Клас Бушманн

Когда говорят мертвецы

12 удивительных историй судмедэксперта

Claas Buschmann

Wenn die toten sprechen: spektakuläre fälle aus der rechtsmedizin

© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2021 by Ullstein Taschenbuch Verlag

© Калинина Л. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

«Любой, кто окажется на медицинском столе доктора Бушманна, определенно обнаружит, что уже слишком поздно для какой-либо помощи. Он не просто мертв, но еще, скорее всего, и умер по неестественным причинам».

Газета Die Zeit

«Доктор Клас Бушманн — врач для мертвых. Большинство его „пациентов“ умерли неестественным образом. Он рассказывает о своей работе и о том, как (не)реалистично она показана в криминальных романах».

Теле-радио компания WRD

«Когда на вечеринках доктор Бушманн представляется незнакомому человеку судмедэкспертом, первый вопрос, который почти каждый ему задает: „Как вы переносите запах?“ — и сразу после этого: „Какими были ваши худшие тело и дело?“»

Криминальный интернет-канал watson.de

«Его рабочее место — холодная комната, объекты его работы — не от мира сего. У него часто спрашивают: „Скажите, доктор, действительно ли трупы полностью растворяются в соляной кислоте?“ — Встречайте ведущего судебного эксперта Германии Класа Бушмана!»

Журнал Stern

«Прекрасное сочетание развлекательности и достоверности. Отличный дебют! Обязательно стоит прочесть всем поклонникам true crime!»

Михаэль Тсокос, судмедэксперт и автор нескольких бестселлеров

* * *

Посвящается моей семье

Все случаи, описанные в этой книге, взяты из реальной жизни. Имена действующих лиц и названия мест, где происходили события, вымышлены. Любые совпадения случайны. Диалоги и слова третьих лиц цитируются не дословно, но приводятся в соответствии с их смыслом и содержанием.

* * *

Берлин-Митте, начало восьмого утра. Пройдя мимо застекленного здания главного вокзала и стен исправительного учреждения[1], корпуса которого соединены в форме звезды, вы попадете в рабочий квартал Моабит, где старые здания соседствуют с новыми, современными. Здесь же расположено импозантное здание Уголовного суда в прусском стиле. За ограждением парковки — куб с дырой в одной из сторон. Немного устаревшая инсталляция все же смотрится достаточно современно. Внутри здания — длинный широкий коридор, похожий на больничный, только здесь тише. На стенах — несколько стеклянных витрин с препарированными руками, ногами и головами. Некоторые части тела с огнестрельными ранениями.

Коридор направо ведет к раздевалкам. Сотрудники вешают уличную одежду в шкафчик и переодеваются в синие брюки и синюю рубашку без пуговиц. Уличная обувь меняется на резиновые шлепанцы. Обязательны свежий фартук и одноразовые перчатки. Маска не надевается. Из раздевалки ведет еще одна дверь в более широкий коридор. Здесь стоит сладковатый гнилостный запах — кому-то он может показаться едким. Всего несколько шагов до большой раздвижной двери со стеклянным иллюминатором, через который видно четыре металлических стола, стоящих параллельно. В конце каждого из них — таз с водой, рядом ножницы, ножи, пинцет, скальпели, иглы.

А на столах, вымытые и ненакрытые, лицом вверх, — четыре трупа.

Четыре человека, которые еще вчера, позавчера, три недели назад жили, дышали и разговаривали.

Кто вы, что с вами случилось?

И раскроют ли их тела правду об их смерти?

Берлин-Митте, почти восемь утра. Шесть судебных медиков входят в помещение для вскрытия и приступают к работе.

Предисловие

Я родом из Гамбурга, и это до сих пор слышно по моему акценту, хотя я прожил в Берлине много лет. Недавно я вернулся в Северную Германию. Не могу сказать, что стать судмедэкспертом мне было предначертано судьбой. Скажу больше, врач — это мое третье образование. И в моей семье врачей тоже не было. После окончания средней школы я понятия не имел, кем хочу стать. Мой интерес к медицине возник случайно, когда в середине 1990-х годов я сам попал в серьезную автомобильную аварию, будучи еще неопытным водителем. Был гололед, и я врезался в дерево. Приехала «Скорая помощь», и парни вытащили меня из покореженного автомобиля. К счастью, я серьезно не пострадал, а по дороге в больницу разговорился с одним из парамедиков. Он рассказал мне о своей работе, и я внезапно понял, что работа в службе спасения — это именно то, что мне нужно.

Тринадцать месяцев гражданской службы[2] на «Скорой помощи» оказались чрезвычайно захватывающими. Ты приходишь на работу утром и не знаешь, что ждет тебя в течение дня. Вот почему я сразу же после окончания гражданской службы пошел учиться на фельдшера: это моя первая профессия! Однако я быстро понял, что мне этого мало. Какое будущее меня ждало? Постоянно заниматься тем, чтобы перетаскивать людей с пятого этажа в машину «Скорой помощи». Делать это можно максимум лет до тридцати, потом спина просто откажет. Мои сомнения росли. Многие из моих друзей в то время проходили обучение по коммерческим специальностям, поэтому я тоже решил сменить направление деятельности. Я прошел обучение на специалиста по сбыту и снабжению в крупной фармацевтической компании. К сожалению, я быстро понял, что офисная работа — это совсем не мое. Я взял себя в руки и доучился, зная, что никогда не буду работать в фармацевтике.

Так вот, мне было чуть больше двадцати, за плечами у меня — два законченных профессиональных образования. Но я до сих пор не знал, чем хочу зарабатывать на жизнь. «Иди в медицину», — посоветовала мне тогда моя девушка. Медицина? Мой аттестат об окончании средней школы не был выдающимся, и, если разобраться, я, признаюсь, был немного ленив. Однако у меня накопилось достаточно «семестров ожидания»[3], чтобы сразу же получить место в вузе. Почему бы не попробовать? В 23 года я поступил в Гамбургский университет. План был такой: я стану анестезиологом и буду работать на «Скорой». То есть в будущем я хотел работать врачом «Скорой помощи». Моя учеба была подчинена именно этой цели, я даже написал диссертацию по анестезии. Поначалу я даже не думал о судебной медицине, мне казалось, что это какая-то «побочная» специальность. Как врачу может нравиться иметь дело только с мертвыми? В профессию судебного медика я погрузился постепенно, на стажировке. Я заметил: у меня получается — и мне это нравится! Работа, которой я занимаюсь, приносит пользу, она актуальна и важна, причем не только для прокуратуры. Подробнее об этом я расскажу позже.

Еще во время учебы в университете я начал писать короткие научные отчеты о некоторых смертельных случаях. Иногда я посещал конгрессы по судебной медицине и выступал там со своими докладами, содержащими материалы моих исследований.

После окончания учебы, вопреки своим планам, я не смог устроиться на работу анестезиологом. И тут внезапно поступило предложение от профессора Михаэля Цокоса, моего друга и наставника на протяжении многих лет, поехать с ним в Берлин поработать судмедэкспертом в Шарите. Наверное, такой шанс выпадает только раз в жизни! Ведь Шарите — старейшая больница Берлина и одна из крупнейших университетских клиник Европы. Так в июле 2007 года я приехал в столицу и, наконец, определился с направлением деятельности. Это оказалась судебная медицина.

Ни о своем приезде, ни о своем выборе я ни разу не пожалел.

За одним лишь исключением, все представленные в книге истории относятся ко времени моего пребывания в Берлине, все они абсолютно правдивы, хотя порой мне приходилось опираться только на свои (безусловно, субъективные) воспоминания. Анатомические подробности иногда описываются несколько упрощенно, да простят меня медицинские работники из числа моих читателей. Имена действующих лиц, их профессии и названия мест, где разворачивались события, были мною изменены, дабы не нарушить права жертв и преступников. Сцены или диалоги приводятся не дословно — но всегда на основе достоверных источников и моего собственного опыта работы на месте преступления или в суде.

1. Рассвет

Многие с ужасом представляют себе работу судебного врача. Каждый день мы имеем дело с мертвыми — взрослыми, детьми, молодыми, стариками, с изуродованными, расчлененными или сильно сгнившими трупами. Тем не менее я не считаю, что вскрытие — это стресс. Почему? Можно подумать, что я просто черствый человек, но нет, совсем наоборот. Причина кроется совершенно в другом.

У этих людей, тела которых оказались у меня на столе, уже все позади. Они свободны от страданий и боли.

У нас же, живых, смерть еще впереди. И она может быть очень мучительной. И вот для тех, кто наблюдает за ней, прямо или косвенно, это как раз и есть чрезвычайный стресс.

Однажды, будучи еще совсем неопытным студентом-медиком, я попал в такую ситуацию. Была середина лета, по выходным я в основном подрабатывал на «Скорой помощи», чтобы заработать денег на учебу. В одном из районов в окрестностях Гамбурга мы работали сменами по 24 часа. Смена начиналась в субботу утром и длилась до утра воскресенья. То есть ты дежуришь целый день и всю ночь. Сегодня я критически отношусь к такому графику работы по многим причинам. Когда человек не спит 24 часа, его концентрация значительно падает, и он чувствует как будто легкое алкогольное опьянение. Несмотря на это, на вызове ты должен в любой момент быть готов спасать человеческие жизни и, возможно, молниеносно принимать серьезные решения. Иногда это легко, иногда сложно, а иногда невозможно.

Стоит отметить, что условия, в которых работает «Скорая помощь» за городом, сильно отличаются от городских условий труда. В мегаполисе, как я успел заметить, служба спасения — это чаще всего что-то вроде социальной службы. Вызовы делают люди, которые в нас на самом деле особо не нуждаются. При этом, если мы не приезжаем в течение двух минут, на нас сыпятся оскорбления. Нередки также случаи нападений на сотрудников службы спасения. Именно поэтому уже тогда я купил перцовый баллончик, чтобы в случае необходимости защитить себя. К счастью, я довольно крупного телосложения, и до сих пор мне неплохо удавалось постоять за себя — в основном, вербально, конечно. К сожалению, насилие в отношении работников «Скорой» — проблема не новая. В мегаполисе причиной вызова служит, как правило, чрезмерное употребление алкоголя, ссора, драка. Зачастую необходимости в «Скорой помощи» нет. Достаточно вызвать пострадавшему такси до ближайшего отделения неотложной помощи. Или же пострадавшему нужно просто пойти домой, лечь в постель и хорошенько проспаться.

За городом все по-другому. Когда на пульт поступает звонок, часто это означает, что произошло действительно что-то страшное. К тому же сам путь до места происшествия намного длиннее, чем в городе. Поэтому выезды даже на те вызовы, которые не являются сложными, могут занять часа два, учитывая дорогу туда и обратно. Может случиться и так, что фельдшер приезжает на вызов раньше и ему приходится еще ждать, когда подъедет машина «Скорой помощи» с врачом.

В ту ночь я дежурил на станции неподалеку от одного маленького городка в Нижней Саксонии. Моим коллегой в эти выходные был альтернативщик, который только что закончил школу спасателей, с медицинской точки совершенно неопытный, почти подросток. Почему я об этом сейчас говорю? Потому что те события, которые произошли той ночью, было трудно переварить даже профессионалам. Две трети нашей 24-часовой смены — день и вечер — уже прошли, и пока ничего особенного не произошло. Однако работы все равно хватало, и у нас почти не было времени на то, чтобы перекусить. О том, чтобы прилечь, мы даже и не мечтали. Мысль о нескольких часах ночного отдыха, на которые мы надеялись, волновала нас все сильнее.

Однако около двух тридцати ночи нас снова вызвали: драка на выпускном балу. Звучало странно, но кто знает, что там произошло. Когда мы прибыли на вечеринку, то обнаружили там всего несколько пьяных выпускников средней школы. Один из них пожаловался, что после драки у него болит нога. Мне было совсем не смешно. Тоже мне, повод вызывать «неотложку». «Внимательнее надо быть, — мой голос наверняка прозвучал не очень дружелюбно, — сейчас глубокая ночь! С утра пойдешь со своей ногой к врачу, а мы поехали». Может, я был с ним немного груб, но иногда именно такие четкие инструкции помогают пострадавшим прийти в себя.

Мы уехали. И тут, совершенно внезапно, наша рация как будто сошла с ума. Послышались неразборчивые, произнесенные словно в истерике, слова, из которых мы только и смогли понять, что произошло ДТП, местоположение которого не установлено.

Потом мы услышали разные названия улиц, что было крайне странно. Где и что произошло, понять было невозможно. Подробностей никто не знал. Наконец из диспетчерской пришло указание с примерным адресом. Мы тут же отправились на место.

Честно сказать, в тот момент я все еще был немного зол из-за предыдущего вызова — все из-за того, что я очень устал. «Может, кто-то просто снова хочет, чтобы его срочно доставили в больницу из-за ушиба ноги», — подумал я. Но оказалось, что в тот момент я даже не подозревал, насколько сильно ошибался…

Было около половины пятого утра. Начинался рассвет: было уже не совсем темно, но еще не рассвело. Легкий туман и почти сюрреалистический свет лежали над лугами и полями. Создавалось впечатление, что происходящее ведет нас по какому-то сказочному ландшафту. Мы проехали еще пару километров и увидели наконец место аварии.

Уже позже я узнал точно, что там произошло.

Выяснилось, что большая группа молодых людей веселилась на местной дискотеке. В течение вечера, о котором идет речь, у них завязалась ссора с другой компанией, неместной. Молодые люди повели себя достаточно разумно и решили не ввязываться в жаркие дискуссии, которые могли закончиться дракой. Они не хотели портить себе праздничный вечер. Вместо этого было принято решение поехать всем домой. Среди них был 19-летний водитель-новичок, уже слегка нетрезвый. Он приехал на машине, но теперь хотел оставить ее на парковке. Верное решение. Итак, вся компания направилась пешком в город. Дискотека располагалась за городом, в промзоне.

По пути к ним внезапно подъехала машина. Поравнявшись с подростками, она притормозила. Это были ребята из другой компании. Высунувшись из открытого окна, они с издевкой сообщили парню — владельцу автомобиля: «Мы нашли твою тачку на стоянке около дискотеки и поцарапали!» Затем они умчались. У парня после этих слов сорвало крышу. Автомобиль был явно его хобби — он обожал свой заниженный «Гольф». Начинающий водитель со своим лучшим другом направился обратно к дискотеке. Добравшись до места, он сел в машину с другом — его просто распирало от ярости — и помчался за обидчиками, желая догнать их.

Остальные ребята из компании водителя тем временем продолжали свой путь домой по проселочной дороге. Их приятель показался сзади на очень высокой скорости, около 100 км/ч, и во время небольшого поворота налево потерял контроль над машиной. Это случилось именно в том месте, где шли остальные подростки. Он перелетел через бордюр, машину выбросило на тротуар, и она врезалась прямо в толпу его друзей. Судьбоносно, трагически — она задела 17-летнюю подругу водителя и 16-летнюю подругу пассажира. Затем автомобиль врезался в дерево. Рядом с дорогой была небольшая насыпь, покрытая кустами. Туда и отбросило двух девушек.

Конечно, прибыв на место аварии, ничего этого мы не знали. Мы обогнули последний поворот, и первое, что я увидел в утренних сумерках, был разбитый заниженный «Гольф», стоящий поперек двухполосного шоссе.

В голове сразу возникли вопросы: почему машина стоит так странно? Есть ли второй участник ДТП? Как-то по умолчанию мы готовились к дорожно-транспортному происшествию с двумя автомобилями. Потом в нескольких метрах от дороги на небольшом склоне я увидел толпу людей — они стояли, сидели, лежали, бродили между деревьями. Что они там делают? На первый взгляд было совершенно непонятно, что здесь произошло.

Из-за того, что на проезжей части и на тротуаре лежали разбитые детали автомобиля, мы не могли подъехать к «Гольфу» и к склону ближе. Судя по всему, полиция прибыла на место незадолго до нас. К нам подбежал молодой полицейский и ногой отшвырнул передний бампер разбитой машины. Его глаза были такими огромными, что, казалось, кричали: «Давайте скорее!» Только тогда я понял, что, должно быть, произошло что-то ужасное. Дело в том, что, когда суетиться начинают полицейские или пожарные, это означает, что ситуация чертовски серьезная.

Краем глаза я увидел коллегу из второй «Скорой помощи», который приехал за несколько минут до нас. В нижней части склона он отогнул секцию забора. Его напарник, тоже очень молодой человек, сидел немного выше на склоне между деревьями рядом с пожилым полицейским. Полицейский держал на руках мертвую девушку. Он плакал. Я подбежал к нему и сказал: «Оставьте, мы займемся ей».

Я забрал у него тело и осторожно положил его на землю. Внешне пострадавшая девушка выглядела почти невредимой. Ни крупных ран на теле, ни лужи крови вокруг. Чтобы выяснить характер имевшихся повреждений, я разрезал одежду.

Должен заметить, что почти в каждом случае, с которым мы сталкиваемся, есть мелочи, которые глубоко врезаются в память судебного медика, которые трогают специалиста по-человечески. До сих пор не могу этого забыть: на девушке был красивый наряд, очевидно, она с нетерпением ждала выпускного и готовилась к вечеринке. «Это не мое дело, я не хочу этого видеть», — подумал я. Я начал реанимацию с непрямого массажа сердца. Однако уже с первым нажатием на грудную клетку я заметил, что она с хрустом осела. В верхней части тела пострадавшей не было ни одной целой кости. Я даже не мог нащупать ее позвоночник. Без сомнения, эта девушка была мертва, но мы не остановились. Через разбитый рот мне даже удалось вставить дыхательную трубку в трахею.

Такой тип повреждений, который мы наблюдали в ту ночь, называется «обширная тупая травма». В отличие от ножевого или огнестрельного ранения при такой травме на теле практически нет видимых ран или ушибов. Мало кому из неспециалистов известно, что на самом деле кожа человека очень эластична, она прочно удерживает органы и кости вместе даже после очень сильного удара. Плачущему полицейскому (на руках которого, по всей вероятности, девушка сделала свой последний вздох и у которого, как я позже узнал, была дочь того же возраста), так же, как и другим свидетелям, было неочевидно, что помочь пострадавшей уже было нельзя. Со стороны же казалось, что девушка просто потеряла сознание. Мы продолжили реанимацию и интубацию, хотя уже после первых сделанных движений стало ясно, что мы здесь бессильны. Кроме того, у сотрудников службы «Скорой помощи» есть определенные инструкции, согласно которым полагается действовать в подобных случаях. Так, фельдшер не имеет права прекращать начатую реанимацию и констатировать смерть. Это может сделать только врач. Между тем, на месте аварии на тот момент врача все еще не было. Помню, казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он наконец появился. Дождавшись врача, мы остановили безуспешную реанимацию девушки, которая за все это время ни разу не подала никаких признаков жизни.

Только сейчас я смог до конца осознать, как вся эта ситуация выглядела в целом, и понять масштаб аварии. Это сложно описать, у меня было ощущение, что я попал в эпицентр взрыва. Сцены были почти апокалипсическими: десятки подростков, охваченных паникой, некоторые пьяные, многие бьются в истерике, кричат, лежат друг на друге и плачут. Водитель получил легкие повреждения и находился в состоянии шока. Он бормотал что-то себе под нос и смотрел сквозь меня, пока я проверял, нет ли у него травм. Его пассажир, молодой человек умершей, бегал взад и вперед, колотя себя по голове сжатым кулаком. Он был совершенно не в себе. Он словно пытался вырвать сам себя из ужасного кошмара.

Наконец совместно с командой спасателей мы смогли достать вторую девушку из обломков забора, к которому она отлетела в результате удара. Она пронзительно кричала. Это был хороший знак: кричит, значит, жива. Мы отнесли ее в машину «Скорой помощи». Врач решил — и, как потом выяснилось, совершенно верно, — что ее нужно отвезти в ближайшую больницу, всего в километре от нас. Она, вероятно, не перенесла бы долгой транспортировки в более оборудованное учреждение, например, в университетскую клинику. У нее были серьезные внутренние травмы, и ее нужно было немедленно оперировать.

Вторая девушка выжила в той аварии. К счастью, в небольшой больнице, куда мы ее доставили, было отличное отделение экстренной хирургии. Там ее удалось для начала стабилизировать, а через несколько дней, насколько мне известно, ее перевели в более крупную клинику.

А мы? Мы поехали обратно на станцию и закончили смену как обычно. Привели в порядок машину «Скорой помощи», убрались, собрали вещи, переоделись и поехали домой. По должности нам не положена помощь психолога — ни после этого несчастного случая, ни когда-либо еще я ее не получал.

Той летней ночью, почти двадцать лет назад, когда двое молодых парней сели в машину и вскоре совершили смертельный наезд на двух молодых девушек, своих подруг, я пришел домой, как будто у меня была самая обычная смена.

Когда я открыл дверь квартиры, моя девушка тогда небрежно крикнула из кухни: «Ну, как на работе?» И я не смог ей ответить. Я сразу заплакал.

По сравнению с вот такими вызовами на ДТП работу судебного медика можно назвать спокойной. В нашем анатомическом зале, больше похожем на операционную, мы каждый день находимся в привычной среде с одними и теми же коллегами. Наша работа не богата впечатлениями. Да, конечно, трупы и истории, связанные с ними, бывают разными. Но движения наших рук, наши инструменты, оборудование и методы обследования — одни и те же изо дня в день. Мы не ограничены во времени, на нас не давит ответственность быстрого принятия решений, мы можем провести процедуру спокойно, не спеша, потому что в нашем случае речь уже не идет о жизни и смерти. Здесь, скорее, встает вопрос о правде или справедливости, но нам не нужно принимать решений, от которых зависит жизнь пациента. На месте происшествия или убийства, куда нас вызывают, мы всегда приступаем к работе последними. Мы редко утешаем родственников погибших — сообщать им о смерти близкого не наша обязанность.

Однако это не означает, что в моей работе не бывает плохих дней. Так, 19 декабря 2016 года, понедельник, был как раз одним из них. В тот день вечером я сидел с семьей в пиццерии. Вдруг раздался звонок: «Теракт на площади Брайтшайдплац». Несколько человек погибли, многие серьезно ранены, ситуация неясна. Мы с коллегами прибыли на место около 22:00. Пятеро из нас начали работать сразу. Экстренные службы уже закончили свою работу. Пострадавшим оказали первую помощь и отправили в больницы. Теперь кто-то должен был позаботиться о мертвых.

Когда я только сел в машину и направился в сторону Шарлоттенбурга, меня охватило чувство тревоги. Никто не знал, что именно нас там ждало, был ли риск «второго удара», отложенной второй террористической атаки. В то время моя жена была беременна нашими близнецами, вскоре я должен был впервые стать отцом. И у меня совершенно не было желания остаться в жизни моих детей лишь изображением на черно-белой фотографии. Когда я уходил, у жены возникла такая же мысль, как и у меня: «А там безопасно?»

На месте происшествия царила гробовая тишина. И это было в высшей степени символично, по крайней мере, так я чувствовал в тот момент. Террористы, кажется, специально все так обставили: полночь, мы стоим у подножия освещенной Мемориальной церкви, вокруг нас — разрушенный рождественский базар, повсюду поломанные христианские символы, разбитые ангелы, рождественские звезды, а посреди всего этого — черный грузовик, словно выпрыгнувший из ада. Как будто земля разверзлась и выплюнула его. Мертвая тишина и резкий запах горчицы, глинтвейна и жареного миндаля. Собирать трупы — вот что больше всего ненавидят сотрудники службы спасения. Ведь сейчас это просто тело, но вот скоро оно станет личностью, мы узнаем его или ее имя, адрес, биографию, увидим родственников. Будучи молодым фельдшером, я иногда слышал от пожилых врачей «Скорой помощи» такие слова: «Есть такие вещи, о которых лучше узнавать только из газет». Сегодня я понимаю, что они имели в виду.

Ситуации, с которыми сталкиваются в своей работе пожарные, врачи «Скорой помощи», полицейские или фельдшеры, в тысячу раз более стрессовые и травматичные, чем любое вскрытие трупа в мире. Ведь они относительно внезапно попадают в ситуации, которые не могут предсказать заранее. И им нужно правильно среагировать на них и действовать уверенно. Нельзя повернуться и сказать: «Нет, спасибо, я не хочу этим заниматься». Именно поэтому названные профессионалы заслуживают нашего глубочайшего уважения.

2. День рождения

Работа судмедэксперта заключается не только в проведении вскрытий. Есть и так называемые дополнительные задачи. К примеру, мы всегда готовы прийти на помощь полиции. Кто-то из коллег едет на место преступления, кто-то консультирует и проводит срочное вскрытие, которое мы всегда делаем вдвоем в соответствии с Уголовным кодексом.

В детективных сериалах часто показывают вспыльчивого, ненавидящего всех и вся «судмедэксперта» (на самом деле судебного медика), который работает в одиночку в подвале без окон и уплетает свой бутерброд прямо в прозекторской. На самом деле это полная чушь. Вскрытие — всегда командная работа, которая проводится при дневном свете, поэтому окна в помещении должны быть обязательно.

В последние годы мне пришлось много работать в сотрудничестве с полицией.

Квартиры, в которых мне приходилось бывать по долгу службы, как правило, похожи друг на друга. Во всяком случае, меня еще ни разу не вызывали на виллу с золотыми унитазами. Конечно, иногда случается, что и состоятельные люди убивают друг друга, становясь убийцами. Но это, скорее, исключение. Гораздо чаще преступления против жизни (как судебный медик я никогда не говорю «убийства», это слово используется уже в суде) совершаются представителями низших социальных слоев. Иногда мне кажется, что это обратная сторона нашей благополучной жизни. Цена того, что многие из нас могут жить хорошо. На периферии общества все выглядит иначе. Здесь люди с каждым днем опускаются все ниже. Здесь наркотики, алкоголь и насилие.

В Берлине, например, по сей день регистрируется большое количество убийств среди бездомных. Как правило, такие люди убивают друг друга в пьяном угаре. Общественность не замечает этого и, наверное, не хочет знать грязных подробностей этих преступлений. В прессе об этих убийствах обычно можно найти лишь краткое упоминание. Однако истории, которые скрываются за парой строчек из газет, шокируют.

Замечу, что убийства среди бездомных, как правило, удивительно похожи. Оружие используется редко, обычно несчастного просто забивают, часто ногами, поэтому трупы почти всегда выглядят одинаково. Тем не менее мне особенно запомнился один случай — случай человека на балконе. Может быть, потому, что даже нам, привыкшим ко всему медикам, он показался особенно жутким.

На дворе стоял сентябрь, был выходной день. Я дежурил всю неделю.

Около трех часов ночи неожиданно зазвонил телефон. Звонок был из полиции. Меня попросили приехать в Рудов, тихий, ничем не примечательный спальный район Берлина.

Место преступления оказалось грязной, запущенной однокомнатной квартирой в простом многоквартирном доме. Значит, у хозяина была своя крыша над головой — большая редкость в кругу бездомных. Как потом выяснилось, обычно он встречался со своими приятелями у различных питейных заведений, в парках или на вокзалах.

На этот раз двумя днями ранее хозяин квартиры пригласил своих знакомых к себе домой. Судя по всему, они собирались отметить его день рождения. На первый взгляд все вроде безобидно. Настораживало одно: двое приглашенных имели судимости за насильственные преступления. Имениннику было за 30, старшему из гостей за 50.

Празднование началось после обеда. В качестве угощения на столе стояли бутылки водки, которые мужчины были намерены осушить вместе. Настроение гостей быстро менялось: чем выше поднимался градус, тем ниже падала способность контролировать себя. Слово за слово и началось: «Че ты от меня хочешь?» — «Ща получишь по зубам!» — «Подожди-ка, сейчас я тебе дам!»

Внезапно двое агрессоров без веской причины начинают избивать хозяина. Они вдвоем набрасываются на него с кулаками и помогают себе ногами. Через некоторое время они отпускают свою жертву, потому что звонит сотовый. На подходе еще один знакомый, тоже бездомный. Один из преступников отвечает на звонок и заманивает звонящего в квартиру.

— Давай, подгребай, здесь еще бутылка водки!

Спустя некоторое время на пороге квартиры появляется новый гость. Уже почти вечер. Новичок пока не в курсе событий, он ничего не знает о драке. Но оба агрессора, по всей видимости, уже опьянены насилием. Без предупреждения они затаскивают нового гостя в квартиру и тут же начинают избивать и его: «Ты сейчас тоже получишь! Отделаем тебя, как и того!»

Когда новый участник попойки падает на пол, его начинают бить по голове. Несчастный довольно низкого роста, худощавого телосложения и тоже алкоголик, поэтому никак не может противостоять нападавшим. В это время избитый хозяин квартиры сидит на своей кровати, стараясь не смотреть на происходящее. Он не вмешивается, ему страшно.

Другой гость, такой же пассивный, время от времени просит своих собратьев прекратить избиение. Но, чтобы насладиться процессом, тем требуется время. Беспричинное насилие длится почти три четверти часа. В какой-то момент жертва тихо всхлипывает. Человек пока еще жив.

После чудовищной драки двое преступников решают пойти в магазин — алкоголь закончился, нужна «дозаправка». Сначала они запугивают хозяина квартиры и остальных, а затем запирают их в квартире, ключ от которой забирают с собой. Вернувшись вечером, они перекладывают тяжелораненого на диван. В какой-то момент он сползает вниз, так и оставшись лежать между креслом и журнальным столиком. Двое преступников, хозяин и свидетель, ложатся спать — всем нужно проспаться.

На следующее утро просыпаются только четверо. Рядом с ними лежит труп. Преступники в панике: от тела нужно избавиться, и лучше всего сделать это так, чтобы оно исчезло бесследно. Им приходит в голову идея: арендовать машину и погрузить в нее труп. Затем можно уехать куда-нибудь, например, в Польшу, а там выкинуть или закопать тело. Но где взять деньги на аренду машины?

Ну, конечно, сдать что-нибудь в скупку! Ведь в квартире есть большой плазменный телевизор и акустика. Поскольку после избиения накануне у хозяина под глазами проступили два синяка, преступники надевают на него солнцезащитные очки и выталкивают из квартиры. Вместе они идут к ломбарду. Но, вопреки ожиданиям, телевизор и акустическая система приносят всего 250 евро. Этого недостаточно, чтобы внести залог за аренду автомобиля. Нужен новый план, не оставлять же покойника в квартире.

При этом участники преступления хотят «продолжения банкета». Сначала труп бросают на кровать, но зрелище это так себе. Вернувшись в очередной раз после покупки алкоголя, мужчины снова перекладывают несчастного. Теперь подходящим местом для трупа им представляется маленький балкон. И хотя он полностью завален хламом, мужчинам удается найти место под столом. Туда они сваливают тело своего приятеля и даже кладут ему под голову подушку и накрывают одеялом. Все, дело сделано.

Попойка продолжается весь вечер пятницы, но в какой-то момент алкоголь снова заканчивается. Напуганный свидетель, который уже более суток не находит себе места от страха, предлагает сходить в магазин. Под этим предлогом ему наконец удается покинуть квартиру, выйдя из которой, он сразу набирает номер службы спасения. Затем он покупает выпивку и возвращается на место преступления.

Полицейские приезжают в квартиру около двух часов ночи. Они обнаруживают четырех мужчин, все в стельку пьяные, и тело на балконе. Что именно произошло, неясно. Всех четверых задерживают. Затем полицейские звонят мне.

В таких случаях я, естественно, составляю протоколы осмотра места преступления, где на месте фиксирую свои впечатления в письменной форме. Это помогает позже определить, какие, например, травмы были нанесены какими предметами, находящимися в квартире, и, таким образом, восстановить ход событий. Первое, что бросается мне в глаза в этой квартире: в ванной отсутствует сиденье для унитаза. Наверняка на то были какие-то свои причины, не имеющие отношения к делу. Тем не менее, часто всякие мелочи оказываются важными. Очевидно, местом трагедии была гостиная: стеклянные панели шкафа здесь выбиты, на стенах — кровь. Все выглядело так, как будто кто-то сидел на кровати, потом его ударили, а затем он упал на пол. Это было видно по рисунку пятен крови. Некоторые из них были вокруг кровати, другие имели форму восклицательных знаков. Отдельные капли крови попали даже на потолок и под шкаф. Было ясно, что здесь происходило жестокое избиение.

Контраст с мирной обстановкой на балконе, где покойник был заботливо укрыт одеялом, очень сильно бросался в глаза. Возникала мысль о неком «сожалении». Иногда такое наблюдается в преступлениях, совершаемых против близких, — преступник пытается как-то символически замаскировать содеянное. Я хорошо помню случай, когда мужчина сначала задушил свою жену шнуром от лампы, а затем заботливо положил ее тело на брачное ложе — даже вложил ей в руки цветы. Кроме того, он снял прощальное видео перед тем, как спрыгнуть с крыши дома. Телевизор в гостиной той квартиры стоял на паузе, и когда мы приехали, то увидели на экране неподвижное изображение убийцы. Видео было адресовано детям пары, которые во время преступления находились в школе.

Если не обращать внимания на подушку и одеяло, то убитый, лежавший на балконе, выглядел именно так, как и ожидалось: лицо сильно опухло и было покрыто синяками. Примечательно, однако, что при надавливании кожа на теле трескалась. Это явный признак так называемого напряженного пневмоторакса, и, как мне кажется, указывало на сломанные ребра, которые могли повредить легкие.

Между тем наступило утро. Как обычно в таких случаях, дежурный прокурор распорядился о проведении срочного вскрытия. Полиция — комиссия по расследованию убийств из Управления уголовной полиции Берлина взяла дело себе — была очень заинтересована в нем. Полицейскими высказывалась и еще одна версия произошедшего — между участниками завязалась драка, но причиной смерти все же стал сердечный приступ.

