиб.

Я закрываю глаза, а когда открываю, то вижу, как Маню протягивает врачу толстую пачку денег.

– Спасибо, док. Мы о нем позаботимся.

Врач уходит, Маню садится за стол напротив меня. Лицо у него осунулось, взгляд стал мрачным.

– Свари мне кофе, Тама.

Я через силу отпускаю руку Изри и возвращаюсь через две минуты с чашкой крепкого кофе.

– Найду сволочь, которая стреляла в Изри, и, клянусь тебе, мало этой мрази не покажется, – шепчет он.

Маню залпом выпивает кофе и смотрит мне прямо в глаза:

– Как ты его нашла? Он тебе позвонил?

– Нет… Почувствовала что-то и пошла искать…

– Серьезно? Ты ясновидящая, что ли?

– Не знаю.

– Если бы ты его не нашла, он бы умер. Умер, Тама, если бы не ты.

Я плачу и беру Изри за руку:

– Если он умрет, я тоже умру.

Маню вздыхает:

– Ладно, отнесу его в кроватку.

Одну руку он просовывает Изри под спину, другую под колени и поднимает его, морщась от усилия.

– Черт, да он целую тонну весит!

Нужно добавить, что он уже второй раз меньше чем за два часа куда-то несет Изри. Я убираю одеяло, и Маню кладет Изри на постель.

– Я останусь на ночь, – говорит он.

– Спасибо, Маню.

Он крепко меня обнимает.

– Ты молодец, Тама, – тихо говорит он. – Ему очень повезло, что ты у него есть…

Маню уснул в кресле, которое принес из гостиной. Я же прилегла рядом с Изри и всю ночь держала его за руку. Заснуть не получалось. Я постоянно думала о том, что сказал врач.

«Если бы пуля прошла в десяти сантиметрах правее, то он бы погиб».

Я чуть не потеряла Изри. Чуть не умерла сама.

Маню просыпается около семи утра. Он не сразу понимает, где находится. Потом потягивается и подходит к кровати.

– Просыпался? – спрашивает он.

– Нет… Так же не должно быть?

– Не волнуйся. Врач сказал, что вколол ему снотворное… Так что скоро придет в себя, я уверен. Я бы кофейку выпил…

– Сейчас приготовлю, – говорю я, вставая. – Есть хочешь?

– Ага.

Я иду в кухню, ставлю на поднос кофе, подсушенный хлеб, масло и варенье. Когда я захожу в комнату, Маню стоит на коленях у кровати и держит Изри за руку. В глазах у него слезы. Как только он меня видит, то быстро их смахивает и смущенно улыбается. Я опускаю поднос на кровать, и мы завтракаем в полной тишине.

– Знаешь, Тама, когда я познакомился с Изри, ему было шестнадцать лет. Я сразу понял, что он не такой, как другие ребята…

– А какой? – спросила я.

– Твердый и холодный, как камень. Было видно, что он много чего пережил… Но я почувствовал, что он человек честный. Честный. И что на него можно положиться. Что он не подлый… Понимаешь, о чем я?

– Прекрасно понимаю.

– И тогда я взял его под свое крыло, как говорится. И никогда об этом не пожалел. Не знаю, что произошло, когда он был ребенком, но…

– Даркави, – говорю я.

– Кто?

– Его отец. Он постоянно его бил. Дьявол во плоти. Мне бабушка Изри рассказывала…

– Гм… Я знал, что это как-то связано с его отцом. Но тот уже умер, так что…

– Умер?

– Мне Изри сказал, – уточнил Маню.

– Он же, кажется, ушел из дому и так и не вернулся. Никто не знает, где он, и тем лучше.

– Ну, для Изри он как будто умер.

– И теперь ему отец – ты.

81

Изри не встает с постели уже две недели. Я постоянно дежурю рядом, и Маню заходит каждое утро. Грег тоже приходил, он, кажется, потрясен тем, что произошло с его лучшим другом.

Изри страдает, но никогда не жалуется. Я его пою, кормлю, обмываю ему лицо и тело теплой водой. Он не захотел объяснить мне, что с ним случилось, но я уверена, что он все рассказал Маню, когда тот оставался с ним наедине. В общем, не так важно, кто в него стрелял. Важно, что убийца промахнулся.

Маню сообщил Изри, что тот жив только благодаря моей интуиции, и он ответил, что я его ангел-хранитель.

Сегодня должен прийти врач, и я жду его прихода, лежа рядом с Изри.

– Если бы не ты, меня бы уже похоронили…

– Тогда похоронили бы и меня, – отвечаю я.

– Не говори так, Тама! Если когда-нибудь меня…

Я прикладываю палец к его губам, и он замолкает.

– Этого никогда не будет. Слышишь? Никто и ничто нас не разлучит. Никогда.

Он целует мою ладонь и смотрит на меня с улыбкой.

– Потому что ты так ко мне привязана, да? – шепчет он.

– Потому что я тебя люблю!

– А… почему ты меня любишь?

Я секунду думаю и говорю:

– Потому что иначе не могу.

* * *

Это случилось зимой. А именно пятнадцатого января.

Мне было тринадцать лет, я ходил в школу. Я искренне радовался тому, что зимние каникулы завершаются, ведь я наконец смогу выйти из нашей проклятой квартиры. У меня появится весомая причина держаться подальше от отца.

В одиннадцать утра учитель математики Бармоль сказал, что я сделал ошибку в вычислениях, хотя это было вовсе не так. Я ему объяснил, что не прав он сам, но он ничего не хотел слышать. После каникул я вдруг понял, что, как бы хорошо я ни учился, Бармолю никогда не понравятся моя рожа и цвет кожи.

В конце концов я его обозвал старой сволочью, и он отправил меня к завучу. Я до сих пор не понимаю, зачем так поступил. То ли потому, что хотел выпендриться перед одноклассниками. То ли потому, что на каникулах дома было настолько невыносимо, что у меня оголились нервы. А может, мне надоело, что меня наказывают за несуществующие проступки.

Или все дело в том, что Бармоль и правда был старой сволочью.

Вечером я вернулся из школы, мать была еще на работе, но в нашей маленькой столовой меня поджидал отец. Как только я пришел, то сразу получил оплеуху.

– Из школы звонили. Неделю сидишь дома, ясно?

Я ничего не ответил. Да и что тут скажешь?

Даркави схватил меня за руку и вывел на лестницу. Мне стало страшно, страх был таким же сильным, как стальная хватка отца. Я понял, что он ведет меня в подвал. Как только мы ступили на лестницу, ведущую в общедомовой подвал, мне удалось вырваться, и я побежал. Я бегал намного быстрее Даркави, и он бы меня никогда не догнал. Но я сразу столкнулся нос к носу с нашим консьержем. Он схватил меня за шиворот, я пытался освободиться…

– Куда несешься? Что ты там еще натворил?

– Пустите! Пустите!

Тут подоспел отец. Он вежливо поблагодарил консьержа и опять повел меня в подвал. В глубине никто уже не слышал моих воплей. Криков о помощи. Я знал, что в этот грязный подвал почти никто не спускается. Отец открыл наш бокс и втолкнул меня внутрь с такой силой, что я отлетел к противоположной от входа стене.

Отец весь день накапливал злость. И теперь, после того как я сделал жалкую попытку вырваться, ярость его достигла своего апогея.

Я поднялся на ноги, чтобы как-то сопротивляться. У отца блестели глаза, он сжал кулаки. Он собирался отделать меня так, как никогда в жизни.

Отец взял с одной из грязных полок моток веревки. Я понял, что она лежала там не случайно и что он пришел сюда до моего возвращения из школы, чтобы все приготовить.

Преступление.

Предумышленное убийство.

– Раздевайся, – приказал он.

Лучше было подчиниться. Тогда, может быть, у меня останется шанс на спасение. Если же вывести его из себя, то смерть неминуема. Я снял свитер, джинсы и оказался в одних трусах. Хоть это и был мой собственный отец, я чувствовал острое унижение.

– Поворачивайся!

Я искал взглядом какое-нибудь оружие, в подвале стоял запах плесени и пыли. Палку или осколок стекла. Что-нибудь, чем можно было ударить того, кто считал меня своим сыном. Того, кто должен был, по идее, защищать меня от всех и вся.

Даркави связал мне руки и ноги и схватил за шею. Я думал, что у меня позвонки сломаются, так сильно он ее сжимал. Он бросил меня на землю, и я упал на живот. Потом он поставил мне ногу на спину, и я снова заорал. Даркави закурил свою вонючую самокрутку.

– Тебе вообще повезло, что ты в школу ходишь, ясно? – прогремел он. – Я приехал в эту дерьмовую страну, чтобы твоя жизнь стала лучше, чем моя! Я повредил на заводе ногу, я все потерял! У меня была собачья жизнь, а ты что? Хочешь, чтобы тебя из школы исключили? Да ты просто кусок говна, мне стыдно, что я твой отец!

– Я больше не буду, папа! – пропищал я детским голосом.

– Уж это точно! – сказал Даркави.

Он присел на корточки и прижег мне сигаретой затылок. Потом еще раз, в десяти сантиметрах ниже, потом еще, пока не прошелся по всему позвоночнику. Я так кричал, что был уверен – кто-нибудь меня да услышит. Тогда отец схватил какую-то старую тряпку и затолкал ее мне в рот.

– Хватит визжать, как девчонка! – рявкнул он. – Так ты никогда не станешь настоящим мужиком!

Он снова закурил и перевернул меня на спину. Начал прижигать грудь и живот. И еще ниже, несмотря на мою мольбу, которую заглушал кляп. Потом стал тушить сигареты мне о бедра, но остановился на уровне колен. Наверное, потому, что на физкультуре надо носить шорты, а он не желал, чтобы следы его пыток кто-нибудь разглядел.

Потом он сел на дряхлую табуретку, докурил сигарету и долго смотрел, как я плачу.

– Собачья жизнь, собачья, – повторял он. – И все из-за тебя… Если бы меня не женили на твоей чертовой матери и мне не надо было бы тебя кормить, у меня была бы распрекрасная жизнь!

Именно в этот момент я понял, до какой степени он меня ненавидит. Я был для него просто тяжелым грузом, который он за собой тащил.

Я испортил ему жизнь. И он в ответ портил жизнь мне.

Он затушил бычок и поднялся. Я молча молился, чтобы на этом все закончилось, чтобы он удовлетворился достигнутым. Но он обмотал мне шею электрическим проводом, конец которого закрепил за полками, и начал тянуть, чтобы оторвать меня от земли.

Эта сволочь хотела меня повесить.

Когда он остановился, я касался земли только пальцами ног.

– Повиси тут, подумай.

Он выключил свет и крепко запер дверь. Я попытался опуститься на всю ступню, но провод так натянулся, что я чуть не задохнулся.

Мне потребовалось больше получаса, чтобы выплюнуть тряпку, которую он запихнул мне в рот. Позвать на помощь я не мог – провод слишком сильно сжимал горло. Сколько я продержусь? Я подумал, что этой ночи мне не пережить. Что пробил мой последний час.

Что в тринадцать лет я умру в одиночестве в этом подвале.

Прошел час пытки, и я подогнул колени. Хватит. Надо кончать с этой собачьей жизнью.

Вдруг открылась дверь и зажегся свет, но я уже терял сознание. Я увидел какой-то большой силуэт, он приближался. Я подумал, что это Даркави, и смог прошептать «нет».

Провод перерезали. Я упал на пол, и наступила темнота, такая глубокая, что я успел подумать: «Это как упасть с высокой горы в пропасть».

Когда я пришел в себя, то лежал на кровати в комнате с зелеными стенами. Шею что-то удерживало в неподвижном положении, и я не мог пошевелиться.

Вошла дама в белом халате и сказала, что я в больнице. Что на мне специальная повязка и что мне придется носить ее довольно долго.

Позже я узнал, что когда мать пришла с работы, то заметила мое отсутствие дома. Она спустилась спросить обо мне у консьержа, а после ее ухода тот решил зайти проверить подвал. Он подоспел вовремя, освободил меня и вызвал «скорую помощь» и полицию. Пока меня везли в больницу, полицейские доставили родителей в участок. Мать отпустили через сутки, а отца посадили.

Я провел в больнице две недели. Отец провел в тюрьме полгода.

* * *

Маню поставил у дома своих людей. Они дежурят по двое и сменяются на ночь. Сидят в машине, в дом заходят только выпить кофе или съесть приготовленную Тамой еду. Она знает, что они вооружены до зубов, но это ее не сильно смущает, поскольку они ведут себя вежливо и любезно.

Именно тогда она понимает, до какой степени все уважают Изри.

Маню ей объяснил, что, пока они не нашли стрелка, наблюдение снято не будет.

Вчера Изри впервые поднялся с кровати. Тама помогла ему принять душ, а потом заново перевязала. Он еще слаб, но врач клянется, что волноваться больше не о чем.

Тама выносит телохранителям кофе. Уже почти полночь, и она не хочет, чтобы они уснули у себя в машине! Потом она возвращается в комнату к Изри:

– Как ты себя чувствуешь, любимый?

– Нормально. Наверное, завтра сам смогу встать. Маню звонил… Он нашел урода, который хотел меня порешить.

Тама вздрагивает, представляя, что с ним сделает Маню. Несмотря на то что неизвестный ей человек пытался убить Изри, ей становится его жалко.

– Кто это?

– Конкурент, – говорит Изри. – Хотел избавиться от меня и от Маню, наложить лапу на кое-какой наш бизнес… Маню его для меня придержит.

– Ты точно это сделаешь? – шепчет Тама.

Изри поворачивается к ней, в его глазах уже горит ответ.

– Нужно, чтобы другим неповадно было, – просто говорит он.

– Ты?..

Изри проводит себе по горлу, и Тама снова вздрагивает. Иногда она забывает, что мужчина, которого она любит, – преступник. Но жизнь сама ей об этом напоминает, напоминает так жестко, как может только она одна. Изри кладет Таме руку на плечо и нежно поглаживает его.

– Иди ко мне, – шепчет он.

Тама не двигается. Ей кажется, что между ними лежит будущий труп «конкурента». Тогда к ней приближается Изри. От этого движения его охватывает боль, и он стонет.

– Подожди. Лучше не надо…

– Не волнуйся…

Он целует ее лицо, шею, грудь, живот. Ее сразу бросает в жар. Почему она не может ему противиться? Почему не может отказать?

Через несколько секунд она обо всем забывает, и о «конкуренте» в том числе. Она думает только об Изри, только о них. Только о страсти, которая медленно их сжирает.

Однажды, она в этом уверена, эта страсть их уничтожит.

Позже, ночью, Тама резко просыпается. Ее будят стоны Изри. Она зажигает настольную лампу и видит, что Изри в беспамятстве мнет одеяло.

Его рот искривился в отчаянии, в страхе.

Глаза закрыты, но из них текут горячие слезы.

Тама кладет руку ему на плечо и мягко говорит:

– Из, любимый… Успокойся…

Он вздрагивает и кричит.

– Тебе снился кошмар, – говорит она. – Уже все прошло, прошло…

Он вытирает слезы и выходит из комнаты. Тама решает пойти за ним. Надевает жилетку, застает Изри на террасе. Она прислоняется лбом к его спине.

– Ничего нельзя забыть, верно?

– Нет, – отвечает он. – Никогда не забыть…

* * *

Я носил ортопедический воротник еще два месяца, но через неделю после выписки из больницы я вернулся в школу. По иронии судьбы первый же урок вел Бармоль.

Я в течение часа не спускал с него глаз. Бармоль не отличался храбростью, и чем дальше, тем больше потел. Когда прозвенел звонок, я не торопясь собрал рюкзак. Мы остались в классе одни, и я подошел к учителю вплотную. Чтобы он увидел мое изуродованное лицо.

– Хорошая попытка, – тихо сказал я. – Но она провалилась, старая ты сволочь. Потому что я все еще жив.

Потом я вышел из класса, и сказанное меня не волновало. Бармоль пошел жаловаться директору, но тот был в курсе, что со мной произошло, поэтому опасаться мне было нечего.

Даркави вышел из тюрьмы спустя четыре месяца, ему было запрещено ко мне приближаться. Он не мог вернуться жить в квартиру и снял комнату в общежитии в двух километрах от нашего дома.

Я долго его не видел. Мы жили с матерью, и она стала мне кое-что рассказывать. Так я узнал, что они друг друга не выбирали. Что их поженили родители.

Я не был плодом любви, просто результатом брака по расчету.

Родители никогда не любили друг друга, вначале они просто терпели, а потом стали ненавидеть друг друга.

Межда поклялась, что не жалеет о том, что я родился на свет, что я ее единственная радость.

Но я не поверил.

Мне вообще было сложно во что-то поверить. Или в кого-то.

Она несколько раз пыталась объяснить свою трусость тем, что ее запугал Даркави. Но я ей ничего не простил и, думаю, не прощу никогда.

И когда я увидел, как она измывается над Тамой, я понял, что врагом Даркави она не была, она была его безмолвной сообщницей.

Сейчас у меня есть Тама. Мне повезло, я узнал, что такое любовь, настоящая любовь. Мне повезло, что каждый день и каждую ночь со мной женщина, которая меня желает. Которая готова за меня умереть.

Этого счастья ни Даркави, ни Межда не знали.

82

Она вжалась в стену, дрожа от страха.

Сидела и смотрела на дверь.

На дверь, которая вот-вот не выдержит – и за ней появится чудовище. Получеловек, полузверь, что бежал за ней несколько часов. Она неслась из последних сил, неслась по лесам, по полям, пересекала реки и пустыни. Но каждый раз возвращалась туда, откуда выбиралась.

В эту комнату.

Зверь яростно бьется в дверь, злобно воет.

Скоро он набросится на нее. Скоро он вонзит свои огромные клыки ей в тело…

Она резко проснулась, с трудом перевела дыхание. Панически огляделась. Комната, лампа, потолок из вагонки.

Эта комната, эта дверь…

Это чудовище.

Звук ударов…

Удары были настоящими.

Она подошла к окну и заметила свет в домике, который стоял рядом с тем, где она была заперта вот уже несколько дней. Она увидела, что ее тюремщик с помощью какой-то кувалды разбивает стену. Распахнула окно и сразу почувствовала ледяной холод.

И услышала его крики.

Крики отчаяния, ярости. Крики боли. Ужасной боли.

Она в изумлении смотрела, как в ужасном гневе он крушит все, что попадется под руку. Потом он упал на колени в пыль и закрыл лицо руками.

Она видела, как он заплакал, и вздрогнула. И тогда почувствовала, сама не зная почему, что его боль становится ее болью.

83

Изри лучше, рана затянулась. Еще одна рана. Он не обращает на них внимания, даже наоборот. Каждый сигаретный ожог, каждый порез, каждая плохо зашитая рана придают ему определенный шарм. Как будто его кожа становится свидетелем его страданий, его смелости. Когда я на него смотрю, то читаю историю жизни по каждой такой отметине.

Я больше ничего не слышала о «конкуренте», который чуть не отнял у меня Изри. Я просто знаю, что Изри его убил. Я прочитала в газете, что полиция обнаружила на каком-то пустыре тело известного преступника. Из клана Сантьяго, его убили двумя выстрелами. Одна пуля – в грудь, вторая – в глаз.

Утром я оставила Изри поспать, а сама отправилась в магазин.

Я выхожу из автобуса с пакетами в обеих руках и миную место, где той ночью нашла машину Изри. В канаве еще остались осколки стекла. Я благодарю всех богов за то, что они позволили мне вовремя отыскать моего любимого.

Пять минут спустя я заворачиваю на нашу улицу и резко останавливаюсь. У нашего дома стоят две машины.

С проблесковыми маячками.

Я задерживаю дыхание, стою столбом на тротуаре. Потом вижу, как в наручниках выводят Изри, с ним два человека в гражданском с красными повязками на рукавах. Он оборачивается и тоже меня замечает. Мы несколько секунд смотрим друг на друга в глубоком отчаянии.

– Из! – ору я.

– Беги, Тама! Беги!

Полицейские оборачиваются, медлят.

– Беги, Тама!

Я бросаю сумки и бегу. Когда оборачиваюсь, то вижу, что за мной погнался один из полицейских. И я бегу во весь дух.

– Стоять! Стоять!

Я его не слушаю. Я слушаю только Изри.

Беги, Тама.

Я еду в автобусе к Маню, меня трясет от ужаса.

Мне плохо, на душе пусто.

Я раздавлена.

Кровь стучит в висках, сердце готово выпрыгнуть из груди.

Арестовали.

Потеряла его. Потеряла себя.

Я не знаю, как мне удалось убежать, – наверное, повезло. Полицейский просто плохо бегает и, скорее всего, подумал, что ему из-за какой-то девчонки только сердечного приступа не хватало. Но я все равно внимательно смотрю на улицу, на тротуары. На машины, которые едут за автобусом.

Я в бегах.

Через полчаса я выхожу из автобуса, водитель указал мне нужную улицу, и, пройдя сто метров, я оказываюсь у дома Маню.

У меня кружится голова, я плачу. Наверное, прохожие думают, что я пьяна.

У дома Маню припаркован его огромный внедорожник, дверцы открыты. Рядом стоит еще одна машина, и какой-то человек убирает в багажник рацию, а потом ныряет в дом.

У Маню обыск, а сам он, наверное, уже в участке.

Я иду обратно и прячусь на остановке под козырьком. Валюсь на скамеечку и снова рыдаю.

Но надо успокоиться, я должна быть храброй ради Изри. Быть сильной, а не плаксивой девчонкой.

Я собираюсь с мыслями и вспоминаю адрес Грега, который выучила наизусть.

Грега я знаю далеко не так хорошо, как Маню, но выбора нет. Я смотрю на размещенную на остановке карту и вижу, что Грег живет на другом конце города, но это не важно. Потому что без Изри мне ничего не важно.

Кто я без него? Сирота, бывшая рабыня, служка. Нелегал.

Без паспорта.

Без любви.

84

Он сидел, прислонившись к стене. Сидел в пыли, уткнувшись лицом в колени, и продолжал плакать. Девушка так хотела выбраться из комнаты, подойти к нему. Положить руку на плечо, ободрить, поговорить с ним.

Окликнуть его? Она даже не знала его имени.

– Месье! Месье, вы меня слышите?

Ветер заглушал ее слова, и она крикнула во весь голос:

– Месье, вам помочь?

Он наконец поднял голову и заметил ее. Резко вытер слезы и встал на ноги. Остановился на пороге старой лачуги и пристально посмотрел на девушку. В темноте он был похож на чудовище из ее кошмарного сна. И она не осмелилась ничего добавить.

Может быть, ей нужно было промолчать.

Оставить его страдать одного.

Он исчез в сумраке, а потом она услышала его шаги на крыльце, он вошел в дом, пересек коридор. Дверь открылась, он шагнул в комнату и, прежде чем она успела что-нибудь сказать, бросился к ней. Схватил за руки и дернул к себе.

– Что тебе от меня надо? – заревел он.

– Но…

Он тряхнул ее так сильно, что ей показалось, что сейчас у нее переломится позвоночник.

– Что ты тут забыла, что я тебе сделал?

– Хватит, пожалуйста! – простонала она. – Я не…

– Да оставь же нас уже в покое, боже мой!

Она начала плакать.

– Я просто хотела помочь, – всхлипывала она. – Мне показалось, что вам так плохо… Я просто хотела помочь, помочь…

Он отпустил ее руки и схватил за шею. Толкнул к стене, продолжая душить.

– Думаешь, сможешь занять ее место? – орал Габриэль. – Хочешь место ее занять?

Она старалась высвободиться, била его изо всех сил, колотила руками. Но он не чувствовал боли.

На этот раз он ее точно убьет.

– Никто не может ее заменить! Никто, ясно тебе?

Она начала задыхаться и прекратила сопротивляться. С трудом хватала ртом воздух. Колени ее подкосились.

Вдруг он ослабил смертельную хватку, и девушка сползла по стене на пол. С ужасающим хрипом набрала в легкие воздуха, и он сделал шаг назад, напуганный собственными действиями.

Прежде чем потерять сознание, она увидела, как он в спешке убегает. Как будто сам увидел чудовище.

Она очнулась на кровати. Еще стояла ночь, лампа была зажжена. Она хотела повернуть голову, но ее пронзила резкая боль. Затылок ломило.

– Не двигайся, – посоветовал уже знакомый голос.

Вероятно, мужчина успокоился. Ей хотелось увидеть его лицо, чтобы в этом убедиться.

Она поднесла руку к горящему горлу. Попробовала заговорить, но лишь что-то просипела сухими губами. Она услышала, что он подошел к кровати и склонился над ней.

В его глазах было столько боли, что в ней зародилось прощение.

Габриэль мягко завел руку ей под голову, чтобы напоить водой.

– Давай, маленькими глотками.

Девушка немного отпила и откинулась на подушку.

– Завтра будет получше, – сказал он.

Габриэль снова сел в кресло, а она долго рассматривала потолок. Каждый развод на дереве казался ей жуткой химерой.

– Я не хотела… следить… за вами, – удалось ей выговорить охрипшим голосом. – Меня… разбудили… удары… и когда я… вас увидела… вам… было… плохо… Я хотела… помочь…

Он долго хранил молчание. Она не могла повернуть голову, поэтому не увидела, как по лицу Габриэля потекли слезы.

– Никто и ничто не может мне помочь, – ответил он наконец.

Она услышала, как он щелкнул зажигалкой, почувствовала запах табака.

– Я посижу с тобой ночью.

– Нет, я… хо… хочу побыть одна, – осмелилась сказать она.

– Как пожелаешь.

Он направился к двери:

– Кстати, меня зовут Габриэль.

Она услышала звук поворачивающегося ключа и закрыла глаза.

– Габриэль, – повторила она. – Гавриил. Ангел, который отказался следовать за Люцифером…

85

Дом, где жил Грег, находился в престижном пригороде. Тама садится на низкую стенку, которая служит забором, и ждет, когда он вернется.

Надеется, что вернется.

Она дрожит от холода, от страха и от одиночества, постоянно думает об Изри, которого сейчас, наверное, допрашивает полиция. Она знает, что он ничего не скажет, что будет таким же сильным, как полицейские. Станут ли они его бить? Пытать?

Она спрашивает себя, за что его арестовали. Это может быть что угодно… Убийство «конкурента», которого нашли на пустыре? Или за налет на инкассаторскую машину?

Она представляет, как полицейские обыскивают их дом, вынимают вещи из шкафов и ящиков. Рвут простыни, на которых прошлой ночью они занимались любовью.

Нарушают их личное пространство, раскрывают их тайны, рушат их жизнь.

Тама смотрит на часы: уже почти семь вечера. Она не знает, когда Грег возвращается с работы, не знает даже, чем именно он занимается… Знает только, что он работает на Изри, но ведет легальный бизнес, поэтому риск, что его тоже арестуют, не так велик.

Около восьми появляется машина Грега. Великолепная спортивная «ауди». Он паркуется у входа в дом и сразу замечает Таму. Кажется, он не удивлен ее появлением.

– Я в курсе об Изри с Маню, – просто говорит он.

– Я… Из сказал, что я могу пойти к тебе, если…

– Я знаю. Прошу.

Он открывает калитку, Тама следует за ним. Они минуют гараж, пересекают пустой двор. Во дворе стоят только стол и два стула. Потом Тама заходит в дом. Внутри просторно и даже довольно чисто, несмотря на то что хозяин – холостяк. Но мебель не очень хорошая, особых безделушек нет, в общем – дом без души. Как будто в нем никто не живет.

– Чего-нибудь налить? – предлагает Грег.

– Воды, пожалуйста… У тебя есть новости об Изри?

– Нет, – вздыхает он. – Жду, когда позвонит адвокат. Присаживайся.

Тама садится на краешек дивана, Грег приносит стакан минеральной воды.

– Рассказывай, – говорит он, закуривая.

У Тамы на глазах появляются слезы, и Грег протягивает ей бумажный платок.

– Он крикнул, чтобы я спасалась, и я побежала…

– Тебя преследовали?

– Да… Но полицейский отстал.

На лице у Грега появилось что-то вроде восхищенной ухмылки.

– Ладно, ты правильно сделала, что пришла, – сказал он. – Я обещал Изри, что позабочусь о тебе, если с ним что-то случится. Так что поживешь здесь, сколько нужно. Хорошо?

– Спасибо… А к тебе полиция не заявится?

– На допрос точно вызовут, но у них на меня ничего нет, чтобы сажать за решетку. А если тебя увидят, скажем, что ты моя подружка. Согласна?

Тама кивает.

– Есть хочешь? – предлагает он.

– Нет, спасибо, я не голодна…

– Ну а я жрать хочу! – говорит он и тушит сигарету.

Он смотрит на Таму и странно улыбается.

– Устал жутко, лень готовить. Закажем пиццу? Или ты предпочитаешь какую-нибудь китайскую лапшу?

– Я могу что-нибудь приготовить, если хочешь…

– С удовольствием, – говорит он, разваливаясь в кресле.

Грег сказал, что я могу пожить в гостевой комнате, там есть раскладывающийся диван. Кажется, этот вечер никогда не закончится, потому что нам особо не о чем говорить. Да мне и говорить не хочется…

Видимо, Грега потрясло, что арестовали его лучшего друга, но, несмотря на все мои просьбы, он отказался звонить адвокату, объяснив, что мэтр Тармони должен позвонить сам.

Пока он смотрит телевизор, я стелю постель. Диван все не раскладывается, но Грег не спешит мне помочь. Я стелю простыни, которые он мне дал, накрываю кровать небольшим одеялом и бросаю взгляд на пустые невзрачные стены. В комнате только одна картина – вид ночного мегаполиса. Вероятно, Нью-Йорка. Такие фотографии продают в любом супермаркете.

С собой у меня ничего нет. У меня никогда не было много вещей, но тут я чувствую себя особенно нищей. Голой, уязвимой, потерявшей всякий ориентир.

Вот бы у меня было хоть несколько книг…

Я спрашиваю у Грега, могу ли пойти в ванную, и он жестом приглашает меня туда пройти.

– Не одолжишь мне немного одежды? – снова спрашиваю я.

– Возьми в шкафу. Бери, что хочешь.

– Спасибо, Грег.

Я захожу в его комнату, она тоже с голыми стенами, как и моя, но с огромной кроватью. Тут тоже нет ни одной книги. Как можно жить без книг, притом что денег у тебя достаточно?

Я открываю шкаф и беру футболку, трусы и брюки. Проверяю, чистые ли они, и иду в ванную. На двери нет задвижки, в туалете тоже нет, и мне не по себе, когда я раздеваюсь, зная, что рядом в комнате сидит почти не знакомый мне мужчина. Я быстро принимаю душ и переодеваюсь. Потом возвращаюсь в гостиную.

– Во сколько ты встаешь? – спрашиваю я.

– Довольно поздно. Я сова, – говорит он.

– Я постараюсь тебя не разбудить. Спокойной ночи.

Он встает и осматривает меня с головы до ног:

– Спокойной ночи, Тама.

Я ухожу в комнату и закрываю дверь. Накрываюсь одеялом и сразу гашу свет. В темноте смотрю в никуда. В пустоту, в жизнь без Изри.

Я в отчаянии.

Я очень устала, но сон не идет.

Я лежу в холодном поту, меня колотит, у меня крутит живот – Изри нет рядом. Изри нет. Нет его тела, его запаха, его кожи, его голоса. Мне кажется, что я схожу с ума.

Грег тоже ложится спать у себя в комнате и почти сразу начинает храпеть. Тогда я даю волю слезам. Их ничто не может остановить. Я обнимаю подушку и тихонько зову Изри.

Я встаю в шесть утра, одеваюсь и выхожу из комнаты так, чтобы не разбудить Грега. Иду в ванную, ополаскиваю осунувшееся лицо и причесываюсь. Потом иду в кухню, закрываю за собой дверь и ставлю чайник.

Из-за бессонницы и слез глаза у меня покраснели и опухли. Эту ночь Изри, наверное, провел в жуткой камере. Я сижу перед чашкой с горячим чаем и жалею, что убежала. Надо было сдаться полиции. Лучше быть в одной камере с Изри, чем вообще без него.

Я слышу, как встает Грег, и вздыхаю. Сложно находиться в одном доме с незнакомым человеком, которому к тому же ты не очень симпатизируешь. Две минуты спустя он тоже появляется в кухне:

– Привет, Тама, как спалось?

Когда он видит выражение моего лица, то понимает, насколько неуместен его вопрос.

– Доброе утро, Грег, – говорю я ничего не выражающим голосом.

Он наливает себе кофе, съедает тарелку хлопьев и половину батона с половиной же банки варенья.

– Ты ничего не ешь?

– Нет… Не хочется.

Он вздыхает и включает радио.

– Надо держаться, Тама! Ты должна поесть…

– Пока что, кроме чая, ничего не лезет в горло.

Я украдкой смотрю на него и вижу, что он еще больше поправился. Он не толстый, просто довольно полный. Ростом почти с Изри, но, скорее, обычного телосложения. Грега природа не одарила. Простое лицо, вялое тело, унылая походка. Карим глазам ужасно не хватает блеска и выразительности. Ни шарма, ни харизмы.

Если бы мне пришлось рисовать его фоторобот, у меня бы не получилось. Особые приметы? Никаких.

У него звонит телефон.

– Это Тармони, – говорит он, прежде чем ответить.

Я задерживаю дыхание, молясь, чтобы адвокат принес хорошие новости. Я не слышу, что он говорит, и мне хочется вырвать телефон у Грега из рук. Проходит несколько минут, Грег вешает трубку, и по его взгляду я понимаю, что адвокат не сказал ничего хорошего.

– Они все еще у легавых… Дело сшили крепкое… Завтра утром истекает срок временного задержания, и будет ясно, что и как.

Надеюсь, я дотяну до завтрашнего утра. Сейчас мне кажется, я не выдержу и умру.

* * *

Временное задержание подошло к концу. Изри и Маню будут судить за убийство. Их поместили в СИЗО в Вильнев-ле-Маглон.

Меня как обухом по голове ударили.

Изри в тюрьме и останется там до вынесения приговора.

Ему могут дать пожизненный срок.

Тармони закончил рассказывать эти ужасы и стал ждать моей реакции. Я покачнулась и потеряла сознание.

– Тама! – закричал Грег.

Мужчины подняли меня и отнесли на диван.

– Я хочу его видеть! – прошептала я. – Хочу видеть!

– Не сейчас, – ответил Тармони. – К нему, скорее всего, в ближайшее время не пустят, да и сделать это будет непросто, ведь у вас нет настоящего паспорта.

Я понимаю, что «непросто» значит «невозможно». Я понимаю, что рискую никогда больше не увидеть того, кого люблю.

– Изри просил вам передать, что вы должны быть сильной, – закончил он. – А вас, Грегори, – присмотреть за Тамой. Ну а я буду держать вас в курсе событий. И знайте, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы его вытащить.

Он пожимает Грегу руку и уходит. Я, оглушенная, не двигаясь сижу на диване. Потом на меня накатывают эмоции, и я снова плачу.

Я не могу дышать, не хочу жить.

Грег меня обнимает. Его прикосновения мне неприятны, но у меня нет сил его оттолкнуть, и я подчиняюсь.

Я мертва, хотя еще жива.

Меня приговорили к пожизненному заключению задолго до Изри.

86

Она сидела в кухне и, ничего не говоря, смотрела на Габриэля.

Да оставь же нас уже в покое, боже мой!

Это означало, что он был сумасшедшим.

Иногда буйным.

И всегда страдающим.

– Габриэль?.. Расскажите мне о ней. О той, чье место я никогда не займу…

Он закурил. В такое раннее время от запаха табака ее затошнило, но она не осмелилась ничего возразить.

– Зачем мне о ней рассказывать?

– Может быть, вам станет немного легче, – ответила она, допивая кофе.

Он улыбнулся циничной и жестокой улыбкой. Почти презрительной.

– А ты о себе высокого мнения. Кто ты такая, чтобы меня понять?

– Никто, – прошептала она. – У меня даже нет имени…

– Ты его забыла, но оно у тебя есть. У всех есть имя.

– Вы сохранили мне жизнь, и я хотела бы вам помочь, – снова заговорила она.

Он вздохнул, как будто эти слова его нервировали или смущали.

– Ничего я не сохранил. Я тебя просто на постель уложил и укрыл одеялом.

– Вы могли бы закопать меня заживо.

– Ты за кого меня принимаешь? Я бы тебя сначала прикончил, уж не сомневайся!

Абсурдный обмен репликами, хорошенький получился завтрак.

Обмен репликами с убийцей. С психом, с больным.

– Разговор всегда помогает, – не отставала девушка.

– Разговор ни к чему не приводит, – отрезал Габриэль и поднялся из-за стола. – Пойду займусь лошадьми. А ты возвращайся в комнату.

Снова сидеть в четырех стенах. А за окном такое безоблачное небо.

– Можно с вами? Мне бы хотелось на них посмотреть…

– Ты их уже видела, когда пряталась в конюшне.

– Я не помню.

Он пристально на нее посмотрел.

– Замышляешь что-то? – бросил он. – Надеешься удрать?

– Нет, я просто хочу подышать свежим воздухом. Не могу больше сидеть в комнате!

– А не надо было сюда заявляться. Да и жаловаться тебе не на что, ты вообще уже должна была умереть!

– Лучше умереть, чем сидеть взаперти.

Он подошел и ужасающе ухмыльнулся:

– Ох, не искушай…

– Ну же, Габриэль, убейте меня! – сказала она с вызовом и поднялась во весь рост.

Раскинула руки и закрыла глаза.

– Ну же! Чего вы ждете?

Она открыла глаза и храбро посмотрела на него. Он стоял, прислонившись к барной стойке, и улыбался.

– Рассказать?

– О чем?

– С тех пор как ты тут появилась и валяешься в комнате, я прикончил двоих. Сначала женщину. Ударил ножом в печень, а потом перерезал горло.

Габриэль взял нож и подошел к девушке, которая старалась сохранять спокойствие. Он приставил ей нож к горлу, и его гостью до костей пробрал ледяной холод.

– Перерезал горло, и она истекла кровью у моих ног, – тихо произнес он.

– Зачем вы мне это рассказываете? – пробормотала она.

– Ты же хотела «поговорить», нет?.. Потом убил одного типа… Привязал к кровати и надел на шею кожаный ошейник. Из мокрой кожи. Знаешь, что происходит с кожей, когда она начинает высыхать?

Женщина громко сглотнула.

– Она скукоживается, – продолжал Габриэль. – Это медленная и ужасно болезненная смерть… Он мучился несколько часов. Только умоляюще смотрел на меня, потому что я ему засунул кляп в рот. Да, он умолял, но я и пальцем не пошевелил…

Девушка сделала шаг назад, вся ее храбрость куда-то улетучилась.

– Ему все больше не хватало воздуха, а потом он задохнулся. Лицо стало лиловым, раздулось. Глаза выкатились из орбит, ну и под себя помочился. И сдох. Еще что-нибудь о других рассказать?

– Нет…

– А что так? Расхотелось «говорить» со мной?

Он по-прежнему держал в руке нож, и она снова незаметно сделала шаг назад.

– Еще раньше я убил мужчину.

– Хватит! – прошептала девушка.

– Он жил на отшибе, примерно как тут, да? Так что я ему рот не затыкал, и он звал на помощь.

– Хватит…

– Приятно было слушать, как он несколько минут кричал «помогите», а никто так и не пришел ему на помощь… Хочешь знать, как я его убил?

– Нет… Хватит…

– Он играл в гольф. Это подсказка такая… Ну-ка, девушка, давай угадай, как я его прикончил!

– Хватит, мать вашу!

– Клюшкой для гольфа, конечно! Сначала саданул по коленям, чтобы он не смог убежать. Чтобы поползал… А потом – по голове. Пока она не превратилась в тыкву. Знаешь, такая работенка требует большого воображения! Всегда разное оружие, всегда разный почерк, чтобы замести следы и потрепать нервы полиции!

Девушка почувствовала спиной стену. Дальше от стоящего перед ней чудовища отступать было некуда.

– Можно, я пойду к себе в комнату, – тихо взмолилась она.

Он с удовлетворением ухмыльнулся:

– Скатертью дорога! Но не забудь, что ты не «к себе» уходишь. Потому что здесь ты в гостях, не забыла?

– Как забыть…

– Вот и чудненько.

Она проскользнула мимо него и быстро зашагала в свою камеру-люкс. Габриэль бросил на нее последний взгляд и запер дверь снаружи. Она села на кровать и укуталась в одеяло. Ее била ледяная дрожь.

В Библии пишут неизвестно что.

Габриэль на самом деле последовал за Люцифером.

87

Я уже две недели живу у Грега. Вернее, выживаю.

Я постоянно повторяю слова Изри. Он хочет, чтобы я была сильной.

Но сил у меня больше нет.

Я жила ради него, ради него улыбалась, дышала.

Я могла бы за него умереть.

А теперь умру без него.

Этим утром, как и каждое утро, я убираю дом Грега. Я сказала ему, что он может рассчитать приходящую уборщицу, что я буду вместо нее. Хоть так я смогу отблагодарить его за гостеприимство.

Грег работает немного. Он управляет дискотекой, но ездит туда не часто. Иногда, правда, по вечерам он отсутствует. Еще он занимается транспортной компанией, которая принадлежит Маню и Изри. Тут он тоже «передает полномочия» кому-то еще, так что, думаю, к вечеру он не слишком устает.

Грег очень аккуратный, если не сказать маниакально аккуратный. В доме каждая вещь находится на своем месте.

Места нет только для меня.

Я живу у мужчины, о котором практически ничего не знаю и чьи манеры мне неприятны. Ни шика, ни элегантности. Кругозор нулевой. Он мне немного напоминает Шарандона. Но Изри выбрал именно его присмотреть за мной, поэтому я делаю вид, что уважаю его. Надеюсь, со временем так и будет.

Если он нравится Изри, то у меня нет причин его не любить.

По приказу Изри, который передал адвокат, Грег занялся нашим домом. Он поехал туда с несколькими помощниками, и они сложили все наши вещи в коробки, которые поместили на хранение в гаражи, принадлежащие их транспортной компании. Мне хотелось проконтролировать переезд, но желания возвращаться туда, где мы раньше жили с Изри, не было. Да и Грег запретил мне это под предлогом, что полицейские, быть может, следят за окрестностями, так что лучше мне там не показываться.

Он уверил меня, что скоро отвезет вещи в гаражи, чтобы я смогла забрать из коробок то, что мне нужно.

Грег приходит домой обедать, утром он работал. Я приготовила ему поесть, и мы вместе обедаем в кухне. Он задает вопросы обо мне, об Изри, о том, как мы познакомились. Я отвечаю скорее из вежливости. Я понимаю, что Изри уже довольно много рассказал ему о моем прошлом. Грег знает, что меня эксплуатировала Межда и что я сирота.

Во второй половине дня звонят в дверь, приходит мэтр Тармони. Я приношу ему кофе в гостиную и сама сажусь на диван.

– Тама, сегодня утром я виделся с Изри.

– Как он?

– Держится. Это он попросил меня зайти…

Я грустно улыбаюсь. Изри думает обо мне, а я думаю о нем, этот факт немного греет мое усталое сердце.

– Расследование продолжается, но у суда нет никаких реальных улик, чтобы доказать, что Изри замешан в убийстве племянника Сантьяго.

Я вспоминаю, что это имя всплывало, когда речь шла о том самом конкуренте, который стрелял в Изри и тело которого нашли на пустыре.

– Против Маню улики обнаружили, а против Изри – нет, – продолжает адвокат. – Только косвенные…

– Что это значит?

– Это значит, что у Изри есть шанс на освобождение. К тому же Маню, естественно, ничего не сказал о нем. Молчал…

В этот раз я улыбаюсь по-настоящему:

– Изри выйдет на свободу?

– Ничего обещать не могу, но надежда есть, скажем так, – отвечает мне Тармони.

Потом смотрит на Грега и закуривает.

– Изри считает, что их кто-то сдал, – говорит он.

– «Сдал»? – повторяет Грег. – У вас есть мысли, кто именно…

– Нет. Держитесь, мадемуазель, – добавляет Тармони.

* * *

Курить сигарету за сигаретой.

Убивать время, не поддаваться врагу и скуке.

Бегать, ходить, спать. Скалить зубы, драться. Бить первым, терпеть, если бьют тебя.

Думать, забывать. Прислушиваться, не подавать руки.

Иногда мечтать. Каждую ночь видеть кошмары.

Гнать прочь сожаления, угрызения совести. Говорить себе, что жизнь стоила того, чтобы рисковать и даже печалиться. Говорить себе, что мы были, что мы еще можем быть.

Бояться. И никогда не показывать страха.

Самое худшее – это не изоляция. Не унижение, обыски или побои.

Самое страшное – это годы вдали от нее.

Самое страшное – что она когда-нибудь меня забудет.

Делать вид, что тебе весело. Делать вид, что ты сильный. Что ты всегда самый сильный. На все наплевать.

Ходить, ходить, ходить.

Топтаться на месте.

Я потерял Таму.

Я все потерял.

Считать дни. Потом минуты, секунды.

Ни на кого не надеяться.

Как никто не надеется на тебя.

И биться, биться головой о стену.

И тихо плакать.

* * *

Смотреть в окно. Ждать того, кто не придет.

Никогда не придет.

Смотреть, как тянется время. Мертвое, пустое.

Глотать безвкусную еду, мыть ненужное более тело.

Смотреть на свои руки, говорить себе, что они к нему уже не притронутся.

Ходить, но не продвигаться вперед.

Смотреть в прошлое, потому что будущего нет.

Спать, но не высыпаться. Просыпаться от слез и отчаяния.

Смотреть на себя в зеркало и не узнавать.

Думать об Изри, думать только о нем. До забвения. Молиться Богу, которого больше нет.

И смотреть, как ты медленно умираешь.

И тихо плакать.

88

Месяц без Изри. Целая вечность.

Я цепляюсь за слова адвоката. Но знаю, что врать – его ремесло. Достойно ли хоть какого-то доверия то, что он мне сказал? Я стараюсь верить, ведь ничего другого не остается.

Тармони заходил вчера. Я была одна, и он передал мне, что Изри удивился тому, что Грегори не снял для меня квартиру.

Вечером я сказала об этом Грегу. Пока что квартира, которую он для меня присмотрел, сдается, но он постарается выселить жильцов. Меня это немного успокоило, потому что мне и правда тяжело жить с ним под одной крышей, хотя он ко мне относится скорее хорошо. Мне бы постыдиться жаловаться. Он дал мне немного денег, чтобы я купила себе одежду, книги и косметику. Но главное, он оставил меня на полдня в гараже, где «сложена» наша жизнь.