Несколько часов спустя тело погибшего мужчины лежало на нашем столе для вскрытия. Так, мы с коллегой увидели то, о чем я и так уже догадывался: все тело представляло собой одну большую гематому, отеки и ссадины были повсюду. Мы всегда тщательно документируем все травмы. У этого трупа мы обнаружили также несколько рваных и ушибленных ран — на бровях и других выступающих костных структурах лица. Все они возникли в результате ударов руками или ногами. Когда в ход идет нож или другой острый предмет, это легко увидеть — края раны будут гладкими, оттого что тело рассекли острым лезвием. Если же кожа лопается или рвется от ударов тупым предметом, края раны как будто слегка «потрепаны». У этого мужчины также была ссадина на переносице, вероятно, от удара ногой по лицу. Рот был полон крови. Ушные раковины порваны. Судя по такому характеру повреждений, били несчастного не только кулаками. Картина повреждений давала основания думать, что преступники работали ногами. Причем в обуви — босой ступней так сильно не ударишь. У пострадавшего также были обнаружены характерные небольшие синяки на руках, в тех местах, где преступники держали его. Мы называем это следами от пальцев. Можно также сделать вывод, что он пытался защищаться и даже ударить нападавших, — это было видно по окровавленным костяшкам пальцев.

На балконе под трупом не было большой лужи крови, равно как и в гостиной. Много крови мы нашли в жировой ткани — у покойного были кровоизлияния по всему телу. Местами образовались целые полости с кровью. Кроме того, мускулатура туловища была почти полностью разорвана. Было сломано несколько ребер. Некоторые из них повредили легкие — как я и предположил на месте преступления из-за того, что кожа при надавливании трескалась.

Легкие человека не прикреплены к внутренней части грудной клетки, они удерживаются на месте отрицательным давлением. Оно обеспечивается внутренней легочной плеврой, которая срослась непосредственно с легкими, и внешней легочной плеврой, которая прилегает к ребрам. Промежуток между этими плеврами называется плевральной полостью. Если сюда попадает воздух, легкие теряют контакт с внутренней частью грудной клетки, а вместе с ним и объем. Отрицательное давление исчезает, напряжения больше нет, и легкое спадает. Это может произойти, например, при повреждении ножом — тогда воздух может попасть внутрь. Или воздух может сам выйти из легких, например, при повреждении ребер, когда часть ребра впивается в легкое. В самом начале такая рана не представляет прямой угрозы для жизни, ведь у человека два легких. Но через отверстие в легких образуется своего рода клапан, и с каждым последующим вдохом пациент выталкивает в эту щель все больше воздуха, отчего давление в плевральной полости растет. В какой-то момент человек, можно сказать, задыхается от собственного дыхания, потому что давление в плевральной полости никуда не девается — и в результате происходит сжатие сначала пораженного легкого, затем сердца и крупных сосудов и, наконец, здорового легкого с противоположной стороны. Находящийся под давлением воздух из плевральной полости проникает и в мягкие ткани, из-за чего кожа при прикосновении трескается.

Представьте себе, как тысячи маленьких пузырьков постепенно распространяются по всему вашему телу. Чем дольше длится процесс и чем больше вдохов делается, тем более обширной становится так называемая эмфизема кожи или мягких тканей. Я видел трупы, которые выглядели так, словно их накачали насосом. Ужасная и мучительная смерть.

В случае с мертвым человеком на балконе мы обнаружили относительно легкие повреждения легких из-за сломанных ребер, которых, однако, оказалось достаточно, чтобы воздух вышел. Эти повреждения уже были покрыты фибрином, эндогенным клеем, который важен для свертывания крови. Так что тело уже начало бороться с травмой. Явное указание на то, что мужчина довольно долго мучился. Есть и другие признаки того, что агония длится долго. Надпочечники расслабляются, выделяются гормоны стресса, в том числе кортизол и адреналин. Часто в итоге надпочечники разрушаются, что видно невооруженным глазом. К тому же кровь трупа не такая жидкая, как в случае быстрой смерти, а скорее свернувшаяся, похожая на жир. У этого мужчины все эти признаки были налицо. Очевидно, он промучился несколько часов.

И за это время никто не позвал на помощь. А ведь его можно было спасти: опытный врач «Скорой» сразу бы заметил лопающуюся кожу и сбросил бы избыточное давление из разрыва в легких. Это жизненно необходимая неотложная мера, которую с легкостью может выполнить опытный врач. Проведи кто-то эту операцию вовремя, мужчина не умер бы от обширных гематом. У него не было кровоизлияния в мозг, например, что удивительно, ведь его сильно били, в том числе и по голове. В данном случае из серьезных повреждений — «только» сломанные ребра.

Мы заканчиваем вскрытие. Теперь, конечно, встает вопрос, кто из четырех человек, присутствовавших в квартире, совершил преступление. Как судебные медики, мы можем попытаться сделать предположения на этот счет. С этой целью нам нужно осмотреть не только мертвого, но и живых. Мы часто проводим такие расследования в отношении задержанных.

Итак, после вскрытия моей задачей было осмотреть ноги четырех бездомных алкоголиков и подробно задокументировать увиденное. Кто из них был виновен? Очевидно, запой у мужчин длился уже давно, несколько недель и даже месяцев. За это время они наверняка не меняли носки, не мыли ноги и уж точно не стригли ногти на ногах.

Когда мне кто-то говорит, что в зале для вскрытий отвратительно пахнет, мне всегда хочется взять его с собой на такие вот осмотры. Или в захламленную квартиру, где забытый труп пролежал несколько месяцев. В госпитале Шарите́ наши помещения оснащены кондиционерами, а тела, с которыми мы работаем, в основном находятся в холодильниках. Признаюсь: некоторые трупы — особенно те, которые извлекли из воды спустя несколько месяцев, — очень неприятно пахнут. Но самый ужасный запах, который мне когда-либо пришлось почувствовать, исходил от пациента с острым заражением крови. Это было во время операции, я тогда был молодым санитаром «Скорой помощи» и проходил стажировку в клинике. У мужчины была температура под сорок и большой абсцесс на бедре, заполненный литром гноя, — вот где была неимоверная вонь! После такого меня уже сложно чем-либо удивить в плане неприятных запахов.

На первый взгляд на неухоженных ступнях четырех подозреваемых не было свежих травм, требующих лечения. Хирург-травматолог вряд ли стал бы копать глубже. Да и зачем ему это? Но для судебного врача важна каждая мелочь. У «хозяина», который тоже подвергся насилию, я не обнаружил ссадин или кровоподтеков на ступнях или голенях. Он точно не бил никого ногами. У пассивного свидетеля не было свежих следов травм по всему телу, что также подтверждало его слова о том, что он не участвовал в драке.

А вот с двумя другими задержанными ситуация была иной — оба утверждали, что с трудом могли вспомнить события предыдущих дней и ночей. У младшего из них был большой свежий синяк на лодыжке, у старшего — свежие синяки на лодыжке и ссадины на ахиллесовом сухожилии. Повреждения явно были получены от ударов ногой и соответствовали характеру повреждений у убитого, а также обуви преступников. С трудом можно себе представить, насколько сильно нужно бить кого-то ногами, чтобы на собственной ноге появился синяк. Травмы ахиллесова сухожилия часто появляются при ударах ногами, нанесенных сверху вниз. Ссадины возникают в результате трения ноги и обуви.

Одним из по-настоящему удивительных аспектов судебной медицины является тот факт, что во всем разобраться судебному медику помогает наличие здравого смысла и некоторого опыта. Иными словами, чтобы восстановить картину преступления, не нужны сложные научные методы. Результаты моего осмотра были однозначными, и их учли в ходе расследования. Оба виновных были осуждены. Таким образом, для меня на этом дело закончилось. Ну, или почти закончилось. Через несколько месяцев я по работе оказался в тюрьме, где отбывали сроки оба осужденных. Там мне бросился в глаза опрятно выглядящий мужчина в тюремной робе. Он не узнал меня, чего не скажешь обо мне. Это был один из преступников. Было видно, что отказ от алкоголя и соблюдение четкого распорядка дня пошли ему на пользу. Он выглядел здоровым и с медицинской точки зрения, по крайней мере, внешне, находясь в значительно лучшем состоянии, чем когда я осматривал его стопы.

По моему опыту, многие люди, которые раньше жили в ужасных условиях и совершили преступления, даже извлекают выгоду из своего заключения. Попадая в тюрьму, они начинают регулярно питаться, мыться, носить чистую одежду и получать медицинскую помощь. Как же это горько и цинично — невиновный должен умереть, чтобы кто-то другой — преступник — получил шанс на новую жизнь. Лично я до сих пор стараюсь не давать оценки таким ситуациям. Так выглядит правовая система, в которой мы живем. А судебная медицина является ее частью и занимает в ней строго отведенное место. Работа же судебного медика состоит не в том, чтобы давать моральную оценку преступникам и их жертвам. У нас совсем другие задачи.

3. Не хотел убивать?

В организме человека есть три полости: полость черепа, грудная и брюшная полость. Грудь и живот разделены диафрагмой. Иногда при нападении случается так, что целостность одной из этих полостей нарушается, например, когда преступник стреляет или наносит своей жертве ножевое ранение. Для юридической практики это принципиально важный момент, ведь в таком случае можно предположить, что злоумышленник планировал убить свою жертву. В законе это прямо не прописано, но в немецкой уголовной практике такое обстоятельство принято учитывать. Характер полученных ранений влияет и на то, кто будет расследовать преступление: если, например, пострадавший был ранен в руку или ногу, то дело ведет местный уголовный розыск. Если же была нарушена целостность легких, брюшной полости или черепа, то за дело берется отдел по расследованию убийств. Конечно, в современных полицейских реалиях это разделение прослеживается не так четко, но ключевым моментом для расследования все же является факт «повреждения полости тела». Если пострадавший умирает, то преступника будут судить по статье «убийство» или «непредумышленное убийство» — и наказание за такое преступление будет довольно суровым. Если же полости тела не были повреждены, то действия преступника квалифицируются как «нанесение телесных повреждений, повлекших смерть», и у злоумышленника есть шанс получить меньший срок.

Но ведь может случиться и так, что преступник как раз-таки хочет убить свою жертву, но при этом сознательно не наносит ранения в область легких, живота или головы.

На первый взгляд, подобная ситуация кажется нереальной. Но на самом деле представители определенных криминальных кругов нередко такое практикуют. Принцип повреждения полостей тела ни для кого не является секретом. Другими словами, преступники рассуждают так: лучше я нанесу жертве удар в ногу, и даже если меня поймают, тюремный срок не будет большим.

Конечно, когда мы делаем вскрытия, намерение преступника не остается незамеченным. Один из моих диссертантов, доктор медицинских наук Мико Голембиевски, в рамках своей научной работы[4] подсчитал, сколько погибших от смертельных ножевых ранений побывало на наших столах для вскрытия в период с 2005 по 2015 год. Большинство из них умерло от ранений в грудь и шею, однако семь процентов случаев касались гибели от травм рук, ног или паха. Стоит отметить, что не во всех случаях причиной смерти было убийство, данные исследования учитывали также суицид.

Именно из-за этих семи процентов я считаю, что судебные медики должны не только заниматься вскрытием трупов. Они должны доносить свою позицию до судей, прокуроров, юристов и врачей. Делиться же своими знаниями с общественностью я считаю совершенно необходимым. Кто же еще, как не судебные медики, обратит внимание общественности на узкое место в системе? Мы проводим исследования, мы тщательно изучаем каждый смертельный случай, мы публикуем статьи и читаем лекции — и будем делать это и дальше, пока, в идеале, в судебной системе, а также в системе неотложной медицинской помощи что-то не изменится.

Отмечу, что положительные изменения все же происходят. Например, удары по голове сегодня оцениваются иначе, чем еще несколько десятилетий назад. В прошлом судьи часто трактовали такие действия как не опасные для жизни. Но сколько людей скончалось как раз от ударов по черепу. И такая правовая позиция суда существовала довольно долго. Для того, чтобы вывод о смертельной угрозе от ударов по голове был учтен в судебной практике, потребовалось время. К счастью, сегодня кому-нибудь из юристов вряд ли придет в голову рассматривать удары по голове как безобидную составляющую драки.

Однако, что касается ножевых ранений рук и ног, то тут вердикты суда часто идут вразрез с выводами медиков и полицейских. Именно по этой причине я хочу рассказать следующую историю, которая демонстрирует, что когда речь идет о намерении убить, ограничиваться теорией о повреждении полостей тела неуместно. Смерть может наступить и от удара ножом в конечность.

Это произошло в конце июля. Был вечер воскресного дня. Два наркодилера едут на разборки с третьим, которого они хотят припугнуть. Несколько недель назад парни передали ему несколько граммов марихуаны стоимостью пару сотен евро, которые тот должен был продать и вернуть им процент. Но 29-летний наркоторговец не возвращает долг даже после неоднократных «напоминаний». Разгневанные дилеры назначают ему встречу в парке Герлитцер — «административном центре» наркоторговли Берлина.

Специально для встречи они арендовали старую «Ауди». Подъехав, они приказывают парню сесть в машину: «Давай, на заднее сиденье!» Так, вместе, все трое уезжают из центра города.

Задние двери машины заблокированы. Угрозы и побои, вероятно, начинаются уже в дороге: «А теперь смотри, что мы с тобой сделаем!» Они подъезжают к лесному массиву. «Выходи!» Но парень не горит желанием выбираться из машины. Завязывается потасовка. Тут один из дилеров, тот, что тоже сидел на заднем сиденье машины, вытаскивает нож с лезвием длиной 20 сантиметров и наносит жертве удар в паховую область справа. Наверное, он даже провернул нож в ране, или сама жертва в этот момент дернулась. Позже, во время вскрытия, мы обнаружим так называемый «ласточкин хвост» — рваные края раны, которые позволяют сделать вывод о том, что во время удара положение ножа в ране менялось. Пострадавший сбегает из машины, но через несколько метров падает и остается лежать возле лесной тропы.

Понимали ли преступники, что потерпевший получил смертельное ранение? Намеренно ли дилер не стал бить свою жертву ножом в живот или грудь? Знали ли они, что их жертва умрет в лесу в течение очень короткого времени? Человеческие артерии, проходящие через руки и ноги, толщиной примерно с мизинец. Глубокий прокол или порез в нужном месте — и кровь под высоким давлением хлынет наружу в такт ударам сердца. Как из крана, если его постоянно открывать и закрывать.

Сколько времени нужно, чтобы истечь кровью при такой пульсирующей ране? Это можно легко рассчитать: объем циркулирующей в организме крови составляет примерно восемь процентов веса тела. В моем случае это выглядит так: я вешу почти 100 килограммов, а значит, в моем теле почти восемь литров крови. Если потерять треть, то есть около 2,6 литра, то наступит клинический шок. Шок — это дисбаланс между потребностью организма в кислороде и тем количеством кислорода, которым он располагает в данный момент. Если по венам течет недостаточно обогащенной кислородом крови, человек сначала бледнеет, его сердце начинает биться быстрее, а кровяное давление падает, потому что организм концентрируется на доставке крови к жизненно важным органам в голове, грудной клетке и желудке. Это состояние можно купировать, если немедленно остановить кровотечение, дать пострадавшему кислород и, например, поднять высоко ноги, чтобы кровь переместилась от конечностей к туловищу и голове.

Однако эти цифры применительны только к здоровому человеку. Девяностолетний старик с больным сердцем может не пережить и двадцатипятипроцентную потерю крови, потому что способность человеческого тела компенсировать такое состояние сильно ограничена возрастом. Вывод такой: сильное кровотечение необходимо останавливать быстро и эффективно, иначе пострадавший умрет в течение очень короткого времени. Достаточно всего нескольких минут. Сегодня спасательные службы хорошо знают, что делать с такими травмами, — в том числе благодаря опыту работы в местах террористических атак, прокатившихся по миру в последние несколько лет. У спасателей всегда есть с собой специальные материалы для перевязки сильно кровоточащих рук или ног.

Раньше в случае сильного кровотечения медики старались во что бы то ни стало сохранить конечность. Теперь же действует другой подход. По-английски он звучит как «Life before limb» — «Жизнь важнее конечности». Таков девиз медиков сегодня. Иными словами, если человек истекает кровью после взрыва бомбы или обстрела, то руки и ноги ему сохраняют во вторую очередь. При этом службы спасения, полиция и спецподразделения делают упор на методы и средства военной медицины. К ним относится так называемый турникет — по-французски «жгут» — нечто среднее между поясом и давящей повязкой. В последние годы он все активнее применяется и в гражданской медицине. Жгут можно затянуть очень туго. Для пострадавшего эта манипуляция чрезвычайно болезненна, однако часто наложение такого жгута — единственный способ спасти жизнь.

Но вернемся к нашим преступникам. Что же они упустили из виду тем летним вечером? Рядом с неприметной лесной тропинкой, на которой лежит пострадавший, располагается новый жилой массив. И житель этого массива, по счастью, возвращается с пробежки. Он находит тяжело раненного, но еще живого парня, и немедленно вызывает «Скорую помощь». Позже в качестве свидетелей будут допрошены и другие соседи, которые слышали громкий спор между мужчинами и описали странный автомобиль, который со свистом умчался с места преступления.

Однако, когда некоторое время спустя прибывает спасательный вертолет, помощь уже не требуется: жертва умерла от потери крови. Вертолет снова поднимается в воздух, парень остается лежать на земле. Теперь дело за судебными медиками.

Как и всегда, когда мы едем на вызов, в машине царит тишина. Я паркуюсь у лесной тропинки и иду к трупу. На вызове все наши сотрудники носят белые защитные костюмы. И в отличие от героев детективных сериалов, ни одному из нас, ни судмедэксперту, ни инспектору уголовного розыска, не придет в голову бродить по месту преступления в уличной одежде.

По словам очевидцев, в машине сидело двое мужчин. Мы пока не обнаружили их следов, пока не понимаем их мотивов, но их уже объявили в розыск.

Тем временем криминалисты из Управления делают необходимые фотографии. Полиция уже зафиксировала кое-какие следы на земле. Приезжает пожарная машина, она освещает прожекторами место преступления. Уже стемнело, а нам для работы нужен яркий свет.

Теперь, как показывает опыт, пройдет несколько часов, прежде чем можно будет увезти труп. Судмедэксперты не должны мешать криминалистам, и нам, конечно же, приходится ждать, пока те завершат работу по сбору улик. В отличие от наших сериальных прототипов, мы тоже можем уничтожить следы. Стоять часами без дела — это часть нашей работы. Что касается меня, то я использую это время для разговоров и наблюдений. Такое времяпрепровождение помогает мне укреплять личные связи с полицией и пожарной службой. Ведь плодотворная совместная работа и здоровые отношения важны всегда, так же, как и взаимная польза от навыков и знаний друг друга.

К нашему невезению, этот июльский вечер выдался очень жарким. Почва в лесу болотистая, отчего вокруг нас роится бесчисленное количество комаров. Я и так сильно потею под своим белым защитным костюмом, а тут еще сводят с ума эти мерзкие маленькие твари. Полиции удается установить личность убитого. К счастью, у него был с собой бумажник с удостоверением личности. Лицо парня белое, как мел, одна штанина, а также носок и ботинок залиты кровью.

Сначала специалисты нумеруют вещдоки, затем накрывают труп прозрачной пленкой и делают необходимые снимки — фотографируют каждый клочок одежды, каждый окурок и каждый след на лесной подстилке. Это тяжелая, кропотливая работа, но именно так можно найти следы ДНК предполагаемых преступников. Сотрудники службы спасения уже разрезали до нас залитую кровью футболку.

Когда все фотографии сделаны и все следы зафиксированы, я подхожу к трупу. Уже за полночь, со мной остаются дежурные полицейские, как всегда любопытные и внимательные. Я начинаю работу. Позже в моем протоколе осмотра места преступления я напишу так:

«Костный череп на ощупь цел, в естественном положении. Голова покрыта собственными волосами каштанового цвета, около 0,1 см длиной. По всей вероятности, голова недавно побрита, волосы извлекаются с трудом. Волосистая часть головы в области затылка испачкана в земле, следов травм не обнаружено. Лицевой череп и носовые кости на ощупь целы, носовые ходы свободны. Кожа лица немного испачкана в земле, следов травм также не обнаружено. Глаза приоткрыты, цвет зелено-коричневый, глазницы средней ширины, одинакового размера. […] Рот открыт, в ротовой полости — собственные зубы на верхней и нижней челюстях. На передних зубах — частицы земли и коры деревьев. Язык завален в гортань, помимо описанных выше частиц грязи полость рта свободна от постороннего содержимого. Шея тонкая, кожа без повреждений. Грудная клетка на ощупь податливая к нажатиям, целая, в естественном положении. Эпидермис не поврежден, эпидермис живота и сам живот мягкие. Костный таз на ощупь цел. В области паха справа обнаружена рана в форме угла, длиной около 5 см; края раны отстают друг от друга примерно на 5 см. […] Рана прощупывается по направлению к гениталиям, ориентировочная глубина канала прокола составляет не менее 8 см. Мышцы на дне раны видны и пальпируются, при надавливании обильно вытекает жидкая кровь».

Итак: никаких следов удушения или побоев, только большая рана справа в паху. Мой предварительный вердикт таков — вероятно, это был удар ножом, а значит, совершено «преступление», то есть ножевое ранение нанесено не самой жертвой. Размер и характер ножа? Я пока не готов ответить на этот вопрос точно, но очевидно, что это были не маленькие ножницы и не нож для вскрытия писем.

Впрочем, полиция никогда не требует от нас подробной информации о причине смерти или об орудии преступления сразу. Это было бы совершенно непрофессионально: если мы сначала скажем одно, а после вскрытия выяснится другое, расследованию это только помешает. Часто полицейские помогают нам, судебным медикам, на месте преступления — например, когда нужно перевернуть труп, чтобы внимательно осмотреть спину. Это тоже часть нашей рабочей рутины. Песчаная лесная тропинка, на которой лежит мужчина, не пропитана кровью, зато поблизости обнаруживаем несколько участков с темной влажной землей. Именно там жертва, наверное, и упала, а врачи «Скорой помощи» потом перетащили тело на тропинку для реанимационных мероприятий. То, что наш бледный труп сам себя ударил ножом в пах, например, чтобы покончить с собой, мне кажется крайне маловероятным. Дежурный прокурор отдает распоряжение о срочном вскрытии.

Обычно между смертью и вскрытием трупа проходит несколько дней, но в случае убийства, например, если преступник или преступники находятся в бегах или орудие убийства еще не нашли, все торопятся. Вскрытие проводится всего через несколько часов после смерти. Помимо прочего, это означает, что тело еще не остыло. Тогда чувствуешь себя немного хирургом, только у пациента на столе нет пульса или дыхания. Лично я не люблю делать такие вскрытия. Это создает обманчивое ощущение близости, как будто ты имеешь дело с живым человеком. Когда вскрываешь уже окоченевшие трупы, такого ощущения нет.

Принято считать, что в течение двух-трех часов после смерти тело человека поддерживает внутреннюю температуру тела на уровне 37 градусов, после чего она начинает снижаться примерно на один градус в час. Температура окружающей среды, одежда и другие факторы тоже играют важную роль. Поэтому для определения времени смерти мы, судебные врачи, оцениваем текущую ректальную температуру, нормальную температуру тела человека и температуру наружного воздуха в соотношении с другими факторами. Этот метод относительно надежен, но не на все сто процентов. Например, если у умершего на момент смерти температура была 39 градусов, такие расчеты будут не верны. Иногда дополнительные измерения с помощью импульсов тока помогают нам активировать лицевые мышцы. Со стороны может показаться, что труп подмигивает. Еще мы используем специальные глазные капли и смотрим, реагируют ли зрачки и как они это делают.

Труп с лесной тропинки, вскрытие которого проводится на следующее утро, примерно через 15 часов после смерти, все еще остается теплым. Тело, температура которого составляет 25 градусов, вызывает совершенно другие ощущения, чем тело, температура которого лишь немного выше точки замерзания. Трупы, которые мы регулярно вскрываем, предварительно хранятся в холодном помещении при 4 градусах. Это как раз та температура, при которой процессы гниения замедляются до максимума. Замораживание при более низких температурах не имеет смысла. Ведь это разрушит ткани, и работать с органами станет невозможно. Кроме того, если труп разморозить, то процесс гниения начнется еще быстрее. Вот почему мне более привычно работать с холодными телами. Однако когда назначается немедленное вскрытие, тело часто ощутимо теплое.

На бледной коже уже появились первые личинки мух — в такую жару они атакуют труп очень быстро. Травм, полученных в результате самообороны, я не обнаружил. Это, как правило, царапины на предплечьях, указывающие на то, что жертва поднимала руки, пытаясь защитить голову или тело. Обычно, когда на человека нападают спереди, он рефлекторно поднимает руки вверх. Часто бывает, что так поступают люди в агонии — вскидывают руки и напарываются на лезвие нападающего. Знание об этом сыграет важную роль в одном случае, о котором я расскажу позже.

У лежащего передо мной трупа таких следов я не обнаружил — ни порезов, ни колотых ран, ни каких-либо других следов борьбы. Это тоже важная информация для расследования, потому что с точки зрения судебной медицины важно не только то, что мы видим и обнаруживаем, но и то, чего мы не видим.

В этом случае все указывает на то, что удар ножа застал мужчину врасплох. Также весьма вероятно, что пострадавший был в сознании, когда получил ножевое ранение в пах. «Ласточкин хвост» доказывает, что, войдя в рану, нож менял свое положение. Это имеет вполне логичное объяснение: получая глубокий удар ножом в пах, человек дергается и корчится от боли.

Даже если причина смерти очевидна, во время вскрытия мы исследуем не только три полости — так бывает всегда, когда речь идет о предполагаемом убийстве. Мы разрезаем кожу на спине, руках и ногах, обнажая мышцы и кости. Упускать из виду нельзя ничего. Кстати говоря, крови при таких манипуляциях бывает совсем не много — когда сердце перестает биться, она уже не брызжет фонтаном. Жировая ткань обычно желтого цвета, мышцы — коричнево-красного. У этого трупа ничего интересного я не обнаруживаю. Никаких отклонений. Ребра и позвоночник тоже целы. Только в левом желудочке — небольшой полосато-красный участок под внутренней оболочкой сердца. Вот оно! Это так называемое кровоизлияние, которое возникает, когда здоровый человек с сильным сердцем внезапно теряет много крови. Как двигатель автомобиля, который работает без бензина и, в конце концов, глохнет. Сердце все бьется и бьется, а крови для транспортировки больше нет. Вот примерно так делаются медицинские заключения. Это кровоизлияние — не единственное и не главное доказательство быстрой смерти от кровотечения, а только одно из нескольких. По краям раны также можно судить, что мужчина умер достаточно быстро из-за повреждения паховой артерии. Ни экссудата, ничего: у этого организма — в отличие от трупа на балконе — не было времени, чтобы запустить программу по заживлению ран.

После вскрытия органы возвращают в полости тела, а труп зашивают. Возможно, вас успокоит тот факт, что труп после вскрытия выглядит не хуже, чем до него. Только один большой шов от лобковой кости до шеи и второй, маленький, который проходит через затылок от уха до уха, напоминают о том, что мы вскрывали все полости тела и вынимали все органы, включая мозг, для исследования. Для похорон продольный шов на теле легко спрятать под рубашкой с высоким воротником, а шва на затылке обычно не видно за волосами. Прошедшее вскрытие тело без проблем поддается транспортировке.

Но вернемся к вскрытию тела погибшего от рук наркодилеров. Теперь уже можно сказать наверняка: это совершенно типичный случай разборок в берлинском наркобизнесе. Между несколькими дилерами возник спор, один пырнул другого ножом, у того открылось сильное кровотечение. Жертве, увы, не повезло. Но удары ножом в пах всегда меня настораживают, с недавних пор я не считаю их случайностью.

Так, во время демонстрации в Бонне в 2012 году преступник напал с ножом на троих полицейских. Это нападение зафиксировала камера. И куда же целился наш «демонстрант»? Прямо в пах! Ни в живот, ни в грудь, ни в горло. Тогда все офицеры были только в касках, дополнительной защиты на них не было. И в ходе инцидента серьезные ранения получила женщина-полицейский. Позже преступник был арестован и осужден — но покушение на убийство доказать не смогли.

Колотые раны в пах более коварны, чем глубокие проколы или порезы артерий плеча или бедра. Перечисленные травмы можно эффективно минимизировать с помощью жгутов, ремней или того, что еще попадется под руку. Но как перевязать сильно кровоточащую рану в паху? Остановить кровотечение в этой части тела практически невозможно. Единственное, что здесь может помочь в качестве неотложной меры, — это максимальное сдавливание. Некоторое время назад в одной берлинской газете была опубликована фотография высокого, крепкого фельдшера, стоящего на колене прямо на бедре пациента, получившего огнестрельное ранение в пах. Он сидел прямо на раненом на всем пути от места преступления до больницы, давя всем своим весом на кровоточащую рану в паху. Затем в операционной его сменил сосудистый хирург. Действительно, что может быть эффективнее, чем стоять на коленях на обильно кровоточащей колотой ране и сдавливать ее именно с той силой, с какой нужно, для прекращения кровотечения.

На следующий день преступник, нанесший удар ножом в салоне автомобиля, был арестован. Спустя некоторое время он и водитель предстали перед судом по обвинению в нанесении смертельной раны потерпевшему. Им было предъявлено лишь обвинение в нанесении телесных повреждений, повлекших за собой смерть. Я был приглашен в качестве эксперта в суд. Версия обвиняемых в суде звучала так: они всего лишь хотели напугать 29-летнего парня на заднем сиденье машины, но нож сам нечаянно воткнулся в пах потерпевшему, когда они ехали по ухабистой лесной дороге. Они запаниковали, вытащили жертву из машины и сбежали.

Обратное доказать не удалось. Даже посредством выводов судмедэкспертов.

4. Роковая интрижка

Мой любимый бар — это самая настоящая берлинская пивнушка, он находится совсем рядом с моим домом, прямо за углом. Я знаком со многими постоянными посетителями — и, к сожалению, некоторые из них уже побывали на моем столе для вскрытий. В конце концов, Берлин не такой уж и большой город. Один из посетителей заведения был действительно интересной личностью: худощавый, изможденный алкоголик, но всегда опрятный и очень замкнутый. Мы звали его Манни, но, как потом выяснилось, это было его прозвище. Он носил куртки не по размеру и всегда заказывал только маленькие порции пива. Мужчина никогда не проявлял агрессию, напротив, он всегда был предельно тактичным. Иногда — но только когда его спрашивали — он рассказывал истории из своей насыщенной событиями жизни: он был родом из восточной части Берлина и до падения стены работал портье в каком-то дорогом отеле. Затем Манни ввязался в торговлю иностранной валютой, оказавшись в итоге в ГДР, где попал в тюрьму Штази. В баре он обычно сидел под большой резиновой пальмой прямо у стойки бара. Однажды это место под пальмой опустело.

Несколько дней спустя выяснилось, что его нашли мертвым в собственной квартире — и что даже я лично проводил вскрытие. Но поскольку тело уже сильно разложилось, а настоящее имя Манни мне было неизвестно, я не узнал его.

Я твердо убежден, что если бы на свете не было алкоголя, то численность штата госучреждений можно было бы сократить вдвое. В частности, тех институтов, что работают в области безопасности, правопорядка, медицины — в том числе и судебной. У большинства людей, чьи тела мы ежедневно вскрываем, в течение жизни были проблемы с алкоголем. То же относится и к области медицины: если бы люди не пили так много, количество операций можно было бы сократить вдвое. Эти выводы основаны не только на моем личном опыте. Согласно эпидемиологическому исследованию зависимости (ESA), 1,6 миллиона человек в Германии считаются алкоголиками, около 74 000 смертей на 900 000 человек (таков ежегодный показатель смертности в Германии) связаны с употреблением алкоголя.

По окончании учебы в медицинском университете во время практики я несколько месяцев проработал в терапевтическом отделении больницы. Я быстро понял, что работать там мне не нравится, потому что там было два основных типа пациентов. Первые — это тяжелобольные, пожилые пациенты, для которых — с точки зрения лечения — медицина, к сожалению, была уже бессильна. Вторые — это очень даже здоровые молодые пациенты, готовые сами загнать себя в могилу. В случае этих вторых помогать тоже было бесполезно. Ведь пока нет осознания собственной болезни, любые врачебные манипуляции ничего не дают. А осознать свою зависимость были способны лишь немногие. В то время все это заставило меня сильно сомневаться в себе. «А тем ли я занимаюсь? — спрашивал я себя, — Почему я не стал, например, капитаном? Или музыкантом?»

Случай, о котором я сейчас расскажу, отличался от обычных преступлений на почве алкогольной зависимости. Он настолько же необычен, насколько и невероятен.

Катарина и Матиас были коллегами, и у них начался роман — даже несмотря на то, что 36-летняя женщина была помолвлена с другим, а 47-летний мужчина никак не мог забыть свою бывшую жену. Оба рассуждали так: небольшое развлечение на выходных — что в этом такого? Оба были красивы, оба хотели взять от жизни все.

Поскольку Катарина не жила в Берлине, дома она говорила, что в выходные у нее семинар. Так ни у кого не возникало подозрений, когда в пятницу после обеда она садилась в самолет, вылетающий в столицу. Матиас, как настоящий джентльмен, встречал ее в аэропорту. Он жил в шикарном районе в просторном лофте, что Матиас мог себе позволить, поскольку работал архитектором. Оказавшись в квартире, девушка сначала принимала душ. Вечером парочка никуда не выходила, несмотря на то, что за углом есть множество баров, кафе и ресторанов. У Катарины и Матиаса обычно были другие планы: шампанское, ром с колой, «Ред Булл», водка, кокаин, секс. Порядок каждый раз был разный, но программа была обязательной. Вечеринка обычно продолжалась до самого утра.