Наша жизнь – в картонных коробках.

Шок был ужасен.

Я забрала кое-какие фотографии, одежду и подарки, которые дарил мне Изри. Забрала Батуль и положила в шкаф у себя в комнате. Грег заверил меня, что, когда у меня будет своя квартира, я смогу взять все, что захочу.

Он как будто понимает, что мне плохо и грустно, и делает все, чтобы я чувствовала себя хорошо. Но мне кажется, что он как-то слишком любезен. Он пристально меня разглядывает, и мне становится не по себе. Я стараюсь не обращать на это внимания, но если бы Изри увидел хоть один такой взгляд, то Грег бы уже лежал в больнице со сломанной челюстью.

В том же состоянии, что когда-то Тристан.

А на днях он даже зашел в ванную, пока я там была. Под предлогом, что ему нужно забрать бритву, потому что он опаздывает. Но я не дура…

Я не подаю ему ложных надежд. Ношу только брюки и просторные футболки. Не крашусь, не укладываю волосы.

Я так хочу, чтобы долгожданная квартира наконец освободилась и я смогла туда переехать. Я по-прежнему буду финансово зависеть от Грега, но мне уже не будет нужно выносить его присутствие.

* * *

– Ну что? – спрашивает Тама.

Сегодня во второй половине дня Грег виделся с Изри. Тама просила, чтобы он передал ему кучу всего. Бесчисленное количество слов любви.

– У него все нормально, – успокаивает ее Грег, снимая куртку.

Таме становится легче. В этих словах – главное. Но ей этого мало. Она хочет знать все.

– Что он тебе рассказывал?

Грег пожимает плечами:

– Времени было мало!

– Знаю, но… Ты же ему сказал, что…

– Да, да, не волнуйся. Но мы в основном говорили о сложившейся ситуации, о работе, о наших делах. Он постоянно думает о том, кто его сдал. Постоянно!

Грег валится на диван.

– Просил передать тебе привет, – добавляет он.

– «Передать привет»? – повторяет Тама.

Она с трудом скрывает разочарование. А она-то надеялась, что Изри тоже передаст ей тысячу вещей.

Тысячу любовных посланий.

– Он сам не свой, – уточняет Грег. – Сидеть за решеткой – не на курорте прохлаждаться.

– Конечно, конечно, – шепчет Тама. – Как он? Похудел?

– Есть немного.

– Но, вообще же, ничего? Ты что-то скрываешь от меня?

– Да что мне от тебя скрывать, куколка? Держится, что еще тут скажешь.

Тама понимает, что больше ничего не добьется, и идет обратно в кухню, чтобы закончить с готовкой. Она уже два месяца живет у Грега, и это с каждым днем дается ей все труднее. Но Тама старается быть как можно более незаметной.

Осень почти закончилась, но еще тепло. Иногда Тама выходит из дому, но ей не хватает их с Изри сада, где она могла часами читать и греться на солнце. Здесь же двор постоянно в тени. Ни цветов, ни травы, ни кустика. Один бетон и пластмасса. Двор такой же обезличенный и холодный, как и дом. В глубине двора стоит гараж, а рядом нечто вроде сарая, куда она никогда не заходила.

Ей не нравится этот дом, не нравится его хозяин, ей не нравится ее жизнь.

Но если бы она сейчас находилась в каком-нибудь дворце, это бы ничего не изменило.

Без Изри весь мир стал адом.

– Вкусно пахнет… Что готовишь? – спрашивает Грег, заходя в кухню.

– Курицу с карри и кокосовой стружкой.

– Гм… Ты лучшая хозяйка в мире!

Он кладет руки ей на плечи, Тама замирает. Она не выносит, когда он к ней прикасается. Каждый раз ее как будто бьет током. Ей почти больно и неприятно, но она и сама не знает почему. Если бы на месте Грега был Маню, ее бы это не смущало. Вероятно, потому, что во взгляде Маню она никогда не замечала того, что видит в глазах Грега.

Едва скрываемые похоть и вожделение.

Она мягко высвобождается, а он продолжает смотреть на нее, улыбаясь загадочно и спокойно. Она достает из шкафа тарелки и стаканы и накрывает на стол. Когда она проходит мимо Грега, тот хватает ее за руку. У Тамы снова сжимается сердце. Он привлекает ее к себе, она сопротивляется, виснет мертвым грузом.

– Не бойся, – шепчет Грег.

Она оказывается прижатой к Грегу и понимает, что ей это не снится.

– Что на тебя нашло?

– Изри ничего не узнает, – говорит он.

Тама меняется в лице. Ее глаза львицы метают молнии.

– Отпусти меня, Грег, – просит она, не повышая голоса.

– Да ладно, расслабься! – произносит он, гладя ее по щеке. – Клянусь, я уже и так сдерживаюсь, как могу…

– Я люблю Изри, – напоминает ему Тама.

– А кто тут говорит о любви?

Она снова высвобождается и уходит из кухни к себе в комнату. Когда она садится на кровать, сердце готово выскочить у нее из груди. Она давно боялась, что это произойдет. Что однажды Грег потребует платы за все.

Он даже не стучится и заходит в комнату. Стоит на пороге, скрестив руки на груди, и смотрит на нее с досадой:

– Вот как ты меня благодаришь?

– Вот как ты «благодаришь» Изри? – атакует его Тама.

– Я ему ничего не должен.

– Правда? У меня другие сведения.

– Он тебе солгал…

– Изри никогда не врет.

– Ты его плохо знаешь! – ухмыляется Грег.

Тама уходит в себя.

– Знаешь, сколько раз он тебе изменял? Со сколькими девками переспал, пока ты прилежно ждала его дома?

Она по-прежнему молчит, но руки у нее начинают дрожать. Тогда она прячет их за спину.

– У меня пальцев на руках не хватит! – не останавливается Грег.

– Думаешь, Америку мне открыл? – вызывающе говорит Тама. – Я, представь себе, в курсе!

Он садится рядом с ней и кладет руку ей на колено. Она отодвигается вправо.

– Ну что ты ломаешься? – сюсюкает Грег.

– Я не хочу с тобой спать. А в следующий раз просто уйду.

– Ну и куда же ты пойдешь?

– Куда-нибудь! – вскрикивает Тама.

Она резко вскакивает, хватает сумочку и жилетку и выбегает в коридор. Грег догоняет ее уже во дворе и немного грубо тащит в дом:

– Ладно, успокойся! Останься, Тама. Изри бы не одобрил…

Он закрывает дверь и забирает у нее сумку.

– Извини, – говорит он. – Не хочешь, так не хочешь… Проехали, да?

– Да, – шепчет она.

– Прощаешь? – спрашивает он.

Но особого выбора у Тамы нет.

* * *

Я сижу на полу и смотрю на темную стену.

Две недели в штрафном изоляторе за то, что я избил одного козла во время прогулки. Он с самого начала меня доставал. Маню мне помог и, наверное, тоже сейчас сидит в изоляторе.

В клетке для тигра.

Хорошо, что он тоже тут, в той же тюряге. И хорошо, что я могу с ним пересекаться на пару часов в день. Он сидит в камере с двумя мужиками, они вроде ничего. А меня посадили с каким-то психом, который сам с собой во сне разговаривает.

От страха, наверное.

Не знаю, что он сделал и как сюда попал, и знать не хочу.

Он тут уже целую вечность, и я спрашиваю себя, не стану ли я сам таким, как он.

Я узнал, что мать попросила у судьи разрешение на посещение. Но не пришла.

Тем лучше. Пусть отправляется ко всем чертям.

А вот на прошлой неделе заходил Грег. Первый мой посетитель, кроме адвоката. Мне было приятно его видеть, слышать. Но гораздо важнее для меня стал его рассказ о Таме. Он говорит, что у нее все в порядке, что она у него уже обустроилась и что они без проблем живут под одной крышей. Что в первые дни она плакала, а сейчас ей получше и она уже улыбается.

Мне бы порадоваться, но меня как холодной водой окатили. Чтобы как-то успокоиться, я повторяю себе, что она не будет изливать душу человеку, которого едва знает.

Я уже давно попросил Грега позаботиться о Таме, если мы с Маню окажемся за решеткой. Попросил найти ей квартиру и деньги на жизнь.

В общем, как бы вернуть должок. Потому что я вытащил Грега из настоящего дерьма. Я заплатил его карточные долги, ввел в наш «круг», хотя Маню и был против. Грег труслив, как заяц, поэтому я пристроил его при легальном бизнесе. И речи не могло идти о том, чтобы брать его с собой на дело, он на такое неспособен. Трус трусом, но умный и понимает, как заправлять компанией. Каждому свое…

Вчера я напомнил ему наш разговор о квартире для Тамы. Сказал, что лучше ей у него не задерживаться, потому что у него своя жизнь и Таме в ней делать нечего. Он заявил, что Тама ему не мешает, но пообещал в ближайшее время организовать все, что нужно.

Он уже собирался уходить, когда я попросил его передать Таме, что думаю о ней каждый день, каждую минуту. Что думаю только о ней – и ни о чем и ни о ком другом. В ответ он сказал, что Тама передает мне привет.

И все.

* * *

– Спасибо, что пришел, – говорит, закуривая, Изри.

– А как же, брат, – отвечает Грег.

– Как Тама?

– Очень хорошо. Ну, по крайней мере, на первый взгляд. Но я ее не часто вижу…

– Как это? – волнуется Изри.

– Ну, я же работаю, а ее часто дома не бывает.

– И куда же она ходит? – спрашивает сквозь зубы Изри.

Грег пожимает плечами:

– Да не знаю я, старик! Она делает что хочет… А я не задаю ей вопросов, потому что ее это выводит из себя. У твоей крошки еще тот характер!

Изри вздыхает и тушит бычок об пол.

– Ну, ты же примерно представляешь, чем она занимается?

– Беспокоишься?.. Ты ей не доверяешь, что ли?

Изри неприятно, что он показал свою слабую сторону.

– Да, но…

– Хочешь, чтобы я проследил за ней, так?

– Я хочу понимать, чем она занимается и куда ходит, – подтверждает Изри. – Сделаешь?

– Конечно. Мне это не по душе, но сделаю.

– Спасибо, Грег.

– Полагаю, ты себе напридумывал, брат, – добавляет Грег. – Может, она просто к подружкам ездит или по магазинам ходит?

– У нее нет подружек.

– Ладно, постараюсь разузнать. Если что-то будет, скажу. Но я не сомневаюсь, все в норме и ты зря нервничаешь… Она тебе уже изменяла?

Изри медлит с ответом.

– Нет. Но за ней увивалась пара уродов, и если бы я не вмешался… Она молода, на нее легко повлиять. Ну и без внимания тоже не остается.

– Это точно! – соглашается Грег. – Я заметил, что, когда она идет, все парни шею сворачивают.

– Может, пока рано квартиру ей снимать. Может, пусть она еще у тебя поживет…

Грег вздыхает:

– Ладно, старик. Не уверен, что ей это понравится. Потому что ей хочется независимости, думаю.

– Что скажешь, то она и сделает, – отрезает Изри. – Я не хочу рисковать, понял?

– Есть! Передать ей что-нибудь?

– Как обычно, – отвечает Изри. – Что я ее люблю и все время о ней думаю… – А она просила что-нибудь мне передать?

Грег чуть медлит, и у Изри еще больше сжимается сердце.

– Конечно, – смущенно говорит Грег. – Просила передать привет.

* * *

Бесконечный коридор, мат, крики… За железными дверями – отчаявшиеся люди.

За моей спиной одна за другой закрываются двери. Я захожу в свою камеру и секунду смотрю на психа, с которым делю девять квадратных метров. Он пялится в стену, как будто собирается разрушить ее одним взглядом и выйти на свободу. Я вздыхаю и валюсь на нары.

После того как Грег ушел, у меня ком стоит в горле. Чем занимается Тама? Почему ее часто нет дома? Может быть, она нашла Тристана?

Я сжимаю кулаки и проклинаю себя за то, что не прикончил тогда этого чертового книжника. Но сразу пытаюсь успокоиться. Я говорю себе, что Тама дважды спасла мне жизнь. Что я столько раз убеждался в ее любви. Она не может забыть меня так быстро. Изменить мне так скоро.

Но тогда где же она пропадает?

Мне хочется использовать моего сокамерника в качестве боксерской груши, чтобы выпустить пар. Но чем больше я смотрю на этого доходягу, тем больше его жалею.

Чтобы прийти в себя, я закуриваю и долго смотрю на маленькую фотографию Тамы, которую передал мне Тармони. И вдруг понимаю, как много места она занимает в моей жизни. Я никогда не думал, что смогу так полюбить. Не знаю, сила это или слабость. Могу лишь сказать, что это произошло неосознанно.

И если Тама меня предаст, думаю, я способен на все.

Даже умереть от горя.

89

Девушка все смотрела на обложку книги. Та ей что-то напоминала, но название не говорило ничего. Она открыла книгу и перелистнула страницы.

Строки ничего не означали.

Слова не имели никакого смысла.

Если она когда-то и читала эту книгу, то забыла. Она в ярости захлопнула книгу и спрятала лицо в ладони.

Как можно помнить какую-то обложку, но забыть свое собственное имя? Мозг – все-таки о́рган очень загадочный.

Она подошла к окну и увидела, как Габриэль чистит щеткой одну из лошадей, великолепное животное. Он гладил ее по холке и что-то шептал.

Он умел быть деликатным, ласковым. Но мог и забить клюшкой для гольфа мужчину или перерезать горло женщине.

Этот человек оставался для нее загадкой. Сошел ли он с ума после смерти Ланы или всегда был таким? Поскольку он не хотел об этом говорить, ей приходилось самой выдвигать необоснованные гипотезы.

Всегда ли он был убийцей? Наемником? Или стал им после смерти дочери? Снилась ли она ему в кошмарных снах?

Да оставь же нас уже в покое!

Может быть, они все еще говорят друг с другом.

Папа, не убивай, пожалуйста, эту женщину!

Он сохранил ей жизнь, но ей казалось, что он сделал это исключительно по приказу свыше.

Да, мозг – и правда загадочный о́рган.

Габриэль вывел вторую лошадь и привязал рядом с первой. Почистил, приласкал и проверил подковы.

Неожиданно он поднял голову, и их взгляды встретились. Он куда-то исчез и несколько минут спустя вернулся, неся в руках два седла. Укрепил их на обеих лошадях, и девушка спросила себя, на какой из них он поедет сначала. Габриэль снова исчез из поля зрения, а потом дверь в ее комнату открылась. Она в удивлении обернулась.

– Готова? – прозвучал вопрос.

* * *

«Пора в психушку» было бы идеальным ответом.

Сначала он сделал все, чтобы она оставалась в комнате, а теперь предлагал покататься на лошади.

– Моим принцессам надо ножки размять, – объяснил он.

– Не знаю, получится ли у меня, – пробормотала девушка.

– Ты же ничего не боишься! – рассмеялся Габриэль. – Поехали…

Он подвел к ней серую лошадь, расправил стремя и скрестил затянутые в перчатки руки.

– Ставь ногу, – приказал он. – И держись за луку седла.

Он поднял ее, как будто она была невесомой, и она сама не заметила, как секунду спустя оказалась в седле.

Габриэль тоже вскочил в седло и улыбнулся своей обычной загадочной улыбкой:

– Твою зовут Гайя. А это Майя.

– Очень приятно, – ответила она.

Габриэль двинулся вперед, и Гайя последовала за ним, не ожидая команды от девушки. Лошади поравнялись друг с другом, и всадники направились вверх по тропинке за домом.

– Гайя очень послушная, – сказал Габриэль. – Я поэтому ее для тебя выбрал. А Майя иногда взбрыкивает…

– Я точно шлепнусь!

Несмотря на страх, она наслаждалась этим странным моментом, моментом почти настоящей свободы.

– Странно, – сказала она, – такое ощущение, будто я просидела взаперти несколько месяцев…

– Может быть, так и есть. Может, тебя похитили, а ты сбежала.

Она похолодела.

– Доверься эмоциям, – продолжал Габриэль. – Чувствам. Если тебе кажется, что тебя где-то держали, по всей вероятности, так и было. Держать кого-то взаперти можно разными способами…

– Что вы имеете в виду?

– Ну, не знаю! Извини, дар ясновидения пропал…

– Очень смешно! – пробурчала девушка.

– А лошадь тебе ничего не напоминает?

– Совершенно ничего, – вздохнула она. – Сколько Гайе лет?

– Десять. Я подарил ее Лане на шестнадцатилетие, – добавил он так, как будто говорил сам с собой.

Девушка подсчитала, что сейчас Лане было бы двадцать шесть. Габриэль показал ей лошадь дочери, разрешил ей носить ее вещи… Но говорить о ней отказывается. Произносить ее имя почти запрещено. Обрывки слов, обрывки историй. Крохотные части трагической головоломки.

– Лана ее обожала, – снова заговорил Габриэль. – И Гайя ее тоже.

Казалось, он больше не боялся, что его гостья предпримет попытку бегства. А может быть, он намеревался продемонстрировать ей, что полностью контролирует ситуацию.

Третья гипотеза: он именно хотел, чтобы девушка попыталась бежать, и тогда пустился бы за ней в погоню. Но она не умела управлять лошадью, поэтому такое развитие событий было исключено.

Они ехали вдоль заброшенных полей, мотков колючей проволоки. Вдали показался лес. Девушка знала эту дорогу.

Она вела к вырытой для нее могиле…

90

Грег ведет себя хорошо. Со мной обходителен, я даже начинаю его ценить. И постепенно расслабляюсь.

Вчера он развел в камине огонь, и мы долго беседовали в гостиной. Он рассказывал мне об их с Изри детстве, и мне было приятно, что он о нем говорит. Он даже заставил меня расплакаться, а потом рассмеяться, а мне казалось, что с ним это невозможно. Надо заметить, что я немного выпила. Совсем чуть-чуть, но если я выпью даже каплю вина, то начинаю терять бдительность.

Так что я тоже ему кое-что рассказала. О Межде, Сефане и о том, что Изри ради меня сделал. О нашей жизни, о нашей любви. Грег знает, что Изри может выйти из себя, и об этом я ему тоже рассказала, не вдаваясь в подробности. А еще о Тристане, хотя и не добавила, что из-за Изри он оказался на больничной койке.

В общем, я не очень тороплюсь переезжать. Просто хочется побыстрее увидеться с Изри.

* * *

Тармони смог забежать на пару минут. Я наливаю ему портвейна, он проходит в гостиную и садится напротив Грега.

– Принеси льда, Тама, – бросает Грег.

– Сейчас…

Я иду на кухню и слышу, как мужчины тихо о чем-то беседуют. Это меня настораживает, и я быстро к ним возвращаюсь. Это я попросила Тармони зайти, я надеюсь, что он сумеет получить для меня разрешение на визит к Изри.

– Вы точно этого хотите? – еще раз спрашивает Тармони. – Вы отдаете себе отчет, какой это риск? Огромный риск…

– Меня это не волнует. Я больше не могу сидеть и ждать, – отвечаю я. – Слишком тяжело.

– Ладно, будем надеяться, что они не станут наводить справки и не узнают, что у вас поддельный паспорт… Но имейте в виду, что судья может отказать. Если речь идет о членах семьи, отказ надо обосновать, а если просто… Кстати, мать Изри получила разрешение.

Когда я узнаю, что Межда сможет увидеться с Изри, а я даже подойти к нему не могу, сердце у меня наполняется яростью и завистью.

– Но, насколько мне известно, она к нему еще не ходила, – добавляет адвокат, видя выражение моего лица. – Так что попробуем. И чтобы не подвергать вас опасности, говорить, что вы жили с Изри, не будем, просто скажем, что вы подруга детства. Я подготовлю обращение, в котором объясню, что ваше присутствие пойдет задержанному на пользу… Для этого мне нужны две ваши фотографии и копия паспорта. Если хотите, можете мне его отдать, и я сам все сделаю.

– Сейчас принесу! – говорю я, поднимаясь.

У себя в комнате я открываю бумажник, но паспорта не нахожу, поэтому вытряхиваю содержимое сумки на кровать. У меня перехватывает дыхание. Я возвращаюсь в гостиную, где мужчины опять о чем-то тихо беседуют.

– Не нашла! – вскрикиваю я.

– Как это? – удивляется Грег.

– В сумке лежал!

У меня текут слезы, и Тармони смотрит на меня с состраданием.

– Поищем в комнате, – предлагает Грег. – Когда найдем, я вам его принесу, мэтр.

– Отлично, – сочувственно произносит адвокат, допивая портвейн. – Мне пора.

Он уходит, а я возвращаюсь в комнату, где все переворачиваю вверх дном.

– Может быть, ты его еще дома забыла, – размышляет Грег.

– Нет! Он точно был в сумке…

– Успокойся. Завтра съездим в гараж и поищем в коробках…

– Но если я его забыла дома, то полиция его точно нашла…

– Ты права, – признаёт Грег.

Я падаю на кровать и закрываю лицо ладонями.

– Да ладно, Тама, не переживай… Я тебе новый паспорт сделаю, идет?

– Спасибо, Грег… Большое спасибо.

* * *

Я снова перерыла всю комнату. Но паспорта так и не обнаружила. Как будто сама судьба против меня… После ареста Изри паспорт мне ни разу не понадобился. Так что самое вероятное – он в руках полиции. Значит, у них есть моя фотография. Я спрашиваю себя, допрашивали ли они Между, показывали ли ей мое фото. И меня охватывают новые страхи. Вдруг меня ищут?

Так что теперь я меньше выхожу из дома и покупаю продукты в маленьком магазине за три улицы от дома. И ношу на голове платок, как истинная мусульманка.

Грег нашел, где сделать новые документы, но сказал, что этим особо никогда не занимался, поэтому нужно подождать.

Ожидание меня убивает.

Каждый день без Изри прожит зря.

Я купила себе книги, десятки книг. Но сил читать у меня нет. Не могу сосредоточиться.

На каждой странице – лицо Изри.

В каждом слове – четыре буквы его имени.

Но все книги я сложила у себя в комнате, их присутствие меня успокаивает. Как будто вокруг меня друзья. Безмолвные и понимающие.

Такие, каких у меня никогда не было.

У меня был только он. Изри был моей жизнью, моими днями и ночами. Моими мечтами и кошмарами. Он был моим рулевым, с Изри у моей жизни был смысл.

Он был центром моего мира, всего мира.

Он был землей, небом, воздухом. Водой и огнем, холодом и жарой.

Для него билось мое сердце, для него я улыбалась.

Сейчас он – мои слезы и моя печаль.

* * *

– Ну? – спрашивает Изри. – Что нового?

– На работе все путем, – отвечает Грег. – Мы смогли сде…

– Я не про работу, – резко прерывает его Изри. – Я о Таме.

– А… нормально все.

– Ты сделал, о чем я тебя просил?

– Ага. Но пока ничего интересного!

– Выкладывай.

– Я проследил за ней на этой неделе. Она села в автобус и всю вторую половину дня пробыла у какого-то чела.

Изри меняется в лице. Ужасно меняется. Руки судорожно сжимают край стола.

– Какого чела? – глухо спрашивает он.

Грег закуривает, тянет время.

– Рожай уже! – приказывает Изри.

– Да не знаю я!

– Как не знаешь?! – орет Изри.

– Спокойно, старик, спокойно, я наведу справки, лады?

– Откуда тогда тебе известно, что это именно мужчина?

– Ну, там частный дом был, и я посмотрел, что за имя на почтовом ящике.

– Так ты его имя знаешь! Чего же не говоришь?!

– Тристан Перез.

У Изри перехватывает дыхание. Сбываются его худшие страхи.

– Черт, – шепчет он.

– Знакомый?

– Ты должен сделать так, чтобы она его больше не увидела!

– И как это сделать?

Изри поднимает на него ужасающий взгляд.

– Как угодно. Но чтобы они больше не встречались, ясно?

– Яснее некуда, – вздыхает Грег.

– Если нужно, запрети ей выходить из дому. Не подведи меня.

– Хорошо… Ладно, мне пора. Скоро приду опять.

– Спасибо, брат.

* * *

В мой день рождения, когда мне исполнилось четырнадцать, я снова его увидел.

Даркави сидел на скамье в сквере. Он знал, что каждое утро я хожу этой дорогой в школу, и ждал меня.

Когда я его заметил, то почувствовал страх. Я остановился в двух метрах и в любой момент был готов убежать. Мы долго смотрели друг на друга, и тогда я увидел, что рядом с ним на скамейке лежит маленький сверток. Он встал и пошел прочь, оставив свой подарок. Как только Даркави отошел на достаточное расстояние, я сел на его место. Сверток разворачивать не торопился; меня удивило, что он вспомнил о моем дне рождения. В конце концов я разорвал оберточную бумагу и обнаружил под ней маленькую деревянную коробочку. Внутри лежало кольцо. Его кольцо. Крупное, из серебра, с этническим орнаментом.

Кольцо, которое оставляло следы, когда он хлестал меня по щекам. Я надел его на палец, оно было мне немного велико. Но с того времени я его больше не снимал.

* * *

Я сижу в комнате и смотрю на фотографию Изри. Сделанную дома у Василы. На ней он удивительно красив. Светлые глаза ярко горят, а улыбка немного хищная.

Думаю, в том момент мы были счастливы.

Мне хочется поговорить с джеддой. Я ей регулярно сообщаю новости и знаю, что ей было тяжело, когда Изри арестовали. С тех пор мне кажется, что голос у нее уставший. Несколько раз я ей звоню, долго слушаю гудки, но Васила не берет трубку.

А мне стало бы легче, если бы я с ней поговорила…

Тогда я решаю написать Изри письмо. Вчера я говорила по телефону с Тармони, и он пообещал, что сможет его передать. Потому что, если послать письмо по почте, его прочитают охранники.

Я сообщаю Изри, как сильно его люблю, как сильно мне его не хватает. Исписала две страницы. Что думаю о нем каждую секунду, только о нем одном. Заверяю, что буду ждать его, что бы ни случилось. Буду ждать хоть двадцать лет.

Я вкладываю в письмо нашу фотографию, где мы стоим у бассейна, я нашла ее в одной из коробок. Письмо и фото убираю в конверт и кладу его на прикроватную тумбочку. Но не запечатываю, потому что Тармони, может быть, захочет его прочитать.

Потом я в слезах засыпаю.

Когда я просыпаюсь, рядом с кроватью сидит Грег. Я в удивлении выпрямляюсь. Он мне улыбается, как будто хочет сообщить хорошую новость.

– Выспалась?

– Ты тут давно?

– Буквально пару минут. Ты такая красивая, когда спишь, Тама…

Я сажусь на кровати и вижу, что конверт перевернут. Он его брал, возможно, прочитал письмо. Лапал мою любовь своими грязными руками.

– Как дела с паспортом? – спрашиваю я.

– Никак.

Он наклоняется, у меня начинает стучать сердце. Он снова за свое, я вижу это по его взгляду. Грег кладет руку мне на бедро и медленно ведет вверх. Я хватаю его за запястье.

– Я ничего не могу с собой поделать. Когда я тебя в первый раз увидел, то сразу захотел, чтобы ты была моей…

– Хватит. Между нами ничего не может быть. Никогда.

Я вижу в его глазах злобу и разочарование.

– Заткнись, Тама. Я достаточно ждал.

Я резко встаю и отступаю к окну:

– Чего ждал?

– Изри сядет годков на двадцать, ты сама знаешь. Так что теперь у тебя есть только я. И если хочешь, чтобы я к тебе относился хорошо, тебе придется относиться хорошо ко мне…

– Я с Изри! Только с Изри! И если надо ждать двадцать лет, буду ждать двадцать лет!

Грег отвратительно ухмыляется:

– Знаю, знаю, читали. Очень трогательно. Так трогательно… Но я помогу тебе его забыть, если хочешь.

Я делаю еще один шаг назад и упираюсь в стену. Он подходит, берет мое лицо в ладони и приближает свои губы к моим. Я инстинктивно отталкиваю его, и мне удается вырваться. Я бегу к двери.

– Закрыто, Тама! – тянет Грег.

Я разворачиваюсь:

– Хватит! Отпусти меня!

– Ключи у меня. И твой паспорт тоже. Куда тебе идти. Попалась, дорогуша.

Я застываю на месте. Значит, мой паспорт украл он. И к Изри меня не пускает он. Как я могла быть такой дурой?

Как Изри мог быть таким слепым?

– Это для твоего же блага, Тама, – добавляет он, противно улыбаясь. – Зачем ради него так рисковать… Тебе надо его забыть. Уверяю, так будет лучше…

Он прижимает меня к стене и снова лапает. Меня начинает мутить. Я с яростью высвобождаюсь и начинаю изо всех сил его колотить. Он хватает меня за руки и притягивает к себе:

– Эй, тихо, тихо!

Он держит меня за руки, и я бью его по ноге. Он кричит от боли и отпускает меня. Я выбегаю в коридор, но он меня догоняет. Хватает за волосы и резко дергает к себе, а потом кулаком бьет в лицо. Я падаю на пол и секунду не могу прийти в себя. Перед глазами пестрят мушки.

– Ты этого хочешь? – ужасающе сладко тянет Грег. – Кстати, мог бы и сам догадаться… Так тебя Изри приручил? Кулаками? Ну что ж… Буду делать, как он, раз тебе это нравится.

Он снова меня бьет, я ору от боли. Наконец он дает мне передышку и с улыбкой разглядывает:

– Я думал, тебе больше нравится мягкость… Ошибался, значит!

– Хватит, Грег, пожалуйста…

В ответ на мольбу на меня сыплется новый град ударов, я теряю сознание, а когда прихожу в себя, Грег тащит меня по коридору. У меня больше нет сил сопротивляться, и он затаскивает меня в комнату.

– Мне даже нравится! – ухмыляется Грег. – Приятно. Из был прав!

Он бросает меня на кровать. Я как в тумане вижу, что он снимает футболку и джинсы, но мне не удается прийти в себя. Он бросается на меня, правой рукой он удерживает мои запястья, а левой – начинает сдирать с меня одежду. Я бью его коленом и кусаю за плечо. Яростно вонзаю зубы в его плоть. Рот наполняется кровью, и Грег взвывает от боли:

– Сучка!

Он хлещет меня по щекам, а потом переворачивает на живот и садится сверху. Ремнем он связывает мне запястья за спиной. Мне остается только рычать, как дикий зверь. Он стаскивает с меня брюки, но мне удается изловчиться и попасть ему ногой в челюсть.

Я не поддамся.

Я слишком долго поддавалась.

Я буду биться до конца. До смерти.

Я не буду ему принадлежать. Никогда. Потому что я уже принадлежу Изри.

Когда Грег раздвигает мне ноги, я начинаю орать. Выкрикивать только одно имя:

– Изри!

– Зови, зови, дурочка! Твой прекрасный принц в тюряге!

Нет. Господи, только не это. Прошу, не допусти этого.

Но в этот момент Богу нет до меня дела.

Грег меня насилует, а я повторяю и повторяю имя Изри.

Только он может помочь мне пережить боль, стыд, отвращение.

Надругательство.

Над моим телом, над нашей любовью.

Мне кажется, что это длится несколько часов, но на самом деле проходит несколько минут. Грег обессиленно падает рядом с мной, а я лежу без движения, стиснув зубы, закрыв глаза. Он гладит меня по бедру, и я стараюсь сдержать рвотные позывы.

Я и без этого чувствую себя грязной.

– Изри относился ко мне, как к куску дерьма. Для него существовал только Маню. Маню то, Маню се… Я был пустым местом. Так что сейчас я лишу его всего… Всего! Бизнеса, бабла и телки.

– Он тебя убьет! – цежу я сквозь зубы.

– Оттуда, где сейчас, он ничего сделать не сможет! И, если хочешь знать, это я его сдал. Один звоночек. Рассказал, где найти убийц этого племянничка Сантьяго… И хоп! Ни Маню, ни Изри! Легкотня…

Я чувствую, как во мне начинает бурлить ярость. Если бы только он меня развязал. Если бы только мне хватило силы удавить его собственными руками…

– Из убьет тебя, урод!

– Надо бы поучить тебя уму-разуму, – вздыхает Грег. – Чтоб повежливее была…

Я извиваюсь, пытаясь высвободиться, а он в это время открывает ящик и достает наручники. Я спрашиваю себя, где он их взял, хотя это последнее, что должно меня интересовать. Он получает несколько ударов, но ему удается надеть на меня наручники. Потом он снова раздвигает мне ноги. Я ору так громко, что он зажимает мне рот рукой.

– Я понимаю, почему ты ему так дорога, нашему Изу! Ты и правда горячая штучка!

Пока ужас повторяется, я снова и снова взываю к Изри, но никто не может меня услышать.

Когда наконец Грег оставляет меня в покое, у меня получается сползти с этой проклятой кровати и забиться в угол. Руки у меня по-прежнему скованы. Я сворачиваюсь в клубок от боли.

К побоям я привыкла.

Но изнасилование намного хуже.

Ужаснее, чем все пытки, которым я когда-либо подвергалась.

По бедрам течет кровь. Больно и физически, и морально, сердце ноет.

И мне страшно.

Я попала в лапы к хищнику, который играл со мной в кошки-мышки. И будет продолжать эту игру.

Я подтягиваю ноги к груди и прижимаюсь лбом к изодранным коленкам. И начинаю беззвучно плакать.

Изри, клянусь, больше я этого не допущу. Никогда.

Лучше умереть.

Грег возвращается в спальню уже ночью. Зажигает свет, я зажмуриваюсь. Когда я открываю глаза, он стоит, склонившись надо мной, и улыбается. Эту его улыбку я сейчас ненавижу больше всего.

– Все путем, Там-там? – ухмыляется он.

– Иди к черту.

– Ух… Храбрая малышка!

Он гладит меня по окаменевшему лицу.

– Сейчас расскажу, как все будет… Будешь обо мне заботиться, готовить, убирать… В общем, начнешь играть свою обычную роль!

Он садится возле меня на корточки, закуривает и выдыхает мне дым прямо в лицо.

– Тебя же для этого из Марокко привезли, нет? Прислуживать!

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его отвратительное лицо.

– Я тут поговорил с матерью Изри… Милая женщина, не находишь?

Межда, Грег. Худший из всех альянсов.

– Она тебя ненавидит, – продолжает мой палач. – Она уверена, что все из-за тебя. Что ее сын гниет за решеткой по твоей вине…

– Она узнает, что это ты!

– Нет, Тама… Ничего она не узнает. Она мне все про тебя рассказала. Теперь мне все о тебе известно… Ты будешь меня обхаживать, а когда я буду уходить, то буду тебя запирать. Как тебе шкаф в коридоре, нравится? Или лучше в сарае во дворе?

Он, похоже, от души развлекается. Если бы у меня не были скованы руки, я бы заткнула уши.

Вырвать ему сердце, выцарапать глаза. Я превратилась в дикое животное.

– Ну и, естественно, если мне захочется потрахаться, я свистну – и ты примчишься. Как сучка, ясно? Будешь мне уборщицей и секс-рабыней. Считай, что это повышение, Там-там! – издевается он.

Я поворачиваю голову и смотрю ему прямо в глаза:

– Тебя не Изри убьет…

– А кто же?

– Я.

Он улыбается с деланой жалостью:

– Да, забыл уточнить. Если не будешь слушаться, то я займусь твоим парнем. Тюряга – место очень опасное, правда? Достаточно заплатить кое-кому или самому вертухаю, и Изри найдут с заточкой в брюхе. Все, конец.

У меня замирает сердце.

– Хочешь, чтобы я его убил, Тама?

Он хватает меня обеими руками за шею и притягивает к себе.

– Хочешь, чтобы я его прикончил? – повторяет он, повышая голос.

– Нет!

– Будешь себя хорошо вести, Тама?

– Да!

Удовлетворенный ответом, он меня отпускает, и я снова вжимаюсь в стену, чтобы оказаться от него как можно дальше.

– Есть хочу, – говорит он. – Иди сделай пожрать. И повкуснее, а то рожу разукрашу.

Я готовлю ужин, а Грег не сводит с меня глаз. Сидит с бутылкой пива в руках и следит за каждым моим движением. Он кое-что не учел. Кое-что важное. Что я могу отравить еду. Поэтому ему приходится сидеть рядом, а не валяться на диване.

– Кстати, хочешь знать, что я Изри сказал, когда с ним виделся?

Я застываю у плиты.

– «Сначала она плакала, а сейчас уже получше. Даже совсем хорошо».

Я оборачиваюсь и бросаю на него яростный взгляд. Он опять отвратительно ухмыляется.

Я мысленно готовлюсь к худшему. Но такого я представить себе не могла.

– Я ему сказал, что тебя часто не бывает дома… Ну, ты Изри знаешь, он затрясся, как припадочный!

Грег гогочет и делает глоток пива.

– Ревность – штука неприятная… Короче, он хотел, чтобы я за тобой проследил, посмотрел, где ты целыми днями пропадаешь.

Он подходит ко мне и касается опухшей щеки.

– На прошлой неделе, помнишь, ты разговорилась, вот я и сообщил ему, что узнал, где ты проводишь вечера. У какого-то Тристана.

Я стараюсь сдержать слезы, чтобы не доставить ему еще большего удовольствия.

– Я думал, его удар хватит! – ржет Грег. – Видела бы ты его… Он как с катушек слетел! И знаешь что?.. Он попросил, чтобы я помешал тебе выходить из дому. Любыми средствами. Короче, чтобы я тебя запер. Так что я просто делаю то, что он мне велел!

Я плюю Грегу в лицо:

– Сволочь!

Он стирает ладонью плевок и ставит бутылку пива на стол. Потом с такой силой бьет меня по щеке, что я глохну на левое ухо.

Ну что ж, хотя бы не буду слышать его насмешки.

За ужином он приказывает мне встать на колени на ковре в столовой около камина. Если ему что-то надо, я вскакиваю и бегу в кухню.

Теперь я знаю, что он способен убить Изри. Он уже начал его убивать, рассказывая обо мне разные гадости. Я представляю, как Изри мучается в камере, думая, что я его предала. Представляю, как он плачет во сне.

В эту секунду я дала себе обещание. Однажды этот ублюдок подавится своей отвратительной улыбкой.

Когда Грег заканчивает есть, он хватает меня за руку и тащит к шкафу в глубине коридора:

– Хороших снов, дорогая Там-там!

Он запирает дверцу, и я падаю на пол. И тогда наконец меня раздирают рыдания.

* * *

Я курю у закрытого решеткой окна. Думаю о Таме. Я вообще думаю только о ней.

Как она могла меня так быстро предать?

У меня даже не получается ее ненавидеть. Я продолжаю любить, хотя мне хочется убить ее.

Надеюсь, Грег сделает, что нужно, хотя уже слишком поздно. Я не могу спать, не могу расслабиться. Мне тяжело, грустно, я все ненавижу. Мое сердце больше не бьется, оно трепещет.

Иногда я говорю себе, что она меня вовсе не обманула. Что просто ходила его проведать. Что они беседовали о книгах и пили кофе. Что он не украл ее у меня, пока еще не украл.

Но, несмотря на проблески надежды, что-то во мне сломалось.

Тама была моим убежищем, домом, берлогой.

Моей силой и слабостью, желанием жить.

Тама была цементом, который скреплял во мне трещины и не позволял развалиться на части.

Маяком во время шторма. Парусом, под которым я шел вперед.

Тама была для меня всем.

Я валюсь на нары и слушаю, как храпит мой сокамерник. Он спит, поэтому я могу реветь и не бояться, что об этом узнают другие.

Потому что здесь, чтобы выжить, нельзя показывать слабость. Надо быть наготове, заковаться в броню, защищаться мечом. Бить первым, уметь держать удар.

И все же я скучаю по Таме. По ее коже, взгляду, рукам, улыбке, звуку голоса. Я закрываю глаза и представляю, что обнимаю ее. Но картинка сразу же сменяется – вот она с Тристаном, и сердце у меня холодеет.

Сколько я без нее здесь продержусь?

Я стискиваю зубы, сжимаю кулаки. Я бессилен, опустошен. Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы никто не услышал моих криков, моей ярости, моих всхлипов.

Проходят часы, мое отчаяние усиливается.

Посреди ночи я вижу привидение. Оно похоже на Таму, ловит меня в свои сети. Протягивает руку, зовет нежным голосом. Обещает золотые горы.

Обещает забвение.

Ни Даркави, ни Тамы, ничего.

Ни боли, ни предательства, ни унижений.

Больше не будет ребенка, которым я был, больше не будет взрослого, которым я стал.

Я понимаю, что я всегда желал смерти. Что шел к ней всю жизнь. Когда брал в руки оружие, когда грабил банки и инкассаторские машины.

Я всегда хотел умереть.

И теперь у меня осталось только одно желание. Принять смерть.

* * *

Я сижу в шкафу, меня трясет. Мне нечем укрыться, и холод пробирает меня до костей.

Шкаф – два или три квадратных метра. По обеим его сторонам располагаются полки с бесконечным количеством коробок. Выключатель – снаружи, поэтому я сижу в полной темноте. Над дверью есть небольшая щель, и когда Грег включает в коридоре свет, в моей камере становится хоть что-то видно.

У меня все болит от побоев.

Болит намного сильнее, чем когда меня бил Изри.

Я так хочу принять душ, смыть с тела следы Грега, его тошнотворный запах, который я постоянно чувствую на себе.

Я грязная, я разбита. Я безостановочно думаю об Изри в идиотской надежде, что он может меня услышать.

Но я должна держаться. Ради него, ради нас.

Должна найти способ выбраться отсюда, поговорить с Изри. Он должен узнать правду, потому что ложь может его убить.

Идет время, и я все больше погружаюсь в пропасть.

Изри, любовь моя, я знаю, что обязана бороться. Знаю, что не имею права умирать. Но я не знаю, сколько еще продержусь…

Когда я открываю глаза, начинается день.

Я не спала, просто была без сознания. Я удивляюсь тому, что еще могу дышать, что еще могу жить.

Из-за боли я не могу подняться на ноги и продолжаю стучать зубами от холода.

Думается, именно холод и спас меня из ночной бездонной пропасти. Когда я пытаюсь встать, все мое тело начинает сотрясаться от ледяного озноба. Этим серым утром у меня болит каждое сухожилие, каждый мускул, каждое движение превращается в ад. Каждый сантиметр кожи горит, каждый вдох дается мне с невероятным усилием.

Но я давно поняла: жизнь и есть невероятное усилие.

Мне кажется, что я снова и снова проживаю один и тот же кошмар. Что это никогда не прекратится. Какое божество я обидела, чтобы заслужить такое наказание?

Я смотрю на свои расцарапанные руки и спрашиваю себя, сколько еще сможет вынести мое тело.

Я смотрю на засохшую на бедрах кровь и спрашиваю себя, сколько еще сможет выдержать мой мозг, пока я не сошла с ума.

А еще этим утром я спрашиваю себя, не будет ли смерть лучше жизни.

Жизни вдали от Изри.

91

Она привыкла к Гайе, та была послушной, как и говорил Габриэль.

С того момента, как они выехали со двора, он не произнес и двух дюжин слов, но ее это не беспокоило. Тишина, величественные пейзажи, дикая, подчас волнующая природа – все это придавало ей желание жить.

Желание вспомнить, храбро взглянуть в прошлое, каким бы ужасным оно ни было.

Они выехали из лесу, проскакав недалеко от ее могилы.

Это просто передышка? Закончит ли она свое существование в этой жуткой яме?

Надо приручить едущего рядом мужчину. Убедить его в том, что она должна жить, что она не представляет для него опасности.

Они пересекли продуваемое ветрами плато и спустились вниз по узкой дороге, протянувшейся вдоль глубокой до головокружения расщелины.

Здесь все пронизывала мятежная красота.

Настоящая красота.

Ей бы так хотелось, чтобы эти великолепные пейзажи пробудили в ней воспоминания о прошлом, вызвали какое-нибудь чувство. Она не знала, от чего бежала, кто ее мучил или держал в плену, но оказаться здесь случайно она не могла. Она не просто так искала это богом забытое место.

– Вы ведь говорили, что я попала в аварию? – неожиданно спросила она.

– Верно.

– А что вы сделали с машиной?

– Оставил у себя в одном из гаражей, – ответил Габриэль.

– Можно будет посмотреть? Вдруг я что-нибудь вспомню… Что это за марка?

– «Ауди», мощная машина. Уж всяко не девчачья!

– Понятно… А по номерам…

– Думаешь, я сам не догадался? – отрезал Габриэль. – Номера нигде не фигурируют.

– Странно.

– Да уж. На них нет цифр региона. Ты появилась из ниоткуда!

– Откуда – не знаю, куда – не знаю, кто – не знаю… Я даже не знаю, кто вы.

– Жизнь – одни сплошные вопросы… Будем надеяться, что смерть даст на них ответы.

Странная философия.

– Хочешь, поедем быстрее? – вдруг предложил он.

– Ну… Нет, не очень! – пробормотала она.

– Когда водишь такую машину, скакать на лошади – детские игрушки!

– Но…

– Держись крепче. Вперед!

Он что-то шепнул на ухо Майе, и та перешла на галоп. Гайя последовала за ней, и девушка попыталась сдержать нахлынувший страх.

Три минуты спустя лошади снова перешли на шаг, и Габриэль обернулся, чтобы проверить, не выпала ли его гостья из седла.

– Ну как?

– Страшно, но здорово! – призналась она.

– Я был уверен, что тебе понравится! – улыбнулся Габриэль.

92

– Привет, дорогуша! – говорит Грег, открывая шкаф.

Десять утра, он только что проснулся.

– Чего ждешь? Быстро готовить завтрак!

Тама идет впереди, высоко подняв голову. Он следует за ней в кухню, садится на стул и смотрит, как она хозяйничает.

Грег уже три дня как снял свою маску милого паренька. Уже три дня, как Тама не смыкает глаз. Уже три ночи он ее насилует. Следы есть у каждого. У него все лицо расцарапано, новый укус на руке и даже синяк под глазом.

Но в игре «кто больше пострадает» Тама заранее проигрывает.

– А классно иметь рабыню! – говорит он, потягиваясь. – Жаль, что раньше не додумался.

Лучше бы Тама оглохла. Или умерла. Она готовит своему мучителю кофе, мюсли, греет молоко. Хоть бы он подавился…

Она уже три дня ничего не ела. Ее силы убывают.

Тама машинально готовит, как будто бездушный робот.

– Я спал, как младенец! А ты?