Неожиданно в субботу утром Катарине становится плохо. Миниатюрную блондинку несколько раз рвет — в ванной и на пол в гостиной. Ее любовник приносит полотенца, чтобы вытереть лужи. Около полудня они решают лечь спать. Катарина получает подушку и одеяло, но укладывается в спальне на полу возле кровати. Позже, на допросе, Матиас будет мяться с ответом, но потом признается — он переживал, «что Катарину будет рвать, и она может испачкать кровать». Сам Матиас ложится на матрасе.

Ближе к вечеру, проспав несколько часов, он просыпается. Катарина лежит на спине возле кровати и, кажется, все еще спит в алкогольном опьянении. Но выглядит она странно. Все ее лицо в пятнах. Матиас пытается разбудить ее, но безуспешно. Он в панике.

Спустя какое-то время Матиас звонит в службу спасения. Но перед тем, как позвонить, он набирает номер своего друга, чтобы проконсультироваться — у Катарины нет немецкого гражданства и немецкой страховки. Будет ли это проблемой для службы спасения? Друг дает ему единственно правильный совет: «Звони немедленно!»

Когда вечером того же дня я вхожу в лофт, все по-прежнему выглядит нетронутым. Повсюду одежда, в гостиной и на кухне груды пустых бутылок, а на паркете в нескольких местах можно увидеть пучки темных волос. Мертвая молодая женщина лежит полуприкрытая на полу спальни между кроватью и комодом. На первый взгляд на трупе нет повреждений, лишь яркие красноватые пятна на лице. Возможно, она была задушена?

Это подозрение можно сразу отмести. Петехии, то есть застойные кровотечения, выглядят иначе. Как они возникают, легко объяснить: вены, которые транспортируют бедную кислородом кровь от мозга обратно к сердцу, проходят относительно близко к коже. Артерии же, которые транспортируют богатую кислородом кровь к мозгу посредством сердцебиения, проходят довольно глубоко внутри шеи, близко к шейному отделу позвоночника. Если шея сдавливается снаружи, например, когда кто-то сильно сжимает ее руками, кровь продолжает поступать в голову в течение определенного времени, но не оттекает назад. Она начинает скапливаться. Поэтому у людей, которые были задушены, цвет лица становится красновато-синим. Кровь просачивается в виде точек или звездочек в конъюнктиву, в слизистую оболочку полости рта и на кожу лица. Это происходит всего за 20–30 секунд. Эти на первый взгляд маленькие точечные кровоизлияния могут очень сильно разрастаться, сливаясь. Однако обычно их обнаруживают только на шее или выше шеи, но не на верхней части тела. На нашем трупе таких кровоизлияний я не вижу.

У мертвой женщины на полу спальни имеются пятна в области шеи и декольте. Я сразу вижу, что они посмертные, то есть возникли не при жизни, потому что такие реакции, как струпья или покраснения, не распознаются. Очень вероятно, что пятна на щеках, носу и шее являются мацерациями, то есть размягчением кожи, вызванным рвотой с кислотой, которая попала на лицо женщины. Из-за низкого уровня pH в желудке обычно кислая среда. Кожа мертвого человека также подвергается воздействию кислых жидкостей. В остальном на теле молодой женщины нет никаких признаков грубого насилия или воздействия на область шеи, переломов нет. Я открываю рот покойной, осматриваю язык и полость рта, приподнимаю верхнюю губу. На уздечке губы видна небольшая свежая царапина. «Она упала в ванной и ударилась о край раковины, когда ее рвало», — поясняет явно напуганный и встревоженный любовник. Звучит правдоподобно, соответствует характеру травмы — и ничего необычного в этой ситуации нет.

Мой первый вывод: в немедленном вскрытии необходимости нет, потому что нет признаков того, что было совершено убийство. Так же считают прокурор и полиция.

Для нас на данный момент все по-прежнему выглядит как отравление наркотиками и алкоголем по собственной вине — возможно, это была так называемая «рокерская смерть». Эта участь постигла многих, в том числе известных рок-музыкантов, таких как Дженис Джоплин или Джими Хендрикс — отсюда и название. Сценарий практически один и тот же: человек запивает сильнодействующие наркотики алкоголем, затем его рвет, обычно в положении лежа на спине, он вдыхает собственную рвоту и захлебывается ею. Замечу, что алкогольное опьянение сравнимо с глубоким наркозом — рефлексы практически отсутствуют, поэтому человек не двигается, не просыпается, не начинает кашлять.

К сожалению, такой смертью умирают не только знаменитости. В начале 1970-х годов в Гамбурге разразился политический скандал, когда несколько человек в состоянии сильного алкогольного опьянения задохнулись именно таким образом — в тот момент они находились под стражей в полиции. Таким образом, получалось, что они умерли в государственном учреждении. А произошло это потому, что за ними плохо присматривали. В 1974 году было принято решение о создании специального отделения для таких случаев — «Центрального вытрезвителя». Там задержанные находились под наблюдением врача. Долгое время это было уникальное, общенациональное, прекрасно функционирующее учреждение. Однако несколько лет назад оно было закрыто из-за сокращения количества инцидентов и роста затрат на его содержание.

Когда в нулевые я еще служил на «Скорой помощи» в Гамбурге, мне часто приходилось отвозить туда людей. Гамбург, особенно район Санкт-Георг, был тогда неспокойным местом, где гуляло много алкоголиков и наркоманов. Часто мы забирали пьянчуг из отделения, а затем везли их в вытрезвитель в сопровождении полиции, потому что пьяные бунтовали. «Пациент из отделения в вытрезвитель» — так объявлялись эти случаи по рации. Такие экскурсии не пользовались у нас популярностью, потому что потом нередко машину приходилось полностью мыть, отчищая буквально каждый ее закуток.

Разумеется, в вытрезвитель направляли только тех задержанных, у которых не было повреждений, то есть тех людей, которым нужно было просто проспаться. Я хорошо помню одного пожилого мужчину, который, будучи пьяным, упал на улице и получил травму головы. В клинике ему зашили голову и сделали традиционную пробу на алкоголь. Оказалось — 5,6 промилле!

Задержанного немедленно перевели в реанимацию, так как возникла угроза легочной недостаточности. Тем не менее задержанный вполне ориентировался в пространстве и даже разговаривал, когда мы много часов спустя перевозили его из отделения интенсивной терапии в вытрезвитель. Уровень алкоголя в крови по-прежнему превышал четыре промилле. «Как такое вообще возможно?» — спрашивал я себя тогда. Как можно настолько приучить свой организм к алкоголю? Наверное, так бывает только в исключительных случаях. Этот мужчина во всяком случае пил не один десяток лет, в основном водку. «Сегодня целый ящик», — заявил он невозмутимо и не вполне внятно. Только представьте себе — шесть бутылок! Если бы выпивка была олимпийской дисциплиной, он бы непременно стал чемпионом.

Что же касается покойницы из шикарной квартиры, то через несколько дней во время внешнего и внутреннего осмотра — так мы называем наше вскрытие — не было обнаружено никаких признаков «чрезмерного хронического злоупотребления алкоголем» (как выражаются судебные врачи). По ее печени мы могли сказать, что 36-летняя девушка явно не была трезвенницей, но пила мало. В общем, на нашем столе лежала привлекательная, ухоженная, здоровая при жизни женщина.

В протоколе вскрытия я написал:

«Женщина задохнулась от глубокого вдоха рвотных масс, скорее всего, в положении лежа на спине и, вероятно, в сочетании с отравлением, ограничивающим способность действовать по причине употребления алкоголя и наркотиков незадолго до смерти».

Я упомянул и уздечку губы, но не придал повреждению особого значения:

«Следов насилия в момент смерти, в том числе со стороны третьего лица, не обнаружено. Свежий разрыв уздечки губы и ссадина на лбу на уровне воображаемой линии полей шляпы совпадают с картиной вероятного падения в состоянии алкогольного опьянения».

Причина смерти: глубокое вдыхание рвотных масс. Характер смерти: неестественная. Предположение о «рокерской смерти», которое я сделал еще на месте обнаружения тела, подтвердилось при вскрытии.

На этом моя часть работы была закончена. По крайней мере, я так думал. Химико-токсикологическое исследование, в ходе которого венозная кровь, кровь сердца, моча, волосы, содержимое желудка, мозг, ткани печени и почек проверяются на наличие определенных веществ, мы заказали уже после вскрытия трупа. Но это была больше формальность, чем любопытство.

Результат пришел через несколько дней, и весь наш институт потерял дар речи: 12,2 промилле. Коллеги из отделения судебной токсикологии установили это на основании анализа крови погибшей. Серьезно? 12,2 промилле?

Мы все не могли найти себе места: как такое вообще возможно? Неужели в нашей холодильной камере сейчас лежит медицинская сенсация? Или кто-то ошибся в расчетах? Мы все перепроверили еще десять раз.

Вот что нужно знать по этому поводу: в момент смерти уровень алкоголя в крови фактически «замораживается», потому что организм больше не может расщеплять алкоголь. Затем в результате процесса гниения в трупе образуются новые соединения спирта, но с помощью соответствующих измерений их можно четко отделить от алкоголя, употребленного при жизни. Итак, этой женщине, должно быть, каким-то образом удалось достичь такого высокого уровня алкоголя в крови при жизни. Перед нами была загадка. О подобных случаях в научных кругах никто не слышал — ни публикаций, ни соответствующих документов на этот счет не было. До этих пор судебные медики даже не предполагали, что уровень алкоголя в крови человека вообще может достичь такой отметки. Науке были известны отдельные случаи, когда значения превышали 6 промилле, часто этот показатель фиксировался у пожилых мужчин, таких, например, как тот алкоголик из Гамбурга, с многолетним опытом возлияний.

О чем свидетельствовали эти данные? Как и при каких обстоятельствах умерла эта молодая женщина? Вместе с полицией и прокуратурой мы начали размышлять: арифметически, учитывая ее массу тела, ей нужно было выпить не менее 900 миллилитров, то есть почти литр шнапса крепостью не менее 60 процентов одним глотком — в таком случае уровень алкоголя в крови дошел бы до 12 промилле. Такой прием чисто теоретически возможен — но этот тезис противоречил остальным данным токсикологических исследований, согласно которым алкоголь уже распространился по ее телу. Должно быть, какое-то время после употребления алкоголя она была жива.

Или еще одно наше соображение — большое количество кокаина, обнаруженного в крови и волосах покойницы, могло немного нейтрализовать действие алкоголя. Не поэтому ли она смогла выпить так много? Судя по всему, молодая женщина регулярно и чрезмерно принимала наркотик, анализ образца ее волос не оставил в этом никаких сомнений. К тому же, как известно, кокаин вызывает привыкание. Судебным медикам известно, что употребленные совместно кокаин и алкоголь действуют антагонистически, то есть оказывают противоположное действие. Так, алкоголь в больших количествах вызывает угнетение дыхания вплоть до его полной остановки. Кокаин же, со своей стороны, стимулирует дыхание, сердцебиение и кровообращение. С большим количеством кокаина в крови можно какое-то время оставаться в живых, даже приняв смертельную дозу алкоголя.

Также возможно, что молодую женщину сначала вырвало жидким алкогольным содержимым желудка, затем она вдохнула рвоту и, таким образом, произошло усвоение алкоголя через легкие — еще при жизни. Значит, уровень алкоголя в ее крови мог подняться очень быстро до очень высоких значений. Из-за кокаина кровообращение могло остановиться позже.

Или все же все было совсем иначе? Возможно, ей ввели высокопроцентный алкоголь вагинально или ректально? Слизистые оболочки брюшной полости способны быстро впитывать алкоголь. Тем не менее, мы не обнаружили никаких доказательств подобных манипуляций во время вскрытия. Значит, эту теорию доказать нельзя.

А разорванная уздечка губы? Может, дело было вовсе не в том, что девушку вырвало, и она упала, ударившись о край раковины? Может, кто-то с силой заталкивал ей в рот бутылку? Может, это как раз ее 47-летний любовник принуждал свою коллегу пить больше и больше? Может, он хотел, чтобы она потеряла сознание? Может, у этого человека был какой-то странный фетиш? Учитывая обстановку, в которой мы нашли мертвую женщину, окруженную бутылками крепкого алкоголя, это можно было себе представить. Но в расследовании мы не могли даже зацепиться за это обстоятельство. Ведь если бы мы в своем отчете указали, что ей что-то влили против ее воли, это не имело бы никакого веса в суде, потому что разорванную уздечку губы также можно объяснить и ударом о край умывальника. Не позднее, чем во время основного слушания, — если бы оно вообще состоялось — адвокаты ответчика разорвали бы нас на части. И справедливо! По такой скудной находке, как разорванная уздечка губы, нельзя делать вывод об убийстве на сексуальной почве.

Сделаю небольшое отступление по теме «убийства на сексуальной почве».

К счастью, по статистике число таких убийств резко сокращается, сейчас они случаются достаточно редко. В стенах нашего института была защищена докторская диссертация[5], в которой рассматривались данные об убийствах на сексуальной почве. Данные учитывали промежуток последних 20 лет. Всего таких убийств в Берлине было совершено 40, в среднем по два в год. Тем не менее, в настоящее время, в сравнении с данными XX века, таких случаев, к счастью, очень мало. Один старший коллега много лет назад рассказывал мне, что в самом начале своей карьеры еженедельно проводил вскрытие тел женщин, которые были задушены и изнасилованы. Так что в былые времена это было почти обычным делом.

Сегодня мы редко сталкиваемся с убийствами на сексуальной почве, но я все еще помню один такой ужасный случай: на молодую женщину, которая работала на мусороперерабатывающем заводе, во время переодевания напал коллега. Он несколько раз изнасиловал ее, задушил и зарезал. Затем он выбросил тело в мусорную кучу. Был январь. Когда ее, наконец, нашли, тело полностью промерзло. И прежде чем мы смогли провести вскрытие, нам пришлось «размораживать» тело в течение нескольких дней. Вскоре преступник был пойман. То, что он сделал со своей коллегой, мы смогли восстановить в деталях и убедительно доказать.

Но вот случай с 12 промилле алкоголя в крови? Так много вопросов и ни одного ответа. Умерла молодая женщина — трагично, бессмысленно. И что же это было? Случайность или преступление? И чем можно объяснить такой высокий уровень алкоголя в крови?

Судебная медицина имеет свои границы, и часть нашей профессиональной этики состоит не только в том, чтобы знать эти границы, но и в том, чтобы их не переходить. Мы можем делать неопровержимые заявления для полиции, прокуратуры и суда только в том случае, если, опираясь на наши знания и опыт в судебной медицине, мы уверены в своих выводах. Обычно так происходит, когда у нас есть факты и доказательства. Мы не можем позволить себе руководствоваться чувствами или предположениями, мы не можем лоббировать правду, если она не подкреплена убедительными доказательствами.

Что касается этого дела, то вот все, что нам стало известно после многомесячного расследования: погибшая женщина определенно не была избита, зарезана или задушена. Она захлебнулась собственной рвотой. Перед смертью она употребляла наркотики и пила алкоголь. Но вот умерла ли она из-за того, что кто-то ей вливал алкоголь насильно, — неизвестно. Есть ли вообще в этом деле преступник, которому теперь все сойдет с рук? Мы этого не знаем. Все, что мы могли предложить, — это только теории, соображения, гипотезы.

Для меня это был совершенно неудовлетворительный результат как с личной, так и с научной точки зрения. Этот случай меня очень расстроил. На конгрессах по судебной медицине я все время задавал своим коллегам один и тот же вопрос: «Можете ли вы объяснить, как уровень алкоголя в крови мог достигнуть такого показателя?» Однозначного ответа на этот вопрос не смог дать никто. Мы решили опубликовать материалы по этому делу со всеми его открытыми вопросами — рискуя быть объявленными сумасшедшими. Шутка ли, 12,2 промилле!

Статья вышла в журнале Blutalkohol, который издается Ассоциацией по борьбе с употреблением алкоголя и наркотиков за рулем[6]. В нем различные исследователи регулярно публикуют результаты своих последних открытий. К сожалению, наша статья не вызвала серьезной научной дискуссии. Некоторые коллеги из других судебно-медицинских институтов признались мне в частной беседе, что на их столе для вскрытия тоже бывали люди с нереально высоким уровнем алкоголя в крови, превышавшим 10 промилле. Но пока никто не решился досконально изучить эту тему. Возможно, никто не хочет без причины становиться объектом научных нападок. На мой взгляд, исследования по этой теме крайне необходимы.

Кстати, Катарину, молодую женщину, которая якобы приехала в Берлин на семинар, вскоре хватился жених. Поскольку она не выходила на связь все выходные и не перезвонила ему, он забеспокоился. На нее это было не похоже. Один из друзей жениха Катарины работал в полиции Баварии. Так было подано заявление о пропаже человека. Для того, чтобы узнать, что случилось, понадобилось совершить всего пару звонков. Спустя непродолжительное время жених Катарины узнал печальную новость: женщина, на которой он хотел жениться, лежала в морге.

5. Половина трупа

Преступление без свидетелей, без следов, без оружия и без трупа похоже на идеальное убийство, верно? Ни улик для полиции, ни тела для судебных медиков, ни доказательств для прокурора и судьи. Есть только человек, который необъяснимым образом исчез, и неизвестный подозреваемый.

Эта воображаемая модель преступления до сих пор продолжает будоражить воображение многих авторов детективов. На самом деле тела очень редко исчезают бесследно, а убийства, по которым полиция начинает расследование, редко остаются нераскрытыми. Другой вопрос, всегда ли находят виновного. В любом случае от трупа не так легко избавиться, как это показывают в кино.

Как обычно, воскресным вечером я сидел на диване и смотрел «Место преступления». В этот момент зазвонил служебный сотовый, полиция вызывала меня на место происшествия. Звонок по иронии судьбы раздался в тот момент, когда шла серия про Берлин. Поэтому тогда я ответил: «Дайте мне полтора часа, и я смогу сказать вам, кто убийца». Коллеги из уголовного розыска засмеялись, но серию я, конечно, так и не досмотрел.

Итак, этим осенним вечером мне пришлось покинуть свой диван и отправиться на место обнаружения тела. Как всегда, я сажусь в свою красную «Тойоту Королла», эта машина со мной еще со студенческих времен. У нее есть особенность: серебряная пассажирская дверь. Когда в 2018 году мне, скрепя сердце, все же пришлось сдать свою машину в металлолом, пробега на ней было почти 300 000 километров. Я еду по городу, наводненному подъемными кранами, строительными лесами и площадками: Берлин охвачен лихорадкой перепланировки, арендаторы повсюду получают уведомления о выселении, старые дома постройки конца XIX века будут вскоре куплены инвесторами и перепроданы под видом дорогих домовладений. Бурно развивающаяся строительная промышленность привлекла множество иностранных мастеров. Тысячи маляров, плиточников, отделочников, многие из восточных стран Евросоюза, трудятся на многочисленных стройках Берлина. Часто эти люди живут все вместе в скромных жилищах и по возможности ездят домой к своим семьям. Нестабильная и небезопасная работа с минимальной зарплатой, охрана труда в таких местах часто сомнительна. Именно в таком строящемся районе и произошел следующий случай.

Виктор, Адам и Ян сняли в районе Лихтенберг квартиру в боковом крыле одного многоквартирного дома. Трое мужчин старше 40 лет прекрасно ладят друг с другом и живут довольно дружно в скромно обставленной, но очень аккуратной квартире. Обои на стенах выкрашены в белый цвет, душевая комната с ванной была недавно отремонтирована, тяжелые двери старых комнат покрашены и дополнены золотой отделкой. Шлифованные деревянные полы завершают впечатление ухоженности. У каждого из мужчин своя кровать, другой мебели почти нет, зато есть небольшая кухня с исправно работающей бытовой техникой. Также в квартире есть принадлежности для уборки, ведра и швабры. Виктор — главный арендатор и начальник бригады, он руководит остальными. Адама и Яна это устраивает. Днем они работают на стройке, часто тоже все вместе.

Но в последнее время настроение у арендаторов квартиры испортилось. Все из-за четвертого соседа, который въехал недавно. Двадцатишестилетний Филип вспыльчив и несдержан, ему не нравится тот факт, что Виктор считается неоспоримым лидером. Из-за этого все чаще возникают ссоры. К тому же теперь у четверых мужчин еще и проблемы с прорабом: несколько раз они приходили на работу нетрезвыми, и он на неопределенный срок расторг с ними контракты.

В конце октября главный арендатор Виктор уезжает на неделю в отпуск. Однажды вечером — это был вторник — мужчины затевают ссору, затянувшийся конфликт обостряется: Филип избивает Адама, лежащего на своей кровати. Сорокадевятилетний мужчина получает черепно-мозговую травму и умирает. Конечно, в этом акте насилия — как и в случае с трупом на балконе — решающую роль играет алкоголь, который все присутствующие приняли в большом количестве, что как раз и делает этот случай вполне заурядным.

Удивительный оборот эта история принимает уже после преступления: очевидно, и молодой Филип, и более старший свидетель Ян подумали, что убийство можно скрыть — только сделать это нужно с умом и каким-то образом избавиться от тела Адама. Эта идея приходит им в голову после того, как они просыпаются в жутком похмелье. Уже четверг, после преступления они, сильно пьяные, легли спать прямо рядом с трупом. Мучающийся с похмелья Ян — он будет говорить об этом позже в свою защиту — поддерживает этот план главным образом потому, что боится агрессивного Филипа, который продолжает угрожать ему убийством. С другой стороны, он опасается реакции своего друга Виктора. Что скажет Виктор, когда вернется в свою квартиру в следующие выходные и обнаружит там труп? Следовательно, к тому времени необходимо замести все следы. Квартиру нужно отмыть до блеска. Ян отчетливо это понимает.

Мужчины решают расчленить тело и выбросить его по частям в большие мусорные баки, стоящие перед многоквартирным домом. В квартире работяг есть топорик — мощная штука весом более полукилограмма с ручкой из натурального дерева. На кухне также есть кухонный нож с лезвием длиной 13 сантиметров. «Этот должен подойти», — решает Филип. К сожалению, ни один из двух мужчин не имеет познаний в анатомии.

Итак, около полуночи Филип начинает расчленять тело. Сначала он хочет разделить его на две части. Однако при этом он не выбирает ту часть тела, которая наилучшим образом подошла бы для разреза: эта линия проходит между нижними ребрами и тазовыми костями, где достаточно разрезать «всего лишь» несколько слоев кожи, несколько органов и позвоночник. Нет, Филип начинает резать примерно на десять сантиметров ниже, там, где находится таз и, следовательно, самые твердые кости. Должно быть, ему потребовалось много времени, вероятно, час или больше, чтобы расчленить труп таким образом. Сложно себе представить эту картину — кровь брызжет на стены на несколько метров в высоту, потому что Филип делает слишком сильные замахи топором. Топор то и дело выскальзывает у него из рук и падает на тело — об этом мы позже узнаем во время вскрытия по многочисленным неровным порезам и ссадинам. Соседи потом скажут, что кто-то долго и громко «двигал мебель» посреди ночи.

К раннему утру дело сделано, теперь тело Адама состоит из двух половин. Петли кишечника торчат из места разреза. Две кровати в квартире сильно пострадали во время этой операции по расчленению, они полностью залиты кровью. Ян и Филип относят их во двор и прячут в сарае. Этого должно хватить в качестве маскировки. Дальше нужно подумать, что делать с нижней частью трупа, тазом и ногами. Они осматриваются в квартире: во что бы ее спрятать? Наконец они заворачивают ее в несколько одеял для транспортировки. Выбросить разрезанный пополам труп в мусорный контейнер около собственного дома кажется им слишком неосмотрительным. Под покровом ночи (около двух часов) они относят продолговатый сверток на 30 метров по безлюдной улице и бросают его в мусорный контейнер у соседнего здания. Если подозрение падет на соседей, их это вполне устроит. Рывком они закрывают крышку мусорного бака.

Филип, главный преступник, изрядно устал. Предыдущие несколько часов были для него довольно утомительными. Вторая половина туловища Адама все еще находится в залитой кровью квартире, но об этом должен позаботиться Ян. Филип исчезает с места происшествия и решает провести остаток ночи у своей подружки. После ареста он будет утверждать, что не имеет никакого отношения к убийству и что вообще ночевал в другой квартире. Довольно хлипкое алиби.

Ян остается в квартире наедине с хаосом. Он знает: у него есть три дня, потом вернется главный арендатор Виктор. Опытный кровельщик старается изо всех сил: он несколько раз протирает пол, тщательно отмывает топор и нож, смывает все остатки крови в раковине, чистит кухонные поверхности, прячет топор в кухонном шкафу. Он даже красит стены, так что они снова становятся равномерного белого цвета. Только в одном месте он не замечает брызги крови. А может, просто закончилась краска. В остальном квартира снова выглядит неплохо. Он ставит на кухне швабру и ведро для уборки, разумеется, с чистой водой.

Только вот избавиться от половины трупа — это для Яна уже слишком. Верхняя часть тела быстро начинает источать неприятный запах — в ноябре в квартире хорошо топят. Все, что Яну удается найти, он оборачивает вокруг трупа. Главное — не дать этому гнилостному запаху расползтись за пределы квартиры. Через три дня мы вместе с сотрудниками из убойного отдела осторожно развяжем этот сверток на столе для вскрытия. В своем отчете я зафиксирую увиденное:

«Верхняя часть тела и голова покрыты наматрасником из бежевого кокосового волокна. Сверху наматрасник обвязан различными предметами одежды и скреплен бежевой малярной лентой. Этими предметами одежды являются синие мужские джинсы и синий спальный мешок, испачканный коричневато-красноватыми частицами ткани и пятнами крови. В дополнение к описанной малярной ленте, наматрасник обвязан тремя полотенцами (одним зеленым и двумя красными), а также отрезанным шнуром питания (например, как от зарядки для мобильного телефона)».

Вообще, Ян, наверное, тоже хотел выбросить этот сверток в мусорный контейнер. Но он не делает этого. Ни физически, ни морально мужчина не может заставить себя снова пойти к мусорным контейнерам в одну из следующих ночей. Вместо этого в течение трех дней он топит свое горе и страх в алкоголе, в основном сидя или лежа рядом с половиной трупа. Он словно парализован и не может заставить себя сбежать.

В реакции Яна нет ничего необычного. Часто преступникам гораздо хуже дается посмертное расчленение, чем само убийство. Очевидно, человеку легче убить, застрелить или задушить другого в состоянии аффекта, чем потом расчленить его. В последующие недели и месяцы преступники нередко испытывают такое сильное психологическое давление, что в какой-то момент им становится просто необходимо поговорить с кем-нибудь о своем чудовищном поступке — пусть даже с незнакомцем в пабе ночью. Такие неожиданные признания уже способствовали раскрытию дел об убийствах, в которых фигурировали расчлененные или пропавшие тела. Вот и Ян, который не убивал и не расчленял, похоже, ждет, когда он, наконец, сможет успокоить свою совесть.

В воскресенье вечером, пока я сижу перед телевизором в нескольких километрах от места преступления, как и ожидалось, дверь своей квартиры отпирает Виктор. Он обнаруживает своего приятеля Яна в стельку пьяным, лежащим на кровати. На полу он видит вонючий ком из одежды. Больше в квартире никого нет.

— Ян, где Адам? Где Филип? И чем здесь так пахнет?

Ян поднимает голову с подушки и тут же выдает: «Филип убил Адама. Он здесь».

Виктор не может поверить в то, что слышит. Но из свертка действительно выглядывают несколько окровавленных пучков. Возможно, волосы. Он немедленно звонит в полицию.

Расчлененный труп — не совсем привычное зрелище для пожарных, полиции и других служб экстренной помощи. Даже для нас, судебных медиков. В Берлине части трупа находят не чаще одного-двух раз в год. Почти все расчлененные трупы, с которыми мне приходилось сталкиваться в своей профессиональной деятельности, были расчленены для того, чтобы было удобнее от них избавиться. Отрубание конечностей происходит не при жизни и не для получения удовольствия, а потому, что так преступники надеются наиболее эффективно замаскировать свое преступление. Мы называем это «защитным расчленением».

Единственная проблема многих преступников заключается в том, что они представляют себе процедуру расчленения слишком упрощенно — как наши два мастера с топором. Их идея с мусорным контейнером была не так уж и плоха. Если бы служба по уборке мусора опустошила урны в соседнем доме за эти три дня между преступлением и возвращением Виктора, то, по крайней мере, нижняя часть тела, вероятно, была бы безвозвратно потеряна. Полностью исчезла бы в недрах мусоросжигательного завода на окраине. Но в тот воскресный вечер мусорные контейнеры были еще полны. Таким образом, собакам-ищейкам, с помощью которых полиция вскоре проинспектировала территорию вокруг предполагаемого места преступления, потребовалось всего несколько минут, чтобы раскрыть тайну пропавших ног. Также быстро были найдены топор и нож — и, конечно же, несмотря на тщательную уборку, на них, а также на стенах все еще было возможно обнаружить следы крови. Криминалистические методы и такие вещества, как люминол, также используются для того, чтобы обнаружить следы крови, которые не видны невооруженным глазом. Любой, кто хочет устроить кровавую баню в закрытом помещении, должен помнить — у него мало шансов, что случившееся останется незамеченным. Даже если сначала труп не найдут.

Тем не менее, есть известные случаи, когда трупы действительно бесследно исчезают, но, по моему опыту, это абсолютные исключения.

Много лет назад в Берлине произвела фурор история одного вышибалы. Охранник по кличке Медведь Ахмед пропал в одночасье. Но поскольку этот человек вращался в кругу наркоторговцев, подозрение, что его мог убить кто-то из них, возникло сразу. Вместе с тем, несмотря на то, что полиция тщательно проводила расследование, тело так и не нашли. Тринадцать лет спустя официальные лица получили новую информацию. Какой-то мужчина сказал, что в момент исчезновения вышибалы на окраине Берлина заливали фундамент одного дома. И что он, якобы, и погрузил тело в бетон по поручению преступников. Полиция отправилась туда с тяжелой техникой. Они не только перекопали сад и пруд у дома, но и разворотили полтеррасы. Пресса с любопытством наблюдала за происходящим из-за забора. Однако, несмотря на огромные усилия, человеческих останков найти так и не удалось.

Я не хочу этим сказать, что в каменных плитах зданий или бетонных фундаментах по всей Германии спрятаны горы трупов. Скорее всего, некоторые из таких пропавших тел были похоронены в лесу и теперь незаметно гниют там. Но вообще говоря, есть только одно место, где человеческое тело на самом деле может исчезнуть бесследно, — это городской крематорий. От человека остается лишь небольшая кучка пепла. И, возможно, еще немного металлолома — кардиостимуляторы, элементы зубных протезов и искусственные суставы. Из пепла невозможно извлечь даже ДНК.

Идеей сжигания трупов уже вдохновились некоторые преступники, пытаясь использовать этот метод уничтожения тела после убийства. Однако, даже если обложить мертвое тело большим количеством дров и соорудить костер для сожжения, следы все равно останутся. Дело в том, что воссоздать и поддерживать в течение длительного периода сложные технические условия крематория не так просто.

К сожалению, вынужден развенчать и популярный миф о том, что труп можно растворить в ванне с кислотой. Полностью избавиться от тела таким образом тоже невозможно. Даже так называемый «убийца с кислотой» из Гамбурга, который похитил, изнасиловал, пытал, убил и расчленил нескольких женщин в 1980-х годах, выбрасывал части тел своих жертв в большие бочки с соляной кислотой, а затем закапывал их. Спустя годы в бочках удалось обнаружить следы тел — волосы и зубы. Клаус Пюшель, профессор судебной медицины и бывший глава Института судебной медицины при университетском медицинском центре Гамбург-Эппендорф, в то время был экспертом по судебным разбирательствам и много раз выступал с докладами по этому делу.

Так что же, получается, что идеального убийства не бывает? Отнюдь! Но дело тут не в том, что кто-то очень старательно избавился от тела. Напротив. Идеальное убийство никто даже не скрывает, потому что сам факт убийства не фиксируется. Его никто не расследует, никто не требует вскрытия, никто не высказывает начальных подозрений. Человек мертв, но всем это кажется «нормальным», никто не замечает этого. Этот вид идеального убийства — явление нередкое, и это серьезная социальная проблема.

Как я пришел к такому выводу? Во всех федеральных землях, кроме Баварии, перед кремацией трупы повторно осматриваются медицинским работником или судебно-медицинским экспертом. Грубо говоря, он проверяет, совпадает ли причина смерти, указанная в свидетельстве о смерти, с реальным положением дел. Если в свидетельстве о смерти написано «сердечный приступ», а на теле умершего при этом заметны следы шести ножевых ранений в грудь, будет назначено разбирательство. К сожалению, именно такие явные несовпадения встречаются редко.

Многое нельзя оценить при внешнем осмотре трупа. Да и как это сделать? Действительно ли причиной смерти прикованного к постели 84-летнего мужчины стала тромбоэмболия легочной артерии, установленная семейным врачом? Или же это дело рук жадного наследника, прибегнувшего к передозировке медицинскими препаратами? Как это можно понять при внешнем осмотре?

Несоответствия регулярно обнаруживаются при таких осмотрах в крематориях. Когда это происходит, сотрудники вызывают полицию, тело изымается и отправляется на судебно-медицинскую экспертизу для более тщательного изучения. Основываясь на таких вот результатах осмотров в крематориях, ученые много лет назад сделали предположения, согласно которым в Германии в год происходит около 1000 незафиксированных убийств.

Это также связано и с тем, что в Германии дополнительные проверки назначаются слишком редко. Тело отправляется на вскрытие лишь в 2–5 % случаев. Судебный же медик подключается только тогда, когда врач, осматривающий труп, констатирует «неестественный» или «неопределенный» характер смерти, и когда необходимо уведомить об этом полицию и прокуратуру. Затем при необходимости (но далеко не всегда!) проводится вскрытие. Обычная, или даже та, что просто кажется самой обычной, естественная смерть полицию не сильно интересует.