Она ставит перед ним чашку так, что половина выплескивается на стол.

– Ай, кажется, служанка сегодня не в духе!

Он завтракает, а она моет посуду.

– Включи радио, – приказывает он.

Она подчиняется, и Грег начинает фальшиво подпевать. Конечно, все в нем фальшиво. Пока он издевается над песней «I’m Going Slightly Mad»[10], Тама берет нож, который «забыла» положить в посудомойку.

Она это уже делала. Она уже убила человека таким же оружием. Почему бы не совершить это снова.

Она оборачивается и молча бросается на Грега. Тот откидывается назад, лезвие встречает поднятую для защиты руку. Он кричит и валится со стула. Тогда Тама пытается ударить его ножом в живот, но он защищается ногами. Она теряет равновесие и падает на своего врага.

Но ее рука не дрогнула.

За Изри, за себя. За них.

Грег откатывается в сторону, и нож втыкается ему в плечо, Грег снова орет. Они одновременно встают на ноги и смотрят друг на друга.

В глазах Тамы пылает жажда крови.

Она уже не ребенок, не девушка. Но еще и не женщина.

Она чувствует себя преступницей, сильной, воинственной, она – само отмщение.

Грег отступает на шаг, Тама делает два шага вперед. Он хватает стул и кидает его в Таму, потом переходит в атаку.

Тама падает. На этот раз нож вываливается из ее слабеющей руки.

Ее мучитель отрывает ее от пола и бросает об стену. Тама сильно ударяется лбом и теряет сознание.

Когда она разлепляет глаза, то обнаруживает, что снова лежит в шкафу.

Голова раскалывается.

У нее связаны руки и ноги, рот заклеен клейкой лентой.

Она совершает немыслимые движения и наконец садится напротив двери, переводя дыхание.

Нож, стул, стена. Поражение.

У нее набухают веки, и по щекам начинают течь горячие слезы.

Я попыталась, любовь моя. Я попыталась, клянусь тебе! Лучше бы ты научил меня не машину водить, а бить, нападать, убивать.

Вдруг она слышит чей-то знакомый голос. С трудом собирается с мыслями и понимает, что это голос врача, который помог Изри, когда в него стреляли. «Свой» врач. Который, наверное, сейчас зашивает проклятого Грега.

Быть может, это ее последний шанс.

У нее не получается позвать на помощь, и, чтобы привлечь внимание, Тама начинает биться головой в дверь шкафа. Это безумно больно, но врач должен понять, что она здесь.

– Что это за шум? – спрашивает доктор.

– Так, – отвечает Грег. – Собаку в шкафу закрыл, чтобы она на вас не набросилась. А она этого не любит! Очень агрессивная стала, но это из-за того, что мы еще не выдрессировали ее как следует…

Тама продолжает биться в деревянную дверь, она бьется все сильнее, так, что у нее начинает дрожать спина. Она бьется с регулярным интервалом, но этот доктор ничего не соображает. Разве «собака» могла бы так?

Или же он не хочет понимать.

– Ну вот, все в порядке, – говорит врач. – Я вам оставлю антибиотики, принимайте три раза в день, и еще перекись. Надо бы, чтобы медсестра пришла вас перевязать, но…

– Ничего, доктор, у меня есть кому перевязать, – отвечает Грег. – Спасибо.

Врач быстро уходит, и Тама отползает в глубину шкафа. Спустя несколько минут дверь открывается. Грег долго на нее смотрит. Он без рубашки, его левые рука и плечо перевязаны. Он наклоняется, хватает Таму за волосы и сжимает ей горло:

– Ты, наверное, плохо меня поняла… Я тебе сказал, чтобы ты была послушной, а если не будешь, то Изу – конец. Припоминаешь?

Тама не может ничего ответить, ее рот заклеен. Но она начинает паниковать. Грег тащит ее в комнату и толкает так сильно, что она падает у кровати на колени. Он садится на матрас и вытаскивает из кармана телефон. Тама стонет, ее взгляд умоляет. Грег выбирает из списка контактов имя и подносит трубку к уху, чуть ухмыляясь:

– Мэтр? Я вам звоню, потому что у меня возникла проблема. Серьезная…

Тама закрывает глаза, представляя, что придумает этот сумасшедший.

– Тама ушла. Вчера вечером… Я искал ее всю ночь, но так и не нашел!

Тама не слышит, что отвечает Тармони, но догадывается, что он удивлен.

– Вы завтра увидите Иза? Скажите ему, что я продолжаю поиски… Вчера я был у Тристана и…

И он рассказывает, что Тама встречалась когда-то с этим человеком и что, по всей видимости, они вместе куда-нибудь уехали, но он не уверен. Пока Грег нагло врет, он продолжает пристально смотреть на Таму и отвратительно скалиться.

Как эта сволочь могла быть лучшим другом Изри? Как мужчина, которого она любит, мог годами не замечать его коварства? Его притворства?

– Да, мэтр. Конечно, буду держать вас в курсе. Спасибо, до скорого.

Он выключает телефон и срывает скотч со рта Тамы.

– Не хотел, чтобы ты это пропустила, Тамочка! Завтра наш друг-адвокат расскажет о случившемся твоему бывшему, и я уверен, что он вскроет себе вены…

– Ублюдок! – орет Тама.

Грег снова хватает ее за шею и бросает на кровать:

– А теперь закончим с дрессировочкой.

* * *

Грег не пришел.

Конечно, это плохой знак.

Я сажусь на землю у забора и закуриваю. Маню подходит через пять минут.

– Видел бы ты свою физиономию, – вздыхает он.

– Отстань!

– Спокойно, сынок…

– Какое спокойно, когда мою женщину имеет эта сволочь!

Маню садится рядом и кладет руку мне на плечо.

– Ерунда! Забудь, что наговорил тебе этот придурок, – веско говорит Маню. – Тама бы так никогда не поступила. Она от тебя без ума. Я это сразу понял. И она это много раз тебе доказывала, разве нет?

Я не знаю, что ответить, и ухожу в себя.

– Грег лжет. Это единственное объяснение, – продолжает Маню.

– Но с какой стати?

– Этого я не знаю. Но мне этот парень никогда не нравился.

– Ты с ума сошел…

– Тама могла бы ради тебя умереть. Она убила ради тебя.

Я хмурюсь.

– Да-да, я в курсе, что это она положила Тео.

– Сама тебе рассказала?

– Тама? Ничего она мне не рассказывала. Я это понял, как только тогда вас увидел… Я же не тупой! Так что говорю тебе еще раз, она ради тебя убила человека. Забыл?

Мне кажется, что у меня сейчас лопнет голова.

– Я больше так не могу, Маню… Надо отсюда убираться.

– Я над этим работаю, сынок. Работаю… Но и ты кое-что для меня сделай, уж постарайся. Перестань сам себе мозг выносить. Тама тебя не предавала, я в этом уверен… Разве я когда-нибудь ошибался?

Я должен признать, что никогда. Но его слова меня не успокаивают.

– Тармони скоро придет?

– Завтра.

– Я уверен, что он принесет тебе хорошие вести о Таме.

– Если Грег меня обманул, я ему брюхо вспорю, когда выйду…

– С удовольствием тебе помогу, – говорит Маню с ужасающей улыбкой.

* * *

Я уверен, что он вскроет себе вены.

Эти слова преследовали меня всю ночь и до сих пор звучат в голове.

Из, прошу тебя, не покидай меня. Я держусь только ради тебя. Выживаю ради тебя. Ради тебя выношу все, что делает со мной этот ненормальный.

Вчера он сделал мне больно, очень больно. Он часами меня мучил, чтобы я стала «послушной». Мне пришлось смириться, обещать, клясться, умолять. Иначе он бы меня убил. Смерть была бы лучше того, что мне приходится выносить, но я должна думать о тебе.

О тебе, и только о тебе.

Этим утром он разрешил мне выйти на пятнадцать минут из шкафа, чтобы я сходила в туалет и приняла душ. Я не узнала себя в зеркале, настолько сильно у меня изуродовано лицо. Он постоянно следил за мной, теперь у меня не будет и секунды без его надзора. Я ведь попыталась убежать, чуть не убила его, так что теперь уж он бдительности не потеряет.

Потом он уехал на работу и снова запер меня в шкафу. Я решила посмотреть, что лежит в коробках. Несмотря на полумрак и боль, мне нужно найти способ выбраться отсюда. Найти способ избавиться от этого психопата.

В первой коробке лежат старые вещи. Я беру свитер, чтобы не мерзнуть по ночам, хоть он и принадлежит моему мучителю. Почти полдня я роюсь в этих коробках.

Школьные тетради, из которых я узнаю, что Грег был двоечником. Фотографии, глядя на которые, мне становится ясно, что его растила мать. Ни на одной из них я не увидела кого-нибудь похожего на отца. Умер он? Или ушел из семьи?

Да какая, в конце концов, разница.

Старые игровые приставки, стеклянные банки, газеты, квитанции…

Ничего такого, что могло бы служить оружием, ничего тяжелого, что помогло бы сбить замок…

Грег не так глуп, как кажется.

Я очень устала и делаю себе из разных тряпок подобие подстилки. Нужно спать, пока его нет, иначе я совсем сойду с ума. Поэтому я стараюсь уснуть. Но перед глазами все время встают страшные картинки и кошмары, сон никак не приходит.

Я уверен, что он вскроет себе вены.

* * *

Я пожимаю руку адвокату и сажусь напротив.

– Добрый день, Изри. Ну как ты, все ничего?

– А сам как думаешь?

– Я… У меня для тебя плохая новость.

Он прочищает горло, а я жду, затаив дыхание.

– Грег вчера вечером звонил… Тама пропала.

Я стискиваю зубы так, что они скрипят.

– Он везде ее ищет, но пока не нашел…

Я ничего не отвечаю. Стараюсь просто держать удар, который получил прямо в солнечное сплетение.

– Мне очень жаль, Изри, – добавляет Тармони.

Мы знакомы давно. Он мой адвокат, почти друг. Поэтому я верю, что ему и правда жаль.

– Я должен выйти отсюда, – шепчу я. – Как можно быстрее.

– Изри, я тебе уже говорил, что я просил судью о досудебном освобождении. Сроки прошли, ответа я не получил, поэтому подал апелляцию. Неопровержимых улик против тебя у них нет, поэтому надежда есть…

Я стучу кулаком по столу, и Тармони подпрыгивает от неожиданности.

– Ерунда! Я должен выйти отсюда прямо сейчас. Сходи к Хамеду.

– Из, если ты сбежишь, за тобой вся полиция будет гоняться…

– Сходи к Хамеду, – повторяю я, не повышая голоса. – Если он нас вытащит, получит пятьсот кусков.

– Он захочет больше, – шепчет Тармони.

– Пятьсот за меня, пятьсот за Маню.

Тармони вздыхает:

– У тебя их нет.

– Найду.

– Лучше бы ты дождался результата апелляции. И окончания судебного дела, – говорит он. – Еще ничего не известно…

– Да?! А я уверен, они дело так сошьют, что я буду гнить тут до конца своих дней.

Адвокат опускает глаза:

– Эта история с Тамой… Ничего не понимаю… Какая-то бессмыслица.

Я встаю и начинаю ходить по крохотному помещению. Мне хочется разнести к черту все стены.

– Несколько дней назад я говорил с ней по телефону, она хотела написать тебе письмо. Когда я ей сказал, что его прочитают полицейские, она умоляла, чтобы я передал тебе его лично…

– Может, хотела сообщить, что уходит от меня?

Эта простая фраза далась мне с трудом.

– Не думаю, Изри, – продолжает Тармони. – Каждый раз, когда я ее видел, мне казалось, что без тебя она совершенно не знает, как жить.

– Ну, значит, нашла нового рулевого. Свяжись с Хамедом. Озвучь ему мое предложение… И передай Грегу, если не найдет Таму, пожалеет…

Два часа спустя мы с Маню встречаемся во дворе. Как только он видит мой взгляд, сразу все понимает.

Он угощает меня сигаретой и садится рядом:

– Рассказывай.

– Тама ушла. Исчезла.

Маню внимательно на меня смотрит:

– И какой ты делаешь вывод?

– Связалась с тем козлом… Черт, лучше бы я его тогда прикончил!

– Мы не знаем, где она, не знаем, почему ушла, – отвечает Маню. – Может быть, у нее возникли проблемы с Грегом.

Я качаю головой.

– Из, повторяю, эта девочка любит тебя. Так тебя никто никогда не любил. Поэтому не суди ее, пока не услышишь ее версию.

– Я попросил Тармони связаться с Хамедом.

– Что? Мог бы у меня спросить, нет?

– Надо отсюда выбираться, черт!

– Хамеду нельзя доверять… Вот дерьмо! Ты совсем спятил?

Ответа и не требуется. Да, я схожу с ума. Да, я готов разбить голову об стену, лишь бы перестать мучиться.

– Если она с ним, я его убью… Обоих убью.

Маню в ярости смотрит на меня. Потом поднимается и отходит.

Эта проклятая тюрьма однажды отнимет у меня все.

* * *

Даркави оказался терпеливым. Он ждал, пока все успокоится, пока затянутся раны.

В мой пятнадцатый день рождения он заявился домой.

Я вырос, окреп. Но отец по-прежнему меня подавлял.

Вечером он заявил, что «в свою дерьмовую каморку» больше не вернется. Что слишком долго пробыл в «изгнании».

С днем рождения, сынок. В качестве подарка – возвращение твоего палача, с молчаливого согласия матери.

Я надеялся, что он изменился, что у него было время подумать. И в первые недели так все и было. Мы сосуществовали, как два незнакомых друг другу человека. Говорили мало, отводили глаза.

Вернулся липкий страх. Хотя я думаю, он никуда и не исчезал. Просто я задвинул его в дальний ящик памяти, и он лишь ждал своего часа.

Как-то матери не было дома, и я собирался спуститься во двор к друзьям. Я уже почти стоял на пороге, когда Даркави попросил, чтобы я купил ему вина.

Он и так был наполовину пьян, и я презрительно сказал:

– Может, тебе уже хватит?

Я сразу понял, что разбудил чудовище. Он поднялся, качаясь, подошел ко мне и схватил за руку.

– Купишь вина! – прорычал он.

– Я занят, сам сходи.

Думаю, что я ждал этого момента с тех пор, как он вернулся. Момента, когда мы померяемся силами. Посмотрим, кто храбрее.

Момента, когда я стану мужчиной.

Я высвободил руку и шагнул к двери.

Но не дошел.

Даркави бросился на меня. Сзади, как трус. Он сильно толкнул меня, и я сильно стукнулся о дверь: удар оглушил меня, я почти потерял сознание.

Но не умер.

– Гаденыш! Думаешь, ты тут самый главный?

Я поднялся и посмотрел ему в глаза. Мне было ужасно страшно, но я старался это скрыть. Он дал мне затрещину, и я опять отлетел в стену. Я все еще стоял на ногах, когда увидел, что на меня обрушивается его кулак. Мне удалось остановить его руку, и я выкрутил ему запястье.

Потом все как в тумане.

Странном тумане.

Только помню, что выплеснул на него пятнадцать лет ярости и ужаса.

Помню, что бил своего отца.

Пока тот не умер.

Когда вернулась мать, я сидел у его тела.

Она говорит, я плакал.

Но этого я не помню.

93

Я снова стала рабыней.

Может быть, это у меня в генах, может быть, такова моя судьба? Может, я родилась, чтобы познать рабство, и ничего, кроме рабства?

Нет, я узнала любовь, страсть, дружбу.

Грег все твердит, что Изри обращался со мной, как с рабыней. Он готов сказать что угодно, лишь бы заставить меня страдать.

Когда он уходит из дому, то запирает меня в шкафу. Я сплю на полу, как собака. У меня нет даже одеяла, лампы, моих книг или Батуль. Только старые вещи моего мучителя, чтобы хоть как-то согреться.

У меня больше ничего нет.

Я стала воплощением его мечты, его добычей. Женщиной, которую Грег украл у Изри.

Когда он возвращается домой, то выпускает меня, чтобы я убрала дом, погладила белье или приготовила еду. С тех пор как я попыталась его убить, он не спускает с меня глаз. Ни на секунду. И каждый вечер или днем, если ему хочется, набрасывается на меня и заставляет с ним спать.

Вначале я сопротивлялась. Сражалась, как тигрица. Била его, кусала, материлась. Но потом я поняла, что это бессмысленно. Более того, мне кажется, его это лишь сильнее возбуждало.

Поэтому теперь я лежу без движения. Стискиваю зубы и закрываю глаза. Отдаю ему свое тело и мысленно улетаю далеко-далеко.

Подальше от пыток и от жестокости.

Чтобы быть рядом с Изри.

Как-то мы гуляли в окрестностях у Василы и увидели с Изри старинные солнечные часы на одном из полуразрушенных фасадов дома. Внизу была надпись на латыни. Vulnerant omnes, ultima necat. Когда мы вернулись в Монпелье, я нашла, что значит эта фраза. Каждый час ранит, последний убивает.

Каждый час ранит. И убивает последний.

Сейчас я понимаю, до какой степени это верно. Мне еще нет и семнадцати лет, а я уже познала рабство, унижения, оскорбления, наказания. Меня били так сильно, что я чуть не умерла. Мне всадили в руку гвоздь, меня лишали пищи. Лишали всех прав человека. Межда меня изнасиловала. Грег насилует меня каждый день.

А мне нет еще и семнадцати.

Но самое страшное – это ложь.

Лгали моему отцу. Лгали Изри.

Лгали тем, кого я люблю больше всего, чтобы они поверили в то, что я дурная.

Мой отец умер, думая, что я неблагодарная, что я его предала. Он умер, так и не узнав правды. А что будет с Изри?

Ранят ли меня следующие часы еще сильнее?

Vulnerant omnes, ultima necat.

Меня ранили все прошедшие часы, и последний час меня убьет.

Так что, в конце концов, несмотря на всю мою любовь к Изри, я молюсь, чтобы этот час поскорее настал.

* * *

– Хамед согласен. Пятьсот тысяч за каждого.

Тармони нервничает, утирает бумажным платком лоб.

– Отлично, – говорит Изри. – Когда?

– Он должен подобрать людей. Я буду держать тебя в курсе.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Я смог получить информацию от одного легавого… мне это стоило дороговато, но…

– Слушаю, – перебивает его Изри.

– Им действительно позвонили перед вашим арестом. С неизвестного номера.

– И?

– И вас сдала женщина. Они не знают, кто она.

– Женщина? – повторяет Изри.

– Она им сказала, что племянника Сантьяго убили вы с Маню. Они решили вас задержать и обыскать дом, надеясь найти улики. И они нашли ДНК убитого в машине Маню и в ангаре, который ему принадлежит. На месте убийства нашли и твои отпечатки. Что, впрочем, не доказывает твоего участия в убийстве. Но об этом ты и так знаешь…

Изри закуривает и делает несколько шагов по холодной комнатенке.

Вас сдала женщина.

Нет, не может быть…

– Грег звонил вчера вечером, – продолжает Тармони. – Таму он не нашел. И…

Адвокат медлит, и Изри снова садится за стол:

– И что?

– Тристан Перез тоже исчез.

Изри сжимает кулаки:

– Я так и знал… Черт, я так и знал!

Он смотрит Тармони прямо в глаза.

– Он покойник. Покойник… Убью обоих.

Он встает и зовет охранника.

– Найди их, – приказывает он Тармони.

* * *

Я стою на коленях на ковре, опустив голову. Грег сидит в нескольких метрах от меня и уплетает ужин, который я ему приготовила. Он смотрит на меня, как на свою собственность.

Вот во что я превратилась.

В собственность. В вещь. Почти в робота.

– Кстати, забыл сказать… Тармони мне сообщил, что полицейским позвонила женщина… Ну, ты поняла, я про звонок, из-за которого они попали за решетку. Я уверен, что адвокат и Изри об этом сказал, так что не удивлюсь, если он на тебя думает, раз их сдала тетка!

– Из никогда в это не поверит, – шепчу я.

– Поверит, поверит… Еще как. Я ведь и правда заплатил одной девке, чтобы та позвонила легавым… Но главное – Тармони сообщил Изри, что ты сбежала со своим дорогим Тристаном!

Это удар. В самое сердце. Но я никак на него не реагирую. Я слишком раздавлена.

– Адвокат начал копать, поэтому я избавился от него. Ну, то есть от Тристана! Да уж, не повезло ему, что тебя встретил, дорогуша… Сначала его избил Изри, а теперь… Я пустил ему пулю в лоб и скинул труп в реку. На корм рыбам!

Я падаю на пол, будто меня ударили по голове чем-то тяжелым.

– Что такое, Тама? – ухмыляется Грег. – Сходи-ка за вином.

Я не двигаюсь с места, меня словно приколотили к ковру.

– Оглохла? Пить хочу.

Я смотрю на пол; перед моими уставшими глазами пестрит шерстяной рисунок ковра. Он становится цвета крови, цвета ярости, цвета боли. Грег подходит ко мне:

– Пошевеливайся.

Я ничего не отвечаю. Слова ничего не изменят. Я просто жду своего последнего часа.

Того, который наконец меня убьет.

Грег хватает меня за волосы и рывком ставит на ноги. Потом толкает в направлении кухни. Я спотыкаюсь, падаю. Я отказываюсь идти.

Тогда он меня бьет. Изо всех сил. Я не кричу, не стону. Молчу как мертвая. Когда он заканчивает изливать на меня свою ненависть, то расстегивает ремень и опускается на колени. Он задирает мне юбку и насилует.

Я потеряла Изри, я убила Тристана. Да, я заслуживаю только смерти.

94

Они вернулись домой около полудня, и девушка взяла Гайю под уздцы, чтобы отвести в конюшню. Она посмотрела, как Габриэль снимает седло, чистит щеткой свою лошадь, вытирает подковы, и сделала так же.

Он сказал, что для новичка она справилась довольно неплохо.

– Понравилась прогулка?

– Очень! Но было больновато, – ответила она, положив руку на живот.

– Да, можно было не переходить на галоп, прости… Проголодалась?

– Да.

– Ты умеешь готовить?

Она немного растерянно посмотрела на него.

– Извини, я забыл… Хочешь попробовать что-нибудь приготовить?

– Конечно.

Они вошли в дом, их лица раскраснелись от холода, и ей показалось, что она как будто возвращается к себе домой. Домой.

Потому что на данный момент все ее воспоминания были связаны только с этим местом. И ни с чем иным.

С этой старой постройкой, с этим камином, с этой комнатой и с этим мужчиной. Ее единственные зацепки.

И это было страшно.

Она переоделась, пошла в кухню и посмотрела, что есть в холодильнике и в ящиках. Габриэль запер входную дверь и положил ключ в карман джинсов, а потом устроился в кресле и стал наблюдать за своей незнакомкой.

– А мяса нет? – удивилась она после осмотра холодильника.

– Нет, никогда не бывает, – подтвердил хозяин.

– Да? А почему?

– У меня пропадает аппетит, если я начинаю есть мясо животного, которое мучили.

– А…

Габриэль взял в руки книгу, начатую накануне вечером, а девушка потихоньку стряпала. Он незаметно на нее поглядывал. Она готовила уверенно, точно и быстро.

– Мне кажется, что я всегда этим занималась! – бросила она.

– Да, похоже на то.

– Может, это было моей профессией… и я работала поваром!

Девушка с головой ушла в готовку, и теперь Габриэль не сводил с нее глаз.

Он снова спросил себя, что за затмение на него нашло. Он не только не убил свою незваную гостью, но еще и позволяет ей делать что вздумается.

Девушка постепенно заполняла его одиночество. Одиночество, которым он очень дорожил. Одиночество, которое было ему нужно для того, чтобы вести свой собственный бой. Но хуже всего то, что к нему вернулись эмоции. Они остались в таком далеком прошлом, что он и не чаял уже пережить их заново.

Ему начинало нравиться присутствие девушки рядом.

Хотя Габриэль чувствовал, что это безобидное создание мешает его безопасности. И, кроме того, его преследовал один вопрос.

Что я буду с ней делать?

95

Этим вечером у моего палача были гости. Я приготовила ужин, накрыла на стол на Грега и его троих гостей. Эти мужчины знали, кто я и чему подвергаюсь.

Предатели.

Они работали на Изри и Маню, но перешли на сторону врага. На сторону Грега.

Они смеялись надо мной. Оскорбляли, позволяли себе неприличные жесты. В какой-то момент я даже подумала, что они мной воспользуются, но Грег уточнил, что я только его добыча.

Пока что.

А когда я ему надоем, то смогут поразвлечься и они.

Они вчетвером решили поделить империю Маню. И боюсь, что у них это может получиться. Если я правильно поняла, они уже начали «чистку». Под видом того, что это клан противника сводит счеты. Клан Сантьяго.

В два часа ночи «гости» ушли, мой мучитель разваливается на диване в гостиной, попивает вино и смотрит телевизор. Кажется, ложиться он не торопится.

Чтобы не терять меня из виду, он приказал мне стоять на коленях на ковре. В гостиной темно, но я замечаю, что он начинает клевать носом и вот-вот уснет. Поэтому я жду. Я оглядываюсь и обращаю внимание на статуэтку, которая стоит на этажерке. Одно из немногих украшений этого проклятого дома.

Готово, Грег закрыл глаза.

Я бесшумно поднимаюсь, беру статуэтку и осторожно подхожу к дивану. Поднимаю руку, чтобы проломить ему череп.

Грег открывает глаза.

В момент удара ему удается увернуться, но я попадаю по больному плечу. И вероятно, у меня получается раздробить ему ключицу. Он орет и резко вскакивает на ноги. Бросается на меня. Он весит под сто килограммов, и я отлетаю к стене. У него действует только одна рука, но он гораздо сильнее меня. Он наваливается на меня всем телом, я задыхаюсь, не могу пошевельнуться. Я сдаюсь.

– Ты за это дорого заплатишь, сучка! – шипит он. – Очень дорого!

Здоровой рукой он тащит меня по коридору и запихивает в шкаф.

– Клянусь, ты об этом пожалеешь! Нет, об этом пожалеет Из!

Он хлопает дверью, и я падаю на пол.

Еще одно поражение.

Я прячу лицо в ладони.

Господи, в чем я перед Тобой провинилась?

* * *

Я меряю шагами свои девять квадратных метров. Как дикое животное, бьюсь об стены. Меня раздирают ненависть и печаль, горькое чувство предательства.

Я схожу с ума.

Колочу матрас, стол, стулья. Мой сокамерник вжался в свою койку и в ужасе на меня смотрит, боится, что я вымещу свою ярость на нем.

Правильно делает, что боится.

Мне нужно кого-нибудь ударить, изуродовать, выпустить наружу свое страдание, которое мешает мне дышать. Но бью я стену. Пока наконец мне на помощь не приходит боль.

Тогда я падаю на нары и накрываю голову подушкой.

Тама… Я должен увидеть твое лицо! Услышать, что ты все еще меня любишь. Любишь только меня. Что не можешь без меня жить.

Я должен знать, что ты меня ждешь, что я кому-то нужен.

Я должен знать, что что-то значу для тебя, что что-то для кого-то значу.

Ты должна мне сказать, что ты меня не предавала.

Ты не могла так со мной поступить! Только не ты, Тама…

Прошел час, я снова на ногах. Моя правая рука вся в крови, я не могу пошевелить пальцами. И тогда я слышу какой-то шум. Он нарастает, приближается, распространяется по коридорам, будит камеру за камерой.

Я слышу голоса, звуки, шаги. Слышу боязливое перешептывание.

Что-то произошло. Но в тюрьме постоянно что-то происходит.

Я закуриваю и подхожу к окну. Я вижу, как на носилках выносят какого-то заключенного, он до подбородка накрыт белой простыней в пятнах крови. Он слишком далеко, я не могу различить его лица. Да и какая разница.

Его зарезали, он умрет.

Повезло.

* * *

Мне было шестнадцать, и я уже не знал, как жить дальше. В школу я больше не ходил и проводил время на улице и в барах.

Мне было шестнадцать, и я уже совершил убийство.

Вернее, это была самозащита, ведь убивать Даркави я не планировал.

Я жил на деньги, которые просил у Межды, когда они у нее водились. С парой друзей, которых я после этого потерял из виду, мы грабили частные дома, или я угонял машины. Мы нашли мужика, который скупал краденые вещи, и хозяина гаража, который платил нам за тачки сущий бесценок.

Маленькие воришки с мелкой добычей.

Я был царьком-самозванцем, заблудшим ребенком.

Я был никем.

Мне было шестнадцать, и я уже попробовал все существующие наркотики, но никак не мог забыть, что убил собственного отца.

Каждую ночь мне снилось, как я помогаю матери избавиться от тела.

Каждую ночь я умирал под градом его ударов.

Каждую ночь я плакал. И каждый день проклинал судьбу.

Мне было шестнадцать, и я стал алкоголиком, как Даркави.

Я пил, но не забывался, занимался любовью без любви, имел деньги, воруя их у других.

Пустое существование.

Так продолжалось до того дня, когда я встретил Маню. Однажды субботним вечером, который я не забуду никогда.

Я как раз собирался угнать тачку на одном паркинге у ночной дискотеки, и тут подошел он.

Это была его машина.

За пару секунд я оказался у него в багажнике.

Он остановил машину в пустынном месте. Поставил меня на колени и приставил к виску пистолет. Не ту машину я выбрал и должен был за это заплатить ценой собственной жизни. Мне эта жизнь была уже не нужна. Поэтому я не молил меня пощадить, я вообще не сказал ни слова. Я просто на него смотрел.

После этого мы больше не расставались.

После этого я узнал, что Маню – такой друг, о котором можно только мечтать.

Он заменил мне отца.

* * *

Удар такой сильный, что я падаю на колени. Прямо посреди тюремного двора. Вокруг меня стоят люди, которые молча на меня смотрят.

Молчание здесь вещь редкая. И это плохой знак.

Меня окружают. В глазах некоторых застыл немой вопрос. В глазах иных – безучастность или сострадание. Для прочих я лишь добыча. Больное животное, которое можно убить при первом удобном случае.

Я, Изри, не устоял на ногах. Я упал. Позабыл о гордости, о своей значимости. Я уже не знаю, кто я.

Тот тип на носилках не выжил. Его страдания закончились. Для меня же лишь начинается медленная агония.

Тот тип на носилках умер по дороге в больницу.

Тот тип на носилках был Маню.

96

– Кстати, Тама, прикол хочешь? Маню сдох. Горло перерезали… Кровь хлестала, как из свиньи… В душевой замочили, как тебе?.. Голым… Ужасная смерть, ужасная… Представляю, как себя чувствует наш бедненький Изри… А все из-за тебя!

Грег пристально на меня смотрит, ждет реакции. Криков, слез. Но мне так плохо, что я даже не двигаюсь.

– А знаешь, что самое смешное? За убийство Маню я заплатил денюжками нашего дорогого Изри!..

Я сползаю по стенке в шкафу, пока мой палач запирает дверь.

Маню умер из-за меня.

Изри потерял того, кого почитал, как отца.

Я больше не могу плакать. Сил нет. Конец близок.

Я жила в постирочной, на лоджии. Думала, что хуже не бывает. Как я ошибалась.

Я жила в прекрасном доме с бассейном.

А теперь живу в шкафу. Выживаю. Без света, без надежды.

Я была рабыней, работала на тех, кому неизвестна жалость. Я познала страх и одиночество. Я звала на помощь, звала до потери голоса, я потеряла невинность, потеряла честь.

Я познала всеобщее молчание, пережила смерть дорогих людей, научилась прислуживать.

Я ненавидела, люто ненавидела. И я любила, как только можно любить.

Мне всего шестнадцать. Но я как будто прожила тысячу жизней. Я знаю, что такое ад. Я могу нарисовать ад с закрытыми глазами. Могу говорить о нем часами.

Если бы только было с кем…

Папа, мама, Афак, Вадим, Маргарита… каждый день я думаю о вас.

Изри… О тебе я думаю каждую секунду. Ты единственный луч света в этом мрачном мире, который я пыталась понять, но так и не поняла. Я сходила по тебе с ума. И питала сумасшедшую надежду, что в этом мире есть место и для меня.

Теперь все кончено. Я уже ничего не хочу, ни о чем не мечтаю. Я превратилась в персонажа из кошмарного сна.

Я знаю, что скоро полностью потеряю рассудок.

* * *

Изри пожимает руку Тармони. Падает на стул и смотрит на адвоката.

– Мои соболезнования, Изри, – тихо говорит Тармони.

Изри ничего не отвечает. Его глаза ничего не выражают.

– Я… Хотел сказать, что… Хамед тоже погиб.

Изри еще больше горбится:

– Не может быть…

– Его убили два дня назад. Вчера я видел Грега, он думает, что за всем этим стоит клан Сантьяго.

– А почему он не пришел и сам об этом не сказал?

– Думаю, он тебя боится, – вздыхает адвокат. – Таму не удержал и…

Изри вскакивает и опрокидывает стул:

– Правильно боится!

– По всей видимости, за племянника Сантьяго решили отомстить по-крупному. Убили Марко, Шарли и Кадера.

Из прижимается лбом и ладонями к стене. Нет больше его верных помощников.

– Мне надо выбираться отсюда, – шепчет он. – Помоги…

– Я ищу способ, – быстро добавляет Тармони. – Подожди еще немного. И держись, Изри.

Молодой человек снова садится напротив адвоката и смотрит ему прямо в глаза:

– Им удалось убить Маню. Как думаешь, когда они убьют меня? Сегодня? Завтра? У меня нет времени ждать…

* * *

Изри сидит в тюремном дворе, курит, смотрит в пустоту. Над ним серое небо, с Севеннских гор дует холодный ветер.

Изри думает о Маню, о Таме.

Один удар в сердце, другой в спину.

Охранник объявляет, что прогулка окончена, что пора возвращаться обратно в клетку. Изри поднимается и собирается последовать за остальными заключенными. К нему подходит какой-то тип, Изри его уже несколько раз тут видел. Такой самопровозглашенный имам, ярый последователь джихада, который с видом всезнающего человека проводит свои дни в поисках новых заблудших овец.

– Как ты, брат?

Изри даже не удосуживается ему ответить.

– Я уже несколько дней за тобой наблюдаю, и мне кажется, что у тебя проблемы, – продолжает бородач.

– Обо мне не беспокойся! – бросает Изри.

– Наш Бог мог бы помочь тебе.

– Слушай новость, «брат»: твоего Бога не существует.

– Если ты Ему доверишься, то я смогу тебя защитить, – не отстает незнакомец.

– Защитить? Меня? – улыбается Изри. – Мне не нужны защитники, отстань, лады?

Изри ускоряет шаг, чтобы отделаться от этого проповедника, и оказывается в длинном коридоре. Крики, вопли, звук свистка. Где-то в глубине коридора драка. Охранники бросаются вперед. Изри опирается плечом о стену и ждет.

Ужасный удар по затылку. Изри падает.

Он не успевает встать на ноги, на него набрасываются двое. Вокруг импровизированного ринга собираются зрители.

Изри удается откатиться, схватить одного из нападающих за ногу. Тот тоже падает, Изри бьет его ногой по голове и наконец поднимается с пола. Но сразу получает удар в челюсть, отлетает к стене, второй удар в живот заставляет его согнуться пополам.

Бородач стоит, скрестив руки, и наблюдает за этим линчеванием. Его взгляд красноречив. От моей помощи ты отказался, так что сдохни.

Но Изри все еще жив. Он испускает яростный вопль и бросается на того, кто хочет его убить, бьет его головой. Кто-то хватает его сзади, валит наземь. Его бьют, снова и снова.

Сколько их, тех, кто хочет его смерти?

Их слишком много.

Изри безуспешно пытается защититься. Он чувствует, что скоро потеряет сознание.

И на этот раз действительно умрет.

* * *

Он видит над собой белый потолок. Но только одним глазом, второй никак не хочет открываться.

Изри понимает, что лежит в лазарете. Он пытается пошевелиться и кричит от боли.

К кровати подходит женщина. Ей лет пятьдесят, на ней белая блуза, она сдержанно ему улыбается. Объясняет, что он чуть не умер, что охранники подоспели вовремя. Что у него сломано два ребра, легкое сотрясение мозга и вывихнуто плечо.

– Не все так плохо! – шепчет он и храбро улыбается.

– Точно, – соглашается врач. – А теперь отдыхайте, завтра обратно в камеру.

– Спасибо, доктор.

Изри пытается уснуть, но ему страшно.

Завтра или послезавтра его опять изобьют.

Это лишь вопрос времени.

Вопрос нескольких дней.

Изри знает, что они его достанут. И его вынесут из тюрьмы на носилках, так же как и Маню.

Изри знает, что сдохнет в этом мрачном месте. И никогда больше не увидит Таму.

97

Я иду по коридору, прохожу мимо охранника. Это молчаливый мужчина, ни рыба ни мясо.

Почти слился со стенкой, потому что проводит тут целые дни.

Как можно вообще согласиться на такую работу? Как люди решают, что будут всю свою жизнь следить за такими, как я? Но, наверное, на самом деле они об этом не думают.

Меня обыскивают, и еще один охранник сопровождает меня в переговорную. Меня хочет видеть Тармони. Какую еще дурную весть он мне принес?

Как только я вхожу в эту маленькую комнату, он улыбается, и во мне зарождается слабая надежда. Может быть, он нашел Таму?

Когда Тармони видит мое лицо, его улыбка исчезает. Я сажусь напротив, охранник закрывает дверь.

– Что случилось?

– На прошлой неделе меня избили три или четыре парня… Если бы не вмешались охранники, я бы тут с тобой не сидел.

– Черт…

– Ну, что нового? – спрашиваю я, закуривая.

Тармони снова улыбается:

– Ты свободен, Изри.

Я с трудом осознаю смысл этих слов.

– Что ты сказал?

– Ты свободен, – повторяет он.

– Но… Как это?

– Вот так! У тебя хороший адвокат!

Мне не удается улыбнуться в ответ, не удается даже поверить в то, что он сказал.

– Мы выиграли апелляцию, ты свободен. Они тогда не вынесли вовремя решения, поэтому оно недействительно.

Я смотрю на Тармони, открыв рот, не могу и слова вымолвить.

– Это называется процессуальным нарушением!

– И когда я выхожу?

– Завтра около полудня.

* * *

Я собрал сумку и сижу на постели, жду освобождения из-под стражи. Еще несколько часов.

Я должен быть счастлив, что выхожу из тюрьмы.

Но счастливым я себя не чувствую. Потому что Маню уже никогда из нее не выйдет.

Я не смог с ним попрощаться. Хуже того, мы поссорились, и эти подонки прикончили его в душевой.

Маню, друг мой, клянусь, я за тебя отмщу. Если потребуется, положу на это жизнь, но найду того, кто тебя заказал.

Маню умер, Тама меня предала.

Я все потерял.

Меня освобождают во второй половине дня, отпускают под подписку о невыезде. Но выполнять предписания полицейских я не собираюсь. Иначе они быстро найдут, за что снова бросить меня за решетку.

Тармони подыскал мне укрытие, я еще не знаю, где именно. Уехать из Монпелье, пуститься в бега, постоянно быть начеку, забыть, что такое сон.

Вот что меня ждет.

Кроме того, я рискую потерять последнее, что у меня есть. Во время моего отсутствия у меня могут отобрать мой бизнес. Ничего. Если нужно, начну с нуля, как только со всеми рассчитаюсь.

Со всеми без исключения.

Я встаю, закуриваю и бросаю взгляд в окно. Сегодня небо затянуто облаками. Даже солнце не спешит встречать меня.

Тама, как бы я хотел, чтобы ты ждала меня у ворот этой проклятой тюрьмы. Чтобы я мог обнять тебя, поцеловать, заняться с тобой любовью.

Почему ты так со мной поступила?

Как ты осмелилась так со мной поступить?

Но, клянусь, мы еще встретимся.

98

Они сели за стол около часа дня. Девушка казалась взволнованной, словно боялась, что Габриэль может ее убить, если ему не понравится еда.

Когда мужчина это заметил, то улыбнулся.

– Очень вкусно, – сказал он.

– Спасибо!

Они ели молча, не зная, что друг другу сказать. Обычно Габриэль ценил тишину, но сегодня она его беспокоила, смущала. Поэтому он поднялся и поставил пластинку.

– Любишь музыку?

– Наверное…

При первых звуках она застыла.

– Это Бах, – уточнил Габриэль. – Сюиты для виолончели…

Девушка сидела, не шелохнувшись, и смотрела в пустоту.

– Что случилось?

Она уронила вилку и поднесла трясущуюся руку ко рту. Потом резко вскочила на ноги, опрокинув стул, но никуда не пошла, как будто растерялась.

– Я… Вспомнила, – прошептала она. – Вспомнила, как…

Она облокотилась о стену, а затем все ее тело словно свело судорогой, и она расплакалась. Габриэль медленно подошел, обнял девушку за плечи и отвел к дивану. Он дал ей время выплакаться. Потом протянул бумажный платок, который она стала крошить пальцами. Иногда она трясла головой, будто хотела избавиться от собственных мыслей. Наконец она перестала плакать и с бесконечной грустью взглянула на Габриэля.

– Как тебя зовут? – мягко спросил он.

Она немного помедлила и ответила:

– Тайри. Меня зовут Тайри.

* * *

Тайри лежала на кровати. Габриэль закрыл ставни, чтобы она смогла отдохнуть. Но девушке никак не удавалось уснуть, ее раздирала невыносимая боль.

Беспорядочно появлялись воспоминания. Картинки, лица, крики… Лестница, балкон, маленький деревенский домик в пустынной гористой местности… Чувства, беспокойство, страхи. Смех, улыбки. Опасность, ярость, молчание. Фотографии, запахи, улицы, тупики.

Кипящая лава воспоминаний бурлила, обжигала.

Она поднесла руку ко лбу, попыталась закрыть глаза, но сразу же их открыла. С закрытыми глазами было даже хуже. Воспоминания набегали друг на друга, казались бессмысленными.

Ее грудь разрывали рыдания; она схватила подушку и зарылась в нее лицом.

Габриэль встал с кресла и пересел на кровать. Он взял Тайри за руку, и это их первое прикосновение друг к другу, казалось, ее немного успокоило.

– Господи, я умру! – простонала она. – У меня мозг взорвется!

– Тихо, тихо, – прошептал Габриэль. – Надо просто перетерпеть… Это Бах вызвал воспоминания, да?

– Да…

Она убрала подушку и посмотрела на него заплаканными глазами:

– Меня зовут Тайри, в этом я уверена. Но фамилию не помню…

– Ничего страшного, – заверил Габриэль. – Мы никуда не спешим. Тебе надо поспать, ты сразу почувствуешь себя лучше…

– Нет! – закричала она. – Нет! Я не хочу закрывать глаза…

Он выпустил ее ладонь и вышел из комнаты. Она прижала подушку к груди, как будто защищалась. Защищалась от наступающего на нее прошлого.

Габриэль принес таблетку и стакан воды.

– Выпей, и уснешь, – сказал он. – А когда проснешься, тебе станет лучше, намного лучше, вот увидишь.

– Вы так думаете?

– Уверен.

Она держала таблетку в ладони, но медлила.

– Это лекарство просто немного снимет напряжение, – уточнил Габриэль.

Девушка сдалась и проглотила успокоительное. Он забрал у нее подушку из рук и подложил ей под голову.

– Вы же не уйдете?

– Не уйду, – заверил ее Габриэль.

Тайри уснула. Габриэль представил, как в этот момент ее ум борется сам с собой, чтобы отличить вымысел от реальности. Он на цыпочках вышел из комнаты на террасу.

Тайри – красивое имя. И очень подходило девушке.

Ему нравилось это имя.

У его дорогой незнакомки теперь есть имя. Но еще нет прошлого.

Габриэль спустился по ступенькам и закурил. Вдруг его взгляд привлекла остановившаяся на дороге большая черная машина. Внутри он различил три темных силуэта. Оттуда прекрасно было видно его дом. Габриэль подошел к границе своего участка, и машина быстро сорвалась с места, исчезнув за поворотом.

99

Скрипит засов, решетки открываются. Я держу в руке сумку и иду к тому, что называется свободой. Когда я прохожу через последнюю дверь, то закрываю глаза и глубоко вдыхаю воздух. Открыв глаза, я вижу Грега. Он облокотился о свою машину, стоит и улыбается.

На меня сразу накатывает ярость.

Он подходит ко мне и кладет свою тяжелую руку на мое вывихнутое плечо.

– Рад тебя видеть, брат, – говорит он.

Я кладу сумку в багажник его «ауди». Сажусь на переднее сиденье, хлопаю дверью. Он заводит машину, трогается с места так, что слышится визг колес. Он всегда любил некую театральность.

– Куда поедем? – спрашивает он. – Хочешь чего-нибудь выпить?

Я молча качаю головой. Я смотрю в зеркало заднего вида на быстро уменьшающуюся в размерах тюрьму.

Смотрю, как исчезает Маню.

– Я… Мне очень жаль, что с Маню так случилось, – говорит Грег. – Они за это заплатят.

Я еще рта не раскрыл. Я закуриваю и опускаю стекло.

Почему Грег приехал сегодня? Почему не приходил в последнее время?

– Скажи, куда тебя отвезти, – еще раз спрашивает он.

– Ты нашел Таму?

Он замолкает и смотрит на дорогу.

– Я тебе вопрос задал.

– Нет. Я отправил на ее поиски нескольких ребят, гарантирую, мы найдем ее.

– Я тебе ее доверил, Грег. Господи, я же тебе ее доверил…

– Знаю, Из… Прости меня.

– Да наплевать мне на твои извинения. Мне Тама нужна.

– Мы ее найдем, – повторяет он.

– Где мои вещи?

– В боксе на хранении. Поедем туда?

Я киваю головой и выбрасываю окурок в окно.

– У меня с собой нет ключей, надо ко мне заехать, – говорит он.

– Хорошо. Но сначала – в Сент-Жан.

– Что мы там забыли?

– Не твое дело. Рули давай.

Через двадцать минут мы подъезжаем к Сент-Жан-де-Веда. Я показываю Грегу, куда ехать, и он паркуется у гаражей. Я приказываю ему подождать меня в машине. Осматриваюсь, но не замечаю ничего подозрительного. Тогда, несмотря на боль в плече, я залезаю на крышу одного из гаражей, поднимаю плохо прикрепленную черепицу и с облегчением нахожу там связку ключей. Спускаюсь на землю и открываю гараж. Два больших замка, две замочные скважины.

Приподнимаю нижний край гаражных ворот, опускаю за собой и иду вглубь помещения. Беру на ходу отвертку из коробки и отодвигаю в сторону старый шкаф. За ним есть тайник, который я давно себе сделал. Я откручиваю шурупы в фальш-стене и наконец вижу свое сокровище.

Это полная сумка денег и фальшивых документов. Под купюрами лежат патроны и автоматический пистолет, который я прячу в карман куртки.

Я тщательно запираю гараж и кладу сумку в багажник машины, а потом снова сажусь на переднее сиденье.

Вытаскиваю оружие и заряжаю. Грег подпрыгивает на месте.

– Поехали.

– Из… Я знаю, что был не на высоте, но…

– Да ладно, успокойся! – говорю я, убирая пистолет. – Это на всякий случай. Теперь к тебе.

Он заводит машину, и мы возвращаемся в Монпелье. Грег едет быстро, и я закатываю глаза.

– Помедленнее. Еще не хватало, чтобы нас остановили.

Он слушается, включает радио. Видимо, чтобы разрядить обстановку.

– Что будешь делать?

– Рули давай.

– О’кей, – вздыхает Грег.

– На сегодня мне надо снять номер в гостинице.

– Можешь переночевать у меня, если хочешь, – предлагает Грег.

– Спасибо! – говорю я вяло.

– Не за что, брат. Знаешь, Из… Тама… Я ведь ничего не подозревал…

– Это-то и плохо.

– Тармони рассказал тебе о телефонном звонке?

– Да.

– Считаешь, это она вас сдала?

– Рули, говорю…

В камере у меня было время подумать. Много времени.

Конечно, нас сдала Тама. Потому что я ее бил, потому что не мог сдержаться.

Я полагал, что она меня простила, но, видимо, ошибался. Она заставила меня за это заплатить.

Мы молча добираемся до Монпелье. Без солнца город выглядит уныло.

Уныло. Без Тамы.

Проезжаем с Грегом недалеко от ресторана, где мы с Тамой праздновали ее шестнадцатилетие. Мимо магазина, в котором она любила покупать себе одежду. Мимо площади, куда мы с ней ходили иногда пропустить по стаканчику. Едем по улицам, где мы гуляли, держась за руки.

Я еле справляюсь с собой, чтобы не заплакать, – хорошо, что на мне солнечные очки.

Потому что настоящие мужики не плачут. Мой чертов отец постоянно напоминал мне об этом.

Унылый город.

Без Тамы.

Я так любил эту девочку.

Я и сейчас ее люблю.

Но я убью ее.

Через сорок пять минут мы подъезжаем к дому Грега. Когда я вхожу внутрь, меня охватывает странное чувство.

Мне кажется, что Тама ушла всего несколько минут назад. Что она вот-вот появится.

Грег берет из холодильника упаковку пива и ставит на стол.

– Отпразднуем твое возвращение!

Я не хочу ничего праздновать, но не вмешиваюсь, пусть Грег наводит мосты.

– Пойду воздухом подышу, – вдруг говорю я.

– Хочешь посидеть во дворе?

– Да, лучше во дворе.

– Конечно, – понимающе говорит Грег.

– А что, ты когда-нибудь за решеткой сидел?

– Нет, но… Я прекрасно представляю, каково это.

– Да ладно!

Он берет пиво, и мы выходим во двор. Садимся на садовые стулья, и я закуриваю. Мы чокаемся, но улыбнуться мне по-прежнему не удается. Не знаю, смогу ли я снова когда-нибудь улыбаться.

Около девяти утра Грег выпустил меня из шкафа. Вытолкал на улицу, и мы прошли по двору. Он открыл сарай и бросил меня внутрь.

Новая тюремная камера. Здесь воняет затхлостью, пылью, плесенью. Здесь ужасно грязно.

Он взял большой рулон клейкой ленты, заставил меня лечь на живот и связал за спиной руки, а потом щиколотки. Я спрашивала себя, что еще придумал этот психопат, как еще он собирается меня мучить. Заклеив рот, он перевернул меня на спину.

– Сегодня у нас праздник, Тама! – сказал он, отвратительно ухмыляясь.

Я не поняла, что он имел в виду. Он оттащил меня подальше и прислонил к огромной балке, которая поддерживала крышу. И к которой он меня привязал, намотав скотч таким образом, чтобы я не могла пошевелиться.

– Ну вот, – сказал он. – Просто идеально.

Он вышел из сарая, а меня стало трясти от холода. Что еще придумала эта тварь?

– За свободу, брат! – бросает Грег, чокаясь со мной пивом. – Вся эта история с процессуальными нарушениями… С ума можно сойти! Вот идиоты! Ты под подпиской о невыезде?

– Какая еще подписка, – отвечаю я. – Скоро до них дойдет, что я свободен как ветер…

– Ясно, – улыбается Грег.

Он еще может улыбаться. Везет ему.

– Что будем делать с кланом Сантьяго?

– Это я беру на себя.

– Потому что мне не хочется быть следующим в списке…

– Я этим займусь, говорю же.

– Ок, Из…

– Почему ты не приходил в тюрьму?

Он отворачивается и старательно избегает моего взгляда:

– Мне было неудобно, Из… Потому что я недосмотрел за Тамой… Я должен был помешать ей сбежать, должен был… Черт, если бы ты знал, как мне было плохо, брат!

Я ничего не говорю, допиваю пиво и открываю еще одну банку.

Когда я слышу голос Изри, мне кажется, что я брежу.

Но это он! Здесь, в нескольких метрах от меня. Я понимаю, что его освободили из тюрьмы и что Грег за ним ездил. Теперь я знаю, почему эта сволочь меня тут заперла. Чтобы Изри не увидел меня.

Но я могу его слышать.

Я думала, что все знаю о людской жестокости и испорченности. Как я ошибалась.

Я стараюсь двинуть рукой или ногой, пытаюсь кричать. Я верчусь во все стороны в сумасшедшей надежде, вдруг получится высвободиться. Но Грег привязал меня как надо, и я даже пальцем не в состоянии пошевелить. Не могу издать ни звука.

Без движения, без сил, без оружия.

Мужчина, которого я люблю, здесь, рядом со мной. А я надеялась, что он придет и спасет меня…

И вот он пришел, а я даже не имею возможности дать ему знать, что я тоже здесь, рядом.

Меня душат слезы. Я должна слушать, как Грег поливает меня грязью.

– Я бы в жизни не поверил, что Тама так с тобой поступит, – продолжает Грег. – Я думал, она тебя любит, блин!

– Я тоже так думал…

В этот момент приходит Тармони, и я прошу Грега оставить нас наедине. Я прекрасно вижу, что это его огорчает, но достаточно одного моего взгляда, и он послушно уходит.

– Я нашел для тебя идеальное укрытие, – тихо говорит адвокат.

Он протягивает мне обрывок листка с адресом.

– Как ты и хотел… Место на отшибе, примерно два часа от Монпелье.

– Отлично, – благодарю я. – Спасибо. Кто еще в курсе?

– Только ты и я. Больше никто. Я снял дом у одного местного под чужим именем. На шесть месяцев дом твой. Нужно торопиться.

– Мне надо кое-что сделать до отъезда. Буду там завтра вечером. Ты нашел мне тачку?

– У ворот стоит. Пошли…

Мы выходим на улицу, и я вижу черный «мерседес». Именно то, что я хотел. Мощная, компактная и незаметная машина.

– Нравится?

– Отлично, – киваю я.

– В багажнике лежат два телефона. Естественно, их никто не отследит.

Мы возвращаемся во двор, я закрываю глаза. Снова это странное чувство, что Тама здесь, рядом. Забуду ли я ее когда-нибудь?

Может быть, забуду, когда убью.

К нам присоединяется Грег, он все еще дуется, что ему пришлось уйти, пока мы беседовали. Мне все равно. Тармони допивает пиво и вызывает такси. Когда он уезжает, Грег впадает в задумчивость:

– Хороший адвокат этот Тармони…

– Самый лучший, – говорю я.

Мне кажется, что у меня лопнет голова. Я, наверное, вывихнула руку, пока крутилась. Вся левая сторона тела ужасно болит. Но физическая боль ничто в сравнении с болью душевной.

Из, умоляю, не оставляй меня в лапах этого извращенца!

– Твоя мать звонила, спрашивала, как ты, – произносит Грег. – Волновалась.

Тут я наконец улыбаюсь. Зло улыбаюсь.

– Честно! – продолжает Грег. – Она переживала, что ты за решеткой!

– Наверно, поэтому ни разу и не пришла! – говорю я, открывая еще одну банку.

– Как ты думаешь, почему Тама вас сдала? Планировала убежать с тем козлом?

Грег снова возвращается к этой теме, бьет в больное место. Самое больное место. Как будто ему нравится меня мучить.

– Может быть. Но какая разница почему. Она меня предала, изменила. И заплатит за это своей жизнью.

Каждое слово Изри – как нож в сердце. Каждое слово ранит меня все больше.

У меня текут и текут слезы, я уже не могу дышать.

Изри меня ненавидит.

Изри хочет меня убить.

100

Когда Тайри проснулась ближе к вечеру, то сразу стала искать глазами Габриэля. При слабом свете прикроватной лампы она разглядела его в кресле.

– Долго я спала?

– Несколько часов, – ответил он. – Как ты себя чувствуешь?

– Не знаю… По крайней мере, спокойнее. В голове меньше бардака!

– Тем лучше.

Некоторое время она молчала, находясь в плену нового потока образов.

– Я была маленькой, когда приехала во Францию, – сказала она.

– Где ты родилась?

– В Марокко. Это я помню.

– Ты приехала с родителями?

– Нет. С женщиной…

– Какой женщиной?

Она не ответила, словно вспоминать об этом было слишком тяжело. Габриэль решил не торопить и дать ей выговориться.

– Ее звали Межда.

– Она была из твоей семьи?

– Нет! Она… Она меня купила.

– «Купила»? – повторил Габриэль.

– Дала денег моему отцу! Мы сели в самолет и… помню, что мы обе прилетели в Париж. Потом я… Не знаю. В какой-то комнатке, кажется. На полу плитка, раковина… Слышу, как Межда кричит на меня! Так сильно кричит…

Тайри снова погрузилась в свое прошлое, морщина на лбу, глаза закрыты. Похоже, это было ужасное испытание, и Габриэль почувствовал, как трещина прошла сквозь его сердце, выкованное из гранита Севеннских гор. Он встал и подошел к кровати:

– Я зажгу огонь в камине.

– Ты вернешься потом?

Она впервые обратилась к Габриэлю на «ты», вызвав в нем странное чувство.

Казалось, ее пугала сама мысль, что он может бросить ее, отчего в нем снова шевельнулось то же странное чувство.

Рассчитывать на кого-то. Как давно с ним этого не было.

– Я вернусь сразу же, – успокоил он ее.

Покинув комнату, Габриэль обнаружил, что рядом с камином закончились дрова. Он натянул куртку и вышел на улицу, Софокл за ним. Габриэль обогнул дом, спустился в подвал, где хранил дрова. Он закидывал поленья в большой ящик, когда вдруг наверху зарычал пес.

Габриэль замер, прислушиваясь, и различил звук чьих-то шагов, а затем скрип входной двери. Выключив свет и схватив топор, он проскользнул наружу. Это точно была не Тайри. Кто-то только что проник в дом. Кто-то незнакомый Софоклу.

Пока Габриэль пробирался к входу, дог стал безудержно лаять. Приблизившись к лестнице, Габриэль увидел, что дверь в дом приоткрыта. Он услышал позади себя легкий шум и резко обернулся. Он успел заметить массивную фигуру, но в тот же миг его сильно ударили в живот. Габриэль согнулся пополам и упал на колени; дыхание перехватило.

Затем дуло пистолета уткнулось ему в макушку.

– Не шевелись, придурок. А то пристрелю.

101

Сегодня холодно. Но я до сих пор на улице, сижу перед домом Грега. Я провел здесь часть дня, наблюдая, как небо постепенно проясняется.

Небо, по которому я так скучал, пока был в тюрьме.

В конце дня мы съездили на склад, где я кое-что забрал. В основном шмотки. Увидев вещи Тамы, мне захотелось сжечь все коробки.

Сжечь свое прошлое.

На обратном пути я пытался позвонить Василе, но она не ответила. Мне бы помог разговор с ней, надо бы увидеться при возможности.

Я отказался идти в ресторан, и Грег пошел купить жратвы. Не хочу выходить, но и внутри сидеть не хочу.

Просто хочу прижать к себе Таму.

Пока она не задохнется.

Любовь и ненависть сливаются в одно, и эта странная смесь бежит по моим венам. Может, я прикоснусь к ее губам в последний раз, прежде чем убью.

А может, и не смогу.

Почему, Тама? Почему ты так со мной поступила?

Встаю, прогуливаюсь немного по двору. Упираюсь руками в дверь старого сарая. Затем упираюсь в нее лбом.

Я хочу снести эту дверь, хочу разрушить мир.

Грег возвращается с полными сумками.

– Заходи, – говорит он. – Такой дубак!

Я вижу, что он накупил еды на целую роту. Одна дрянь, но это не важно. А еще спиртное, много спиртного.

– Пойдем, покажу тебе твою комнату, пока еще держусь на ногах!

Мы идем по коридору, и он включает свет в дальней комнате. Диван разложен, уже готов. Я кладу сумку в шкаф и за коробкой из-под обуви замечаю старую куклу Тамы. Странно, что она не взяла ее с собой…

Я запираю дверь, кладу ключ в карман джинсов.

– Тама здесь спала?

– Да…

Я на секунду закрываю глаза, пытаясь скрыть охватившее меня смятение.

– Но я могу уступить тебе свою комнату, если хочешь.

– Нет.

– Я поменяю белье!

– Не надо, спасибо.

Холод пронизывает меня до костей.

Изри проведет здесь ночь, вероятно, в моей бывшей комнате.

Изри проведет здесь ночь, а я буду в пятидесяти метрах от него. Невидимая, несуществующая.

Изри проведет здесь ночь, ненавидя меня, а я – любя его.

Завтра он уедет, и все будет кончено.

Если только Грег не убьет его во сне. Эта мысль вызывает во мне еще большую дрожь. Всякий раз, когда Изри был в опасности, я делала все, чтобы спасти его. Я рисковала жизнью ради него. Я убила, чтобы он не умер.

А этим вечером я ничего не могу.

Никогда я не была так одинока, как сегодня.

Я все еще хочу верить в Бога, о котором мне говорила Афак. Молиться Ему изо всех сил. Просить Его пощадить человека, которого я люблю.

Человека, который намерен меня убить.

Грегу удалось заставить меня пару раз улыбнуться. А может, это из-за выпивки.

Должен сказать, что мой друг прилагает немалые усилия, чтобы его ошибки забылись. И к концу вечера я уже даже готов его простить.

– Где будешь отсиживаться? – спрашивает он, зажигая косяк.

Я почти сообщаю ему адрес, но вдруг вспоминаю слова Маню. Этот придурок… лжет…

– В одном городишке.

– Не хочешь говорить?! – недоумевает Грег. – А если мне нужно будет с тобой связаться…

– Я тебе сам позвоню. Меньше знаешь, крепче спишь.

– Не доверяешь мне? – наигранно обижается он.

– Если тебя схватят люди Сантьяго, думаешь, сможешь держать рот на замке?

Грег опускает голову, я кладу руку ему на плечо.

– Простая мера безопасности, брат, – произношу я. – Но мы будем на связи, не волнуйся. Ну все, я пошел спать. Устал я…

– Уже?

– Без сил, Грег. Прости.

– Ничего.

Встаю, плетусь в комнату. Закрываю дверь и валюсь на диван. Утыкаюсь лицом в подушку, вдыхаю аромат Тамы. Заворачиваюсь в белье, на котором она спала, и по лицу текут слезы.

На дворе давно ночь. Мои руки и ноги совсем окоченели, холод продолжает меня терзать. Наверное, в конце концов он меня убьет, еще до рассвета.

Думаю, это было бы лучшее, что могло бы со мной случиться.

Вдруг я слышу, как скрипит входная дверь дома, слышу щелчок зажигалки. Будто от удара электрическим током я выхожу из своего опасного оцепенения.

Из! Это ты? Приди, освободи меня, умоляю тебя!

Он идет к сараю, касается ручки.

Открой дверь, любовь моя! Открой дверь!

Ключ поворачивается в замке, показывается массивная фигура. Мне и без света понятно, что это не Изри.

Грег включает фонарь на телефоне и направляет его мне прямо в лицо.

– Ой, какой у тебя ужасный вид, дорогая! – шепчет он.

Он встает передо мной на колени, и я вижу, как в его руках сверкнуло лезвие ножа.

– Ты знаешь, что твой парень здесь, прямо тут рядом? Ну да, ты это знаешь. Ты его по-любому слышала…

Его голос, мерзкий шепот – это яд, медленно растекающийся по моему бескровному телу. Я должна была догадаться, что этот ублюдок придет насладиться своим предательством.

– Видишь ли, он спит как младенец…

Грег гладит мою ледяную щеку, спускается вниз по шее. Я совсем не чувствую тепла, мне кажется, что по моей освежеванной плоти ползет змея.

– Ты же слышала, он говорит, что жаждет твоей смерти? Грустно, а, Тама?

Я еще пытаюсь шевелиться, мной обуревает ужасная ярость.

– Хочешь, я убью его для тебя?

Я не свожу с него глаз, жаль, что из них невозможно стрелять, как из пушки. Его рука скользит между моих ног, и я ничего не могу с этим поделать. Если он меня не развяжет, то не сможет зайти дальше, и я мечтаю, чтобы он совершил эту неосторожность. Но Грег умен. Поэтому он просто жестоко играет со мной, а затем бросает на произвол судьбы.

Хочешь, я убью его для тебя?

Изри, умоляю, проснись!

Я наблюдаю за Грегом из окна. Удостоверяюсь, что он не приближается к машине, которую мне предоставил Тармони. Он пересекает двор, входит в сарай, задерживается там на несколько минут и выходит. Интересно, что он там забыл, иду обратно в спальню, пока Грег не вернулся. Он тихо пробирается по коридору, останавливается у моей двери. Осторожно ее толкает, я делаю вид, что сплю. Когда он приближается к кровати, я продолжаю притворяться уснувшим.

Беззащитным.

– Из? – шепчет он. – Ты спишь?

Пистолет у меня под подушкой, стоит сделать лишь движение. Я протягиваю руку, чтобы зажечь лампу. Грег стоит у кровати с ножом в правой руке. Улыбается мне.

– Извини, брат, надеюсь, не разбудил…

Я с недоверием смотрю на лезвие. Моя рука лежит на рукоятке пистолета, готовая убить того, кого я принимал за друга.

– Поскольку я не мог заснуть, то сходил в сарай за одной штукой для тебя…

Он протягивает мне нож, я не двигаюсь.

– Это принадлежало Маню, – объясняет Грег. – Он отдал его мне, прежде чем… В общем, я решил, тебе будет приятно получить его. Думаю, Маню хотелось бы, чтобы он оказался у тебя.

Я удивлен, беру нож и долго на него смотрю.

– Спасибо, – говорю я.

– Спокойной ночи, брат.

102

Габриэль пытался отдышаться, когда услышал крик Тайри. Она звала его на помощь, и трещина в его сердце стала еще больше.

Она звала на помощь, как когда-то Лана.

Габриэль поднял глаза и увидел человека, который целился в него из пистолета. Здоровый мужик во всем черном, сливающийся с темнотой. А еще он различил более знакомый силуэт, незаметно приближающийся со спины незнакомца.

Без единого звука Софокл прыгнул на проникшего в дом типа, повалив его на землю. Сильными челюстями он вцепился ему в плечо, и тот завопил. Габриэль подобрал пистолет с земли, а потом отозвал пса.

– Фу.

Он прицелился в голову своей жертве и, не колеблясь, нажал на курок. Звук выстрела разорвал тишину, где-то испуганно вспорхнула птица.

Одним меньше. Но сколько их всего?

Габриэль поднялся по ступенькам с пистолетом в правой руке и остановился на террасе. Сообщник или сообщники того, кого он только что убил, вероятно, решили, что выстрел предназначался хозяину дома. Это давало Габриэлю явное преимущество.

Занявший позицию рядом с ним, Софокл не сводил глаз с входа, готовый наброситься на любого чужака. Габриэль сделал знак рукой, приказывая псу оставаться в засаде на ступенях. Затем проскользнул в дверной проем. В столовой было темно, свет горел только в комнате Тайри.

Спаси ее, папа, прошептала ему Лана. Не дай ей умереть, пожалуйста…

Пробираясь, как индейский охотник, Габриэль пересек столовую, а затем достал боевой кинжал из ящика и зажал его в левой руке. Потом вышел в коридор, ведущий в спальню, и вдруг услышал мужской голос.

– Так кому ты сказала, сука?

– Никому! – простонала Тайри. – Никому…

Незнакомец ударил Тайри по лицу, и челюсти Габриэля сжались еще больше. Он быстро добрался до конца коридора.

Спаси ее, папа…

– Прогуляешься с нами! Гарантирую, ты все нам выложишь, грязная шлюха!

Попав в комнату Тайри, Габриэль увидел подонка, который держал девушку за руку. Она плакала, ее трясло.

Напугана до смерти.

Палец незнакомца лежал на курке. Чтобы его пушка не была нацелена на Тайри, Габриэль резко окликнул нападавшего:

– Разве так разговаривают с женщинами, – произнес он, вскинув левую руку вверх и вперед.

Незнакомец обернулся на голос и только было успел открыть рот, как нож воткнулся ему в горло. Он рухнул на пол, утащив за собой при падении Тайри. Девушка быстро отползла в сторону от раненого, но все еще подававшего признаки жизни мужчины. Она в оцепенении посмотрела сначала на того, кто на нее напал, потом на своего спасителя.

На своего убийцу.

– Идем, – сказал Габриэль.

Она колебалась мгновение, а затем бросилась к нему.

Ее остановил выстрел.

103

День только начался, я слышу, как Изри прощается с Грегом. Слышу, как он садится в машину.

Слышу, как он покидает меня.

Но он хотя бы не мертв. Этот пресловутый Бог, которому я молилась всю ночь, может, все же существует.

Спустя несколько минут Грег врывается в сарай. Он приседает передо мной, выпуская дым от своей сигареты мне в лицо.

– Ну вот, дорогая, твой очаровательный принц свалил… Как жаль.

Он перерезает скотч, я теряю равновесие и всем телом валюсь на пол. Словно осталась без позвоночника, который бы меня держал. Он освобождает мои лодыжки и запястья, я не в состоянии сделать ни малейшего движения.

– Давай вставай, Тама!

Свернувшись клубком в грязи, я лежу, не в силах пошевелиться.

– Я сказал: «Вставай!» – вопит Грег.

Он хватает меня под мышки, вырывает из пыли и толкает к выходу. Я хочу идти, но тело отказывается. Я снова падаю, он опять меня поднимает. Мои руки в крови, но я не чувствую боли. Вернее, я теперь одна сплошная боль. Когда я наконец добираюсь до дома, тепло дает мне немного жизни. Но не сил.

– Приберись тут! – приказывает Грег.

Стоя на коленях в столовой, я оглядываюсь на остатки их с Изри вчерашней вечеринки.

– Хочу, чтобы через два часа здесь все блестело! Я кое-кого жду!

– Я могу выпить стакан воды? И помыться…

– Шевели задницей, или клянусь, ты у меня получишь. Ясно, Тама?

– Меня зовут не Тама, – шепчу я, не поднимая глаз.

– Чего? Тебе холод мозг попортил, Тама?!

Он усаживается на диван, закуривает новую сигарету и стряхивает пепел на пол. Я медленно поднимаюсь, пытаясь снова ощутить свои руки и ноги. Все вокруг плывет перед глазами.

– Я сказал «два часа», – напоминает Грег. – Ни минутой больше… И постирай еще мою одежду.

Цепляясь за мебель, я начинаю убирать грязные стаканы, остатки еды и тарелки. Чудом ничего не разбиваю и даже доношу все до кухни. Запускаю посудомоечную машину, опорожняю пепельницы. Достаю пылесос из чулана, подключаю его в гостиной, пока Грег ехидно наблюдает за мной.

– Твой парень жутко на тебя разозлился… Знаешь, как ему нравится уничтожать тех, кто его предал?

Включаю пылесос, его громкий шум позволяет мне как минимум не слышать сарказма этого ублюдка. Каждую секунду я рискую снова рухнуть на пол.

Истощение, боль, горе.

Несчастье.

Я несу на плечах тяжесть неволи, и кажется, что никогда еще не было тяжелее, чем сегодня.

Потому что Изри бросил меня.

Потому что надежда меня покинула.

Спустя два часа в доме стало относительно чисто. Наконец-то у меня есть право выпить воды, и Грег разрешает мне помыться.

Кажется, от меня воняет. Несомненно, так и есть.

Новое унижение. Принимать душ на глазах у моего мучителя. Раздеться перед ним, терпеть его взгляд на моем теле. Но у меня нет выбора. Я хочу избавиться от всей этой грязи, согреть свое тело под горячей водой. Хотя холод останется со мной навсегда.

Сидя на табурете, Грег жадно смотрит на меня. Я вылезаю из ванны, закутываюсь в полотенце и выхожу в коридор.

Естественно, он следует за мной в спальню.

Он избавился от большей части моей одежды, чтобы мой предполагаемый побег выглядел более реалистичным, и у меня остались только две старые футболки и джинсы. Впрочем, у меня все равно нет времени одеваться. Грег решил иначе.

Я лежу с закрытыми глазами. Он бросается на меня, но мне все равно, будто я уже ничего не чувствую.

Будто я умерла.

Я просто рабыня и ничего больше.

Я на свободе. Хоть я и в бегах.

Я не спешил. Остановился выпить кофе, затем сделал длинный перерыв на обед. Насладился скоростью, а затем погрузился в созерцание. Севенны по-прежнему прекрасны.

Я почти добрался до места, адрес которого мне дал Тармони. Адреса здесь довольно неточные, но я все равно нашел дом. Затерянный в глуши, затерянный посреди Жеводана. Ключ ждет меня в кувшине, и я открываю массивную дверь.

Внутри даже холоднее, чем снаружи, но удивляет современность интерьера. Здесь все переделано. Большая комната, которая служит столовой и гостиной, плавно перетекает в полностью оборудованную кухню. Коридор ведет в большую светлую спальню. На втором этаже еще две спальни.

Дом слишком большой, но я чувствую себя в нем уютно. Как всегда, Тармони все хорошо организовал. Он объяснил мне, что владелец отремонтировал эту хибару и превратил ее в дом для отдыха.

Первым делом я включаю обогреватели, затем кладу одежду в шкаф в спальне. Потом беру в руки один из телефонов, купленных мне Тармони. Внутри дома, как я и подозревал, сети нет. Нужно дойти до конца огромного поля, чтобы появилась хоть какая-то связь.

Я набираю номер Тармони и оставляю ему короткое сообщение. Он сможет прослушать его и перезвонить мне по такому же мобильнику, как у меня. В ожидании звонка я сажусь на камень и закуриваю.

После того как я подала Грегу обед, он велел мне возвращаться в шкаф. Лежа на полу, я погружаюсь в черный горький сон.

Когда я открываю глаза, все еще светло. В доме тишина, – возможно, Грег ушел.

Успокоившись, я закрываю глаза. Мне нужно поспать. Чтобы забыть страдания, боль и все ужасы, которые меня еще ждут.

Я должна поспать, чтобы сохранить рассудок.

Но спустя несколько минут я слышу голос, который возвращает меня к реальности. От самого его звука мое сердце больно сжимается. Я начинаю дрожать, глаза наполняются слезами.

Этот голос – воплощение ужаса.

Я съеживаюсь у стены в глубине моей клетки.

Нет, это невозможно…

Передо мной грандиозная панорама.

Больше никаких решеток, стен или колючей проволоки.

Передо мной тишина.

Больше никаких криков, жалоб или мата.

Передо мной простор, насколько хватает глаз.

У меня кружится голова.

Жизнь в тени оставит свой след. Новые шрамы. Но они будут невидимы.

Тармони перезвонил через пятнадцать минут, которые здесь показались мне секундами. А ведь пятнадцать минут в тюрьме – это целая вечность.

– Привет, Изри… Как тебе место? – спрашивает он меня.

– Отличное, – отвечаю я с легкой улыбкой. – Спасибо, друг…

– Не за что… Вечер с Грегом прошел нормально?

– Неплохо. Думаю, он пытался искупить вину.

– Ты же не сказал ему, куда направляешься?

– Нет, не волнуйся.

– В общем, ко мне приходили легавые. Они злятся, что ты не явился к ним сегодня утром в управление.

– Надеюсь, ты их утешил?

– Со всей искренностью заверил их, что понятия не имею, где ты, и что, если ты когда-нибудь со мной свяжешься, я постараюсь тебя убедить сдаться властям!

– Что ж, пусть ищут, это займет у них какое-то время.

– Ой, эти будут искать, можешь не сомневаться! – смеется Тармони. – Ладно, мне пора, у меня заседание. Звони мне, да?

– Обещаю.

– И будь очень осторожен.

– Можешь на меня положиться…

Я вешаю трубку и долго смотрю на горизонт, думая, что Таме здесь очень бы понравилось.

Грег хватает меня за руку, я кричу. Он вытаскивает меня из шкафа, я сопротивляюсь, цепляясь за все, что могу. Он силой ведет меня в кухню, где меня ждет мой худший кошмар.

Мои глаза наполняются неописуемым страхом.

Мне улыбается Межда.

104

Выстрел, оглушительный шум. Как в замедленной съемке, Габриэль рухнул на пол. Когда он упал, Тайри перестала дышать. Она поднесла руку ко рту, их взгляды встретились. И глаза Габриэля закрылись.

– Нет! – закричала она. – Нет…

В комнату ворвался мужчина, его рука, затянутая в перчатку, сжимала пистолет. Он остановился в дверном проеме, увидел, как его сообщник бьется в агонии, а рядом без движения лежит Габриэль, и прицелился в Тайри.

– Давай сюда, сука!

Он схватил девушку за руку, она вырвалась, ударила его ногой по голени и сумела вывернуться. Схватила лампу, швырнула ему прямо в лицо. Тип взревел и снова набросился на Тайри. Сильным ударом он повалил ее на кровать.

Габриэль слегка отклонился на бок и направил правую руку в сторону нападавшего. Прицелился получше, череп мужчины взорвался, и он рухнул на Тайри, которая истерично орала. Она оттолкнула труп и выпрыгнула из постели. Бросилась к Габриэлю, упала перед ним на колени. Пуля прошла через его левое плечо навылет. Тайри забрала у него пистолет и на дрожащих ногах обошла все комнаты дома. Потом впустила Софокла и заперла дверь.

Затем она вернулась в спальню; лежа без сознания, Габриэль истекал кровью. Пока пес скулил от тревоги, устроившись рядом с хозяином, Тайри порылась в карманах обоих убитых мужчин и наконец нашла ключ от машины и кошелек с несколькими купюрами.

Это был ее шанс.

Ее последний шанс.

Она надела одежду Ланы, которую ей дал Габриэль, и двинулась к выходу. На секунду остановилась рядом с Габриэлем.

– Прости, – прошептала она. – У меня нет выбора.

Она миновала столовую и сбежала по ступенькам. Прошла вдоль дома и очутилась на дороге. Как она и надеялась, в конце дороги, ведущей в деревню, был припаркован большой черный седан. Тайри разблокировала двери и села внутрь. Еле сдерживая дрожь, она пыталась понять, как завести эту машину. Нужно было просто нажать кнопку «Start».

Проще простого, как дважды два.

* * *

Габриэль открыл глаза и почувствовал, как со всей силы на него обрушилась боль. Он попытался доползти до кресла, чтобы ухватиться за него, но через несколько секунд сдался.

Нет сил, нет жизни.

Голос Тайри все еще звенел у него в голове.

Прости, у меня нет выбора.

Он снова закрыл глаза.

– Лана, – прошептал он. – Лана… Кажется, это все…

Его затянуло в алый вихрь, начало трепать яростным ветром. Этому круговороту не было конца.

Ему виделись его бледные, как смерть, молчаливые жертвы. Луиза, которая улыбалась, пытаясь ему что-то сказать. Безмолвные обещания.

Лана на столе в морге. Ее истерзанное тело, застывшее в ужасе лицо.

Затем он перестал вращаться и погрузился в темную ледяную воду.

Вкус крови на языке, в горле.

Когда его веки снова приоткрылись, Габриэль почувствовал себя как посреди густого облака. Все было размыто, все было спокойно.

Он ощутил, как его руку сжала чья-то рука.

– Лана? Это ты?

– Нет, это Тайри. Я здесь, Габриэль. Я здесь, все будет хорошо…

Влажная ткань на лбу рассеяла облако, и Габриэль наконец увидел лицо девушки.

– Тайри? Ты… не… ушла?

Она улыбалась ему, он видел, как по ее распухшей щеке течет слеза.

– Нет, Габриэль, не ушла. Я с тобой.

Ножницами она разрезала на Габриэле куртку и рубашку. Опустившись на колени рядом с раненым, она приложила компресс к зияющей ране и слегка надавила рукой, чтобы остановить кровотечение. Затем она промыла рану водой и обработала дезинфицирующим средством. Глаза Габриэля были открыты, но казалось, что он где-то далеко. Иногда приступ боли искажал его лицо, и он снова почти терял сознание. Тайри хотела бы уложить его на кровать, но не могла ни поднять его, ни перетащить поближе к постели. Так что она взяла подушку, подсунула ее Габриэлю под голову и накрыла его одеялом. Потом Тайри все же удалось заставить его немного попить.

Ни больше, ни лучше она сделать просто не могла.

Она легла рядом с ним и взяла его руку в свою.

105

Межда улыбается мне, мои глаза наполняются невыразимым ужасом.

– Похоже, ты не рада меня видеть, куколка!

Мое тело теперь – сплошной клубок страха и больше не подчиняется мозгу. Я мочусь под себя, отчего улыбка Межды становится еще шире, а Грег начинает хохотать.

Еще одно унижение.

Но такова судьба рабов.

– Грязнуля, как всегда! – гавкает Межда. – Если бы твой отец видел тебя, как ему было бы стыдно…

Мой разум пытается восстановить контроль над словами и действиями.

– Мой отец мертв, – говорю я дрожащим голосом. – Вы больше не сможете причинить ему боль!..

Судя по всему, Межда этого не знала.

Судя по всему, ее удивило, что я окажусь в состоянии вообще что-то ответить.

– Быстро нам чай сделала! – велит она.

Грег садится за стол, я подчиняюсь приказу. Готовя им чай, я проклинаю себя за то, что потеряла над собой контроль и доставила своим мучителям это удовольствие. Так что я сосредотачиваюсь. Я не должна позволить страху снова возобладать надо мной. Изри бы это не понравилось. Ставлю чашки на стол, а рядом с ними кладу чайные пакетики и кубики сахара. Я не забыла, что эта дрянь любит чай с сахаром.

– Хорошим человеком был твой отец, – вздыхает Межда. – Жаль, что у него такая дочь, как ты.

Мне удается выдержать ее взгляд.

– Жаль, что у Изри такая мать, как вы.

Она вскакивает и дает мне пощечину. Но я снова впиваюсь в нее взглядом.

– Хотите знать, как он вас называет? «Моя чертова мать».

Межда сереет. Новая пощечина.

– Заткнись, – бросает мне Грег. – А не то…

– Если хочешь, чтобы я заткнулась, придется меня убить.

Изри ушел, Межда вернулась. Мне и правда нечего больше терять.

Осталось лишь страдание.

* * *

Тама опять не держится на ногах. Ее ударил не Грег. Он только держал ее, пока Межда отводила на ней душу. Ярость, которую она вкладывала в каждый свой удар, говорит о том, что она, должно быть, долго ждала этого момента.

Момента, когда Изри не будет рядом, чтобы защитить Таму.

Грег поднимает девушку с пола. Она думает, что он отведет ее обратно в шкаф, но он тащит ее на улицу и бросает в сарай. Она падает плашмя, ей становится еще больнее. Слышит, как закрывается дверь, перестает двигаться, давая боли проникнуть в каждую клетку своего тела.

К своему ужасу, она продолжает дышать.

Несколько минут спустя холод заставляет ее пошевелиться. Тогда предельно осторожно она переваливается на бок, не сдержав крика. Хватается руками за живот.

Ее живот, над которым Межда особенно потрудилась.

Может, потому, что от своего она так и не получила дочери.

Тама дрожит от холода, зубы стучат. Она подгибает ноги и закрывает глаза, по ее щекам катятся ледяные слезы.

И в этот момент происходит чудо. Кто-то садится рядом с ней и обнимает ее.

Прижимает к себе, убаюкивает.

– Все будет хорошо, – шепчет голос. – Я здесь, все будет хорошо…

Глаза Тамы уже не открываются, но на ее синих от холода губах проступает улыбка.

Это существо, это тепло, этот мягкий голос, поющий ей грустную, но прекрасную песню…

Без сомнения, это ее мать. Мать, которая пришла сопроводить ее в последний путь.

И вот, прекратив наконец борьбу, Тама идет к свободе.

106

Ночь продолжалась, надежда кончалась.

Габриэль все еще не приходил в себя, но дышал. Тайри не отпускала его руку.

Стараясь не смотреть на трупы, лежащие тут же, на полу в комнате, она наблюдала, как он страдает.

Софокл оставался рядом со своим хозяином. Тайри не сомневалась: если Габриэль не очнется, собака умрет подле него от голода.

Кто были эти люди? Хотя в ее голове многое уже начало проясняться, у нее все еще не появилось ответа на этот вопрос. Как, впрочем, и на многие другие.

Она оставила Габриэля на несколько минут, чтобы сходить в кухню. Часы показывали четыре часа утра. Она сварила кофе, выпила две чашки, прислонившись к стойке.

Почему она не сбежала? Почему вернулась в логово убийцы?

Зачем упускать шанс, которого, вероятно, у нее больше не будет?

Ответ прост. Очень прост.

Обрывки ее прошлого были страшны. «Внешний мир» страшен. На данный момент Габриэль – единственный знакомый ей человек.

И он рисковал своей жизнью, чтобы спасти ее. Ради нее он чуть не умер. Тайри не знала, делали ли ей когда-либо более ценные подарки.

Она налила себе третью чашку, потом вернулась к Габриэлю. Он лежал с открытыми глазами.

– Ты слышишь меня? – прошептала она.

– Да…

– Тебе лучше?

– Мне… больно, – признался он.

– Скажи, что я могу сделать.

Он перевалился вправо, на здоровое плечо, попытался встать.

– Помоги мне…

Тайри протянула руку, опираясь на которую Габриэлю удалось подняться на ноги. Колени подогнулись под ним, но он снова выпрямился, и Тайри, поддерживая его, довела Габриэля до кровати, на которую он тяжело рухнул. Девушка принесла с пола подушку и одеяло, устроила Габриэля поудобнее и сняла с него обувь. Заварила ему чаю, дала успокоительное, которое нашла в аптечке, и он снова заснул. Тайри осталась лежать рядом и вслед за ним погрузилась в объятия Морфея.

Габриэль вскрикнул, Тайри села на кровати и положила руку на лоб раненого. Он горел. Она добежала до ванной и вернулась с мокрым полотенцем.

По телу Габриэля прошла дрожь, он открыл глаза и посмотрел на девушку, ничего не понимая.

– Все будет хорошо, – произнесла она с тревожной улыбкой. – Не бросай меня…

– Пить…

Она ринулась в кухню, принесла ему большой стакан воды и еще две таблетки, чтобы сбить жар. Ей показалось, что Габриэлю стало хуже, и она молилась, чтобы он не умер до рассвета.

Наступило тихое утро. Мягкий свет проник в спальню, заставив Тайри почти забыть кошмар, который они пережили ночью.

Сейчас они как будто поменялись с Габриэлем ролями. Раньше мучилась она, а он за ней ухаживал. Теперь же все было наоборот.

Тайри позволила воспоминаниям захлестнуть ее с головой. Постепенно мозаика прошлого складывалась, но в ней все еще оставались огромные пробелы. А главное – Тайри никак не удавалось выстроить события в хронологическом порядке.

Семья, которая ей не принадлежала, дети, которые не были ей ни братьями, ни сестрами. Молодой человек, в которого она, кажется, была влюблена.

– Лана?

Погруженная в думы, Тайри вздрогнула.

– Это я, Тайри.

– А… Они ушли, да?

– Да, не волнуйся, они ушли.

Габриэль снова погрузился в пелену дурмана, а Тайри – в свое прошлое. Ей часто вспоминалось одно лицо. Лицо, но не имя. Мужчина старше ее. Его взгляд наводил на нее ужас. Мужчина, который хотел взять силой то, что она отказывалась ему давать.

Большой дом, множество комнат, квартира в старом здании. Лестница, стенной шкаф, сарай, весь в пыли и паутине…

Все эти места знакомы ей, в них она ходила, что-то делала. Но что?

– Пуля… прошла насквозь?

– Да, – сказала Тайри. – Ну, я так думаю. Потому что есть дыра сзади и еще одна спереди.

Губы Габриэля скривились в грустной улыбке.

– Ты… очень догадливая! Почему ты… не сбежала?

– Сбежала, – призналась она. – Я взяла ключ от машины у одного из типов. Но… Я не захотела бросать тебя одного.

Он снова закрыл глаза, улыбка оставалась на его губах.

– Знаешь, чего… они хотели? – спросил Габриэль.

– По всей видимости, они приехали за мной.

– Зачем?

– Не знаю! Как ни ломала себе голову, не могу вспомнить.

– Жаль…

Какое-то время они молчали. Габриэль то забывался, то снова приходил в себя.

– Лана очень рано потеряла мать, – внезапно сказал он. – Луиза заболела вскоре после ее рождения… Есть вода?

Тайри взяла бутылку и помогла Габриэлю отпить половину.

– Рак… Она умерла, когда Лане было четыре года… Девочку вырастил я.

Тайри с трудом могла представить этого человека заботливым отцом. Но она отдавала себе отчет, что того Габриэля, о котором он рассказывает, давно уже не существует.

– Это было непросто, знаешь…

– Еще бы, – прошептала Тайри.

– Но мы с ней справились.

Боль вернулась, и он на мгновение замолчал.

– И очень даже неплохо справились… Я тогда много работал… Я был полицейским. Но у меня получалось проводить с ней время. Я ушел из полиции и стал инструктором. Чтобы освободиться от ночных и суточных дежурств. Чтобы всегда быть с ней рядом. Лана росла хорошенькой девочкой, потом стала чудесной девушкой…

Он поднес правую руку к раненому плечу.

– К счастью, этот козел – тот еще стрелок! – произнес он, скривившись.

– Он чуть не убил тебя!

– Любители, – проворчал Габриэль. – Шпана…

– Она училась?

– Лана? Да, она окончила среднюю школу, а потом поступила в Университет Монпелье на медицинский…

Он на секунду смежил веки.

– Мы тогда жили в Марселе. Она могла бы учиться в университете там, но выбрала Монпелье. Сказала, так лучше… Думаю, скорее всего, потому, что встретила парня! Она, кстати, большую часть времени и ночевала у него. Говорила мне, что делит комнату с подругой, но я знал, что все дело в этом парне.

Он снова задумчиво улыбнулся, уставившись в потолок. Быть может, он видел, как на нем проступает лицо его дочери.

– Однажды вечером она села на электричку до Марселя. Была пятница, ей хотелось провести со мной выходные…

Улыбка Габриэля испарилась, в его чертах появилась характерная жесткость.

– Два ублюдка напали на нее в дороге. Они убили ее… Изнасиловали и убили. Утром того проклятого дня она мне звонила, просила, чтобы я забрал ее на машине… Она боялась ехать этим поездом вечером… Я отказался, сказал ей, что она зря так нервничает… Если бы ты знала, как я себя ненавижу!

На этот раз глаза закрыла Тайри.

– Каждый день я вижу ее лежащее на столе в морге тело, когда меня вызвали на опознание. Клянусь тебе, каждый день! Каждый день вот уже восемь лет… Эти отморозки убили ее.

– Их нашли? – спросила Тайри.

Он долго не отвечал. Прошло несколько минут.

– Да. Им дали по двадцать лет. И я жду, когда они выйдут из тюрьмы…

– Чтобы убить их?

Он повернул к ней голову, ответ угадывался в его темных глазах. Он не собирался их убивать, нет. Скорее, пытать дни напролет.

– А те, другие? – продолжила Тайри. – Те, о ком ты рассказывал…

– В вагоне ехало одиннадцать пассажиров. Ни один не сдвинулся с места. Никто не попытался помочь Лане. Моя дочь погибла из-за их трусости…

Тайри ахнула:

– Ты… Ты хочешь сказать, что убиваешь всех, кто был в вагоне?

107

Габриэль сидел на табурете в ванной, стиснув зубы. Тайри закончила обрабатывать рану и принялась перевязывать ему плечо.

У нее довольно хорошо получалось.

– Нападавшие наверняка были вооружены, – вдруг сказала она. – Так что пассажиры испугались… Остальные, те, кто ехал в поезде… Вот почему они…

– Нет! – вскричал Габриэль.

Тайри вздрогнула, когда он повысил голос.

– Нет! Они могли ее спасти! – взревел Габриэль.

Он сжал руку в кулак, его дыхание участилось.

– Но… они же ничего не сделали Лане! – запротестовала Тайри.

– В этом они и виновны!..

Девушка слегка отшатнулась от него.

– Они невиновны, – прошептала она. – Они не убивали твою дочь!

– Это Лана ни в чем не виновата. А они виноваты, как и те двое! – настаивал Габриэль. – Семерых я уже убил, осталось четверо. Они все заплатят, все до последнего… Ну а ублюдкам, которые ее убили, я им сердца повырываю, как только они выйдут из тюрьмы.

Тайри промолчала и убрала компрессы, дезинфицирующее средство, ножницы. Она вдруг засомневалась, правильно ли поступила, что вернулась к этому убийце.

Габриэль натянул чистую рубашку, морщась от боли.

– Вам следует лечь обратно в постель, – сказала Тайри.

Их взгляды встретились в зеркале.

– Почему ты опять со мной на «вы»?

Она опустила глаза.

– Думаешь, что я ублюдок, да?

Девушка хотела выйти из комнаты, он схватил ее за запястье и резко дернул к себе.

– Посмотри на меня, – приказал он. – Думаешь, я ублюдок?

– Я уже не знаю, что думать, – неуверенно призналась она.

– Ты меня боишься?

– Я вас всегда боялась.