Мы стараемся привлекать внимание к этой проблеме студентов-медиков, которые проходят стажировку в моргах в рамках своей учебы, и всегда говорим им: не вносите в протокол то, чего вы не видели своими глазами! Всегда принимайте собственные решения! Студенты должны научиться тому, чтобы позже, уже став врачами, они смогли проводить осмотр трупа, а не отворачиваться от него в ужасе. И если осмотр не приводит к однозначному результату, то можно и нужно констатировать: «Не знаю». Эти честные слова должны гораздо чаще звучать из уст врачей во время проведения осмотров. Но вместо этого, если результаты исследования трупа неясны или не совсем ясны, врачи нередко прячутся за такими диагнозами, как «сердечный приступ» или «расслоение аорты», просто чтобы не признавать собственное незнание. Естественно, если выбран плохой метод диагностики (а это внешний осмотр трупа!), то конкретного результата не будет. А то, чего не знаешь, не нужно доказывать — все очень просто. Помимо этого врачи иногда уклоняются от того, чтобы прибегнуть к помощи полиции, прокуратуры, судебных медиков. Да, это могла быть тромбоэмболия легочной артерии. Но, на мой взгляд, такая категоричность совершенно неуместна. Каждому судебно-медицинскому эксперту известны случаи серьезных ошибок при медосмотре. Удары ножом в шею интерпретируются как кровотечение из вен пищевода, ошибки в уходе, которые привели к смерти, игнорируются. Иногда пролежни на спине, например, воспаляются и открываются потому, что врач, вызванный для констатации смерти, не перевернул тело. Если такие очевидные моменты ускользнут от внимания врача в ходе осмотра и труп кремируют, то самая важная улика будет потеряна навсегда.

Дело с убитым и расчлененным мастером Адамом было раскрыто во многом благодаря особенностям графика службы по вывозу мусора. Тем не менее, собрать доказательства оказалось крайне сложно. Когда я прибыл на место происшествия, никто еще даже не заглянул в странный узел с одеждой, не говоря уже о том, чтобы его потрогать. Прежде всего, полиция хотела узнать от меня: «Неужели там может быть человек?» Я осторожно потянул за угол и увидел ухо, зеленоватого цвета, отдающее гнилью. «Да, там определенно находится часть человека».

Тот факт, что верхняя часть тела разложилась значительно сильнее, чем нижняя, которую вскоре обнаружили, объяснялся разницей температур в отапливаемой квартире и мусорном баке. В то время как ноги были пока в очень хорошем состоянии, слои кожи на бледно-зеленой верхней части тела отслаивались, на них выступил жир, и их было трудно оценить.

Температурный метод определения времени смерти не распространяется на разложившийся труп. Трупы, измененные гниением, — обычное явление в судебной медицине. Это связано с тем, что люди могут лежать мертвыми в своих квартирах в течение нескольких дней, недель, месяцев или даже лет. Они лежат так в бесчисленных многоэтажных домах больших городов очень долго, прежде чем их обнаружат. Часто их находят только потому, что появляется запах. Если перекрытия в здании не очень надежные, то такой забытый труп может даже затопить соседей снизу. Иногда тела «тают», образуя огромную лужу, затем они могут высохнуть и мумифицироваться. Кроме того, гнилостные бактерии образуют газы, из-за которых трупы часто увеличиваются в размерах, их словно раздувает. Часто мы обнаруживаем трупы с открытыми ртами или широко разведенными в стороны ногами. Кровь распадается на составные части, образуется красноватая гнилостная жидкость, которая затем вытекает изо рта и носа трупа.

Поэтому иногда на основании осмотра таких вот разложившихся тел в свидетельстве о смерти указывается, что при жизни у человека была рвота с кровью или желудочно-кишечное кровотечение. Зачастую это не так. Суеверие о вампирах также частично основано на наблюдениях средневековых людей за разложившимися трупами: они выглядели удивительно толстыми и «наевшимися», а из их ртов и носов вытекала «кровь». Наверное, они нападали на живых и высасывали ночью их кровь?

Но вернемся к убитому мастеру из Лихтенберга: на столе для вскрытия мы сшили тело — все на месте, ничего не пропало. Из-за сильного разложения верхней части тела мы не смогли предоставить полиции точных результатов — только то, что наши выводы осмотра тела убитого не противоречили результатам расследования. Это лучше, чем ничего.

Теперь убитого человека хотя бы можно было достойно похоронить целым в закрытом гробу.

6. Нога в туннеле

Уже много лет ведутся разговоры о том, что печатные СМИ переживают упадок, а печатные книги и газеты находятся на грани исчезновения. Если это правда (искренне надеюсь, что нет) — я буду очень расстроен. Будучи поклонником бумажных изданий, мне не хотелось бы отказываться от неспешного чтения газеты по выходным за кофе с бутербродами. При этом я совсем не обязательно читаю только новостные статьи, мне нравится читать все подряд.

Однажды я наткнулся на интересную заметку в Tagesspiegel, всего в несколько строк. В ней говорилось, что накануне в туннеле метро была обнаружена мумифицированная человеческая ступня. Ее нашел во время ночного осмотра обходчик из берлинской транспортной компании.

Замечу, что проверки путей в метро проводятся регулярно. Это делается для того, чтобы убедиться, что рельсы и стрелочные переводы в туннелях под Берлином полностью исправны. В заметке значилось, что никто не знает, откуда взялась эта ступня и как она вообще могла попасть в туннель. Полиция начала расследование. Нужно ли говорить, что новость сразу вызвала у меня профессиональный интерес. «Только ступня — и никаких других зацепок?»

Я сразу стал вспоминать многочисленные «железнодорожные трупы» (так мы называем самоубийц, которые встают перед движущимся поездом, ложатся под него или прыгают на рельсы перед движущимся составом), которые я вскрывал за последние несколько лет. Может, эта ступня от одного из них? В любом случае я подумал, что не помешает взглянуть в мои записи.

Обычно я заношу информацию обо всех вскрытиях в электронную таблицу, где отмечаю особенности каждого из них. В дополнение к подробным отчетам, которые я готовлю для суда и которые состоят из нескольких страниц текста, ведение дополнительных заметок оказалось достаточно хорошей стратегией, позволяющей быстро восстановить в памяти обстоятельства старых дел даже спустя годы. Конечно, идеально было бы иметь цифровую базу данных, в которую, к примеру, вносилась бы информация обо всех вскрытиях, проводимых в Берлине, но, к сожалению, технически мы еще не продвинулись так далеко. В конце концов, сейчас мы уже работаем с очень хорошей программой распознавания речи, так что теперь я только наговариваю свои ежедневные отчеты на диктофон, а программа делает все остальное. Ну или, во всяком случае, почти.

Итак, в несколько кликов я в самом деле обнаружил в своем архиве странный случай, произошедший несколько лет назад.

Одним февральским утром погиб молодой человек, который прыгнул под движущийся поезд. Машинист поезда почувствовал удар, нажал на тормоз и обнаружил труп. Тогда я написал в протоколе следующее:

«Множественная травма вследствие наезда поезда метро с обширными разрывами внутренних органов, а также множественные переломы туловища, скелета и конечностей, ампутационные травмы обеих стоп и левой руки. Правая стопа прилагается к трупу отдельно».

Примечательным в том деле тогда было как раз отсутствие у тела левой ступни. Однако в газетной заметке не было сказано, какая именно ступня обнаружена — левая или правая. Поэтому я набрал номер горячей линии берлинской полиции, объяснил цель своего звонка и предложил помощь. К сожалению, коллега по телефону тоже не знал, о какой именно ступне идет речь.

В таком большом городе, как Берлин, кости находят не так уж редко. Обычно в таких случаях на место их обнаружения судебных медиков не вызывают — полиция сама привозит находку в Институт судебной медицины. Получив ее, мы должны ответить на следующие вопросы: 1. Принадлежат ли эти кости человеку? 2. Сколько им лет? Дело в том, что мы не можем определить год точно, но указать его приблизительно — вполне. Такая даже примерная оценка возраста находки в дальнейшем может помочь расследованию. Так, например, все, что старше 50 лет, представляет больше историко-археологический интерес. Более «свежие» находки могут уже заинтересовать полицию. Ведь не исключено, что речь идет о преступлении. Конечно, оценка возраста найденных останков основана не только на наших выводах, но и на конкретных особенностях места их обнаружения. Здесь тоже нужно учитывать фактор времени — например, если кости находятся под инженерными коммуникациями, которые были проложены очень давно.

Исторические находки человеческих костей в Берлине совершаются чаще всего тогда, когда для прокладки новых линий коммуникаций перекапывают улицы или когда под землей обнаруживаются подвалы или подземные гаражи. Нередко найденные останки принадлежат погибшим во время Второй мировой войны. Так, в апреле 1945 года во время последней битвы за Берлин в уличных боях и от бомбардировок погибло около 200 000 человек — солдат и мирных жителей. На тот момент война для нацистской Германии была уже давно проиграна. В суматохе последних дней войны удалось похоронить далеко не всех погибших. Поэтому останки или даже скелеты находят и по сей день, особенно летом, когда строительные работы в столице ведутся довольно интенсивно. Бывает, что рядом с такими останками обнаруживают еще стальные каски и армейские ботинки.

Но бывает и так, что полиция привозит нам в институт вовсе не человеческие останки. Иногда нам передают для исследования кости, которые кто-то закопал в саду несколько лет или даже десятилетий назад, — например, когда кто-то сам похоронил животное. Однажды меня вызвали в Нойкельн. Полиция обнаружила в парке несколько подозрительных пластиковых пакетов с остатками костей и мяса, изрядно разложенными. Неужели расчлененный труп? Сначала мы опасались худшего, но, бросив беглый взгляд на находку, поняли, в чем дело. Это были кости от свиных тушек. Видимо, у кого-то был праздник с барбекю.

Иногда встречаются и совсем удивительные находки: целая гора человеческих костей, найденная туристами в лесу на окраине, оказалась старинной коллекцией конца XIX века, собранной одним врачом. Все кости в коллекции были профессионально отделены от скелета много десятилетий назад, что мы определили по аккуратно распиленным частям черепов. На некоторых черепах были даже шарниры, что означает, что кости, по-видимому, использовались в учебных и иллюстративных целях. Мы тогда еще подумали, что один из потомков врача не захотел больше наслаждаться созерцанием жутковатой коллекции своего предка и просто избавился от костей, выкинув их в лесу.

Со ступней из туннеля метро возник вопрос: имеет ли отношение эта находка к тому старому случаю? На первый взгляд узнать это было невозможно — часть тела, которую полиция представила нам тогда, была полностью мумифицирована, то есть высохла, потускнела, приобрела черно-коричневый цвет и стала рыхлой, как труха. Мы взяли образец ДНК и отправили его в лабораторию. Во время вскрытия тела мы обычно берем образцы ДНК, мазок крови сердца или кусочек ткани, и храним до завершения расследования дела. Иногда с помощью полученных данных можно раскрыть дело даже спустя десятилетия.

Тот молодой человек, что лежал у меня на столе для вскрытия, сбежал тогда из больницы, а через несколько часов в подземном туннеле выскочил на пути перед поездом, который подъезжал к вокзалу со скоростью 50 км/ч. Пропавшую ступню искали вдоль рельсов в туннеле при помощи сотни полицейских и служебных собак. Несмотря на тщательный осмотр путей вплоть до следующей остановки, ничего не нашли, поэтому дорожное полотно вымыли, и линия была снова открыта.

Я долго думал, стоит ли писать эту главу о самоубийствах. У средств массовой информации есть веская причина, чтобы избегать этой темы, — они не хотят поощрять тех, кто задумывается о суициде, описанием деталей. Таким людям не следует получать никаких дополнительных импульсов. Теперь мы это точно знаем, поскольку так называемый «эффект Вертера» был исследован с научной точки зрения. Тем не менее я не могу и не хочу молчать об этих смертях и о способах ухода из жизни. На долю суицида приходится слишком много случаев в нашей повседневной работе. Тем не менее я надеюсь, что любой, кто читает эти строки, если вдруг он или она именно сейчас борется с депрессией или его или ее одолевают мысли о суициде, обратится за помощью к терапевту или в клинику.

Приведу печальные факты. Как вы думаете, где мы встречаем самое большое количество случаев насильственной смерти? Нет, это не жертвы войны. И нет, это не люди, погибшие в результате дорожно-транспортных происшествий. Не жертвы убийц и погибшие вследствие других насильственных преступлений. Это самоубийцы. Только в Германии ежегодно совершается около 100 000 попыток самоубийства. Каждый год почти 10 000 человек накладывают на себя руки. Это в среднем одна смерть в час. Замечу, что значительно чаще самоубийства совершают мужчины — около трех четвертей всех случаев самоубийства.

И все-таки, на протяжении десятилетий число самоубийств непрерывно снижается. С начала 1980-х годов их число сократилось почти вдвое. Важную роль в этом играют более качественное медицинское обслуживание, альтернативное лечение и растущая толерантность населения по отношению к людям с психическими заболеваниями. Тем не менее сегодня все еще слишком много людей не могут вовремя получить необходимую помощь.

Если обратиться к немецкой статистике, то чаще всего тот, кто совершает суицид (судебный медик никогда не использует некорректное с юридической точки зрения слово «самоубийца»), выбирает повешенье, ведь мозг реагирует на нехватку кислорода практически молниеносно. Я уже объяснял в предыдущей главе: сосуды, которые доставляют бедную кислородом кровь к сердцу, «спрятаны» относительно глубоко в шее, в то время как артерии, доставляющие насыщенную кислородом кровь к голове, расположены ближе к коже. Если сдавить шею снаружи — например, веревкой, натянутой за счет веса тела, или другим «средством удушения», как говорят судмедэксперты, — то кровоток остановится, и область головы и шеи и, прежде всего, мозг, быстро наполнятся кровью с низким содержанием кислорода. Это состояние называется «изолированной церебральной гипоксией». Через десять-двадцать секунд обычно происходит потеря сознания, а через 3–5 минут — смерть мозга. Иногда сердце продолжает биться до получаса, пока не наступит остановка работы сердечно-сосудистой системы. В некоторых случаях у человека случаются судороги, вызванные нехваткой кислорода. Однако он этого не чувствует, потому что его мозг уже мертв.

Физиологическая реакция на удушение преступником совершенно другая: сила, действующая на шею извне, меньше. Это значит, что жертва теряет сознание небыстро и в течение нескольких минут отчаянно борется за свою жизнь.

По данным Федерального статистического управления, почти 50 процентов мужчин-самоубийц кончают с собой повесившись, женщины же выбирают способ ухода из жизни через повешенье значительно реже. Таких случаев от общего количества женских самоубийств всего треть.

Развенчаю теперь популярный миф о том, что при повешении всегда происходит перелом шеи и что именно эта травма становится причиной смерти. Так называемый «перелом палача» — перелом верхнего шейного отдела позвоночника — действительно существует, но при вскрытии или во время посмертной компьютерной томографии мы наблюдаем его очень редко. В основном такой перелом бывает у пострадавшего, упавшего с большой высоты (например, с моста), если при этом веревка (средство удушения) была довольно тонкой. В таком случае на шейный отдел позвоночника действительно осуществляется воздействие огромной силы.

Когда я еще работал на «Скорой помощи», мне приходилось иногда видеть повесившихся людей и вместе с моими коллегами реанимировать их. Человек, свисающий с балки с веревкой на шее, — зрелище не для слабонервных.

Однажды вечером нас вызвали в лес. Там молодой человек во время пробежки увидел труп, висящий на ветке дерева. Он побежал к ближайшей автобусной остановке и уже оттуда вызвал полицию. Когда мы приехали, он даже не мог точно сказать, где видел тело. «Где-то там!» Так, вместе с двумя полицейскими мы отправились на поиски. Наша «Скорая» медленно ехала по темной лесной тропинке вслед за патрульной машиной. Все произошло холодной мартовской ночью, над головой светила луна, на голых деревьях сидели вороны. Свидетель происшествия был настолько напуган, что когда мы приблизились к тому месту, где позднее обнаружили труп, он вообще отказался выходить из полицейской машины, едва указав нам приблизительное направление. Мы начали освещать фонариками заросли. Наконец я увидел его — потому что чуть не задел свисавшие ноги.

Найденное тело провисело на ветке около трех месяцев, труп уже сгнил, мумифицировался, его обглодали птицы и личинки. От лица почти ничего не осталось, на шее была отчетливо заметна желтая нейлоновая веревка. Это зрелище я не забуду никогда в жизни. Наконец пришли коллеги-пожарные, и мы сняли самоубийцу с дерева. На носилках мешок с трупом перенесли в машину «Скорой помощи» и дальше — к судебным медикам. В той операции участвовали одни мужчины, но вид сгнившего трупа, болтающегося на дереве при лунном свете, произвел на всех неизгладимое впечатление. Внешне никто старался не показывать, что чувствует. Мы все пытались спрятать наш ужас, прикрываясь натянутыми фразами и черным юмором.

Для меня один из худших аспектов самоубийства состоит в том, что родственники или незнакомые с самоубийцей люди совершенно неожиданно сталкиваются с чрезвычайно стрессовой ситуацией обнаружения тела. Помимо горя, смерть приносит потрясение. Многим бывает сложно оправиться от такого опыта. Например, когда человек видит, как кто-то падает с крыши небоскреба прямо у него на глазах. Или когда он находит женщину, которая покончила жизнь самоубийством, с разрезанными запястьями в залитой кровью ванной. Одно профессиональное сообщество страдает при этом особенно часто. В Германии, как мы знаем, в среднем два-три человека в день бросаются под поезд. Это означает, что два-три машиниста в день получают серьезную психологическую травму. Некоторые из этих машинистов впоследствии так и не могут вернуться к работе.

Есть, конечно, и особенно «зрелищные» или кажущиеся странными способы самоубийства: я проводил вскрытие трупов самоубийц, которые несколько раз совершали попытку застрелиться, а затем еще помогали себе ножом. Довольно часто мы сталкиваемся с «профессиональными» самоубийствами: мясник, лишающий себя жизни при помощи пистолета для убоя, полицейский, в распоряжении которого всегда есть служебное оружие, анестезиолог, сделавший себе смертельную инъекцию.

Однажды я был на вызове, где был обнаружен труп самоубийцы. Перед смертью самоубийца соскользнул с постели и несколько дней простоял так на голове между кроватью и прикроватной тумбочкой. К сожалению, иногда еще случается и такое: самоубийц, тела которых подолгу никто не обнаруживает, обгладывают их собственные домашние животные.

Если кратко: в жизни нет ничего такого, чего не может произойти. По долгу службы судебным медикам даже приходится проводить вскрытие тел самоубийц, которые применяли до пяти способов самоубийства, например, повешение, нанесение ножевых ранений, поджог и отравление. А затем еще прыгали в воду. Практическое правило судебной медицины гласит: чем абсурднее внешняя ситуация, тем выше вероятность того, что перед нами жертва самоубийства.

Я не берусь судить о самоубийствах и связанных с ними клинических картинах. Лично мне совершенно чужды суицидальные мысли, чему я несказанно рад. Предсмертные записки — вот что меня особенно трогает. У мужчины почти 70 лет, который повесился на чердаке, в кармане куртки было обнаружено длинное письмо, написанное от руки: ему поставили диагноз «рак поджелудочной железы», и теперь он предпочитает добровольно уйти из жизни, нежели медленно и мучительно умирать от ужасной болезни. Несмотря на печальный повод, письмо было довольно позитивным, мужчина многих благодарил и, прежде всего, тепло отзывался о своем брате. Он не забыл о близких, нуждающихся в опеке, и просил, чтобы кто-то присмотрел за его больной родственницей, находящейся в доме престарелых. В записке он просил, чтобы на его похоронах ее посадили слева, так как она слышит только правым ухом. При вскрытии выяснилось, что мужчина был абсолютно здоров. Признаков рака поджелудочной железы у него не было. С чего он решил, что у него такой диагноз, так и не выяснилось. Возможно, из-за диффузных эпигастральных болей он обратился к Интернету, а потом сам поставил себе диагноз — рак. Этого так никто и не узнал.

Похожие письма мы находили у некоторых самоубийц во время первого карантина весной 2020 года: люди были убеждены, что инфицированы новым вирусом или что в любом случае заразятся им и обязательно умрут. Опасаясь смерти от коронавируса, они выбрали самоубийство — печальная логика. При этом ни один из самоубийц не был заражен. Совместно с профессором Цокосом мы опубликовали данные о некоторых из таких случаев в начале лета 2020 года в рамках научной статьи[7]. Мы сделали это в том числе ради того, чтобы показать опасные последствия, которые могут иметь социальная изоляция, постоянные предупреждения в СМИ и локдаун для психически неуравновешенных людей.

По моему опыту, люди, убежденные в том, что только смерть может положить конец их страданиям, не относятся к какому-то определенному классу. Они могут быть старыми или молодыми, мужчинами или женщинами, богатыми или бедными. А каковы последствия такого решения для их родственников, которые потом годами испытывают чувство вины, задавая себе одни и те же вопросы: «Почему? Что мы могли сделать? Как мы могли это предотвратить?» Но самоубийца не слышит и не видит ничего этого. Человека, склонного к суициду, нельзя даже обвинить в том, что его мысли вращаются только вокруг него самого и его собственного стремления к смерти, — это же симптом серьезного психического заболевания.

Судебная медицина всегда является зеркалом общества: несмотря на относительно небольшое количество вскрытий, на основании изучения тел, лежащих на наших столах, мы прекрасно видим, как именно чувствует себя общество. Мы видим, от чего умирают люди, в каком состоянии находится их тело, какому виду стресса они подвергались. Одному из самоубийц, тело которого мне пришлось вскрывать, было всего 12 лет, он боялся плохих оценок в школе. Самому пожилому самоубийце был 101 год, он недавно овдовел, а теперь еще и потерял зрение, поэтому больше не мог смотреть футбол по телевизору. При таких обстоятельствах человек решил, что жить дальше не имеет смысла. Во время финансового кризиса я вскрывал тело молодого банкира, который потерял работу. У него были жена, ребенок и дом, кредит за который он больше не мог выплачивать. Однажды утром он заселился в престижный отель в Берлин-Вильмерсдорфе и попросил дать ему комнату на верхнем этаже. «Вы будете завтра завтракать?» — спросила администратор. «Нет, спасибо», — был ответ бывшего банкира. Спустя некоторое время он шагнул из окна.

Кстати, ступня из туннеля метро, как показал анализ ДНК, действительно принадлежала молодому человеку, который много лет назад решил покончить жизнь самоубийством, бросившись под поезд.

Однако место обнаружения ступни и место самоубийства находились на расстоянии двух остановок метро. По всей видимости, оторванная ступня зацепилась за ходовую часть поезда, и ее протащило на две остановки вперед. Тогда полицейские осматривали пути только до следующей остановки. Ступня лежала в туннеле незамеченной в течение многих лет. И только совсем недавно один внимательный путевой обходчик наклонился, увидев какую-то странную вещь, — и, конечно же, ужасно испугался.

7. На лестничной клетке

Несколько лет назад, дело было в октябре, к нам поступило сообщение о кровавой потасовке в Виттенау. Так началась одна из самых тяжелых ночей за всю мою карьеру.

На севере города три молодых человека — назовем их Деннис, Энди и Патрик, — собравшись вместе в квартире одного из участников драки, нанесли друг другу серьезные ножевые ранения. Двое из них получили тяжелые травмы, тело третьего, 26-летнего Патрика, лежало в кустах перед домом.

Полицейским, должно быть, показалось, что у них дежавю: неделей ранее на той же улице, перед тем же домом на 34-летнего Денниса было совершено нападение. У преступника был нож. Мужчина в резиновой маске свиньи набросился на него прямо на улице и отрезал ему ухо. Фантастическая сцена даже для такого сурового города, как Берлин. Позже врачам удалось пришить ухо пострадавшему, который уверял полицию, что не знал преступника. В последующие несколько дней правоохранительные органы лихорадочно искали беглого негодяя. Таблоиды недоумевали, кто же этот «человек в маске свиньи», который вот так просто совершил злодеяние в тихом спальном районе. И что же теперь, всем местным жителям не выходить вечерами на улицу?

Итак, новый инцидент произошел по тому же адресу. Однако на этот раз маска свиньи была здесь ни при чем. Случившееся выглядело как потасовка на почве мести: Деннис, человек с зашитым ухом, и его друг Энди, очевидно, повздорили с Патриком из-за своих подозрений в нападении недельной давности. Слово за слово — и в ход пошли ножи.

Когда полиция и спасатели прибыли на место происшествия, труп лежал в кустах во дворе перед многоквартирным домом. Пострадавший, по всей видимости, заполз туда, почувствовав близкую смерть. Спасатели, которые сразу направились в дом, поначалу даже не заметили тело. В том, что этот парень так повел себя перед смертью, не было ничего необычного. Я часто видел, как умирающие находят себе укромное место, когда понимают, что смерти не миновать. Так, например, людей, погибших во время пожара, спасатели иногда обнаруживают в шкафах или лежащими под кроватью. В минуту смертельной опасности люди часто ведут себя так же, как животные — залезают в мусорные баки, прячутся во встроенных шкафах, забираются под диван. Мы называем это синдромом «спрячься и умри». В моей практике был случай, когда одного самоубийцу нашли в лисьей норе. А много лет назад полиция привезла к нам в институт целый контейнер для макулатуры: в него забрался пожилой мужчина, облил себя бензином и поджег. После смерти его тело «сплавилось» с содержимым контейнера и со стенками самого мусорного бака. Вскрытие тогда оказалось провести довольно проблематично.

В случае, произошедшем в Виттенау, было невозможно сказать сразу, заполз ли молодой человек в кусты из-за того, что почувствовал приближающуюся смерть, или же он прятался от «друзей», которых задержала полиция. Другие участники драки находились в квартире на пятом этаже и, очевидно, не пытались никого преследовать.

Как потом выяснилось, полицию вызвали жители дома, которые заметили, что в квартире происходит что-то странное. Когда на место прибыли спасатели, они, как я уже сказал, сразу направились в квартиру, где лежали двое залитых кровью мужчин. Патрика обнаружили позже. Врачи попытались его реанимировать, но вскоре стало ясно, что помощь подоспела слишком поздно.

Уже находясь в машине «Скорой помощи» и взглянув на тело, я заметил на нем следы от глубоких колотых ран и повреждения, указывающие на то, что человек перед смертью защищался. Когда на часах было около часа ночи, за дело взялась комиссия по расследованию убийств. Случай был отнесен к так называемой категории «конфликт среди знакомых», были установлены двое подозреваемых, вариант неустановленного преступника не рассматривался. Совместно с дежурным прокурором мы решили, что вскрытие проведем в воскресенье в 9 утра. Посматривая на часы, я надеялся, что мне удастся хотя бы немного поспать. Но, как оказалось, работа на месте происшествия была лишь прологом к необычайно насыщенной событиями ночи.

Когда я уже собирался попрощаться с моими коллегами из комиссии по расследованию убийств, полицейские сообщили мне, что только что произошло еще одно убийство. Это случилось на другом конце города, в тихом Мариенфельде.

Информация была скудной: предположительно, какой-то мужчина поджег женщину, и дом, где все произошло, был охвачен пламенем. Два тяжких преступления за несколько часов — явление очень редкое, даже для такого большого города, как Берлин.

В последние годы, согласно статистике, в столице Германии ежегодно регистрируется от 90 до 120 случаев покушений на убийство и убийств. При таких нападениях умирают в среднем от 30 до 40 человек в год. А тут два преступления за одну ночь.

Несмотря на новое сообщение, офицеры не могли оставить место преступления и отправиться на следующий вызов. Следователи в Виттенау еще не завершили сбор улик и доказательств после инцидента с ножевым ранением. Им предстояло зафиксировать и задокументировать все следы в залитой кровью квартире и вокруг куста, где лежал человек, умерший при неустановленных обстоятельствах. Что же было делать? Неожиданно взгляд одного из офицеров упал на меня: «Клас, почему бы тебе не поехать туда, а мы подтянемся». Ух ты, вот это доверие! Я не полицейский и не следователь, расследующий убийства, я судебный медик. Тем не менее шеф отдела по расследованию убийств — так сказать, «авангарда» берлинской полиции — доверил мне осмотреть второе место преступления, чтобы узнать, что там произошло. Я вытащил ключи от машины и — усталый, но в то же время немного взволнованный, — сел в своего «Красного Барона»[8]. Что же ждет меня в Мариенфельде? В любом случае, о том, чтобы поспать в ту ночь, не могло быть и речи.

Как и большинство отношений между людьми, отношения Карлоса и Мелани, погибшей в Мариенфельде, имели свою сложную историю. Пара Карлос и Мелани была вместе почти десять лет. Правда, не очень понятно, что они так долго делали вместе: она — физиотерапевт, интересовавшийся эзотерикой, окружающие считали ее открытым, дружелюбным, веселым и ласковым человеком. Он — испанец мексиканского происхождения, высокий, поджарый, мускулистый, с одутловатым лицом, производил впечатление ревнивого, неуверенного в себе, властного и требовательного человека. Его самооценка — вещь очень хрупкая, и ему очень трудно найти работу. Пара уже пережила несколько кризисов в отношениях, последний раз несколько месяцев назад они даже расстались, но после долгих разговоров и усилий со стороны Карлоса сошлись снова.

Любовь 52-летней женщины к своему партнеру была настолько безграничной, что она не только годами финансировала своего сожителя, пока тот сидел без работы, но и давала ему пароли от всех своих аккаунтов. Таким образом Карлос мог видеть, кому Мелани пишет электронные письма, с кем разговаривает по Скайпу, кто пишет ей смс. Он считал, что следить за ее общением — это нормально, и так поступают все. Того, кто ему не нравился, Карлос просто блокировал. Из-за этого Мелани потеряла связь с некоторыми из своих друзей.

Несмотря на то, что давно уже перестала чувствовать себя счастливой, женщина долго терпела такое отношение к себе. Однако за несколько месяцев до той роковой ночи Мелани решилась установить новые правила. Она стала чаще общаться со своим бывшим партнером, с которым на тот момент имела близкие дружеские отношения. Кроме того, она настояла на смене паролей в аккаунтах, чтобы снова иметь возможность беспрепятственно общаться с друзьями и знакомыми.

Карлос, который год назад наконец нашел подработку учителем музыки в Штутгарте и теперь бывал в берлинской квартире своей подруги только по выходным, несказанно оскорбился таким поведением Мелани. Особенно его злило общение Мелани с бывшим партнером. Начались бесконечные ссоры. Однако случаев рукоприкладства не было.

В первые выходные октября пара совместно посещает семинар на тему: «Как разобраться в своей жизни и идти дальше». Мелани от семинара в восторге, Карлос — нет. Субботний вечер пары заканчивается обсуждением вопросов: расставаться? Быть вместе? Если быть вместе, то на каких условиях? В какой-то момент обиженный Карлос уходит в гостиную и молча садится перед телевизором. Мелани отправляется в спальню, где после медитации ложится спать.

В ухоженном многоквартирном доме, в котором все соседи знают друг друга уже много лет, свет в окнах уже почти погас. Около половины второго ночи Карлос приступает к исполнению своего плана. Позже он скажет, что не хотел убивать свою подругу, а лишь «хотел сделать ее уродиной», чтобы она стала непривлекательной для других мужчин. Он достает банку денатурированного спирта из тайника в ванной, наливает жидкость в вазу, подходит к постели спящей и поливает спиртом ее волосы, голову, а также верхнюю часть тела. Позже он поджигает спящую Мелани.

Когда она просыпается, крича от боли и умоляя о помощи, Карлос выбегает из квартиры на улицу и бросается прочь от дома. Мелани, чья верхняя часть тела и голова полностью охвачены огнем, пытается догнать его и с криком вылетает на лестничную клетку. В этот момент разбуженный криком сосед Мелани открывает дверь своей квартиры. На лестнице он видит 52-летнюю женщину, которая, подобно факелу, охвачена пламенем высотой около двух метров. Она истошно кричит и раскачивается из стороны в сторону. Добравшись до площадки между вторым и первым этажами, Мелани наконец на мгновение останавливается и падает лицом вперед. Последний лестничный пролет она преодолевает уже кубарем. Совершенно потрясенный сосед бросается обратно в свою квартиру, хватает одеяло, снова бежит вниз и накидывает его на тело несчастной женщины. Чудом ему удается погасить пламя, он сам получает ожоги, но вот помочь Мелани он уже не в силах. Горящая Мелани умирает на глазах пожилой соседки, которая, тоже разбуженная шумом, открывает дверь своей квартиры в тот самый момент, когда женщина падает. От пережитого шока у соседки случается инсульт.

Жизни других соседей были теперь тоже в большой опасности. В спальне Мелани огонь распространился за секунды. Горели кровать, шкаф, дверь и оконная рама. По коридору пополз ядовитый угарный газ. Совершенно случайный гость этого же дома позже будет спасен пожарной командой при помощи поворотной лестницы. Его смогут разглядеть в окне квартиры на третьем этаже, откуда он в панике намеревался выпрыгнуть. Позже в суде преступнику будет предъявлено обвинение в покушении на жизни невинных людей. Ведь он не только коварно, жестоко, из низких побуждений убил свою подругу, но и легкомысленно поставил под угрозу жизни соседей. Замечу, что на кухне Мелани хранился 10-литровый газовый баллон, который непременно взорвался бы, если бы огонь распространился дальше.