– Я только что спас тебе жизнь, – напомнил он ей.

– Но вы убиваете невинных людей.

– Невинных не существует, – оборвал ее Габриэль. – Нет таких. Ты, я, все люди в чем-нибудь да виноваты. Те, кто был в тот вечер в вагоне, не вмешались, моя дочь пострадала и умерла из-за них.

– У них не было выбора…

– Выбор есть всегда. Они могли бы рискнуть своей жизнью ради нее, как я ради тебя вчера вечером. Они думали только о себе, о своей жизни. Они рабы своего страха.

При слове «рабы» Тайри затряслась, Габриэль это заметил.

– Может быть, они каждую ночь мучаются от раскаяния! – предположила она.

Габриэль ответил ей, цинично улыбаясь:

– Может быть. Но не волнуйся, в этом случае я облегчу их страдания…

Она открыла рот, чтобы ответить, но увидела взгляд Габриэля и передумала идти по этому опасному пути.

– Нужно избавиться от тел твоих «друзей», – сказал он. – И раз у меня осталась только одна рука, ты мне поможешь.

* * *

Все утро ушло на то, чтобы завернуть тела в непрозрачную полиэтиленовую пленку, вытащить их на улицу, а затем погрузить в багажник черной машины. Погода была им на руку; густой туман не давал разглядеть что-либо на расстоянии больше двух метров. Чтобы не оставлять следов, они надели шапки, перчатки и наглухо застегнутые куртки.

Тайри натрудила себе спину и плечи, пока помогала Габриэлю в этом жутком деле. Сидя на ступеньках дома, она переводила дыхание.

– Не подумал бы, что в тебе столько силы! – сказал, закуривая, Габриэль.

– Я тоже, – вздохнула девушка. – Что делаем дальше?

– Приберемся в доме, – сказал Габриэль.

– А с ними что?

– Ими займемся ночью. Но сначала… Как, полагаешь, они тебя нашли?

Тайри нахмурилась, пожала плечами.

– Ума не приложу, – призналась она.

– Не задумывалась над этим? – усмехнулся Габриэль.

Она насупилась и посмотрела на свои грязные ботинки.

– Давай, иди за мной, – приказал он. – Я покажу тебе…

Девушка пошла за ним в отдельно стоящий гараж. Габриэль открыл двойную деревянную дверь, и Тайри увидела машину, на которой приехала сюда. «Ауди» синего цвета с сильно помятым передом. Пока Тайри освещала автомобиль фонариком, Габриэль взялся осматривать изнутри крылья, а затем и низ кузова.

– Ну вот, – сказал он, выпрямляясь. – Вот и виновник…

В руке он держал маленькую черную коробочку с большим магнитом.

– Что это? – спросила Тайри.

– GPS-трекер для защиты от угона, – объяснил Габриэль. – Когда угоняют машину, он позволяет определить ее местонахождение дистанционно с помощью простого смартфона.

– Черт…

Габриэль прикрепил трекер обратно, и они вернулись в дом. На обеденном столе лежали личные вещи убийц. Кошельки, телефоны, ключи… Габриэль изучил документы и попытался узнать побольше о погибших по телефонам. У каждого из нападавших их было по два: смартфон и обычный кнопочный, который невозможно отследить. Все заблокированы.

– И что теперь? – тревожно спросила девушка.

– Владелец машины – либо один из троих в багажнике, и тогда нам нечего волноваться, либо он послал к нам своих подручных, а значит, может послать еще. Ты уверена, что не узнаёшь никого из этих типов?

– Точно не скажу, но ни одно из этих лиц мне никого не напоминает…

– Тогда нужно ждать еще посетителей.

– Я должна уехать, – прошептала Тайри. – Я не имею права подвергать вас такой опасности…

– Прекрати нести бред, – жестко прервал ее Габриэль. – Это совершенно исключено.

– И что? Вы будете держать меня здесь взаперти до конца жизни?! – вдруг выпалила она.

Он приблизился, пристально глядя ей в глаза, и она тут же пожалела, что повысила голос.

– Почему бы и нет? Надо было свалить, когда у тебя была возможность, Тайри. Теперь слишком поздно.

Она упала на стул, еле сдерживая слезы.

– Зря села, у нас еще полно дел, – напомнил ей Габриэль. – Нужно убрать весь этот срач.

Он включил музыкальный центр.

– И мы будем это делать под музыку, – пояснил он. – Сюиты для виолончели, Бах…

* * *

К ночи все в доме было чисто. Ни крови на плитках, ни следов бойни. Тайри чувствовала себя измотанной, Габриэль тоже. Он сильно страдал из-за раны, хотя и старался не показывать этого.

В голове Тайри эхом звучала музыка Баха, но никаких новых воспоминаний в ней больше не возникало. Воспоминания по-прежнему не хотели приходить в порядок.

– День еще не закончился, – объявил Габриэль. – Теперь придется приступить к серьезным делам.

Они снова оделись, как утром перед выходом из дому. К туману теперь добавилась ледяная морось. Тайри села за руль внедорожника Габриэля, тот, очевидно, волновался за свою машину, так что показал ей, где что находится.

– Постарайся не впилиться в дерево, – попросил он.

Сам он залез в «БМВ» и возглавил этот странный кортеж.

Они выехали на шоссе и двинулись в направлении Флорака. Проехали через застывший от холода городок по местами узким улочкам. Тайри только-только начала осваивать вождение этой огромной машины и пока не чувствовала себя уверенно.

На мгновение мелькнула мысль свернуть на шоссе, но она быстро одумалась. Габриэль водит намного лучше ее, к тому же он за рулем гораздо более мощного автомобиля. Без сомнения, он бы быстро ее догнал.

Да и зачем бежать, когда очевидно, что за ней гонятся убийцы?

Если кто и способен защитить ее от них, так это Габриэль.

Они очутились на небольшой дороге, которая круто поднималась вверх. Темнота, туман, петляющая трасса… Тайри пыталась как можно лучше сосредоточиться, чтобы не отвлекаться на воспоминания, которые боролись за место в ее изможденном разуме.

С тех пор как они выехали из дома, ее не переставало преследовать лицо. Женское лицо. Молодое.

Дорога казалась и бесконечной, и опасной.

Наконец обе машины поднялись на огромное плато, и дорога прочертила длинные прямые линии сквозь пустынные просторы. Здесь уже не наблюдалось никакого тумана. Старыми заборами из отслуживших свое деревянных кольев были размечены пустые пастбища, на которых лежало еще немного снега. Время от времени в свете фар возникала какая-нибудь постройка из серого камня. А иногда узкая полоска асфальта на несколько сотен метров пересекала темные сосняки.

Тайри подумала, что оказалась на краю света.

Она увидела, как «БМВ» выехал на грунтовую дорогу, и направилась вслед за ним. По грязной, каменистой, разбитой дороге седану было довольно трудно продвигаться. Десять минут спустя обе машины остановились, и Тайри вышла передохнуть. От напряжения ее руки и ноги одеревенели. Дул сильный ветер, и девушка поглубже натянула шапку.

– Добро пожаловать на плато Кос-Межан, – сказал ей Габриэль. – Помоги-ка мне.

Они принесли из кабины пикапа несколько канистр с бензином и полили им салон и кузов «БМВ», а также три трупа в багажнике. Габриэль достал из своего внедорожника сигнальную ракету, вытащил штифт и забросил в машину, двери которой остались открытыми. Благодаря раскаленной добела ракете машина быстро загорелась, и поджигатели отошли подальше. Они несколько минут смотрели, как горит машина, пока Габриэль не решил, что пора в путь.

– Пошли?

Это жуткое зрелище словно заворожило Тайри, отражение пламени танцевало в глубине ее глаз.

– Идем! – повторил Габриэль.

Он схватил девушку за руку и повел к пикапу.

– Давай залезай, – приказал он.

Тайри забралась на пассажирское сиденье, он сел за руль. Они повернули в обратную сторону, и Тайри оглянулась, чтобы в последний раз посмотреть на яркий свет от горящей машины.

Отныне она была сообщницей этого человека.

– Теперь я преступница, – прошептала она.

– Точно.

Габриэль морщился от боли, и она предложила самой сесть за руль. Они поменялись местами, и Тайри снова сосредоточилась на дороге. Но через три минуты резко затормозила.

– Эй! – заорал Габриэль. – Ты что?

Она уставилась в лобовое стекло, часто дыша.

– Тайри?

– Тама, – прошептала она. – Тама…

– Что ты сказала?

– Тама! – закричала она.

И внезапно заплакала, не в силах больше произнести ни слова.

108

Когда веки Тамы приподнимаются, вокруг темно. Бледный свет фонарного столба тускло освещает сарай.

Ее голова уже не касается земли, ей больше не холодно. Тут она понимает, что ее шея лежит на чьих-то бедрах.

Кто-то держит ее за руку.

Ее накрыли чем-то шерстяным, возможно свитером или жилетом. Она различает склонившийся над ней силуэт.

На нее смотрит какая-то женщина, но это не ее мать. Тама начинает вопить.

– Не кричи, – молит незнакомка. – Не бойся… Я не причиню тебе вреда.

Глаза Тамы привыкают к темноте, и она видит улыбку. В ней нет ничего жестокого, опасного или порочного. Улыбка настоящая. На лице девушки, взгляд которой переполнен страхом.

– Кто ты? – с трудом шепчет она.

– Меня зовут Жуверия. А тебя?

– Тама… Что… ты здесь делаешь?

– Меня привела Межда. Но я не знаю, где мы!

Тама закрывает глаза и сжимает руку Жуверии.

– В аду, – шепчет она. – Мы в аду…

* * *

Ночь без криков, без шума, без голосов.

Изри не может заснуть.

В тишине вопросы, которые его тревожат, кричат, орут. Вопросы, сомнения и боль.

Тама, Маню.

Изри включает лампу и берет фотографию с тумбочки.

Портрет Тамы.

Это сильнее его, сильнее всего на свете.

Она, наверное, спит с другим мужчиной, и это невыносимо. Нож, вонзенный в спину, снова и снова поворачивается в и без того глубокой ране.

Он винит ее и будет винить до самой смерти.

Он винит себя и будет винить до самой смерти.

Она заставляет его расплачиваться за насилие, но цена слишком высока. Он не заслужил такого наказания. Он не заслужил, чтобы она предала его, когда он уже стоял одной ногой в могиле.

Таме нет прощения.

А Изри нет утешения.

109

Габриэль снова сел за руль внедорожника. Закрыв глаза, прижав голову к подголовнику, Тайри молча плакала.

Она заново проживала свою жизнь, свое прошлое. И, судя по всему, оно было не особенно радостным.

Габриэль припарковал пикап перед домом и открыл пассажирскую дверь. Он протянул руку, чтобы помочь девушке выйти. Тайри едва стояла на ногах. Он проводил ее внутрь, запер дверь и закрыл ставни. Затем одной рукой зажег огонь в камине, чтобы согреть гостью, которая все еще плакала на диване.

Он подошел, сел рядом с ней и предложил коньяка.

– Я совсем не пью спиртное, – сказала она.

Он поставил стакан на журнальный столик и протянул ей бумажный платок.

– Не хочешь рассказать мне? – спросил он, закуривая.

– Не знаю, с чего начать…

– Тебе решать. Я готов слушать тебя всю ночь, если понадобится…

Тайри заломила руки, а затем утерла очередной поток слез.

– Межда купила меня и привезла во Францию. Когда я приехала, мне было восемь лет. Она отдала меня в семью…

– Семью?

– Да. Она продала меня этой семье.

– Не понимаю, – признался Габриэль.

– Я… я была их рабыней. Занималась детьми, работой по дому, готовкой, стиркой. Я занималась всем…

– В восемь лет? – поперхнулся Габриэль.

Она кивнула и залпом выпила содержимое стакана. Она скривилась, потом ее передернуло.

– Крепкий!

– Хочешь еще?

– Да, можно…

Габриэль налил ей еще немного коньяка и закурил новую сигарету.

– Я жила у них несколько лет… Я… Я спала на полу, ела остатки их еды. Мне не разрешали выходить из дому, посещать школу.

Слова Тайри чрезвычайно поразили Габриэля.

– Ты не пробовала сбежать?

– У меня не было документов, мне сказали, что если полиция найдет меня, то меня непременно посадят в тюрьму. И потом… куда я могла пойти?

110

Посреди ночи Изри открывает глаза. Все спокойно. И все же он испытывает странное чувство. Что-то не так.

Кто-то здесь есть, в воздухе витает чей-то запах, чувствуется напряжение.

Он нащупывает рукоятку своего пистолета, щелкает выключателем. Когда комната освещается, Изри начинает кричать.

У кровати стоит Даркави. У него лицо трупа с гнилой плотью. Беззубый рот улыбается.

– Я все еще здесь, Изри… Давай, убей меня. Давай же, сынок…

Изри хватает пистолет, рука дрожит. Ему удается спустить курок, он разряжает весь магазин.

– Я все еще здесь, Изри… Давай, убей меня. Давай, сынок…

* * *

Они прижимаются друг к другу, опираясь о балку. Один жилет на двоих – лучше, чем ничего.

Ночь долгая, завтра будет ужасный день.

Но Тама не ожидала, что у нее окажется компания. Она не ожидала, что найдет хоть какое-то утешение в этом сарае.

За час она поведала юной незнакомке всю свою жизнь. Межда, Сефана, Шарандон, Вадим, Маргарита, Изри, Маню, тюрьма, Грег… Она не думала, что испытает такое облегчение, излив душу. Разделить эту ношу, встретить внимательную и участливую душу, она уже и не надеялась на это.

– Теперь ты, – шепчет Тама. – Расскажи мне…

Жуверия берет руку Тамы и крепко ее сжимает.

– Межда приехала за мной, когда мне исполнилось восемь лет. Судя по твоим словам, это случилось года за полтора до тебя… Моя история похожа на твою.

– Конечно, раз у нас один враг, – шепчет Тама.

Она говорит тихим голосом, словно Межда стоит по ту сторону двери этого проклятого сарая.

– Мои родители были очень бедными, – продолжает Жуверия. – В Марокко у меня остались два старших брата и младшая сестра. Родители продали меня этой женщине. Мне сказали, что во Франции я смогу пойти в школу, что меня ждет лучшее будущее… Как же, ждет!

– Они в это верили, – с надеждой говорит Тама. – Убеждена, они думали, что делают правильный выбор для тебя.

– Может быть… Когда мы приехали в Париж, Межда держала меня у себя дома три дня. Я видела Изри. Я помню его…

Тама на секунду закрывает глаза.

– Но он был очень молод, ему было лет двенадцать. Потом она отвела меня в семью, которая жила в пригороде. Франко-марокканская семья, вроде той, в которую попала ты. Семья Лефор. Отца звали Роман, мать – Ая. У них было двое детей, она ждала третьего.

– Где ты спала?

– В небольшом помещении под лестницей вроде чулана с дверцей. Они поселили меня туда… Мне повезло больше, чем тебе, потому что у меня на полу был настоящий матрас и пуховое одеяло. Как и ты, я питалась остатками. И все делала по дому.

– Они тебя били?

– Редко. За все время влепили пару затрещин, мне не пришлось пережить то, что пережила ты… Не могу сказать, что со мной плохо обращались. Я и не существовала для них. А была скорее мебелью…

– Вещью, – добавляет Тама. – Даже не домашним животным…

– Именно так, да.

– Продолжай, – умоляет Тама, стараясь не стучать зубами.

– Я жила у них до шестнадцати лет. А потом Лефор получил работу за границей, и семья решила вернуть меня Межде… В день, когда она приехала за мной, мне показалось, что меня вырывают из настоящей семьи.

– Знаю… Когда я уезжала от Шарандонов, у меня было то же чувство. Несмотря на все зло, которое они мне причинили.

– Тем более что… Мы с Яном были…

– Кто такой Ян? – спрашивает Тама.

– Старший сын Лефоров. Он на год старше меня, мы были влюблены друг в друга. Но… нам казалось, что мы делаем что-то запретное, как будто мы брат и сестра, понимаешь?

– Вы спали вместе?

– Нет, что ты! Нам было грустно, когда пришлось расстаться. Межда забрала меня и отправила к Шарандонам.

– Что? – вскрикивает Тама.

– Тебя заменила я, Тама. Я тебя давно знаю. Вадим часто говорил о тебе… Каждый день он плакал, потому что ты ушла. Каждый день он тебя звал…

Слезы текут по щекам Тамы, Жуверия вынимает из кармана платок и протягивает ей.

– Я спала там же, где спала ты, в постирочной… И пробыла с ними недолго, всего три месяца, пока Межда ездила за девушкой помоложе.

Тама хмурит брови.

– Разве ты не знала? – удивляется Жуверия.

– Нет… Эта сволочь, должно быть, ездила туда, пока я была в семье Кара-Сантосов.

– В общем, через три месяца я уехала от Шарандонов, и можешь себе представить, как я была рада оказаться подальше от этой семьи!

– А Шарандон, он пытался?.. Ну, ты понимаешь, о чем я!

– Нет. Видимо, я была не в его вкусе. Или он предпочитает девочек помладше, не знаю.

Тама вспоминает лицо Шарандона, и на нее накатывает тошнота. Она ясно видит его похотливую улыбку, его косой взгляд.

– А куда ты отправилась потом?

– Межда сдала меня одному старику, – говорит Жуверия.

– Сдала?

– За сто пятьдесят евро в месяц.

– Марокканцу?

– Нет, французу! Он уже много лет был вдовцом, жил в огромном доме в Ивелин. Владелец бизнеса. Думаю, он был начальником на фирме, где ты убирала по ночам.

Тама не может прийти в себя от того, насколько тесно ее история переплетена с историей этой девушки, хотя они увидели друг друга сегодня впервые. Они чужие по крови, но она чувствует, что обрела в Жуверии сестру.

Сестру по несчастью.

– Он хорошо с тобой обращался? – с надеждой спрашивает Тама.

– Поначалу я думала, что мне повезло с хозяином, – говорит Жуверия. – Я заботилась о нем и его доме, и по сравнению с тем, через что я прошла раньше, мне там практически нечего было делать. Уборка, готовка, глажка… Он разрешил мне пользоваться одной из его машин, так что за покупками по соседству, когда нужно было доставить из магазина что-то тяжелое, понимаешь… я ездила на ней… без прав… Иногда его навещала дочь, и он ей говорил, что мне восемнадцать лет и я работаю легально.

– Значит, ты могла выходить? – удивляется Тама.

– Только в магазин. Мне, как и тебе, не пришло бы в голову попытаться сбежать… Куда идти? Без паспорта, без денег. Я тогда думала, что, когда мне исполнится восемнадцать, я непременно найду какое-нибудь решение. И даже представляла, что этот тип мне поможет.

– Но… ты ошиблась, так? – догадывается Тама.

– Ага… Как же холодно! – говорит Жуверия.

Тама покрепче ее обнимает.

– Тебе больно? – волнуется Жуверия.

– Ничего страшного. К побоям, как и ко всему остальному, привыкаешь… Так что же случилось с этим типом? Сколько ему было лет?

– Где-то шестьдесят, я бы сказала. Первые два месяца он был довольно мил. Я могла спать в одной из комнат в его большом доме, он даже купил мне одежду. Он был немного странным, эксцентричным, понимаешь?

– То есть?

– Он читал мне Библию, Евангелие… Все время слушал музыку, почти всегда одну и ту же: Сюиты для виолончели Баха… Она красивая, но… Знаешь?

– Да, Маргарита мне ее включала.

– Ну а я никогда больше не хочу ее слышать! – продолжает Жуверия. – Больше никогда…

– Почему ты говоришь, что он был странным? Из-за музыки?

– Не только… У него были странные причуды: например, он мог положить несколько комплектов приборов на стол, хотя ужинал один… И вот как-то ему захотелось меня потрогать. Сначала он попросил по-доброму, а потом, когда я отказала, он рассердился.

Жуверия замолкает, и Тама не прерывает ее молчания. Она знает, как тяжело переживать некоторые вещи.

– Какое у тебя настоящее имя? – внезапно спрашивает она.

Жуверия означает «служанка», Тама подозревает, что так ее прозвала Межда.

– Мои родители звали меня Тайри, – шепчет девушка. – Но это все, что я помню…

Тайри означает «любовь». Имя, которое ей подходит больше.

– А у тебя? Тама – это ведь не твое настоящее имя? – предполагает Тайри.

– Нет… Меня зовут…

Внезапно дверь сарая открывается, и появляется Грег. Обе девушки в ужасе замирают. Он включает свет и подходит к ним.

– Ну что, девчонки, болтаете? Я вам не помешал? – усмехается он. – А то я пришел вас согреть…

111

Габриэль на секунду встал, чтобы подложить полено в печь. Только что услышанное им звенело в его голове зловещим эхом. Он вернулся к Тайри и ободряюще улыбнулся, побуждая девушку тем самым продолжить ее исповедь.

– Этот тип, он хотел со мной переспать, чтобы я стала вроде его жены…

– Понятно, – кивнул Габриэль.

– Я отказалась… Тогда как-то ночью он зашел в мою комнату, пока я спала, и принудил меня.

– Ты защищалась?

– Сначала нет, – призналась Тайри. – Я знаю, это…

– Ты не должна оправдываться.

– Он был намного старше меня, но в нем еще оставались силы! И потом я была будто… парализована страхом. Он мог бы выгнать меня или вызвать полицейских и сдать им! Оглядываясь назад, я понимаю, что это было глупо, но…

– Но с тобой годами обращались как с рабыней, – сказал Габриэль, – поэтому ты продолжала вести себя как рабыня.

Она склонила голову.

– Ты не должна чувствовать себя виноватой, – добавил Габриэль. – Нужно время, чтобы разорвать эти цепи. Нужно время, а иногда и помощь со стороны.

– Это продолжалось месяцами, – вернулась к своему рассказу Тайри. – Он приходил каждую ночь. Каждую ночь все повторялось. Меня рвало, как только он оставлял меня в покое. Я больше не улыбалась, не ела, но ему было плевать, этому старому ублюдку! И вот как-то ночью я решила взбунтоваться. Сколько же времени мне понадобилось, с ума сойти! Когда я думаю об этом…

– Ты его убила?

– Нет! Я… я его ударила. И тогда он меня ударил тоже. Он впервые поднял на меня руку. Он оказался сильнее, я ничего не могла сделать. На следующий день я стащила нож с кухни и спрятала его под подушку. А когда он пришел ко мне ночью, я ему пригрозила. Он запер меня в комнате, позвонил Межде и сказал, что больше не хочет меня, потому что я недостаточно…

– Покладистая? – подсказал Габриэль.

– Да, именно…

Он кивнул.

– А кстати, сколько тебе лет? – спросил он.

– Через два месяца будет восемнадцать.

– Ты моложе, чем я думал. Но некоторые вещи заставляют взрослеть быстрее… Что сделала эта Межда, когда забрала тебя?

– Она заставила меня работать несколько месяцев на разных людей, в разных семьях… Два дня в неделю я работала в химчистке одной из ее подруг. Я работала, она забирала деньги.

– Она тоже плохо с тобой обращалась?

– Эта женщина – настоящая дрянь! Если я делала что-то не так, она хлестала меня и била боем. Она прижигала мою кожу спичками… Я быстро поняла, что ей лучше не возражать от греха подальше. Не позволять себе ни плохого настроения, ни бунта… Одно отчаяние и страх. Каждый день надеяться, что завтра станет лучше и что в конце концов все наладится… Только вот ничего не налаживалось, а становилось только хуже.

Тайри не смогла сдержать слез, которые быстро смахнула с лица.

– Ты, должно быть, считаешь меня жалкой, так?

– «Жалкой»? – повторил Габриэль. – Какой угодно, только не жалкой… Если ты сегодня здесь, значит тебе удалось вырваться из когтей этой женщины!

– Это немного сложнее… Мне нужно поменять тебе повязку, нет?

Габриэль посмотрел на нее с легкой улыбкой.

– Подождет. И я рад, что ты снова со мной на «ты», – ответил он, закуривая сигарету.

Он протянул пачку Тайри, но та отказалась, махнув рукой.

– Несколько недель назад Межда пропала на четыре дня. Она заперла меня на своей лоджии… Вернувшись, она сказала мне, что ездила в Монпелье и нашла мне там новую работу. Меня это напугало, но я подумала, что наконец-то избавлюсь от нее… К тому же Монпелье ближе к Марокко, ближе к дому. Может быть, я нашла бы способ вернуться к семье! Так что я собралась, и мы поехали на ее машине…

112

Грег кружит вокруг них, готовый наброситься на свою добычу. Кто же станет его жертвой на этот вечер?

Он запер сарай, сунул ключ в карман джинсов. Простая мера предосторожности.

Он встает перед двумя девушками, его взгляд переходит с одной на другую.

Тайри знает этого человека со слов Тамы.

Она знает, на что он способен.

– Тама сказала тебе, кто я? – спрашивает ее Грег.

– Нет, – шепчет она.

– Правда, что ли? – восклицает Грег. – Не похоже на нее! Она так и не научилась закрывать свое хлебало…

– Она ничего мне не говорила, – заверяет его Тайри. – Кто вы?

– Друг Межды, – заявляет он.

– Рыбак рыбака видит издалека! – бросает ему Тама.

– Вот видишь, я же говорил, что она не умеет вовремя заткнуться, – вздыхает Грег, глядя на Тайри. – Как тебя зовут?

– Тайри.

– Красивое имя… Что оно означает?

– «Любовь», – отвечает девушка.

– Ой… Хороший знак! – смеется Грег. – Ты знаешь, почему ты здесь, «любовь» моя? Через три дня за тобой приедут. То есть тебя купят, если быть совсем точным. Не очень дорого, но ты, кажется, немного сто́ишь…

Тайри напрягается.

– Один мой дружок. Угадай, чем он зарабатывает на жизнь?

Она начинает слегка дрожать, Тама берет ее за руку, чтобы придать ей храбрости.

– Он покупает девиц и выставляет их на панель. Это называется сутенер… Короче говоря, ты будешь шлюхой в Марселе или в Ницце. Он купит тебя за несколько тысяч евро. Это даст нам с Междой немного карманных денег. Как раз кстати, надо бы поменять колеса на тачке…

На Тайри лица нет, Грег изображает свирепую улыбку.

– Ты просто ублюдок! – обзывает его Тама.

Он поворачивает к ней голову, но Тама не отводит взгляда.

– Разве ты уже не достаточно напортачила? – угрожает он ей. – Еще хочешь?

– Иди к черту! – кричит Тама.

Молодой человек смотрит на их сцепленные руки и улыбается еще шире. Он снова обращается к Тайри.

– Хочешь, чтобы я стал твоим первым клиентом, «любовь» моя? – спрашивает он ее сладким голосом. – Надо бы тебе попрактиковаться обгладывать косточку для будущей работы!

– Нет! – стонет Тайри. – Пожалуйста…

– «Нет»? – повторяет Грег, хмурясь. – Ненавижу, когда мне говорят «нет», знаешь ли…

Он наклоняется к Тайри и шепчет:

– Либо соглашаешься, либо я набью морду твоей новой подружке. Ты же этого не хочешь, правда?

113

– Тогда я и согласилась, – призналась Тайри. – Согласилась пойти за ним в дом, затем в его комнату…

Габриэль бросил сигарету в камин. Он-то считал, что видел в жизни все… Он-то думал, что так настрадался… И вот его трясет. Сердце ноет.

Задет, ранен, но еще не мертв.

– Тама кричала, даже пыталась ударить его, чтобы остановить… Но она еле стояла на ногах. Тама, она невероятная!..

Габриэль выпил залпом еще стакан коньяка. Может быть, это поможет ему выдержать. Стерпеть нестерпимое.

– Он был… Ну, ты можешь себе представить, – продолжила Тайри. – Он бил меня, обзывал, делал со мной всякое, одно отвратительнее другого… Потом он отвел меня обратно в сарай. И Тама утешала меня.

Ее зеленые глаза наполнились слезами, она закрыла лицо ладонями.

– Тама! – всхлипнула она. – Боже мой, Тама…

Габриэль мгновение колебался, затем погладил Тайри по волосам и притянул к себе. Здоровой рукой он обнял ее так сильно, как только мог.

– Теперь у вас есть я, – прошептал он. – У вас есть я…

– До утра я проплакала у нее на руках. Она сказала мне, что каждую ночь неделя за неделей с ней происходило то же самое. Что она знает, что я чувствую. Что я должна быть сильной. Что она поможет мне, чем только сможет…

Габриэль закрыл глаза.

В эту секунду Тайри говорила, как Лана. Она была Ланой.

Она была голосом ужаса, невыразимого и невыносимого.

Голосом рабов.

В ту ужасную секунду Тайри была всеми этими израненными, замученными женщинами. Она была их болью, их страданием, их храбростью. Их слезами и их отчаянием.

Тайри была детством, поруганным, украденным, сиротливым.

Она была согбенной спиной, разбитыми мечтами, безмолвными мучениями, долгими ночами одиночества.

Она была зовом о помощи, который никто не слышит, криком, на который никто не обращает внимания.

Тайри была миром, таким, какой он есть, но каким мы отказываемся его видеть.

114

Странные звуки вырывают Изри из сна. В одних трусах он идет через бесконечный коридор. Чем дальше он идет, тем громче становится шум. Он останавливается перед дверью в ванную, прикладывает ухо к дереву.

Вздохи, стоны боли… Он задерживает дыхание, осторожно толкает дверь, которая открывается со зловещим скрипом. Помещение погружено в темноту, Изри нащупывает выключатель. Когда загорается свет, у него перехватывает дыхание.

Кровь. Повсюду кровь. На полу, на стенах и даже на потолке.

Помещение огромное. Душевые, насколько хватает глаз.

Он продвигается меж фарфоровых ванн, среди запаха крови, запаха смерти. В самой глубине он видит Маню. Горло перерезано, взгляд неподвижен. Когда он говорит, кровь хлещет у него изо рта.

– Слишком поздно, сынок…

– Нет! – кричит Изри.

Чья-то ладонь хватает его за руку. Он оборачивается и оказывается лицом к лицу с Тамой. Она улыбается и вдруг втыкает лезвие ему в живот. Изри падает на колени.

– Ты и правда думал, что я тебя люблю? – шепчет она.

Изри с криком просыпается.

Каждую ночь преследуют его одни и те же кошмары. Одни и те же ужасные сны.

Даркави, Маню, Тама.

Каждую ночь его преследуют его демоны.

Каждую ночь он ревет, как мальчишка.

* * *

Наступает день, Тама все еще держит Тайри за руку. Девушка перестала плакать, но все еще дрожит. Таме не стоит труда представить, как издевался над Тайри этот ублюдок Грег. Она сама терпела его насилие месяцами, и никто ничего о нем не знал.

Им холодно, им страшно, их мучает жажда.

– Я не хочу, чтобы этот человек забирал меня! – простонала Тайри.

Тама предполагает, что девушка говорит о сутенере, и закрывает глаза. Как помешать Грегу и Межде осуществить их гнусные планы?

– Теперь нас двое, – шепчет она. – Так что мы постараемся сбежать. Ладно?

Тайри слегка приподнимается и смотрит на свою подругу:

– Сбежать?

Тама кивает.

– Я все потеряла, – сказала она. – И тебе больше нечего терять.

– Ты права… Лучше умереть!

Тама встает и осматривает сарай в бледном свете зари.

– Помоги мне, – распоряжается она.

– Что мы ищем? – спрашивает Тайри.

– Оружие… Мы ищем оружие. Молоток, разводной ключ, что угодно…

Вдвоем они лихорадочно обыскивают коробки, ящики и полиэтиленовые мешки.

– Черт, инструменты, должно быть, в гараже! – выходит из себя Тама.

Они продолжают поиски, постоянно прислушиваясь. Еще рано, Грег, наверное, спит. Но Межда вполне могла проснуться.

Четверть часа спустя Тайри негромко издает победный крик. Тама видит, как она размахивает пыльной пустой бутылкой.

– Тут есть еще! – тихо говорит она.

Тама хватает одну из бутылок за горлышко и с размаху бьет по балке. Затем несколько секунд любуется своей работой.

– Этим мы сможем его ранить.

– Иншаллах, – шепчет Тайри.

* * *

Чем ближе он подъезжает к цели, тем сильнее бьется сердце.

За рулем своей машины Изри пытается оставаться спокойным и сосредоточенным. Документы на «мерседес» у него в порядке, в кармане лежит паспорт лучше настоящего, и сам он пока еще не самый опасный преступник в стране.

Он проезжает через Ним, город, который ему не нравится и никогда уже не понравится, и вспоминает выходные, проведенные здесь с Грегом по случаю сбора винограда.

Давай, Из, приезжай… Вот увидишь, будет офигенно!

Офигенно, кто ж сомневается.

Вечеринка оправдала ожидания. Спиртное, много спиртного. Пей, смейся, танцуй.

На следующий день похмелье, тошнота. Его первая коррида. И однозначно последняя.

Изри до сих пор помнит возбуждение Грега, его крики в унисон со всей толпой, взбудораженной запахом крови.

Этот народ с начала времен любит убивать чужими руками.

Марать глаза, но не руки.

Изри помнит крики, доносившиеся со всех сторон, помнит массовую истерию… Помнит, как в это время сам он умирал от желания спуститься на арену и прирезать недомерка, которому устроили овацию. Вынуть бандерильи из спины великолепного животного и всадить их в этого «настоящего человека», который так глупо машет руками в своем нелепом наряде.

– В розовых колготках, черт возьми! – вырвалось у Изри.

Он выехал из Нима, свернул на трассу A9, где знак обещал, что до Монпелье осталось 52 километра. Занял левую полосу и нажал на газ, не нарушая при этом ограничения скорости.

Вчера Тармони позвонил ему и сказал, что знает, где сегодня вечером будет Цыган.

Глава клана Сантьяго, мужчина лет шестидесяти.

Влиятельный и уважаемый человек.

Грозный противник.

Совсем немного не доехав до Монпелье, Изри съезжает с автострады и направляется в сторону Вандарга. Он едет через деревню, следуя указаниям своего навигатора, и попадает на небольшую дорогу, ведущую почти по прямой на север. Слева ему попадается стадо, а затем только бескрайние поля. Вскоре он оказывается на еще более узкой гравиевой дороге, в конце которой видит внушительное строение. «Загородный дом» Цыгана. По словам Тармони, Сантьяго любит проводить здесь выходные, устраивая семейные торжества или деловые встречи.

Изри проехал еще пару сотен метров и припарковал «мерседес» за небольшим холмом.

Сейчас всего три часа дня, а действовать он будет только под покровом темноты. Он затыкает пистолет за пояс джинсов, достает из багажника машины шокер и небольшой бинокль…

* * *

– Который сейчас час? – спрашивает Тайри.

– Не знаю, – отвечает Тама.

– Думаешь, он придет?

Тама молчит, согнувшись от боли.

– А если покричать? – предлагает Тайри. – Может, какой-нибудь сосед нас услышит?

– Справа дом пустует, – вздыхает Тама. – Слева земельный участок продается.

– Но кто-то может проходить по улице! – настаивает Тайри.

– По тупику? Никто здесь не ходит.

Вдруг раздаются голоса. Грега и Межды. Из разговора девушки понимают, что мегера прощается с тем, кого до сих пор считает другом своего сына.

– Она уезжает! – шепчет Тайри.

– Скатертью дорога! – произносит Тама, услышав панику в голосе своей названной сестры.

– Она меня оставляет…

– Вот и отлично! – говорит Тама. – Она тебе не нужна.

Каждая хватает по разбитой бутылке и прячет ее за спиной. Но Грег возвращается в дом, не заходя в сарай.

– Давай, сволочь, – выдыхает Тама. – Появись…

– Думаешь, у нас получится?

– Конечно получится! – твердо говорит Тама. – В любом случае у нас нет выбора.

– Не знаю, – колеблется Тайри. – Мне… мне страшно!

Тама строго смотрит на нее:

– Хочешь оказаться на панели? Хочешь, чтобы этот тип пришел и купил тебя, как скотину?

– Нет, – еле слышно отвечает Тайри. – Конечно нет…

– Нас двое, он один. Мы можем убить его.

– Убить его? Но…

Взгляд Тамы стал еще холоднее.

– Я уже убила одного. Парня, который хотел застрелить Изри.

Покажи, что ты непобедима. Скрой свой страх. Забудь о кандалах, которые носишь много лет. Следах на запястьях, щиколотках, вокруг шеи.

Бейся же.

Сражайся до смерти.

Из, дай мне сил… дай мне твою силу. Помоги мне спасти эту девочку. Дай мне безмерного мужества.

Я готова пожертвовать собой.

* * *

Солнце наконец садится, начинает накрапывать дождь. Изри расположился в пятидесяти метрах от дома и терпеливо выжидает. У него было время изучить место, увидеть, как прибыл Сантьяго всего с двумя подручными для своей защиты. Вечер пятницы; вероятно, семья приедет только завтра утром.

Изри смотрит на свой «ролекс» и закуривает. Он наслаждается сигаретой, потому что она вполне может оказаться последней.

Он снова думает о Маню. Маню, который всегда с ним. Постоянное ощущение, что его сильная рука лежит на плече Изри. Что он где-то совсем рядом и присматривает за ним.

Сегодня вечером я здесь ради тебя. Пусть кровь, которая прольется, отмстит за твою смерть, друг мой…

Изри затаптывает окурок и натягивает на голову капюшон черной толстовки. В правой руке он сжимает биту-электрошокер, в левой – пистолет. Все-таки неплохо владеть одинаково хорошо и правой, и левой рукой.

Он пробирается сквозь кусты, сливаясь с тьмой, из которой когда-то вышел. Зайдя за каменный дом, он вжимается в стену. Неприятный ветер дует прямо в лицо, но Изри его почти не чувствует, сосредоточившись на своей миссии. Он открывает дверь, ведущую в пустую кухню, и беззвучно закрывает ее за собой. Из соседней комнаты доносятся голоса, он замирает. Два бугая из сопровождения Цыгана разговаривают в столовой…

* * *

День закончился, но не моя решимость.

Я жду момента, когда Грег вернется «поиграться» с нами.

На улице дождь. Его шум успокаивает. Крыша сарая протекает, так что у двери образуется лужа, и я борюсь с желанием попить из нее, так мучает жажда.

Тайри уснула, положив голову мне на колени. Поэтому я любуюсь ее изящным лицом берберской куколки и тихо повторяю себе, что не должна позволить этой невинной девушке закончить жизнь в когтях людей без стыда и совести.

Теперь у меня одна надежда и одна цель – умереть за нее.

Я слышу, как на улице паркуется машина, хлопают двери, разговаривают мужчины, голоса приближаются к сараю.

Грег выходит из дома, чтобы встретить двух своих друзей. Бывших людей Изри.

Эти гнусные предатели рано похоронили моего мужчину.

Он еще не умер. И я еще не умерла.

Оба типа заходят в дом вслед за Грегом, и мое напряжение слегка спадает. Я машинально глажу Тайри по волосам. Кажется, это ее успокаивает. Я думаю о том, что у нее не было возможности узнать Маргариту, испытать ее дружбу. Что у нее не было возможности узнать Изри, почувствовать страсть. Пережить любовь, подобную той, что горит внутри нас ярким пламенем, у меня и у Изри. Это чувство такое огромное, такое мощное. Оно создает нас и разрушает. Возносит нас на небеса и сбрасывает в пропасть.

Мужчины выходят из дома, я вся сжимаюсь, Тайри, вздрогнув, просыпается. Она напряженно смотрит на меня испуганным взглядом.

Они останавливаются перед сараем, громко разговаривают. Они смеются. Затем дверь открывается…

* * *

Справиться с двумя амбалами оказалось легче, чем он думал. Изри подождал, пока один из них зайдет на кухню за пивом, и вырубил его. Затем он незаметно подошел ко второму, который что-то мычал в свой смартфон, и нейтрализовал его менее чем за десять секунд.

Вот, поднявшись наверх, Изри идет по застеленному ковром коридору. Идеально, чтобы пройти незамеченным.

Похоже, боги отмщения сегодня на его стороне. Хоть бы они не бросили его в нужный момент.

Первая спальня, две двухъярусные кровати, детские игрушки. Изри продолжает осторожно продвигаться и осматривает каждое помещение. Комнаты пустуют. Но осталась ванная. Приближаясь к отделанной рельефным стеклом двери, Изри слышит голос.

Цыган что-то напевает.

Изри делает глубокий вздох и врывается в ванную комнату. Сантьяго замолкает с полуоткрытым ртом, не допев куплета. Он лежит в воде с пеной, в руке – бокал вина, в зубах зажата большая сигара.

Красивая смерть, думает Изри.

Он направляет свой пистолет на Сантьяго, тот замирает.

– Кажется, я тебе помешал!

Цыган ставит бокал на край ванны и слегка распрямляется. Даже в этом деликатном положении он знает, как сохранить достоинство и продемонстрировать безупречную выправку.

– Привет, Изри. Извини мой вид, но меня не предупредили о твоем визите! Каким ветром тебя занесло, мальчик мой?

Красоваться, хорохориться до последней секунды. Ведет себя так, как Изри и предполагал.

– Меня послал Маню! – с вызовом говорит он.

– Маню?.. Хм… Садись, прошу, – предлагает Сантьяго, указывая на табурет. – Где мои люди?

– Валяются в кухонной кладовке!

– Придется уволить этих болванов! – вздыхает Цыган. – Садись, прошу тебя. Хочешь меня пришить, я так понял, но мы ведь можем перед этим поговорить, так?

Сбитый с толку, Изри повинуется. Он подвигает табурет и садится в двух метрах от ванны.

– Значит, тебя выпустили из тюрьмы?

– Как видишь.

– Мой племянник был мелким засранцем, – продолжает Сантьяго, прикуривая сигару. – Ты правильно сделал, что отправил его к Творцу. Если бы его не прикончил ты, я бы задушил его собственными руками.

Изри на секунду теряет дар речи.

– Он ослушался меня. И вот как все закончилось…

– Не путай меня! – глухо гремит Изри.

– Я не пытаюсь запутать тебя, сынок! Просто объясняю… Если ты сегодня вечером здесь, в моей ванной, то, вероятно, потому, что считаешь, будто это я приказал порешить Маню, чтобы отомстить за своего идиота-племянника, не так ли?

Изри не потрудился ответить.

– Думаешь, ты все знаешь… Как же ты еще молод! На самом деле ни хрена ты не знаешь.

Рука Изри крепче сжимает пистолет. Пронизывающий взгляд Сантьяго пробурил его до самой души.

– Я не просил племянника идти на тебя. Напротив, я ему запретил. Но его уже какое-то время мотало туда-сюда… Он хотел особого положения, хотел доказать, что он настоящий мужик! Каждому свое. Но мне твое не нужно, Изри… Твое маленькое царство меня не интересует. Мне более чем достаточно моего собственного! Ты настолько мелок, что даже тень не можешь на меня бросить!

Челюсти Изри сжимаются, дыхание учащается. Его мишень позволяет себе оскорбления, это уже перебор!

– Ты принимаешь меня за дурака? Никто в семье не посмел бы тебя ослушаться!

– Я тоже так думал… Но, видимо, я старею… Ты оказал мне услугу, убив этого мелкого придурка, и у меня не было причин устранять Маню.

– Кто тогда? – восклицает Изри. – И всех моих людей, которых пристрелили, пока я был за решеткой, а?

Сантьяго в неведении разводит руками:

– На мой взгляд, тебе бы стоило поискать в своей «семье».

– Думаешь, я в это поверю?

– Я просто пытаюсь открыть тебе глаза, мой мальчик. Потому что ты собрался сделать огромную фигню и, честно говоря… Ты мне нравишься, Изри, и я бы не хотел, чтобы это произошло с тобой.

Теперь он осмеливается угрожать ему. Изри хочет нажать на курок пистолета, но что-то его сдерживает.

– Кто? – холодно спрашивает он.

Цыган на секунду задумывается, затем изображает на лице улыбку.

– Трудно, когда предают свои, Изри, – продолжает он. – Со мной такое было в прошлом. Когда ты на вершине, то вызываешь зависть, это неизбежно… Я не знаю, кто хочет тебя отыметь, Из… Говорю честно, не знаю. Ходят слухи…

– Какие слухи?

Сантьяго продолжает смотреть Изри прямо в глаза, не отводя взгляда. В нем не отражается и тени страха.

– Шакир, – бросает он.

– Шакир? – повторяет Изри. – Ты шутишь, что ли?

– Так мне сказали. Но я не люблю огульных обвинений. Ладно, что мы делаем сейчас? Будешь стрелять или пропустим по стаканчику?

Изри чувствует, что вся его решимость вот-вот испарится. Под впечатлением от своего противника и его храбрости, он уже не знает, чему верить. И понимает, что если он убьет Цыгана, то нигде больше не будет в безопасности.

В клане Сантьяго месть – не хобби. Это смысл жизни.

Он встает, держа противника в поле зрения.

– Если ты солгал мне, я вернусь, – говорит он.

– Тогда ты не вернешься, – заключает Цыган. – Знаешь, Изри, я всегда уважал Маню. Не сказал бы, конечно, что его смерть причинила мне боль, но… да, он был честным малым. И я надеюсь, что ты пойдешь по его стопам, мой мальчик.

* * *

Дверь открывается, Тама видит, как к ним с Тайри приближаются Грег и два его пособника. Первого зовут Робин, имя второго Тама забыла, видела его три или четыре раза на организованных Изри вечеринках.

– Привет, малышки! – говорит Грег с гнусной улыбкой. – Надеюсь, вы не слишком скучали по мне?

Осколки бутылок спрятаны под пластиковым пакетом сразу за балкой.

– Ребята, знакомьтесь, Любовь, – продолжает Грег, показывая пальцем на Тайри, – будущая королева минетиков! Что ж, ей предстоит еще подучиться, но у нее все получится. А эту, справа, вы уже знаете… Царица леса, очаровательная малышка Тама!

– Весело у тебя тут! – глупо усмехается Робин.

У Грега звонит телефон, он роется в карманах, потом отвечает. Кнопочный сотовый телефон, вроде того, который использовал Изри. Таме слышно хриплый голос собеседника. Голос, которого она не знает. Она улавливает из разговора несколько фраз.

– …твой дружок Изри…

Сердце Тамы забилось.

– И…

– …порешить, но… наоборот…

– Да уж, его несложно убедить, – улыбается Грег. – Он схавает практически что угодно!

Грег подмигивает Таме, которая отворачивается, чтобы скрыть всю ненависть, кипящую в ее венах.

– Я ему сказал…

– Отлично, это его займет! И если он сможет нас от него избавить, прекрасно.