Появившись на месте происшествия около трех часов ночи, я попадаю в эпицентр крупномасштабной операции по спасению людей. Здесь работает пожарная команда, которая прибыла к дому с несколькими единицами тяжелой техники. На тушение и спасательные работы уходит около часа. Только после этого я могу войти в залитый пеной коридор и поближе взглянуть на мертвую женщину. Далее в протоколе осмотра места обнаружения тела я напишу:

«От трупа исходит сильный запах гари, видны обширные ожоги, хорошо заметно обугливание, особенно в верхней части тела, на шее, голове и руках, эпидермис на большой площади отслаивается, нижние слои кожи имеют коричневатый оттенок, иссушены и термофиксированы. На всей поверхности тела — множественные беловатые порошкообразные следы огнетушащего вещества. Труп покрыт остатками сожженной и расплавленной верхней одежды, особенно в верхней части тела (светло-голубой флисовый свитер, частично сохранившийся спереди на груди и в области ребер), под ним — изначально белая, а теперь обугленная, черноватого цвета майка».

Должен сказать, что мы, судебные медики, очень редко видим на своем столе человека, сгоревшего заживо. Во время пожаров в домах и квартирах люди обычно умирают от отравления дымом — и только после этого тела сгорают или обугливаются в огне. Ночные пожары, которые начинаются незаметно, особенно опасны: спящие вдыхают токсичные продукты горения и, прежде всего, угарный газ. Затем теряют сознание и не могут вовремя добраться до безопасного места.

Замечу, что опасность угарного газа состоит прежде всего в том, что его молекулы связываются с молекулами гемоглобина, который используется для переноса кислорода в крови — он в двести-триста раз прочнее, чем кислород. Как только угарный газ атакует гемоглобин, человек почти мгновенно задыхается, достаточно лишь нескольких вдохов. При уровне насыщения гемоглобина углекислым газом в 50 процентов шансов на выживание фактически нет — независимо от возраста и сопутствующих заболеваний. Часто отравление угарным газом нельзя предотвратить, потому что он очень коварен. От отравления угарным газом в закрытых помещениях по сей день умирает очень много людей. При этом не всегда причиной появления угарного газа является пожар. Неисправный газовый котел или небольшой гриль на балконе с тлеющими угольными брикетами, которые заносят на кухню для остывания, могут быстро стать предметами, опасными для жизни. Угарный газ нельзя увидеть, у него нет вкуса и запаха.

Симптомы вялотекущего отравления (когда угарный газ распространяется по зданию в течение длительного периода времени) похожи на симптомы гриппа: вы чувствуете тошноту, вялость и головную боль. Часто люди не понимают истинной причины своих жалоб или неверно истолковывают симптомы. Иногда около трупов обнаруживают таблетки от головной боли, иногда судебным медикам становится понятно, что некоторые из погибших перед смертью сварили себе куриный бульон и легли в постель. А ведь чтобы спасти свою жизнь, пострадавшим всего лишь нужно было пошире распахнуть окна.

Еще во времена моей работы на «Скорой помощи» я неоднократно становился свидетелем печальных историй, связанных с распространением угарного газа, когда спасатели на месте происшествия сами получали отравление, потому что не знали о том, что конкретно случилось. В 2014 году один случай, произошедший в двух соседних многоквартирных домах на юге Гамбурга, вызвал ажиотаж в СМИ: три человека погибли и тринадцать получили ранения из-за неисправной системы отопления! Уже потом полиция установила, что за несколько часов из этих двух домов было совершено три вызова «Скорой помощи». Один звонивший жаловался на головокружение, другой поранил голову при падении, а у третьего начались проблемы с сердцем. На звонки, вероятно, отвечали разные диспетчеры центра управления службы спасения, поэтому связь между звонками никто тогда не установил. Утечка газа была обнаружена случайно: когда утром один из жильцов дома не явился на работу, его коллеги уведомили службу спасения. Мужчина был найден мертвым в коридоре квартиры. Его сосед по комнате также был обнаружен мертвым в постели.

Таким образом, когда в помещении находят более одного тела без видимых повреждений, то первое, что следует исключить, — это смерть от отравления угарным газом. В данном случае благодаря трубочисту, который случайно оказался на месте во время спасательной операции, в доме был обнаружен резко возросший уровень окиси углерода. К тому времени, однако, трое жильцов уже были мертвы (труп мужчины был обнаружен еще в одной квартире), а другие получили сильное отравление.

Поэтому почти в каждом крупном городе Германии пожарные и работники спасательных служб уже несколько лет носят на поясах или на рюкзаках специальные устройства, предупреждающие о содержании в воздухе угарного газа. Как только определенное значение превышается, устройство подает сигнал тревоги. Такой подход вполне оправдан, ведь в противном случае сотрудники аварийных служб, входя по незнанию в квартиры или дома, где допустимый уровень превышен, будут регулярно подвергать свою жизнь опасности.

Несчастные случаи, когда люди погибают от угарного газа, — это, безусловно, трагедия, но, возможно, вас немного утешит тот факт, что когда в СМИ сообщается о «погибших при пожаре в квартире», нужно понимать — люди не сгорели в огне заживо. Скорее всего, они даже не заметили возгорания, а довольно быстро и без мучений задохнулись от угарного газа. Уже позже, при вскрытии, мы видим признаки «витального», то есть прижизненного вдыхания сажи. Мы обнаруживаем следы сажи на респираторных отверстиях, полоски сажи в горле, в трахее и легких, частицы сажи в желудке. А поскольку кровь, содержащая оксид углерода, фотометрически имеет другую частоту поглощения, чем кровь, насыщенная кислородом, цвет трупов кажется значительно более светлым. Трупные пятна бледно-красного цвета, кровь — вишнево-красная, похожа на лак. Мышцы не коричневато-красные, как обычно, а скорее лососевого цвета. По этим телам видно, что перед смертью люди не испытывали страданий и не переживали мучительной агонии.

Что же касается случаев, когда человек заживо сгорает в закрытом помещении, то с медицинской точки зрения это скорее феномен. Все мы знаем, что в Средневековье ведьм сжигали на костре, но происходило это на открытом воздухе. Бедные жертвы, вероятно, мучились, находясь в сознании. Окись углерода не может накапливаться в открытом воздухе, она испаряется.

В судебной медицине есть принципиальное различие между «убийством до пожара» и «пожаром ради убийства». Если огонь «всего лишь» служит для того, чтобы скрыть следы уже совершенного преступления, то говорят об «убийстве до пожара». Такое случается очень часто, хотя скрыть преступление именно таким образом еще никому никогда не удавалось. И только буквально несколько раз за свою профессиональную карьеру я сталкивался с «пожаром ради убийства», когда преступник намеренно разводил огонь, чтобы убить человека. Физиотерапевту Мелани из Мариенфельда, к сожалению, не посчастливилось быстро потерять сознание и относительно без мучений умереть от отравления угарным газом. Напротив, перемещения по квартире и лестничной клетке способствовали еще более сильному снабжению легких кислородом. При химико-токсикологическом исследовании гемоглобина мы смогли установить, что уровень насыщения тела угарным газом был всего лишь шесть процентов — это значение весьма далеко от опасного для жизни. Легкие и трахея тоже не были сильно покрыты копотью, а мышцы покойной под черной коркой ожога были нормального темного цвета.

Итак, эта женщина сгорела заживо, испытывая чудовищную боль, и при этом была в сознании. В какой-то момент человек может потерять сознание от боли, но в этом случае собственный адреналин организма и свежий кислород этому не способствовали. Сердечно-сосудистая система жертвы работала на пределе, благодаря чему женщина даже спустилась на несколько этажей по лестничной клетке. И только на последнем пролете силы покинули ее. Попытка соседа спасти ее при помощи одеяла была более чем адекватной, но, к сожалению, несвоевременной. К тому моменту у Мелани уже не было шансов выжить с такими глубокими ожогами.

Когда я осматривал тело на месте происшествия, оно лежало в характерной позе жертвы пожара — в так называемой «позе фехтовальщика». Предплечья и бедра были сильно согнуты. Это не похоже на ту позу, когда умирающий присаживается на корточки. Высокие температуры «вытягивают» из организма огромное количество жидкости. Мышцы сокращаются, сгибатели больше, чем разгибатели. Между прочим, посмертная «поза фехтовальщика» не позволяет сделать вывод о том, был ли человек сожжен заживо или его тело подожгли только после его смерти. Такая картина наблюдается в обоих случаях.

Искореженный огнем труп потом трудно хоронить. Тело часто не помещается в гроб или пластиковый мешок для трупов. Но если попытаться выпрямить согнутые ноги, то может разорваться брюшная стенка, и тогда выпадет кишечник. Это происходит потому, что с потерей жидкости теряется и эластичность кожи.

Пока ребята все еще были заняты в Мариенфельде, а я внутренне готовился к двум непростым воскресным вскрытиям, Карлос решил сдаться. Что это было? Раскаяние? Сожаление? Ничего такого я не увидел. Он казался относительно безучастным и спокойным, даже бормотал что-то о том, что его подруга это заслужила. Спустя несколько месяцев, во время судебного разбирательства, где я выступал в качестве эксперта, все участники процесса смогли оценить «глубину» его личности. В ходе расследования смерти сожженной заживо Мелани выяснилось, что этот брутальный мужчина уже не впервые пытался сжечь свою подругу. Зачем некоторые женщины вообще связываются с такими непредсказуемыми, самовлюбленными, опасными для общества типами — и живут с ними долгие годы? Лично для меня это до сих пор остается печальной загадкой.

В случае сгоревшей Мелани прокурор счел, что в деле присутствуют четыре из пяти возможных признаков, свидетельствующих о намерении убить, — не только с точки зрения судебной медицины, но и с юридической точки зрения. Также в результате психиатрической экспертизы было установлено, что на момент совершения преступления мужчина был в здравом уме, а значит, представляет опасность для общества. Пожизненное заключение с последующим превентивным заключением — таков был приговор суда. Это самое суровое наказание, предусмотренное законодательством Германии. И принимая во внимание варварский способ убийства, я считаю его абсолютно справедливым.

Вернувшись к началу главы, расскажу о том, что случилось с жертвой ножевого ранения из Виттенау. В этом деле ни вскрытие, ни расследование не дали неожиданных результатов: очевидно, речь снова шла о разборках в среде наркоторговцев. Обычное дело, обычное оружие, обычные травмы. Но кто нанес удар первым, почему, как и в каком порядке — из соображений самообороны или с намерением убить? Что на самом деле стало причиной смерти молодого человека в кустах? До конца это так и не выяснили. Двое оставшихся в живых парней, вероятнее всего, просто выгораживали себя.

8. Женщина в багажнике

31 декабря, вечер, около 18:00.

— Полиция Берлина слушает, добрый вечер.

— Здравствуйте, я здесь, на B1[9]. У меня тут небольшая авария, в меня въехала машина, которая выехала на встречную полосу. Да, водитель ехал против движения! Он снес мне боковое зеркало и просто поехал дальше. Я немедленно развернулся, последовал за ним и, в конце концов, остановил его.

— Не могли бы вы назвать мне ваше точное местонахождение, пожалуйста?

— А он взял и уехал! Это было как-то странно: он сильно нервничал и очень не хотел, чтобы я звонил в полицию. Затем он сказал, что у него в багажнике лежит тело его жены. А потом просто уехал в направлении Берлина.

— Может, это была просто новогодняя шутка?

— Нет, это не шутка! Он, правда, сказал, что у него сзади труп. У него такой большой кузов «универсал». Вы должны найти его!

— Вы записали номер машины?

— Да, конечно, записал…

Спустя некоторое время двое полицейских из Берлин-Хеллерсдорфа стоят перед дверью квартиры, расположенной в обычном панельном доме. После странного происшествия на федеральной трассе полиция хочет выяснить, что же произошло на самом деле. Действительно ли в машине находится труп? Значит, совершено преступление? Или это просто какой-то шутник позвонил по телефону? Сделав запрос имени владельца по номерному знаку, полицейские выяснили, что уехавшая с места ДТП машина — серый «Ниссан» — зарегистрирована на 76-летнюю Хильде Крюгер. Согласно списку жильцов, она проживает по этому адресу вместе со своим мужем Хайнцем.

Дверь открывает взрослая дочь пары. С ее слов полицейские узнают, что родители уже много лет живут в Чехии, недалеко от границы. Стоимость жизни там ниже, а пенсия больше.

— А где сейчас ваши родители?

— Отец должен вот-вот приехать, он собирался к нам сегодня. Что вы хотите от него?

— На федеральной трассе произошло ДТП, у нас есть к нему пара вопросов. Вот наша визитка, пусть позвонит, когда приедет. — Дочь берет визитку, полицейские прощаются.

Вскоре после этого в полицейском участке действительно звонит телефон.

— Это Хайнц Крюгер, вы хотели поговорить со мной.

— Вы доехали до дома своей дочери в Хеллердорфе на своей машине?

— Да.

— Пожалуйста, оставайтесь там, мы скоро будем.

Через несколько минут полиция окружила припаркованный «Ниссан».

— Герр Крюгер, скажите, где ваша жена?

— Вот она, сзади, но отойдите от машины!

Действительно, сквозь стекло задней двери можно было увидеть человека, лежащего одной половиной туловища в багажнике, а другой — на разложенном заднем сиденье. Ее голова лежала на подушке, глаза были закрыты, на лицо падали длинные седые волосы. Сбоку тело подпирала большая деревянная доска — очевидно, для фиксации. На первый взгляд казалось, что женщина спит. Но Хайнц Крюгер честно признает, что его жена мертва.

— Сегодня утром, просто взяла и упала! А я не хотел оставлять ее в Чехии! Ее нужно похоронить здесь, в Берлине.

Полиция с подозрением посмотрела на мужчину.

Правду ли он говорит?

И официальная статистика, и повседневный опыт заставляют полицейских не без оснований подозревать худшее. По данным Федерального управления уголовной полиции, в четырех из пяти случаев жертвами насилия со стороны партнера становятся женщины. В 2018 году в Германии было зарегистрировано более 140 000 покушений на совершение преступления и совершенных преступлений среди супругов/партнеров, в том числе 68 500 умышленных, а также случаев простых телесных повреждений, около 12 000 случаев опасных телесных повреждений и 1600 случаев незаконного лишения свободы. И это только то, что вошло в статистику полиции. Количество незарегистрированных случаев, по оценкам экспертов, намного выше. В 2018 году среди покушений и совершенных убийств супругов 324 случая. Семьдесят семь процентов жертв таких преступлений составили женщины.

Может, и этот супруг убил, отравил, застрелил или задушил свою жену? В любом случае, герр Крюгер ведет себя крайне подозрительно, он все время бегает вокруг машины, возбужден, не подпускает полицейских к трупу, кричит, ругается и причитает. Стражи порядка ничего не могут поделать: нужен судебный врач.

Так, медиком, лишенным новогоднего застолья, оказываюсь я. На часах уже девять, но мне предстоит покинуть нашу небольшую новогоднюю вечеринку. Я ищу ключи от машины. У нас в гостях семейная пара — наши друзья, он тоже врач, хирург-травматолог. «Хочешь поехать со мной?» — спрашиваю я друга уже на выходе. Он соглашается. После звонка полиции празднование для меня, разумеется, закончилось. Но, по крайней мере, я в компании друга, который разделит со мной эту бессонную новогоднюю ночь.

Когда мы вместе приезжаем в Хеллерсдорф, начинает моросить дождь. Зимой частенько в Берлине бывает такая погода. Автомобиль Крюгера стоит перед панельным домом в свете уличных фонарей. Мы замечаем, что полицейская операция на месте происшествия привлекла внимание зевак из соседних квартир. Они высовываются из открытых окон, некоторые с сотовыми в руках. Совершенно сбитые с толку родственники погибшей — дочь, зять и внук — стоят под дождем возле машины. Они не могут поверить, что их дедушка в самом деле засунул бабушку в багажник и проехал так через границу. Пятьсот километров вот так просто везти труп?! Зачем? И что вообще случилось? Внук, который, вероятно, никогда раньше не видел мертвого человека, в шоке, с ним общается врач «Скорой помощи».

При таких обстоятельствах я никак не могу произвести осмотр тела прямо на месте обнаружения. Да и как это сделать: мне придется зажечь свет в салоне автомобиля, убрать доску, разрезать одежду женщины, чтобы затем поворачивать в разные стороны ее обнаженное тело, заглядывать ей в рот, осматривать туловище, руки и ноги на предмет наличия следов применения насилия. Учитывая то, что здесь присутствует семья покойной, делать все это совершенно неуместно. Вместо этого я решаю просто окинуть труп беглым взглядом, о чем позже напишу в своем отчете следующее:

«На грузовой платформе автомобиля видно тело лежащей на спине пожилой женщины; голова не покрыта, остальная часть тела укрыта двумя одеялами. При первом беглом осмотре тела отмечается наличие трупных пятен в области головы и шеи; пятна обычного сине-фиолетового цвета, при сильном надавливании пальцами легко бледнеют и быстро принимают исходный цвет. Отчетливо ощущается остаточное тепло. Чуть выше правой внешней брови видна поперечная рвано-ушибленная рана длиной около 1 см, гематомы не наблюдается. Из раны под давлением вытекает малое количество жидкой крови. Других травм в области головы и шеи не наблюдается. Поскольку подробный осмотр трупа на месте невозможен из-за ряда обстоятельств (труп обнаружен в общественном месте, плохое освещение, неблагоприятные пространственные условия), он извлекается из багажника после консультации с полицией и доставляется в Институт судебной медицины для детальной экспертизы».

Конечно, я еду следом. Потому что до тех пор, пока не выяснится, от чего умерла эта женщина, ее супруг будет находиться под подозрением. А поскольку он не прекращает скандалить и мешает работе полиции, его тем временем увозят в отделение. Ему придется провести там ночь, оставаясь там до тех пор, пока мы не узнаем об обстоятельствах смерти его жены.

В Институте судебной медицины, вдали от встревоженных взглядов и при ярком свете, я могу, наконец, спокойно работать. Я не приступаю сразу к вскрытию — для этого нужно присутствие еще одного коллеги, — а провожу только внешний патологоанатомический осмотр. Никаких физических отклонений я не вижу. За исключением того, что эта женщина явно вела не самый здоровый образ жизни и не отличалась чистоплотностью. Рваная рана над бровью — это типичная травма «области по́ля шляпы». Такие раны часто возникают при непроизвольном падении на землю, например, когда кто-то теряет сознание и не может рефлекторно вытянуть руки, чтобы смягчить удар. В то время как травмы «области поля шляпы» почти всегда указывают на реальное падение на землю, травмы выше линии поля шляпы нельзя получить в результате простого падения. Тогда у полицейских может быстро возникнуть подозрение, что было совершено умышленное насилие.

Кроме того, кровь из раны на голове погибшей женщины незаметно просочилась в окружающие ткани, в результате чего образовался синяк — свидетельство травмы, полученной посмертно. Либо эта женщина упала уже после остановки сердца и ударилась обо что-то головой, либо рана была получена, когда ее муж затаскивал тело в машину. Перед тем, как отправиться в путь, он, видимо, решил как-то «прилично» положить тело своей жены, во всяком случае, ее запястья были нетуго связаны шарфом, а ладони сцеплены, как будто в молитве.

Никаких признаков семейного насилия или, тем более, убийства: «В целом события, описанные супругом покойной, кажутся возможными. Чтобы прояснить ситуацию, нижеподписавшийся предлагает провести вскрытие в рабочем порядке» — именно эти слова я произношу на свой диктофон около 22:30 и передаю эту информацию непосредственно в полицию. Полиция сразу же отпускает герра Крюгера, и еще до полуночи он оказывается на свободе.

Однако мужчина производит впечатление настолько психически неуравновешенного человека, что полицейские настоятельно рекомендуют семье на всякий случай отвезти его в психиатрическую клинику. Во всяком случае, в камере у него случился припадок буйного помешательства, и он со всей силой бился головой о стену. Совершенно немыслимая ситуация, сложившаяся в тот вечер, — незаконная перевозка трупа, вечерняя поездка с аварией, арест — все это, по-видимому, напрочь лишило старика рассудка. Но точных причин припадка я не узнаю, потому что после осмотра трупа я, наконец, свободен — в прямом смысле этого слова. Мы с другом успеваем домой до полуночи, и нам даже удается поднять праздничный бокал вместе с нашими женами. Счастливого нового года!

Нормально ли это — уметь вот так быстро переключаться? Радоваться настоящему и с нетерпением ждать будущего на фоне смерти, горя и ударов судьбы, с которыми я постоянно сталкиваюсь по работе? Кому-то это может показаться неуважительным и неуместным, но я вижу это иначе. Именно потому, что быстротечность человеческой жизни каждый день так ярко предстает перед нашими глазами, именно потому, что мы видим столько боли и страданий и, да, насилия тоже, — вот именно поэтому я, по крайней мере, большую часть времени чувствую себя очень счастливым и благодарным человеком. Я благодарен за каждый прожитый день, когда все, кого я люблю, живы и здоровы. И я благодарен за свою, в общем-то, беззаботную, прекрасную жизнь. Это базовое чувство помогает мне в повседневной жизни: я редко расстраиваюсь по мелочам, почти никогда не бываю в плохом настроении. Можно на это посмотреть и так: если это не смерть (неизбежная для всех нас) дает нам повод радоваться жизни — то что тогда?

Два дня спустя, в первый рабочий день нового года, дело покойной Хильде Крюгер снова оказывается у меня на столе. Прокурор последовал моей рекомендации и назначил вскрытие. Между тем дочь погибшей подтвердила, что история ее отца о том, что его жена плохо себя чувствовала, он хотел отвезти ее в больницу, но по дороге к машине она упала замертво — вполне правдоподобна. В любом случае, эта смерть в семье никого не удивила: пенсионерка с избыточным весом страдала тяжелым заболеванием легких и поэтому уже много лет лечилась.

Поскольку Хильде Крюгер, по-видимому, в браке была лидером, ее неуверенный в себе муж не решился позвонить в чешскую полицию, чтобы Чешская Республика выдала ему свидетельство о смерти. Тогда ему пришлось бы сначала обратиться в местное похоронное бюро, а затем связаться с посольством Германии для надлежащей репатриации тела внутри Евросоюза. Конечно, умершего за границей перевезти в Германию возможно, но это требует достаточно больших организационных усилий, а также времени и денег.

Герр Крюгер, должно быть, понимал все это и не чувствовал в себе сил справиться с этой проблемой в одиночку. Приехав в Берлин, он надеялся, что дочь возьмет на себя инициативу в этом вопросе и займется всеми необходимыми административными процедурами. Отсюда и возникло его спонтанное решение погрузить труп в машину (он сделал это с помощью ручной тележки, на руках перенести тело весом около 80 килограммов он не мог) и как можно быстрее отправиться на родину. По прибытии он все это подробно рассказал своей дочери, а та, в свою очередь, дословно объяснила полиции.

Лично мне уже на месте показалось, что рассказ Хайнца Крюгера заслуживает доверия — вряд ли возможно выдумать что-то подобное. Да и пенсионер, с которым мне пришлось познакомиться в новогоднюю ночь, не выглядел хладнокровным лжецом, наоборот. Но заслуживает ли доверия его рассказ с медицинской точки зрения? Расследование даст нам ответы на эти вопросы.

Рано утром в первый рабочий день нового года я паркую свою «красную ракету» перед нашим институтом и вижу пожилого мужчину, который, заметив меня, двинулся вперед. Это же… Он оглядывается, словно ищет кого-то. Неужели он ждет меня? В первый и последний раз я видел герра Крюгера в канун Нового года, и с тех пор он, по-видимому, совсем не спал. Мужчина выглядит изрядно измотанным. В глазах паника и страх. Интересно, долго ли он стоит тут, перед зданием Института судебной медицины? У меня нет выбора, чтобы добраться до входа, я должен пройти мимо него. Он сразу бросается мне навстречу.

— Доктор, доктор, не режьте мою жену!

— Мне жаль…

— Нет, пожалуйста, не делайте этого!

— Герр Крюгер, я должен это сделать, не мне решать, кому проводить вскрытие, а кому нет.

Голос у меня мягкий и спокойный, в данный момент мне действительно очень жаль этого человека. Он совершенно не в себе, на грани нервного срыва, это видно невооруженным глазом. Я пытаюсь его успокоить:

— Я обещаю, что вы получите тело вашей жены в нормальном состоянии. Вы даже не заметите, что было проведено вскрытие.

— Нет, вам нельзя этого делать! Я так ее любил!

— Герр Крюгер, правда, я не могу вам помочь. По этому вопросу лучше обратиться к прокурору…

Моя спонтанно возникшая эмпатия, очевидно, вселяет в него надежду, что я все-таки позволю себя уговорить:

— Доктор, я дам вам деньги! У меня есть деньги. 2000 евро! Вот, возьмите их прямо сейчас.

Он начинает копаться в карманах своих грязных брюк.

— Мне не нужны ваши деньги, герр Крюгер…

— Или собаку, возьмите собаку, пожалуйста! Это был любимец моей жены, она была к нему очень привязана. Кому теперь за ним ухаживать? Я это все не смогу делать! Пожалуйста, я дам вам деньги и собаку!

Я просто стою и качаю головой. Так продолжается долго, пока вдовец наконец не отстает от меня. Затем он уходит — в направлении прокуратуры. Поскольку там, очевидно, никто особо не церемонится с ним и не изъявляет желания отменить уже назначенное вскрытие, он снова начинает скандалить.

Я узнаю обо всем этом лишь через несколько дней, после того как он продолжит попытки дозвониться до меня по телефону и снова и снова попытается навязать мне свои деньги и собаку. В какой-то момент я прошу секретаря не соединять меня с ним — а что мне еще остается делать? Я не духовник и не психолог, я просто не могу оказать адекватную помощь человеку в экзистенциальном кризисе.

Общение с причастными к произошедшему людьми тоже имеет отношение к нашей профессии: мы у всех на виду, родственники или подозреваемые могут легко найти наше место работы. Погуглив, адрес института можно найти за три секунды. Поэтому в регистре жителей Берлина у меня стоит официальная отметка о блокировке. Если кто-то попытается запросить мой личный адрес, то он не получит никакой информации, а мне, в свою очередь, сразу придет уведомление о таком запросе. Все судмедэксперты могут подать заявку на получение такой отметки. Некоторые из моих коллег тоже пользуются этой возможностью. Причина проста: во множестве судебных дел мы выступаем в качестве экспертов, нам почти каждую неделю приходится иметь дело с очень неприятными личностями.

Мы участвуем в процессах по делам рокеров и криминальных кланов, даем показания в судебных процессах, связанных с организованной преступностью или самыми серьезными преступлениями. Сотрудники спецподразделений полиции часто выступают перед судом анонимно, они не называют своего имени, а иногда даже надевают маску. В нашем же случае все происходит иначе: мы стоим прямо перед столом судьи и всегда называем свое полное имя. И часто именно я являюсь тем человеком, чье мнение является решающим в момент признания ответчика виновным в совершении преступления, а также в момент определения степени его вины. Еще я подкрепляю доводы прокуратуры фотографиями и протоколами вскрытия и тем самым опровергаю версию защиты. Не самый лучший способ завести друзей в криминальном мире.

Мне пока лично никто не угрожал, но я был свидетелем того, как мстительные преступники словесно оскорбляли моих коллег. Много лет назад полиция обнаружила тело одного недавно освободившегося из тюрьмы убийцы в его доме, у мужчины случился инсульт. В его документах была обнаружена записная книжка с личными адресами всех тех, кто участвовал в его судебном процессе. Включая судей и судмедэкспертов. Этот человек явно что-то замышлял — и уж точно ничего хорошего.

Что касается дела Крюгеров, то тут я был скорее раздражен, чем реально боялся угроз этого психически явно нездорового пожилого человека. В то же время мне было его жалко. Тем более что этот вдовец — в отличие от прокуроров и полицейских, — кажется, проникся ко мне. Вероятно, потому, что тем утром второго января я немного поговорил с ним с глазу на глаз и выразил ему свое искреннее сочувствие.

Кстати, результаты моего вскрытия окончательно сняли с Хайнца Крюгера подозрения в том, что он как-то связан со смертью жены:

«Мышцы сердца на поверхности разреза однородно буроватого цвета, в области передней стенки сердца, межжелудочковой перегородки и в области мышц клапанов видны мелкие белесые очаги соединительной ткани. По краям мышц клапанов, а также в области передней сердечной стенки имеются диссеминированные, красноватые, кровоточащие, впалые участки в частично окружающей глинисто-желтой, бледной мускулатуре: следствие недавно развившегося инфаркта миокарда».

Или, говоря простым, немедицинским, языком: в течение долгого времени сердце этой женщины могло остановиться в любую минуту, оно было изношено, что видно по застарелым маленьким шрамам на сердечной мышце. Мы установили, что причиной смерти стало свежее кровоизлияние в контрольные мышцы сердечных клапанов. Это признаки свежего инфаркта миокарда. Они возникают из-за недостатка кислорода, например, из-за окклюзии коронарной артерии или сердечной аритмии. Причина смерти: естественная.

Кстати, «несанкционированная перевозка трупа через государственную границу в автомобиле, не предназначенном для этой цели», не имела для вдовца дальнейших правовых последствий. Ответственный прокурор прекратил производство по делу об административном правонарушении (потому что именно таковым оно и является) без каких-либо дополнительных предписаний — это именно то, что я называю юридической дальновидностью. Старик попал в исключительную психологическую ситуацию и был уже и так достаточно жестко наказан.

9. Самосуд

Случается, что терминов «преступник» и «жертва» недостаточно, чтобы правильно описать все то, что произошло между двумя людьми. Иногда бывает сложно сказать, кто виноват, зачем он это сделал и каким образом, и как следует его наказать. В такие моменты я рад, что работаю именно судебным врачом, а не судьей.

Следующая история случилась в одном микрорайоне, который хорошо знаком телезрителям по многочисленным детективным сериалам. На вид это крайне унылая местность, и не только на экране телевизора. Давид Т. появляется на свет в «неблагоприятных жизненных условиях» (как любят говорить в таких случаях СМИ): он старший из нескольких детей. Его родители расстаются, когда он еще учится в начальной школе. Из-за того, что мать страдает алкогольной зависимостью, он на два года попадает в детский дом. Затем какое-то время мальчик живет в приемной семье. Наконец отец, который теперь живет с другой женщиной, забирает сына себе. Давид вырос, мягко говоря, не в самом лучшем районе: ветхие многоквартирные дома, заброшенные торговые центры, вандализм, насилие, алкоголь, безработица. Будущее большинства местных семей бесперспективно.

Давид, крепкий, темноволосый мальчик, сейчас учится в восьмом классе общеобразовательной школы и в свободное время разносит газеты, чтобы заработать немного карманных денег. В эмоциональном плане он испытывает трудности. Ему дважды приходилось иметь дело с полицией: один раз из-за того, что он покрасил баллончиком стены, и еще раз — из-за мелкой кражи в магазине. Оба нарушения настолько незначительны, что хода делу не дают. Позже друзья и учителя опишут его как спокойного, вдумчивого мальчика.

Однако сейчас пятнадцатилетнего ученика судят за убийство. Что же произошло?

Бернд Б. живет по соседству с Давидом, ему 63 года, и он был многократно судим за сексуальное насилие над детьми. Больше всего его интересовали мальчики в возрасте от 11 до 15 лет. После своего последнего многолетнего тюремного заключения, которое он отбывал в Геттингене, Бернд переехал в Берлин. Поскольку полиция осведомлена о его наклонностях, за ним установлен «надзор за поведением осужденного». Это значит, что полицейские должны регулярно его навещать и проверять условия его жизни. Он также получает так называемые «устные предупреждения» — четкие инструкции, согласно которым он не имеет права приближаться к детям и подросткам. Но проблема в том, что Бернд Б. с раннего детства страдает умственной отсталостью из-за травмы головного мозга. Врачи официально поставили ему диагноз «дебильность». Он не понимает сложных высказываний и зачастую не осознает содержания разговоров с полицией. Поскольку ему требуется повышенное внимание властей, а также в силу того, что он часто остается в своей квартире без присмотра, ему назначают опекуна.

Целыми днями Бернд Б. занят только одним: он постоянно ошивается у открытого окна, слушает громкую музыку и болтает с детьми. Всем жителям района хорошо известно криминальное прошлое этого лысого мужчины с черными гнилушками зубов и на что он способен. Он никогда не прибегал к насилию для того, чтобы принудить своих несовершеннолетних жертв к половым актам. Ему всегда удавалось использовать другие методы, чтобы заставить детей и подростков подчиняться. Часто он дает им деньги, угощает алкоголем и табаком или разрешает поиграть в свою игровую приставку. Иногда смотрит вместе с ними порно. Затем он снимает с себя одежду, начинает мастурбировать и трогать мальчиков против их воли. Некоторые жертвы предпочли забыть, что с ними случилось в прошлом, и никому не рассказывали о произошедшем из-за стыда.

Это меня не удивляет: на некоторых уголовных процессах я видел, как тщательно преступники выбирают своих жертв и сближаются с ними, как точно эти люди могут понять, чем можно приманить конкретного ребенка, а затем заставить молчать. Бернд Б., кажется, тоже это чувствует. В этом районе, по-видимому, много подростков, которые лучше будут торчать в грязной берлоге старого извращенца, чем пойдут домой. Квартира была своеобразной «заменой отсутствующего молодежного центра», как впоследствии метко и цинично выразится один журналист.

Соседи Бернда Б. ничего не замечают. Время от времени, когда Бернд устраивает шумные «вечеринки» с несовершеннолетними в своей квартире на первом этаже, туда приезжает полиция. Иногда, когда к нему приходят гости, он запирает дверь изнутри и опускает ставни. Поэтому несколько раз у полиции возникает подозрение, что он, возможно, снова начал насиловать детей в Берлине. Но два производства по уголовному делу закрываются в связи с отсутствием доказательств. В первый раз молодые свидетели отказались повторить на заседании в суде свои показания, данные во время первичного допроса, в другой раз они и вовсе начали путаться в показаниях. Бернд Б., в свою очередь, всегда придерживается только одной стратегии защиты: он все отрицает. Пока ему все сходило с рук.

Первое сентября, вечер четверга, Бернд Б. запирает изнутри дверь своей квартиры и опускает ставни. К нему только что неожиданно зашел Давид Т. Эти двое знакомы, Давид с друзьями бывал на «вечеринках» несколько раз летом, а однажды приходил один. Но на этот раз настроение гостя сильно отличается от того, на что надеялся педофил. Они ссорятся. Давид зол, очень зол. На кухне подросток наугад хватает нож. Он дважды пытается нанести удар Бернду Б. в горло и живот, но его спонтанное оружие оказывается непригодным для использования — слишком тупым и ненадежным. Парень окидывает взглядом кухню. Вот он видит другой нож, побольше и толще. Он замахивается и…

«Важнейшим результатом осмотра является обнаружение раскрытого рассечения кожи длиной около 2 см и шириной до 0,5 см, расположенное на 125 см выше уровня подошвы стопы, чуть ниже внутренней трети правой ключицы, которое локализуется во внутренней части грудной клетки (колотая рана № 1). Подсохшие края раны на вид гладкие, верхний угол раны — насколько это можно оценить, учитывая то, что рана подсохла, — довольно острый, нижний угол раны довольно тупой. Газовой крепитации эпидермиса не обнаруживается».

Именно это я напишу в своем отчете о вскрытии на следующий день. Удар пришелся Бернду Б. в грудь, нож вошел примерно на пять сантиметров. Легкие мужчины повреждены, что грозит напряженным пневмотораксом. Но эта первая травма не смертельна. Жертва пытается бежать, Бернд мчится по квартире, к окну, открывает ставни. Парень бросается следом. Бернд Б. поворачивается спиной, и Давид наносит второй удар.

«Колото-резаная рана № 2 оканчивается в верхней части левой задней доли легкого, здесь обнаружены два гладких разреза покрова легких, каждый около 1 см длиной, окруженные пятном голубоватого цвета. Длина канала верхнего разреза в легочной ткани равна 5 см, длина канала нижнего разреза — всего 1 см. Кроме того, в нисходящей части основной артерии тела также имеется разрез с гладкими краями длиной около 0,5 см, который в этой области ярко окрашен в сине-красный цвет и может быть отнесен к колотой ране № 2 анатомически и топографически. Длина колотой раны № 2 в сумме составляет 7 см».

Нож вошел глубоко, но Бернд Б. все еще жив, он молит о прощении и даже пытается оправдаться: «Ты же тоже этого хотел». Но Давид Т. не останавливается, он, видимо, хочет довести уже начатое дело до конца. Он наносит удар в третий раз:

«Колотая рана № 3 находится в грудной полости по нижнему внутреннему краю левой лопатки между 7-м и 8-м ребром. […] Она заканчивается в задней нижней части левой нижней доли легкого, здесь следует отметить наличие повреждения легочного покрова с гладкими краями длиной около 1 см. Колотая рана № 3 в легочной ткани имеет длину 5 см и, следовательно, общую длину 7 см».

Бернд Б. наконец вываливается из окна, несмотря на то, что оно закрыто (прыгает?). О падении свидетельствуют осколки стекла, небольшие порезы на руках и ногах, которые мы обнаружим во время осмотра трупа. Умирающий мужчина остается лежать на неухоженной лужайке под окнами своей квартиры под моросящим дождем. Подросток бросает нож и через дверь покидает квартиру. Он не пытается убежать или скрыть свой поступок. Вместо этого он поднимается по ступенькам лестничной клетки. Полиция найдет его там через полчаса, руки и одежда подростка залиты кровью. Давид встретит офицеров словами: «Это сделал я. Вы теперь меня арестуете?»

Я прибываю на место преступления ранним вечером. Труп лежит на носилках перед домом. Для осмотра тела мы переносим его на лестничную клетку. Колотые раны видны невооруженным глазом, поэтому принимается решение о срочном вскрытии на следующее утро. Спустя некоторое время я также внимательно осматриваю молодого человека — он теперь преступник и сидит в камере. Я обнаруживаю небольшой свежий порез на указательном пальце правой руки Давида. «Это от ножа», — честно говорит он. Обычное дело: если наносить удар слишком сильно, есть риск, что рука соскользнет с рукоятки ножа на лезвие.

С точки зрения судебно-медицинской экспертизы этот случай не является сложным для меня и моих коллег. Как обычно, мы препарируем тело послойно, обнажая подкожно-жировую клетчатку, мышцы и скелетную систему, чтобы добраться до каналов проколов. Поврежденные органы мы складываем на синий поднос, наши коллеги-криминалисты делают фотографии с максимальной резкостью, сосуды мы препарируем прямо «на месте», то есть непосредственно в теле, и удаляем их только тогда, когда понимаем, какой именно из них поврежден. Каждая «находка» тщательно измеряется и документируется. После вскрытия становится ясно, что второй удар пришелся прямо в главную артерию толщиной с большой палец, которая выходит из сердца, описывает дугу и проходит через грудь и живот к ногам. Причина смерти: внутреннее кровотечение. В левой грудной полости мы обнаруживаем 1,5 литра крови и дважды проколотое, спавшееся легкое. Мой вывод таков: ни один врач «Скорой помощи» в мире не смог бы помочь Бернду Б. после трех таких ножевых ранений в верхнюю часть тела. Может быть, после первого удара его жизнь еще можно было спасти.

Очевидно, что сам акт убийства длился некоторое время. Арестованный подросток этого не отрицает. В конце концов, Давид Т. мог бы остановиться и позвать на помощь. Но поскольку он этого не сделал, обвинение требует судить его именно по статье «убийство». Но справедливо ли возлагать всю вину за это убийство на 15-летнего школьника? Неужели он — холоднокровный мститель, отчаянно желавший совершить самосуд? Что вообще могло случиться, что так вывело его из себя?

В комментариях в соцсетях для многих он герой, его все поздравляют. Он — храбрая жертва, которая выступила против своего мучителя. Он наконец-то избавил мир от многократно судимого растлителя малолетних. Но Давид явно тяготится этой ролью, навязанной ему извне. Он терзает себя упреками и сомнениями. Во время нашей недолгой встречи во время медицинского осмотра парень показался мне довольно неуверенным и напряженным, нервным и напуганным. Беспомощный подросток, который сам не совсем понимает, что он натворил, и который сейчас все это тяжело переживает.

Во время процесса, который сопровождается вниманием со стороны средств массовой информации, вскрывается все больше и больше пугающих подробностей. В итоге, Давид все-таки рассказывает о том, что случилось в квартире Бернда Б. в июле. В тот период была даже жалоба от одного свидетеля, пришедшего в квартиру вскоре после акта насилия. Но тогда Давид не до конца рассказал полиции, что именно там произошло, заявив, что Бернд Б. хотел только положить руку ему на колено, но местные подростки знали, как реагировать на такие действия. Так юноша, вероятно, хотел защитить и себя. Как теперь выясняется, тот летний визит был отнюдь не таким «безобидным». О том, что произошло изнасилование, Давид рассказывает только на процессе, который происходит за закрытыми дверями.

После того, что произошло летом, парень явно постарался забыть все случившееся с ним тогда в темной комнате. Он загнал те воспоминания в самый дальний уголок своего сознания. И только тем осенним днем, которому суждено было стать днем смерти Бернда Б., воспоминания оживают. Давид едет в автобусе из школы домой. На противоположной стороне улицы около супермаркета он видит неопрятно одетого Бернда с пакетами в руке. В мозгу Давида что-то «щелкает». Внезапно пережитое изнасилование живо всплывает в его голове. Почему этот негодяй все еще на свободе? Почему он может беспрепятственно совращать других мальчиков? Почему его еще никто не привлек к ответственности? Он выходит на следующей остановке и бежит за Берндом.

Дела о сексуальном насилии — это часть моей работы, причем не самая приятная ее часть. В таких случаях преступник часто оказывается не в морозильной камере, как его жертва, а на скамье подсудимых. Рядом с ним часто находится неприятный адвокат, который пытается защитить своего клиента от наказания всеми правовыми способами, которые только может предложить наше государство.

Однажды я участвовал в расследовании дела одного финансового консультанта, который на протяжении многих лет занимался тем, что совершал сексуальные преступления в отношении мальчиков. Вокруг себя он собрал целую группу «по интересам». Мужчины даже сняли квартиру, чтобы беспрепятственно совершать свои грязные поступки. И в этом случае преступники целенаправленно выбирали детей из определенных слоев общества, которых они запугивали и заставляли молчать, используя деньги, другие поощрения и угрозы.

В отношении одного из преступников судебный процесс (очень короткий) уже завершился — он во всем сознался и получил длительный тюремный срок. Но вот вышеупомянутый финансовый советник, очевидно, думал, что с помощью больших денег и ловких адвокатов он сможет растянуть процесс на неопределенное время, чтобы помешать вынесению обвинительного приговора. Более 100 заседаний! Принимая во внимание тяжесть предъявляемых обвинений, всем было ясно, что результатом будет длительный срок тюремного заключения и последующее ограничение свободы. Помня о суровом приговоре своего подельника, подсудимый решил заболеть. Что бы такое придумать: спина? Колено? Высокое давление? Преступник представил себя хронически тяжелобольным человеком, практически жертвой немецкой системы правосудия. Конечно, суд должен был на это отреагировать, закон в этом смысле не дает исключений. Однако защита отклонила нескольких медицинских экспертов. Тогда настала моя очередь.

Этот процесс случился несколько лет назад, я тогда был молодым фельдшером, но уже имел опыт работы в службе спасения. Нагрубить? Могу, если нужно. Я довольно быстро дал понять этому финансовому консультанту и его адвокатам, что они не смогут заставить меня поверить в их аферу.

И запретил себе тогда сомневаться в своей профессиональной компетентности: «Если вы тоже изучали медицину шесть лет, в том числе защитили диссертацию, то я с удовольствием поговорю с вами на медицинские темы на равных. Если нет, то будем отталкиваться от того, что все, что я говорю, является правдой, которую вы не можете опровергнуть. Вы это поняли?»

Суд вызывал меня снова и снова, снова и снова обвиняемый пытался «прикрыться» своими хроническими заболеваниями, которые, несомненно, у него присутствовали, но не были острыми и угрожающими жизни. Он сгибался пополам якобы из-за боли в желчном пузыре, он въезжал в зал суда в инвалидной коляске. Он выпивал разом все назначенные ему лекарства. Тем не менее после обследований я всегда мог подтвердить, что с точки зрения здоровья он хотя бы частично был в состоянии участвовать в процессе. Однажды я даже доставил его в больницу на машине «Скорой помощи», чтобы и другие врачи тоже засвидетельствовали перед судом, что с ним все в порядке. От злости он помочился на носилки.

Очевидно, все эти «дымовые шашки» использовались — по крайней мере, в конце процесса — только для того, чтобы отсрочить начало отбывания срока в тюрьме. Подсудимый явно предпочел бы находиться в СИЗО в течение более длительного периода времени, ведь там он мало контактировал с сокамерниками. В тюрьме все иначе. Другие заключенные редко бывают дружелюбны по отношению к растлителям малолетних. Это финансовый консультант понимал очень хорошо.

Как-то в один день все это безобразие внезапно закончилось. Почему? Очевидно, потому что у ранее состоятельного обвиняемого закончились деньги. И вдруг никто не захотел дальше затягивать этот процесс. Тогда это очень сильно потрясло меня — возможно, я был наивным. Сколько потрачено налоговых средств, сколько людей в течение долгого времени позволяли водить себя за нос человеку, который десятилетиями систематически насиловал детей. И действительно, есть же такие ловкие адвокаты, психологи и врачи, которые своими отчетами, докладами, экспертизами или контрэкспетризами изо всех сил затягивают процессы, используя свои полномочия на полную катушку. И это все ради того, чтобы немного подзаработать? Убогое зрелище. Ведь это самое настоящее издевательство над потерпевшими, когда процессы затягиваются так надолго без надобности. Будь это частью моей служебной этики, я бы не мог смотреть в зеркало по утрам.

К счастью, я присоединился к судебному слушанию по делу Давида Т. уже после того, как закончились допросы несовершеннолетних свидетелей. Но я участвовал и в других делах по расследованию жестокого обращения с детьми, где мне приходилось вместе с полицией просматривать видеоматериалы, чтобы дать заключение, соответствуют ли определенные повреждения конкретным преступлениям. Я не могу описать, каково это, смотреть такие видео и записанные на них страдания. Выражаю глубокое уважение следователям, которые делают это каждый день — чтобы в итоге привлечь преступников к ответственности.

Несмотря на мое личное презрение к преступникам и сочувствие к жертвам, конечно, в суде я должен вести себя как можно более профессионально. И я веду себя именно так, даже если иногда это сложно. Ведь предвзятый или пристрастный судебно-медицинский эксперт ничем не поможет потерпевшим — его поведение, скорее всего, только сыграет на руку защите преступников. И, конечно, не стоит забывать о презумпции невиновности — как известно, до вынесения приговора она распространяется на всех.

В случае с пятнадцатилетним Давидом, который одним сентябрьским днем спонтанно схватился за нож и убил другого человека, суд не прислушался к аргументам прокурора. В итоге парня признали виновным только в непредумышленном убийстве. Вероятно, он действительно совершил свой поступок в состоянии аффекта. В любом случае, он точно не планировал свое преступление тщательно в течение нескольких месяцев. В пользу этого говорили и удары, нанесенные разными кухонными ножами, которые мы исследовали при вскрытии. В том, что Давид не сделал никаких заявлений в полицию летом, сразу после изнасилования, а, видимо, предпочел скрыть инцидент, вряд ли можно было его упрекнуть.

Окончательный приговор звучал так: 3 года лишения свободы. Это серьезный срок для подростка, которому на момент совершения преступления всего 15 лет. Тем не менее, это достаточно мудрое решение суда. Не исключено, что Давиду Т., которому в жизни и так пришлось несладко, удалось сбежать из той среды, в которой он вырос. Может быть, находясь в заключении, он смог окончить школу или получить какую-то профессию. Надеюсь, что он обратился к психотерапевту, который помог ему справиться с тем, что произошло. В Германии закон о молодежи предусматривает множество мер помощи и поддержки для социальной реабилитации несовершеннолетних. Я очень хочу, чтобы этот мальчик смог ими воспользоваться.

Я не знаю, удалось ли Давиду Т. начать жизнь с чистого листа и как у него дела сегодня. Несмотря на то, что из документов мне известны имена преступников и жертв, я никогда не слежу за их судьбой. Я не ищу информацию о них в Гугле или в социальных сетях. Я не сижу в Фейсбуке, Инстаграме и прочих подобных ресурсах. Возможно, это своего рода форма самозащиты: после вскрытия или, самое позднее, после вынесения приговора суда я стараюсь забыть всех тех людей, с которыми меня свела судьба, и откладываю в сторону их документы, закрываю папки. Иными словами, как всегда говорил мой дед, который работал в пожарной части Бремена: «Вечером я вешаю все это в шкафчик вместе с курткой». Иначе, наверное, со всем этим не справиться.

Кстати, перед домом, где жил Бернд Б. и где, в конце концов, умер, никто не поставил ни единой свечи. Ни цветка, ни записки. Никаких следов траура. Как будто все жители сошлись в одном: так ему и надо.

10. Озеро Кис

Трупы, извлеченные из воды, — это, можно сказать, «сезонный бизнес» в судебной медицине, да простят меня мои читатели за столь неуважительное определение. Человек, опустившийся на дно водоема осенью или зимой, всплывет только в апреле или мае, когда становится тепло.

Это касается как жертв убийств, так и самоубийц или утонувших в результате несчастного случая. Со временем труп всплывает — этому способствуют гнилостные бактерии, выделяющие газы. Холодная вода замедляет процесс разложения, теплая — ускоряет. Когда газов образуется достаточное количество (трупы тогда надуваются и становятся похожими на воздушные шары), они с легкостью поднимают тело вместе с одеждой вверх. Если труп не всплывает, то можно предположить, что по какой-то причине — например, если человек напоролся на гребные винты — наполненные воздухом кишки или полости тела были вскрыты. Но утопить неповрежденное тело так, чтобы оно не всплыло, практически невозможно. И здесь не помогут ни грузовой пояс, ни кирпич на шее.

Трупы, извлеченные из воды, — это, по сути, самое трудное испытание для обоняния человека, которое только может предложить судебная медицина. За исключением, пожалуй, содержимого желудка, которое мы обычно собираем в контейнер и отправляем на хранение. Даже при общении с некоторыми живыми людьми у профессионалов иногда возникают рвотные позывы, чего уж говорить о мертвых. Обычно я не отличаюсь сверхчувствительностью в этом вопросе. Но эту смесь запахов — разложившегося тела, водорослей, рыбы и гниения — нельзя назвать моей любимой.

Несколько лет назад произошел забавный случай. Как я уже объяснял, мы работаем в помещении, оборудованном кондиционерами и вытяжкой, трупы тоже достаточно сильно охлаждаются. Поэтому большинство моих коллег вполне нормально переносят трупный запах, лишь немногие пользуются масками. Конечно, все выглядит иначе, если ты стоишь на крыше нашего малоэтажного здания. Пары из нескольких вытяжных систем выходят наружу нефильтрованными. Однажды здесь работали мастера, которые смолили крышу. Была середина лета. Видимо, никто не сказал тем работникам, что именно это за здание. Не прошло и пары часов, как одного их стажера вдруг вырвало прямо с крыши.

Да, мои обонятельные рецепторы регулярно подвергаются весьма серьезным испытаниям, но на работе я только рад этому, ведь нос — важный инструмент при вскрытии. Если, например, при вскрытии полости тела я чувствую сладкий фруктовый запах, — это признак наличия алкоголя в организме. При почечной недостаточности тело отчетливо пахнет мочой, это значит, что у человека наступила уремия.

Иногда трупы источают совсем другой запах.

— Это здесь, я чувствую запах! — Мой голос звучит необычно громко и взволнованно. Но и ситуация, в которой я сейчас нахожусь, не самая обыденная. Пахнет чем-то горелым, обугленным, явно бензином — и все же явно гнилью, трупом. Она должна быть где-то здесь, эта пропавшая женщина. Глазами я ищу большую яму, которую шесть полицейских старательно вырыли в суглинистой берлинской почве за последние полчаса. Пока ничего не видно, только песок, глина, камни, стекла. Но резкий запах ясно указывает нам путь.

Конец декабря 2015 года, ледяной зимний полдень. Более трех месяцев назад бесследно исчезла 51-летняя Марианна Ф. Жива ли она? Или ее тело закопано здесь, на берегу берлинского озера Кис? Некоторое время мы стоим, ежась от холода, между заброшенной зоной для купания, засохшим камышом и узкой пешеходной дорожкой, по которой изредка проходят люди и кивают друг другу, здороваясь. Осторожно продолжаем копать вдоль пологого берега — и вот показываются лохмотья одежды и становится видна округлость черепа.

Мы останавливаемся. Что теперь? Для извлечения тела жертвы или того, что от нее осталось, мы не можем использовать лопаты — иначе мы повредим труп. Суглинистая почва очень липкая, мы рискуем уничтожить возможные следы и зацепки. Мой нос не обманул меня, но, чтобы дело пошло дальше, нам нужно что-то придумать. Судебные врачи, безусловно, имеют опыт эксгумаций, но такие процедуры обычно проводятся по приказу прокурора, это делает небольшая группа профессионалов между двумя и пятью часами утра на кладбище. Время выбирается не случайно — меньше любопытных глаз. То, что мы сейчас вот так раскапываем предполагаемую могилу среди бела дня на открытой местности — скорее, исключение. Небольшое отступление: осень 2015 года. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч беженцев прибывают в Германию в одночасье. Вся страна стоит на ушах: «Беженцы, добро пожаловать!» Волонтеры собираются на вокзалах, чтобы раздавать беженцам еду и одежду, а детям из Сирии и Афганистана — игрушки. Спортивные залы многих школ превращаются во временные убежища. Мы, судебные медики, видим все происходящее собственными глазами — почти прямо рядом с нашим институтом находится Департамент по здравоохранению и социальным вопросам Берлина, где регистрируют беженцев. Совершенно необычная ситуация для довольно спокойного квартала в Моабите, где расположено и наше учреждение.

На жизнь Марианны Ф. вышеописанная ситуация почти не оказывает влияния. Женщина, недавно вышедшая на пенсию, тоже живет здесь, за углом, в скромной квартире в Берлин-Митте. Буквально в самом центре событий, но она не особо интересуется политикой. У нее достаточно своих дел. В прошлом пенсионерка часто страдала от депрессии и была зависима от таблеток. Однако теперь у нее все хорошо. Она поддерживает дружеские отношения с некоторыми из своих соседей, а также тесно общается со своей сестрой. Иногда она подрабатывает уборкой квартир, в остальное же время посещает блошиные рынки, чтобы, продав добытые там находки, получить хоть какую-то прибавку к своей скромной пенсии. Совсем недавно она вместе со своей подругой Сьюзи раздобыла шторы у одного знакомого из Штеглица. Подруги планируют продать их на ближайшей барахолке. Однако этого пока не произошло, потому что Марианна внезапно исчезла.

Все в окружении пенсионерки знали, как она любила писать всякие записочки и письма. В дни рождения ее друзья обязательно получали поздравление на открытке, да и в обычные дни она часто бросала небольшие записочки в почтовый ящик своих соседей. Забавно: Марианна до сих пор пишет свои записки, но вот уже несколько недель ее лично никто не видел. И только Сьюзи регулярно заходит в квартиру Марианны, прослушивает автоответчик, проверяет почтовый ящик. «Марианна уехала на лечение. Ее не будет несколько недель…» — так 46-летняя женщина отвечает всем, кто спрашивает о Марианне.

В октябре сестра Марианны начинает подозревать неладное. Никаких вестей в течение нескольких недель, это совсем не похоже на Марианну. Вместе со своей знакомой она заявляет в берлинскую полицию о пропаже человека. Полицейские относятся к заявлению очень серьезно и в конце октября даже вскрывают дверь квартиры Марианны. Там ничего. Заставленные мебелью комнаты, хлам с барахолок, множество старых велосипедов, но никаких следов криминала. Может быть, хозяйка все-таки и правда уехала на лечение. И, кроме того, она женщина взрослая и может находиться, где захочет.

Спустя некоторое время в качестве доказательства отъезда на берлинский адрес Марианны приходит несколько открыток. Все из Гамбурга. Марианна пишет друзьям и соседям, что с ней все в порядке и что она еще некоторое время будет отсутствовать. Странно только то, что почерк Марианны выглядит немного иначе, и вместо того, чтобы закончить свое послание, как обычно, словами «с сердечным приветом», она теперь просто пишет «всего наилучшего». Это вызывает еще больше подозрений не только у друзей Марианны, но и у следователей. Однако, несмотря на интенсивные поиски, ее как будто простыл и след — и никаких зацепок относительно того, кто мог иметь хоть какое-то отношение к ее исчезновению.

Тот факт, что родственники и соседи Марианны так настойчиво разыскивали ее — скорее, счастливое исключение. Снова и снова на наши столы для вскрытий попадают трупы людей, которых никто не искал годами, в чьи квартиры и дома никто не заходил, чтобы проверить, все ли с ними в порядке.

Так, особенно поразил меня один случай, который расследовал мой коллега много лет назад. Тогда тоже внезапно исчез пожилой мужчина. Четыре года друзья, соседи и родственники были уверены, что пенсионер уехал в отпуск. Почему они так подумали — непонятно. И даже когда его почтовый ящик в очередной раз переполнился, один из соседей просто вынул все письма, сложил их в пакеты и отправил в подвал. Но в полицию при этом никто не обратился. Да и зачем: сосед же в отпуске. Выяснилось, однако, что все это время мужчина лежал мертвым в своей квартире. Пенсионные выплаты ему производились вовремя каждый месяц, платежи за газ, воду и электричество автоматически списывались через автоплатеж. Нашли его наконец в первую очередь благодаря немецкому закону о поверке. Этот закон, пользу которого, безусловно, можно оспорить, требует, чтобы счетчики воды в домохозяйствах потребителей менялись на новые каждые четыре года. И поскольку счетчик воды в квартире умершего также необходимо было сменить, так как уже подошло время, мужчина получил письменное уведомление от службы водоканала с предложением выбрать дату для замены. На уведомление, однако, никто не отреагировал. Когда же работники, осуществлявшие замену счетчиков, поинтересовались у жильцов, где их сосед, те ответили: «Он в отпуске». Повторно получив такой ответ четыре года спустя, специалистам удалось проникнуть в квартиру при помощи полиции. Но вместо жильца они обнаружили там только его мумию.

Будет ли разлагаться человеческое тело после смерти и каким образом, во многом зависит от температуры окружающей среды. Если влажность относительно высокая, трупы разлагаются в течение нескольких дней. Если же, наоборот, в помещении тепло и присутствует сквозняк — например, потому что открыты окна, — труп может просто высохнуть. Через несколько месяцев вы даже не почувствуете запаха в доме.

Подобные истории, насколько мне известно, случаются во всех крупных городах Германии. Мои коллеги, судебные медики из Гамбурга, например, недавно опубликовали такой случай: труп мужчины пролежал в своей квартире 13 лет. В Мекленбурге-Передней Померании на чердаке одного дома нашли покойника спустя 25 лет. Еще один случай в Гамбурге: скелет человека просидел в кресле перед телевизором пять лет. Так, лишь на пятое лето соседи заметили, что рождественская гирлянда в окне соседней квартиры горит уже очень давно.

В случае с Марианной Ф. все было иначе. Подозрения у полиции появились почти сразу после ее исчезновения, а к осени 2015 года в деле постепенно возникало все больше странностей. Так, следователям удалось выяснить, что по счету Марианны было две транзакции, в октябре и ноябре. Один раз она перевела своей подруге Сьюзи 200 евро, в другой раз еще одна ее подруга получила аналогичную сумму. Это было крайне необычно — раньше Марианна никогда не давала никому из них денег. От пенсионерки время от времени все же приходили вести. Она даже сама написала электронное письмо женщине-полицейскому, которая вела дело о пропаже: «Я скоро приеду, все в порядке». Отправитель: Marianne.F@gmx.de. Настораживало только то, что до этого момента пропавшая никогда не пользовалась таким адресом электронной почты.

Если бы преступники были умны, они бы не совершали преступлений, особенно убийств. Отрадно, что уровень раскрываемости тяжких преступлений составляет почти сто процентов. Комиссия по расследованию убийств в конце концов ловит всех. На протяжении многих лет я наблюдаю, как скрупулезно и настойчиво работают эти люди. Другими словами, мне бы не хотелось, чтобы однажды эти ребята стали преступниками — они доводят свое дело до конца. Всегда. Если подозрения обоснованные, они буквально впиваются в преступника зубами. Это чрезвычайно умные, стратегически мыслящие люди с широким спектром технических и личных возможностей.

Даже осенью 2015 года — несмотря на абсолютно исключительную политическую и социальную ситуацию в Германии — дело Марианны Ф. не лежит на полке. Напротив: полиция несколько недель ведет расследование по всем направлениям. У полицейских крепнет подозрение, что Марианны больше нет в живых. Но где тело? И эти двое, ее подруга Сьюзи с бойфрендом, которого зовут Крис, — имеют ли они какое-то отношение к исчезновению пенсионерки? Может, женщины поссорились из-за добытых штор? О личности Сьюзи полиция хорошо осведомлена: мужеподобная женщина с агрессивной манерой поведения уже была судима за кражу, скупку краденого имущества и нанесение телесных повреждений.

В конце ноября 2015 года полиция вновь открывает квартиру Марианны Ф. На этот раз полицейские берут с собой собаку, которая обычно помогает им в обнаружении человеческих останков. Пес сразу же начинает лаять. Тем не менее, труп найти не удается. Однако с помощью флуоресцентного вещества следователи проявляют следы крови. Так, несмотря на то, что квартира отмыта до блеска, в свете специальной лампы становится понятно, что недавно здесь, должно быть, была настоящая кровавая баня. По мере исследования поверхностей лампа начинает ярко светиться: следы крови находят на полу комнаты, в ванной, в раковине. После анализа ДНК, результаты которого стали известны через несколько дней, стало очевидно то, о чем все давно подозревали: кровь принадлежит пропавшей Марианне.

В середине декабря Сьюзи и Криса арестовывают и допрашивают. Изучение информации с их мобильных телефонов показало: Крис и Сьюзи были в квартире Марианны не только в день ее исчезновения, но и несколько раз после него. Кроме того, в конце сентября 2015 года они провели несколько часов возле озера Кис. Возможно, там они избавились от тела Марианны? В изъятом блокноте для записей Сьюзи — пара очень скрупулезно вела учет своих расходов — в конце сентября есть такая пометка: «Канистра/бензин — 7,50 евро». Наконец Сьюзи раскалывается во время допроса — да, это она расчленила и сожгла труп Марианны.

Но ни она, ни ее друг Крис не имеют отношения к самой смерти. Точно нет!

— Где тело?

— На озере Кис.

Наступило Рождество, но отдел убийств не хочет терять времени даром. Поисковая операция вокруг озера начинается немедленно. Однако, к большому сожалению, специалисты работают безрезультатно. После летних барбекю вокруг озера находят лишь несколько крестцовых косточек от бифштексов да полусгнившие свиные кости, которые полицейские несут ко мне в институт. Мне нечем обрадовать поисковиков — это не человеческие кости.

Только после праздников Сьюзи соглашается сказать полиции более точно, где именно она закопала останки Марианны. В наручниках ее везут к озеру. Наконец она показывает на покатый участок примерно в пяти метрах от берега. «Копайте здесь». Сказанному Сьюзи трудно поверить, ведь мимо этого места ежедневно проходят десятки людей со своими собаками. И даже пока мы находимся на участке, мимо нас проходит мужчина с собакой. При этом собака никак не реагирует. Мы скептически переглядываемся. Тем не менее информацию, конечно, нужно проверить. Полицейские уводят подозреваемую и достают из машины лопаты. И вот мы стоим перед вырытой нами большой глиняной ямой. На глубине около 50 сантиметров уже появились две тротуарные плиты, вокруг них — груды битого стекла. Вероятно, преступники хотели таким образом обезопасить труп, чтобы тело не смогли откопать животные.

Территория вокруг озера является заповедником. Я хорошо знаю это место, сам иногда бывал здесь, небольшие места для купания в зарослях тростника летом выглядят довольно идиллически. Здесь любят собираться нудисты, а чуть дальше есть даже киоск с жареными колбасками. Типичные берлинские окрестности. Однако в этот холодный зимний день о летней беззаботности не напоминает ничто. Возможно, здесь уже три месяца лежат обугленные, наполовину разложившиеся останки человека, которого, по всей вероятности, жестоко убили. И отделу убийств нужны доказательства.

Мы стоим вокруг выкопанной ямы и размышляем вслух. Теоретически мы могли бы действовать как археологи и, например, извлечь из земли кости и предметы одежды при помощи тонких щеток. Но такая операция, вероятно, займет несколько дней или даже недель. Так что это не вариант. В задумчивости я делаю шаг назад и смотрю на все словно со стороны: глубокая яма в глиняной почве, покатый склон, темная и спокойная вода. И тут мне в голову приходит неожиданная мысль: «Я знаю, что делать! Мы используем воду».

Наш план таков: вдоль покатого склона мы выкапываем узкую траншею от вырытой ямы до берега озера, в длину примерно 6–8 метров. На нижнем конце траншеи устанавливаем сито. Затем наполняем яму озерной водой, которая будет стекать вместе с землей по наклонной траншее обратно в озеро — так мы постепенно сможем освободить от земли то, что осталось от трупа Марианны. Благодаря ситу мы ничего не потеряем.

Начальник комиссии по расследованию убийств согласно кивает. «Хорошо, давайте попробуем», — соглашается группа криминалистов. Тело женщины, расчлененное и обугленное, пролежало в земле три месяца, и полицейские уже не надеются обнаружить на останках ДНК преступника или отпечатки пальцев.

Спустя некоторое время прибывает пожарная команда, готовая воплотить идею в жизнь. Однако тут возникает небольшое затруднение: в машине нет погружного насоса. Это устройство обычно используют сельские пожарные дружины, которые берут воду для пожаротушения из водоемов. Но и эту проблему мы решаем. Спустя некоторое время погружной насос доставлен к месту операции — и поехали! Как сотрудник службы спасения в прошлом, я, конечно, не могу лишить себя удовольствия самостоятельно подержать шланг.

Спонтанно придуманный метод прекрасно работает. Вскоре мы видим, как именно был расположен в земле труп Марианны:

«Части скелета лежат на своего рода подстилке из черноватых обгоревших углей. В частности, мы обнаруживаем человеческий череп, на котором видны четкие следы ожогов, части верхнего грудного отдела позвоночника с прикрепленной правой лопаткой, компоненты костного таза, а также обрывки текстиля и сгоревший серый мешок для мусора, множество более мелких черных обугленных костей, среди которых присутствуют ребра».

Так позже я напишу в своем протоколе осмотра места обнаружения. Рук и ног мы не нашли, я подозреваю, что они обуглились и раскрошились. В этом нет ничего необычного: опыт показывает, что кости туловища, таза и черепа могут выдерживать высокую температуру дольше, чем кости конечностей. Судя по всему, для поджога частей тела использовались деревянные поддоны, по крайней мере, мы находим гвозди и опилки.