– Это мы… займемся… его…

– Так и задумано, не волнуйся. Так и задумано…

Незнакомец отключается, Грег кладет телефон обратно в карман. А Тама слегка перемещается, словно пытаясь отодвинуться подальше от своих врагов.

И поближе к своему оружию.

Тайри застыла, словно парализованная.

Тама смотрит на нее, чтобы подбодрить подругу.

– Ладно, ребята, какую хотите?

– Обеих! – отвечает Робин. – Обеих, приятель.

– Ту, что слева, не портить, – говорит Грег. – Завтра ее приедут у меня покупать, и харя у нее не должна быть набекрень, о’кей?

Тот, чье имя Тама забыла, склоняется над ней.

От него несет перегаром, смесью пива и табака.

– Помнишь меня?

– Я помню только, что ты был на побегушках у Изри, – холодно отвечает Тама.

– Я никогда не был на побегушках у твоего парня!

Она с вызовом улыбается ему:

– И все же именно такое впечатление ты производил! «Налить тебе что-нибудь выпить, Из? Хочешь, сгоняю куплю тебе сигарет, Из?» – усмехается она.

– А она неробкого десятка, эта девица! – говорит Робин. – Я думал, ты ее выдрессировал? Кажется, ты еще не закончил работу!

– Настоящая стерва! – подтверждает его новый босс. – Но через какое-то время она будет у меня есть с руки, вот увидишь…

– Меня зовут Диего, – продолжает любитель пива.

– И что? – огрызается Тама.

– А то, что я тебя трахну.

– Ты будешь не первым.

В недоумении от такой дерзости, Диего поворачивается к Тайри:

– Ты мне кажешься не такой стервозной.

Тайри молчит, она не может пошевелиться от страха.

– И куда менее болтливой!

Он поднимает ее с земли, она издает крик испуганной птахи.

– Давай, не бойся! – ухмыляется Диего.

Пока все трое крутятся вокруг Тайри, Тама тихонько просовывает руку за балку и хватает разбитую бутылку.

Мужчин трое, девушек две. Может, Тама даже будет одна. Нужно отступиться. Слишком рискованно, слишком опасно.

Обречено на провал.

Но завтра будет поздно.

Тама резко вскакивает и бросается на Диего. Она перерезает ему яремную вену, он издает жалобный вой и падает на грязный пол. Двое его приятелей так поражены, что не сразу соображают, что к чему. За это время Тама делает резкий поворот, разгибает руку, и рассекает лицо Грега от виска до верхней губы. Он тоже валится на землю.

Робин кидается на Таму, прижимает ее к балке, выворачивает девушке запястье, в попытке заставить ее выронить оружие.

– Тайри! – кричит она.

Тайри все еще скована сильным страхом.

Тама чувствует, как ломается кость в ее запястье, она кричит и роняет осколок. Робин бьет ее головой о балку, и она медленно сползает на пол. Он подбирает большой кусок стекла у своих ног, хватает Таму за шею и снова припирает ее к балке.

– Увидишь, каково это, сука!

В момент, когда он уже собрался порезать Таме лицо, Тайри наконец начинает действовать. Она поднимает бидон машинного масла и бьет Робина по голове. Он оборачивается и вонзает осколок Тайри в живот. Потом, пошатываясь, хватается рукой за голову. Они одновременно падают на колени.

Тама поднимается на ноги, голова идет кругом. Из носа у нее струится кровь, в запястье стреляет от боли. Она обыскивает карманы Грега, достает ключ и открывает дверь. Затем помогает Тайри встать и выйти из сарая.

– Давай! – шепчет она. – Держись…

Тайри удается дошагать до припаркованной во дворе «ауди», сгорбившись, она, прислоняется к машине, окровавленной рукой зажимает рану.

– Стой здесь, я найду ключи от машины!

Тама бежит в дом, находит в коридоре ключ с брелоком от центрального замка «ауди» и сразу возвращается к машине. Она нажимает кнопку на брелоке, включаются фары. Пробует другую, открываются двери. Тогда Тама берет Тайри за плечи, заталкивает ее на пассажирское сиденье, отдает ей ключи и захлопывает дверь. Теряя сознание, девушка на несколько секунд опирается на капот и закрывает глаза.

– Осторожно, Тама! – слышит она голос Тайри.

Ее веки открываются в момент, когда Робин набрасывается на нее. Они летят на землю, и Тама пытается оттолкнуть нападающего.

– Спасайся, Тайри! – кричит она. – Спасайся!

Пока Робин пытается нейтрализовать Таму, Тайри перебирается на водительское сиденье. Она включает заднюю передачу, выжимает газ, разбивает деревянные ворота, а затем врезается в припаркованную на улице машину. Робин вскакивает, чтобы бежать за «ауди», но Тама хватает его за лодыжку, и он снова растягивается во весь рост.

– Удирай!

Тайри бросает последний взгляд на подругу. Робин сидит на ней, нанося Таме удары по голове. Тайри включает первую передачу и со всей силы жмет на газ. Машина глохнет, Тайри отчаянно всхлипывает, но ей удается перезапустить мотор. Доехав до конца улицы, она замечает в зеркале заднего вида Робина. Тот устремляется в погоню за машиной.

Машиной, которую не сможет догнать.

* * *

Лежа на кровати, Изри курит сигарету.

Слова Цыгана крутятся в голове.

Тебе бы стоило поискать в своей «семье».

Как-то его уже сдала копам женщина, которую он любит, но все же трудно представить, чтобы его предал кто-то из своих.

Шакир… Серьезный парень, самый верный из всех. Друг Маню, давний друг.

Честный малый, как сказал бы Сантьяго.

– Черт, это невозможно! – шепчет Изри. – Не ты… Но кто же тогда?

Он должен это выяснить. Завтра же он позвонит Тармони и попросит взять Шакира под наблюдение.

Он хватает свой сотовый, звонит Грегу по личному номеру. Попадает на автоответчик, оставляет сообщение.

– Это я, Грег. Хотел обсудить с тобой кое-что… Завтра перезвоню. Спокойной ночи, брат.

115

– Часть ночи я провела за рулем. Тама сказала мне, что, если нам удастся спастись, нужно будет поехать к бабушке Изри, Василе… Она объяснила мне, где та живет, что ее дом – один из немногих по дороге… GPS в машине может распознавать голос. Когда я выезжала из Монпелье, мне удалось ввести название деревни. Мне потребовалось время, чтобы понять, как эта штука работает, но у меня получилось.

Тайри сделала паузу в своем рассказе, вновь переживая ту ужасную ночь, которая привела ее к Габриэлю.

– Я не нашла дом Василы… Мне становилось все хуже и хуже, я почти ничего не видела перед собой. Я все ехала дальше и дальше по этой дороге и на повороте не справилась с управлением. Может, я потеряла сознание, не могу вспомнить… Все, что я знаю, – это то, что я проснулась в машине. Лицо было в крови, меня трясло от холода и боли… Я не очень понимала, кто я. Какое-то помрачение… Обыскала бардачок, нашла пистолет. Надела куртку, которую обнаружила в багажнике, и пошла пешком по дороге, потому что машина больше не заводилась. Надеялась найти деревню… Долго шла, часто падала… А потом увидела свет. В твоем доме. Я… я хотела постучать в дверь, но… испугалась. Испугалась, что те, кто там живет, позвонят в полицию. Мы только что убили человека, понимаешь… Так что я толкнула дверь конюшни, легла на солому, решила, что уйду до рассвета. Я проснулась, когда ты приехал. Помню, как угрожала тебе пистолетом, помню, как мы вошли в твой дом… А после этого провал, ничего не помню.

– Потом ты рухнула на пол, – продолжил Габриэль. – Ты была совершенно без сил. Упала передо мной и ударилась головой об пол. Так сильно, что я подумал, что ты умерла.

Тайри пристально посмотрела Габриэлю в глаза.

– Нужно спасти Таму, – сказала она. – Нужно спасти Таму!

Габриэль закурил и вздохнул:

– Знаешь, Тайри, есть большая вероятность, что она уже мертва.

– Нет! Нет… Она жива, я чувствую это… После всего, что она для меня сделала, я не могу бросить ее.

– Я понимаю… Ты знаешь адрес этого Грега? Хотя бы фамилию?

Тайри опустила глаза.

– Сможешь найти его дом? Потому что Монпелье – город большой…

– Я… я не знаю, – призналась Тайри. – Не уверена. Ты поможешь мне?

Габриэль не ответил.

– Только ты можешь мне помочь, – сказала девушка. – Только ты…

Он встал, сделал несколько шагов, подошел к стеклянной двери.

Он хотел увидеть ночь, но натолкнулся на закрытые ставни. Габриэль забыл, что забаррикадировал дом. Забыл, какой серьезной опасности уже подвергла его эта девушка. Но хуже всего был не риск, на который он шел ради нее.

Хуже всего было то, что Лана потихоньку от него отдалялась.

– Мы даже не уверены, что Тама все еще с Грегом, – заметил он. – Он тоже может быть мертв. Даже не знаю, как нам поступить…

– Мы должны найти Изри!

– Найти бандита в бегах? – ответил Габриэль. – Забудь об этом. Этого типа разыскивают легавые, он залег на дно.

– Может, его бабушка знает, где он укрылся?

– Это было бы удивительно… Впрочем, марокканских бабушек здесь немного. Я лично с ней не знаком, но если это та, о ком я думаю, она в больнице. На днях я был в Пон-де-Монвере и слышал, как о ней говорил хозяин табачной лавки.

– Черт…

Тайри слезла с дивана и стала кружить по гостиной.

– Она… Тама, она упоминала адвоката. Адвоката Изри. Это его друг, она сказала, что позвонит ему, как только мы будем в безопасности у Василы. Не могу вспомнить его имя! Он, наверное, мог бы указать, где живет этот ублюдок Грег.

Габриэль снова вздохнул. Тайри умоляла его взглядом. Умоляла его найти решение.

Он уселся за компьютер, девушка подошла к нему.

– Что ты хочешь сделать?

– Я распечатаю список всех юристов в Монпелье и его окрестностях. Может, одно из имен тебе что-то скажет…

Тайри положила руки на здоровое плечо Габриэля. Наклонилась и поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо за все, Габриэль…

На секунду он закрыл глаза, пытаясь скрыть замешательство.

Пять минут спустя принтер выплюнул десять листов бумаги, которые Габриэль протянул Тайри.

– Вот, посмотри, поищи имя адвоката Изри.

Тайри внезапно засмущалась.

– Я… я не умею читать, – еле слышно призналась она.

Габриэль на секунду опешил:

– Но книга тогда вечером… Я подумал…

– Я узнала ее, да, потому что она была в доме старика, лежала на тумбочке. Но, знаешь, я никогда не ходила в школу…

Габриэль сел на диван.

– Иди сюда, – сказал он.

Она присела рядом с ним.

– Я тебя научу, если хочешь.

– Правда?

– Это не очень сложно, вот увидишь. Сейчас слушай внимательно, я прочту тебе все имена, хорошо?

– Я слушаю тебя.

Он медленно перечислял адвокатские конторы, начиная с тех, что находятся в Монпелье.

– Так много? – удивилась Тайри через пару минут.

Габриэль с улыбкой посмотрел на нее:

– Я только на третьей странице! Это доходная профессия!

Он продолжил читать, Тайри сосредоточилась. И вдруг закричала:

– Это он!

– Тармони?

– Да, это он! – снова воскликнула Тайри.

Габриэль взял ручку и обвел имя в списке.

– Мы позвоним ему завтра утром, – пообещал он. – Я устал, мне надо немного поспать…

Он подбросил дров в камин и достал пистолет из запертого на ключ ящика.

– Я… Я могу лечь спать с тобой? – спросила Тайри.

Он странно посмотрел на нее.

– Я имею в виду здесь, в столовой. Не хочу оставаться одна… Я лягу на коврик.

– Ты не будешь спать на полу! – возмущенно сказал Габриэль.

– Не волнуйся, я привыкла.

– Привычки – это плохо! Ложись на диван, а я – в кресло.

Она подошла к нему с легкой улыбкой на губах:

– Мне лучше спать на полу, уверяю тебя. Ты раненый и старый, так что…

– Старый? – поперхнулся Габриэль.

Тайри засмеялась, взяла подушку и легла на ковер. Устроившись на диване, Габриэль смотрел на нее.

– Мне здесь хорошо, видишь, – сказала она.

– В постели тебе будет лучше, – пробормотал он.

– Нет, клянусь. Мне здесь хорошо…

Долгое молчание, в течение которого потрескивание пламени убаюкивало их.

– Габриэль? – прошептала Тайри.

– Что?

– Когда мы спасем Таму, я могу… Могу я остаться с тобой ненадолго?

Он почувствовал, как его сердце остановилось на секунду, а затем снова забилось.

– Остаться со мной? – тихо повторил он.

– Да… Но ты можешь сказать мне «нет».

– Посмотрим. Спи спокойно, Тайри.

Он повернулся на бок. Она не увидела ни его улыбки, ни его слез.

116

Звать на помощь, пока не порвутся голосовые связки.

Потерять голос, все ориентиры. А скоро и рассудок.

Ползать по земле. Стучать зубами, дрожать от холода. Следовать по алым тропам за болью во всем теле.

Забыть о времени, путать день и ночь.

Выживать.

Не зная почему, но зная ради кого.

Ради Изри.

Закрыть глаза и видеть его лицо, его улыбку.

Закрыть глаза и услышать, как его голос шепчет ей нежные слова, слова любви.

Открыть глаза и смотреть в лицо одиночеству.

Выживать.

Еще несколько часов.

Шептать его имя, чтобы не забыть его. Чтобы никогда его не забыть.

Погрузиться в безмолвную пучину, быть унесенной воображаемыми вихрями.

Перестать дышать, слушать свое сердце, отвергающее неотвратимое.

Оранжевое одеяло, простенький дом, спрятанный за холмом в этом пустынном месте. Голос мамы. Она берет меня на руки, поднимает в воздух и кружит, кружит, кружит…

Улыбнуться, даже не осознавая того. Вернуться в мертвую тишину, в грязь и пыль.

Увидеть, как появляется Межда, издать беззвучный крик, чтобы отогнать ее как можно дальше. Мгновение спустя увидеть Маргариту в ее кресле. Впустить в себя «Реквием» Моцарта, дать себя убаюкать.

Прислушиваться к зловещему шепоту безумия. Его леденящему кровь смеху, его соблазнительным обещаниям.

Сдаться. Да, сдаться…

Нет, выжить. Ради Изри. Только для него.

Вспомнить храбрость, жертвенность, взгляд Тайри.

Изри гордился бы мной.

Плакать, как плачет небо.

Выплакать все слезы.

Изри гордился бы мной. Изри гордился бы мной. Изри гордился бы мной…

Мечтать, как он откроет эту дверь, согреет ее в своих объятиях. Мечтать, как он разорвет путы, которые стягивают ее запястья, лодыжки.

Мечтать. Да, мечтать…

* * *

– Звони, – произнес Габриэль, протягивая ей сотовый.

– Я? Но что я ему скажу? – испугалась Тайри.

– Что это по личному вопросу, и просто назови свое имя. Если секретарь откажется тебя с ним связать, оставишь для него сообщение: он должен перезвонить очень быстро, потому что у тебя есть информация об Изри и Таме. У тебя все получится, хватит бояться!

Габриэль набрал номер и протянул сотовый девушке. Мэтр Тармони уехал в Бордо, будет недоступен в течение суток. Так что Тайри оставила ему сообщение, которое Габриэль нашептал ей перед тем, как повесить трубку.

– Он не перезвонит нам до завтра! – посетовала она.

– Не факт, – ответил Габриэль. – Его секретарь наверняка передаст ему информацию, и он может связаться с нами раньше, чем мы думаем.

– Будем надеяться…

– Мне нужно съездить во Флорак, – объявил Габриэль, натягивая куртку. – У меня нет сигарет и почти пустой холодильник…

– Я могу поехать с тобой?

– Лучше не надо.

– Да? Но…

– Послушай, Тайри, Флорак – это не Монпелье, это очень маленький городок, можно сказать, деревня. И новое лицо здесь быстро обратит на себя внимание. Мы не знаем, разыскивают ли тебя легавые, так что это небезопасно.

– Ладно.

– Но не может быть и речи о том, чтобы ты оставалась здесь одна, – добавил он.

– И куда я пойду? Спрячусь в конюшне, да?

– Не в конюшне, нет, – улыбнулся Габриэль. – Иди за мной… Держи сотовый при себе, вдруг Тармони перезвонит. И возьми куртку, сегодня утром морозно…

Они вышли из дома, Тайри задрожала от холода. Сегодня, несмотря на все усилия, солнце не сможет согреть потрескивающие от мороза камни. Они сели в машину, Софокл с террасы смотрел им вслед. Внедорожник выехал из деревни на гравиевую дорогу, а потом снова на асфальт.

– Почему бы мне не спрятаться в одном из этих домишек? – предложила Тайри.

– Опасно, – ответил Габриэль. – Слишком близко к моему.

– Они ведь все твои?

– Да… Я купил их все за бесценок и отремонтировал дом, в котором живу. Через год после смерти Ланы…

– А на что ты живешь? – спросила Тайри.

– Я получил наследство от родителей и на их деньги смог купить это место. Мне их хватит еще на несколько лет.

– А потом?

Он грустновато улыбнулся.

– Я не думал об этом, – признался он. – Если придется, ограблю банк!

Тайри поняла, что он говорил о времени, которое ему понадобится, чтобы завершить свою миссию. Что его жизнь закончится, когда он убьет всех, кого винит в смерти дочери. Ей хотелось бы изменить его будущее.

– Как ты разыскиваешь тех, кто был в поезде?

Габриэль ответил не сразу. Хотя какое это все теперь имело значение.

– У меня остались связи в полиции. Очень хорошая подруга. Это она находит их для меня. Присылает мне их фотографии, адреса. Один или два в год, не больше. Каждый раз я действую по-новому, чтобы легавые не установили между убийствами связи.

– Габриэль, я… Мне очень жаль Лану. Искренне жаль… Мне очень грустно, хоть я и не была с ней знакома.

– Знаю, – ответил он, не сводя глаз с дороги.

– С тех пор как ты рассказал мне, чем занимаешься, я много размышляла. Я… я пытаюсь тебя понять.

Габриэль почувствовал неловкость и надел солнцезащитные очки.

– Я понимаю твою боль, твой гнев. Я знаю, что ты безутешен…

Она видела, как напряглись мышцы его шеи и скривилось лицо. Она немного помедлила, прежде чем продолжить.

– Я думаю, ты не прав, что убиваешь этих людей. Конечно, они достойны осуждения, но… они не заслуживают смерти. И тебе бы тоже не мешало от всего этого освободиться.

Он резко затормозил, девушку бросило вперед. Сжимая руками руль, он молча смотрел на нее. Тайри не могла видеть его глаз, но чувствовала, что он смотрит на нее осуждающе.

– «Освободиться»? Мне? – повторил он ледяным голосом.

Тайри почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

– Да, – прошептала она. – Потому что ты тоже раб. Раб своей мести…

Габриэль нажал на педаль газа, внедорожник слегка занесло, затем выровняло. Он нервно вел машину, а Тайри грызла ногти.

Через пару минут они свернули на грунтовую дорогу, ведущую к полуразрушенному дому. Габриэль остановил машину перед небольшим зданием.

– Это тоже твое?

Он кивнул, достал из бардачка большой ключ и вышел из машины. Тайри последовала за ним. Тайри была удивлена, увидев, что основная комната этого старого дома находится в довольно хорошем состоянии. Большой камин, длинный деревенский стол, дровяная печь, огромный шкаф…

– Хочешь, я затоплю печь?

– Нет, все будет хорошо, – прошептала Тайри.

– Я ненадолго, – сказал Габриэль. – Меньше часа. Ты останешься внутри и запрешь за мной, поняла? При малейшей проблеме звони мне.

– Все будет хорошо, – повторила девушка.

Он захлопнул дверь, не добавив ни слова, и Тайри на секунду закрыла глаза. Затем она внезапно бросилась вслед за ним. Он уже садился в машину, когда она окликнула его:

– Габриэль!

– Что?

Она напряженно смотрела на него. Он понял, что она очень хочет что-то ему сказать. Угадал те простые слова, что она не могла подобрать. Несмотря на пронизывающий холод, он почувствовал, как его тело согревает нежное тепло. Тогда он подошел к девушке, улыбнулся и обнял ее:

– Я скоро вернусь.

– Я буду тебя ждать, – просто ответила она. – Я всегда тебя ждала…

* * *

Сняв пленку, защищавшую мебель от пыли, Тайри устроилась в большом потертом кресле. Она закутала шею шарфом и уставилась на покрытый паутиной беленый потолок.

Небо, усыпанное звездами.

Она улыбалась, одна в этом старом доме, который вот-вот развалится. Она закрыла глаза и увидела лицо Габриэля.

Она влюбилась в убийцу.

В этого мужчину, ставшего ей почти отцом, защитником.

Оказавшись в этой точке своей жизни, она осознала, что никогда не сможет от него уйти. Что она готова разделить его безумие, сразиться с его демонами.

Если Тама еще жива, то она скоро найдет Изри. А Тайри останется с Габриэлем. Они будут рабами лишь своей общей страсти.

Звук шагов заставил ее открыть глаза.

– Уже? – прошептала она, улыбаясь.

Он вернулся, чтобы поцеловать ее. Обнять ее. Чтобы назвать ее своей любовью…

Она встала, побежала к двери. Когда она открыла ее, то потеряла дар речи.

– Привет, любовь моя…

117

Грег вышиб ногой дверь, и та ударила Тайри прямо по лицу, отчего девушка упала навзничь. Тайри отползла в сторону и с ужасом посмотрела на Грега. И когда она увидела пистолет в его правой руке, ее сердце замерло.

– Ну что, свалил твой сторожевой пес? Жаль, жаль…

Тайри медленно поднялась на ноги и сделала несколько шагов назад. Грег был страшен. Его распухшее лицо пересекала большая рана, правый глаз был полузакрыт.

– Что, в штаны наложила? Еще бы… С тех пор как твоя подружка изуродовала меня, я всех пугаю.

– Я… я…

– Что «я-я»? – язвительно спросил Грег.

– Кто вы? – прошептала Тайри.

Тут Грег нахмурился.

– Что вы хотите от меня?

Преодолеть страх. Ломать комедию, симулировать амнезию.

Защитить Габриэля, защитить Таму.

– Прекрати принимать меня за дебила!

– Мой друг очень скоро вернется!

– Я знаю, дорогуша. Как бы там ни было, он не очень умен, твой «друг»… Со вчерашнего дня я торчу в своей тачке на вершине этого долбаного холма. Жду момента, когда он оставит тебя одну… Отморозил себе яйца, но оно того стоило! Только что увидел, как он тебя сюда везет, а сам уходит. Вот я и подумал: пора навестить мою прекрасную маленькую Тайри…

Девушка лихорадочно оглядывалась, ища что-нибудь, чем можно было бы защититься. Но комната была пуста.

– Я позабочусь о тебе, а потом позабочусь о твоем старпере.

– Послушайте, пожалуйста, я не знаю, кто вы, клянусь…

– Отличная комедия! В будущем ты вполне могла бы сделать карьеру актрисы! Проблемка в том, что не будет у тебя никакого будущего.

– Я потеряла память! – воскликнула Тайри. – Я ничего не помню!

– В самом деле? Ну, посмотрим, посмотрим… Сядь! – приказал он, указывая на стул пистолетом.

Тайри отступила дальше в поисках отходного пути. Тогда Грег взвел курок и спустил его. Тайри закричала, когда крупнокалиберная пуля разорвалась в ее левом колене. Девушку отбросило к стене, и она осела, словно тряпичная кукла. Грег схватил ее за руку и силой усадил на стул. Затем вынул из кармана рулон скотча и быстро примотал ее к стулу.

– Вот так ты успокоишься!

Тайри стонала от боли, глядя на пистолет. Грег принес еще один стул и уселся перед своей добычей.

– Итак, любовь моя, что ты ему сказала, своему красавцу-крестьянину?

– Почему вы называете меня своей любовью?

– Ясно… Хочешь поиграть, так?

– Нет! Клянусь, я ничего не помню! Даже своего имени!

– Хватит, Тайри!

Из внутреннего кармана кожаной куртки он вытащил финку и открыл лезвие. Этот щелчок заставил Тайри вздрогнуть.

– Хочешь, чтобы я освежил тебе память?

– Клянусь, что…

Он сорвал с нее шарф, расстегнул молнию на куртке. Приставил ледяной клинок к шее.

– Где мои друзья? Те, что я послал за тобой? – ласково спросил он.

– Они… Он убил их.

– Этот старпер? Это он их порешил?

Она медленно кивнула, а Грег безжалостно смотрел на нее.

– Она, должно быть, рассказывала тебе всякое, когда вы были в сарае. Тама наверняка пооткровенничала с тобой, так ведь?

– Кто?.. Кто такая Тама?

Нож Грега скользнул ниже, Тайри стиснула зубы. Лезвие вскрыло шерстяной жилет, который она носила под курткой. Затем Грег направил нож на вырез футболки и разрезал ее посередине. Холод пронзил девушку до костей, она задрожала всем телом. К холоду прибавлялась боль в раненой ноге, и Тайри готова была вот-вот потерять сознание.

– Что ж, я снова задам свой вопрос, – спокойно произнес Грег. – С кем ты говорила и что рассказала?

– Я… не помню… Я попала в ава… рию, моя машина врезалась в дерево, и я ударилась… головой…

– Твоя машина? Ты, наверное, говоришь о моей тачке!

– Этот человек нашел меня и спас… мне жизнь… но… я не могла ничего ему сказать, потому что… я ничего не помню…

Грег огорченно покачал головой:

– Ты зря тратишь мое время, милая…

Он достал из кармана пачку сигарет, зажег одну, выпустил дым ей в глаза. Затем поднес светящийся кончик к ее горлу:

– Хочешь, я тебя согрею?

Когда он прижег сигаретой ее кожу, она испустила ужасный крик и попыталась вырваться. Но не могла сдвинуться ни на миллиметр.

– Прекратите! – умоляла она его. – Я ничего не знаю!

Он затянулся, бросил бычок на пол, затем снова взялся за нож:

– Как пожелаешь, любовь моя…

* * *

Внедорожник покинул Флорак и выехал на трассу 106. Габриэль включил радио и обнаружил, что поет под хит восьмидесятых. А ведь он ненавидит эту музыку.

Я всегда тебя ждала…

Тайри, наверное, влюблена в него. Если только он не заменил ей отца.

Он уже и сам не знал, что чувствовал на самом деле.

Любил ли он ее как женщину? Как дочь?

Он просто любил ее и предпочитал не задавать себе лишних вопросов. Не думать о дальнейшем, завтрашнем дне, будущем. Он просто хотел вернуться к своей милой незнакомке. Своей Спящей красавице. Отныне у нее было имя, прошлое и целая куча проблем, которые он был готов с ней разделить.

Без сомнения, она уйдет от него через месяц, через год. Но она не предаст его, никогда не предаст. Не имело значения, как надолго она пожелает остаться с ним.

Когда бьешься в агонии, малейшая отсрочка – драгоценный подарок.

Машина повернула налево в направлении Коль-дю-Сапе. Еще несколько поворотов, и он обнаружит ее, окоченевшую в этой старой хижине. Он уже знал, как будет извиняться… Он купил огромный букет цветов, надеясь, что, в отличие от Ланы, Тайри оценит такое внимание. Он чувствовал себя на тридцать лет моложе, как будто снова стал юношей, подростком.

Он уже выехал было на гравиевую дорогу, когда увидел впереди черную машину, припаркованную на обочине, за два поворота от дома, чуть выше по склону. Подъехав к автомобилю, Габриэль увидел, что это мощный «БМВ», с номерами департамента Эро. Он вышел из собственного пикапа, оставив грузовичок чуть дальше на повороте, вытащил свой пистолет из бардачка и спустился к дому через валежник, папоротники и ракитник.

Теперь он был прямо над хижиной, и все казалось спокойным.

Пусть все будет спокойно.

Однако охотничьи инстинкты призывали его быть осторожным. Сердце билось слишком быстро. Он пробрался за дом с оружием в руке, проскользнул вдоль каменной стены к зарешеченному окошку. Заглянул внутрь, и его кошмар внезапно воплотился в жизнь. Тайри сидела привязанная к стулу спиной к окну. Склонив голову набок.

Габриэль попытался восстановить дыхание и унять дрожь. Убийца или убийцы, вероятно, ждали внутри, засев в другой комнате.

Войди он в дом, он покойник. Значит, нужно было их выманить оттуда.

Габриэль поднялся на холм к машинам и достал лом из кузова своего внедорожника. Разбил стекло «БМВ» со стороны водителя, сработала сигнализация. Затем он встал за большим каштаном, откуда мог хорошо видеть автомобиль, который продолжал орать. С того места, где он находился, он также мог обозревать часть дома.

Как он и надеялся, из дома вышел мужчина и побежал в сторону дороги.

– Давай сюда, мразь, – прошептал Габриэль.

Когда незнакомец приблизился, Габриэль увидел на его лице огромный шрам.

– Привет, Грег…

Грег остановился возле своей машины и, увидев, что стекло разбито, осмотрелся вокруг. На всякий случай взял на изготовку свой пистолет. Вынул из кармана ключи и нажал на кнопку сигнализации. Наступила тишина.

Габриэль прицелился. Пуля вошла Грегу в левое бедро, он рухнул на капот. Еще пять секунд, и ствол «беретты» оказался приставлен к его голове.

– Брось пистолет, скотина. Иначе я вышибу тебе мозги.

Грег выронил свой пистолет, Габриэль поднял его.

– Где твои дружки? – спросил он.

– Я приехал один… Но ты делаешь огромную глупость! Не надо вмешиваться в…

Удар сзади в область шеи заглушил его слова. Грег повалился наземь. Габриэль схватил его за ногу и потащил по земле. Открыл багажник «БМВ» и, несмотря на больное плечо, сумел забросить Грега внутрь.

Плевать на эту боль. Другая, куда более жестокая, не отпускала его.

А вдруг он опоздал?

Он обыскал карманы Грега, нашел два телефона и финку с липкой рукояткой.

Всю в крови.

Габриэль захлопнул багажник, заблокировал дверцы и побежал обратно в старый дом. Грег мог солгать, сейчас он все узнает сам. Сжимая пистолет в руке, Габриэль толкнул дверь.

Мертвая тишина.

В окошко проникал луч холодного солнечного света, луч света, в котором кружилась пыль.

Он освещал лицо Тайри.

Изрезанное лицо Тайри.

Дыхание Габриэля оборвалось, пистолет выскользнул из рук. Он медленно подошел к Тайри и упал перед ней на колени. Протянул дрожащую руку к истерзанному лицу девушки. Ее открытые глаза смотрели на него бездвижно, умоляюще.

Я ждала тебя… всегда…

Кровь девушки продолжала медленно сочиться из большой раны в животе.

Габриэль заорал как помешанный.

Он выкрикивал одно только слово. Только одно.

Нет.

118

– Смотри, я тебе картинку нарисовал!

Тама сидела перед небольшим домом и улыбалась. Она взяла листок, который протягивал ей Вадим, увидела странное творение из движущихся фигур. Хижина с покатой крышей, украшенная тремя дымоходами, а на фасаде прорезано множество окон. Стены двигались, кривились, исчезали.

Прямые линии извивались, разбухали.

– Я специально для тебя это нарисовал! – добавил ребенок.

– Красивый рисунок. Спасибо.

Перед домом стояли девочка и маленький мальчик. Выражение их лиц менялось, они то смеялись, то плакали.

– Я каждый день рисую тебе картинки, – сказал Вадим.

– Я знаю, дорогой.

Вадим сидел на земле на оранжевом покрывале.

Перед ним стояла синяя тарелка, наполненная песком. И лежала куча белых листов и цветных карандашей. Он заговорил снова, но теперь его слова превращались в кашу.

– Но ты не… больше… не здесь… не смо… смотришь мои рисунки.

– Ты знаешь, я хотела остаться рядом с тобой. Остаться с тобой на всю жизнь. К тому же я вернулась, видишь?

– Значит, мы больше не… рас… рас… танемся? – с надеждой спросил Вадим, широко улыбаясь.

– Больше никогда! – подтвердила Тама.

Она взяла мальчика на руки и подняла с земли. И закружила его в воздухе.

Кружить, кружить и кружить. Он так сильно смеялся, они были так счастливы.

Тама опустила ребенка обратно на покрывало, и он снова стал рисовать, пока она плела корзину. Вдруг она услышала громкий шум и повернулась к дому. Дом только что обрушился.

Потом снова посмотрела на Вадима. У него было ненавистное лицо его отца.

Лицо дьявола.

Тама открыла глаза, перед ней был ужасный цементный пол. Ее рот, сухой, как пустыня, с трудом втягивал спертый воздух.

Она пришла в себя, и пока еще боль была более терпимой.

Словно ей сделали наркоз.

Через час, может, два, боль вернется с прежней силой и заставит ее вновь потерять сознание.

Потерять сознание или потерять жизнь.

Потерять жизнь или потерять рассудок.

* * *

Габриэль припарковал машину перед старым домом. Он перестал кричать, перестал плакать.

Его сердце постепенно ожесточалось. Снова он станет ко всему безучастным.

Навсегда.

Он вернулся внутрь, взял Тайри на руки и отнес ее к машине. Он больше не чувствовал раны на плече, не чувствовал ничего, кроме душевной боли.

Он опять опоздал.

Опять не смог защитить ту, что любил.

Он завернул тело Тайри в одеяло и уложил в машину. Снова пустился в путь, объехал «БМВ» и спустя три минуты прибыл на свой хутор. Он сразу направился в конюшню и оседлал Гайю. Схватил поводья и повел лошадь к машине.

– Тебе придется мне помочь, старушка, – прошептал он.

Пока он устраивал тело Тайри в седле, Софокл подошел к своему хозяину. Он не выказал никакой радости, не вилял хвостом.

Он все понял.

А когда Габриэль снова взял поводья Гайи, собака последовала за ними. Они поднялись по тропе, идущей вдоль пустых пастбищ и ржавой колючей проволоки. Затем вошли в лес, когда солнце скрылось за тяжелыми грозовыми облаками. Габриэль шагал быстро, его глаза были прикованы к земле.

Я всегда ждала тебя…

До поляны с могилой они добрались за полчаса.

Габриэль положил Тайри возле вырытой им раньше могилы. Распахнул края одеяла, долго смотрел на нее, стоя на коленях на мокрой земле.

Даже обезображенная, она была красивой.

Он прикоснулся к ее лицу, закрыл веки.

Навсегда.

Я бы хотела остаться с тобой…

Габриэль стоял рядом с телом девушки на коленях больше часа, он тихо плакал, тихо плакало небо.

Прежде чем накрыть Тайри простыней и опустить на дно ямы, он вложил ей в руку розу. Рассыпал оставшуюся часть букета по ее телу, затем схватил лопату, которая торчала из седельной сумки.

Его возлюбленная незнакомка скрылась в черной земле.

Навсегда.

Габриэль ничего не сказал. Потому что никакие слова не могли выразить того, что он чувствовал.

Габриэль не заготовил креста. Потому что Бога не существовало.

Существовали лишь подонки, убийцы и Спящие красавицы.

* * *

Изри понимал, что сильно рискует. Но ничего не мог с собой поделать.

Он проехал через Пон-де-Монвер и направился к Коль-дю-Сапе. Он хотел увидеть Василу, которая по-прежнему не брала трубку. Может, просто телефон не работал.

Доехав до фермы Василы, он притормозил, но не остановился. Хотел увериться в отсутствии полицейской засады. Убедившись, что окрестности пустынны, он вернулся к ферме по грунтовой дороге, на которой всегда было мало машин. Припарковался за бабушкиным домом, оставил пистолет в бардачке.

Обойдя дом, он резко остановился. С дороги ему не было видно, но перед домом стояла машина, и человек в рабочем комбинезоне выносил из небольшой пристройки разные вещи. Изри хотел было сразу вернуться, но не успел.

Незнакомец уже направлялся к нему.

– Кого-то ищете?

– Я… я пришел повидать Василу, – просто ответил Изри.

– Вы ей?..

– Внук.

– А…

Мужчина, казалось, был очень смущен.

– А вы кто? – спросил Изри.

– Пьер Жак, – сказал он, протягивая сильную мозолистую руку. – Хозяин дома, в котором жила ваша бабушка.

– «Жила»? – повторил Изри. – А что, она здесь больше не живет?

– Васила… умерла. Неделю назад.

Эта новость ошеломила Изри. Он продолжал стоять на ногах, но в душе в тот же миг образовалась пустота. Он прислонился к стене дома и закрыл глаза.

– Мне очень жаль. Почему вам никто не сообщил?

– Я… Меня не было во Франции, – сказал он. – Последние несколько месяцев я провел за границей… Со мной не могли связаться.

– Вы Изри, сын Межды?

Изри кивнул.

– Васила много рассказывала мне о вас, – продолжал Пьер. – Она очень вас любила.

Сердце Изри раскололось, и его затопила волна боли.

– Она умерла здесь? – спросил он хрипло, еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать.

– Нет, в больнице в Менде… она пролежала там больше месяца. Я звонил вашей матери, сообщил ей.

Лицо Изри болезненно скривилось. Межда даже не удосужилась написать ему.

– Она ведь приезжала… Ваша мать. Приезжала через два дня после смерти Василы. Забрала кое-какое добро и уехала.

– Какое добро?

Поняв, что ступил на семейное минное поле, мужчина не знал, как говорить с этим молодым незнакомцем.

– Только то, что имело ценность, – смущенно произнес он. – Все остальное она оставила. Вот почему я здесь все убираю. Иначе никак, понимаете…

– Понимаю, – тихо сказал Изри.

– Но ваша мать не захотела заниматься похоронами, так что… ими занялся я.

Изри снова на секунду прикрыл глаза. Однажды Межде придется заплатить.

– Спасибо, – проговорил он тихо. – Спасибо вам.

Он вытащил из внутреннего кармана куртки конверт и протянул Пьеру.

– Эти деньги были для нее. Я привозил ей всякий раз, когда приезжал… Возьмите.

Мужчина открыл конверт и в изумлении посмотрел на Изри.

– Здесь слишком много!

– Нет. Этого недостаточно, чтобы отблагодарить вас за то, что вы для нее сделали.

– Она похоронена рядом с вашим дедом, – сообщил Пьер.

– Могу я… Могу я зайти в дом?

– Конечно, пожалуйста.

Они медленно двинулись к дому. Изри внезапно стало трудно идти.

На него нахлынули воспоминания, тоска. Любовь.

Пьер за ним не пошел.

– Я здесь еще ничего не трогал, – поспешил пояснить он.

– Спасибо.

Хозяин незаметно покинул его, а Изри упал в кресло у камина. Как всегда, везде было чисто и опрятно. Казалось, Васила вот-вот войдет и обнимет его. Как будто никуда не уходила.

Несколько минут спустя Изри нашел в себе силы подняться. Кончиками пальцев он прикоснулся к стенам, которые столько повидали. Которые были свидетелями редких минут покоя.

Он остановился перед старым буфетом, на видном месте рядом с портретом деда стояла и его фотография. Он увидел новое фото, где были они с Тамой.

С Тамой, которая должна была быть рядом с ним в этот скорбный день.

Изри достал большую сумку и сложил туда фотографии. Порылся в ящиках и шкафах. Он нашел еще фотографии, несколько записей, сделанных рукой деда.

Список покупок, кулинарные рецепты, с десяток открыток.

Пару-тройку старых книг, засушенный букет. Марокканский подсвечник и различные сувениры, которые бабушка привезла с собой с родины.

Он убрал сумку в багажник «мерседеса», пожал руку хозяину и уехал. Примерно через километр он вынужден был остановиться на обочине. Его трясло от холода, он на полную включил обогреватель. Быть может, ему теперь всегда будет холодно, теперь, когда джедда ушла, унеся с собой единственные прекрасные воспоминания его детства.

Он уперся лбом в руль и дал волю чувствам. Никто не мог его увидеть, осудить, поэтому он зарыдал, как забытый на морозе ребенок.

Васила попала в больницу вскоре после того, как его посадили.

Это он убил ее, без всякого сомнения.

* * *

День ли на дворе? Или ночь? Все было серым, туманным и безнадежным.

Однако Тама была уверена, что ее глаза открыты.

Она выплыла из бездны, в которую постоянно погружалась. Пробыла она в ней минуту или два дня?

Этого она не знала.

Она уже ничего не знала.

Ее холодные, сухие губы прошептали какое-то слово, возможно собственное имя. А может быть, первые слова молитвы.

Она услышала шум, увидела приближающуюся тень. Чья-то рука подняла ее голову и заставила сделать глоток воды. Она закашлялась, выплюнув часть воды, затем ее голова тяжело упала обратно на бетонный пол.

Ее губы снова задрожали, и она еле слышно спросила:

– Мама? Мама, это ты?

* * *

Габриэль завел Гайю в стойло и дал лошади напиться. Затем пешком двинулся в сторону дороги.

Четверть часа спустя он подошел к «БМВ» и сел за руль.

– Проветримся? – крикнул он.

Из багажника не донеслось ни звука. И все же Габриэль не сомневался, что у Грега было достаточно времени, чтобы прийти в сознание.

– Хочу посмотреть, на что способна твоя тачка, – сказал Габриэль, включая зажигание.

Выжав газ до упора, он рванул в сторону перевала. И у гонщика не получилось бы лучше.

– Эй, твой мотор просто улет!

Затем он вернулся в деревню в коммуне Пон-де-Монвер с такой скоростью, что чуть не свалился с обрыва.

Иногда он слышал крики и стоны своего пленника, глухой стук его перекатывающегося тела, мощные удары о стенки багажника.

Прибыв в деревню, Габриэль резко развернул машину, потом снова рванул на перевал, побив новый рекорд скорости.

Габриэль делал это снова и снова. Больше часа.

Пока его боль не уступила место ненависти.

119

Габриэль припарковал машину перед входом в полуразрушенный дом, стоявший рядом с его собственным. Взял лежащую на гравии кувалду и открыл багажник. Лицо Грега заливала кровь, черная обивка была вся в рвоте. Грег попытался сесть, схватился за борт машины.

– Понравилась прогулочка? – усмехнулся Габриэль.

– Ты покойник! – завопил Грег.

Ударом кувалды Габриэль перебил ему ноги. Грег завопил и потерял сознание. Габриэль схватил его за руку и вытащил из багажника, а затем поволок внутрь развалины.

Грег пришел в себя, лежа на полу. На нем остались одни трусы. Он попытался пошевелить ногами, но только заскулил, как животное. Его перепуганный взгляд встретился со взглядом Габриэля, который курил, прислонившись к стене.

– Привет, паскуда… Выспался?

– Черт… Да кто вы такой? – застонал Грег.

Габриэль выбросил окурок и схватил кувалду. Когда она разбила Грегу плечо, того вырвало кровью. Габриэль склонился над ним с жуткой улыбкой:

– Я забыл предупредить, извини… Вопросы тут задаю я, хорошо?

Грег уже не мог дышать, он начал реветь от боли:

– Дерьмо… Вот дерьмо!

– Да, ты по уши в дерьме, подтверждаю. И поверь мне, это только начало… Видишь ли, я пообещал Тайри кое-что, а я всегда выполняю свои обещания. Итак, у меня к тебе только два вопроса, советую дать мне на них правильные ответы. Ты готов?

Грег пыхтел, как бык, давясь слезами.

– Тама жива?

– Да!

– Она у тебя дома?

– Нет…

– Где она?

– У… кореша!

– Фамилия и адрес, ублюдок. И быстро.

– Нико!

– Фамилия, я сказал!

– Легран… Николя Легран. Он живет в конце дороги…

– Точнее, – вздохнул Габриэль.

– Нужно ехать по улице де… Мюрье. Потом повернуть направо…

– И где он ее держит, твой «кореш»?

– Я ничего не знаю! Не знаю… клянусь…

– Ладно, мы делаем успехи. Это хорошо.

Грег попытался сесть, но в этот миг кувалда раздробила ему левую руку. Еще один крик, такой сильный, что задрожали стены.

– Я тебе все сказал! – с трудом выговорил он. – Прекрати, пожалуйста!

– Тайри тоже умоляла тебя, как ты умоляешь меня сейчас? – прошептал он. – Думаю, что да. Ты ее пощадил?! Так что торопиться нам некуда. Некуда…

* * *

Габриэль задремал на диване у погасшего камина. Когда он открыл глаза, то огляделся в поисках Тайри.

Но его окружала только пустота, тишина и его обычное одиночество.

Он сжал кулаки, костяшки ныли от ударов, и долгое время смотрел в потолок.

Он выпрямился, морщась от боли. Рана на плече снова открылась, кровь пропитала повязку. Он пошел в ванную, сорвал компресс и продезинфицировал рану. Затем принял душ и надел чистую одежду.

Он вернулся в гостиную, зажег сигарету и выкурил ее перед остекленной дверью. Небо все еще плакало снежными слезами. Ночь будет грустной. Грустной и холодной.

Когда он обернулся, то увидел Лану. Она сидела перед камином, смотрела на него с нежной улыбкой.

– Ты вернулась? – прошептал он.

– Я никуда не уходила, папа.

Габриэль опустил глаза:

– Думаю… что я любил ее.

– И правильно, что ты любил ее. Она была хорошей девочкой. Смелой девочкой. И потом, она была такой красивой… Она тоже любила тебя.

– Я не знаю…

– Я уверена, папа. Но мне кажется, ты дал ей обещание, верно?

Габриэль устремил на Лану испытующий взор:

– Обещание, да…

– Чего же ты ждешь? На этот раз постарайся не опоздать.

* * *

В два часа ночи «БМВ» остановился на тротуаре посреди улицы де Мюрье. Перед тем как выйти из автомобиля, Габриэль заткнул за пояс пистолет.

Он прошел пешком метров пятьдесят. Справа от него среди пустырей терялась в сумерках плохо заасфальтированная дорожка. К счастью, ориентироваться помогала проглядывающая сквозь облака полная луна.

В конце дороги открытые ворота, разбитые машины, старый трейлер. Габриэль приблизился к нему и заглянул в разбитое окно. Трейлер был пуст.

Тогда Габриэль пробрался на другой конец свалки и остановился у двери полуразвалившегося дома. Дважды постучал и стал ждать. Открывший ему человек был молод и под кайфом. Он едва держался на ногах.