До десяти часов вечера мы промываем почву, роемся в грязи, ищем кости, зубы, остатки кожи, сгнивших органов, достаем из ямы лохмотья одежды и полиэтиленовые пакеты. В итоге все, что мы находим, умещается в два пакета. Мы относим их в катафалк, который используем для перевозки останков. На следующее утро на моем столе для вскрытия лежат части настоящего пазла: несколько зубов на нижней челюсти сохранилось, пломбы помогут безошибочно идентифицировать личность Марианны Ф. на основании записей ее дантиста. Также мы внимательно осматриваем куски изорванной и обгоревшей одежды на предмет возможных повреждений — например, от ножевых ранений. К сожалению, куски ткани футболки и майки покойной мало чем помогают. Если Марианна Ф. получила ножевое ранение в этой одежде, то теоретически мы могли бы найти места проколов на вещах. Однако ткань почти полностью разрушена огнем.

Сьюзи по-прежнему категорически отрицает все обвинения в свой адрес, кроме того, что она действительно сожгла и закопала труп. Ее дружок Крис предпочитает хранить молчание. Что ж, это его право! Между тем Сьюзи рассказывает следователям новую историю: якобы у Марианны была знакомая по имени Карола, с которой она поссорилась. Но никто из окружения Марианны не знает Каролу. И никто и никогда не видел Марианну с Каролой. Сьюзи тоже весьма скудно описывает предполагаемую преступницу. Фамилия? «Я не знаю». Где живет? «Без понятия». Знаете, как с ней связаться? «Нет».

Теперь полиция знает точно, что пенсионерка мертва, но у нее до сих пор нет никаких зацепок относительно того, как умерла жертва и виновна ли в ее смерти парочка, находящаяся под стражей с середины декабря. Все надежды теперь возлагаются на вскрытие. Точнее, на исследование черепа, наиболее сохранившейся части тела. Поможет ли изучение черепа жертвы раскрыть предполагаемое преступление?

Действительно, тут есть на что посмотреть:

«Костный череп препарируется отдельно, скальп сохранился только в правой и затылочной части, пахнет бензином, испачкан глиной и землей. […] На оставшейся части скальпа, в правой задней области примерно в 2 см выше правого уха, на уровне воображаемой линии полей шляпы, обнаруживается косая, примерно 3 см длиной, резаная рана с рваными краями. […] Оставшаяся часть скальпа отделяется от верхней части черепа вместе с вышеупомянутой резаной раной, которая полностью пронизывает кожу головы до кости черепа. Вокруг раны с внутренней стороны обнаруживается тонкослойное, размером примерно 4 на 4 см, практически не оформленное, кровоизлияние».

Травма головы! Непрофессионалу может показаться, что дело раскрыто. Ход событий таков: ссора, удар, падение. Смерть. Так или иначе, все доказательства, собранные в ходе расследования, указывали именно на такой сценарий. И теперь еще вот эта находка на черепе. Наконец-то, кажется, все встает на свои места!

Но, к сожалению, такую логику я вынужден опровергнуть. Потому что у мертвой женщины не было перелома черепа или кровоизлияния в мозг.

«Мозг находится в полости черепа, но не заполняет ее полностью, он довольно сильно сморщен, термофиксирован и тверд, при этом явно выражено гниение. Мозг поддается расслоению: мозговое вещество и кору можно отделить друг от друга, однако желудочки головного мозга и церебральные артерии уже неразличимы. Следы крови в головном мозге не идентифицируются, доказательства внутричерепного кровоизлияния отсутствуют. Узлов и очагов кровотечения не выявлено».

Большая рваная рана, которую мы обнаружили среди остатков волос Марианны Ф., на первый взгляд выглядит впечатляюще, но сама по себе она определенно не представляет опасности для жизни. Тем более, что кость черепа под ней цела. Действительно, от кровоизлияния в мозг можно умереть и без перелома черепа, например, если на мозг пришелся сильный удар и началось кровотечение, но тогда бы мы обнаружили внутричерепное кровоизлияние. Однако такового мы при вскрытии не увидели.

Мы зафиксировали свежее кровоизлияние на коже головы, что означает, что женщина получила эту рану при жизни. Кровоизлияние, вероятно, превратилось бы в синяк, а рваная рана — в большой шрам. Но, опять же, от этого не умирают. Если только человек истечет кровью от такой травмы черепа снаружи. Теоретически это возможно, но на практике маловероятно. Даже если бы мы обнаружили так называемое «эпидуральное» (то есть находящееся над твердыми мозговыми оболочками) скопление крови внутри черепа, это тоже ничего не доказало бы в этом случае. То, что обычно является верным признаком сильного, смертельного удара по голове, может произойти и после смерти — если труп был сожжен: когда череп подвергается сильному нагреву, сосуды в твердых мозговых оболочках могут разорваться, что приведет к такому же скоплению крови. Это называется «эпидуральная ожоговая гематома». Остается только травма головы. Что она значит для нас в контексте предполагаемого преступления?

Первый вариант: травма возникла в результате сильного удара по голове Марианны Ф., например, во время жестокого и в конечном итоге смертельного удара.

Второй вариант: травма головы также могла возникнуть в результате неудачного падения после толчка, если в жертву кто-то врезался, или во время драки.

Или, третий вариант, Марианна Ф. сама упала посреди своей захламленной квартиры и ударилась головой. (Подозреваемой Сьюзи позже так понравится этот вариант, что она в конце концов остановится именно на нем.) Четвертый вариант: травма возникла в результате падения, вызванного совершенно другими причинами, например, сердечным приступом. Поскольку сердце и мозг на вскрытии можно оценить только в очень ограниченной степени ввиду того, что они сильно подверглись гниению, мы не можем исключать и этого.

Если вкратце: перед нами труп (по крайней мере, часть его), но мы не знаем ничего. Это тоже не редкость в нашей практике. В некоторых случаях интуиция нам что-то подсказывает, может быть, у нас есть даже сильное подозрение, но, конечно, и то, и другое я могу высказать только как частное лицо, а не как эксперт. Как эксперт я придерживаюсь фактов. «Даже после вскрытия причину и характер смерти определить нельзя. Причина смерти не установлена. Характер смерти неизвестен», — пишу я в своем рапорте для суда.

Я не удивлен, что обвинению это не нравится. Но неоднозначные результаты вскрытия не оставляют мне выбора. Сьюзи все равно осудили, но дали ей далеко не такой большой срок тюремного заключения, как если бы ее вина была бы однозначно доказана и Сьюзи с Крисом судили бы за убийство или за непредумышленное убийство.

От чего же все-таки умерла Марианна Ф.? Я думаю, от удара ножом в ссоре, но доказать этого я не могу. Эксгумация же ее тела на берегу озера определенно могла бы стать частью сценария для остросюжетного детектива…

11. Реанимация

В один из ничем не примечательных ноябрьских дней в вестибюль больницы на севере Берлина входит Анна П. Ей 35 лет, она замужем, у нее есть четырехлетняя дочь. Анна стройная и абсолютно здоровая женщина. Это запланированный визит. Дело в том, что за шесть недель до Рождества Анне должны сделать операцию по поводу врожденной деформации нижней челюсти. Оперироваться ей посоветовал ее стоматолог: кривые зубы — это не только косметическая проблема, в дальнейшем они также могут стать причиной головных болей, возможно также их преждевременное выпадение.

Как известно, подобные операции мы называем «плановыми», поскольку на данный момент времени такое вмешательство не является экстренным. Момент времени для плановой операции можно выбрать относительно свободно — ведь нет ни срочности, ни экстренных показаний. Так, несколько лет назад я сам перенес операцию по выпрямлению носовой перегородки, а в 30 лет мне удалили миндалины, потому что осенью и зимой я постоянно страдал от боли в горле.

Пусть даже деформация челюсти не является серьезным заболеванием и практически не оказывает влияния на качество жизни, Анна, конечно, имеет полное право отдаться в руки челюстно-лицевого хирурга для исправления этого дефекта. Так же как, на мой взгляд, любой человек волен исправлять хирургическим путем свой нос, грудь или что-то еще. (И я говорю это не потому, что один из моих лучших друзей, который раньше работал со мной на «Скорой помощи», теперь стал успешным пластическим хирургом.)

Скажем, что выбранный хирург выполнил все, что от него требовалось: во время операции, продолжавшейся несколько часов, Анне справа и слева рассекли костные ткани нижней челюсти, вытянули подбородок на пять миллиметров вперед, а под коренными зубами вживили в челюсть металлические пластины и винты, чтобы кости там снова срослись. Операция прошла без осложнений.

На следующий день, в среду, лицо Анны сильно опухло, но она приходит в сознание после наркоза, самое страшное уже позади. Ей установили что-то вроде скоб, так что верхняя и нижняя челюсти пока соединены. Соответственно, пациентка не может открыть рот, но так сделано специально. В первые несколько дней только что прооперированная нижняя челюсть должна оставаться неподвижной.

Однако днем больной внезапно становится плохо, у нее возникает ощущение, что ей трудно дышать. Она начинает паниковать. Врачи, которые в этот момент находятся в ее палате и намерены провести с Анной глотательные упражнения, относятся к ее жалобам серьезно. Возможно, думают они, отек в полости рта, а также слюна и слизь в горле затрудняют дыхание. С помощью отсасывающего катетера толщиной примерно с компьютерный кабель женщине прочищают горло через плотно сомкнутые ряды зубов.

Что именно произойдет потом, останется неясным в течение последующих трех лет — именно столько будет длиться судебный процесс, — несмотря на сотни страниц, исписанных адвокатами, и несколько медицинских заключений. Во всяком случае, сотрудники клиники практически не задокументировали то, что произошло в тот день с 16:05 до 16:48. На мой взгляд, наиболее вероятный сценарий развития событий выглядит так: когда в горло пациентки ввели отсасывающий катетер, скорее всего, произошла механическая стимуляция блуждающего нерва. Блуждающий нерв, десятый черепно-мозговой нерв, помимо прочего, контролирует сердцебиение и кровяное давление. Он находится справа и слева по бокам за стенкой глотки. Грубо говоря, этот нерв соединяет голову с грудью, то есть мозг с грудной клеткой и всем, что в ней находится. Механическое раздражение блуждающего нерва может быстро стать опасным для жизни, потому что оно заставляет сердце и легкие «думать», что мозг передает им команду «немедленно остановиться».

В любом случае, вскоре после 16:00, то есть через 24 часа после операции, которая прошла без осложнений, у Анны, лежащей в палате отделения челюстно-лицевой хирургии, внезапно случается остановка сердца.

Линия на мониторе аппарата ЭКГ, который отслеживает сердцебиение, выравнивается. Амплитуда на электрокардиограмме отсутствует, артериальное давление на нуле, насыщение крови кислородом быстро падает.

Прикроватные мониторы посылают громкие, пронзительные звуковые сигналы. Тревога. Суета.

Однако даже несмотря на всю драматичность момента, для больницы это — совершенно рядовой случай. Остановка сердца в медучреждении — такое бывает. К счастью, у Анны весьма неплохие шансы: она молода, здорова, она не одна. Вокруг нее стоят четыре подготовленных специалиста. Есть приборы, лекарства, медперсонал. Реанимация начинается немедленно.

В первую очередь в такой ситуации врачи начинают с компрессии грудной клетки. Так кровь должна распределиться дальше по телу. Второй, не менее важный шаг — кровь должна быть обогащена кислородом, чтобы все органы смогли продолжать функционировать.

Но как доставить свежий кислород в рот пациента, челюсти которого сцеплены проволокой? Ответ прост: перерезать проволоку брекетов, чтобы получить свободный доступ к ротовой полости и, следовательно, к трахее. То есть, правильнее всего ввести трубку через гортань в трахею («интубировать»). Конечно, Анна — не первый человек, которого приходится реанимировать после челюстно-лицевой операции. Вот почему таким пациентам на шею на цепочке вешают кусачки — на случай, если врачам или медсестрам понадобится быстро получить доступ к ротовой полости. Стоит протянуть руку, и необходимый инструмент у вас. Как я уже сказал, в любой клинике врачи всегда готовы к внезапной остановке сердца и принимают в таком случае соответствующие меры.

Однако на шее у Анны кусачек нет. Иногда такое случается. Все можно исправить.

Кстати говоря, у анестезиологов в ходу такая поговорка. Она гласит: «Еще никто не умер от того, что его не интубировали. Однако многие умерли из-за того, что им не сделали искусственное дыхание». Так в чем же разница? Очень просто: вентиляцию легких человеку можно сделать и с помощью простой маски, которую надевают на рот, и с помощью мешка, которым нагнетают воздух в полость рта. Это не всегда дает нужный эффект, но в принципе такое возможно.

Классическая «эндотрахеальная интубация», конечно, была бы лучше. Для этого требуется простой набор для интубации, своего рода небольшой металлический крючок, который осторожно вставляют в рот пациента. С помощью него поднимают язык, затем получают обзор гортани и вводят через нее трубку в трахею. Я сам делал эту манипуляцию с десяток раз во время работы в службе «Скорой помощи». Кислород поступает прямо в легкие, язык не препятствует подаче воздуха: идеально. Именно поэтому эндотрахеальная интубация до сих пор считается самым надежным методом обеспечения контролируемой и безопасной искусственной вентиляции легких.

Но закрытый и опухший после операции рот Анны невозможно открыть быстро. Это делает проведение вышеописанных манипуляций невозможным. В сложившейся чрезвычайной ситуации, кажется, никто не рассматривает в качестве альтернативы вентиляцию мешком-маской. Либо от нее сразу отказываются из-за отека челюсти.

В любом случае присутствующие врачи — а их, как я уже заметил, четверо, — очевидно, сразу же выбрали инвазивный вариант: разрез горла, то есть экстренное открытие трахеи, чтобы вентиляционную трубку можно было ввести непосредственно через небольшое отверстие. Для такого разреза подходят два места на шее. Одно из них находится прямо на гортани между щитовидной железой и перстневидным хрящом. Его латинское название — Ligamentum cricothyroidum или Ligamentum conicum. Это место идеально подходит для такой манипуляции, потому что там нет кровеносных сосудов, которые могли бы быть задеты. Военные врачи и капитаны судов в открытом море умеют делать такие отверстия даже карандашами, когда возникает необходимость спасти жизнь солдату или матросу. С анатомической точки зрения это не опасно: во-первых, ошибиться при выборе места прокола довольно сложно, во-вторых, спровоцировать сколько-нибудь серьезное кровотечение невозможно. Так, основы проведения этой процедуры все еще преподаются солдатам и фельдшерам, и она проводится повсеместно и по сей день. Здесь возникает единственная проблема — нужно психологически настроиться на то, чтобы проделать дыру в шее другого человека. Однако на практике психологический барьер, как правило, удается преодолеть.

Попытка проделать вентиляционное отверстие в гортани, безусловно, была бы хорошим решением для Анны. Но врачи выбирают (может, потому что на шее пациентки все еще не спал отек после операции?) второй, гораздо более сложный вариант разреза трахеи — трахеотомию. В этом случае разрез делается немного выше двух ключичных костей. У людей, перенесших трахеотомию, у основания шеи остается характерный узкий шрам.

Выбор в пользу трахеотомии в экстренной ситуации является очень необычным решением с медицинской точки зрения, потому что разрез сам по себе является небольшой, но операцией, во время которой могут быть повреждены кровеносные сосуды. Обычно трахею открывают только в том случае, если пациентам требуется искусственная вентиляция легких в течение длительного времени, например, во время лечения тяжелых форм Covid-19. Эндотрахеальная интубация, то есть вентиляция через трубку, вводимую в трахею через рот, приводит к таким проблемам (если трубка ставится на долгое время, например), как повреждение слизистой и размягчение трахеи. Поэтому спустя несколько дней эндотрахеальную интубацию обычно заменяют трахеотомией. Но не во время реанимации, где счет идет на минуты.

Впрочем, если бы трахеотомия прошла успешно, никто бы об этом потом не вспомнил. Но во время проведения процедуры возникают проблемы.

В общем возбуждении врачи ставят скальпель слишком высоко и разрезают Анне шею где-то между гортанью и ключицей. Опять суматоха — и вот наконец начинается вентиляция. Однако врачи замечают, что воздух не попадает в легкие, сопротивление дыхательных путей очень велико. Значит, что-то сделали не так. Трубка, которую ввели в горло Анне, явно вставлена неправильно. Повторюсь: и такое тоже может случиться. И, что более важно, с этим также можно справиться. Борьба за жизнь пациентки еще не окончена. Но врачи, проводящие реанимацию, снова ошибаются.

Вторая попытка правильно расположить вентиляционную трубку тоже заканчивается плохо. На этот раз пациентке протыкают трахею. Конец шланга упирается в ткань позади нее. Анну подключают к аппарату искусственной вентиляции легких, в то время как компрессии грудной клетки продолжаются. Аппарат под высоким давлением нагнетает кислород в безжизненное тело. К сожалению, не в то место, куда нужно. И снова повторюсь: такое может случиться. Все это не обязательно ведет к смерти. Нужно просто это заметить и принять необходимые меры.

Но именно этого у постели Анны не происходит. И именно в этом состоит проблема.

Важно понимать, что реанимация — это самое ответственное мероприятие неотложной медицинской помощи. Во время реанимации речь в прямом смысле идет о жизни и смерти. Именно поэтому я давно выступаю за то, чтобы каждый врач, независимо от того, кто он — гинеколог, хирург или ортопед, — умел принимать необходимые меры и проводить подобные манипуляции. Не только спасательные бригады и персонал отделений интенсивной терапии, но и медицинские работники всех специальностей должны уметь «продержаться» хотя бы первые десять минут до тех пор, пока, в идеале, не подоспеют профессионалы. Но для этого нужно практиковать, практиковать и еще раз практиковать те умения и навыки, которые позволят проводить правильные реанимационные мероприятия. А также регулярно обновлять эти знания. К сожалению, так происходит не всегда. И вот врачи отделения челюстно-лицевой хирургии в палате Анны совершают еще одну серьезную ошибку.

На самом деле существует очень эффективный способ понять, правильно ли установлен вентиляционный шланг. Есть такой небольшой прибор, который измеряет содержание углекислого газа в выдыхаемом воздухе. Существует такое правило: если мы закачиваем в легкие определенное количество свежего кислорода, в ответ из них синхронно с искусственными дыхательными движениями должно выходить такое же количество выдыхаемого воздуха. При определенных значениях или показателях кривой углекислого газа врач понимает, что он все сделал верно, что вентиляционный шланг установлен правильно и что искусственная вентиляция идет нормально.

Однако в случае Анны все пошло не так.

Можно было измерить содержание углекислого газа в дыхательной трубке, точнее, это следовало сделать обязательно.

Можно было вытащить вентиляционную трубку снова и переставить ее в третий раз. У врачей все еще была возможность справиться с ситуацией.

Но в этом экстренном случае никто не задумывается о том, все ли он делает правильно. Вместо этого Анну реанимируют почти три четверти часа с неправильно установленной вентиляционной трубкой. Естественно, безуспешно. Ведь теперь женщине не хватает жизненно необходимого кислорода не только в легких, но и в крови. В то же время давление внутри тела растет. Воздух, который принудительно закачивается через неправильно установленную вентиляционную трубку, сначала распространяется под высоким давлением в горле за трахеей, в так называемом «средостении», а затем наконец выходит через все слои ткани в грудную полость. Здесь он в итоге сжимает легкие. Легкие уплощаются и уплощаются, пока в конечном итоге не спадаются и не становятся похожи на небольшую полоску ткани. При таком поражении внутренних органов выжить невозможно.

Спустя два дня после того, как Анна вошла в больницу, она покидает ее в гробу. Все говорят о врачебной ошибке (странное выражение, когда речь идет о смерти человека, но этот термин используется и в судебной медицине). Теперь важно понять, виноваты ли врачи и нужно ли предъявлять им обвинение.

Первое, что бросается в глаза при вскрытии: труп выглядит так, будто его надули, лицо опухшее, живот выпирает даже в лежачем положении, торс хрустит при нажатии. На снимках компьютерной томографии в мягких тканях тела видны маленькие черные точки — это пузырьки воздуха. Их быть не должно. Также между легкими и плеврой обнаруживается большое количество свободного воздуха, как и в мышцах, и в подкожно-жировой клетчатке, везде. Человек, которого вентилировали правильно, не может так выглядеть. В грудные полости попало большое количество воздуха: мы диагностируем напряженный пневмоторакс с массивной эмфиземой мягких тканей. Благодаря компьютерной томографии причина такого положения вещей находится быстро: «Хорошо видна вентиляционная трубка, вставленная через заднюю стенку трахеи».

Мы также можем видеть, где именно была разорвана трахея, ведь канюля[10] все еще находится в горле умершей. Дело в том, что есть такое правило: как только констатируется неясная или неестественная смерть, никому не разрешается проводить никаких манипуляций с трупом, выдергивать трубки или снимать оборудование.

Через несколько дней протокол вскрытия готов. Из немногочисленных больничных записей мы делаем вывод, что причиной остановки сердца, вероятно, было раздражение блуждающего нерва. К сожалению, у нас мало информации о последнем часе жизни Анны. И разве это не подозрительно, что записи обо всех лекарствах и манипуляциях, которые проводились до и во время реанимации, такие скудные, ведь они, по сути, должны занимать несколько страниц. Теперь мы можем полагаться только на собственные выводы.

Мы понимаем, что наше заключение будет подобно взрыву бомбы и вызовет переполох. Ведь нам придется предъявить серьезные обвинения нашим коллегам:

«Почему неправильное положение трахеотомической трубки не было обнаружено лечащими врачами в экстренной ситуации, с судебно-медицинской точки зрения установить не представляется возможным. Прежде всего, лечащие врачи должны были заметить массивную эмфизему мягких тканей с образованием воздушных карманов. В сочетании с непродуктивной вентиляцией […] следовало отреагировать немедленно».

На наш взгляд, Анна вполне могла выжить после остановки сердца:

«Учитывая отсутствие сопутствующих заболеваний, следует предположить, что реанимация женщины могла бы быть успешной, если бы проблема вентиляции была обнаружена и своевременно устранена. В конечном итоге пациентка скончалась от неправильно выполненных реанимационных мероприятий».

Это серьезное обвинение, ведь теперь врачей будут подозревать в убийстве по неосторожности. Прокуратура немедленно приступает к расследованию. Клиника и медицинская бригада тоже быстро обращаются к юристам и требуют провести контрэкспертизу. В институте мы готовимся к длительному судебному разбирательству по делу о злоупотреблении служебным положением. И с нами, как с представителями стороны обвинения, конечно же, никто не будет церемониться. Но это тоже часть профессии судебного медика. Тот, кто думает, что медик из профессиональной солидарности никогда не выступит с обвинениями против другого, ошибается. Мы, судмедэксперты, в нашем профессиональном понимании принципиально держим нейтралитет. Мы ищем причины смерти независимо от того, против кого могут быть выдвинуты обвинения. И наоборот, мы оправдываем подозреваемых независимо от наших симпатий и не принимая в расчет чувство справедливости.

Тем не менее для полноты картины я должен отметить следующее: случай Анны — совершенно исключительный Врачи не делают фатальных ошибок постоянно, даже наоборот. Я редко сталкиваюсь с реальными фактами злоупотребления служебным положением в своей работе, а вот с обвинениями в этом — достаточно часто. Даже если родственники воспринимают это субъективно по-другому, со статистической точки зрения, при клиническом лечении тяжелобольных или травмированных ошибки совершаются редко. Это подтверждается ежегодно десятками вскрытий, которые мы проводим для выявления возможных медицинских ошибок. В подавляющем большинстве случаев мы не находим ничего, что указывало бы на смерть по вине врача.

Понятно, что близкие родственники иногда не хотят верить в произошедшее. Они переживают ужасную утрату и, конечно же, ищут виноватого. Почему умер именно их любимый человек — мать, отец, супруг, ребенок? В этом виноваты, конечно, некомпетентные врачи, прописавшие не те лекарства или применявшие неадекватные методы лечения, а также слишком занятые медсестры. Кто же еще?

В такой ситуации вскрытие — абсолютно правильное решение. Вот почему я призываю врачей, как уже упоминалось, чаще использовать в своих отчетах формулировку «причина смерти неясна», — особенно когда родственники высказывают подозрение, что кто-то может быть виноват в смерти их близкого человека. Потому что, когда полиция приедет и заберет тело, то весьма велики шансы, что все вопросы отпадут после вскрытия. Вскрытие быстро дает родственникам запрашиваемую ими информацию и избавляет их от подозрений в отношении медицинского персонала почти в 100 % случаев.

С другой стороны, если тело уже кремировано, а родственники начинают высказывать свои подозрения только через несколько недель или месяцев (что часто случается), прокуратуре не остается ничего другого, как изымать из клиники графики дежурств и медицинскую документацию. Кто, что и когда сделал или не сделал? Затем судмедэксперты должны дать свою оценку случаю, основываясь только на этих источниках. Но, не имея тела, сделать это непросто. Нередко такие обвинения в злоупотреблении служебным положением заканчиваются разбирательствами в суде: это кошмар для всех причастных к делу. Убитые горем родственники не могут смириться с потерей, а над врачами годами висит дамоклов меч правосудия.

В случае с Анной ситуация совершенно иная: вскоре после неудачной реанимации врачи констатируют смерть в 16:48, а затем совершенно правильно указывают, что причина смерти «неясна» — мы имеем возможность подробно изучить тело в нашем институте. И на этот раз, мы уверены, врачи действительно допустили серьезные ошибки. Но что это значит сейчас? В первую очередь это означает, что теперь нам всем предстоит долгая бумажная волокита.

Проходят месяцы. Пока муж оплакивает жену, а маленький ребенок каждый день спрашивает, где мама, начинается настоящая битва между прокурорами, юристами и экспертами. Судебный врач всегда должен быть к этому готов, особенно когда идет такое вот внутреннее расследование. Поэтому мы часто рекомендуем прокурору в таких делах о врачебных ошибках сделать запрос клинической экспертизы, чтобы наши судебно-медицинские заключения еще раз оценил сторонний эксперт. Потому что, естественно, мы не можем знать всех тонкостей клинических процессов и показаний для лечения, мы не можем дать ответы на все вопросы, и хороший судебно-медицинский эксперт отлично это знает. У нас есть такое правило: настоящий профессионал знает пределы своих возможностей.

Когда речь идет, например, об операции на брюшной полости с летальным исходом, мои выводы как судебно-медицинского эксперта противопоставляются заключению какого-нибудь известного абдоминального хирурга, выступающего в качестве контрэксперта. И я совершенно не желаю слышать в свой адрес вопросы типа: «Сколько животов вы прооперировали, герр Бушманн?» — потому что я не провел ни одной такой операции в своей жизни. Но от меня это и не требуется. Если я подозреваю или даже могу представить доказательства того, что операция на брюшной полости была проведена некорректно и явилась причиной смерти пациента, то в случае таких сомнений это должен подтвердить в своем экспертном заключении еще и абдоминальный хирург.

Однако в случае с Анной я не вижу необходимости в клиническом экспертном заключении. Выводы очевидны. Однако это никак не мешает другой стороне в открытую сомневаться в моей квалификации. Я читаю несколько уничижительных фраз о собственной квалификации. Каждую фразу в протоколе вскрытия рассматривают буквально под микроскопом. Везде якобы присутствуют скрытые признаки того, что мы не знаем, почему и от чего умерла Анна. О какой вине врачей может вообще идти речь? Это была трагическая случайность.

Затем они приводят еще один убийственный аргумент.

В чем его смысл: да, мы признаем, что что-то пошло не так, но речь шла уже о трупе. Во время реанимации невозможно совершить ошибок, угрожающих жизни. Ведь пациент уже мертв! Нельзя убить уже мертвого человека. Да, действительно, Анна клинически уже была мертва из-за остановки сердца. Реанимируют только того, кто «неживой». Однако Анна отнюдь не была — и здесь это уже такая юридическая тонкость — «умершей». Человек считается умершим только в том случае, если корректно проведенная реанимация не увенчалась успехом или имеются так называемые «явные признаки смерти» (трупные пятна, трупное окоченение, трупное разложение или очевидный ущерб, вследствие которого выжить невозможно, например, в случае обезглавливания). Официально человек признается умершим после смерти мозга, зафиксированной двумя врачами.

Тем не менее другая сторона, вооружившись вышеуказанным аргументом, делает ход конем. Именно об этом я всегда говорю во время обучения в службе спасения: во время реанимации невозможно допустить ошибку! Могут сломаться ребра, может повредиться печень, может разорваться сердце. Все может случиться — ведь в момент реанимации сотрудники службы экстренной медицинской помощи действуют из самых лучших побуждений. Все понимают, что в процессе реанимации могут быть повреждения. Длительный непрямой массаж сердца — это не что иное, как массивная тупая травма грудной клетки. После таких манипуляций пациенты иногда выглядят так, как будто их переехал грузовик. Но это нормально.

И вот почему: ничего не делать в такой ситуации — не альтернатива. Это означало бы верную смерть. Поэтому во время реанимации у всех только одна цель — как можно быстрее запустить сердечно-сосудистую систему. Если медлить, то пациент обязательно умрет. Если же действовать решительно, то у пациента, может быть, еще будет шанс — даже если что-то идет не так. Прав тот, кто спасает жизнь.

И это право на ошибку теперь отстаивают сотрудники клиники. Но, на мой взгляд, они лишь пускают нам всем пыль в глаза. Ведь с Анной все было иначе. Она не попала в серьезное дорожно-транспортное происшествие, не прыгнула под поезд и не получила ножевого ранения в живот. Она не лежала, умирая, на улице какое-то время в ожидании помощи. Ее сердце не перестало биться из-за опасного для жизни кровотечения, ее дыхание не остановилось из-за того, что силы начали медленно покидать ее. Мы помним, что это была молодая, здоровая женщина, не имевшая хронических заболеваний. В ее челюсти всего лишь были установлены металлические винты, она перенесла операцию, которая прошла нормально, без осложнений. Остановка сердца, вероятно, была вызвана манипуляцией по отсасыванию слизи. Это происходит в присутствии нескольких опытных врачей. Оборудование палаты и техническое оснащение в больнице были самыми лучшими.

В экспертном заключении мы напишем так: «Вскрытие не дало никаких медицинских результатов, которые при описанных весьма благоприятных условиях реанимации сделали бы ее успех невозможным. Напротив, учитывая тот факт, что молодая женщина имела здоровое сердце, можно предположить, что усилия по реанимации в ситуации остановки работы сердечно-сосудистой системы могли бы увенчаться успехом».

На взгляд судебного медика, женщина могла легко выкарабкаться. Но у представителей клиники, как я уже отметил, была иная точка зрения.

По мере того, как мы все глубже увязали в судебных дрязгах, через три года после смерти Анны дело приняло неожиданный оборот. Вдовец со своим адвокатом потребовали от клиники компенсацию. Пятизначная (!) сумма, очевидно, устроила обе стороны. Теперь можно было цинично заявить: человеческая жизнь в Германии стоит дорого. Или все же дешево? В Соединенных Штатах родственники умершего, вероятно, потребовали бы несколько миллионов долларов. Таким образом, гражданский иск в отношении клиники был удовлетворен. Кстати, медицинское учреждение так и не признало прямо свою вину. Учитывая трагичность ситуации, было понятно, почему вдовец принял такое решение.

Спустя некоторое время и прокурор прекратил расследование уголовного дела о смерти «в силу отсутствия достаточных подозрений в соответствии с разделом 170 (2) Уголовно-процессуального кодекса». Так, было принято решение о закрытии дела, ведь годы дорогостоящих прений экспертов в суде все равно не вернут Анну к жизни.

12. Сосед

В коридоре Института судебной медицины, на маленьком столе, сидя за которым мы обычно после вскрытия документируем информацию, стоит общедоступный компьютер. Немного устаревший громоздкий аппарат с выходом в Интернет. Иногда, когда нечем заняться, ассистенты сидят за ним, читая новости на местных новостных порталах или на сайте берлинской полиции. Что случилось сегодня? Были ли несчастные случаи, перестрелки, убийства? Кто, возможно, будет в ближайшее время лежать на наших столах?

Как-то утром в пятницу коллеги наткнулись на сообщение о новом преступлении, о котором мы еще ничего не знали:

«Сегодня около 9 часов утра полиция и служба спасения прибыли на Эльзэссер-штрассе. В одном из дворов на земле лежал тяжело раненный мужчина. Насколько нам известно, 25-летний парень выбросился из окна квартиры на третьем этаже. Во время осмотра квартиры сотрудники полиции обнаружили в ней мертвую 24-летнюю женщину, заколотую ножом. […] Пострадавший подозревается в убийстве женщины».

Предположительно, тяжкое преступление с трупом и тяжелораненым прямо за углом — и никто нас не вызывает? Мы кидаемся к телефону. Звоним в уполномоченный отдел по расследованию убийств: «Мы вам нужны?» — «Нет, все под контролем, тут все ясно, вам не обязательно приезжать, — отвечают нам в Управлении. — Мы сами привезем вам тело».

Обычно я предпочитаю лично осматривать места преступлений. Это помогает мне сопоставить травмы и следы на теле умершего с теми вещами или предметами обстановки, которые есть на месте. Так я выясняю, например, были ли поблизости какие-то острые углы, о которые могла удариться жертва, были ли какие-либо возможные виды оружия, в каком именно направлении брызнула кровь. Эту информацию можно получить и из фотографий, сделанных полицией, но, когда есть возможность, я предпочитаю составлять собственное впечатление. В этом случае такой возможности не было. Иногда полиция сама решает, что нам не нужно приезжать, если факты и ход событий кажутся им очевидными.

Спустя некоторое время труп Юлии Ц. доставляют в институт на серо-синем катафалке с надписью «Судебная медицина» и заносят его внутрь, минуя специально отведенное полуподвальное помещение. Тело лежит на носилках, упакованное в непрозрачный белый пластиковый мешок, с розовой этикеткой на молнии и надписью на пакете, сделанной черным фломастером: «Управление уголовной полиции, срочное вскрытие! Масса тела 63 кг (с одеждой)».

Что случилось с этой молодой женщиной за несколько минут до смерти? Как именно все произошло? Предполагаемого преступника допросить не удалось, после падения из окна его увезли в больницу, где срочно прооперировали. Теперь только тело этой 24-летней девушки могло ответить на неотложные вопросы следователей. Поэтому при срочном вскрытии всегда присутствует несколько человек, помимо судмедэкспертов и ассистентов, — дежурный прокурор, следователи, техники-криминалисты и фотограф из Государственного управления криминальной полиции. В таких случаях полиция наблюдает за нашей работой вживую.

Зрелище было ужасным:

«На столе находится лежащее на спине тело молодой женщины. К трупу приложено разорванное ожерелье из текстильного материала. Тело одето следующим образом: черные облегающие лосины из ткани, надеты обычным образом, не приспущены, верхняя их часть пропитана кровью. На верхнюю часть тела обычным образом надет предмет одежды из хлопка серого цвета, две верхние пуговицы расстегнуты. Одежда пропитана кровью, особенно на шее, на руках и на спине».

Это всегда нелегко, когда на столе перед тобой лежит молодой человек. Конечно, боль родителей от такой утраты измерить невозможно. Самое ужасное — это вскрывать детей. Я никогда особо не любил этого делать, но теперь, когда я стал отцом, это дается особенно трудно. В институте мы стараемся, чтобы те наши коллеги, которые стали родителями недавно, как можно реже сталкивались с такими случаями, если только сами медики по каким-то причинам не проявляют инициативу. Ведь вечером, уходя с работы, ты обязательно понесешь впечатление сегодняшнего дня к себе домой.

Перед тем как раздеть и обмыть труп Юлии Ц., мы тщательно измеряем и осматриваем все отверстия («дефекты ткани») на ее одежде, которые, очевидно, появились в результате многочисленных ножевых ранений. Для нас важна каждая деталь, это может сильно помочь нам реконструировать ход борьбы и момент самого убийства. Когда труп оказывается перед нами без одежды, становится ясно, как именно девушка была убита. Преступник буквально не оставил на теле Юлии живого места.

В первую очередь мы фиксируем раны на руках, кистях и стопах:

«Многочисленные массивные, местами глубокие, активные и пассивные защитные травмы, глубокие на предплечьях и кистях рук с ампутацией трех пальцев (указательный и безымянный пальцы на правой руке, большой — на левой) и полным перерезанием левой пульсовой артерии. В правой локтевой кости застрял обломок кончика ножа. Порез на втором пальце левой ноги».

Также фиксируем глубокий разрез в брюшной стенке длиной в семь сантиметров. Петли тонкого кишечника выпирают из брюшной полости, толстая кишка разорвана. Но самая массивная травма, от которой в итоге и скончалась Юлия, находится на шее:

«Полное поперечное рассечение передней и боковой части шеи между правым сосцевидным отростком и основанием левого уха с заостренными краями раны. Полное поперечное рассечение передних и боковых мышц шеи, обеих сонных артерий чуть выше разветвления, всех венозных сосудов передней части шеи, щитовидной железы, трахеи и пищевода. Двойное поперечное мощное рассечение скелета гортани, двойные поперечные насечки на передней поверхности четвертого шейного позвонка с двумя отломками лезвия ножа».

Эту молодую женщину почти что обезглавили. И не одним движением, а в несколько приемов. Острые края раны и разрыв мышц и кровеносных сосудов, идущие под разными углами, явно свидетельствуют об этом. Обезумев, преступник, должно быть, пытался отрезать жертве голову. О том, что Юлия была жива в этот момент, можно судить не только по пятнам крови, похожим на брызги, которые видно на фотографиях с места преступления. У мертвого человека кровь из раны не идет, потому что для этого требуется сердцебиение и кровообращение. Чрезмерно раздутые («как воздушный шар») легкие девушки также полны крови — она обнаруживается не только в дыхательных путях, но и в самой легочной ткани. Должно быть, умирая, Юлия вдыхала ее непосредственно из смертельной раны на шее.

Кто это сделал?

Как вообще можно сделать такое с другим человеком? И зачем?

Через неделю я стою у кровати преступника. На первый взгляд, совершенно нормальный молодой человек, среднего роста, с короткими рыжими волосами — кажется, цвет и длина волос совпадают по цвету и длине с тем единственным волосом, который мы обнаружили во время вскрытия под ногтем ампутированной дистальной фаланги Юлии. Лукас Р., так зовут парня, без сознания, он находится на искусственной вентиляции легких, в его теле — металлические пластины и винты, лицо опухшее. Я удивлен, что он смог выжить после падения с третьего этажа в маленький заасфальтированный дворик, наводненный велосипедами и мусорными баками. Врачи ввели его в искусственную кому после экстренной операции, в ходе которой были устранены многочисленные переломы костей, но, прежде всего, остановлено внутреннее кровотечение. Вероятно, выздоровеет он не скоро, и поговорить с ним будет возможно только через несколько месяцев.

Достаточно времени, чтобы специалисты по расследованию убийств пролили свет на этот чудовищный и странный поступок. Моя задача в отделении интенсивной терапии носит чисто описательный характер: я не могу оценить психическое состояние этого молодого человека (это сделает позже психиатр), а только фиксирую и проверяю, все ли его травмы вызваны падением из окна или какие-то из них он получил во время нападения на Юлию. Возможно, это она напала на него или ранила его в агонии.

И действительно, я обнаруживаю на его руках несколько небольших, покрытых струпьями, ран: «Поверхностные порезы, которые, судя по степени заживления, могут быть легко связаны с рассматриваемым преступлением, например, при активном нанесении ударов рука могла соскользнуть на лезвие ножа», — диктую я. Преступник, очевидно, наносил удары с такой силой — словно он был не в себе, — что несколько раз сам порезался. С другой стороны, у Лукаса Р. отсутствуют типичные защитные травмы, т. е. Юлия Ц. не нападала на него с оружием.

Но что это значит? Это ссора двух влюбленных? Или спор между соседями по общежитию? Почему этот спор так обострился? Полиция немедленно приступает к расследованию и начинает изучать окружение Лукаса. Так, довольно быстро выясняется, что 25-летний мужчина уже много лет страдает шизофренией, которую он до сих пор довольно успешно скрывал и серьезность которой не осознал до конца. По-видимому, он почти не наблюдался у врачей и не принимал лекарств, по крайней мере, регулярно. Вместо этого с детства он много курил травку, что, конечно, является не самой лучшей идеей при шизофрении. Несколько лет назад он обращался за психологической помощью по поводу жестокого обращения и пережитого насилия в детстве, но терапия, вероятно, мало ему помогла. Во время гражданской службы молодой человек обратился к психиатру. Лукас постоянно думал, что за ним следят. Мания преследования настолько усилилась, что парня пришлось временно госпитализировать. Тем не менее ему удавалось как-то жить самостоятельно и почти без сложностей. В последнее время он изучал математику, снимал квартиру в новом общежитии, у него даже появилась девушка. Когда ему становилось не по себе в шумном Берлине, он уезжал к дяде в Саксонию-Ангальт. Лукаса, должно быть, сильно раздражал непривычный для него распорядок дня в общежитии со всеми его условиями и правилами — тем более что новые жильцы все еще вели масштабные ремонтные работы. Другие студенты рассказывали, что они часто спорили со странным соседом: из-за денег, из-за распределения комнат, а также из-за мытья посуды или выноса мусора. Лукас стал все чаще избегать ночевок в квартире.

В день преступления он тоже приходит домой только под утро. Все еще спят — кроме Юлии, основного арендатора. Между ними быстро завязывается жаркая дискуссия в гостиной. Спустя короткое время соседи по комнате просыпаются от громких криков. Когда один из троих хочет посмотреть, что случилось, Лукас подходит к нему с большим кухонным ножом. Юлия лежит на полу в гостиной, хрипит и истекает кровью. «Не подходи, не подходи!» — в безумии кричит преступник. Сосед по комнате баррикадируется в своей комнате, опасаясь за свою жизнь. Перед этим он бросает в Лукаса кухонную полку.

Можно ли было предугадать, что однажды Лукас совершенно слетит с катушек и убьет человека? Мог ли тогда кто-нибудь — врач, социальная служба, клиника, опекун — осознавать опасность, которую этот молодой человек будет представлять для окружающих?

Ответить на этот вопрос сложно.

Во время обучения профессии судебного врача я в течение шести месяцев был прикреплен к судебному психиатру, внештатному врачу, который осматривает людей с психическими заболеваниями от имени суда. Судебная психиатрия занимается, среди прочего, такими темами, как виновность или степень опасности преступников. Речь идет о том, можно ли вообще судить этих людей, а также как, где и как долго государство должно их содержать. Такие специалисты посещают преступников, которые уже совершили уголовные преступления. Они задают вопросы, стараются получить максимально точное представление о душевном состоянии и условиях жизни осужденных. В основном для осужденных эта процедура является добровольной, они могут вообще не отвечать ни на один вопрос. Однако многие охотно говорят о том, что творится у них в голове.

За те шесть месяцев я вдоволь наслушался историй о пугающих галлюцинациях. Больные шизофренией рассказывали нам, что ночью видят у своих кроватей фигуры, одетые в черное, которые угрожают им пытками, если они не сделают то или это. Еще они описывали туман, который проникает под дверь их комнаты, чтобы лишить их разума и взять под контроль их мысли. Несмотря на всю абсурдность этих рассказов, мы не должны забывать об одном: для этих людей это реальные, пугающие их вещи. Они не могут отличить реальность от бреда. Следует прояснить, что многие люди, страдающие шизофренией, никогда не становятся преступниками, они получают лечение и принимают лекарства, чтобы контролировать свое заболевание.

Некоторые из тех, кого я в то время посетил вместе с судебным психиатром, совершили только незначительные административные правонарушения, они жили дома со своими родителями, или у них был официальный куратор. Другие находились в закрытом психиатрическом учреждении или в СИЗО, поскольку уже совершили ужасные преступления. Эти люди кидались на своих близких с ножами или топорами, нападали на совершенно незнакомых прохожих или причиняли людям другие страдания. В таких случаях перед судом стоит непростая задача — нужно решить, кто из этих преступников представляет угрозу и насколько она велика. Далеко не все люди с шизофреническим расстройством становятся однажды агрессивными, но и не всем удается, в конечном итоге, избежать внимания правосудия.

Поэтому некоторое время назад мы запустили в нашем институте диссертационный проект[11]. Докторант — судебный психиатр, долгое время работающий экспертом, — анализирует убийства, совершенные психически больными преступниками. Я курирую эту работу. Мы хотим выяснить, сколько таких убийств было совершено в Берлине за последние годы, что послужило поводом для совершения этих правонарушений и как именно они произошли. Были жертвы выбраны случайно или это были люди из ближайшего окружения? Как их убили? Было ли убийство совершено неожиданно для окружающих, не было ли у преступника ранее признаков психического расстройства? Или, может, эти больные люди уже вели себя подозрительно, но — по разным причинам — никто не воспринимал их всерьез, и они не получали лечения? Может быть, в том, что курирование и мониторинг таких пациентов были слабыми, виновата нехватка кадров в социальных психиатрических службах?

Докторская диссертация еще не закончена, но первые результаты уже имеются: как и в случае с шизофрениками-самоубийцами, шизофреники-преступники, по-видимому, сильно тяготеют к совершению особенно странных или «зрелищных» преступлений. Вместо трех смертельных ударов в сердце они совершают тридцать. В судебной медицине это называется «чрезмерным убийством»: жертвам наносится гораздо больше ранений, чем «необходимо» для убийства. Такие акты «чрезмерного убийства» обычно совершаются в отношении близких людей или психически больными людьми, как в случае с Лукасом Р. В обоих случаях преступники во время самого преступления буквально слетают с катушек.

В последние годы у Лукаса были некоторые признаки того, что его болезнь прогрессирует, что его мания преследования и агрессивность усиливаются. Но в поле зрения полиции он не попадал — только однажды во время прохождения гражданской службы ему назначили небольшой штраф за домогательства. Со стороны ничто не указывало на то, что парень, по-видимому, был самой настоящей бомбой замедленного действия. Даже если бы непосредственно перед преступлением против Юлии его осмотрел бы специалист, не было никаких гарантий, что психиатр смог бы спрогнозировать исходящую от Лукаса опасность, скорее напротив, специалист счел бы его неопасным.

Спустя некоторое время Лукас Р. наконец вышел из комы. Следователи, расследующие убийство, и психиатр тут же приехали в больницу, чтобы допросить парня и оценить его психическое состояние. Но молодой человек ничего не помнил. Вообще ничего. Можно было бы подумать, что он говорит это специально, но его потеря памяти совершенно не удивила врачей и экспертов: с одной стороны, при параноидно-галлюцинаторной шизофрении пациенты действительно могут не помнить, что произошло с ними во время острого приступа. С другой стороны, несколько недель под наркозом (который является не чем иным, как «искусственной комой») могли стать причиной серьезных пробелов в памяти. У Лукаса также была диагностирована тяжелая форма так называемого «синдрома пассажа». В результате все, что было связано с моментом преступления, стерлось из его памяти.

Мне сложно проявить сострадание к этому молодому человеку — перед глазами все еще стоит истерзанный труп девушки. Но я представляю себе, насколько это ужасно: ты просыпаешься в больнице с адской болью во всем теле, а у твоей кровати стоит полицейский и описывает подробности зверского убийства, которое, несомненно, было совершено тобой, но о котором ты ничего не помнишь.

Поскольку психически больных преступников в Германии, как правило, не приговаривают к тюремному заключению, всем нам было ясно, что прокуратура откроет так называемое «обеспечительное производство». Лукас Р., по всей вероятности, на очень долгое время будет помещен в специальное учреждение, где содержатся и проходят лечение душевнобольные преступники. Это закрытое психиатрическое учреждение, охраняемое как тюрьма. Не путать с превентивным заключением: в превентивном заключении находятся люди, отбывшие тюремный срок, но продолжающие представлять опасность для окружающих. Они не являются психически больными в клиническом смысле, они «просто» все еще опасны. В случае «обеспечительного производства» в соответствии со статьей 63 Уголовного кодекса («Помещение в психиатрическую больницу») адвокат преступника обычно не пытается добиться смягчения приговора или, тем более, оправдания. Тем не менее на процесс приходят все свидетели и эксперты и дают показания. Суду нужно точно установить, действительно ли преступление было совершено в состоянии недееспособности.

Несколько месяцев спустя начинается судебный процесс над Лукасом Р. Он к этому моменту достаточно окреп физически. По нему видно, что парень до сих пор глубоко потрясен тем, что сделал. На суд пришло много друзей погибшей, в зале было полно молодежи. Поскольку судебное решение в Германии выносится «от имени народа», такие процессы всегда являются публичными, — если только особые обстоятельства, такие, например, бывают в случае преступлений на сексуальной почве или когда обвиняемые являются несовершеннолетними, не требуют проведения слушания за закрытыми дверями. (Но даже в этих случаях «народ» затем участвует в процессе принятия решений через народных заседателей.)

Как всегда, все фигуранты расследования лично присутствуют в суде: сотрудники полиции, свидетели, врачи. Со времен нацистской диктатуры в Федеративной Республике Германии это требование закона. В уголовном судопроизводстве применяется принцип устности. После Второй мировой войны обвиняемого запрещено судить повторно только на основании материалов дела — что было в порядке вещей в несправедливой системе нацистского правосудия.

Нахождение в Уголовном суде Моабита на Турмштрассе, 91 вызывает священный трепет. Все, начиная с великолепной архитектуры в вильгельминском стиле в фойе, создает особую атмосферу судебного процесса. Прусская эстетика XIX века царит и в зале судебных заседаний: судебная коллегия, которая в случае слушания уголовного дела состоит из трех профессиональных судей, двух судебных заседателей и иногда запасных судей и судебных заседателей для крупных судебных разбирательств, восседает на возвышении за гигантским темным столом, слева от которого находится судебный секретарь. Слева впереди, естественно, ниже, сидят подсудимые, справа — истцы и эксперты. По правую сторону, на одном уровне с судьями, находится место представителей прокуратуры. В такой обстановке все присутствующие в полной мере ощущают верховенство государственной власти. Вокруг — величественно высокие потолки, стены, обшитые темным деревом, толстые решетки на метровых окнах. Чтобы быть услышанным, всегда нужно говорить громко, потому что, к сожалению, акустика здесь очень плохая.

Так как я лично не был на месте преступления, в этот раз мне приходится комментировать свои выводы только на основе фотографий со вскрытия. Я должен подобрать понятные, простые слова, чтобы даже непрофессионалы поняли каждую деталь. Если в протоколе вскрытия говорится «аспирация крови», я объясню, что это значит.

— Юлия Ц. вдохнула собственную кровь.

— Откуда взялась кровь?

— Из массивных порезов на шее.

— Как она получила эти травмы?

— Ножом с лезвием длиной в 17 сантиметров.

— Сколько времени нужно, чтобы таким ножом полностью перерезать шею?

— Несколько минут.

Еще я объясняю сухую фразу из нашего протокола вскрытия: «Ввиду большого количества защитных травм […] следует предположить, что умершая оказывала отчаянное сопротивление». Я говорю о трех ампутированных фалангах пальцев, которые свидетельствуют о том, что она несколько раз пыталась схватиться за лезвие ножа преступника в попытке спастись. Я упоминаю и об отломанных кончиках ножей, которые застряли в ее руке и шейном позвонке, и о разорванном кишечнике, о защитных травмах на пальцах ног, которые указывают на то, что она, должно быть, пыталась сопротивляться уже из положения лежа, когда билась в агонии.

Моя речь длится около сорока пяти минут. В зале тихо, все сосредоточенно слушают. Меня слушают не только судьи, адвокаты, прокурор и посетители, но и истцы. Но об этом я сейчас не думаю. Я сосредоточен на деле, на описании трупа. Я скрупулезно выдаю информацию по каждой детали, я не скрываю ничего.

Слайд-шоу в зале не демонстрируется, для собравшейся аудитории это было бы шокирующим зрелищем. Следственный комитет поместил фотографии места преступления и вскрытия в отдельную папку. Кроме того, я подготовил многостраничный отчет со снимками с КТ. Я выхожу вперед и с помощью фотографий описываю ход событий. Прокуроры и адвокаты тоже подходят к судейскому столу. Наше обсуждение, безусловно, слышно в первых рядах.

Суд отпускает меня примерно через час.

Назначен короткий перерыв для всех.

— Извините, у меня еще один вопрос.

Я собрал свои документы и уже выхожу на улицу, когда в коридоре перед залом суда ко мне внезапно подходит пожилой мужчина. Он не представляется, просто смотрит на меня серьезно и грустно. Я обращаюсь к нему: «Слушаю вас». — «Это была быстрая смерть?» — спрашивает он меня. «Ее отец», — мелькнуло у меня в голове.

Дело в том, что в подобных делах об убийстве родители жертвы преступления являются истцами. Да, этот мужчина сидел на скамье в нескольких метрах от меня. И все это время, пока я подробно описывал каждую травму на теле его дочери, он был рядом. По долгу службы я должен был описать все подробно.

В такой ситуации всегда хочется немедленно перестать быть судмедэкспертом. Хочется побыть просто человеком. Мне хотелось обнять отца девушки и выразить ему свои соболезнования. Трудно представить, как это будет выглядеть в зале суда после такого тяжелого для всех утреннего слушания. Что может быть хуже, чем хоронить собственного ребенка, погибшего при таких обстоятельствах? Такая жестокая, бессмысленная смерть…

Я молчу.

Вопрос все еще висит в воздухе — вопрос, который волнует всех скорбящих родственников: долго ли она страдала или, по крайней мере, быстро ли это произошло?

Должен ли я сейчас успокоить его, приукрасить правду? Немного утешить его своей ложью?

Я решаю сказать правду, которую уже озвучил в зале суда:

— К сожалению, это была определенно не быстрая смерть.

Дочь несчастного отца боролась за свою жизнь, как львица.

И все же проиграла.

Послесловие

Могу себе представить, какое впечатление сложилось у моего читателя после прочтения этой книги. На самом деле не все истории такие пугающие, как дело об убитой студентке, не все такие бесчеловечные, как случай с забитым до смерти мужчиной на балконе, не все такие страшные, как рассказ о сгоревшей на лестничной клетке женщине.

Иногда у нас бывают и действительно забавные случаи. Один из моих любимых в прошлом году — лучшее вскрытие 2020 года! — это труп одного старика. Человеку было 92 года, при жизни он был доктором наук и оставил после себя пятерых потомков. Неплохие достижения. Даже умер он, по словам родственников, во время своего любимого занятия — лежа на террасе на солнышке.

Случилось все буквально так: старик просто мирно заснул навсегда, загорая. На его поиски ушло три дня. Летняя жара и солнечные лучи к тому моменту уже «поработали» над телом. Как всегда, при неясных обстоятельствах смерти приехала полиция. Были допрошены дети погибшего, которые наперебой стали рассказывать, что их образованный отец никогда не ел фруктов и овощей. Тем не менее он дожил до 92 лет и имел при этом довольно хорошее здоровье, а накануне быстро и без мучений скончался в своем любимом кресле. Весьма жизнеутверждающая история, не так ли?!

Когда я около 15 лет назад защитил докторскую диссертацию, мой научный руководитель, известный, уважаемый профессор из Гамбурга, спросил меня, каковы мои планы на будущее. «Я подумываю о том, чтобы серьезно заняться судебной медициной», — ответил я. Но поскольку судмедэкспертам иногда приходится выявлять медицинские ошибки, то есть в определенной степени контролировать работу других медиков, некоторые специалисты в нашей отрасли считают нас стукачами.

Кроме того, с утра до вечера одни трупы? Никогда не испытать удовольствия от спасения и исцеления человека? Учитывая все это, я подумал, что профессор одарит меня за мой честный ответ уничижительным взглядом. Но, к моему удивлению, он ответил: «Хорошее решение, герр Бушманн. Так и делайте. Судебная медицина не позволяет взгляду замылиться».

Тогда я не понял, что он имел в виду. И только сегодня понимаю. Работа с мертвыми на самом деле изменила мой взгляд на жизнь в лучшую сторону — я ценю каждый день, ценю то счастье, которое у меня есть в личной и профессиональной жизни, ценю те обстоятельства, в которых мне позволено жить. Я не потерял чувство юмора и, тем более, не потерял интерес к жизни. Кроме того, годы практики в анатомическом кабинете обостряют внимание к человеческому телу, к возможным причинам смерти человека и событиям, с ними связанным, поэтому с медицинской точки зрения это отнюдь не скучная работа. Осмотр места преступления, наши выступления в суде, общение с потерпевшими, преступниками и родственниками составляют нашу ежедневную работу. Врачи же часто специализируются на лечении одного конкретного органа или болезни, в отличие от нас, судебных медиков. Мы видим «общую картину», все сопутствующие социальные, правовые и политические аспекты. Всегда ли нам нравится то, что мы видим, — это уже другой вопрос.

К тому же то, что раньше казалось «экзотикой» в плане карьеры, теперь стало вполне нормальным. Сегодня в судебной медицине больше нет проблем с привлечением молодых специалистов, даже наоборот. Год за годом студенты буквально атакуют нас. На стажировку в Шарите, обязательную во время учебы, сейчас очередь на несколько лет вперед. Большой популярностью теперь пользуется профессия ассистента патологоанатома. В прошлом, насколько я помню, ее выбирали довольно резкие и неразговорчивые типы, которые помогали судебно-медицинским экспертам вскрывать, исследовать и зашивать трупы, и часто они делали это без перчаток. Сегодня патанатомию все чаще выбирают молодые девушки. Я считаю, что это здорово, и поддерживаю эту тенденцию везде, где могу. В медицине, как и во многих других отраслях, мужчины задают тон уже достаточно долго!

Имеются научные исследования относительно того, откуда у человека возникает повышенный интерес к трупам и вскрытиям, — это так называемый эффект CSI[12]. Во всем мире люди смотрят сериалы, где главными героями выступают опытный следователь или всезнающий судмедэксперт. Жанр «настоящего преступления» тоже процветает, как на телевидении, так и в книгах или журналах. (Эта книга, безусловно, также является частью данного тренда.) Очевидно, читатели и зрители любят, когда их немного пугают, они с отвращением и страхом наблюдают за происходящим с безопасного расстояния. И многим молодым людям становится настолько интересно, что они принимают решение работать в области судебной медицины. К счастью, имидж судебного врача в глазах публики постепенно меняется. Как я уже говорил, мы не какие-то чудаковатые «дети подземелья» — мы работаем в дружных коллективах и всегда рады общению.

Однако многие из тех ярких случаев и кровожадных выдумок, что распространяются в СМИ, имеют мало общего с повседневной работой судебного врача. Мы в первую очередь профессионалы в области медицины, а не полицейские, юристы, следователи или частные детективы. Почти треть вскрываемых нами тел имеют следы гниения. Нередко мы вскрываем тела людей, которые умерли в одиночестве в своих домах. Пока я пишу эти строки, по моим оценкам, за дверями берлинских квартир находится не менее 50 умерших в одиночестве человек. По всей Германии их, должно быть, несколько сотен.

Еще одна большая группа случаев, с которыми мы имеем дело каждый день, — это самоубийства. Я писал о них в главе 6. Вскрытие тел умерших в больницах, причина смерти которых не установлена, — также наша работа. И не стоит забывать о многочисленных жертвах аварий на дорогах, число которых в Германии по-прежнему составляет несколько тысяч в год. По правде говоря, убийства — это скорее исключительные случаи в нашей профессии, и ни в коем случае не правило.

В этой книге я хотел бы развеять еще одно распространенное заблуждение: судебная медицина — это довольно древнее и стабильное «ремесло». Мы редко используем для вскрытия все эти дурацкие высокотехнологичные методы (в отличие от того, что показывают по телевидению). Правила внешнего и внутреннего патологоанатомического исследования тела практически не менялись с XIX века, последнее важное изменение было внесено Рудольфом Вирховом. Для вскрытия нам нужны пинцеты, скальпели, микроскопы, не более того. Только токсикология и исследования ДНК стали настоящим прорывом в нашей области. Сегодня стало возможным обнаруживать яды в почве вокруг могилы, даже если труп уже полностью разложился.

Однако в остальном наша работа состоит из того, чтобы внимательно смотреть, нюхать, осязать и записывать. Наша профессия возникла в те времена, когда еще не было фотографии, поэтому мы и по сей день пытаемся рисовать «картины» с помощью записей. Мы максимально точно описываем то, что обнаруживаем во время осмотра и вскрытия. В предыдущих главах я дал небольшое представление о том, как именно выглядят наши отчеты. На самом деле, я думаю, наш профессиональный язык довольно понятен. Заимствованных слов — ограниченное количество, предложения — удобной для восприятия длины. Мы, конечно, пишем так специально, потому что наши отчеты о вскрытии в основном читают специалисты совсем в других областях: прокуроры, адвокаты, судьи. А иногда и родственники потерпевших. Все они должны понимать, какие важные вещи мы хотим до них донести. Что касается самого процесса вскрытия, то наши движения настолько уже заучены, что иногда мне кажется, что я смогу делать свою работу даже во сне. Вот почему я иногда в шутку говорю своим ученикам: «Дрессированная обезьяна тоже могла бы провести вскрытие. Но вот чего обезьяна не умеет делать, так это интерпретировать результаты. Для этого нужен опыт, наблюдательность и умение оценивать увиденное». Часто к нашей цели нас приводит умение сочетать свое знание и те выводы, которые мы делаем, руководствуясь здравым смыслом. И что самое приятное: со временем специалист становится в этом только искушеннее. За последние несколько лет я провел более 2000 вскрытий в Берлине и накопил богатый опыт.

У нас, у врачей, есть старый дурацкий анекдот. Он звучит так: «Хирург все умеет, но ничего не знает. Терапевт все знает, но ничего не умеет. Судмедэксперт все знает и все умеет, но уже поздно».

Между тем это совсем не так! Потому что то, что мы делаем, помогает не только узнать все о причинах смерти. Наша работа приносит пользу живым. Главной целью большей части наших исследований становится информация о том, как можно спасти пациента. Например, те знания, которые мы получаем во время вскрытия, мы передаем коллегам из других областей медицины. Лично я в течение многих лет инициировал кампанию по улучшению качества лечения тяжело раненных людей, пострадавших вследствие ДТП. Это напрямую связано с моей трудовой деятельностью и многолетней работой в службе спасения. Так, совместно с берлинскими врачами разных специализаций мы поддержали инициативу по созданию уникальной системы управления качеством медицины. Цель инициативы состоит в том, чтобы повысить шансы на выживание тяжелораненых по пути в больницу путем совместного поиска новых методов лечения и критического анализа действующих протоколов для спасателей, — и все это, опираясь на результаты вскрытий. Например, как правильно действовать, если человек получил удар ножом в грудь? Какое оборудование следует использовать, если у пациента нестабильная травма таза? Что следует делать при подозрении на расслоение аорты? Такой междисциплинарный обмен в столице работает очень хорошо. Но я считаю, что наш опыт следует распространить по всей Германии и дальше по всему миру.

Совершенно новые медицинские проблемы поставил перед нами 2020 год. Вопросы, которые потребовали принятия новых решений или пересмотра уже существующих правил, коснулись и судебных медиков. Так, спустя несколько месяцев после изоляции мы вскрывали трупы людей, которые долгое время лежали незамеченными в своих домах. Почему умершие люди не обратились к врачу или в больницу вовремя? Опасались ли они пандемии? И если это так, то как можно предотвратить подобное в случае следующей пандемии? На эти вопросы нет однозначных ответов до сих пор, но научные исследования уже начались. Судебные врачи, конечно, тоже принимают в них участие.

А сейчас, пользуясь случаем, я хочу поблагодарить всех моих замечательных коллег за потрясающие, поучительные и интересные 13 лет в Берлине. Что принесет 2021 год — может быть, я расскажу вам об этом в следующей книге. А пока — оставайтесь здоровыми и берегите себя и близких!

Клас Бушманн,

ноябрь 2020 г.

Благодарности

Прежде всего я хотел бы поблагодарить мою жену — за ее любовь, терпение и внимание к работе судебного медика. Она всегда разделяла со мной все трудности, связанные с моей профессией, даже когда мне приходилось вставать с постели посреди ночи и мчаться на место преступления. А это случалось довольно часто. Спасибо, К., ты лучшая!

Я также хотел бы выразить благодарность моему соавтору Астрид Гербольд, которая не побоялась пережить со мной это книжное приключение, которое длилось несколько месяцев. В наших долгих беседах она задавала мне правильные вопросы и таким образом дополняла рассказанные мною истории. Я также благодарю издательство UllsteinVerlag, а именно Ханне Фиц, за поддержку и скрупулезную вычитку.

Помимо моих коллег из Института судебной медицины Берлинского госпиталя Шарите, которым я уже говорил «спасибо», хочу высказать также слова благодарности и признания всем коллегам из полиции, пожарной команды и службы спасения, которые были причастны к случаям, описанным в этой книге. Без этих людей наша жизнь не была бы такой безопасной.

Примечания

1

«Моабит» — бывшая берлинская тюрьма, построена в 1888 году, одна из известнейших в мире, находится в центре Берлина. С 2001 года входит в состав округа Митте. В прошлом здесь применялись пытки заключенных, условия содержания в тюрьме были невыносимыми. В настоящее время немецкий «Моабит» — учреждение предварительного заключения для лиц мужского пола, достигших 21 года и старше, в которое водворяют по решению суда. — Примеч. перевод.

2

Гражданская служба — альтернативная служба для военнообязанных, отказывающихся от военной службы, наиболее часто используемое выражение в Германии для обозначения альтернативной службы. — Примеч. перевод.

3

«Семестры ожидания» — это время между окончанием школы и зачислением в вуз. Оно начисляется автоматически и независимо от рода деятельности в прошедшие годы. Достаточное количество семестров ожидания позволяет абитуриенту с низким школьным баллом быть зачисленным на факультет с ограниченным количеством мест, т. е. туда, где есть конкурс. — Примеч. перевод.

4

Golembiewski, M. (2020): Todesfälle durch scharfe Gewalt in Berlin 2005–2015. Diss. med., Berlin.

5

Unger, M. (2013): Sexuell motivierte Tötungsdelikte in Berlin 1990–2010. Diss. med., Berlin.

6

Methling, M.; Krumbiegel, F.; Hastedt, M.; Buschmann, C.; Tsokos, M. (2016): Abnormal hohe Blutalkoholkonzentrationen bei letaler Speisebreiaspiration infolge einer Mischintoxikation mit Cocain und Alkohol — eine Kasuistik. In: Blutalkohol 53 (6): S. 415–26.

7

Buschmann, C.; Tsokos, M. (2020): Der Corona-Suizid — ein neues Suizidmotiv im Rahmen der Corona-Pandemie in Deutschland 2020. In: ArchKriminol 245 (5–6): S. 143–154.

8

Клас Бушманн так в шутку называет свою «Тойоту», отсылая нас к прозвищу известного немецкого летчика, Манфреда фон Рихтгофена, который покрасил фюзеляж своего самолета в ярко-красный цвет. — Примеч. ред.

9

Название трассы в Берлине. — Примеч. перевод.

10

Трубка для введения в полости организма. — Примеч. ред.

11

Reimann, S.: Tötungsdelikte durch psychisch kranke Straftäter in Berlin von 2005–2015. Diss. med. (laufend), Berlin.

12

Интерес к криминалистике, вызванный просмотром американского телесериала CSI: Crime Scene Investigation — Примеч. ред.

Content

Клас Бушманн
Когда говорят мертвецы
12 удивительных историй судмедэксперта

Предисловие

1. Рассвет

2. День рождения

3. Не хотел убивать?

4. Роковая интрижка

5. Половина трупа

6. Нога в туннеле

7. На лестничной клетке

8. Женщина в багажнике

9. Самосуд

10. Озеро Кис

11. Реанимация

12. Сосед

Послесловие

Благодарности

Примечания