– Чего надо?

– Это вы Нико?

– Ага, а чего?

– Я от Грега, – сказал Габриэль. – Я должен забрать девушку.

Нико нахмурился:

– Не в курсе.

– Он должен был позвонить тебе, – добавил Габриэль. – И я тороплюсь…

– Ага, но…

Габриэль решил ускорить процесс. Достал пистолет, при виде которого Нико застыл на пороге, открыв рот.

– Говори, где девушка. Быстро.

– Полегче, мужик…

Габриэль врезал ему в челюсть, и парень свалился к его ногам. В следующий момент он приставил дуло ко лбу Нико:

– У тебя десять секунд, чтобы отвести меня к ней.

– Ладно! Ладно, спокойно…

Нико встал на ноги, приложил руку к подбородку.

– Она в гараже.

– Вперед.

Габриэль следовал за парнем. Они обогнули дом, пересекли сад, где валялся автомобильный хлам, и оказались перед гаражом с деревянной двойной дверью. Нико вынул спрятанный под большим камнем ключ.

– Открывай, чего ты ждешь?

– Вы же не пришьете меня?

– Открывай.

Нико распахнул дверь и вошел первым. Щелкнул выключателем, и лампочка тускло осветила пристройку.

Когда Габриэль увидел Таму, его охватила черная ярость.

Получив мощный удар прикладом по затылку, Нико растянулся на цементном полу. Габриэль опустился на колени рядом с Тамой, снял перчатку с правой руки и приложил палец к горлу девушки. Она была без сознания, но еще жива.

Оглядевшись, он увидел ящик с инструментами. Нашел там канцелярский нож и перерезал веревки, которыми были скручены запястья и лодыжки Тамы. Кожа девушки в местах связывания побагровела.

– Тама?

Он коснулся ее опухшего ледяного лица. Никакой реакции.

Может, опять слишком поздно.

Нико пришел в сознание и застонал от боли. Габриэль схватил его за волосы и приставил к голове пистолет:

– Почему ты бросил ее здесь, мразь?

– Я ее не бил! – оправдывался молодой человек.

Габриэль держал палец на курке.

– Я ничего не сделал! – снова простонал Нико.

Практически сама невинность.

Подонки, убийцы и Спящие красавицы.

– Все вы одинаковые! – рявкнул Габриэль.

Он сунул пистолет за пояс, поставил Нико на ноги и нанес ему удар головой. Тот снова рухнул на пол, и Габриэль принялся его избивать. Когда он наконец остановился, Нико лежал неподвижно. Тогда Габриэль взял нож и поднес к его шее:

– Все одинаковые…

Он колебался. Тайри, Лана, Тама.

Габриэль отбросил нож, взял Таму на руки, чтобы поскорее убраться из этого отвратительного места. Он вынес девушку из гаража, опустил ее на землю, снял с себя куртку и накрыл Таму. Затем запер гараж на двойной поворот ключа, выкинул ключ и быстро подогнал машину.

Он уложил Таму на заднее сиденье, а затем включил на полную мощность отопление.

– Держись, – прошептал он. – Держись, прошу тебя…

120

Габриэль расположился в своем кресле.

Место Тайри на кровати заняла новая незнакомка.

Как только они приехали, он отнес Таму в спальню и раздел. Увидев ее тело, он почувствовал, как у него сжалось сердце. Одна сплошная рана. Кровоточащая рана. Выйдя из больницы, Грег, очевидно, выместил на ней все свое зло.

Габриэль обработал ссадины и ушибы девушки, наложил шину на сломанное запястье. Надел на Таму что-то из вещей Ланы и попытался напоить. Без еды и воды, да еще с переохлаждением, шансов выжить у нее было мало.

Веки девушки наконец приподнялись, и Габриэль присел к ней на кровать. Он взял ее за руку, тихо заговорил с ней:

– Тама? Ты слышишь меня?

Глаза девушки посмотрели на него, ее рот скривился.

– Не бойся, – прошептал Габриэль. – Я друг Тайри.

– Тай… ри?

– Да. Я нашел тебя, тебе нечего больше бояться.

– Из… ри…

– Он скоро будет здесь, – пообещал Габриэль.

Он схватил с прикроватного столика бутылку с водой, приподнял Таму рукой за затылок, и ей удалось сделать несколько глотков. В ее состоянии это было необходимо. Он опустил ее голову на подушку, она снова закрыла глаза:

– Тайри, она… она…

– Не разговаривай, – посоветовал Габриэль. – Отдыхай.

– Тайри, она…

Габриэль вздохнул. Сейчас не время говорить ей правду.

– Она вернется через несколько дней. Не волнуйся… Ей не терпится тебя увидеть.

Тама снова потеряла сознание, и Габриэль вернулся в гостиную. Он зажег сигарету, а затем вышел на террасу. Все еще стояла ночь, но рассвет был не за горами. Новый день обещал стать решающим.

Лана осветила небо и спустилась к нему, словно ангел бесконечной благодати:

– У тебя получилось, папа.

– Не знаю, она такая слабая!

Лана прижалась к нему, он чувствовал это. Будто воздух вокруг него потеплел.

– Уверена, она выкарабкается.

Габриэль успокоился, вернулся в дом и лег на диван.

* * *

Два часа спустя звонок сотового вырвал его из дремоты.

– Это мэтр Тармони.

– Здравствуйте, мэтр.

– Могу я поговорить с Тайри? Вчера утром она оставила мне сообщение.

– Я знаю… Я не смогу передать ей трубку, но я должен с вами поговорить.

– Слушаю вас, – ответил адвокат. – Вы?..

– Зовите меня Габриэль.

– Слушаю, Габриэль.

– Я знаю, где Тама.

Эта новость была встречена коротким молчанием.

– Тама? И как она?

– Она плохо себя чувствует. Очень плохо…

– Я вам перезвоню через минуту.

Габриэль отключился, уверенный, что адвокат продолжит разговор по другому телефону.

* * *

Изри вышел из душа и чуть не поскользнулся на плитке. Он подобрал сотовый с края раковины и сразу ответил.

– Привет, Из, это Мишель.

По этому телефону могли звонить только Тармони или Грег.

– Привет. Что случилось?

– Сядь.

– Я только из душа!

– А, извини…

– Так что происходит? – снова спросил Изри, хватая полотенце.

– Мне только что позвонил один тип, который назвался Габриэлем. Он настаивает, что знает, где Тама.

Лицо Изри исказилось, в его глазах сверкнул гнев.

– Он утверждает также, что знает кое-что о Греге, – продолжил адвокат.

– Что знает?

– Он говорит, что Грег тебя поимел.

– В смысле?

– Что Грег предал тебя…

– Но кто этот тип?

– Понятия не имею, – пробормотал Тармони. – Вчера моя помощница передала мне сообщение. Некая Тайри хотела связаться со мной как можно скорее. Она намеревалась раскрыть мне какую-то информацию о Таме и Изри. А когда я перезвонил по оставленному номеру, то ответил этот мужик… Имя Тайри тебе о чем-нибудь говорит?

– Вообще ни о чем, – ответил Изри, натягивая джинсы. – А что нужно этому Габриэлю?

– Встретиться с тобой.

– Встретиться со мной? – повторил Изри.

– Да. Я пытался заболтать его, чтобы узнать больше, но он отказывается иметь дело с кем-либо. Только с тобой. Ему нужен только ты.

– Подозрительно…

– Совершенно верно, – согласился Тармони. – Еще он сказал, что…

Тармони помедлил, и Изри взмолился:

– Ну же, говори!

– Он сказал, что Тама совсем плоха и ждет тебя.

Изри вышел из ванной, пересек коридор и плюхнулся на диван в гостиной, молчание затягивалось.

– Ничего не понимаю, – произнес он наконец.

– Я тоже… Я попытался было дозвониться до Грега, но все время попадал на его автоответчик. Так что я отправился к нему лично… У него сильно повреждены ворота, словно в них кто-то врезался на автомобиле, но самого Грега дома нет… Напоследок я позвонил в его офис: секретарша не видела Грега две недели, он был в больнице…

– В больнице? – удивился Изри.

– По всей видимости, он уже выписался из нее, но на работе еще не появлялся. Ничего путного больше от секретарши добиться не удалось, извини.

– Дай мне номер этого Габриэля.

– Слушай, Из, я не знаю, кто этот человек, и это меня беспокоит…

– Дай мне его номер, я ему позвоню и посмотрю.

– О’кей, я пришлю тебе SMS. Но будь очень осторожен.

– Не волнуйся.

* * *

Изри ехал быстро. Дорога была сухой, но небо хмурилось. Надвигалась сильная гроза.

Я знаю, где Тама, и если вы хотите увидеть ее живой, советую поторопиться.

Изри подозревал, что это ловушка, но незнакомец рассказал ему некоторые подробности его жизни, о которых не мог знать никто.

Никто, кроме Тамы.

Я вам не враг, я делаю это ради Тамы. Потому что она зовет вас… Это не она вас предала. Это Грег…

Да, Изри боялся ловушки, но и сидеть сложа руки после этого странного звонка было выше его сил.

Найти Таму. Снова увидеть ее.

Это снилось ему каждую ночь.

И плевать, если этот сон убьет его.

Я не знаю вашего местоположения, но я в Лозере. Тама тоже тут…

Все удивительнее и удивительнее.

Когда же Изри услышал, где этот человек назначил ему встречу, он лишился дара речи.

Мне известно, что вам знаком Пон-де-Монвер, потому что в нескольких километрах от этой деревни живет ваша бабушка. А тогда вы должны знать старое разрушенное здание по дороге в Гризак… Ко скольки вы сможете там быть?

Часом позже Изри уже добрался до Пон-де-Монвер. Он двинулся по ведущей к перевалу второстепенной дороге. К этому времени небо затянуло тяжелыми облаками. Когда Изри достиг развилки, на горизонте сверкнули первые молнии. Он повернул направо в сторону Гризака.

Спустя две минуты Изри увидел припаркованную у обочины машину, а потом и само здание. Изри проехал мимо него и остановился чуть подальше. Перед тем как выйти, в левый карман куртки он сунул пистолет. Начинался дождь. Изри перешел дорогу и приблизился к поросшим кустарником развалинам.

Левой рукой он сжимал пистолет, дыхание его участилось.

Таинственный собеседник Изри сидел на камне и курил. Когда тот поднялся, Изри окинул его взглядом. Высокий, крепкий, с приятным лицом и леденящими душу глазами.

Мужчин разделяло добрых три метра, с минуту они молча изучали друг друга, будто перед смертельной схваткой.

– Изри, я полагаю?

– Он самый. Где Тама?

– Спокойно… Прежде всего я бы хотел узнать ваши намерения.

– Мои «намерения»? – повторил Изри.

– Мне сказали, что вы планировали ее убить…

– Кто сказал?

– Девушка по имени Тайри.

– Не знаю такую.

– А вот она знала Таму.

Изри шагнул вперед, как ни в чем не бывало. Вынул пачку сигарет из правого кармана куртки и увидел, как в тот же миг Габриэль завел руку за спину.

То есть он вооружен.

Изри протянул пачку Габриэлю. Тот помедлил секунду, затем согласился взять одну сигарету. Изри закурил и подошел дать огня своему противнику. Из левого кармана он выхватил пистолет и приставил к груди Габриэля.

– Брось пушку, быстро, – прошипел Изри.

Габриэль смотрел ему прямо в глаза.

– Я тебе не враг, я уже говорил…

– Пушку.

Габриэль вытащил свой пистолет и отшвырнул его в сторону.

– Руки вверх, – приказал Изри.

Габриэль сделал вид, что подчиняется, но невероятно быстрым движением схватил Изри за запястье, затем вывернул ему руку, вынудив выронить пистолет, и ударил кулаком в живот. Парень согнулся от боли пополам и упал на колени. Габриэль поднял выпавший из рук Изри пистолет и направил его в лицо своего нового знакомого, который все еще пытался восстановить дыхание.

– Неплохая вещица, – тихо процедил он.

Изри поднял глаза и уставился на своего соперника.

– Похоже, ты еще молод, чтобы играть в высшей лиге! – продолжал Габриэль.

– Кто вы, черт возьми?

– Скажем так, ты по сравнению со мной просто пацаненок. На колени, руки за голову. Нам с тобой нужно поговорить…

Изри подчинился. У него не было выбора.

– Ты любишь Таму?

Лицо Изри исказилось от гнева, он не стал отвечать.

– Потому что, если любишь, тебе придется меня выслушать. В эту секунду она находится между жизнью и смертью.

Габриэль увидел во взгляде молодого человека боль. Хороший знак.

– Грег, это твой приятель?

– Он мне как брат! – процедил сквозь зубы Изри.

– «Брат»? Что ж, твой «брат» пытал твою девушку месяцами.

В этот раз в глазах Изри промелькнуло изумление.

– Что за чушь?

– Ты любишь Таму, да или нет? – повторил Габриэль.

– Да! – воскликнул Изри.

– Тогда вставай. Иди к своей машине, руки держи за головой.

Изри поднялся с колен, сделал несколько шагов вперед, и, когда Габриэль подобрал свой пистолет, они вместе подошли к «мерседесу». Габриэль скользнул на заднее сиденье, Изри сел за руль, ствол пистолета уперся ему в шею.

– Я скажу, куда ехать.

Изри следовал указаниям Габриэля, и они быстро прибыли в деревню.

– Остановись здесь, – велел ему Габриэль. – И выходи.

Не выпуская Изри из поля зрения, он вынул из замка зажигания ключ от «мерседеса» и сунул его в карман.

– Вперед.

Они поднялись по лестнице, Изри остановился перед дверью.

– Заходи.

Изри повернул ручку и замер перед огромной собакой, оскалившей зубы.

– Фу, – произнес Габриэль.

Услышав команду, Софокл тут же перестал рычать.

– Можешь опустить руки. И сесть на диван.

Пораженный, Изри так и сделал, поглядывая на дога, который следил за каждым его движением. Габриэль устроился напротив в широком кресле с пистолетом на коленях.

– Хочешь выпить? Разве только твой бог тебе запрещает…

– У меня нет бога! – бросил Изри.

– Тем лучше. Тогда угощайся.

На журнальном столике стояла бутылка японского виски. Изри откупорил бутылку и наполнил стаканы. Его противник удивлял его все больше и больше.

Габриэль потянулся за глотком чистого солодового.

– Мне нужно поведать тебе длинную историю, Изри, – сказал он, ставя виски на подлокотник. И я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушал.

Изри кивнул и попробовал на вкус восемнадцатилетнее «Yamazaki». В конце концов, если ему придется сегодня умереть, лучше уж промочить горло.

– Хороший у тебя виски, – одобрил он.

– Рад, что тебе нравится. И если ты и правда любишь Таму, думаю, тебе понадобится подзарядка…

121

– Ну вот, теперь ты все знаешь, – заключил Габриэль, допивая виски.

На Изри только что обрушилась серия ударов, один сильнее другого. Его так трясло, что он находился на грани потери сознания. Бледный, как покойник, он пристально смотрел в камин.

– Это невероятно, – прошептал он.

Габриэль молчал, давая возможность юному бандиту прийти в себя.

– Где Тама? – спросил он спустя минуту.

– Сегодня ночью я поехал за ней к Николя Леграну. Знаешь такого?

Изри кивнул.

– Я обнаружил ее связанной на полу гаража. Без сознания. У нее множество травм… Не уверен, что она выживет.

Габриэль увидел блеск в глазах Изри. Казалось, он сейчас заплачет. Не вставая со стула, Габриэль открыл ящик шкафа и достал портмоне убийц, навестивших его несколько ночей назад. Он бросил их на журнальный столик.

– Эти трое мертвы, – пояснил он.

Изри посмотрел документы и поморщился:

– Банда выродков…

– Полагаю, это твои люди? Предают только свои, – вздохнул Габриэль.

Слова Сантьяго болезненно отозвались в голове Изри.

Тебе бы стоило поискать в своей «семье»…

– Тачку и трупы я сжег.

Изри был впечатлен и посмотрел на Габриэля по-новому.

С уважением.

– Она здесь, так ведь? – спросил он.

– Да, она здесь. В дальней спальне.

Изри вскочил, но остановился как вкопанный, под дулом направленного на него пистолета.

– Позволь мне увидеть ее, – взмолился он.

– Я пойду с тобой. И если что… Понял?

Изри миновал коридор, Габриэль следовал за ним. Затем они вошли в спальню, и Изри приблизился к кровати. Увидев Таму, он остолбенел.

– Я тебя предупреждал, – напомнил Габриэль.

Изри склонился над Тамой. Девушка все еще была без сознания. Он погладил ее почти неузнаваемое лицо, поцеловал в лоб. Затем приблизил губы к ее уху и прошептал:

– Я здесь, любовь моя… Я здесь…

Габриэль наблюдал это трагичное воссоединение, прислонившись к дверному косяку. Изри опустился на колени у кровати, взял руку Тамы в свою и долго целовал.

– Прости меня, Тама. Прости…

* * *

Они все еще находились в комнате возле Тамы. Теперь Габриэль больше не сомневался, что Изри страстно любит эту девушку. Уже полчаса тот сидел на кровати и молча страдал, вытирая набегающие слезы.

Он не отпускал ее руку.

Иногда шептал ее имя, надеясь вернуть любимую из мира мертвых.

Взглядом он показал Габриэлю, что хочет с ним поговорить. Мужчины вышли из комнаты, и Габриэль засунул оружие за пояс джинсов. Он знал, что ему больше нечего тревожиться насчет Изри.

В гостиной Изри закурил сигарету и попросил еще стакан виски.

– Я знаю врача, который никогда не задает вопросов, – начал он. – Я позвоню ему и…

Габриэль покачал головой.

– Никто не должен сюда приходить, – сказал он. – Я сделал исключение только для тебя, и это все.

Дополнительные объяснения не требовались, Изри и так понял, что этот человек живет в тени и хочет в ней остаться. Он не знал, был ли Габриэль грабителем, убийцей или же его разыскивала вся французская полиция, но он понял, что тот не заинтересован в том, чтобы его обнаружили.

– Хорошо, – ответил Изри. – Тогда я заберу Таму к себе.

Габриэль выглянул в окно. Снаружи разразилась гроза, обрушив на Севенны град размером с грецкий орех.

– Тебе не стоит ехать сегодня. Слишком опасно. И я думаю, лучше оставить ее пока здесь…

– Но я должен что-то сделать, иначе она умрет! – вскричал со слезами в голосе Изри.

– Я уже сделал все, что было необходимо. Обработал раны, напоил водой и дал лекарства. Твой доктор едва ли поможет ей больше… Где он живет?

– В Монпелье…

– Посмотри на погоду, он откажется приехать, – уверенно заявил Габриэль. – Надо бы вызвать «скорую», но ни ты, ни я не можем себе этого позволить, разве что захотим провести остаток жизни за решеткой. Ты готов к такой жертве?

Изри опустил глаза и откинулся на спинку дивана.

– Я готов, – прошептал он. – Ради нее я готов на все, даже сдохнуть…

Габриэль сел напротив него и посмотрел на Изри с отеческой нежностью. Определенно, с тех пор, как Тайри вошла в его жизнь, на смену одной сильной эмоции неизменно приходила другая.

– Ночью я думал о том, чтобы отвезти ее в отделение травматологии и сразу же свалить, – признался Габриэль. – Но знаешь, почему я этого не сделал?

– Нет… почему?

– Потому что Тайри объяснила мне, что Тама живет только ради тебя. Что она выжила только для того, чтобы снова увидеть тебя. Только ради этого.

Изри изо всех сил старался сдержать слезы.

– Так что, доставив ее в больницу, я приговорил бы вас обоих. Ее, потому что ей грозила бы депортация, как только она очнулась бы, а может, даже обвинение в убийстве этого Диего. И тебя, потому что ты, без всякого сомнения, никогда бы ее уже не увидел. Отвезя Таму в больницу, я мог разлучить вас навсегда.

– Но если она умрет, мы и будем разлучены навсегда!

– Тама неделями и, как я понял, даже годами подвергалась зверству и жестокости, однако она все еще жива, – возразил Габриэль. – Ты должен вернуться к ней, Изри… Если она почувствует, что ты рядом, то обязательно поправится.

Изри посмотрел на Габриэля с глубокой благодарностью.

– Спасибо, – просто сказал он. – Спасибо, что спас ее… И мне жаль Тайри. Видимо, ты очень ее любил.

Габриэль не стал отвечать, само его молчание говорило больше, чем любые слова.

– Но Грег, черт… Как он мог так со мной поступить! Как он мог так поступить с ними? Прирезал бы его собственными руками! – добавил Изри.

– Я «пригрел» его для тебя, – неожиданно для Изри тихо произнес Габриэль. – Ну, «пригрел» – не совсем подходящее слово, но я подумал, может, ты захочешь свести с ним счеты…

– Он все еще жив? – изумленно прошептал Изри.

– Более-менее.

– Где этот сукин сын?

– Позаботься о Таме. Грег может подождать и до завтра, верно?

Изри попытался успокоиться. Но его руки дрожали от нетерпения расправы.

– Конечно, ты прав…

– Во всяком случае, гарантирую, после того, что он сделал с Тайри, о нем я хорошо «позаботился».

Изри снова посмотрел на Габриэля и подумал, что Грег, должно быть, испытал нечто по-настоящему страшное, оказавшись в руках этого человека, даже взгляд которого было не так-то легко выдержать.

– Позволишь мне побыть с Тамой наедине?

– Хорошо, – ответил Габриэль.

– Спасибо, – повторил Изри. – Не знаю, кто ты, но… Ты мне кое-кого напоминаешь.

– Кого?

– Одного важного для меня человека. Лучшего друга, которого убили в тюрьме. Теперь, думаю, я знаю, кто его убил…

– Грег?

– Грег, да.

– Иди же к ней. Мне нужно побыть одному.

Изри ушел, и Габриэль закрыл глаза. Тут же появилась Лана, заняв место Изри на диване. Ее улыбка принесла Габриэлю такое утешение, какого никто не смог бы ему дать.

– Она заслужила это, папа… Тама заслужила встречу с ним…

– Без сомнения, – прошептал ей отец. – Но заслуживает ли он встречу с ней?

Улыбка Ланы погасла. Ее глаза метнули гневные молнии.

– А ты? Ты заслужил это, когда позволил мне умереть?

Габриэль почувствовал, как его сердце пронзила чудовищная боль.

Будто его разрубило саблей напополам.

Лана исчезла.

* * *

Сидя на кровати, Изри не сводил с девушки глаз. Положив указательный палец ей на здоровое запястье, он как будто заряжался от каждого удара ее измученного сердца. Их сердца бились в унисон. Иногда ее дыхание учащалось, как если бы ей не хватало воздуха. С ее приоткрытых губ изредка срывался стон.

Как сказать ей, насколько сильно ему не хватало ее? Как невыносимо одиноко было его существование каждую секунду, проведенную вдали от нее? Ужасная мука.

Как ей сказать…

– Тама… Надеюсь, ты слышишь мой голос, где бы ты сейчас ни находилась. Очнись, не бросай меня… Я облажался, Тама. Я был таким идиотом… Понимаешь… я думал, ты меня предала, я тебе не доверял… Вернись, пожалуйста. Ненавидь меня, если хочешь, но вернись!

Изри лег рядом с Тамой, не выпуская руки девушки. И стал шептать ей на ухо:

– Я не заслуживаю тебя, Тама. Никогда не заслуживал… Я был жестоким, жалким. Считал себя самым сильным… Но без тебя я ничто. Полный ноль…

Нечеловеческим усилием он еще сдерживал слезы.

– Знаешь, если ты не хочешь меня прощать, я пойму… Но вернись, пожалуйста. Вернись!

Дыхание Тамы успокоилось, мучительные стоны наконец прекратились.

– Я позволил другим причинить тебе боль, да и сам сделал тебе больно, – продолжал Изри искаженным от горя и страха голосом. – Если бы ты знала, как я сожалею, Тама… Если бы ты только знала! Если очнешься, обещаю, я изменюсь. Клянусь, никто больше не сможет тебя обидеть. Клянусь, я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя, любовь моя…

Габриэль слушал эту пронзительную мольбу, стоя у двери спальни. Затем до него донеслись рыдания Изри, и он вернулся в гостиную. Габриэль был тронут, взволнован, ему определенно стало легче. Даже если Тама умрет этой ночью, Изри, по крайней мере, успел сказать ей, как сильно он ее любит.

Лана и Тайри ушли раньше, чем ему представился такой шанс.

Габриэль устроился на диване, закрыл глаза и увидел, как забрасывает землей тело его дорогой Тайри. Той, что познала лишь жизнь рабыни.

Я всегда ждала тебя…

– А я тебя уже даже и не ждал, – прошептал он. – Я уже не ждал ничего, кроме смерти. Когда-то я решил для себя, что, как только закончу начатое, я уйду. Вероятно, ты могла бы заставить меня задержаться здесь. Да, вероятно… Но этого мы никогда не узнаем.

Изри все же задремал. Несмотря на страх и ненависть. Несмотря на боль и раскаяние. Несмотря на все усиливающуюся бурю в его душе, которая могла полностью его разрушить.

Вдруг что-то его пробудило.

Тама сжимала его руку.

Открыв глаза, он поймал взгляд девушки. Она смотрела на него пылко, смотрела как в последний раз.

122

Изри вернулся в гостиную, его лицо посерело от горя. Лежавший на диване Габриэль быстро выпрямился и увидел, что занялся день.

– Как Тама? – спросил он.

Изри упал напротив него в кресло:

– Она на несколько секунд пришла в сознание, но не смогла со мной поговорить… Сейчас, похоже, она спит.

– Если она пришла в себя, это хороший знак, – заверил его Габриэль. – Кофе?

– Да, спасибо.

Габриэль прошел за кухонную стойку и включил кофеварку.

– Есть кое-что еще, о чем я тебе не сказал вчера, – продолжал он. – Но думаю, тебе стоит это знать…

– О чем ты? – вздохнул Изри.

О каком ужасном предательстве ему снова предстоит узнать?

– Тайри к Грегу привела твоя мать. Они договорились продать ее сутенеру. И собирались поделить бабки.

Сломленный, Изри покачал головой.

– В какой-то момент твоя мать приехала к Грегу и сильно избила Таму. По словам Тайри, после этого Тама несколько часов пролежала без сознания.

Руки Изри снова задрожали, будто вся его ненависть сосредоточилась в них.

– Я знаю, на что способна Межда, – тихо сказал он. – Она давно перестала для меня существовать.

– Это не мешает продолжать ей сеять вокруг себя ужас…

Изри беспомощно и зло посмотрел на Габриэля:

– И что? Ты хочешь, чтобы я прибил собственную мать?

– Я этого не говорил, – спокойно возразил Габриэль. – Просто считаю, ты должен знать правду. Всю правду.

– Как же по-ублюдски я выгляжу в твоих глазах, а! – бросил Изри, вставая.

Он закурил, и Габриэль выдавил улыбку.

– Мы не выбираем родителей, – напомнил он.

– Но друзей-то выбираем, так? Я ведь сам выбрал Грега, чтобы он присматривал за Тамой, если меня когда-нибудь прижмут легавые.

– Ты совершил ошибку. С кем не бывает.

– «Ошибку»? Ты называешь это «ошибкой»?!

Габриэль поставил кофе на журнальный столик, и Изри снова сел в кресло.

– Как я мог быть таким слепым? – прошептал он. – Как я мог быть таким дураком… Я считал Грега трусом, слабаком…

– Чтобы делать то, что он делал с Тамой, надо и правда быть слабаком. В остальном эта сволочь, пожалуй, – отличный актер, – сказал Габриэль.

– Самый лучший, это верно. Но скоро он сдохнет.

– Вот-вот, давай об этом. Я бы не хотел убивать его здесь.

– Есть идеи?

– Допивай свой кофе. А потом сходим, пожелаем ему доброго утра, – ответил Габриэль, страшно оскалившись.

* * *

Вместе с Габриэлем Изри вошел в конюшню. Сначала он увидел в стойлах двух великолепных лошадей, а затем проследовал за хозяином дальше. Габриэль открыл перед ним дверь и отступил, чтобы впустить молодого человека внутрь.

Изри застыл, когда его полный ненависти взгляд упал на Грега. Тот, кого он считал своим братом, был почти голым и тщетно пытался укутаться в старый плед, едва прикрывавший его плечи. Увидев мужчин, Грег застыл.

– Не хотел, чтобы этот мерзавец замерз насмерть, – цинично уточнил Габриэль. – Слишком уж хорошая смерть.

Изри разглядывал того, кто был когда-то его другом, едва узнавая. Лицо Грега распухло от побоев, один глаз совсем не открывался, верхняя губа была разбита. Жуткий шрам рассекал его лицо надвое. Работа Тамы, подумал Изри.

Раздробленные лодыжки и голени Грега почернели от гематом. Один из переломов был открытым, из плоти торчала кость. Левая рука висела плетью и казалась длиннее из-за полностью раздавленной кисти. На его безволосой груди лезвием были глубоко вырезаны слова.

Трус.

Насильник.

При виде этого ужасного зрелища Изри попытался изобразить равнодушие. Но, даже ненавидя Грега больше, чем кого-либо на свете, он не мог не почувствовать секундную жалость к нему. Он глубоко вдохнул, позволив ненависти вернуться. Стоя перед Грегом, вытянувшись во весь свой рост, он неотрывно смотрел на него.

– Не ожидал меня здесь увидеть, «брат»?

– Из… Не знаю, что… этот тип… сказал тебе, но…

Грегу было трудно выговаривать слова, но Изри не дал ему закончить фразу.

– Правду, – резким тоном прервал он. – Я знаю, что ты сделал с Тамой, знаю, что ты сделал с Маню… И с Тайри. Так что ты знаешь, что я сделаю с тобой.

– Из! Умоляю тебя! – Грег всхлипнул.

Укол в области сердца, каменное лицо. Когда Грег заревел, Изри не отвел взгляда.

– Тебе повезло, что Тама жива, – добавил он. – Иначе я отрезал бы тебе яйца и заставил их сожрать.

– Уверен, что они у него есть? – съехидничал Габриэль.

– Не убивай м… меня! – снова взмолился Грег.

– Займемся тобой сегодня ночью. Тебе осталось жить один день, «брат».

– Всего наилучшего! – попрощался с Грегом Габриэль, хлопая дверью.

Мужчины вышли из конюшни и несколько минут постояли снаружи в тумане. Потом сели на старую скамейку и закурили. На лице Изри не было ни кровинки.

– Что-то не так? – спросил Габриэль.

– Нет, все хорошо. Просто жду не дождусь ночи.

Габриэль подумал, что парень не умеет врать. Изри был в шоке, его, вероятно, мутило.

– Ты меня не кинешь в последний момент? – резким тоном спросил Габриэль.

Изри вонзил в него взгляд.

– За кого ты меня принимаешь? – возмутился он.

– Просто хотел убедиться, – сказал Габриэль, гася сигарету.

* * *

Вернувшись в спальню, Изри смотрел и смотрел на Таму.

Ему это никогда не надоест.

Временами от боли она морщилась, ее нежные руки сжимались в кулаки.

Руки, которые подарили ему столько блаженства.

Руки, способные убить. Способные обезобразить.

Изри восхищали сила и храбрость, которые Тама проявила, спасая Тайри.

Восхищала ее самоотверженность.

Никогда раньше он не осознавал, насколько она прекрасна. Не только ее лицо или ее тело. Она прекрасна до самых глубин души.

Она отдавала, ничего не требуя взамен. Она отдавала, даже подвергая свою жизнь опасности.

Она обладала даром прощения, исцеления, утешения.

И эта необычайная сила духа… Все испытания, через которые она прошла, должны были ее сломить. Но она боролась снова и снова.

– Ты в тысячу раз сильнее меня, – с грустной улыбкой признал он. – В тысячу раз сильнее всех.

Ему не терпелось утонуть в ее пылком взгляде, вновь услышать ее голос. Он сгорал от желания прижать ее к себе, почувствовать, как она будет трепетать под его ласками.

Он приблизил свое лицо к ней, вдохнул ее запах, закрыл глаза.

– Больше я никогда не буду сомневаться в тебе. Никогда… Что бы ты ни сделала, Тама. Не оставляй меня, умоляю.

Если мне придется умереть за тебя, я ни секунды не буду колебаться.

А когда наступит ночь, я снова стану убийцей.

Ради тебя, любовь моя.

* * *

В конюшне они надели сапоги, перчатки, шапки.

– Не думаю, что его когда-нибудь найдут, – сказал Габриэль, – но лучше подстраховаться…

Одевшись, мужчины растянули кусок брезента в багажнике машины, которую специально за час до этого подогнали поближе. Затем вернулись в конюшню. Грег в последний раз попытался попросить пощады.

– Из, ну пожалуйста!.. Я бы не стал… убивать Таму… ты же знаешь…

Изри склонился над ним:

– Да, ты поступил с ней гораздо хуже, сукин сын. И можешь умолять меня сколько угодно.

– Прости, Из! – простонал Грег.

– В помиловании отказано, – отрезал Габриэль. – После короткого совещания присяжные постановили приговорить тебя к смертной казни.

Он заклеил Грегу рот большим куском клейкой ленты, после чего они с Изри схватили его под мышки и потащили к машине. Они бросили Грега в багажник и закрыли там, стукнув дверью, словно захлопнули над ним крышку гроба.

Габриэль сел за руль, Изри – на пассажирское сиденье. Он не знал, куда они направляются, но полностью доверял своему компаньону.

Этот тип был кем угодно, только не новичком или любителем.

Этот тип был профессиональным убийцей. Холодным, точным и методичным.

Но он также был человеком, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти Таму. Тем, кто получил пулю в плечо ради Тайри.

Они выехали из деревни, и Изри попросил разрешения закурить.

Едва приоткрыв окно, он сразу замерз. Несколько километров они молчали. Пока не оказались недалеко от фермы Василы.

– Я слышал, твоя бабушка в больнице, – сказал Габриэль. – Как она?

– Ты знаешь Василу? – удивился Изри.

– Нет. Видел ее пару раз в деревне. Не больше.

Прежде чем ответить, Изри поднял стекло. Словно боялся, что его слова потеряются в этом голом, но густом лесу.

– Она умерла неделю назад.

– Сожалею. Я не знал.

– Тама ее очень любила. Так что я не собираюсь говорить ей об этом сразу. Если она очнется…

– Ей придется узнать несколько плохих новостей. Она так старалась спасти Тайри, а я не сумел ее защитить.

Изри нахмурился:

– Но ты ведь сделал все, что мог, разве нет?

– Нет. Ответственность за ее смерть на мне. Я не должен был оставлять ее одну. Я думал, что у меня все под контролем, но был недостаточно осторожен. Грег оказался хитрее меня. И этого я себе никогда не прощу…

– Понимаю. Надеюсь, мы не совершили ту же глупость, оставив Таму одну, – прошептал Изри.

– Раз Грег сам пришел за Тайри, это, вероятно, означает, что все его друзья мертвы.

– Нет, есть еще Робин, – сказал Изри.

– Разве он не был одним из трех уродов, которых я сжег?

– К сожалению, нет. И я не знаю, кто еще перешел на сторону Грега. Кто предал меня… В любом случае Грега должен убить я, а не ты. Давай покончим с этим поскорее… Кстати, ты не рассказал, как он тебя нашел.

– Благодаря противоугонной системе на его «ауди», – объяснил Габриэль. – Так что я уничтожил его смартфон и отключил трекер. Но он мог передать кому-то информацию…

Они проехали через пустынную деревню. Жители сидели по домам, грелись у своих каминов и печей, не выходили на скользкие улицы.

– Куда мы едем? – спросил Изри.

– Скоро будем на месте. Как-то я катался на лошади и приметил интересное место. Идеальное место…

Машина выехала на разбитую дорогу, и Изри подумал о Греге, запертом в огромном багажнике. Он, наверное, переживал страшнейшие муки.

А что пережила Тама? Он представлял ее в лапах того, кто его предал. Он представлял, как она выносит его удары, пытки, унижение. Его издевательства. Поэтому он заставил себя забыть о страданиях того, кто более пятнадцати лет притворялся его другом.

Проехав с километр по грязной колее, они остановились рядом с пустующим домом.

– Приехали, – сказал Габриэль, выключая зажигание.

Он повернулся к Изри и впился в него взглядом.

– Ты готов?

– Да, – ледяным тоном ответил из темноты Изри.

Они вышли из машины, и Габриэль повел Изри за ремонтирующийся дом. Старые строительные леса, груды булыжника, рваные мешки с цементом. Габриэль посветил фонариком и подозвал Изри. Тот увидел старый обнесенный решеткой колодец. Габриэль без усилий оторвал ее, и они посмотрели вниз.

– Здесь уже как минимум два года никого не было… Строители начали было заваливать его щебнем. Мы поможем им закончить начатое.

Изри поднял с земли камень и кинул его в зияющую дыру. Тот летел несколько секунд, пока не достиг дна.

– Отлично, – сказал он.

– Сбросим его туда, а сверху засыпем камнями. Участок пустует, так что он долго будет тут гнить.

Они вернулись к машине. Под брезентом обнаружили еще живого Грега. Лицо его было в крови, дышать становилось все труднее. И все же он нашел в себе силы снова попросить пощады:

– Из! Нет… Из…

Мужчины снова завернули его в брезент и понесли. Запыхавшись, они бросили громоздкий сверток возле колодца. Габриэль вытащил из-за пояса джинсов пистолет и протянул Изри.

– Там только одна пуля, – уточнил он.

– Ты все еще не доверяешь мне, а?

– Не надо было мне угрожать, мой юный друг! Это пушка этого ублюдка, так что от нее тоже избавься.

Изри кивнул. Он откинул брезент, под которым задыхался Грег. Положив палец на курок, приставил пушку ко лбу своей жертвы. В последний раз выдержал его взгляд.

– Из! Умоля…

По горам прошло зловещее эхо выстрела. Пуля пробила Грегу голову, по брезенту тут же разлилась лужа крови. Изри швырнул пистолет в будущую могилу, затем они завернули труп в брезент и сбросили его туда же.

После чего набрали булыжников и за полчаса засыпали колодец.

Вернувшись в машину, они, не говоря ни слова, пристально посмотрели друг другу в глаза. Теперь они были сообщниками.

И останутся ими до конца жизни.

123

Все кажется туманным. Далеким, неясным. Нереальным.

Думаю, я уже не на земле. Я покинула мир и прохожу таинственные сферы. Иду я или лечу, уже не очень понятно.

Я слышу голос.

Вернись, пожалуйста…

Чем я выше, тем становится холоднее. Я лечу в небесах, встречаю богов. Молю их о милости, прошу их о помощи. Я заблудилась и хочу найти путь к себе.

Без тебя я ничто…

Меня гонит невидимым потоком и уносит бурным течением. Я кружусь, кружусь, кружусь…

В тысячу раз сильнее меня…

Поток кидает меня в черную дыру, она всасывает меня и размалывает. Разрушает мое тело. Когда я выбираюсь оттуда, от меня остается лишь блуждающая душа, которая бьется о ледяные звезды. Внутри них угадываются огненные сердца, они скованы льдом, но все еще продолжают пульсировать.

Не покидай меня…

И вдруг все замирает.

Я плыву еще несколько секунд, а затем разворачиваюсь.

Я падаю. От падения кружится голова. Я разобьюсь, распадусь на мелкие кусочки, стану пылью. Разлечусь на тысячу осколков…

– Изри!

Молодой человек, вздрогнув, проснулся и бросился к кровати. С широко распахнутыми глазами, задыхаясь и протягивая руки, его звала Тама.

– Я здесь!

Он прижал ее к себе. Сильно, почти грубо.

– Я здесь, любовь моя!.. Я с тобой!

Она дрожала, вцепившись руками ему в плечи, как будто боялась, что он исчезнет. Что он снова оставит ее.

– Из… Из!

Она долго плакала, рубашка Изри насквозь промокла от слез.

Встревоженный шумом, Габриэль подошел к спальне. Он любовался, как руки Изри и Тамы сплетаются, как сливаются в общий поток их слезы, и тут он почувствовал глубокое облегчение.

Он знал, что Тама уже не вернется в мир иной.

Следуя за голосом любимого человека, она нашла путь назад, обрела свет. Не сдалась.

Спасти Таму.

Габриэль сдержал свое слово.

* * *

Маленький ночник включен. Я не даю его выключать.

Изри задремал рядом со мной, его рука сжимает мою.

Я не хочу больше спать, хочу смотреть и смотреть на него.

Запечатлеть в памяти момент, на который я уже и не надеялась.

Момент, когда правда победила ложь.

Момент, который стоит того, чтобы за него бороться. Стоит всех этих страданий.

Всего того, через что я прошла.

В эту секунду я знаю, за что билась. Почему я сопротивлялась. Почему отказывалась верить сладким уговорам смерти.

Я должна была жить, выжить. Ради него.

Потому что я нужна ему. Потому что мы не можем друг без друга.

Потому что я для кого-то важна.

Если я важна для него, если он никогда не переставал любить меня, я готова претерпеть еще множество мучений, пройти через любой ад.

Этой ночью я наконец понимаю, почему мне так больно. Почему я пролила столько слез и так отчаянно боролась. Ничего заранее не потеряно, мне стало это ясно только что.

Изри знает, что я его не предавала. Что я его никогда не предам. Наша любовь выстояла, прошла все испытания, не сдалась, не умерла.

Этой ночью она сильнее, чем когда-либо.

Ничто, абсолютно ничто не справится с ней. Наша любовь вечна, она переживет наши хрупкие тела.

Этой ночью я перестала быть рабыней.

Я стала свободной.

Я могу любить и делать свой выбор.

Могу принимать любые решения.

И сама решать, когда мне умирать.

* * *

– Болит? – спросил Изри.

– Да… Но не переживай.

Утро пришло незаметно, будто боясь войти в эту комнату и нарушить уют влюбленных.

– Хочешь есть?

– Да. Кажется, я целую вечность ничего не ела!

– Сейчас организуем! – сказал, целуя ее, Изри.

Он встал, потянулся, взглянул в окно и вышел из комнаты. На террасе он увидел Габриэля с чашкой кофе в руке. Подошел к нему и чуть смущенно улыбнулся. Он все пытался придумать, как отблагодарить его. Но пока не придумал. Ничего не приходило в голову.

Изри был обязан ему своей жизнью, жизнью Тамы и, вероятно, никогда не сможет вернуть этот долг.

– Выглядишь не так уж погано, – заметил Габриэль.

– Таме лучше…

– Рад слышать. Я съездил в деревню, купил вам поесть.

– Хорошо. Спасибо!

Они зашли внутрь, и Габриэль налил две чашки кофе. К Изри подошел Софокл, и молодой человек напрягся.

– Не бойся, он не укусит, если я ему не прикажу.

– Мощный пес… Как его зовут?

– Софокл.

– Ты не похож на греческого драматурга! – пошутил Изри, поглаживая собаку за ушами.

– О, а наш господин-то, оказывается, образованный!

Изри поднял на Габриэля глаза.

– Ты считаешь меня дебилом, потому что я араб или потому что я только что из тюряги? – парировал он.

Мужчины посмотрели друг на друга и расхохотались.

Они уже закончили завтракать, когда Габриэль постучал в дверь. Тама сидела, опираясь на спинку кровати. Она застенчиво улыбнулась ему.

– Здравствуй, Тама.

– Здравствуйте. Это вы… Я помню…

– Это я, да, – ответил Габриэль. – Рад снова тебя видеть, Тама.

– Как вас зовут?

Ее голос был слабым, но ясным. Почти шепот.

– Меня зовут Габриэль.

– Спасибо, Габриэль. Спасибо, что сдержали обещание…

– Обещание?

– Я помню… Вы сказали мне, что Изри скоро будет здесь.

– Видишь, я тебе не соврал.

– Это вы меня нашли, ведь так?

Он кивнул, она протянула ему руку. Изри отступил, чтобы Габриэль мог подойти поближе.

– Не знаю, как вас и благодарить, – добавила Тама.

– Тебе лучше, на остальное плевать.

– А где Тайри?

В глазах Габриэля, показавшихся Таме такими красивыми, отразилась боль. Причиной тому были, несомненно, ужасные страдания, свидетелем которых стал этот мужчина.

– Она мертва, да?

– Да.

Лицо Тамы стало скорбным, она сжала руку Габриэля:

– Расскажите, как это случилось.

И Габриэль рассказал. Как Тайри добралась до его дома, угрожала ему пистолетом, как она несколько дней была без сознания. Иногда он грустно улыбался, иногда его голос почти стихал.

По его словам и интонациям Тама поняла, что он любил ее подругу. Она подумала, что Тайри умерла, все-таки узнав, что такое любовь.

– Когда к ней вернулась память, она произнесла твое имя. И попросила меня помочь тебе…

Тама слушала его с закрытыми глазами, ожидая неизбежной трагической развязки. Габриэль не стал описывать, что сделал с Тайри Грег перед тем, как ее убить. Но Таме и не нужно было ничего говорить, она сама все поняла.

– Где Тайри сейчас?

– Я похоронил ее, – сказал Габриэль. – В лесу.

– Я бы хотела сходить к ней на могилу, – попросила Тама, снова открывая глаза.

– Мы пойдем, как только ты сможешь вставать, – пообещал Габриэль.

– Спасибо… А Грег?

– Думаю, он пожалел, что вообще родился на свет, – ответил Габриэль. – И этой ночью Изри убил его.

* * *

Изри отбросил теплое одеяло и взял Таму на руки. Отнес ее в ванную и усадил на табурет. Габриэль уже подготовил чистые полотенца и одежду.

– Он такой добрый! – сказала Тама.

Изри подумал, что хозяина дома вряд ли можно охарактеризовать таким словом, но не произнес этого вслух. Он помог Таме раздеться и в ужасе посмотрел на ее тело. Только кожа да кости.

Какие-то шрамы останутся навсегда, какие-то раны затянутся. Но Изри никогда ничего не забудет.

– Расскажешь, как он измывался над тобой? – тихо попросил он.

Тама отказалась, качнув головой:

– Не сейчас. Сейчас не получится…

Тебе будет слишком больно, любовь моя. Так больно…

Ты еще не готов.

Изри посадил девушку под душ и включил теплую воду. Он с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, глядя на слезы Тамы, которым она позволяла течь.

– Сегодня днем я отвезу тебя домой, – сказал он.

– А где наш дом?

– Тармони нашел мне жилье в сотне километров отсюда. Думаю, тебе понравится!

– Я бы хотела остаться здесь еще немного, – ответила Тама. – Несколько дней.

– Зачем?

– Потому что мы нужны Габриэлю.

– «Нужны»? – удивился Изри.

Тама кивнула. Изри взял полотенце и снова усадил девушку на табурет. Она еще не очень уверенно держалась на ногах.

– Как думаешь, сюда никто не заявится мстить за Грега? – спросила она.

– Я не знаю, – признался Изри.

– Значит, нужно остаться. Если с ним что-нибудь случится, я никогда себе этого не прощу.

– Уверяю тебя, он способен сам за себя постоять!

– Он чуть не умер ради нас с Тайри, – напомнила Тама.

– Хорошо-хорошо, – капитулировал Изри. – Но я не уверен, что он этого хочет.

– Тогда мы уедем.

Тама оделась, гадая, кому принадлежит выданная ей женская одежда. Определенно девушке.

Но она уже вышла из моды.

– Как ты думаешь, он женат? – прошептала она.

– Мне так не кажется, – ответил Изри.

– Значит, у него есть дочь. Примерно моего возраста!

– Возможно.

Изри снова взял Таму на руки и хотел было отнести в спальню, но она показала рукой в противоположном направлении. В гостиной никого не оказалось, и Тама захотела выйти на террасу.

– На улице холодно! – предупредил ее Изри.

– Я привыкла к холоду…

Он не мог ей ни в чем отказать, поэтому толкнул дверь ногой и усадил девушку на легкий садовый стул.

– Как же это было давно, – сказала Тама.

– Что было давно?

– Когда я видела солнце.

Сегодня оно сияло на очищенном грозой небе. Как возрождение, начало новой жизни.

Изри сел рядом с ней и тоже поднял глаза. Он тоже соскучился по небу, солнцу и звездам. Кто бы мог подумать, что их враг был одним и тем же человеком.

– Как ты его убил?

Изри приставил палец ко лбу, имитируя дуло пистолета.

– Что, если его найдут полицейские? – забеспокоилась Тама.

– Никто его не найдет, – заверил ее Габриэль, поднимаясь по лестнице.

Он удивился, когда увидел, что девушка вышла из дому, и присоединился к своим гостям. Тама очень быстро поправлялась. Вероятно, сказывалось ее прошлое.

– Спасибо за одежду, – поблагодарила она.

– Не за что. Хоть кому-то пригодилась.

– Но ее ведь надо вернуть вашей дочери?

В его глазах она прочитала ответ. И замолчала.

– Хочешь, мы останемся? – спросил Изри. – Вдруг этот ублюдок отдал приказ…

– Нет, – ответил Габриэль. – Если кого-то из его дружков сюда занесет, обещаю принять его со всеми почестями, какие ему причитаются!

– Не сомневаюсь!

– Впрочем, я вас не гоню, – добавил Габриэль.

– Я знаю. Но сегодня днем мы уедем.

* * *

Тама сидела на диване и гладила Софокла. Они пообедали, и приближалось время отъезда. Несмотря на то что она искренне хотела вернуться к своей жизни с Изри, она никуда не торопилась. Что-то держало ее здесь. Она не могла объяснить это ощущение, это чувство. Казалось, что они покидают настоящее убежище.

Здесь с ними ничего не могло случиться.

Габриэль открыл ящик, вынул пистолет и вернул его Изри.

– Я… хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал.

Габриэль только пожал плечами, не зная, что ответить.

– У меня есть бабки, и…

– Забудь об этом, – прервал его Габриэль. – Мне не нужны деньги.

– Я в долгу перед тобой, – сказал Изри. – А по долгам следует платить. Так что если однажды я тебе понадоблюсь, обращайся. Я приду.

– Заметано.

Изри помог Таме встать и довел ее до двери. Она едва могла идти, но с тех пор, как пришла в себя, ни разу не пожаловалась. Перед тем как покинуть дом, она обняла своего спасителя.

Слегка смутившись, он обнял ее в ответ.

– Я вернусь, – прошептала она.

– Я знаю. А сейчас иди.

Изри протянул Габриэлю руку:

– Позаботься о ней, мой юный друг. Или будешь иметь дело со мной.

– Не стану рисковать! – пошутил Изри напряженным от волнения голосом. – До скорого!

Габриэль смотрел, как их машина выехала на дорогу, а затем исчезла за поворотом.

– Миссия выполнена, Тайри, – прошептал он.

124

Каждую ночь она кричала.

Всю неделю, прошедшую с тех пор, как они уехали от Габриэля, едва Тама засыпала, ей снились кошмары.

Изри разбудил девушку, чтобы прервать ее мучение. Она дрожала, скорчившись в его объятиях, и прерывисто дышала.

– Расскажи мне, – тихо попросил он. – Что тебя так пугает…

– Грег… Я вижу, как он выходит из могилы, чтобы прикончить нас… Он… Он является сюда, насилует меня. Ты стоишь рядом, но как будто ничего не замечаешь…

Изри закрыл глаза, по его лицу пробежала судорога.

– Межда тоже там… Она его подначивает, говорит, что я только этого и заслуживаю…

Тама заплакала, Изри крепче обнял ее:

– Успокойся, малыш. Успокойся… Все кончено, этот ублюдок мертв. Он мертв, понимаешь? Он больше никогда не сможет тронуть тебя. Больше никогда…

– Из, я была там, когда ты вышел из тюрьмы. Я была у Грега.

Она увидела, как в его серых глазах промелькнула тревога.

– Я была в сарае, связанная и с кляпом во рту. Я звала на помощь, но ты не слышал меня. А я тебя слышала.

Изри почувствовал, как его сердце остановилось.

– Ты хотел меня убить.

– Тама… Я думал, ты меня предала! Я думал, ты сбежала с мужчиной, сдала меня легавым!

– Я все это знаю. Но ты должен был доверять мне… Почему ты поверил Грегу, а не мне? Я ведь доказала тебе свою любовь!

Изри долго молчал и ответил:

– Видимо, потому… что я не могу представить, чтобы кто-то любил меня так сильно… Потому что до тебя никто…

По его голосу она поняла, что он тоже плачет.

– С самого рождения я ждал, что меня полюбят…

Она погладила Изри по побелевшему лицу и вытерла его слезы.

– Я бы не смог тебя убить, даже если бы ты сотворила все те ужасы, которые придумал этот ублюдок! Тама… Не знаю, простишь ли ты когда-нибудь меня…

– Я уже простила, – прошептала она. – Когда в первый раз увидела тебя, я тебе уже все простила…

* * *

Изри был прав. Мне очень нравится это место. Оно как будто бы создано для нас, создано, чтобы мы могли начать нашу жизнь.

Изри не покидал меня ни на секунду с тех пор, как мы приехали в этот дом почти две недели назад.

Хоть я все еще чувствую себя слабой, силы каждый день прибывают. Однако ночи мои беспокойны. Я вижу кошмары, борюсь со своими страхами.

Но снова быть рядом с ним – лучшее лекарство. Так что я наслаждаюсь каждым мигом, как будто завтра не наступит никогда.

Потому что каждый миг может оказаться последним.

Я не забываю, что Изри разыскивает полиция. И понимаю подстерегающую нас опасность.

Ведь нас снова могут разлучить.

Но еще одного раза я не вынесу.

Мы сидим на большом угловом диване напротив камина. Я любуюсь пламенем, оно согревает наши настрадавшиеся души, наши израненные тела.

Этот дом удивительно похож на дом моего спасителя. Но в нем не хватает Габриэля. Человека, которого я почти не знаю, человека, который вернул меня к жизни. Благодаря которому я вновь обрела Изри. Я ничего не знаю о нем, хотя всем ему обязана. Я не знаю, кто он, но он теперь будто часть моей семьи. Будто мой самый дорогой друг.

Размышляя об этом, я подумала, что мне повезло, очень повезло. За свое недолгое существование я встретила Вадима и Маргариту, а еще Маню, Тайри и Габриэля.

И конечно, Изри.

Когда меня охватывает страх, когда меня обступают кошмары, я думаю о них. Об их доброте, об их смелости или об их улыбках.

Но есть смерть. И от нее не убежать. Она может наступить слишком быстро, слишком рано. Может прийти к любому из нас.

Мне едва исполнилось шестнадцать, а я уже чувствую, что жизнь – это вечный поиск и вечная скорбь.

Искать тех, кого будешь любить.

Научиться жить без тех, кого когда-то любил.

Я смотрю на сидящего рядом Изри. Он читает книгу и кажется мне с каждым днем все красивее. Когда я поправлюсь, он снова выйдет на тропу войны, я это знаю. Он вернется к старой жизни, к ее опасностям. Пока не наступит конец. Жить без риска, нет, на это он не способен.

Но смогу ли я смириться с этим теперь, после всего, что мы пережили?

* * *

– Ты помнишь год, когда я поехала с классом кататься на лыжах? – спросила Лана с озорной улыбкой.

– Как забудешь! – проворчал Габриэль.

Смех Ланы заполнил все вокруг.

– Я знаю, ты тогда переволновался, – сказала она.

– Думал, что сдохну, если ты это имеешь в виду! Когда ваша учительница позвонила и сообщила, что ты пропала, я чуть с ума не сошел!

Габриэль сидел и курил недалеко от могилы Тайри, наблюдая закат солнца.

– Прости, папа… А мне приятно об этом вспоминать… Мне надоело с ними таскаться… Я ни с кем не подружилась, чувствовала себя изгоем… Как будто я какая-то не такая. Мне казалось, что я ужасно неуклюжая и некрасивая!

– А ведь ты была удивительно красивой…

– Все подростки считают себя некрасивыми.

– Все, – подтвердил Габриэль.

– Так что я потихоньку ускользнула… Убедила учительницу, что у меня болит нога и что я не могу кататься на лыжах. И как только они вышли из гостиницы, я слиняла…

– Ты всегда умела что-нибудь эдакое выкинуть! – проворчал отец.

– Сначала я думала, что вернусь раньше них, что никто никогда не узнает о моей маленькой прогулке… Я дошла по тропинке до леса, мне было так хорошо… Наконец-то одна! Мне даже не хотелось возвращаться.

– Ужасно глупо!

– Не преувеличивай! – сказала Лана, хитро улыбаясь. – Когда стемнело, я двинулась в обратный путь. Но было уже поздно… Они уже меня искали… И эта поганка-учительница ничего лучше не придумала, чем позвонить тебе!

– Я был уверен, что тебя похитили, – сказал Габриэль. – Чуть с катушек не слетел!

– Прости, папа…

– Ты понимаешь, что могла погибнуть?

– Но я и так погибла, папа…

* * *

Изри пришел к Таме в спальню. Он снял футболку и лег рядом с ней на спину.

– Не спишь?

– Нет, – ответила она.

Он хотел ее, но не решался прикоснуться. Будто боялся, что она рассыплется в его руках. Он был готов терпеть бесконечно, ждать, когда она сама сделает первый шаг. Даст ему разрешение.

Она все еще не рассказывала ему о том, что Грег заставлял ее делать в те ночи, пока Изри гнил в тюрьме. Так что он представлял себе самое худшее. Иногда, когда он смотрел на нее, ему казалось, что он видит мерзкие следы, оставленные Грегом на ее коже.

– Мне нужно время, – прошептала Тама.

Удивленный, он повернулся к ней. Она словно читала его мысли.

– Не обижайся на меня, – добавила она, кладя голову ему на плечо.

– Как я могу на тебя обижаться?

– Я тебе противна?

– О чем ты говоришь? Конечно нет…

– Каждый раз, когда Грег заставлял меня спать с ним, я повторяла твое имя.

Изри закрыл глаза, скрипнул зубами.

– Я повторяла твое имя сотни раз…

125

Изри опустил стекло «мерседеса» и закурил. Он припарковался перед баром и ждал, когда выйдет его враг.

Робин сменил адрес, но продолжал посещать те же убогие кабаки. Не так уж и сложно было его выследить.

– Привычки убивают! – усмехнулся Изри.

Ему вдруг вспомнился Габриэль. Вот бы он был рядом с ним сегодня вечером. Этот человек произвел на Изри большое впечатление, а это редко кому удавалось. Изри надеялся, что однажды у него появится возможность узнать Габриэля получше. Узнать, что его гложет. Что сделало его идеальным убийцей.

Когда Робин вышел из бара, Изри поднял стекло. Он смотрел, как его бывший помощник, шатаясь, идет по тротуару в сопровождении девушки, по виду дешевой проститутки. Когда они сели в машину, вычурного цвета кабриолет, Изри завел мотор.

– У тебя всегда был дерьмовый вкус! – прошептал он.

Это касалось и машины, и девицы.

Изри держался от них на расстоянии, они выехали из центра Монпелье и остановились на парковке у ночного клуба. Робин обогнул очередь, пожал руку вышибале и устремился внутрь, придерживая за талию свою подружку.

Изри достал из бардачка нож и сунул его в карман куртки. Затем закрыл машину и направился к входу. Он дождался своей очереди и без труда зашел в клуб.

За небольшую мзду пропускали кого угодно.

В субботний вечер клуб набит битком. Можно не беспокоиться, что тебя кто-нибудь запомнит.

Рядом с танцполом Изри почувствовал легкое головокружение. Видимо, он отвык от громкой музыки и большого количества людей. Он приметил столик, за которым устроился Робин. Тот уже открыл бутылку шампанского и гладил девушку по голому бедру, надеясь за ночь забраться и повыше.

Изри заказал в баре виски и сел поближе к двери туалета. Не спуская глаз со своей цели, он наблюдал, как посетители клуба напиваются, флиртуют, танцуют. Здесь все на что-то надеялись. Хотели доказать, что по-прежнему желанны, что по-прежнему являются частью толпы, что у них есть друзья, пусть и на одну ночь.

Одни искали добычу, которую легко затащить к себе в постель, другие спасались от нестерпимой скуки, которую испытывали со своими спутниками жизни.

Здесь все было дурное. Дурной виски, дурная атмосфера, дурная музыка. Но Робин всегда любил просаживать свои деньги среди быдла.

Изри заказал второй стакан, не покидая своей стратегической позиции. К нему подкатила девица с умопомрачительным декольте:

– Потанцуем, красавчик?!

Она была пьяна в хлам, и Изри отрицательно покачал головой. Девица проявила настойчивость, и ему пришлось прокричать ей прямо в ухо:

– Хотелось бы, но кое-кого жду!

– Ты меня ждешь! Ну же, идем!

– Присоединюсь к тебе позже, – заверил ее Изри с обезоруживающей улыбкой. – Пока ждешь, выпей за мое здоровье…

Она захохотала и вернулась на танцплощадку. Изри проследил за ней глазами и внезапно увидел, как Робин пробирается к туалету. В отличие от Изри, который был одет в черное, на Робине красовалась белая рубашка, что выделяло его из толпы.

Изри опустил голову, когда его будущая жертва проходила мимо.

Тридцать секунд спустя, надев перчатки, он тоже проследовал в туалет, как только оттуда вышел какой-то паренек. Робин стоял у писсуара, спиной к входной двери, и застегивал ширинку. Изри схватил его за горло, приставил лезвие к подбородку и толкнул в кабинку. Другой рукой он повернул задвижку.

– Привет, приятель!

Робин попытался заговорить, несмотря на то что его горло сжимали стальные тиски.

– Из, ёпта… ты чего?

– У меня для тебя плохая новость: Грег мертв. Я пришил его. И тебя я тоже убью… Ты знаешь, какая участь ждет предателей?

– Из, погоди! Не дури…

Изри заставил Робина встать на колени, ткнул его лицом в вонючий унитаз, затем спустил воду.

– Привет от Тамы, засранец!

Потом, удерживая Робина в этом положении, Изри глубоко вонзил ему нож под ребра. Удар, второй третий. Затем потянул за волосы, приподнял и швырнул об стену. Робин был еще жив. Оставалось его добить. Контрольным ударом.

Изри перерезал ему горло и смотрел, как тот захлебывается собственной кровью. Он услышал, как кто-то зашел в туалет и зажал рукой в перчатке Робину рот, чтобы заглушить его стоны. Он дождался, пока смерть сделает свое дело, затем забрался на унитаз, перелез через перегородку и спрыгнул на пол в соседней кабинке.

Сразу же из нее вышел, снял перчатки и вымыл руки. Покинув клуб, он спокойно выкурил сигарету на парковке, а потом сел в машину.

Ему не терпелось вернуться к Таме.

* * *

Тама мгновение колебалась. В конце концов она поднялась на носочки и смущенно поцеловала его в щеку.

– Рада снова вас видеть, – сказала она.

– Я тоже, – ответил Габриэль, пожимая руку Изри.

Холод отступал, зима начинала сдавать свои позиции.

Тама с Изри устроились на террасе, Габриэль принес им кофе.

– Кажется, тебе лучше.

– Да, – ответила Тама. – Намного лучше.

На лице девушки все еще оставались следы пережитого, но она немного прибавила в весе, и Габриэль решил для себя, что она настоящая красавица.

– Визит Робина тебе больше не грозит, – объявил Изри. – Две недели назад с ним произошел несчастный случай.

– «Несчастный случай»? – повторил Габриэль с легкой улыбкой.

– Да… он поскользнулся в туалете и наткнулся на режущий предмет.

– Бывает! – вздохнул Габриэль.

Он повернулся к Таме, которая в задумчивости смотрела вдаль.

– Держишься? – спросил он.

– Ничего, восстановлюсь… Я думала принести цветы, но решила, что вы, наверное, не захотите оставить их на месте, где она похоронена.

– Лучше бы не привлекать внимание, конечно… Там мало кто ходит, но как знать.

– Так что я принесла кое-что другое, – сказала она, вставая.

Она пошла к машине, а Габриэль снова повернулся к Изри:

– Как у нее дела, только честно?

– Кричит от страха по ночам… Иногда как будто витает в облаках… И тогда я ничем не могу ей помочь… Но она сильная, думаю, что справится.

– С тобой справится, – сказал Габриэль, протягивая ему сигарету. – Изри… Я, возможно, скоро попрошу тебя об одной услуге.

– Все, что угодно, – ответил тот.

Тама вернулась на террасу с горшком в руках. Из коричневой земли проглядывали маленькие ростки.

– Что это? – спросил Габриэль.

– Это анютины глазки. Каждый год в начале лета они будут цвести. И со временем образуют цветочный ковер… Целую клумбу цветов.

В глазах Габриэля мелькнуло сильнейшее волнение.

Он подумал, что, если бы Тайри выжила, она никогда бы не отпустила руку Тамы.

И еще что если бы на земле больше не существовало женщин, то этот мир немедленно погрузился бы во тьму и хаос.

– Спасибо, Тама… Это замечательно.

– Если вы согласитесь отвести меня к Тайри, я сама их посажу.

– Часть пути можно проехать на машине, но после этого придется пройти больше километра. Ты сможешь?

– У меня еще болит нога, но я смогу! – заверила его девушка.

– Тогда есть идея получше, – сказал Габриэль.

Спустя четверть часа обе лошади стояли под седлом.

Габриэль вверил Гайю Изри и Таме, а сам вскочил на спину Майи.

Тама обхватила Изри руками; мерная поступь лошади ее убаюкивала, впереди открывался великолепный пейзаж. И благодаря этому дорога показалась девушке не такой уж тяжелой. А смерть вдруг стала не такой уж невыносимой. Будто лошадь вдохнула в нее новую силу, поделилась мудростью, принесла умиротворение.

Они въехали на небольшую поляну, и Габриэль несколько секунд неподвижно стоял перед могилой Тайри. Затем он сгреб в сторону ветви и жухлые листья, которыми прикрыл развороченную землю.

– Она здесь, – просто сказал он.

Тама сжала руку Изри и закрыла глаза. Она обратилась с безмолвным посланием к девушке, которую едва знала. Девушке, которая, однако, изменила ее жизнь.

Тайри,

если бы я не встретила тебя на пути, я бы не смогла найти Изри.

Если бы не я, ты бы осталась рабыней.

Если бы не ты, рабыней бы осталась я.

Тама отказалась от помощи Габриэля и Изри, и мужчины поняли, что им нужно ненадолго отойти, оставить девушку одну. Тама опустилась на колени и стала сажать цветы.

Дорогая Тайри,

открой мне, что такое смерть.

Скажи мне, что она сладкая, что она справедливая.

Скажи мне, что она как мать, которая тебя обнимает и утешает.

Поклянись мне, что после смерти нет ни господ, ни рабов.

Обещай мне, что в ее царстве забываются все страдания.

Скажи, что не забывается только любовь.

* * *

Тама сидела на диване и читала книгу, которую ей дал Габриэль. Читать было еще тяжело, но она чувствовала, до какой степени ей не хватало ее верных друзей.

Изри встал позади нее и начал нежно массировать плечи. От удовольствия она закрыла глаза. Он поцеловал ее в шею, по ее спине пробежали мурашки.

– Как ты? – прошептал он.

– Хорошо…

Сегодня она чувствовала, что готова. Она дала ему это понять, скользнув рукой ему под рубашку.

Снова стать близкими друг другу, заново учиться их чувственным играм.

Забыть то, что их разделило, заставило страдать.

Восстановить их связь. Заново стать любовниками.

Ее охватило сильное желание, и Тама отдалась ему, несмотря на еще не зажившие раны.

Желание, такое же мощное, как и страх.

Страх, что не оставлял ее.

Несмотря на неутоленный голод, Изри не торопился, медленно целуя каждый миллиметр ее тела.

Но Тама лишь думала, что готова.

Скинуть броню. Раскрыть одну за другой запертые двери.

Забыть. Слиться друг с другом.

Удовольствие сменилось резкой болью, сердце дрогнуло, мозг взорвался тысячью воспоминаний.

Лицо Грега. Его руки, его глаза, его запах.

Тама яростно оттолкнула Изри и забилась в угол дивана. Уперевшись лбом в колени, она стала медленно раскачиваться.

– Тама?

Изри погладил ее по ноге, она вскрикнула и отодвинулась. Больше он не решился приближаться к ней и смотрел, как она мучается, не зная, что делать. Что сказать.

Когда она наконец подняла голову, ее глаза были наполнены ужасом.

– Прости, – сказала она. – Не могу…

Изри встал и сделал несколько шагов по гостиной. Вдруг он схватил стул и со звериным воем разбил его о стену.

– Прости меня!

Не в силах контролировать себя, Изри ломал все, что попадалось под руку.

– Успокойся, Из! – умоляла Тама.

Их глаза встретились, она поняла, что его гнев был направлен не на нее.

Даже из могилы Грег все еще разделял их.

* * *

Вокруг несуразного домика по-прежнему валялся всякий хлам.

Изри аккуратно пробрался через груды ржавых машин и сильно ударился ногой о старый двигатель. Ногу свело, и он с трудом подавил проклятие.

Прижавшись к фасаду, он заглянул внутрь и увидел Нико, развалившегося у телевизора. Тот сидел на диване и методично поглощал чипсы.

Он был один, определенно пьян или под кайфом.

Легкая добыча.

Изри вытащил из кармана куртки свой верный пистолет, прикрутил глушитель. Постучал в дверь и подождал, пока Нико поднимется. Тридцать секунд спустя Изри был неприятно удивлен, когда дверь ему открыл какой-то незнакомый мужчина.

– Чего надо?

– Кто это? – проорал Нико из гостиной.

Тут мужчина увидел пистолет, у Изри не осталось выбора. Он поднял правую руку и нажал на курок.

Пуля прямо в грудь.

Дружок Нико упал на спину, опрокинув дряхлую тумбочку и все, что на ней было.

Адский грохот.

Изри перешагнул через тело, но чья-то рука схватила его за лодыжку, и он тоже упал, выронив пистолет, который отлетел в сторону.

– Черт!

Он вскочил на ноги так быстро, как только смог, и столкнулся лицом к лицу с Нико.

Секунда колебания.

Они бросились к оружию, которое закатилось под стол. Нико сел верхом на Изри и стал молотить его по лицу. Тому удалось сбросить с себя врага и перекатиться на бок. Нико протянул руку и схватил пистолет. Целиться не было времени, и он просто выстрелил. Пуля пробила Изри бедро. Он вскрикнул от боли и снова ринулся на своего противника. Схватил его за запястье; еще один выстрел, на этот раз пуля застряла в потолке. Изри удалось выбить из руки Нико пистолет и ударить его головой в нос. Держа его за воротник рубашки, он несколько раз врезал ему в челюсть.

Оглушенный, Нико затих. Тогда Изри встал на ноги, поднял пистолет и выстрелил прямо в сердце своей жертвы.

На кухне он нашел полотенце, чтобы сделать жгут. Из ноги и из носа хлестала кровь.

Повсюду его кровь.

Повсюду его ДНК.

Хромая, Изри вышел из дома и направился к своей машине.

Несмотря на невыносимую боль, он сразу уехал.

* * *

Тама не спала.

Вечером Изри ушел, не сказав ей, куда идет.

Буду поздно, не жди меня.

Она провела несколько часов за чтением, дочитала роман, который дал ей Габриэль, а теперь дожидалась возвращения Изри.

Отправился ли он к другой женщине? И прямо сейчас получает от нее то, чего Тама не может ему дать?

Тама вышла из комнаты, заварила себе на кухне чай. Настенные часы показывали три часа.

Вернется ли он ночевать домой?

Выдержит ли она это?

Ею вновь овладели старые страхи.

Знаешь, сколько раз он тебе изменял? Со сколькими девками переспал, пока ты прилежно ждала его дома?

Внезапно Тама услышала звук приближающейся машины. Она подошла к большому окну и увидела, что «мерседес» Изри начал притормаживать. Однако полностью он остановиться не успел и врезался в стену гаража. Тама выбежала наружу, все двери в автомобиле были заблокированы.

– Из, открывай!

Он нашел в себе силы дернуть за ручку, и Тама увидела на его одежде кровь. Она помогла Изри выйти, и он всем телом рухнул ей на руки. Тама не удержалась на ногах и упала. Она попыталась поднять Изри, но он оказался для нее слишком тяжелым. И все же ей нужно было затащить его внутрь, пока он не потерял сознание.

– Помоги мне, пожалуйста, Изри!

Нечеловеческим усилием ему удалось встать и опереться на нее. Дважды Изри падал на колени, и Тама поднимала его. Наконец они добрались до дивана, и Изри тут же рухнул на него.

Если бы была задета бедренная артерия, он бы уже умер.

Но волноваться еще есть о чем.

Разрезать штаны, осмотреть рану. Серьезная.

Обработать, остановить кровотечение. Отмыть лицо от крови.

Сжать его ладонь, говорить с ним, успокоить. Присматривать за ним всю ночь.

Присматривать за ним всю жизнь.

126

В этом современном отеле в Ла-Сен-сюр-Мер Габриэль остановился четыре дня назад. Он забронировал номер онлайн, назвался Грегом и расплатился его кредитной картой. Он также одолжил у покойника его «БМВ».

За две недели до этого он попросил леди Экдикос поторопиться. Она была против.

Ты идешь на неоправданный риск. Если убийства начнут совершаться одно за другим, полиция установит между ними связь.

Но Габриэль ничего не желал слышать.

Он хотел покончить со всем этим.

Доказать Лане, что он ее не забыл.

В новом конверте лежала фотография мужчины. За такой короткий срок леди Экдикос не смогла найти ничего, кроме адреса.

Поэтому Габриэлю и пришлось наблюдать за своей целью четыре дня. Уезжая, он попросил Изри с Тамой присмотреть за лошадьми и собакой, так что можно было не торопиться.

Габриэлю не спалось, он открыл окно и прислушался к шуму тросов и мачт, по которым гулял ветер. В этой неистовой музыке он различил голос Тайри.

Ты раб своей мести.

Конечно, она была права, и, если бы осталась жива, он бы бросил свою затею.

Но она мертва.

И значит, меньше чем через двадцать четыре часа будет убит еще один человек.

* * *

Изри паркует «мерседес» в темном месте. Мы выходим и идем, держась за руки, вдоль стены, ищем, где можно через нее перелезть.

Изри снова может ходить, но нога все еще болит. Я ни о чем его не спрашивала. Он сам признался мне, что убил Николя Леграна. Этого человека я почти не помню. Знаю, что Грег отвез меня к нему, но в тот момент я была в состоянии, близком к коме.

Уничтожая этих людей одного за другим, Изри, наверное, думает, что прошлое исчезнет.

Но прошлое никогда не исчезает.

Нужно просто жить дальше, перестать его бояться.

Или придумать себе другое прошлое.

Мы по очереди забираемся на большой контейнер и приземляемся с другой стороны стены.

Вот мы и на кладбище. Изри включает фонарик, и мы пробираемся между могилами, идем туда, где покоятся Васила и Хашим.

Это я настояла на том, чтобы поехать им поклониться. Поскольку Изри считал, что идти сюда днем опасно, мы решили дождаться ночи.

Я хотела сказать Василе, что она навсегда останется в моем сердце, она и все прекрасные люди, которых я повстречала в своей жизни.

Во мне много боли, я о многом жалею. Я уверена, что смогла бы многому у нее научиться. Но нам не хватило времени.

– Ты не виноват, – говорю я, сжимая руку Изри.

Он не отвечает, но я чувствую, как его захлестывают эмоции. Он считает, что смерть бабушки лежит на его совести. Я должна поддержать его.

Мне есть что сказать Изри. И я решаю сделать это сейчас.

Сейчас, когда джедда является моей немой свидетельницей.

– Из, я боюсь тебя потерять. Ты слишком рискуешь. Ты играешь с огнем, и это плохо кончится.

– Но я всегда так жил.

– Если с тобой что-нибудь случится, это меня убьет.

– Прекрати, Тама…

– Нет. Я хочу, чтобы ты это понимал. И помнил об этом.

Он вздыхает и отпускает мою руку. Мне вдруг становится холодно.

– Я знаю, что ты намереваешься восстановить свою империю, но Маню больше нет. Ты один. Это настоящее самоубийство. А жить без тебя хуже смерти.

Раньше он бы ответил, что это не мое дело. Что мне не нужно вмешиваться. Но сегодня он не знает, что ответить.

Я кладу на надгробие цветы и небольшую деревянную табличку, на которой я написала несколько слов несмываемыми чернилами.

Vulnerant omnes, ultima necat.

At eae quas ad vos consumpsi me delectaverunt.

– Что это значит? – удивляется Изри.

– Каждый час ранит, последний убивает. Но те часы, что я провел с вами, были прекрасны.

* * *

«БМВ» стоял припаркованный у обочины с выключенными фарами.

Габриэль сидел за рулем и курил. На нем была шапка и скрывшие половину лица очки. Так никто не сможет сделать его фоторобот. Тем более что вместо разбитого водительского бокового стекла была натянута матовая полиэтиленовая пленка.

Он посмотрел на часы в машине. 17:15. Сердце забилось сильнее.

Каждый вечер Гилен Вулис уходил с работы ровно в 17:30 и шел домой. Его маршрут всегда был одинаковым, он не отклонялся от него ни на шаг.

Скоро на пенсию. Вулис в течение сорока двух лет исправно платил налоги и тем самым обеспечил себе заслуженный отдых.

Все напрасно, подумал Габриэль.

Он вспомнил, как Вулис давал показания на суде над двумя ублюдками, которые изнасиловали и убили его маленькую Лану. И если остальные, по крайней мере, не хорохорились, этот же трус позволил себе добавить, что не мог вмешаться, потому что у него слабое сердце.

Сердце, которое скоро перестанет биться.

17:35. Через несколько минут на другом конце улицы появится его жертва.

Это улица с односторонним движением, относительно безлюдная, довольно плохо освещенная. Прямо посередине – пешеходный переход. Вулис неизменно пользовался только им.

Увидев жертву, Габриэль включил зажигание, но не фары. Вулис посмотрел налево, но не подумал проверить справа, так как с той стороны машины просто не могли никуда ехать. Он вышел на зебру, Габриэль выжал газ, машина взревела. Вулис обернулся на звук, и его на полной скорости сбил «БМВ», откинув тело метров на десять. Вскрикнул какой-то случайный прохожий, но автомобиль уже сорвался с места, переехал труп и скрылся.

* * *

Проехав через Ла-Гран-Комб, Габриэль двинулся по лесной дороге.

Свет фар высветил решетку его собственного пикапа. Габриэль припарковал «БМВ» чуть подальше и присоединился к Изри, который курил сигарету, стоя на влажном холоде.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Привет, Изри. Надеюсь, ты не слишком долго ждал?

– Ничего, – ответил молодой человек.

– Спасибо за помощь.

– Я обязан тебе гораздо большим!

Они достали из кузова пикапа две канистры с бензином и облили «БМВ». Изри увидел вмятину на переднем бампере, но задавать вопросов не стал. Он дал загореться коробке кубиков для розжига и только тогда бросил ее на переднее сиденье. Вместе с Габриэлем они подождали несколько минут, затем сели во внедорожник и двинулись в направлении Флорака.

– Как Тама?

Изри пожал плечами:

– Неплохо. Но она изменилась…

– Если бы тебя похитил психопат и насиловал каждый день, как думаешь, ты бы не «изменился»? – заметил Габриэль.

– Это конечно…

– Дай ей время.

Прибыв в деревню часом позже, Габриэль припарковался рядом с «мерседесом» Изри и пригласил своего молодого сообщника пропустить по стаканчику.

Они вошли в дом, и Габриэль достал из бара свой знаменитый японский виски.

– Тама хотела бы, чтобы я меньше рисковал, – внезапно произнес Изри.

– Она выжила с единственной целью – найти тебя. Конечно, она боится потерять тебя снова!

– Именно так она мне и сказала, – вздохнул он.

– Я ее понимаю. Но жизнь – это постоянный выбор, Изри. И правильный выбор – только за тобой.

127

Мы сидим на скамье на террасе и смотрим на закат.

– Я больше не готова расставаться с тобой, – шепчу я.

Изри поворачивает ко мне голову и улыбается:

– Почему ты думаешь, что мы расстанемся?

– Что бы ты ни делал, я хочу быть рядом с тобой. Каждую секунду.

Он понял, о чем я его прошу. Он знает, что означает эта простая фраза.

– Тама, не требуй этого от меня…

– Я могу сопровождать тебя повсюду, куда бы ты ни пошел.

– Я знаю. Но я отказываюсь подвергать тебя опасности!

– Я сама в ответе за свою жизнь, верно? И я хочу быть частью твоей. Каждую секунду. Даже когда ты грабишь банк, я буду рядом с тобой.

– Тама… Ты понимаешь, что говоришь?

Он гладит меня по щеке, притягивает к себе.

– Ты слишком дорога мне, я не могу тебя потерять.

– А я что же, должна тебе подчиниться?

– Тама… Тебе такая жизнь не подходит!

– Ты сам втянул меня в такую жизнь. Мне пришлось убить Тео, пришлось убить Диего. Я перерезала ему горло осколком бутылки, Из!

Изри сдается и слегка отодвигается.

– Знаю, и это моя вина, – тихо говорит он. – Но не может быть и речи, чтобы ты стала, как я…

– Преступницей? Но я уже преступила закон.

– Прекрати, Тама… прекрати, прошу тебя!

Солнце заходит, на лицо Изри ложится тень. Тень страдания. Я догадываюсь, как ему тяжело. Поэтому я просто обнимаю его.

Свои страдания я всегда сносила легко.

Но я не могу видеть, как страдает Изри.

* * *

Когда Тама проснулась, день уже был в разгаре. Повернув голову, она увидела Изри, тот сидел на полу в углу комнаты.

Он смотрел на нее влюбленным взглядом. Тама протянула к нему руку, он подошел и обнял ее.

– Я много думал, – прошептал он. – Полночи думал…

– О чем?

– Обо всем, что ты мне говорила в последнее время.

Тама почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. Ей стало тревожно.

– И? – помогла она Изри.

– Меня ищет полиция… Думаю, не только им нужна моя шкура… И если они найдут меня, они найдут и тебя.

Девушка задрожала в его руках.

– Я подумал, что не имею права подвергать тебя такой опасности… Ни права, ни желания. Потому что ты самое дорогое, что есть у меня в жизни.

Тама крепче сжала объятия. Она знала, что наступил решающий момент. Поворотный момент.

– Поэтому мы должны уехать из Франции, – продолжал Изри. – Туда, где нам больше не придется прятаться. Туда, где мы могли бы все начать сначала, ты и я… Согласна?

– Да, любовь моя, – ответила она.

– Я попрошу Тармони достать нам поддельные паспорта, и, как только они будут готовы, мы уедем. Нам просто нужно решить, куда мы хотим поехать…

Тама долго плакала от счастья, лишь крепче прижимаясь к Изри.

Уехать куда угодно.

Подальше от опасности, от смерти.

Уехать куда угодно.

Лишь бы только с ним.

Этот день не был похож ни на какой другой, ни в прошлом, ни в будущем.

Больше никакого страха, почти никакой боли.

Смотреть на небо, видеть радугу. Рисовать будущее. Историю.

Их историю.

В этот день Тама и Изри почти не выходили из спальни…

В этот день они решили, что больше никому не позволят их разлучить.

128

– Мы хотели попрощаться с вами перед отъездом, – сказала Тама, обнимая Габриэля.

Он пригласил молодых людей в дом и налил им кофе.

– Куда вы в итоге едете? – спросил он.

– Тармони купил нам билеты на паром, – ответил Изри. – Приедем в Марокко, а там посмотрим.

– Очень хорошо, – одобрил Габриэль. – Правильный выбор…

Изри выдавил из себя улыбку, и Габриэль понял, что сердце у него не успокоилось. Наверняка потому, что Изри приходилось отказываться от всего того, что вместе с Маню он завоевал силой, оставляя свои дела на растерзание стервятникам.

Он сохранял королеву, но терял королевство.

– Когда едете?

– Завтра, – сказала Тама. – Возвращаем ключи от дома, едем в Монпелье за бумагами и вещами, а затем – в Марсель. Паром отправляется вечером…

– Не пропадайте! – улыбнулся Габриэль.

– Как только где-нибудь устроимся, я обязательно позвоню, – пообещала она. – Вдруг вы сможете приехать к нам?!

Он просто улыбнулся, а затем кивнул, чтобы не разочаровывать ее. Тама выглядела такой счастливой…

Габриэль проводил их во двор. Весна была в самом разгаре, и теперь Гайя и Майя паслись под открытым небом.

Тама задержалась у их загона, обнесенного оградой.

Когда Габриэль подошел к ней, она взяла его за руку:

– Еще раз спасибо, Габриэль. Если мы больше не увидимся, я хочу, чтобы вы знали, я никогда вас не забуду.

Он смущенно молчал. Каждый раз, когда он встречался с этой девушкой, этим ребенком, которому через несколько недель исполнится семнадцать, он переживал бурю эмоций.

– И… Еще я хотела вам сказать, что меня зовут не Тама.

Габриэль с удивлением посмотрел на девушку.

– Когда я приехала во Францию, мне поменяли имя, чтобы я забыла, кто я такая.

– Тогда почему ты все время представляешься Тамой?

– Это имя нравится Изри, в отличие от того, которое мне дали родители, – ответила Тама. – И потом, я к нему привыкла. Пожалуй, оно мне тоже нравится.

– А какое же твое настоящее имя?

– Лейла… По-арабски это значит «спутница ночи», – раскрыла тайну Тама. – А по-латыни «лейя» означает «львица»…

* * *

Они вышли из кабинета Тармони и сели в лифт. Перед тем как двери лифта закрылись, адвокат помахал им в последний раз.

Небо снаружи было ярким, и Тама какое-то время любовалась им.

– Такое небо у тебя будет каждый день! – пообещал Изри, целуя ее.

– Ты не жалеешь? – спросила она.

– Нет.

Изри закурил сигарету и взял Таму за руку. Они подошли к «мерседесу», и девушка внезапно остановилась перед витриной магазина одежды.

– Какое красивое платье!

– Иди примерь, – улыбнулся Изри. – Я докурю и сразу догоню тебя.

Тама обняла его, крепко поцеловала и вошла в магазин. Он прислонился к «мерседесу» и тоже посмотрел в небо.

Никаких сожалений нет.

Потому что Тама сто́ит всех королевств в мире. И любых жертв.

Он услышал рев мотора, повернул голову.

Двое мужчин на мотоциклах.

Изри бросил сигарету и схватился за рукоятку пистолета, но первая пуля разнесла его левое легкое. Вторая вошла в шею.

Перед тем как упасть на землю, Изри увидел глаза своего убийцы.

Глаза Цыгана.

Тама выбежала на улицу, убийцы скрылись вдали.

– Из! – закричала она.

Она упала на колени рядом с ним, обняла.

– Та… ма…

– Из! Нет!

Открой мне, что такое смерть.

Скажи мне, что она сладкая, что она справедливая.

В одном взгляде она успела передать ему всю свою любовь, чтобы он забрал ее с собой в самое долгое из путешествий.

Сердце Изри остановилось, сердце Тамы разбилось.

Навсегда.

Скажи мне, что она как мать, которая тебя обнимает и утешает.

Поклянись мне, что после смерти нет ни господ, ни рабов.

Я прижимаю его к груди. Плачу, целую, обнимаю.

Вокруг кричат от ужаса…

Я всегда буду держать его в своих объятиях. Буду любить, уважать, помогать.

Я рыдаю, но слышу сирены приближающихся полицейских машин…

Я крепко-крепко его обнимаю. Шепчу, умоляю, в чем-то клянусь.

Машины, мигалки, люди в форме…

Они нас разлучат.

Нет, никто не может нас разлучить.

Я беру пистолет Изри и встаю, чтобы встретиться с копами лицом к лицу.

– Брось оружие!

Я отказываюсь повиноваться.

– Немедленно брось пушку!

Я больше не рабыня и приказам не подчиняюсь.

Вы не заставите меня жить без него.

Я прижимаю пистолет к груди.

– Я иду к тебе, любовь моя…

Обещай мне, что в ее царстве забываются все страдания.

Скажи, что не забывается только любовь.

Эпилог

Женщина со связанными за спиной руками и кляпом во рту со страхом смотрела на Габриэля. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене и скрестив ноги. Он склонился над ней и прошептал на ухо:

– Теперь твоя очередь познать страх. Страх и боль…

Женщина попыталась заговорить с ним, но кляп превратил ее мольбу в неясное бормотание.

– Не стоит утомляться, – улыбнулся Габриэль, опустившись рядом с ней на колени. – Я знаю, кто ты, я знаю все твои преступления.

Женщина снова замотала головой. И тогда Габриэль вытащил из кармана шприц и воткнул иглу глубоко в пульсирующую яремную вену жертвы, глядя ей прямо в глаза.

– Ты умрешь не сразу, – уточнил он ледяным голосом. – Яд парализует мышцы, тебе станет трудно дышать. А потом ты медленно задохнешься.

Он поднялся с колен, бросил шприц на кровать и ушел. Но, прежде чем покинуть комнату навсегда, он повернулся к своей жертве:

– Кстати, забыл: привет тебе от Тамы, Тайри и Изри. Приятного пребывания в аду, Межда.

Он направился вдоль по коридору к выходу из квартиры, но задержался у кухонной двери. Подошел к лоджии, желая увидеть то место, где мучились Тама и Тайри. Отодвинул задвижку и включил свет. И обнаружил испуганную маленькую девочку, свернувшуюся клубочком в вонючем углу. У нее была смуглая кожа, большие темные глаза, полные боли и недоумения. Он медленно приблизился к ней.

– Не бойся, малышка, – тихо сказал он. – Я не причиню тебе вреда… Я вытащу тебя отсюда, хорошо?

Он взял ее на руки и вышел из квартиры. Вернулся к своей машине, все так же прижимая ребенка к себе, усадил девочку на пассажирское сиденье. Ей было холодно, и он накрыл ее своей курткой. Габриэль сел за руль и повернулся к девчушке:

– Как тебя зовут?

– Лана.

Только после принятия закона от 5 августа 2013 года рабство, угнетение и принудительный труд стали преследоваться во Франции.

Трудовое рабство в нашей стране существует.

К сожалению, это наша реальность.

Эта современная форма рабства затрагивает детей, девушек и женщин, реже мальчиков или мужчин.

Жертвами являются в основном выходцы из Африки и Азии. Иногда их угнетение длится долгие годы.

Трудно оценить количество людей, пострадавших от этого явления в нашей стране, учитывая, что все происходит за закрытыми дверями, без свидетелей.

Эта человеческая трагедия происходит не только на дипломатическом уровне или в богатых районах. Рабов держат и жители окраин, и обитатели неблагополучных районов.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить OICEM (Международную организацию по борьбе с современным рабством) и, в частности, ее председател госпожу Нагам Хриш Вахаби за неоценимую помощь, которую она любезно оказала мне в моем исследовании современного рабства.

Хочу выразить особую благодарность всем членам этой организации за их работу, направленную на то, чтобы рабы скинули свои кандалы не только во Франции, но и во всем мире…

OICEM

72, rue de la République, 13002 Marseille

+33 (0)4 91 54 90 68

www.oicem.org

Я также хотела бы сказать большое спасибо Селин Тулуз, которая более десяти лет является моим редактором. Работать с ней – настоящее счастье…

Примечания

1

Агей (или эгюоля) – холодный восточный ветер в южной части Севенн, платообразного хребта, входящего в состав Центрального горного массива Франции. – Здесь и далее примеч. перев. Переводчик выражает благодарность Набилу эль-Идрисси и Татьяне Ворожцовой.

2

Восемьсот дирхемов – приблизительно 80 евро.

3

Рождественское полено – традиционный рождественский торт, распространенный во Франции и бывших французских колониях, разновидность рулета. Обычай выпекания этого торта восходит к средневековому обычаю сожжения рождественского полена.

4

«Пора тайн» — третья часть автобиографического романа Марселя Паньоля «Воспоминания детства».

5

Пастилла – марокканский слоеный мясной пирог, который по традиции готовят из мяса молодых голубей.

6

Рыбный таджин – блюдо из крупных кусков мяса (или рыбы) и овощей, томленное в собственном соку в течение нескольких часов.

7

Цитата из фантастического романа Анатоля Франса «Восстание ангелов» (1914). Исходная цитата, вероятно, взята из «Потерянного рая» Джона Мильтона: «Better to reign in Hell, than to serve in Heaven» («Лучше царствовать в Аду, чем прислуживать на Небесах»).

8

Джедда (jedda, араб.) – бабуля.

9

Таджин, или тажин, – блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба, а также специальная посуда для приготовления этого блюда.

10

«I’m Going Slightly Mad» («Я схожу понемногу с ума», англ.) – песня британской рок-группы «Queen».

Content

Карин Жибель
Каждый час ранит, последний убивает

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

Эпилог

Благодарности

Примечания